Book: «Глаза Сфинска» Записки нью-йоркского нарколога




Петр Немировский                                        
















                                            ГЛАЗА СФИНКСА


                             Записки  нью-йоркского  нарколога












Герой книги, молодой человек из России, приехал в США, толком не зная, что ему здесь делать и каким способом  зарабатывать на жизнь. По совету родственницы, уже давно осевшей в Нью-Йорке, он поступает на курсы наркологов и – с корабля на бал – попадает в новую, совершенно непонятную для него среду. 

        Поначалу не все у него идет гладко, однако со временем эта профессия, постижение причудливого и темного мира наркоманов, борьба за жизнь и спасение больных, потерянных людей становится его призванием, его судьбой.   

 Это произведение – не классический роман, но и не пособие по наркологии. Скорее, воспоминания специалиста, изложенные в увлекательной художественной форме. Рассказ не столько о болезни и ее лечении, сколько о людях, с которыми герою пришлось столкнуться. 

Автор книги более десяти лет работает в различных наркологических лечебницах Нью-Йорка.  














СОДЕРЖАНИЕ



         Часть Первая

В путь, с благими намерениями

Школа наркологов. Первые впечатления

         Светская львица Сильвия

         Брат Марк

         Сентиментальный Роберт

         Весельчак Рауль

         Тихоня Кевин

         Предметы. Новые загадки

         Трезвые студенты. Маргарет. Сколько можно прощать?

         Отец Виктор. Богу Богово

         Окончание школы. В мир!


Часть Вторая

Первая работа

         Таинственная улыбка Лизы

         Тюремный Эскулап Аркадий

         Новые открытия. Не верю!

         Поворот судьбы


Часть Третья

Женское лицо

         Родители. Русские мамы

         Доктор, вылечись сам

         О доблести, о подвигах, о… СПИДе

         «Спидоносец» Володя

         Романсеро Хуана

          Два блэка

Бычьи хвосты Майка  


         Часть Четвертая

Гранит науки

Под следствием

Рождение книги

Окончание колледжа  

Расследование

Эпилог

Комментарии автора



















ЧАСТЬ  ПЕРВАЯ                                                    


                        В путь, с благими намерениями    


         В Америку я приехал по гринкарте. Выиграл в лотерею. Без взяток и фиктивных браков. Бывает и такое. Выиграв гринкарту, посчитал, что это своего рода знак Божий. Уехал, почти не раздумывая. 

         В России моя жизнь как-то не складывалась. Жениться, несмотря на влюбчивый характер, мне так и не удалось. С профессией тоже было непонятно что. Сначала на полпути я бросил один институт – экономический, и поступил в другой – полиграфический, на литредактора. Сам я литературных способностей лишен, никогда не испытывал того, что называется творческим порывом, вдохновением. Однако умел работать с художественными и деловыми текстами. 

         Но и этот институт тоже не закончил. Влюбившись в одну женщину, оставил вуз на четвертом курсе и вместе с нею занялся бизнесом: мы открыли свое рекламное агентство. Через несколько лет, однако, пришлось признать, что бизнесмен из меня никакой. А с той женщиной расстался.

Но работать где-то надо было. Знакомый помог мне устроиться редактором в небольшом издательстве, специализирующемся на женских романах, которые, кстати говоря, под псевдонимом Любовь Удальцова писала... команда мужчин – профессиональных беллетристов. Они разбивали роман на части, и каждый должен был написать свои главы. В мою же задачу входило,собрав все в кучу, удалить нестыковки и соединить все ниточки, чтобы не было таких казусов, когда в начале романа главная героиня – низенького роста, бледная, но страстная блондинка, в середине вдруг становится высокой, румяной, но фригидной шатенкой.  

         Эта работа была хоть и забавна, но бесперспективна, платили сущие гроши. Стоит ли говорить, с какой радостью и воодушевлением я упаковывал вещи, собираясь в Штаты. Не сомневался, что в Америке смогу быстро определиться, ведь это страна неограниченных возможностей, и мои чисто русские качества – расхлябанность, мечтательность и склонность к вечным поискам, – там, на другой земле, в суровых условиях, засохнут, как осенняя трава. Зато взойдут и пышно расцветут все мои достоинства и задатки.

         Что сказать?! Так устроен человек. Во всем винит других, среду, но только не себя! Надеется, что иные условия коренным образом изменят его жизнь, и обязательно – к лучшему.                

         Очутившись в Нью-Йорке, я быстро понял, что условия условиям рознь. В моем случае, это был полный провал, крушение всех иллюзий, всех надежд. Мне некуда было податься – в чужой стране, практически без денег, без законченного высшего образования, со слабым владением английским. Меня не взяли даже грузчиком в магазин.

         Подобрав на улице наполовину рассохшееся кресло-качалку, я сидел в своей крохотной квартирке, в полуподвале, на окраине «столицы мира», раскачиваясь взад-вперед, и под скрипы деревянных полозьев размышлял, на какой же шаг теперь решиться. Можно было вернуться обратно в Россию, пробовать что-то искать для себя там. Российская жизнь мне уже не казалась такой безнадежной и серой, каковой я считал ее прежде, до отъезда.

         К счастью, я не обманывался на свой счет, знал:  стоит мне очутиться «в свободном плаванье», среди приятелей, тусовок, веселых компаний, как вся моя решимость улетучится, воля иссякнет, всё утонет в болтовне, вине, случайных знакомствах с женщинами...       

         Неужели всю жизнь суждено мне проболтаться дырявой шляпой? Неужели никогда не найти своего призвания? Силы, ум, знания – пусть и не выдающиеся, неужели никогда не найду им достойного применения? Словом, я грыз себя, не зная, как поступить. Чувствовал себя жалким щенком, брошенным на темной улице в чужом, незнакомом городе.

         Однако в душе крепло и понимание: надо на что-то решиться. Что-то выбрать и хоть один раз довести дело до конца, каких бы усилий это ни стоило. Не поддаваться первому впечатлению. Вообще не обращать внимания на впечатления! Взявшись за плуг, да не оглядываться назад! А уж потом, пройдя весь путь, можно рассуждать, правильно я поступил или нет.     

         Как хорошо, что я тогда никого в Америке не знал, и меня здесь тоже не знали, да и знать, уверяю Вас, не хотели. Зато я мог не думать о том, что скажут другие, как к моему выбору отнесутся родные, близкие или даже малознакомые люди, с чьим мнением мы почему-то считаемся, даже если их не уважаем.  

         В Нью-Йорке жил единственный человек, к кому я мог обратиться, – дальняя родственница моей матери. Однажды я позвонил ей, и мы встретились. Местом встречи она почему-то выбрала бар. Примостившись за стойкой бара, я спросил ее совета: какую специальность себе выбрать? К тому времени я уже был настроен во имя поставленной цели принести любые жертвы и только искал тот гуж, за который взяться. Угостив меня хорошим алкогольным коктейлем, родственница, недолго подумав, посоветовала:

         – Марк, стань наркологом! Лечи наркоманов и алкоголиков! – она подняла свой бокал, будто дело было уже решено и оставалось только за это выпить. – Я сама работаю наркологом почти десять лет. Это совсем несложно. Уверяю, у тебя получится.

         – Но у меня же нет специального образования… Я никогда не употреблял наркотики, только бухал иногда… Правда, от наркоты погибли Джим Моррисон и Хендрикс, и Высоцкий, и тысячи, тысячи других, кого можно было бы спасти…

         Пристально посмотрев на меня, она сказала: 

– Послушай. В Америке, чтобы получить сертификат нарколога, нужно учиться всего лишь год. Специального медицинского образования для этого не требуется. Зарплата у наркологов, правда, не шибко высокая, но на хлеб с маслом и красной икрой хватит. А если повезет устроиться в какой-нибудь госпиталь, то будешь жить, как у Христа за пазухой, – она заказала еще один дринк, и услужливый бармен тут же налил нам из нескольких бутылок и воткнул в бокалы трубочки. – А тебе, с твоей мечтательной, увлекающейся натурой, знакомство с наркоманами будет интересно. Даже полезно.     


                                  ШКОЛА  НАРКОЛОГОВ


Первые впечатления 


         Институт наркологов, куда я пошел учиться, находился на другом конце города, в Квинсе. (Кстати, название «Институт» звучит  слишком громко,  скорее, это заведение представляло собой просто школу.)   

         Это было место, где прилично одетому человеку и днем-то появляться нежелательно. А вечером – просто нельзя. Эстакады с грохочущими поездами, бакалейные лавки, возле которых постоянно торчат подозрительные личности в серых куртках и с капюшонами, надвинутыми на глаза; повсюду мусор, битые машины. И на одном из перекрестков – трехэтажное новенькое здание института наркологов! Моя новая альма-матер.  

         Приняв документы и проведя со мной короткое интервью, заместитель директора по имени Тери, благовидная, спокойная и, похоже, высокомерная белая американка, вручила мне буклет с расписанием занятий и правилами поведения в институте. Поздравила с приемом. И на прощание, раздираемая любопытством, не удержалась и спросила: 

         – Марк, скажите: зачем Вам это надо? Вы же интеллигентный мужчина.

         – Что Вы имеете в виду? – не понял я.

         – Ну, все это... Наркоманы, алкоголики… – она поморщилась.         

         – Они больны и я их буду лечить, – твердо ответил я, недоумевая, почему она, замдиректора, задает мне такие дурацкие вопросы и вдобавок корчит брезгливую мину.

         – Понимаю, понимаю, – она задумчиво и, как мне показалось, с некоторым сожалением посмотрела на меня...

         Чтобы сводить концы с концами, в свободное от учебы время я работал в супермаркете, неподалеку от своего дома. Чудом устроился туда помощником менеджера! – раскладывал товары по полкам. И, вскоре получив водительские права, еще три ночные смены в неделю крутил баранку такси.  

         Итак, к делу. Институт.

         Впервые переступив порог аудитории, я был не на шутку озадачен. Ожидал-то увидеть за партами людей с задумчивыми, просветленными лицами, которых, как и меня, привели сюда благородные порывы творить добро и спасать погибающих. 

         У-у!.. А-а!..

         Разглядывать, впрочем, однокурсников времени у меня не было, да и в глазах сразу потемнело. Во время лекции мне пришла в голову спасительная мысль: я просто вошел не в ту аудиторию! Дождусь окончания лекции и на переменке выясню, где мой класс, где те – благородные и утонченные.    

         Лекцию читал какой-то флегматичный преподаватель. Студенты постоянно отпускали шуточки, и аудитория взрывалась ураганным хохотом. Мой английский был тогда слишком слаб, тем более, я совершенно не владел уличным сленгом. Поэтому смысл большинства шуток до меня не доходил. Единственное, что я хорошо различал из сумбурного речевого потока, это «f..k!» и «sh..t!» – два ругательства, звучавших в аудитории непрестанно. Даже когда молчали все, включая преподавателя, в моих ушах гремело: «f…k!» и «sh..t!»     

         Студенты: мужчины – бородатые, усатые, все в татуировках, с улыбками, похожими на хищный оскал; женщины – какие-то помятые, пожеванные. Их что, всех сегодня утром выпустили из тюрьмы?    

         Моя догадка была недалека от истины. Но это выяснилось позже. Однако моя надежда,что я ошибся аудиторией, не оправдалась. Я попал по назначению: в тот класс и в ту группу, где специальность нарколога получали «вчерашние» наркоманы.

         Для них, правда, эта учеба была бесплатной – платило государство. В Трудовом законодательстве США наркоманы и алкоголики зачислены в категорию инвалидов, поэтому имеют право на бесплатное образование в специальных и даже высших учебных заведениях.  

         Да-да, очень гуманно. Один, значит, должен таскать ящики в супермаркете,водить по ночам такси и на всем экономить, чтобы оплатить свою учебу, а другой тот, кто годы кайфовал под наркотиками, – учись бесплатно. Гуманность наизнанку.

         Проблема, однако, не в том, что эти деньги вроде бы несправедливо распределяются, а в том, что лишь немногие из студентов, заканчивающих подобные школы, потом устраиваются работать по специальности. Остальные же возвращаются в мир воров и проституток, откуда пришли.  

         Чтобы учиться в школе нарколога за государственные гранты, наркоман или алкоголик должен быть чистым – не употреблять никакую дурманящую дрянь, как минимум, три месяца.

         Много это или мало? Зависит от того, как посмотреть. Три месяца чистоты – после, скажем, двадцати лет беспробудного пьянства или торчания*, это, пожалуй, немного, совсем ничего. (Все жаргонизмы и медицинские термины отделены значком – *. Их значение объясняется в конце книги – авт.)

         Вообще, время в мире наркомана – категория относительная. У наркомана свой календарь. Он считает каждое свое новое рождение с того дня, часа, когда перестал употреблять отраву*. До этого его жизнь была чумная, дурная, гибельная. Жизнь настоящая началась с того дня, когда он  переломался – перетерпел ломки, но никакой дряни в рот (в нос, в вену) не взял. «Мне уже – сутки. Расту».      

         Но его календарь с этого только начинается. Еще неделю у него будут страшно болеть суставы ног, особенно в коленях. Будет сильно тянуть спину, а  в животе «летать бабочка» – такое странное ощущение, когда желудок выворачивается наизнанку. 

         Следующая пометка в календаре – две недели неизбежных ночных кошмаров, ужасов. Бесы ходят вокруг кровати. Бесы по ночам волокут крюками в какие-то темные глубокие ямы, в горячие озера, в смрад и огонь. Бесы. Бесы…

         А как признаться кому-то, что страшно одному ночью, в кровати, в пустой комнате? Ведь не ребенок, а взрослый мужчина, тридцати пяти или сорока лет. Усы, борода, наколки. И в тюрьме сидел, и такое в жизни повидал, что не приведи Господь: умирающих в овердозе друзей, изнасилования, драки. А вот спать одному ночью в комнате – страшно. Кошмары душат. Бесы.  

         Днем, сидя на скамеечке в каком-нибудь шумном скверике, вспомнит вдруг этот грозный мужчина вчерашнюю бессонную ночь на мокрой от пота простыне. Подумает о ночи предстоящей и так испугается, что либо заплачет, сам не зная отчего, либо,стыдясь своей трусости, полезет в карман за мобильным телефоном, где записан номер проклятого-распроклятого барыги – торговца наркотиками.      

         И его «чистый» календарь на этом оборвется, толком не начавшись. А впереди ожидало еще столько интересного!..

         Однако мы совсем забыли про институт и моих однокурсников, с которыми мне предстояло учиться целый год. 


                               Светская львица Сильвия


         Из всей группы (двадцать пять человек) только трое, включая меня, были не в реабилитации. О них скажу позже. Пока же представлю некоторых студентов – из «бывших».

         Начну с Сильвии, так как именно с ней в первый же день учебы я очутился за одной партой. 

         Американка итальянского происхождения, лет сорока семи, смуглолицая, с роскошными черными волосами и большими глазами. Имела выразительные стати: узковатые плечи, высокую грудь и широкие бедра. Она неплохо сохранилась для своих лет, – думал я. Но вскоре был удивлен, узнав, что ей не сорок семь, а... тридцать девять!      

         У Сильвии оставался намек на былой шарм, такое слабенькое веяние прежней красоты. Не сомневаюсь, не прикоснись она к шприцу лет двадцать назад, обойди ее эта беда стороной, эта секс-бомба и сегодня сводила бы с ума табуны сластолюбивых самцов. Но в жизни,  увы, условного наклонения не бывает, следует говорить только о том, что имеем сейчас, а не о том, что было бы, если бы...

         Сильвия все же старалась держать марку, изображая из себя этакую львицу.Одевалась провокационно: блузки в обтяжку так, что пуговицы едва не отрывались под давлением ее грудей, юбки – короткие, платья – облегающие, декольтированные.  

         В первый же день занятий, на переменке, эта львица вышла на охоту, и, к моему ужасу, я был намечен в жертвы. Оставшись со мной в аудитории наедине, Сильвия принялась расспрашивать – кто я и откуда, рассказывала о себе, при этом томно вскидывая веки и наклоняясь ко мне так близко, что мы едва не касались лбами. Я и не заметил, как она завладела моей рукой, – то ли чтобы пожать ее, то ли чтобы прижать к свой груди. После второй переменки я уже знал, что Сильвия одинока, живет в квартире на первом этаже в частном доме, ее тринадцатилетняя дочка – у матери, в Нью-Джерси; десять лет назад она развелась с мужем, и сегодня после занятий совершенно свободна.   



         К такой скорости развития отношений я, честно говоря, не был готов. К тому же после занятий мне предстояло мчаться на другой конец города – расставлять товары по полкам в супермаркете, а в полночь меня ждала машина для ночной смены в такси. 

         Сильвии мои извинения показались неубедительными, особенно после того, как она узнала, что я холост. Еще несколько дней она продолжала охоту: по любому поводу очень близко ко мне придвигалась, играла пуговичкой на своей рубашке и недвусмысленно приглашала к себе в гости на чай.    

         Помню, ее широко раскрытые от удивления глаза, когда, выполняя вместе с Сильвией первое учебное задание, мы о чем-то заспорили. В качестве доказательств, я начал ссылаться на Достоевского, Драйзера, даже зачем-то приплел ООН и ЮНЕСКО. И чем больше я говорил, упоминая такие жуткие, далекие, как планеты, имена и названия, тем с большим ужасом смотрела на меня Сильвия. Наконец-то прозрела! Поняла, кто рядом с ней сидит. Книжный червь из России! Мечтатель! Но – принципиальный, с убеждениями.  

         Я, кстати, тогда обратил внимание, что ее лицо испещрено какими-то оспинками, – в тот день она была без макияжа.   

         Итак, прозрев, Сильвия решила исправить ошибку. Немедленно. Безотлагательно. Потратила целую неделю! Думала, что он прикидывается, хитрюга, только изображает из себя паиньку. А он в самом деле лопух. 

         На следующий же день Сильвия мотыльком упорхнула на другую парту, к другому одинокому студенту. Правда, раньше я сравнивал ее со львицей, и это сравнение более точное. Вскоре она ходила с тем парнем под руку.  

Все студенты и преподаватели несколько месяцев наблюдали за развитием их нежного романа, как они давали друг дружке списывать на экзаменах, как на переменах ходили вместе в кафе, как после занятий она садилась в его машину, с эдаким шиком захлопывая дверцу. Они говорили о том, что, повстречав друг друга, теперь безумно счастливы. Спасибо Богу, что Он свел их в этой аудитории!

          Вместе они стали пропускать занятия. После одного такого, достаточно длительного пропуска, Сильвия, наконец, появилась: ее лицо было пергаментным, а глаза – неестественно мутными, с маслянистой поволокой. 

         Сильвия едва находила в себе силы сидеть за партой. То и дело подпирала подбородок руками, наклонялась, чуть ли не ложилась на парту. Казалось, она вот-вот развалится на части. Банально, но она была похожа... на смерть: с распущенными нечесаными черными волосами, гипсовым лицом, в несвежей кофточке. Тупо глядела на доску, где преподаватель что-то писал. 

         Только сегодня я могу представить, что она испытывала, бедная Сильвия, у которой болели все суставы, мышцы ног выкручивало, а живот сжимало и распирало. Помимо школы, она еще посещала амбулаторную наркологическую клинику. Условием ее учебы была чистота от любых наркотиков. Значит, ей было нужно как-то выпутываться и в клинике тоже. А в школе прятать свои мутные, обкумаренные* глаза от студентов и преподавателей, где все понимали – Сильвия сорвалась.    

         Как стыдно-то, а? Ведь все видят, что Сильвия – эта светская львица, эта вчерашняя секс-бомба, на самом деле – ни на что не годная, потная, грязная наркоманка. Еще и потянула за собой в яму бой-френда – и он тоже сорвался. И зачем она ему была нужна? Учился бы себе.  

         Школу она так и не закончила. Еще несколько раз срывалась, потом и вовсе перестала приходить на занятия. И государственные деньги – тысячи долларов, выделенные на ее учебу, – ушли в никуда...

         Заканчивая о Сильвии, не могу не рассказать об одном эпизоде, тогда меня сильно озадачившем.

         Однажды во время занятий Сильвия подняла руку, чтобы ответить на какой-то вопрос преподавателя. И неожиданно, совсем не по теме урока, начала откровенничать перед всей группой.

         – Меня совратил мой отчим, когда мне было тринадцать лет. С тех пор я никогда не могла иметь нормальных отношений с мужчинами. Всю жизнь потом жила с этим позором. В семнадцать лет начала вести беспорядочную сексуальную жизнь. Я никогда не чувствовала себя нормальной женщиной, стыдилась и ненавидела себя. Я ненавидела мужчин, я их боялась. Мечтала встретить идеального мужчину и быть ему верной подругой, но жила как проститутка! Потом в моей жизни появился героин...   

         Я был в шоке. Не представлял, что такое возможно: молодая тридцатидевятилетняя женщина перед малознакомыми людьми рассказывает  о том, что не всегда говорят даже родным и близким! Она плакала и едва ли не перешла на крик.

         Поразила меня и реакция студентов. Некоторые слушали ее внимательно, понимающе кивая головами. Другие – вполуха, а третьи, воспользовавшись паузой в лекции, украдкой достали свои iPhone.  

         Слушая признания Сильвии, я испытывал к ней жалость и одновременно... какую-то неприязнь. При всей правдивости ее истории (в том, что она говорила правду, сомнений у меня как раз не возникало), было что-то ненужное, даже неискреннее в ее откровении НА МИРУ. Кто ее тянул за язык? Еще и в присутствии своего бой-френда?

         В недалеком будущем мне, как и любому наркологу, предстояло часто выслушивать подобные излияния совращенных женщин (и мужчин, кстати, тоже). Но тогда это вызвало удивление, недоумение.   

         Сегодня, вспоминая Сильвию, я думаю, что ее срывы были не случайны, как не было случайным и ее «выступление» перед группой. Она состояла как бы из двух половинок: Сильвии-наркоманки, которая «жила как проститутка», и Сильвии – совращенной девочки. Ничего другого о себе она не знала. Каждый раз, пытаясь расстаться с наркотиками, она встречалась с той опозоренной, совращенной девочкой, которую ненавидела в себе всей душой...   

         Что означала ее прилюдная исповедь? Было ли это своего рода шоу, попыткой привлечь к себе внимание? Или же – криком отчаянья перед новым срывом?..  

         Она оставила институт, и больше я никогда ее не встречал. Но Сильвии, с очень похожими историями, почти такими же повадками и судьбой, каждый день переступают порог наркологических лечебниц Америки, впрочем, как и любой другой страны.   

         О женщинах-наркоманках я расскажу отдельно, в свое время. 


                                               Брат  Марк


         Свято место пусто не бывает. Стоило Сильвии меня покинуть, как рядом со мной за парту уселся мужчина по имени Марк. Тезка. Ирландские корни. На вид – лет сорок пять, хотя в действительности, как потом выяснилось, – тридцать восемь.

         Коль скоро уже второй раз упоминается несоответствие между внешностью и возрастом, скажу: все наркоманы, без исключения, выглядят гораздо старше своих лет. Кстати,  в их мире бытует мнение, что героинщики выглядят моложе своих лет, якобы героин каким-то образом «замораживает» внешний процесс старения. Это очередной миф: пятидесятилетний мужчина-героинщик, если дожил до этого возраста, похож на глубокого старика.

         Мне было сложно поверить, что почти все студенты в группе – мои сверстники. А они не верили, что мне тридцать пять. Укоряли за вранье, мол, я специально приписываю себе годы. Они были уверены, что мне нет и тридцати. В их словах был определенный резон: рядом с любым из них я выглядел если несыном, то юным племянником. От всех сокурсников  веяло старостью, ветхостью, болезнями.  

         Последнее было правдой: многие из них страдали серьезными хроническими заболеваниями: гипертонией, диабетом, СПИДом. К тому же почти все они были «чистыми» от наркотиков и алкоголя только три месяца. Из их пор алкогольные и наркотические пары еще не выветрились...

         Итак, Марк: хорошее телосложение, правильные, хотя и грубоватые черты лица, короткие светло-русые волосы, аккуратно зачесаны набок. Рыжеватая поросль-щетинка вокруг рта и на подбородке придавала облику Марканекую аристократичность. Он широко улыбался, показывая желтые неровные зубы. Вернее, не улыбался, а скорее, щерился. 

         В то время, по его словам, он разводился с женой. Работал в какой-то стационарной лечебнице помощником нарколога в ночные смены.

         Марк сразу же взял надо мной опеку. Как опытный психолог, сразу раскусил, кто я такой: наивный парнишка из России. Но – «с соображением», может учиться.  

         Вскоре он мне признался, что когда-то «курил очень много травы*», поэтому у него теперь проблемы с памятью. Не знаю, от травы или от чего-то другого, но Марк действительно не мог запомнить многих специальных названий и терминов, которые мы, студенты, обязаны были знать. Так что, взяв шефство над своим, как он меня называл, «русским братом», Марк сделал правильный ход: на экзаменах я помогал ему и подсказывал, как мог.     

         Зато Марк – салют ему, салют! – был знатоком иных слов и терминов, которые не употреблялись в экзаменационных вопросах, но очень часто вылетали из уст студентов, да и преподавателей тоже: гера, кокс, шмаль, колеса* (dope, cokе, weed, booze)  и прочая, прочая: короче, весь богатейший словарь американского наркомана открывал свои первые страницы, где были рассыпаны бесценные сокровища.

         – А что такое гера? – спрашивал я Марка, услышав новое слово. 

         Марк широко улыбался, и в разные стороны разъезжалась его густая рыжеватая щетинка. Смотрел на меня с такой любовью, с какой, наверное, отец смотрит на первые шаги своего годовалого сына.

         – Гера – это героин, мой друг. Такой, знаешь, серенький порошочек в маленьком целлофановом пакетике.

         – А-а... А что такое кокс?

         – Это кокаин. Тоже порошочек, но беленький. Обязательно запомни, мой русский брат: героинобычно колют, кокаин нюхают, – Марк загадочно проводил толстым указательным пальцем под носом, отчего его крупный носяра перекашивало на одну сторону, и все лицо страшно кривилось. – Запомнил? Не перепутаешь?  

         Слышалась в его голосе и добродушная ирония: в самом деле, ему приходилось рассказывать о таких вещах трубках для курения крэка, шприцах, таблетках о чемзнают даже школьники. Как настоящий учитель, Марк был терпелив: по нескольку раз показывал, как втягивают в ноздрю воображаемый кокс, скручивают сигарету с травой или готовят и вмазывают* героин.  

         Так мы и помогали друг другу в учебе.

         Марк любил шутить, часто смеялся. Он был балагуром, рубахой-парнем. Что называется, весь на ладони.

         Но иногда я замечал – в его глазах поселяется какая-то глубокая печаль, непонятная тоска, грусть такая пронзительная, что было больно смотреть на него, скрывающего что-то глубоко в своем сердце...   

         В классе нас называли  «братья Марки». Мы вместе ходили во время ленча в кафе или китайский буфет. Я порой жаловался ему, что мне в этой науке многое, едва ли не все, непонятно, что, наверное, зря я полез в эту область, сел не в свои сани. Меня начала точить ностальгия. Все чаще я вспоминал дом в России, своих родителей, друзей, сад, речку, где, будучи пацаном, купался и ловил рыбу... Я чувствовал себя чужаком среди этих грубых, шумных, постоянно хохочущих над непонятными для меня шутками студентов. Они смотрели на меня как на явление диковинное, заморское, случайными ветрами принесенное в их мир.  

         С первых же дней между мной и Марком возникло взаимопонимание. По крайней мере, так мне казалось. Порой Марк делал верные замечания и давал мне мудрые советы, к примеру: «Ты чересчур озабочен будущим и слишком часто оборачиваешься в прошлое. Старайся жить настоящим», или: «Если не можешь решить проблему, то смирись и доверься Богу».    

         Как-то раз, во время одного такого нашего разговора, я заметил, что с Марком что-то неладное. Он вроде бы идет рядом, отзывается на мои реплики, дакает, но меня не слышит. Мы шли в буфет, и Марк почему-то постоянно отставал. Я обернулся… Это был не Марк! Не балагур и не хохмач, а изможденный старик с бледным лицом. Он еле плелся, его била дрожь: дрожали плечи, тряслась голова на напряженной шее.  

         – Марк, что с тобой? Ты в порядке? – встревоженно спросил я.

         – Да, все о`кей. Просто не спал всю ночь, было много работы, – ответил он, отводя глаза в сторону.

         Господи! Стыдно признаться, но уже видев и переломанную* Сильвию с ее маслянистыми глазами, и трясущегося бледного Марка, я лишь смутно – смутно! – догадывался, чем вызвано такое их состояние. В школе-то наркологов, где почти все студенты – наркоманы! Поразительная наивность.

         Впрочем, быть может, именнонаивность, идеализм долгое время меня и спасали. Я упрямо не замечал темную сторону наркомании. В своих однокашниках я видел «хороших, но почему-то несчастных людей». Дорого же мне обошлось потом расставание со своими с иллюзиями!..

         Кое-как Марк окончил институт и получил диплом. При всей своей душевной широте и открытости, он так и не впустил меня в свою личную жизнь. Говорил полунамеками о сложном, мучительном для него бракоразводном процессе, о каких-то потерянных надеждах...

         После института мы некоторое время еще перезванивались, но все реже и реже.  Говорить нам стало как-то не о чем. Учеба закончилась, взаимная помощь уже была не нужна, а симпатия оказалась слишком поверхностной, чтобы перерасти в дружбу. Вскоре Марк вовсе перестал отвечать на мои звонки. 

         ...Мы встретились снова года через три после выпуска. Я работал в одной амбулаторной наркологической клинике, а он пришел туда как пациент. Из документов, которые Марк мне вручил, следовало, что он отсидел в тюрьме полгода – за избиение своей бывшей жены. Избиение случилось два года назад, но по разным причинам приговор откладывался, и лишь в этом году судебная волокита завершилась. Марк был осужден на полгода тюрьмы, отсидел срок и сегодня освободился.  

         Следующая бумага мне дала ответ на причину его тяжелой грусти, которую я нередко замечал в его глазах. Марк был заражен СПИДом...

         Все остальное Марк мне сообщил на словах: в тюрьме на выходе он получил направление в эту наркологическую клинику. Жить ему негде. И денег у него нет. 

         Внешне он был такой же: густые русые волосы, щетинка вокруг рта, правда,  погуще, чем прежде, и уже не придававшая своему хозяину никакой аристократичности. Он так же широко улыбался и смотрел на меня ясными, чуточку озорными глазами. 

         Марк сразу почувствовал, что я уже не новичок, которого нужно учить, что героин вмазывают, а кокс внюхивают. Он видел, что его «русский брат» уже с головой окунулся в этот страшный мир отчаянных и отверженных. Я его не осуждал, не корил. Но и не жалел.   

         – Марк! Мой русский брат! – воскликнул он, не выказав никакого удивления от этой неожиданной встречи.

Я не уловил в его лице и тени зависти или стыда. Ведь, по сути, кто он теперь – наркоман из тюряги, зараженный СПИДом. Бомж.  

         Впрочем, я уже знал, что наркоманы свой стыд проявляют не так, как «обычные» люди. Невозможно представить, на какое безумие, на какой гибельный поступок порой толкает их именно стыд. 

         Мы обнялись, похлопав друг друга по плечам, отдавая дань традиции многих наркологических клиник, где между наркологами и пациентами царит этакая панибратская атмосфера.  

         – Вот так, встретились...

         Марк, пока сидел в тюрьме, не употреблял наркотики. Мы коротко вспомнили студенческие деньки, учебу. 

         – Я еще не все потерял в жизни! Еще не полностью проигрался! – говорил он, когда я оформлял ему бумаги для приема. – У меня остались две самые главные вещи в жизни, – он вытянул вперед руку с растопыренными пальцами. – Во-первых, у меня есть жизнь, – он решительно загнул один палец. – И, во-вторых, у меня есть Бог, – загнул второй. Затем сжал кулак и потряс им в воздухе над головой так, словно только что  одержал какую-то важную победу. – Жизнь и Бог! Понимаешь?!  

         Я одобрительно кивал головой, пораженный его стойкостью. «Вот молодчина мужик! Все потерял, всего лишился, но сохранил веру. Не озлобился, не пал духом. Имей я такой джентльменский набор, как у него, давно бы сломался».

         Широко улыбнувшись (улыбка его после тюрьмы еще больше стала напоминать волчий оскал), Марк вдруг полез в свой рюкзак и, порывшись там, вытащил фотографию: мы с ним вдвоем, в институте, на выпускной церемонии. Стоим, обнявшись, с дипломами в руках. Бог ты мой, когда же это было, сколько веков назад?..   

         – Ва-ау!.. – протянул я. У меня такой фотографии не было. – Братья Марки! Дай мне этот снимок, я сделаю себе копию и потом тебе верну.

         – Конечно, бери.

         Я не расспрашивал Марка ни о его СПИДе, ни о бывшей жене. Слишком много для первого раза. Да и куда спешить, впереди еще – столько времени, – думал я. 



         В холле ждали вызова другие пациенты. Директор с недовольной миной уже заглянул в мой кабинет, мол, почему так долго оформляешь прием?

         Я дал Марку список мест в районе, где была бесплатная кормежка для нищих и бездомных. Позвонил в один дом трезвости и договорился, чтобы ему там предоставили место.

         – Это на первых порах. Потом все постепенно наладится, подашь заявление на пособие и льготную квартиру, как зараженный СПИДом… Все будет в порядке. А со временем устроишься наркологом в какую-нибудь клинику, у тебя же есть диплом и опыт работы. 

         Он кивал, сжимая кулак в знак полной решимости бороться и победить. И не сводил с меня улыбчивых, но несколько напряженных глаз, словно ожидая чего-то.

         Я бросил взгляд на закрытую дверь. Полез в карман, вытащил оттуда две смятые двадцатки.

         – Бери. Отдашь, когда сможешь.

         – Сорок баксов, – взяв деньги, Марк облегченно вздохнул. Затем задумчиво наморщил лоб. 

         Он, конечно, знал, что наркологам, как и всем сотрудникам любой  наркологической клиники, включая секретарш и уборщиков, строжайше запрещено давать пациентам какие-либо деньги. Марк бы не обиделся, если бы я не дал ему ни цента. Ему терять нечего, а у меня могут возникнуть неприятности на работе. Потому что новому пациенту-наркоману, каким бы распрекрасным и честным он ни казался, доверять нельзя. Тем более, когда речь идет о деньгах.

         Думаю, Марк все-таки ожидал от меня такого поступка – благородного, но совершенно непрофессионального. У него не было ни цента. Только карточка на проезд в метро. И жизнь. И Бог... 

         Он спрятал доллары в карман. На нем были стоптанные кроссовки, потертые джинсы и ношеный свитер. 

         Мы снова обнялись, попрощавшись до следующего утра. Но Марк не появился ни на следующее утро, ни через неделю. В том доме трезвости, где я насчет него договорился, его так и не дождались. Никаких способов узнать, что с ним и где он, у меня не было. 

         Осталась только фотография, где мы с ним вдвоем, – студенты-дипломанты.

         Что с ним случилось? Почему он исчез? Правильно ли я сделал, дав такому «хронику», истосковавшемуся в тюрьме по наркотикам, сорок долларов? Это же четыре пакетика героина или кокаина! «Кокс нюхают, героин колют. Смотри, не перепутай, мой русский брат...»  

         Купил ли он себе на эти деньги хот-дог и кроссовки или же проклятые пакеты? Снова завис*, заторчал, может, опять попал в тюрьму? Добро или зло? Плохо или хорошо? Когда имеешь дело с наркоманом, то наши обычные понятия вывернуты наизнанку. Все относительно. Вокруг фантомы, призраки, подобия истины… 

         Мне кажется, что главная причина бед Марка в его легкомыслии. Эта порочная черта очень распространена среди наркоманов и, кстати сказать, среди людей, зараженных СПИДом. Каким-то образом сочетается у них житейская сметка и непростительное легкомыслие, приносящее им столько бед...   

         Не знаю никаких подробностей о его страшной болезни и его уголовном деле. Не бывшая ли жена его заразила?.. 

         А, может, он больше никогда появился в этой клинике потому, что ему было стыдно передо мной?..  

         Что с ним теперь? Где он? Помогай ему Бог!..


                                      Сентиментальный  Роберт


         Роберт – высокий, худощавый белый американец. На вид – лет пятьдесят (значит, в действительности около сорока). Лицо чуточку вытянутое, волосы прямые, нос уточкой. Острый подбородок, узкий разрез глаз. В облике Роберта было что-то очень простецкое. Его легко можно было представить в каком-нибудь американском провинциальном городишке. Не знаю, почему он мне так хорошо запомнился. Видимо, из-за своих антиеврейских выпадов.   

         Как и Марк, Роберт когда-то работал помощником нарколога в реабилитационном центре для молодежи, тоже в ночные смены. По ходу скажу, что должность помощника нарколога (assistant of substance abuse counselor) – совершенно непрестижная, малооплачиваемая и практически не требует никаких специальных знаний. Звучит, конечно, неплохо. Моя должность в супермаркете, где я перетаскивал ящики и раскладывал товары по полкам, тоже звучала – помощник менеджера.

         Такие должности: помощник нарколога, менеджер дома трезвости, старшина этажа в доме трезвости – самые низкие в иерархии наркологической системы. Обычно их занимают те, кто только-только перестал употреблять наркотики или алкоголь и пробует строить новую жизнь.  

         На занятиях в институте Роберт, при любой возможности, обрушивал камнепады обвинений на одного своего пациента-еврея, который лечился в том реабилитационном центре, где работал Роберт. Даже если это не относилось к теме урока, Роберт просил слова, вставал, длинный, как жердь, и громким прокуренным голосом произносил обличительные тирады. Уж в чем только тот еврейский паренек не был виноват! Был он и скрытным, и лживым, и хотел выпить вино на Шаббат, утверждая, что этого, де, требует иудейская традиция. Но проницательный Роберт знал, что дело не в традиции, а просто тот «хитрый еврей» хочет бухать. Еще, по словам Роберта, «хитрющий еврей» изъявлял желаниемолиться в то самое время, когда должны были проходить психотерапевтические сессии. В этом Роберт усматривал попытки пациента «умышленно уклоняться от лечения».      

         Как ни странно это прозвучит, смею предположить, что никаким антисемитом Роберт не был. Даже, может, евреев любил. Объяснение тут вот какое: Роберту было трудно установить контакт с упрямым и ушлым еврейским мальчиком, который два года отучился в колледже, употреблял какие-то заморские психотропные таблетки, покупая их онлайн. К тому же тот паренек был из ортодоксальной семьи: шаббаты, молитвы, строгие законы кашрута. А Роберт был обычным алкоголиком, двадцать лет кряду заливал в себя самую дешевую водку. Имел простые понятия и представления о жизни. Толком не умел пользоваться компьютером. Понять им друг друга было довольно трудно. Оттого Роберт так злился.     

         Помню, в середине учебного года Роберт внезапно пропал. Как внезапно пропадали и некоторые другие студенты: в один день – ни здрасьте тебе, ни до свидания. Не пришел студент. Пуста его парта. Уж дело близится к экзамену, а пропажи все нет и нет, не объявляется. Мистика, да и только. 

         Как я уже говорил ранее, по неопытности я еще  напрямую не связывал эти внезапные исчезновения студентов с наркотиками и алкоголем.

         Пройдет совсем немного времени, и уже на первой своей работе я быстро привыкну к этому явлению – внезапным исчезновениям пациентов, составляющую неизменную часть в работе любой амбулаторной наркологической клиники.

Вот уж где никогда наверняка не знаешь, встретишься ли завтра с этим человеком или нет. Прощаясь с ним сегодня, жмешь ему руку: «До завтра!» И ведь ничего не должно случиться в этот коротенький промежуток времени: с обеда сегодняшнего дня и до завтрашнего утра. Ну, ничегошеньки ничего! Пациент отправляется к себе домой или в приют, где живет. И вроде бы не предвидится никаких природных аномалий: ни землетрясений, ни ураганов, ни наводнений. Жизнь идет своим чередом, по крайней мере, до завтрашнего утра все у него расписано.        

         Но если речь о наркомании, то всегда имеешь дело с человеческими аномалиями, которые страшнее любых ураганов и землетрясений. Не удивляйся, если пациент, покинувший сегодня клинику в полном здравии и решимости быть чистым и трезвым до конца своих дней, завтра утром окажется где-нибудь под мостом в овердозе, или в полицейском участке.

         Как же так? Хм... Ведь вроде бы все так хорошо складывалось! Парень был таким молодцом, так серьезно настроился. Держался. Ведь казалось, что... 

         Но долго грустить и ломать голову, почему же такое случилось, некогда. Вон уже в дверях новые трое. Ждут приема. А что с тем, с пропавшим? Все-таки что с ним? Кто знает. Может, жив. Может, еще и объявится когда-нибудь. Вернется. Завтра. Или через год. А может...

         Итак, согласно мистике этих пропаж, господин Роберт тоже внезапно исчез, и почти месяц его парта пустовала. Обычно во время лекций, когда в аудитории поднимался шум, группа едва не выходила из берегов и преподаватель не мог справиться, Роберт командовал со своей парты: «Хватит шуметь!», и его призывам почему-то внимали. Но с его исчезновением следить за порядком, получается, стало некому, и шум в аудитории стоял немыслимый. И больше никто не рассказывал истории про «хитрого еврея», никто не знал, какие новые коварные замыслы он вынашивал, пытаясь обмануть Роберта.  

         Приблизительно через месяц Роберт объявился – истощавший, позеленевший лицом, нос из-за впалости щек казался еще длиннее. Во время ленча, по дороге в кафе, я случайно оказался с ним рядом. Без всякой задней мысли спросил, где он так долго пропадал. Роберт на миг смутился, вероятно, пораженный моей бестактностью, – зачем наступать человеку на больную мозоль? И без того сгорает со стыда.

         – Я пострадал из-за плохих людей. Я люблю помогать людям, но я очень наивный человек. И многие этим пользуются, – ответил он загадочно.

         – Ты что, помогал кому-то строить дом? Или помогал по бизнесу? – не унимался я, не в силах отвести взгляд от его осунувшегося лица. Кажется, его еще немного потряхивало.

         – Да-да, именно по бизнесу. Помогал одному бизнесмену, – ответил он, улыбнувшись. Видимо, ему понравилась эта новое, оригинальное определение запоя. 

         ...Он все-таки дотянул до финиша и получил диплом. Администрация школы не грешила повышенной строгостью, и многим студентам делались поблажки. Но даже при всей мягкости преподавателей, при всех их «хождениях навстречу», из двадцати пяти студентов в группе только семнадцать получили дипломы. Остальные же мистически исчезли, попросту говоря, сорвались. Причем сорвались не на недельку-другую, а основательно, так, что больше не могли учиться. 

         На выпускную церемонию Роберт пригласил своего сына. Сын учился в колледже. С женой Роберт был давно в разводе, сыноммного лет не занимался. Очень нервничал – придет ли? 

         О, как ему хотелось, чтобы сын не отмахнулся от его приглашения, чтобы простил папочке и его водку, и уход из семьи, и все остальное. 

         – Сын, сын... Придет ли? Нет, он ведь очень занят, у него сейчас сессия. Еще у него проблемы с герл-френд... Но я сам виноват, что его бросил. Я когда-то его бил... Ах, я никому не нужен, никому! – Роберт не находил себе места.

         Он даже придумал план: чтобы я позвонил герл-френд его сына (она была русской) и поговорил с ней насчет выпускной церемонии Роберта.        

         Не забуду его – с дипломом в руках, в костюме и при галстуке. Вид имел весьма импозантный. Каждый из выпускников должен был произнести прощальную речь. Очередь дошла до Роберта.  

         – Хватит шуметь! Хватит шуметь! – закричали, смеясь, студенты, подбадривая его.

         Подняв над головой диплом, Роберт стал что-то говорить прокуренным и пропитым, но все еще зычным голосом. Не сводил глаз с сидевшего напротив сына – тот все-таки пришел и герл-френд с собой привел!

         Однако голос его вскоре задрожал и пресекся. Он вдруг зарыдал и выбежал из аудитории...  

          

                                                Весельчак Рауль


         Не могу не рассказать о Рауле – пуэрториканце с огромным животом и наколками на толстой шее и идеально круглой, идеально выбритой голове. Рауль был душой группы, самым веселым и колоритным студентом. 

         Он был прирожденный лидер, такие всегда находятся в центре внимания, любят, когда им поклоняются, но при этом имеют свое «я», а не только угождают публике. Для таких натур очень важен вопрос выбора, по какому пути идти, по какую сторону решетки находиться? Такие Раули, если выбирают путь криминальный, причиняют много горя окружающим, преступления их тяжки и жестоки. Но случается, что в их душах происходит переворот, светлое начало берет верх, и тогда вчерашний заматерелый преступник превращается в убежденного борца за законность и справедливость.        

         В то время, обучаясь в школе наркологов, Рауль уже направил свою жизнь «в правильноерусло»: работал в одном агентстве с трудными подростками из молодежных банд. Криминализированным подросткам нужны именно такие наставники, как Рауль, – образцы для подражания. Он нес в себе живой дух братства. А ведь именно духбратства, неправильно понятый, зачастую и приводит подростков в молодежные банды.

         Рауль предложил создать фонд для тех студентов, у кого не было денег на еду, одежду и мелкие бытовые нужды. Некоторые из них еще обитали в домах трезвости и приютах. Студенты с этим предложением согласились. 

         Кто сколько мог, жертвовали в тот фонд. Кассу держал Виктор студент-священник. Если кому-то из студентов не хватало денег на жизнь, он обращался к Виктору и брал в долг с условием вернуть в будущем, по возможности.   

         К сожалению, этот благотворительный фонд просуществовал недолго. Кто-то из студентов пожаловался в администрацию, попросту говоря, настучал. Сказал, что деньги из фонда якобы берутся на наркотики.

Стукачество, или, если выражаться официальным языком, сотрудничество с властями, в среде наркоманов не редкость, этот вопрос для них очень болезненный. Стукачом может оказаться твой кореш, с которым ты вчера кололся или обворовывал магазин; или наркодилер, у которого ты сегодня утром купил наркоту. Даже подружка, с которой ты хорошо протащился* у нее дома, может тебя заложить – родителям или полиции.    

С полицией сплошь и рядом сотрудничают наркоторговцы, помогая отлавливать «своих»  же. Помощь ли это правоохранительным органам? Или стукачество? В наркологических клиниках пациенты порой сообщают администрации про других пациентов, если те употребляют или продают наркотики. Стукачество ли это? Или все-таки помощь администрации?  

         В среде наркоманов стукачество на словах осуждается. На деле же встречается сплошь и рядом.

…Вернемся, однако, к благотворительному фонду, учрежденному Раулем. Неизвестно, потратил ли кто-либо из студентов взятые оттуда деньги на наркотики, но Рауля и Виктора вызвали к директору и попросили, во избежание ненужных недоразумений, фонд закрыть. И филантропическое движение на этом прекратилось.    

         У Рауля было семеро детей, причем все – от одной жены. Он был толковым парнем, хорошо соображал и относительно легко тянул учебную программу.        Кстати, имел и несомненные актерские задатки. На занятияхнам часто давали игровые задания с различными ролями. И Рауль здорово импровизировал, входя в образ то прокурора, то тюремного надзирателя, то подростка из молодежной банды. Понятно, материал для реприз брал не из фильмов, а из самой матушки-жизни. Когда он исполнял какую-то роль, то весь класс дико, до коликов, хохотал. И преподаватели тоже. Закончив сценку, Рауль тоже закатывался от смеха, при этом еще и «играл» своим огромным животом, напрягая различные группы мышц, и его живот под свободной, навыпуск, футболкой ходил волнами.      

         Меня он, не без легкой иронии, называл: «мой трезвый друг», что в той среде звучало несколько обидно. При всем своем богатом жизненном опыте, Рауль все же не мог меня раскусить, понять, что я за птица. В этом случае, личный опыт ему как раз мешал:    

         – Я русских хорошо знаю. Сука! – в подтверждение своих слов он произносил ругательство, почему-то самое распространенное в Штатах среди других русских ругательств. – Русские – очень образованная нация. Помню, в тюрьме они постоянно читали журналы и книги в то время, когда все другие заключенные качали свои бицепсы в спортзале. Русские очень дружны между собой: ваши зэки «подогревали» друг друга деньгами, делились наркотой. Но вы, русские, высокомерны, упрямы и всегда себе на уме, – утверждал Рауль, с хитроватым прищуром глядя на меня и потряхивая рукой с толстыми, тоже в наколках, пальцами.  

         Я возражал. Если мы, русские, высокомерны, то это от ущербности! Мы дружны между собой? Ха! Да мы пожираем один другого как пауки в банке! А то, что мы, сука, упрямы, – да, это правда…   

         Рауль уверял, что умеет медитировать – «подключаться к Космосу». По его словам, именно «контакт с Космосом» когда-то помог ему справиться с наркотическим безумием. Не знаю, шутил он или говорил правду.  Наркоманы, как правило, не шутят,  когда речь идет о том, что помогло им остановиться,

         Для «подключения к Космосу» Раулю даже не требовалось уединение. На переменке, несмотря на шум и хохот окружающих,он мог вдруг заявить: «Всё, мне срочно нужно подключиться». Садился на заднюю парту в аудитории. Не обращая ни на кого внимания, закатывал к потолку свои большие, как утиные яйца, глаза и надолго замирал, водрузив руки на живот…   

         В день выпуска, на церемонию вручения дипломов, пришла его жена, тоже  пуэрториканка, броско одетая и хорошо сохранившаяся – при таком-то муже и семерых детях! Привела с собой всех семерых. Младшенькие ползали, как котята, по широким плечам Рауля, и он ласково снимал их, взяв «за шкирку».    

         Его жена попросила слова. Произнесла пылкую речь:

         – Вас ждут на улице! Там… – и указала рукой в окно аудитории. 

Там, на нью-йоркской улице, перед бакалейными лавками топталисьмолодые афроамериканцы и латиноамериканцы, исподлобья глядя на прохожих и в нос повторяя, как мантру: «Weed-weed... Dope-dope... Coke-coke**»; с потерянным видом бродили какие-то истощавшие типы, а на скамейках лежали пьяные бомжи. И среди этого убожества и запустения проезжала дорогая машина, в которой сидели наркоторговцы в кожаных куртках, обвешанные золотом...   

         – Вы нужны там! Вас там ждут! Вы сами знаете, как вы там нужны! – восклицала жена Рауля, указывая в окно. Слезы заблестели у нее на глазах.

         Все присутствовавшие в аудитории студенты посерьезнели, улыбки сползли с их лиц. Быть может, впервые за много лет они ощутили себя не изгоями общества, не отбросами, не ворами и проститутками. Даже не студентами. А а миссионерами, которым скоро предстояло выполнять необычайно трудную и часто безблагодарную миссию...


                                               Тихоня  Кевин  


         Загадка Кевин. Понять его не мог никто. Он был воистину Terra Incognita в нашей веселой группе, где после откровений Сильвии о том, что ее когда-то совратили, поток публичных признаний уже не прекращался вплоть до самого выпуска. 

         Так, к окончанию, вся группа знала, кто из студентов был когда-то совращен, кто и сколько лет сидел в тюрьме, у кого СПИД, в кого стреляли... 

         Слушая эти признания, я порой тоже испытывал сильное желание встать перед всеми и в чем-то признаться. Мне тоже хотелось прилюдно распахнуть душу, ошарашить всех. А потом, по-мужски хмуро дернув желваками, сесть за парту. Но, увы, ничего,холодящего душу, что могло бы  прозвучатьдостойно на фоне других выступлений, я в своей биографии не находил. По сравнению с историями однокурсников все мои грехи и проблемы казались сущей чепухой.   

         Со временем у меня появилась возможность глубже изучить природу этих публичных откровений.  

         Все наркоманы и алкоголики в США, когда-либо лечившиеся от этой болезни, сталкивались с психотерапией – групповой или индивидуальной, где открытое признание является одним из ключевых факторов лечения и едва ли не главным условием успеха. В наркологических клиниках врачи постоянно взывают к пациентам: «Не молчите! Не держите в себе никаких секретов! Не храните никаких тайн!» 

         Наркоманы очень любят тайны. Любят тень, полумрак. Они ненавидят свет. Не снимают солнцезащитных очков даже вечером зимой. Надвигают на глаза козырьки бейсболок. Накрывают головы капюшонами в солнечную погоду. Носят темную одежду. Предпочитают машины с тонированными стеклами. Свет – их главный враг. Наркоманы – люди ночные, «ноктюрновые», как ночные бабочки. Но на свет не летят, а удаляются от него, как от своего злейшего врага. Им нужно прятать и прятаться, даже если в этом нет необходимости, создавать из ничего тайны и уносить эти тайны в сумрак своей больной души, чтобы там взращивать чудовищ... 

         Но, к сожалению, прилюдные покаяния тоже не являются гарантией успеха. Дело в том, что к подобным откровениям человек... привыкает. Трудно совладать со стыдом и признаться в чем-то неприглядном в первый раз. Во второй. В третий. В четвертый – уже легче. В пятый – начинает входить в привычку.        

         Пользы такие признания уже не приносят. Скорее, вред. Ведь это выглядит так эффектно, так щекочет нервишки – вдруг встать перед всеми и брякнуть: «Меня в отрочестве совратили», или: «В меня три раза стреляли, я был трижды ранен, но чудом выжил». Во как!

         К тому же, как мастера сочинять, наркоманы нередко кое-что в этих историях-откровениях изменяют, приукрашивают, снабжают драматическими подробностями, чтобы звучало похудожественней, как в романе или кино. (Для писателей и киносценаристов, испытывающих дефицит в творческом вдохновении, любая наркологическая клиника может стать неисчерпаемым источником сюжетов в самых разных жанрах – от мыльной оперы до боевика.)     

         Что же касается Кевина, то он как раз держал язык за зубами с первого и до последнего дня. Отвечал только по делу, лаконично и без всякой театральщины.

На вид ему было около тридцати семи. Американец норвежского происхождения. Коротко подстрижен, всегда опрятен. Педантичен. Вежлив. Охотно поддерживал беседу.

         Учеба давалась Кевину легко, во всяком случае, он с первого раза сдавал все экзамены, и я никогда не замечал, чтобы он пытался списывать. Сам он тоже списывать никому не давал, но на это в Америке, в отличие от России, не сердятся.

         Но всеобщее раздражение и едва ли не злость вызывало его упорное нежелание ответить на вопрос: употреблял ли он наркотики? Вопрос этот Кевину задавали с первого и до последнего часа его пребывания в институте. Спрашивали его об этом все – сначала студенты, потом и некоторые преподаватели. Но Кевин загадочно молчал.    

         Отвечал ли он у доски, скажем, по фармакологии или какому-нибудь другому предмету, всегда кто-либо изыскивал возможность задать ему вопрос, к теме совершенно не относящийся: «Все-таки скажи: ты – из бывших? Ты торчал?»

Кевин пожимал плечами, на его лице изображалось какое-то странное сожаление. Он словно задумывался над этим вопросом: торчал ли он? Да, вопрос не из легких...

         – Не могу ответить. Извините. Это мое личное дело, – наконец, говорил он со вздохом, и все в аудитории устремляли на него гневные взгляды.

         Экий тихоня! Хитрец! По нему же видно, что он – наш, нарик, торчок. Или – алкаш, бухарик. Зачем же корчит из себя трезвенника? Чего стыдится? Здесь же все свои! Или он хочет быть выше нас? Гордец! Притворщик! Он ведь из такого же теста, как и мы, из такого же грязного, продажного, пропащего мира, откуда и мы! А вдруг... нет? 

         Кевин работал в одной амбулаторной клинике. По образованию был учителем, но почему-то год назад, отказавшись от карьеры преподавателя, подался в наркологию. В той клинике, где он сейчас работал, начальство потребовало, чтобы Кевин получил диплом нарколога.

         Не знаю, кому как, но мне Кевин казался обычным молодым мужчиной, образованным, с хорошими манерами. Не столкнись я с ним в этой школе, мне бы и в голову не пришло выпытывать у него, наркоман ли он.

         Еще мне была совершенно непонятна та страсть, та настырность, с которой мои сокурсники пытались вывести Кевина на чистую воду, добивались от него ответа на такой, по сути дела, пустяковый вопрос.

         О, мои наивные представления! Как мог я не понимать, что существуют два мира: мир наркоманов и мир нормальных, как сами наркоманы говорят,  людей. Кто разделил эти миры? Кто провел жирную черту, вернее, вырыл ров между ними? Сами ли наркоманы, однажды переступившие ту черту? Или мир нормальных людей изверг из себя этих больных, опасных, непонятных типов, которые не хотят жить по законам общечеловеческого общежития?     

         Наркоманы – этосвоего рода братство, община, орден, куда принимают всех, в любом возрасте – румяных подростков и дряхлых стариков, мужчин и женщин, с высшим образованием и полных неучей. Там встречаются люди работающие, семейные, еще пока. Люди добрые, мягкие, сентиментальные. А встречаются и настоящие звери.  

         Внутри этого братства, этого ордена нет взаимной любви. Там часто друг у друга воруют, там презирают друг друга, предают, убивают. Но, повторяю, любой, перешагнув черту наркозависимости, хочет он того или нет, вступает в это братство. По какому-то особому нюху он распознает своего собрата по несчастью. Ему достаточно мимолетного взгляда, одного слова, интонации голоса, едва заметного движения губ или брови собеседника, чтобы определить, – передо мной брат. Торчок, который поймет меня, как никто другой на Земле.

         Да-да, незнакомый, впервые встретившийся наркоман, кем бы он ни был, богачом или бедняком, умным или полным тупицей, поймет меня лучше, чем моя мать, жена, дети. Он, а не они, отлично знает, что такое  ломки, отчаяние, презрение к себе. 

         Он, этот случайный встречный, испытал то же, что и я. Какую бы должность он ни занимал, какую бы ни имел специальность, каким бы паинькой ни казался, он все равно врал. Врал не один раз и не два. Врал долгие годы. Врал всем вокруг: жене, родителям, детям. Боссу и коллегам на работе. Друзьям. Соседям. Священнику. Себе.  

         Потому что другого выхода у него не было. Нельзя быть наркоманом и не врать.

Если ты наркоман или алкоголик, то пакет героина или полпинты водки на весах твоего больного сердца перевесят все на свете: и благополучие семьи, и профессиональную карьеру, и собственное здоровье, и собственную жизнь. В этой точке пролегает черта, отделяющая наркомана от остального, «нормального» мира. 

         Мир «нормальных» наркоману враждебен. Наркоманов не любят. Их боятся. Им не верят. Их выгоняют из дому и увольняют с работы. У них отнимают детей. Их преследует полиция. Их сажают в тюрьмы, судьи, стучат молотками, вынося им суровые приговоры. 

         Весь мир против них.

         Поэтому вопрос к Кевину – наркоман ли он? – не такой уж праздный, а самый что ни на есть первостепенный, ключевой, который следует понимать так: «Ты наш или их?» Если «их», тогда тебе, мистер Кевин, наше официальное почтение и уважение. Если же ты «наш», тогда ты наш брат.    

         В то время я еще не догадывался, каких усилий, какого профессионального мастерства и человеческого сострадания потребуются, чтобы войти в этот закрытый орден, в это страшное братство, куда принимают безо всяких разговоров и условий  только своих, будь они даже отпетыми негодяями. Но пришлых, из «нормального» мира, будь они ангелоподобными, впускают туда с большой осторожностью.  

         Интересно, что такое чутье, такое трудно постижимое чувство родства наркоманов и алкоголиков, лежало в основе возникновения в тридцатые годы прошлого века движения «Анонимные Алкоголики» («АА»), а потом и «Анонимные Наркоманы» («АН»). Это движение, начавшееся в США, впоследствии распространилось по всему миру, спасло и продолжает спасать сотни тысяч людей. 

         Можно в двух словах вспомнить основателя этого движения – Билла Уилсона, хронического алкоголика, не раз попадавшего в белой горячке в психбольницу. От Билла отказались все врачи, считая его безнадежным, когда однажды он познакомился с другим – таким же, как и он, «безнадежным» алкоголиком. Около часа они делились друг с другом своими алкогольными секретами. И расстались в тот вечер убежденные, что алкоголики могут не только друг другу наливать, не только друг друга хоронить, но и друг друга спасать. Так зародилось это движение...  

         Все же порой, хоть и редко, случается, что чутье даже проницательного, многоопытного наркомана/алкоголика дает сбой. Иногда даже он ошибается. Или не может определить, кто же перед ним: свой или чужой? Торчок или нет?

         Так было и с Кевином. Его никто не мог раскусить. Он не отрезал себя от студенческой группы, но и не сливался с ней. Ни ваш, ни наш. Ни с нами, ни с ними. Ни свой, ни чужой. Понимай как хочешь. А еще лучше – поменьше интересуйся другими. Больше занимайся собой. 

         ...Как я уже говорил, на церемонии вручения дипломов каждый из выпускников должен был произнести спич. Выступления Кевина ждали с особым интересом. Знали, конечно, что он немногословен. Но его меткие комментарии, колкие, порой язвительные шутки, неожиданные взрывы смеха выдавали в нем человека темпераментного, возможно, дерзкого, скрывающего под маской настоящее лицо. Надеялись, что он, наконец, откроется. Снимет маску.

         Накануне церемонии ажиотаж вокруг Кевина возрос еще больше. Загадка сфинкса должна быть разгадана! На перекурах велись жаркие дебаты. Большинство все-таки склонялись к мнению, что Кевин – наш, из торчков. Правда, мнения разделились по другому важному вопросу: какой наркотик он употреблял? Одни считали, что торчал на героине: «Так умело маскироваться может только опытный героинщик». Другие уверяли, что Кевин – из алкашей, что у него и образ мыслей, и даже походка алкоголика. Третьи возражали: «Нет же, Кевин – типичная «таблеточная голова», набитая транквилизаторами».

Кто же прав?    

         ...Получив диплом, Кевин произнес короткую речь.Поблагодарил преподавателей. Пожелал удачи всем однокурсникам. Упомянул о проблемах, которые есть у каждого. И, к всеобщему разочарованию, умолк.

          – Ке-вин, Ке-вин, Ке-вин… – кто-то из студентов, кажется, это был Рауль, стал вполголоса скандировать имя Кевина, ритмично ударяя ладонью по парте.

         Его поддержали. Через минуту вся аудитория – студенты, даже приглашенные на церемонию охранники и уборщики, требовательно стучали в такт ладонями по партам.   

         – Ке-вин!.. Ке-вин!..

         Он растерялся, впервые за все время учебы. Стал озираться, словно в поисках  пути к бегству.

         – Ке-вин!!.. Ке-вин!!!.. – грохотала аудитория. 

         Кевин часто заморгал и, низко опустив голову, выдавил:

         – Yes...

         – Брат! Что же ты молчал все это время?! Зачем же так мучил себя и нас?!..


                                      Предметы. Новые загадки


         Учебная программа включала десять предметов. Изучение каждого предмета длилось около месяца, затем – экзамен, и новый предмет. Чтобы получить диплом, нужно было успешно сдать, как минимум, семь экзаменов из десяти. В кабинет директора всегда стояла очередь просителей, находившихся на грани вылета. Не помню, чтобы кого-то отчислили по неуспеваемости, всех как-то тянули.  

         Но теория – всего лишь теория. «Мертва теория, лишь древо жизни вечно зеленеет», – некогда изрек великий Гете, и применительно к наркологии эта фраза верна особенно. 

         В конце концов, в нашей школе готовили не будущих профессоров и академиков. Здесь учились вчерашние воры, проститутки и драгдилеры, страдающие наркозависимостью, и за их учебу платило государство, чтобы они смогли работать и помогать таким же, как они. 

         И тот, кто поначалу проваливал один экзамен за другим, путался, не зная, в каком из квадратиков экзаменационного листа поставить «крестик» в ответ на каверзный вопрос, возможно, вскоре стал отличным наркологом, с глубоким пониманием природы этой болезни.  

         Предметы были самые разные: психология и психиатрия, фармакология, семейные отношения, трудовая этика – все в контексте наркомании и алкоголизма. То есть, наркозависимость рассматривалась под различными углами зрения, в разных аспектах.   

         Преподаватели в доступной форме объясняли теорию. Практически все в их объяснениях для меня звучало ясно и убедительно. В отличие, кстати, от большинства моих однокашников, которым теория в голову никак не шла: они без концапереспрашивали, и преподавателям приходилось разжевывать для них едва ли не каждое слово.

         Я с некоторым сочувствием и высокомерием поглядывал на своих будущих коллег. Вот же тугодумы!

Но мое высокомерие всезнайки тут же улетучивалось, когда кто-нибудь из них, не выдержав условностей казенного книжного языка, переходил на язык нормальный – уличный, на котором говорят наркоманы и алкоголики в крэк-хауз, участках полиции, клиниках.

И тогда они обсуждали не придуманных книжных героев, а себя. Кто-то сетовал на то, что жена ему по-прежнему не верит: «Стоит под дверью туалета и слушает, что я там делаю». Кто-то возмущался, что его подружка тоже ему не верит: когда он приходит к ней, она, прежде чем поцеловаться, всовывает ему в нос палец, в обе ноздри поочередно, проверяя, нет ли там крупинок кокаина. Одна студентка жаловалась на своего бой-френда, который не разрешает ей ходить на группы «Анонимных Наркоманов», ревнует и подозревает, что она, бывшая проститутка, там занимается «старыми делами».         

         Короче, когда начинался разговор настоящий, взаправдашний, а не теоретический, я вжимался в парту, с ужасом думая о том, что скоро получу диплом и должен буду лечить тех, о ком не имею ни малейшего представления...   


                   Трезвые студенты. Маргарет. Сколько можно прощать?


         В нашей группе лишь трое не принадлежали к «бывшим»: священник Виктор, я и Маргарет.    

         Однокурсники относились к нам по-разному: Виктора  очень уважали, ко мне относились со снисхождением и некоторым любопытством, а вот Маргарет откровенно не любили, даже, не побоюсь этого слова, ненавидели. И она им платила той же монетой.   

         Островитянка с Карибских островов, Маргарет была миловидна, любила яркую одежду, для макияжа тоже использовала яркие тона. Кожа у нее имела тот неповторимый темно-янтарный отлив, который так часто волнует белых мужчин.     

         Ей было чуть больше тридцати. О своей личной жизни, в отличие от большинства остальных студентов, Маргарет не распространялась, ограничившись признанием, что она – мать-одиночка.

         Общую антипатию к ней вызывало не то, что она – из «трезвых, а, значит, чужая. В причинах этой вражды я долго не мог разобраться. А то, что вражда – глухая, непримиримая – существовала, сомнений не оставалось.

         Студенты постоянно отпускали в адрес Маргарет обидные шуточки. В каждом их слове, обращенном к ней, сквозила злая ирония. Ее называли то «наша святая мамочка», то «лучший друг всех американских детей». Этой травлей с особенным усердием занимался Рауль: иногда останавливался напротив Маргарет и, глядя на нее своими яйцеобразными навыкат глазами, громко допытывался, неужели за всю свою жизнь она ни разу не попробовала спиртное или не покурила траву? «О-о, дай мне поцеловать твою руку, святая женщина...» – театрально восклицал он и, подняв руки к небу, вдруг начинал исполнять «танец» своего огромного живота. Вся аудитория взрывалась хохотом, выражая тем самым солидарность с Раулем.    

         Маргарет, надо отдать ей должное, была дама с бойцовским характером. В душе наверняка испытывала досаду и злость, но виду не подавала. Хоть и была невысокого роста, смотрела на всех свысока. Отвечала на обидные высказывания не менее язвительно. Но с актерским мастерством, острословием и хамством Рауля соперничать не могла.  

         Со временем я догадался о причине вражды. Работа! Маргарет работала в агентстве по защите детей. (Это агентство и направило Маргарет в наш институт на повышение квалификации.) Она защищала детей от родителей, подобных тем, кто сейчас с нею вместе сидел за одной партой!  

         Вскоре я столкнулся поближе с такими агентствами, выступал на судах как нарколог, где моих пациентов лишали родительских прав. Только тогда я понял, что для большинства студентов Маргарет являлась не симпатичной девушкой с Карибских островов, как воспринимал ее я, а представителем власти. Представителем того самого мира, который их преследовал долгие годы, заставлял лечиться, таскал по судам, отнимал у них детей.  

         Но причина вражды Маргарет и группы, подозреваю, лежала глубже. Что-то личное, какая-то душевная травма мучила, терзала ее. Быть может, ее бывший муж – отец ее ребенка, тоже был наркоманом и причинил немало горя ей и ребенку?

Так уж повелось, что в наркологических лечебницах, в агентствах по защите детей и прочих, им подобных, работают не случайные люди, а те, кто каким-то образом столкнулся и испытал на себе последствия этой беды.    

         – Знаешь, Марк, я их терпеть не могу, – однажды призналась Маргарет, когда после занятий мы оказались вместе в одном вагоне метро.

         – Кого не можешь терпеть? – не понял я.

         – Всех их – наркоманов и алкоголиков. Как вспомню... – ее большие, с широким разрезом глаза заблестели. Она печально хмыкнула. Однако удержалась от дальнейших откровений. – Ты слишком добрый, Марк. Извини, что говорю тебе это. Но ты совершенно не понимаешь, с кем имеешь дело. Ты им веришь. Я не сомневаюсь, что на работе ты их будешь жалеть. Я тоже когда-то жалела. Все прощала, была ему нянькой... А этого делать нельзя. 

         Вот он, один из самых главных вопросов! «Ты их жалеешь. Ты им прощаешь. А этого делать нельзя». Вот в чем был камень преткновения, вот из-за чего она враждовала со всеми однокурсниками. Для себя Маргарет однажды и навсегда решила: им нельзя верить. Их нельзя жалеть. Нельзя им прощать.  

         С таких твердых, предельно четких позиций Маргарет защищала детей от их родителей-наркоманов. И, наверняка, приносила больше вреда, чем пользы, и родителям, и их несчастным детям.  

         У меня же, признаюсь, на этот вопрос ответа нет до сих пор. Посадите за стол десять специалистов и задайте им вопрос: «Как долго можно прощать наркоману? Где предел доверия к нему?» И вы услышите десять совершенно разных ответов. И все они, от самого мягкого и гуманного до самого сурового, будут звучать одинаково убедительно.  

         «”Господи! Сколько раз прощать брату моему, погрешающему против меня? До семи ли раз?” – спросил Христа апостол. Иисус говорит ему: “Не говорю тебе: «до семи», но до седмижды семидесяти раз”». К сожалению, апостол не спросил Иисуса, сколько можно прощать наркоману. До каких пор ему верить? И наркология поныне блуждает в потемках, шарахаясь из одной крайности – предельной жесткости, в другую – мягкосердечия и бесхребетности. Сколько раз нужно прощать наркоману, Господи? Один раз или семь? Или семижды по семь и еще столько же?..    

Ни уговоры, ни угрозы не помогают. Почему?

         Объяснений несколько. Можно посмотреть с точки зрения обычной человеческой психологии: пока мне прощают, пока не иссякло чье-то терпение, пока у меня нет крайней нужды что-либо менять, можно жить по старинке. А когда прижмет, тогда и будем думать. Так устроен любой человек. Тем более, наркоман, который, при всем разнообразии своей бурной жизни, сопряженной с постоянными передвижениями по городу, сменой приятелей, арестами и частыми попаданиями в самые невероятные истории, по своей природе весьма консервативен.       

Еще одна причина: помимо физиологической тяги, удерживает страх. Страх любых изменений. Страх неудачи. Страх выползти из своего мрачного мирка. В этом опасном мирке хоть и больно, зато все знакомо. К боли тоже можно привыкнуть. 

         Есть еще одна сторона дела: попав в американскую  Систему лечения от наркозависимости, наркоман сразу же смекает, что Система эта не так плоха, в ней можно замечательно лавировать.            

          Столько нарколечебниц открыто! Сотни, тысячи клиник по всей стране! Клиники самого разного типа: амбулаторные и стационарные, отделения детоксификации и лечебницы с религиозным уклоном, клиники с интенсивным или умеренным курсом лечения. Клиники, откуда исключают за одно употребление, за один укол или «внюхивание», и клиники, где пациентам дают шприцы и брошюры с инструкциями, как колоться, чтобы уменьшить риск возникновения абсцессов и заражения СПИДом. Welcome! Добро пожаловать!    

         Да, наркозависимость – болезнь, и ее нужно лечить. Болезнь эта обходится обществу в миллиарды долларов. Очень дорого. Не считая покалеченных судеб.

         В гуманистический мотив лечения неизменно вплетается мотив финансовый: все эти лечебницы существуют благодаря болезни наркоманов. С потерей пациента они теряют деньги. 

         Система нарколечения в США – это целая индустрия, в которой задействованы сотни тысяч людей и оборачиваются миллиарды долларов. Наркоманы же, обладающие поразительной способностью приспосабливаться к новым условиям, сохраняя старые пороки, так же быстро приноравливаются и к этой Системе. Узнают, в каких клиниках помягче подходы и не такие жесткие правила, где администрация руководствуется больше финансовыми, а не лечебными мотивами. Где всегда и с большой легкостью дадут «еще один шанс». И еще один шанс. И еще. Если же в этом месте с ним уже не хотят нянчиться, запас доверия и терпения исчерпан, то на соседней улице, через дорогу – точно такая же клиника, и там его возьмут с большой охотой. Welcome. Добро пожаловать. Ведь он принесет туда не только свою болезнь, но и карточку медстраховки, котораяоплачивает лечение. И с ним будут дальше нянчиться.

         А потом можно вернуться в туклинику, откуда ушел месяц назад. Попроситься обратно. Дескать, в прошлый раз у меня не получилось, «я тогда не был(а) готов(а). Но в этот раз – шутки в сторону, решил(а) завязать раз и навсегда». Как же такому отказать? Не дать шанс? А вдруг в этот раз и в самом деле – шутки в сторону?Может, сейчас – тот уникальный момент, когда наркоман настроился самым решительным образом? 


                                      Отец Виктор. Богу Богово


         В своем рассказе я уже не раз упоминал Виктора – пуэрториканца пятидесяти пяти лет. Студенты называли его «отцом». Виктор и в самом деле имел троих детей: двое из них были взрослыми и жили отдельно, а третий – подросток – с родителями. Но отцом Виктора называли из-за его священнического сана.   

         Несколько лет в рамках миссионерской деятельности Виктор окормлял католические приходы в Швейцарии и Португалии. Стало быть, знал не только о жизни своих пуэрториканских собратьев в Нью-Йорке, но имел представления и о том, как живут европейцы, и чем они отличаются от жителей США.    

         Вернувшись из Европы, Виктор должен был стать настоятелем одного прихода в Гарлеме, но интриги в епархии помешали этому. Виктор обращался к епископу, прихожане составили петицию и собрали подписи, но должность пастыря все-таки досталась не ему. Погоревав, он решил, что на то Воля Божья. Нужно было где-то работать, и Виктор подался в наркологию, спасать, как он выражался, одержимых бесовской болезнью. Один из его духовных чад был директором небольшого реабилитационного центра и взял Виктора к себе на работу. Но с условием, что он получит специальное наркологическое образование.

Вот так Виктор-священник стал наркологом,пас души словесных овец. Нарко-овец.     

         С первых же дней Виктор проявил ко мне симпатию. А когда узнал, что я по вероисповеданию христианин, православный, то искренне обрадовался, проникшись ко мне даже любовью.

         Невысокого роста, средней комплекции. Походка его была забавна – словно у медвежонка. Его черные, с проседью волосы были зачесаны назад, открывая невысокий, изрезанный морщинами, лоб. Черные аккуратные усики, подобно щеточке, были коротко подстрижены. Когда улыбался, то его лицо как-то вмиг светлело и добродушно расплывалось. Но он мог быть и строгим, особенно когда вещал и проповедовал. 

         Я никогда не видел его в церкви во время проповеди, но несколько раз на занятиях, когда речь заходила овере, Виктор произносил такие пламенные речи, с такой страстью твердил, что наркомания – болезнь духовная, что даже преподаватели-атеисты не смели ему возражать.  

         А студенты слушали Виктора, раскрыв рты, боясь пропустить хоть слово.  

         – Наркоман – человек слабый, зато болезнь его чудовищно сильна, и без помощи Бога ее не одолеть. Наркоман обманет кого угодно, даже себя, убедит себя в том, что ему обязательно нужно пойти к наркодилеру. Никто его не сумеет уличить во лжи. Единственный голос, который нельзя заглушить, который всегда будет звучать в его душе, это глас Божий. И этот голос прогремит: «Врешь! Не иди к барыге, а займись спасением души! Открой молитвенник и молись!» – и, поправив очки, Виктор переходил на тон религиозной проповеди.      

Он верил в то, что говорил. Веру подделать нельзя, притвориться верующим невозможно. Люди это чувствуют. Лицемера быстро изобличат.

         Среди студентов Виктор пользовался безграничным доверием. Я уже говорил о том, что, когда по предложению Рауля, был создан фонд взаимопомощи для «голодных и необутых», то единогласно решили, чтобы собранные деньги хранились у Виктора.    

         Надо сказать, что при всех достоинствах проповедника, учебная программа, теория давалась Виктору тяжело, экзамены он сдавал со скрипом, едва перекатываясь с семестра на семестр, даже завалил два экзамена.

         Мы поддерживали с Виктором связь и после окончания института. Он сохранил живой интерес ко всему новому, особенно ко всему, что имело отношение к религии. Однажды, по его просьбе, я привел Виктора на службу в русскую православную церковь. Он смиренно отстоял всю литургию, тихонько напевая псалмы по-испански...  

         Я давал Виктору советы по психиатрии и психологии, что мне хорошо давалось и все больше привлекало в работе. Виктор же стал для меня духовным наставником, опорой, когда я переживал духовные кризисы.

До сих пор я не имел опыта поверять не самому близкому человеку свои сокровенные чувства и мысли. Но я вступал в новый мир, где требовалось бОльшая степень открытости и доверия к людям.        

         При каждой нашей встрече, будь то в кафе или парке, Виктор расплывался в улыбке и светлел лицом. А прощаясь, принимал серьезный вид, поправлял очки и говорил:

         – Теперь, Марк, давай помолимся о нас, о наших родных и близких, и обо всех наших пациентах.

         Мы оба читали «Отче наш»: Виктор – по-испански, я – по-русски.


                                Окончание школы. В мир!


         Хотел написать шаблонное: «незаметно время пролетело», но рука останавливается. Время-то пролетело, год долой. Это так. Но незаметно ли?

         Забыть ли те тряские вагоны метро, в которых приходилось добираться из одного конца города в другой – в школу, а оттуда – на работу: в супермаркет или в такси, где меня ждали старенький хозяйский «Шевроле», рация и бессонная ночь?  

         В промежутках между занятиями и работой нужно было выкраивать время на чтение учебников и конспектов, на писание работ по заданным темам, на подготовку к экзаменам.

А думать? Размышлять обо всем новом, с чем ранее никогда не сталкивался? Пытаться найти ответы на тьмы вопросов, начиная с простых: как же все-таки курят этот чертов крэк? Как он выглядит? Как порошок? Нет, говорят, в виде каких-то камешков... Заканчивая вопросами более сложными: что же это за люди, наркоманы? На вид как будто такие же, как все – руки, ноги, голова. Но что-то в них странное, какие-то они другие...

Ну и, конечно, не раз и не два спрашивал себя:правильный ли я сделал выбор? Не ошибся ли, доверившись словам родственницы, что, дескать, стать наркологом – проще простого? Не лучше ли было выбрать что-нибудь спокойное, «интеллигентное»? Скажем, работу учителя или библиотекаря?        

         Ничего, думал я,  вот окончу школу, не бросать же на полдороге, получу диплом, месяц-другой поработаю в какой-нибудь клинике. А там решу.   

         Когда сомнения начинали одолевать и сотни разных – то ласковых, то грозных – голосов твердили: «Уходи... бросай», я вспоминал данную себе клятву: довести хоть одно начатое дело до конца. К тому же я тогда считал, что нескольких месяцев работы в наркологической лечебнице мне будет вполне достаточно, чтобы во всем разобраться и понять, стоит ли посвящать жизнь этой профессии.   

         Хоть плачь, хоть смейся! Какими мы порой кажемся себе мудрыми, когда строим очередной план на будущее. Как уверены в том, что учли все нюансы, все взвесили, согласовали со своими возможностями, со своей душой.

         Проходят годы и, оборачиваясь назад,разводишь руками. Если бы мне сказали тогда, и если бы я бы знал, что... Жизнь ломает все наши планы. Но – что удивительно! – жизнь дает гораздо больше, то, чего мы и не предполагали…    

         Да, диплом дался мне нелегко.Чего таить? Пришлось икраснеть, когда вызывали к доске, а я не мог даже понять, о чем меня спрашивают.  

В течение года я не прочел ни одного романа, не взял в руки ни одну любимую книгу. Только учебники. Прощайте, герои Чехова и Достоевского. Прощайте, братья Карамазовы и дядя Ваня. Прощайте! Здравствуй, героин, кокаин, марихуана и метадон! Здравствуйте, рихэбы и детоксы! Приветствую вас, полицейские и офицеры прокуратуры! Героин колют, кокаин нюхают. За год я это выучил назубок. И получил «отлично» на экзамене. Спасибо, Марк, мой американский брат! Спасибо. Thank you. 

         Художественная литература, прежняя работа в издательстве, привольная жизнь в России – все это мне теперь казалось далеким, нереальным, словно и не существовавшим никогда...

         Но каких бы усилий ни стоило мне получить заветный диплом, все же не могу их сравнить с тем – не побоюсь этого слова – титаническим трудом, затраченным для этой же цели моими однокурсниками. В конце концов, что мне? Ну, не досыпал. Ну, порой сгорал от стыда. Ну, терзался сомнениями.  

         А каково им, вчерашним? Тем, кто десять, пятнадцать, двадцать лет кряду убивали свои мозги, тело и душу алкоголем и наркотиками? Тем, кого по ночам наверняка прошибал холодный пот ломок (физические ломки длятся до полугода). Некоторые мои однокурсники жили не у себя дома, не в окружении любящих родных, а в приютах и домах трезвости, где частые драки, воровство. После занятий я ехал на работу или домой, а они – в клиники, где должны были показываться на глаза врачам, продолжать свое лечение.   

         Многие из них были больны серьезными хроническими болезнями. Разводились с супругами, ходили по судам, пытаясь сохранить или вернуть родительские права.  

         Спору нет, диплом нарколога был мне дорог, однако по значимости его все же нельзя было поставить рядом с дипломом экономиста или литературного редактора (которых я, кстати говоря, не имел, когда-то в России легкомысленно бросив два института). Словом, у меня были свои мерки для сравнения.   

         Иное дело – мои «одноклассники»: почти треть из них не смогли дотянуть до финиша, мистически исчезнув, попросту говоря, – сорвались, «зависли», «заторчали», «ушли под стакан», – выбирайте любое выражение.   

         У тех, кто все-таки дотянул до финиша, не было никакого другого образования, кроме школьного или GED (эквивалент школьного аттестата зрелости). Причем добрая половина из них эти свои GED получали не в обычных школах, а в тюрьмах. 

         И вот такие, вчерашние уголовные, отверженные, падшие, вдруг нашли в себе силы – подняться. Целый год посещали занятия, выполняли домашние задания, сдавали экзамены. Немыслимо! Многие из них сами не могли поверить, что совершили такое. 

         Да, все они еще были «сырыми», не только профессионально, но и психологически. У большинства сохранялись повадки вчерашних торчков: они часто ссорились, по поводу и без заходились в истерике, гневе. Были и такие, кто ходил в деканат стучать на однокурсников и преподавателей, флиртовал (один случай с Сильвией чего стоит – медовый месяц для обоих закончился срывом и отчислением со школы).  

         И вот им завтра предстояло появиться в клиниках и госпиталях Нью-Йорка, чтобы не лечиться, а лечить.  Лечить активных наркоманов и алкоголиков, тех, с кем еще вчера вместе кололись и пили водку! Они должны были учить наркоманов, как правильно жить, как себя вести в обществе и, самое главное, как не употреблять наркотики. Они?!..  


                                                       ххх    


         ...Это был незабываемый солнечный день. Вся аудитория была украшена цветами и воздушными шарами. Студенты-выпускники  в костюмах и нарядных платьях, все чистенькие, благоухающие духами и дезодорантами. Бесконечные похлопывания по плечам, шутки, хохот.

Знакомили друг друга со своими родственниками. Жен и мужей, увы, пришло не много. В основном – сестры и братья, друзья. Дети Рауля носились из угла в угол, заползали под парты. Горделивый Роберт познакомил меня со своим сыном и его русской герл-френд, которая, надо сказать, на этом празднике чувствовала себя не в своей тарелке. Но улыбалась. Мой «американский брат Марк» представил меня своей сестре, а священник Виктор – своему боссу.     

         Разумеется, пришли и преподаватели, директор и вся администрация. Вручали дипломы. Каждый выпускник произносил речь – прощальную, благодарственную. Многие, не договорив до конца, начинали плакать. Никто не скрывал своих чувств. Как я потом понял, – не умели скрывать. Да-да, не удивляйтесь: при всей изворотливости, лживости, наркоман не умеет скрывать свои чувства. Особенно светлые чувства, которые ему так плохо знакомы... 

         Мне диплом вручала миссис Тери – замдиректора, та самая, которая год назад, принимая меня в институт, спросила: «Марк, зачем вам это нужно?» В институте она следила за посещаемостью и дисциплиной, но, в основном, имела дело с бумагами. Студенты не шибко любили Тери за сухость и формализм, предпочитая обращаться напрямую к директору, который был человеком более либеральным.  

         В прощальной речи я тоже поблагодарил преподавателей и студентов. Смотрел на сидевшую напротив миссис Тери, всегда бесстрастную, рассудительную, испытывая к ней какое-то смешанное чувство презрения и жалости. Как может она работать с людьми, которых презирает? Еще и замдиректора! – думал я, глядя, как она сдержанно хлопает в ладоши и принимает от студентов цветы. Мне показалось, что в ее облике сквозит что-то от холоднокровной ящерицы.  

         Одной из последних микрофон взяла студентка по имени Барбара. Низкорослая, коротконогая, склонная к полноте пуэрториканка. Во время занятий Барбара ничем не выделялась, была немногословна, держалась в тени. Она не была наркоманкой, но сидела в тюрьме, поэтому в группе ее считали «своей». О себе Барбара особо не распространялась, публичных откровений не делала, драматических историй из своей жизни не рассказывала. Разве что часто упоминала маму, которую очень любила. Интерес к Барбаре у группы был невелик.

         Когда она взяла микрофон, на многих лицах изобразилась досада. Мол, сейчас придется выслушивать эту скучнейшую Барбару, которая наверняка не будет ни рыдать, ни петь, ни выбегать в слезах из аудитории. Уж лучше бы отказалась от речи.    

         Барбара некоторое время молчала, глядя в окно. Затем стала тихо говорить, сделав несколько шагов по аудитории:

         – Вот моя история. Мой муж был драгдилером, продавал крупные партии наркотиков, и я ему помогала. Мужа застрелили, и я решила вести его бизнес, – говорила Барбара, не переставая медленно ходить от стены к стене и глядя перед собой так, словно не видела ни цветов, ни блестящих шаров. – Через два года меня накрыло ФБР. У меня были конфискованы крупные партии кокаина и метадона. Прокурор запросил максимум – двадцать пять лет, по «Закону Рокфеллера», но судья сжалился, и мне дали пятнадцать, без права досрочного освобождения, – она все ходила, и тихо лилась ее речь в этом притихшем, каком-то перепуганном зале. Но такой мягкий приговор судьи обозлил меня еще больше. Я наладила наркобизнес в тюрьме. Я видела, как людей убивают из-за наркотиков и как они умирают от овердоз, но меня это не трогало. Сама я не употребляла, лишь несколько раз укололась, из любопытства, и изредка курила траву. Однажды меня протестировали на СПИД и обнаружили вирус. Я вышла в тюремный дворик, долго там сидела. Я поняла, что это Божья кара за все зло, которое я причинила людям. Я решила покончить с собой. Но потом мне сделали повторный тест, и оказалось, что произошла ошибка: перепутали мой тюремный номер с номером другой женщины. С тех пор я каждый день прошу у Бога прощения...      

         Барбара все ходила, от стены к стене, как, наверное, ходила все пятнадцать лет, проведенных  в тюремной камере.

         – На прошлой неделе меня взяли работать в прокуратуру. Пока что волонтером. Я буду там запечатывать и отправлять конверты и складывать некоторые бумаги в папки. Во время интервью кто-то вызвал офицера, и он ненадолго вышел. Оставил меня одну в своем кабинете. На вешалке висел его плащ. Но он мне поверил. Работник прокуратуры поверил. Мне?!Когда я пришла домой и рассказала об этом маме, она меня крепко обняла и сказала, что Бог возвращает мне Свою любовь...

         Когда Барбара закончила, в аудитории долго царила гробовая тишина. Впервые – так долго – за весь учебный год. Лица у всех были задумчиво-хмурыми. В истории Барбары каждый, так или иначе, узнавал свою жизнь. Никто не плакал.  

         Кроме одной только «бессердечной» замдиректора Тери. 



ЧАСТЬ ВТОРАЯ


ПЕРВАЯ РАБОТА  


         Амбулаторная наркологическая клиника, в которой мне предстояло работать, находилась в неплохом районе Бруклина. Конечно, не в престижном Бруклин Хайтс. Однако и не на опасной окраине. 

         Директор – итальянка лет сорока, по имени Франческа. Невысокая, гармонично сложенная, правда, с чуточку узковатыми бедрами для такой роскошной, высокой груди. Франческа имела дар сразу расположить к себе, создать доброжелательную атмосферу во время разговора. А могла быть и жесткой, а то и просто хамкой. Улыбка ее была очаровательна.

         Спасибо моей дальней родственнице, «дорогой тетушке», – помогла устроиться в это место. Правда, моя зарплата была точно такая же, что и на прежней должности – подсобника в супермаркете, а если точнее, даже на 25 центов в час ниже. И на 50 центов в час ниже зарплаты водителя такси. 

         Ничего, утешал я себя. Как говорят в Америке: главное – в самом начале поставить ногу в щель приотворенной двери. Встать на первую ступеньку, а там... Карьера, должность, перспектива. Само собой, деньги.

         Нужно добавить, что, к моему разочарованию, за несколько месяцев до окончания института я выяснил, что полученный с такой кровью и потом диплом нарколога – по сути дела, еще только бумажка, хоть и с золотистой печатью. Этот диплом давал лишь право на... получение настоящего диплома. А для этого требовалось отработать три года в лицензированной наркологической лечебнице и потом сдать сложнейший профессиональный экзамен из трехсот вопросов. И только тогда... Словом, характерная для Америки ситуация: прикладываешь титанические усилия, чтобы взобраться на одну ступеньку, а потом оказывается, что эта ступенька сама по себе ничто и нужна только для того, чтобы поставить ногу на следующую...

         Итак, первая работа.

         Клиника, ставшая для меня новой землей, имела дело со специфическим контингентом. Ее пациентами были не обычные торчки – junky. И не студенты колледжей. И не добровольно пришедшие. Пациентами были, в основном, наркоманы, отправленные на принудительное лечение судом. Досрочно освобожденные из тюрем или получившие условный срок взамен на согласие лечиться.                    

         С восьми утра и до восьми вечера, вплоть до закрытия наружных дверей, шел безостановочный поток.  

         Вдобавок, руководство недавно открыло два дома трезвости: купили два небольших здания, расположенных, конечно, не в престижном Бруклин Хайтс, а в неблагополучном Бушвике. Кое-как привели те дома в порядок, чтобы в каждом из них можно было разместить по сто человек. Жить там должны были те, кому после освобождения из тюрьмы некуда было податься, кого уже не ждали родные, от кого отказались жены и дети.  

         Утром, ровно в восемь ноль-ноль, к зданию подкатывали вэны, груженные пациентами, –  их привозили из домов трезвости, пропускали через несколько групповых психотерапевтических сессий и отвозили обратно. А к клинике подъезжали вэны с новыми пациентами. Конвейер был налажен от и  до, с максимальной экономией: не было ни одного свободного места ни в машинах, ни в залах, где проходили сессии. 

         В регистратуре сидели девочки-секретарши,беспрерывно ставили «галочки» в учетных карточках пациентов. Под каждой «галочкой» наркологи ставили подписи в таких количествах и в таких темпах, что руки немели. Бухгалтеры отправляли счета за предоставленные лечебные услуги в государственную компанию медстрахования.

         Небольшая клиника гудела как улей: У-у... У-у...

С утра в ожидании приема в коридорах сидели только что освободившиеся из тюрьмы, с рюкзаками и старыми сумками на колесиках. Некоторые из них уже были под кайфом, умудрившись по дороге повидаться с наркодилером.

У-у... У-у...

         Вспоминал ли я свои юношеские грезы, тревожившие мое воображение год назад? Когда-то, поступая в школу наркологов, я предполагал, что в недалеком будущем меня ждут встречи с художественными натурами, со звездами, страдающими от наркозависимости: Джим Моррисон, Владимир Высоцкий, Джими Хендрикс!..                   

         Вот уж поистине все относительно в этом мире! С какой грустью я теперь вспоминал своих милых однокурсников! Почему я когда-то столь опрометчиво причислил их к уличной шпане, к хулиганам и уголовникам! Ай-яй-яй! Какими добрыми, отзывчивыми, благовоспитанными они мне теперь казались! Пузатый артист Рауль, загадочный тихоня Кевин, сентиментальный Роберт! Мой «американский брат» Марк! Где вы? Как же я, невежда, не смог оценить ваших достоинств? Да вы же, оказывается, были лучшими из лучших, первыми из последних. Самыми способными и упорными, сумевшими подняться на первую ступеньку из такой грязи!          

         Все нынешние пациенты сливались для меня в одно размытое лицо. Независимо от их расы и национальности. Среди них были афроамериканцы, белые, латиноамериканцы. Но чем-то все они были похожи друг на друга. Убогой ли одеждой? Огрубевшими лицами? Повадками? Прокуренными, испитыми голосами?

         Больше всего меня поразили не их манеры и не внешний вид. Поразило содержание их речей. Нет, никто из них не орал и не призывал к насилию. Они никому не угрожали. Отнюдь нет. Скорее, их речи напоминали речи... философов, мыслителей.   

         Ну, разве что, в пылу выступлений, они порой крепко ругались, как бы настойчиво я ни призывал их к нормативной лексике. Зато как здраво они рассуждали о жизни! Говорили о том, что нужно управлять своими эмоциями и всегда слушать голос разума. Верить в Бога, жить в мире и гармонии с собой и людьми. Не замечать соринку в глазу другого, а стараться вытащить бревно из глаза собственного. Не загадывать о далеком будущем, но и не предаваться излишней скорби о днях прошедших. Правильно питаться, соблюдать правила личной гигиены. А главное, вот что самое главное, о чем все они говорили хором и порознь: не употреблять наркотики и не пить алкоголь! Ведь это же такое зло! Этот проклятый героин, проклятые кокс, крэк, трава, водка. «Если бы не эта отрава, я бы не развелся с женой, не потерял работу, не сел в тюрьму. Имел бы семью, работу, квартиру, машину. Был бы человеком. А теперь кто я? Пустое место. Е…й торчок, junky! Живу в приюте. Должен раз в неделю отмечаться в прокуратуре. Сдавать и там, и здесь мочу на анализы. Покупать еду по продуктовой карточке для нищих. И все из-за чего? Из-за кокса и водки. Но теперь-то я твердо стал на путь исцеления. Буду во всем соблюдать меру, слушать голос разума, жить в гармонии...»           

         Приблизительно так, в таком духе, звучали их речи.  

         Но почему же эти мыслители полжизни просидели в тюрьмах? Почему они, так рьяно осуждая наркотики, употребляли их десятки лет? Как согласовать их речи, исполненные гуманистического пафоса, с их уголовными преступлениями? С их обозленными лицами?..    

         Я припоминал обороты и фразы моих недавних однокурсников. Они говорили то же самое. Причем слово в слово! Мой американский брат Марк, не он ли столько раз советовал мне «во всем соблюдать меру; не загадывать о далеком будущем, а жить настоящим; всегда слушать голос разума и т. д.»? Уж не из одного ли источника мудрости почерпнуты эти советы? Быть может, существует свод универсальных правил, своего рода «Катехизис для наркомана», желающего излечиться?

Эта смутная догадка впоследствии оказалась верной. Но тогда четкого ответа у меня не было. Как не мог ответить я и на другой вопрос: куда и почему постоянно исчезают эти люди? Ведь они же находятся под прокурорским надзором. Тем, кто самовольно бросит лечение,  грозит возвращение в тюрьму. Что же они опять скитаются по городу, опять нюхают, курят, колются, пьют? Но ведь еще вчера, вот здесь, на этом самом месте, они так умно, так красиво толковали о вреде наркотиков. Неужели врали? Притворялись?    

          Вопросы, вопросы...


                                      Таинственная улыбка Лизы  


         Мы делили с ней офис.    

         Ее родители давным-давно приехали в Штаты из Сицилии, а Лиза родилась в Америке. Смуглолицая, с черными, как вороново крыло, жесткими волосами, широким разрезом темно-карих глаз и чувственными губами, которые она красила яркой помадой. Впрочем, ее макияж, хоть и яркий, был выдержан в одном тоне. В манере одеваться Лиза пыталась подражать светским дамам, но до этого уровня не дотягивала, в ее «светскости» сквозила некоторая вульгарность.      

         Голос у Лизыбыл зычный, смеялась тоже оченьгромко. Сложена была несколько непропорционально, природа, создавая ее, допустила небольшие перекосы: ее бедра были слишком узкие, ноги – худощавые, зато плечи и талия – широкие. Но Лиз все-таки обладала вкусом, не зря же была итальянкой: подбирала одежду такого фасона, чтобы скрыть все свои внешние диспропорции. Несмотря на свои пятьдесят пять, могла порой нарядиться очень даже «секси» – явиться в декольтированном платье, приоткрывавшем ее пышную грудь.

         Лиза обладала горячим темпераментом – сидеть долго на одном месте, да еще и молча, ей было крайне трудно. Ее постоянно куда-то несло, ее обуревала жажда деятельности. Жажда разговора. Жажда откровений.    

         Еще не закончилась моя первая трудовая неделя в этой замечательной клинике, как я уже знал про Лизу очень многое, из ее же уст. А если чего не знал, то лишь потому, что у нас все-таки было не так много свободного времени, к тому же разговоры на личные темы между сотрудниками очень не нравились директрисе Франческе. Директриса имела странную привычку ходить по коридорам и заглядывать в окошки в дверях – как идет лечение пациентов? Франческу выводило из равновесия, когда нарколог сидел в кабинете один, без пациента!Ведь нужно делать визиты, визиты...   

         Вот что я узнал о Лизе. Ее родители, приехав в Нью-Йорк, открыли небольшую пиццерию, работали там от зари до зари, чтобы прокормить детей и дать им пристойное образование. Брату и сестре Лизы собранные родителями деньги действительно понадобились на учебу в колледжах. Что же касается Лизы, то она начала употреблять наркотики с пятнадцати лет и с превеликим трудом окончила среднюю школу. Родителям не раз приходилось выкупать ее под залог из тюрем и тратиться на адвокатов. Не помню, называла ли она мне точную цифру, сколько раз была арестована и сколько сидела. Во всяком случае, не раз и не два. По словам Лизы, последний раз ее арестовали полтора года назад, прямо в клинике, где она тогда работала. Вывели в наручниках из офиса и повезли прямиком в полицейский участок. Но тот арест был связан с ее прошлым: в прокуратуре «висело» ее какое-то незакрытое дело, и они там спохватились спустя много лет.     

         Аресты и посадки Лизы были,в основном, за владение наркотиками. (В США уголовно наказуемо не употребление, а хранение наркотиков, что, в принципе, одно и то же: разве можно употреблять наркотики, не владея ими? – авт.)

Но были у нее судимости и за квартирные кражи, в которых она участвовала вместе со своим бывшим мужем, судя по всему, большим авантюристом. Он втягивал женушку во всевозможные криминальные приключения. Каким-то непонятным образом в промежутках между арестами и госпиталями они с мужем умудрились заиметь двух дочерей. Ко времени моего знакомства с Лизой ее дочери уже выросли и жили со своими семьями.  

         Муж Лизы погиб от овердоз, а она долго боролась со своей наркоманией: лечилась, срывалась, попадала в полицию, снова лечилась – то принудительно, то добровольно. Кругом-бегом, борьба эта заняла у нее почти двадцать пять лет – четверть века! Наркологом Лиза работала около десяти лет, в различных лечебницах. В эту, где мы с ней встретились, устроилась незадолго до меня, поэтому тоже здесь была новичком.     

         Мы с ней сразу почувствовали взаимную симпатию. По словам Лизы, ей нравилось во мне «простота сердца». Мол, хоть и интеллигентный, не на улице вырос, и умные книги читал, но не задается.

         Она живописно, с юмором и самоиронией рассказывала мне о своем прошлом, не упуская важных, по ее мнению, подробностей.

Вот, скажем, такая история: они с мужем обворовывали одну квартиру. Он влез туда через окно, а Лиза стояла на крыше четырехэтажного дома – чтобы принимать украденные вещи. Дело было зимой, было жутко холодно, началась пурга. Лиза прождала мужа Бог весть сколько времени, окоченела. Чтобы согреться, прыгала по крыше, хлопая себя по плечам. Не могла понять, почему так долго муж не появляется, и с какой стати к дому подъехало несколько полицейских машин с включенными мигалками...

Оказывается, муженек, роясь в чужих ящиках, обнаружил там... шприцы и морфий! И, конечно же, решил тут же, на месте, попробовать. И так затащился, что не заметил, как нагрянули хозяева. А те вызвали полицию.              

         Описывая этот случай, Лиза возмущалась поведением мужа, дескать, как некрасиво он тогда поступил, думая лишь о собственном кайфе, а не об оставленной на крыше жене. Но больше она обвиняла не мужа, а себя, посмеиваясь над своей доверчивостью.  

Да-да, несмотря ни на что, она искренне считала себя наивной и доверчивой женщиной. Верила, что именно из-за этого «дефекта ее характера» у нее в жизни столько проблем.  

         В этом Лиза как раз была типичной представительницей своего племени: практически все наркоманы искренне полагают, что они наивны, что их очень легко обмануть. Дескать, они настрадались из-за своей доверчивости. Но, натерпевшись от людей, поняли – в этом мире никому вообще доверять нельзя.

         Все люди злы и хитры, пользуются доверчивостью наркоманов. Звучит  как анекдот!   

         Сначала я думал, что они шутят. Как может тот, кто столько раз в своей жизни врал, обворовывал родных, нарушал клятвы, был арестован, сидел в тюрьме, – как такой человек может быть наивным?    

         Но со временем, постоянно слыша то же самое от разных пациентов, я стал задумываться: может, они правы? Ведь не могут же они все дружно, не сговариваясь, врать о своей наивности и доверчивости.

         Наивность, доверчивость – не самое верное слово о свойстве, которое наркоманы имеют в виду. Их проблема – в неумении разобраться в природе сложных человеческих отношений. Да, наркоманы тонкие психологи  употребление наркотиков способствует развитию у них интуиции и редкой наблюдательности. Беда в том, что свою интуицию и наблюдательность они используют только в одном направлении. 

Но когда речь идет о вопросах, касающихся не добычи денег на наркотики и их употреблении, а об отношениях на работе, в семье, в обществе, наркоманы ведут себя как подростки: либо безгранично доверяют тем, кому доверять нельзя, либо, наоборот, враждуют с теми, от кого зависит их же благополучие. У них есть только два цвета – черный и белый. Нет оттенков и полутонов, которые обычно присутствуют в палитре сложных отношений между людьми. Они как бы шарахаются из угла в угол, сердятся, злятся на себя и на всех. Вконец запутавшись, разорвав со всеми отношения, неспособные спокойно и здраво разобраться в оценках, «уходят в глухую оборону». Убеждают себя в том, что они жертвы, а вокруг одни враги. И начинают с этим миром (с Вами, читатель) вести войну.            

         Тут уж все становится на свои места: да, я наркоша. Но сами-то вы кто? Такие же притворщики, как и я. Даже хуже меня. Вы создали мир с красивыми словами, но волчьими законами. И я теперь тоже буду жить по волчьим, законам. Хватит быть овцой на заклание. Я буду волком.

         Приблизительно такую жизненную философию непримиримой вражды со всеми создает себе наркоман. Философия эта в корне неверная. Зато теперь все просто и понятно – who is who…

Вернемся, однако, к таинственной Лизе.         

         Она рассказывала мне, что когда-то родители запирали ее дома, чтобы она не могла выйти на улицу, где ждали друзья-подружки. Но страсть к наркотикам придавала ей сил и толкала на любые геройства: Лиза разбивала стекла, чтобы выпрыгнуть из окна, торговала наркотой, танцевала в стиптиз-клубах. Трижды ее ловили на улице кредиторы и конкуренты, приставляя ко лбу пистолет...  

         Слушая Лизу, я представлял себе улицы Нью-Йорка времен ее юности, районы, где когда-то обитали итальянцы, приехавшие из полуголодной послевоенной Сицилии. Родители вкалывали до седьмого пота в пиццериях и пекарнях, а их дети… – одни шли в колледжи (как наша директриса Франческа), другие становились уличной шпаной, хулиганьем, пополняли ряды знаменитой итальянской мафии в Нью-Йорке. И в Лизе, несмотря на ее уже немолодой возраст и трудовой стаж, еще заметно проглядывала «непутевая девчонка», выросшая и изуродовавшая свою жизнь на тех нью-йоркских улицах.  

         Когда мы с ней подняли планку взаимного доверия еще выше, она мне показала тонкие шрамы на своих руках – «дорожки» от абсцессов. И на ее смуглых, еще крепких ногах, от лодыжек и до колен, тоже белели эти «боевые дороги».   

         В отношениях с коллегами Лиза была крайне неровная: видела в них то верных друзей, ходила с ними на ленч, откровенничала, то вдруг резко меняла о них мнение, записывая в список недругов. 

         Была она, конечно, не из робкого десятка. Помню, как-то вечером, глубокой осенью мы вместе возвращались с работы, шли к сабвею. Была мерзкая погода – слякоть, дул промозглый ветер. Мы разговаривали о работе, ругали нашу директрису, с которой Лиза начала конфликтовать: 

         – Это же не лечебница, а е...й бизнес! – возмущалась она. – Никто не думает о пациентах. Марк, я знаю, что ты никогда не торчал. Но попробуй поставить себя на их место: они только вчера освободились из тюрьмы. У них нет ни специальности, ни образования, ни денег. Ни черта у них нет! Не забывай, что они – хронические наркоманы и алкоголики, двадцать четыре часа в сутки их мучает желание употреблять. Они всех ненавидят и никому не верят. И все-таки надеются. А теперь скажи, как к ним относятсяв нашей клинике? Как к скотам!   

         Потом Лиз направила критику на нашу директрису, считая Франческу виновницей такого ужасного положения вещей. Больше всего ей не нравилась любовь Франчески к модным тряпкам. Ее возмущение имело под собой основания: директриса частенько в рабочее время уезжала куда-то на своем новом сверкающем джипе и через пару часиков возвращалась с огромными пакетами фирменных бутиков. На работу Франческа являлась вся расфуфыренная, и ее дорогие шмотки уж слишком выделялись на фоне лохмотьев наших пациентов.  

         Мы свернули на боковую улицу, чтобы срезать путь. Делать этого не следовало. На Лизе в тот вечер было красное шерстяное пальто, под мышкой держала сумочку, словом, имела вид дамы, идущей на раут.   

         Дальше все произошло, как... Нет, в кино или романах такие эпизоды давно не впечатляют – слишком мелко. Кому сегодня интересно читать о попытке банального уличного ограбления, когда какой-то хулиган вознамерился отнять у женщины сумочку, в которой лежали двадцать долларов, карточка на проезд в метро и косметичка?   

         Но в данном случае интерес вызывает не хулиган, а Лиза. Скажу честно, я бы в такой ситуации свою сумку отдал без сопротивления. Бог с ней, с сумкой. Кто знает, что на уме и что в кармане у того отчаянного парня – нож или пистолет?  

         ...Лиза успела вцепиться в свою сумочку, уже очутившуюся в руках грабителя. Словно дикая кошка, кинулась к нему и с ходу заехала парню коленом между ног. Он, надо сказать, опешил, не ожидая от почтенной дамытаких бойцовских качеств. Вернув себе сумочку, Лиза тут же пустила в ход высвободившуюся руку и, что еще страшнее, – свой язык. Она дала настоящий бой, обрушив на грабителя такую отборную ругань, какую я не слышал ни от одного пациента, доставленного из тюрьмы. Мало того, она еще и погналась за ним!  

         Отбежав, парень остановился и ответил ей – издали – тоже бранью.

         – Иди лечись в клинику, f...ing junkу (е...й торчок)! – крикнула ему Лиза напоследок, даже в такой ситуации помня о своем профессиональном долге. 


                                                        ххх


         «Американского брата» Марка я считал своим первым учителем, но сам ученик тогда находился в первом классе, если не в детском саду. Лиза же стала моей второй учительницей этой сложнейшей науки – наркологии. Пыталась донести до меня то, о чем не пишут в специальных книгах. Многое из того, что мне прежде казалось неважным, на самом деле заслуживало особого внимания. О существовании некоторых вещей я вообще не подозревал.         

         Так, посмотрев известный фильм «Славные парни» (Goodfellas) – об итальянской мафии в Америке, с Робертом Де Ниро в главной роли, я спросил:

         – Почему от одного из героев фильма, когда он начинает торговать наркотиками, отворачивается вся мафиозная семья? Неужели лучше заниматься рэкетом?    

         Лиза растолковала: проблема не в том, что герой стал торговать наркотиками, а в том, что он торговал именно героином, и, что самое ужасное, сам начал подтарчивать*.  

         У итальянской мафии, оказывается, крайне негативное отношение к героину. Считается, что тот, кто прикасается к героину, становится абсолютно ненадежным, легко нарушает традиции. С таким нельзя иметь ни деловых, ни личных отношений.    

         – Но почему же героин? – не унимался я. – Какая разница? А что, тот, кто нюхает кокаин или пьет водку, более надежен? 

         – О чем ты говоришь, Марк? Конечно, большая разница! – недоумевала Лиз. – Ведь не зря же существует такое понятие: наркотик твоего выбора. Каждый человек не случайно же выбирает себе определенный наркотик. Это выбор на всю жизнь, это – любовь, любовь до гроба...

         И, прикрыв с внутренней стороны окошко в двери картонкой с надписью «Идет сессия. Не беспокоить!», Лиза посвящала меня в тонкости столь сложного понятия, как НАРКОТИК ТВОЕГО ВЫБОРА.      

         О, в этой области она была настоящим профессором. Еще бы! – четверть века употребления! К тому же была весьма многогранной: нюхала кокс, курила траву, глотала «колеса». Но ее любовью, звездой ее пленительного счастья все-таки был героин.  

         – Понимаешь, Марк, каждый наркотик по-своему изменяет твою душу и мозги. Скажи мне, какой наркотик ты употребляешь, и я скажу, кто ты, что ты за человек, – начинала Лиза свою лекцию. – Вот, скажем, кокаин. От кокса ты как бы взлетаешь, ощущаешь себя на вершине высочайшей горы. И оттуда, с самого пика, смотришь вниз. Ты властелин мира! Нет никого выше тебя, сильнее тебя, умнее тебя! Каково, а? Представь: минуту назад ты – ветошь, жалкий червяк, презираемый всеми. Вокруг тебя темно, сыро. И вдруг бьет поток света, все вспыхивает, и ты из крысы в грязном подвале превращаешься во всемогущего короля, становишься самим Богом! – красивые темно-карие глаза Лизы сверкали, в ее облике сквозила какая-то сумасшедшинка...     

         – Да-а... – неуверенно отзывался я, желая вернуть Лизу с той вершины на землю. – А героин? Что с ним? Разве героинщик не ощущает себя властелином мира?

         – О, нет. Героин  – это очень тонкая материя. Героин – это тайна. Это – мистика, мир полутеней и загадочных шорохов... – Лиза томно опускала веки, расслаблялась в своем кресле, словно медленно погружаясь в незримое джакузи блаженства. – Героинщик – как удав, спокойный, холодный. Он не спешит, его не подбрасывает до облаков. Героинщик медленно всем своим существом проникает в кайф, во все уголки и закоулки кайфа, смакует, улавливает каждый нюанс кайфа… 

         Лиза, в черном брючном костюме, начинала делать медленные, плавные телодвижения, шевелила руками, вся извиваясь. Она напоминала змею, у которой нет души. Вернее, душой этой змеи был героин.  

         – Героинщик хитрее, коварнее, чем кокаинщик. Он себе на уме, все его чувства заморожены, спрятаны в самых глубоких тайниках. Он все тщательно просчитывает, он психолог высочайшего класса. Но он знает награду: героин опускает в такое блаженство теплоты, окутывающей все твое тело и душу, что за эту теплоту ты отдашь все на свете, лишь бы там оставаться и не возвращаться в этот холодный мир... Понять героинщика, Марк, очень непросто, на это требуется много времени.

         – А алкоголик? Разве алкоголь действует иначе? Ведь алкоголь тоже «опускает», тоже согревает, даже обжигает горло и желудок, – возражал я, не сводя глаз с Лизы, которая продолжала «колыхаться в теплых волнах».

         Наконец, она стряхивала весь дурман, утянувший ее ненадолго в далекое прошлое. Услышав про алкоголь, – после героина – смотрела на меня с сожалением, мол, бедняга Марк, ничего не понимает в жизни.

         – Разве можно сравнивать алкоголь с героином? Марк, ты в своем уме?! За что тебе дали диплом нарколога? Алкоголь – это обычное пойло, разрушающее мозги и тело. Я, конечно, тоже бухала, чтобы выйти из героиновых ломок или чтобы хоть чем-то себя одурманить. Но что такое алкоголик? Взял десять долларов, пошел в магазин, купил пинту водки и дома выпил. Поплакался о своей несчастной жизни и повалился спать. Он жалок. Не обижайся, Марк, я знаю, что вы, русские, к алкоголю испытываете особую любовь, мама-Раша – буль-буль! – она изображала пальцами бутылку и подносила ее к раскрытому рту. Затем забавно скривила лицо, будто сейчас осушила бутылку.

         И мы оба хохотали.


                                                        ххх


         Помимо пациентов, направленных на принудительное лечение, клинику посещали и «добровольцы», то есть  пришедшие по собственному желанию. 

Из их числа сформировалась группка старичков: трое мужчин лет шестидесяти: один – из потомков итальянцевцев, другой – пуэрториканец, третий – еврей. Удивляюсь, как им удалось дотянуть до такого возраста. 

         Активные наркоманы редко дотягивают до пятидесяти – умирают от овердоз, заражения крови, от пуль и несчастных случаев во время интоксикации. Но эта «троица» каким-то чудом уцелела. Двое из них были друзьями юности, начинали еще в славные шестидесятые годы прошлого столетия.

Все трое, разумеется, выглядели дедушками, больными и измученными. Порой увидишь кого-нибудь из них, ковыляющего по коридору, с палочкой. Приветственно махнешь ему рукой и зайдешь в свой кабинет. Сделаешь там пару телефонных звонков, перелистаешь чью-нибудь историю болезни, перекинешься несколькими фразами с Лизой, выйдешь из кабинета,  а тот пациент все еще в коридоре, преодолел только половину пути. Трудно ему передвигаться с больными распухшими ногами и раздувшимся от цирроза печени животом. И никаких сил в руках...   

         Иногда они,собравшись в нашем с Лиз кабинете, устраивала посиделки, вечера воспоминаний. У них были другие лечащие наркологи, не мы. Но полюбился им наш кабинет, где вместо традиционных плакатов о пользе трезвости висели на стенах репродукции, которые Лиза принесла из дома –  лубочные картинки на религиозные сюжеты и пейзажи. Живопись настраивала ее на возвышенный лад. 

         Приходили эти трое, конечно, не созерцать репродукции, а к Лизе. То ли возраст их объединил, то ли угадывалась общность судеб. Все они были ветеранами, бойцами войны, скосившей тысячи их сверстников в Штатах. Большинство их сверстников, боевых товарищей, уже лежали в могилах. А эти – выжили! Старая гвардия! Для молодых двадцатилетних наркоманов в клинике, покупавших психотропные таблетки онлайн, эти трое казались ветеранами Гражданской войны 1861 года…  

         К тому времени мы с Лиз изготовили новую табличку: «Идет сессия! Не беспокоить!». Картонка полностью закрывала стеклянное окошко в двери, не оставляя ни единой щелочки. Табличка эта, ясное дело, сильно раздражала нашу директрису.

Когда приходили «дорогие гости», я вешал на дверь эту табличку, а Лиза, как радушная хозяйка, ставила на стол коробку печенья. Гости садились в кружок и начинали разговор. Обычно вначале кто-то из них жаловался на здоровье. Ему сочувствовали. Но постепенно разговор затрагивал и другие темы.

         Лиза порой забывала, что она  нарколог, а не их «боевая подруга». Гости пускались в воспоминания. Шутили. Смеялись. Бог ты мой, что это были за воспоминания! С какими специфическими подробностями!  

         Я сидел в их кругу и слушал. Не все в их словах мне было понятно тогда, и, признаюсь, далеко не все понял бы сегодня. Дело не только в жаргоне.

Как нам сегодня понять их жизнь – на улицах Нью-Йорка во второй половине прошлого века?          

         Желая просветить меня, как молодого специалиста, они посоветовали мне прочесть «величайшую книгу всех времен и народов» – «Junky» (Торчок), автора Уильяма Берроуза.

         В пятидесятых годах прошлого века эта небольшая книжица в мягком переплете стала настоящей бомбой, вызвав бурную реакцию у читающей американской публики и даже у властей США. Сегодня такая книга осталась бы наверняка незамеченной, никаких особенных художественных достоинств в ней нет.

         Это  история о буднях одного нью-йоркского наркомана, о том, как он кололся морфием, курил траву, подделывал рецепты, обманывал врачей, воровал деньги у пассажиров в метро, продавал наркотики. Автор сам был junky, писал исходя из личного опыта. В своей книге Берроуз почти не пытается разобраться в душе своего героя, зато очень подробно останавливается на описаниях его ощущений, добывании и технике употребления наркотиков. Но тогда, полвека назад, это было ново, смело.     

         Я критиковал книгу за художественные недостатки, но «ветераны» удивлялись, что за чушь я несу. 

         – Марк, в этом романе нет ни одной ошибки насчет употребления наркотиков! – для них это было высшим критерием достоинства книги. – Помнишь, как герой жевал пепел от выкуренной сигареты с опиумом, запивая его горячим кофе?

         – Нет, не очень...– мямлил я в ответ.

         – Марк, дорогой, значит, ты ничего не понял в этой книге! Или, может, ты по ошибке читал не «Junky», а «Войну и мир» Льва Толстого?   

         Кустарное изготовление шприцев из глазных пипеток, пережевывание опиумного пепла – сегодня это звучало чем-то вроде рассказов об изготовлении каменных топоров первобытными людьми. Но для них, ветеранов, это было их молодостью, их жизнью.

         ...В те далекие пятидесятые-шестидесятые годы наркомания в Штатах считалась не болезнью, а преступлением. Наркоманами занимались не врачи, а исключительно полицейские и судьи. И книга Берроуза открыла многим глаза на то, что наркоман, каким бы грязным и подлым он ни был, все же имеет свои переживания, привязанности, друзей и подруг. Он все-таки человек.   

         В те времена наркология в Штатах только начала выделяться из правоохранительной системы – в медицинскую. Еще не было такого обилия амбулаторных и стационарных клиник, не было и детоксов в их нынешнем виде. На специальных медицинских станциях наркоманам в состоянии тяжелейших ломок давали слабенькие успокоительные или обезболивающие таблетки типа аспирина, разрешали принять душ, и на этом лечение заканчивалось. Или же отправляли их в дурдома, где их привязывали ремнями к кроватям. Но чаще – отвозили в полицейские участки, а оттуда – в суд.

         И вот, наконец, стали возникать первые стационарные лечебницы. Это был колоссальный прорыв в наркологии, и не только в Америке, и книга Берроуза внесла в это движение свою неоценимую лепту.

         Правда, меры, применявшиеся к пациентам в тех лечебницах, по нашим сегодняшним меркам, были драконовскими и мало чем отличались от тюремных.  

         Я сидел в их кругу и слушал, как эти трое, вернее, четверо – вместе с Лизой, вспоминали славные годочки, когда они лечились в тех первых рихэбах. Пациентов там заставляли выполнять тяжелую, порой абсолютно бессмысленную работу. За малейшие нарушения наказывали или сразу выгоняли. 

         Но цель была не унизить, не наказать, а научить смирению. Заставить наркомана слушать и слышать. Не себя, но других. Чтобы он признал свое поражение, банкротство своей ошибочной философии.     

         Помимо жесточайшего режима и труда, впервые вводились и методы групповой психотерапии. Пациента сажали на так называемый «горячий стул» в центре зала. Каждый из присутствующих, таких же пациентов (а их могло быть и до пятидесяти), говорил сидевшему в центре весьма нелицеприятные  слова: «Ты гордец. Ты лжец. Ты вор. Ты преступник. Ты последний торчок,  junky» и т. д. Как бы пропускали сквозь строй. Такая «психотерапевтическая сессия» могла длиться до часа. Назначенный для этой порки должен был во всем соглашаться и благодарить товарищей по лечению за их правдивые, полезные замечания. Если же кто-то возмущался, начинал оправдываться и огрызаться, критика становилась круче, «удары палок» больнее. Заканчивалось либо тем, что человек взрывался – переходил на крик, лез в драку, тогда ему велели немедленно покинуть лечебницу, забрав свои вещи; либо он опускал голову и, подавив гордость, гнев и обиду, тихо произносил: «Спасибо, друзья, вы правы...»    

         Такие лечебницы существуют в США и сегодня. Однако в нынешнее гуманное время они все больше утрачивают популярность и воспринимаются, скорее, как реликты «мрачного психотерапевтического средневековья».     

          

                                                        ххх


         Я любил Лиз, когда она молилась. Лиза выросла в благочестивой католической семье, но, по ее собственному признанию, к религии по-настоящему обратилась только тогда, когда начала бороться со своей болезнью. Без церкви, без Бога, по ее словам, не выкарабкалась бы.

         Это было правдой – ее душевный строй был чрезвычайно шатким. Лиз, бедная, нередко нервничала по пустякам, раздражалась, срывалась в гневе то на пациентах, то на коллегах. Друзья и враги у нее часто менялись местами. Иногда, закрывшись в кабинете, она плакала. Плакала, как обиженная девочка, и мне было ее очень жалко в такие минуты. Наблюдая за ней,я приходил к заключению, что без какой-то очень прочной внутренней основы Лизе не устоять. Она бы давно сорвалась и полетела в пропасть головой вниз, если бы не обрела Бога.  

         Когда она выходила из берегов и теряла равновесие, то, как утопающий за соломинку, хваталась за молитву.

         – Ах, все это ерунда. Все они не стоят моих переживаний. Я стала слишком много ругаться. Много гневаться. Часто плакать. Это опасно. Это грех. Давай, Марк, помолимся. Тебе это тоже будет полезно.

         Она знала, что я православный. Подкатывала ко мне в своем кресле на колесиках, брала мои ладони в свои. Затем опускала голову в черных волосах. Я тоже наклонял свою голову так, что мы едва не касались лбами друг друга.   

         – Если хочешь, вслух повторяй за мной. Можешь молиться на русском. Главное, молись, – она становилась очень серьезной.  

         Кто знает, в иное время и при иных обстоятельствах я бы к этим молитвам отнесся с иронией, как к театру.

         Но моя жизнь изменилась. Ежедневно я сталкивался с чем-то совершенно новым, страшным. Все сильнее меня мучили безответные вопросы. Пошатнулась моя вера в справедливость. Я не знал, кто виноват в этом кошмаре, в уродстве и поругании всякой правды, – Бог или человек?.. 

         – «Our Father in heaven...» – начинала Лиза глубоким грудным голосом, негромко, но очень отчетливо произнося каждое слово. 

         Я повторял вместе с нею – на русском, а иногда молчал. Но иным, внутренним зрением всегда видел некий свет. Благодатное тепло исходило от рук Лизы, от ее лба. Я явственно ощущал это тепло. Помню его и поныне… 

         Мы молились за себя, за всех наших родных, за всех пациентов. Крепко сжимали руки друг друга:   

         – Lord, give me serenity... Дай мне мудрости... Прости мои согрешения... Спасибо Тебе, спасибо за все...


Тюремный Эскулап Аркадий    


         В этой клинике мне посчастливилось познакомиться с удивительным человеком. Звали его Аркадий. Родом он был из Украины, но, прежде чем оказался в Штатах, долгие годы жил в Татарии, где работал тюремным врачом, хирургом.

Когда я встретил Аркадия в клинике, где он работал обычным наркологом, ему было семьдесят. Забегая вперед, скажу, что и сегодня поддерживаю с ним самые теплые отношения. Аркадий по-прежнему в отличной форме. В отношениях с коллегами ровен, всегда приветлив.

         Дело, конечно, не в том, что Аркадий сумел так отлично сохраниться и душевно, и физически. Удивительна его судьба. И удивительный он человек.      ...В клинике были и русскоязычные пациенты. Большинство из них были осуждены за торговлю наркотическими таблетками в крупных партиях. Они создавали преступные торговые сети, в которых были задействованы дистрибьюторы фирм-производителей и аптеки. Отсидев часть тюремного срока, освобождались досрочно, с условием, что будут лечиться, – эти русские торговцы не только продавали наркотические таблетки, но и сами были наркозависимыми.

Аркадий в прошлом – хирург. Хирург по призванию и врач от Бога.

С пациентами Аркадий всегдасоблюдал  четкую профессиональную дистанцию. Вел себя с ними не как приятель, но и не как обвинитель, не как представитель Системы.

Будучи человеком рациональным, он предлагал пациентам взглянуть на свою жизнь и поступки здраво и трезво, так, как на это смотрят обычные, «нормальные» люди.

         Пациентам такой подход не нравился. Они были уверены, что Аркадий ни черта не разбирается в их архисложной психологии, не способен вникнуть в причудливые изгибы их мысли. При случае напоминали, что он «никогда не торчал», поэтому понять их не может.    

         В Аркадии они видели все-таки не психотерапевта, а врача. В первую очередь, врача. 

         Его психотерапевтические сессии напоминали лекции или семинары в медицинском институте, где преподаватель поясняет студентам, как наркотики разрушают организм человека. Иногда для наглядности Аркадий пользовался доской и фломастером.   

         Не берусь судить, как глубоко получаемая информация западала в сознание его пациентов и насколько изменяла их жизнь. Все они, конечно же, хотели одного-единственного: поскорее отбыть «срок лечения» и получить бумагу «об успешном окончании». 

         Тем не менее, нет человека, кого не интересует собственное здоровье, что там у него происходит в печени, и почему порой побаливают почки.  

         Волей-неволейпациенты увлекались разговорами о здоровье. Признавались в своих страхах и тревогах на этот счет, задавали Аркадию различные вопросы Порой задумывались: «Надо же, как вреден кокс! И сердечко последнее время часто побаливает. Еще и вправду инфаркт заработаю». К своему «выпуску» почти все пациенты Аркадия были «подкованы» с медицинской точки. 

         Директриса Франческа относилась к Аркадию высокомерно. Он слабовато владел английским, поэтому на совещаниях в споры вступал редко и свою правоту доказать не рвался. К тому же был чрезвычайно скромным человеком. Не запуганным, не робким, а именно скромным.  

         Франческа обладала цепким умом администратора. На лету схватывала полезную информацию, умела находить подход к людям. Хорошо разбиралась в наркологии. Но глубоких медицинских познаний не имела. 

В клинике постоянного врача не было – дорого, лишь три раза в неделю работала медсестра. А у пациентов – набор серьезных хронических болезней.

Франческа знала, что Аркадий в прошлом – хирург, начальник больницы. Когда случалось ЧП, она неслась к нему в кабинет.

         – Аркадий, миленький, please, – брала его под руку и вела за собой в какую-нибудь комнату, где едва сидел в кресле или лежал на полу пациент.  

         У одного резко упало давление, у другого – эпилептический припадок, третьему вдруг стало плохо непонятно от чего,

         И тогда раскрывался врачебный опыт Аркадия. Спокойно, решительно, без суеты он оказывал пациенту необходимую помощь. Давал стоявшей рядом Франческе совет: вызывать ли «скорую» немедленно, или же имеет смысл подождать. 

         В такие моменты они как бы менялись местами: обычно самоуверенная Франческа выглядела послушной помощницей, санитаркой, а всегда тихий Аркадий – начальником крупной больницы, в руках которого человеческие жизни. 

         Его бывшая работа тюремного врача вызывала у меня большой интерес. Разговаривать с ним об этом в рабочее время мы не могли – Аркадий работал на совесть.     

         Когда мы познакомились поближе, он пригласил меня к себе домой. Его жена Анна подала к столу фрукты, разлила чай. Аркадий достал альбомы со старыми фотографиями.

         – А вам тюрьма, случайно, не снится? – спросил я, рассматривая фотографии.

– Недавно приснилась больница – ординаторская, койки, пациенты... В этом была вся моя жизнь…

И начался наш разговор о его прошлой работе, разговор, продлившийся не один вечер.

         Слушая Аркадия, я словно переносился в далекую Казань, в больницу, которая обслуживала все колонии, тюрьмы и следственные изоляторы Татарии. В ту больницу Аркадий впервые вошел, закончив мединститут, и проработал там более тридцати лет: сначала хирургом, а потом начальником больницы.       

         Он имел редкую память, помнил имена пациентов-заключенных, их болезни. В своей спокойной, рассудительной манере описывал сделанные им когда-то операции, рассказывал о трагических случаях в тюрьмах бунтах, убийствах, массовых отравлениях заключенных…   

         Плохонькую тюремную «больничку», без достаточного оснащения и персонала, Аркадий когда-то вывел на уровень городской больницы, с оборудованной операционной, современными лабораториями, высококвалифицированным штатом сотрудников.

         Я словно смотрел фильм, где среди зверств, ненависти, грязи выделяется светлая фигура врача, который отлично понимает, с какой публикой – зэками – имеет дело, и все равно в каждом из них видит, в первую очередь, больного, который нуждается во врачебной помощи.

– ...Приходит ко мне заключенный по фамилии Лапшин, просит оставить его в больнице. Оказывается, он проигрался в карты, и возвращаться в колонию ему нельзя было – убьют. Вдруг он вынимает из кармана 125-миллиметровый гвоздь и на моих глазах погружает его себе в рот. Представляете? – рассказывал Аркадий очередной случай. – Или вот: в больнице ЧП – пациенты в туберкулезном отделении где-то раздобыли спирт, перепились и захватили отделение! Дежурная служба предлагает применить силу. Но я решил попробовать обойтись без крайних мер и утихомирить их словами…

Аркадий рассказывал о далеком прошлом, а сидевшая рядом жена изумленно вскидывала брови: «Неужели было и такое?» Только сейчас, во время нашего разговора, Анна узнавала некоторые жутковатые подробности прошлой работы мужа. К примеру, единственным средством защиты тюремного врача была вмонтированная в стол кнопка тревожной сигнализации, которая часто не работала. Или рассказ о том, как однажды под матрасом одного зэка обнаружили три заточенных напильника, специально изготовленных для нападения на Аркадия...

         Каждый раз, покидая дом Аркадия, я задумывался над тем, что же заставило этого человека,  одаренного врача и администратора, связать жизнь с тюремной больницей, с заключенными,  постоянно подвергать себя риску? И зачем здесь, в Америке, он вновь ежедневно сталкивается с чужой болью, жестокостью, покалеченными судьбами?.. 

 Об этом человеке нужно писать в газетах, показать его по ТВ! Я связался с редакцией российского телеканала в Америке. Их студия находилась в Нью-Йорке, в Манхэттене. Рассказал про Аркадия, сказал, что готов помочь устроить с ним интервью. Уверял, что это будет очень интересно, тем более что Аркадий – отличный рассказчик. Мне ответили, что сначала должны получить «добро» из центральной московской редакции. 

         К превеликому удивлению, дело не заглохло, и Москва «дала добро». «Снимайте!»

Приехала телегруппа: оператор, журналистка. Телекамеры, провода, лампы для освещения. «Раз-два-три: съемка... Как он сидит в кадре? Давай прогоним этот кусок еще раз...» Снимали Аркадия и дома, и в клинике. Сняли получасовой документальный фильм, потом показали в России и на русском канале в Америке.

После этого Аркадия в клинике стали называть «кинозвездой». Аркадий улыбался в ответ так, словно ему было неловко, что он оказался в центре всеобщего внимания. Из-за него – столько шума…

         Все-таки редкий человек!


Новые открытия.  Не верю!


         Помимо проведения психотерапевтических сессий, каждый нарколог занимался приемом новых пациентов. Вот как это происходило.

         Я приглашал в кабинет нового пациента, сидевшего в зале ожидания. Они входили со своими старыми сумками в руках. Что означало: только что из тюрьмы, освободился досрочно, отправлен на принудительное лечение и жить ему негде. Денег у него нет, работы тоже, родные и близкие от него отказались. Только список судимостей и старая сумка с вещами. Вот и весь жизненный багаж. Внизу, под зданием клиники, новичка уже ожидал вэн, чтобы везти в дом трезвости.

Я задавал пациенту вопросы по вопроснику: какой наркотик и в каких дозах Вы употребляли? Какое у Вас образование? Работали ли Вы когда-либо? и т. д. Затем мы отправлялись с ним в уборную для токсикологического теста. А в зале ожидания уже нетерпеливо барабанил пальцами по коленям новый, только что прибывший.

         Неподдельное удивление у меня вызвали ответы на вопрос об образовании. Подавляющее большинство пациентов, вне зависимости от их цвета кожи, не имели школьного аттестата. Не может быть! В «столице мира»? В Америке? В стране с самыми передовыми технологиями, где в университетах собраны лучшие мозги со всего мира? В Америке, заваленной компьютерами, где едва ли не каждый день делаются научные открытия?! 

         Быть может, в американских университетах и собраны великие умы, и вручают светилам науки премии, и компьютеры сегодня стоят едва ли не в уборных. Но со всеобщим образованием это никак не связано. Поначалу я удивлялся, когда пациент говорил, что из обязательных двенадцати школьных классов закончил только десять или одиннадцать. Это казалось странным, диким. Прошло немного времени, и пациент со школьным аттестатом уже вызывал у меня неподдельное удивление, даже восхищение: «Вот молодец! Вот так да – сумел окончить среднюю школу!» Ну, а ежели вдруг встречался кто-то с одним или двумя семестрами в колледже, такого уже можно было считать Эдисоном!    

         Но образование, вернее, его отсутствие, было не самое значительное среди других моих открытий.

         Это был бесконечный поток горя. Горя, которое не кричало, не рыдало и не заходилось в истерике. Это было горе иного порядка: оно имело суровое лицо в шрамах, с выбитыми или сгнившими зубами, с руками в наколках и порезах от ножей, с огнестрельными ранами на теле. С полностью разорванными семейными связями. С бесконечными посадками за грабежи, торговлю наркотиками, за квартирные и магазинные кражи. При полном отсутствии какого-либо трудового стажа. Без какой-либо специальности. С различными хроническими болезнями.   

         Первые пациенты вызывали у меня сочувствие: всё в их жизни переломано и перекалечено, никакого просвета. Я внимательно их выслушивал, обещал куда-то позвонить, что-то разузнать. Но поток не иссякал. Со всех тюрем штата, из судов, детоксов и психбольниц ехали в клинику люди со старыми сумками.   

         На моем столезловеще росла гора незаполненных бумаг. На стул передо мною садился один пациент за другим. Я не запоминал ни их лиц, ни имен.

         – Какие Вы употребляли наркотики?

         – Кокаин.

         – А траву?

         – Да, и траву.

         – Пили?

         – Да.

         – Какие у Вас медицинские проблемы?

         – Гипертония, кажется.

         – Образование? 

         – Девять классов.

         – Имеете родственников?

         – Бывшая жена и двое детей. Никаких контактов с ними нет.

         – За что Вы были судимы?

         – За воровство.

         – И за хранение наркотиков?

         – Да, и за хранение наркотиков.

         – Специальность?

         – Никакой.

         И так, бегом, уже галопом, вопрос – ответ, «галочки», «крестики» в пустых квадратиках. Нет времени посмотреть в глаза.

         Мне тогда часто казалось, что это не я, а кто-то другой в моем облике – некий Марк из России, с дипломом нарколога – сидит в этом кабинете за столом и задает одни и те же вопросы мелькающим перед ним людям. 

Основательно нарушился мой сон: ничего нельзя было разобрать в ночной мешанине двигающихся серых фигур. И вдруг, сквозь чье-то невнятное бормотание, гремит мой голос: «Сэр, идемте сдавать мочу!» (Let`s go to take your urine, sir). Это были мои первые сны на английском языке...

         Думаю, нужно сказать пару слов о токсикологическом тесте, составляющем важную часть лечения наркомана/алкоголика. Тогда станет понятно, почему фраза: «Сэр, идемте сдавать мочу!» вторглась в мои сны. 

         Итак: пациент в уборной сдает наркологу баночку со своей (извиняюсь, но более нежных, благоухающих синонимов нет) мочой. Нарколог опускает в эту баночку белую пластиковую палочку с обозначением на шкале-индикаторе различных наркотиков. В том случае, если моча «грязная», на индикаторе в течение нескольких минут появляется красненькая полоска напротив названия определенного наркотика. Позитивный результат или негативный. Чистый или грязный.   

         От этой тоненькой красненькой полоски зависит... О, как много зависит от этой полоски, трудно даже себе представить! Зависит, быть может, будущее. Завтрашний день. Да нет же, день сегодняшний. 

         Правила были очень строгими: «грязного» пациента из дома трезвости сразу выгоняли. И тогда ему уж точно жить было негде, разве что в какой-либо ночлежке или просто на улице. А в прокуратуру из клиники поступал звонок, что такой-то пациент употреблял наркотик. За это ему грозил либо закрытый стационар с длительным интенсивным курсом лечения, либо тюрьма.   

         Удивление у меня, однако, вызывало не только то, что этих людей не останавливает тюрьма. И даже не то, что это совершенно не согласовалось с их речами о пользе трезвости. Поражало другое: практически все они уверяли и меня, и друг друга, что они «чистые». Не моргнув глазом, не дрогнув ни одним мускулом лица, говорили:

         – Да, доктор. Даже забыл, как тот проклятый кокс нюхать. И не хочу помнить, гори он синим пламенем!

         Затем мы шли в уборную и...

         Первое время я не верил своим глазам – почему? Откуда красная полоска?

         – Сэр, у Вас позитивный результат на кокаин.

         – Да, док? Не может такого быть!

         Я брал новый тестер, снова окунал его в баночку. Быть может, «техническая» неполадка? Может, тестер плохого качества?   

         Пациент стоял рядом и задумчиво смотрел, как и на другом тестере снова медленно проступает красная полоска.

         Я вскидывал брови:

         – Сэр, у Вас все-таки позитивный результат на кокаин.

         – Да, док? Неужели? Что Вы говорите...

         Словом, поток горя сливался с потоком лжи.

         Я уже понимал, что не нужно верить своим ушам. Уши – ненадежное средство для определения честности. Язык – тоже очень сомнительное средство. Слова ничего не стоят, грош им цена.  

         Только глаза. Глазам можно верить. Своим глазам, не чужим. Глаза не врут. Красная полоска – это правда. Единственная правда. Верить можно только ей. Только она – мерило честности. Проступила красная полоска – нет этому человеку доверия. И нет у него будущего. Ему дорога – в тюрьму. Не проступила – значит, человек чист. Чиста его совесть. Чисты глаза. Такому можно верить. Сегодня можно. А завтра?

         Разделила тонкая красная полоска мир – на чистых и грязных, на позитивных и негативных, на тех, у кого есть будущее, и у кого его нет...


                                                        ххх


         Менеджером в тех домах трезвости был афроамериканец лет сорока, по имени Джим. Сам «из бывших», Джим не так давно закончил лечение и начал свою профессиональную карьеру. 

         Это был злой, дерзкий человек, который после долгих лет унижения получил власть над себе подобными, такими же, каким вчера был он сам. Из грязи в князи. Джим отвратительно лебезил и пресмыкался перед персоналом клиники, зато с высокомерием и грубостью обращался с пациентами, норовя всякий  раз их унизить, напомнить, что они – никто и ничто. Кричал на них, подгонял, чтобы живее выходили и садились в вэны, словно гнал скот. Точно так же он самоуправствовал в домах трезвости, назначая своими подручными (их называют сержантами или капитанами) тех, кто ему нравился и так же рвался во власть. В обязанности Джима входила и процедура изгнания из дома трезвости тех, кто был уличен в употреблении наркотиков, что он проделывал с большим наслаждением.   

         Франческа хоть демонстративно держалась подальше от верного пса Джима, уж больно он был одиозен, но, подозреваю, его работой была довольна, ценила его за преданность и готовность служить. 

         Пациенты Джима ненавидели. Однако малейшее возмущение с их стороны в его адрес Джима трактовалось как бунт, и бунтаря тут же выгоняли на улицу.         

         Пациенты часто жаловались на самоуправство Джима и на чудовищные бытовые условия в домах трезвости. Кроватей там не хватало, спали они там на полу, на матрасах; отопление и кондиционеры работали плохо. В тех чудных домах трезвости обитали сонмища тараканов, клопы и прочие насекомые. И хвостатые мышки. 

         Ушам своим я уже не слишком доверял. Но пациенты порой задирали свитера и футболки, показывая на теле кровавые волдыри от укусов клопов. Глазам приходилось верить.        

         Разумеется, там процветало воровство – воровали деньги, плейеры, мобильные телефоны. Помимо прочего, все страдали от невозможности уединиться, от отсутствия личного пространства. Не все следили за личной гигиеной, одежда у многих была ветхая, нестиранная. Некоторые принимали выписанные врачами сильнодействующие психотропные лекарства, вызывающие специфические запахи. И над всем этим – самоуправство Джима с его сержантами и капитанами. Словом, это было еще то лечение...

         На меня пациенты смотрели, как на чудака. Русского чудака, который ни черта не смыслитни в наркоманской, ни в тюремной, ни в уличной жизни. «Книжный умник. Еще и пытается нас чему-то учить». Впрочем, видя мое сочувствие их нуждам, старались быть со мной повежливей.   

         Как защитник униженных и оскорбленных, я шел к нашей очаровательной директрисе, вернувшейся из очередного бутика с ворохоммодных тряпок. Говорил ей, что условия в домах трезвости архиплохие. Нужно что-то делать...

         Франчи моргала прелестными глазами. Она только что – из бутика, понятно, там шелка, кожи, меха. Музыка, примерочные, зеркала. А тут какие-то поломанные кондиционеры, мыши, клопы... Фи. 

         Нетерпеливо меня перебив, Франческа отвечала, что она обо всем знает, и меры уже принимаются. Напоминала, что я все-таки не домоуправ, а нарколог, и должен заниматься лечением больных. Вскользь замечала, что бытовые и ремонтные услуги нынче стоят дорого, а зарплату хотят получать все сотрудники. Наш разговор обычно на этом заканчивался. 

         Расставшись с Франческой, я изливал свое недовольство перед Лизой. Но и она умеряла мой гнев:

         – Да, Марк, ты прав. Франчи, конечно, жадная сука, на всем экономит. Но тебе не кажется, что пациенты тебя водят за нос? Они ведь специально переключаются на другие темы, лишь бы не говорить о наркотиках. Наркоманы не хотят говорить о наркотиках, это их самый больной вопрос. Они готовы тебе рассказывать про все на свете, о клопах и мышах, всю душу вывернут перед тобой наизнанку. Но только о наркотиках будут молчать. Им про это говорить стыдно, страшно. Они эту тайну прячут ото всех. Поэтому и грузят тебя бытовухой. Понял? 

Я уже не сомневался, что совершил ошибку, выбрав эту профессию. Не знал, кого винить во всем: себя, Франческу, пациентов? Все чаще меня охватывала растерянность, отчаяние. Я совершенно не понимал этих людей. Не видел никакой пользы в том, чем занимаюсь.        

         Уйти? Бросить? Выбрать какую-нибудь другую специальность? А может, вернуться в Россию? В Россию, в Россию... Там все знакомо, все родное. Перед мысленным взором часто возникал яблоневый сад рядом с нашим пятиэтажным домом. Ветки яблонь доставали почти до окон нашей квартиры на втором этаже. Летом я спал на балконе, на скрипучей раскладушке. Вдыхал запах яблонь. По утрам слушал пение птиц, кутаясь в шерстяной плед. Ах, как хорошо это было, как хорошо!..   

         Но наступало американское утро нового рабочего дня. Смыв под душем ночные кошмары, я быстро одевался и мчался к автобусной остановке...

         Тогда я еще не понимал, что столкнулся с «тяжеловесами», самыми сложными пациентами – наркоманами из криминального мира, вдобавок еще и бездомными. Крутые парни. Круче не бывает. 

         Откуда же мне было знать, что в блестящем, великолепном Нью-Йорке, помимо бодреньких биржевиков на Уолл-Стрит и беззаботных туристов на Таймс Сквер, существует целая армия несчастливых парней, по разным причинам очутившихся на самом дне. Речь идет не об одиночках – о тысячах.

Система отправляет их по трем потокам: в тюрьмы, нарко- и психлечебницы и дома трезвости. Если кто-то из этой Системы выпадает и, очутившись на улице, начинает снова употреблять наркотики, грабить и воровать, то обычно это длится недолго: выпавшего вскоре подбирают и погружают обратно, в один из потоков. Эти люди практически полностью утратили навыки человеческого общежития. Сравнительно немногим из них удается выкарабкаться.       

         По сей день удивляюсь, почему я тогда не хлопнул дверью и не ушел из наркологии навсегда? Какие силы меня удержали?


                                           Поворот судьбы   


         Неизвестно, как долго терзался бы я сомнениями и к чему бы они привели. Ситуация разрешилась самым неожиданным образом.  

         А началось все с... обыкновенной зубной боли. Мой коренной зуб стал сильно отравлять мне жизнь. Побаливал он давно, но заняться им было недосуг. Теперь же боль стала нестерпимой.

         Дантист сделал рентгеновские снимки и вынес приговор: нужно удалять нерв и ставить коронку. Еще, к моему ужасу, обнаружилось, что подгнивает верхнечелюстная кость. Требовалась операция. Медицинская сторона проблемы, однако, меня испугала гораздо меньше финансовой. Стоило дантисту назвать цену за коронку и операцию, как зуб тут же перестал болеть. Увы, ненадолго.   

         На работе нас обеспечивали медстраховкой, но она была плохонькой, многие врачебные услуги и лекарства не оплачивала, как не оплачивала и услуги дантиста.  

         ...Когда-то, еще в России, я читал книгу Владимира Лобаса «Желтые короли Нью-Йорка». Роман о нью-йоркских таксистах. Увлекательнейшая книга, в США в девяностые годы попала в список бестселлеров. И в Америке, и в России ею зачитываются по сей день.   

         Герой книги – иммигрант из России, работал в Нью-Йорке журналистом на радио «Свобода» и горя не знал. Неожиданно у него заболел зуб, а медстраховки не было. Пошел к дантисту и... для того, чтобы раздобыть деньги на зубные коронки,стал подрабатывать водителем «желтого» такси. И до того увлекся новой работой, что бросил радио «Свободу», от зари до зари крутил баранку. Стал миллионером, боссом целой корпорации такси! Правдивая книга, судя по всему, автобиографическая.      

         Единственное, что мне в том романе не понравилось, это повод, из-за которого герой так круто поменял свою жизнь: уйти из мира журналистики, с престижного радио «Свобода» ,  в мир грубых шоферюг и диспетчеров! И все это из-за какой-то зубной боли? Слишком банально. И неправдоподобно.    

         И вот теперь, спустя пятнадцать лет после прочтения этой книги в России, я сидел в своей крохотной квартире в Нью-Йорке, быть может, на той же улице, где когда-то жил тот «желтый король». Сидел с распухшей левой щекой, глотал аспирин и хмуро подсчитывал, на чем смогу сэкономить и сколько времени мне понадобится, чтобы собрать нужную сумму на коронку и операцию...   

         ...Чем была хороша Франческа, так это своей справедливостью. Ни для кого из сотрудников не делала исключений – эксплуатировала всех одинаково. Из каждого, как могла, выжимала пот по максимуму и платила каждому, как могла,  по минимуму. Сотрудники роптали, грозились уйти в другое место, где больше платят, но за все это время из десяти ушел только один Боб.     

         ...О, не ходите к своим боссам по такому ужасному поводу! Не мучьте их! Не отравляйте им жизнь! Вы же знаете, как вытягиваются их лица, какое смертельное уныние отображается в их глазах, когда Вы просите у них поднять Вам зарплату. Кто на Земле, скажите, несчастнее их в этот момент?.. 

         Я вежливо напомнил Франческе условия моего приема на работу: когда она, подписывая со мной контракт, пообещала вернуться к разговору о моей зарплате через год. С тех пор, говорил я, прошло почти два года, и самое время этот щекотливый вопрос обсудить.  

         Франчи смотрела на меня, качая своей чудной головкой в новой стрижке. Ее темно-сиреневая блузка гармонировала по цвету и фасону с ее темным пиджачком.  

         Ее глаза заволокла искренняя печаль:

         – Марк, дорогой, ты же знаешь, что я люблю тебя...

         Я с удивлением посмотрел на нее. Неужели ослышался? «Марк, дорогой... я люблю тебя...»

         – Но сейчас, – продолжала она, – клиника переживает тяжелые времена. Ты себе не представляешь, как трудно вести этот бизнес, конкуренция сумасшедшая. Извини, Марк, не могу. Не могу поднять тебе зарплату даже на доллар...

         Ах, так?! Сегодня же куплю себе новый костюм и новые рубашки! Составлю резюме! Буду врать на интервью, врать, что я специалист с большим стажем, что работал с наркоманами еще в России и знаю, как эту проклятую болезнь лечить!

         ...В Америке существует замечательная традиция: дарить уходящему с работы открытку, где сотрудники на прощанье пишут ему свои пожелания.

         «Удачи тебе, Марк, на новой работе! Не забывай нас, звони! Верю в тебя!» Торт, пицца, пепси-кола. Помню задушевный прощальный спич Франчески, теплое рукопожатие Аркадия, заплаканные глаза Лизы... 

         А ту открытку с пожеланиями удачи храню по сей день.     


                                           ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ


                                               Женское лицо 


Новая амбулаторная клиника, где я теперь работал, входила в крупный наркологический комплекс, филиалы которого были разбросаны по всему Нью-Йорку и даже в ап-стэйт (часть штата за пределами большого города). Моя нынешняя зарплата была почти вдвое выше той, что я получал на прежнем месте; предоставляли и отличную медстраховку. Клиника, правда, находилась в криминогенном районе Бронкса, зато условия работы были куда лучше, чем на «фабрике по выжиманию пота» у Франчи.  

         Теперь у меня был свой отдельный кабинет и не такие сумасшедшие нагрузки. Во всяком случае, исчезло ощущение потока, когда  пациенты воспринимались бревнами на лесосплаве. Появилась возможность присматриваться к ним внимательней, прислушиваться к их словам.   

         Забегая вперед, скажу, что в этой клинике существовала другая проблема. Бесконечные сплетни, наушничество, подсиживания друг друга, война за должности, за благосклонность начальства – такова была, как говорится, рабочая атмосфера. Постоянно создавались различные блоки, враждовавшие между собой, существовала оппозиция администрации и группа лояльных.

Эта паучья война велась, разумеется, не без ведома директора, белого американца по имени Стивен. Был он человеком мягким, нерешительным, поэтому казался легкой добычей для каждой политической группировки, желавшей склонить его на свою сторону. Однако, при всей своей мягкости, мистер Стивен был мастером маневра и непредсказуемого хода. И когда одна группировка уже собиралась торжествовать победу, директор в последнюю минуту оставлял этот лагерь и давал обещанную вакантную должность кому-нибудь из побежденных! И начинались новые перестановки, дипломатия, тайные переговоры и т. д.

Все это ужасно отвлекало и мешало работать. Тот, кто не хотел в этом участвовать, плотно закрывал дверь своего кабинета и завешивал окошко табличкой: «Идет сессия. Просьба не беспокоить!» 

                           

                                                         ххх


         Это была моя первая пациентка. До сих пор я имел дело только с крутыми парнями, пришедшими лечиться не по своейволе, а по воле судей и прокуроров. И вдруг – дама.

Сказать, что Римма была красива, значит, ничего не сказать. Еврейка, родом с Кавказа, чертовски стройная, чертовски обаятельная. В клинику обычно приходила в стильном джинсовом костюме. Я не специалист по размерам женских бюстгальтеров, но могу смело утверждать, что Римма носила лифчики не самых маленьких размеров. Жаль, что столь привлекательная от природы девушка изуродовала себя увесистыми силиконовыми сиськами. Пожалуй, это было единственным, что выдавало в ней стриптизершу.

От меня Римме нужно было письмо в суд, где судья в скором времени должен был решить, может ли Римма видеться со своим ребенком, и если да, то как часто. Ее пятилетний сын тем временем жил у мужа, который подал на развод и добивался, чтобы Римму лишили материнских прав.     

         Признаться,  в то время, пытаясь как-то скоротать одинокие вечера и немного скрасить холостяцкое житье-бытье, я порой заглядывал в стриптиз-клубы.  Там, в ласках женщин, влекущих куда-то в сумрак зала, было легко забыться, поверить хоть на миг, что мир полон нежности и тепла...  

Мое знакомство с Риммой произошло как раз тогда, когда я принял решение оставить пагубную привычку посещать стриптиз-клубы, где пленительные дамы чрезвычайно ловко опустошали мои карманы. Вот уж действительно, Бог шельму метит: встреча с Риммой для меня стала испытанием вдвойне. 

         Римма танцевала в одном из Манхэттенских стриптиз-клубов. Она часто ездила с бой-френдами отдыхать, нюхала кокаин, пила. Правда, еще не скатилась на самое «дно». Дно? О чем вы говорите? Вы в своем уме?! Римма производила впечатление беззаботной, почти счастливой молодой женщины. Правда, не имела ни высшего, ни даже законченного школьного образования. Считала себя немного бестолковой и безалаберной. Впрочем, так оно и было. Муж, по ее словам, был редким занудой, говорил только «правильные» слова и был озабочен исключительно бытом. А Римме хотелось огней, света, музыки, сумасшедшей любви...

         Что поделать, она легко влюблялась в очередного кавалера, отправлялась с ним в сладкое путешествие, отрывалась в ресторанах, шиковала в отелях, но вскоре этот кавалер почему-то смотрел на нее как на обычную, извините, блядь. И прогонял.

         Она была очень ранима. Разрывы и расставания с мужчинами переживала весьма болезненно. Как-то раз мне позвонили из отделения «Скорой помощи», чтобы подтвердить информацию о Римме. Оказалось, что после того, как ее бросил очередной ухажер, она напилась и обкурилась, залезла на крышу 22-х этажного дома и танцевала там на самом бортике... 

         От меня ей нужна была бумага для суда, больше ничего. Просила написать, что она «хорошая и чистая». Надеялась, что судья разрешит ей видеться с сыном в любое время, без всяких ограничений. А муж утверждал, что она – активная наркоманка, и ее к ребенку вообще нельзя подпускать. 

         Ах, какое шоу она устраивала в моем кабинете во время сессий! Стул, правда, – не сцена в стриптиз-клубе. Поэтому ей приходилось ухищряться, не вставая со стула: выгибала свое молодое роскошное тело так и этак, наклонялась, соединяя локти обеих рук на груди, бесконечно поправляла шлейки лифчика...   

         И тогда в моих глазах вспыхивали странные звездочки. Глядя на Римму, я словно переносился в грохочущий зал стриптиз-клуба, в зал чарующих улыбок и шелковистой кожи женских бедер. Короче, боролся со своим безумием тоже...

Римма плакала – без шуток, плакала горько, оттого, что так все плохо получилось у нее в жизни, что она никудышная мать, но сын для нее дороже жизни, и если она не сможет его видеть, то этого не перенесет...

         – Но ты же нюхаешь кокаин. И пьешь водку, – сказал я, не в силах отвести глаз от ее грудей, выпирающих из-под маечки. – Подумай, как это может отразиться на твоем ребенке.

         – Иногда нюхаю, врать не буду, – призналась она. – Но порой так сильно хочется, так хочется... Ты ведь меня понимаешь, Марк. Ты же тоже когда-то торчал.  

         – Да, было дело... – глубокомысленно ответил я, втайне обрадовавшись, что меня признали «своим». Значит, я уже кое-чему научился, могу притвориться и сойти за «за своего». Я – ваш! Не стыдитесь меня! Будьте со мной откровенны!.. 

         – Не ври, Марк! Ты даже не знаешь, как выглядит пакет кокаина! Как ты можешь меня чему-то научить? Еще и врешь!

         Когда говорят, что от стыда горят кончики ушей, это не аллегория. Это правда. Из всех известных проявлений стыда это, наверное, самый мучительный – когда горят кончики ушей. Не смотрите в глаза, чтобы понять, испытывает ли человек стыд. Смотрите на его уши!

         Пристыдив меня,  Римма снова принялась «танцевать» на стуле. И слезы лила.   

         – Хорошо. Ты хочешь бумагу в суд, тогда сдай сейчас мочу для токсикологического теста, – твердо сказал я. 

         Она взглянула на меня с некоторым напряжением:

         – Не могу. У меня… месячные. Знаешь, когда у меня месячные, у меня сильно болит вот здесь, внизу живота, и я становлюсь очень нервной, раздражительной... Прости меня, Марк, если я тебя чем-то обидела. Помоги мне – напиши мне хорошую бумагу...

         (Пациентки, желая уклониться от токсикологического теста, часто прибегают к этой уловке – говорят, что якобы у них месячные – авт.)

Все-таки я сдался – написал ей письмо для суда. Все там наврал. Римма ведь и без того несчастна, считает себя бестолковой и непутевой. Если лишится материнских прав, что ей останется в жизни? Так думал я.

         Римма была слишком легкомысленна. И на свою прогрессирующую наркоманию смотрела, как на очередное безобидное увлечение.

         Впрочем, и я, еще «совсем зеленый», с умилением смотрел вслед Римме вслед, счастливо уходившей по коридору клиники с липовой бумагой в руке. Смотрел, честно признаться, и на ее роскошные бедра, которыми она так лихо, профессионально виляла. 

         Ни я, ни она не догадывались, куда лежит ее путь.

         Спустя несколько недель она мне позвонила и радостно сообщила, что, благодаря моему письму, судья принял решение в ее пользу. Ей разрешено практически без ограничений видеть сына! Теперь она полностью изменит свою жизнь. У нее уйма «правильных» планов: получить GED (эквивалент школьного аттестата), сменить работу стриптизерши на другую, пристойную, скажем, продавщицы в магазине; пойти на курсы косметологов. А потом отвоевать себе сына, чтобы жил вместе с ней...

         Последний раз я узнал о Римме года через три, когда работал в амбулаторной клинике одного госпиталя, где было и детоксификационное отделение, куда попадали наркоманы/алкоголики в состоянии ломок. Амбулаторную клинику связывала с детоксом общая электронная система, поэтому каждый нарколог имел доступ к информации обоих отделений. 

         Однажды в списке новопоступивших в детокс пациентов я увидел имя и фамилию Риммы. Позвонил туда – убедиться, что это именно она, а не ее тезка-однофамилица.

Чудес не бывает. Это была та самая Римма. Я побеседовал по телефону с наркологом из детокса, расспросил его о Римме. Сказал, что когда-то был знаком с нею. Даже упомянул о ее незабываемом шарме:    

         – Постараюсь завтра зайти к вам в детокс, чтобы повидаться с ней.

         – Чего на нее смотреть? – холодно отозвался коллега. – Лежит на кровати, тощая, вся в прыщах. Никакого шарма. Обычная потасканная блядь из борделя...


                                                        ххх

          

         Сказать ли, что Римма и сотни, тысячи ей подобных женщин – никудышные,  дрянные матери? Что пакетик с наркотиком любят больше, чем родных детей? Что из-за таких горе-матерей дети попадают в Систему, где за ними наблюдают специальные работники из агентств по защите детей, где их дела бесконечно рассматриваются в судах, что из-за таких мамаш детей сдают в приютские семьи и приютские дома?      

         Да, да, все это правда. И нельзя их прощать, нельзя их жалеть. Пусть калечат свои собственные жизни – их право, но детей-то за что?

         И все же... Припоминаю и другую, похожую на Римму, итальянку Мелису. И русскую девушку Валю. И чернокожую Жасмин. Все они ходили по судам, где обещали, клялись, рыдали, умоляя судей не лишать их материнских прав. 

         Порой  им разрешалось брать детей к себе, на оговоренное время. Какой радостью тогда светились их лица! А иногда они приводили своих детей в клинику, чтобы похвастаться ими перед всеми.  

Будущее этим молодым женщинам рисовалось в розовом цвете, и картинки у всех были схожи: они закончат лечение, никогда больше не будут заниматься проституцией, судьи полностью восстановят их материнские права. А там... овладеют нормальной специальностью и заберут детей к себе. Будут покупать им самую лучшую одежду, отдадут их в престижные школы и колледжи...  

         Они мечтали, как любят мечтать о будущем все наркоманы, используя для своих картинок исключительно розовые краски, потому что в их прошлом преобладали серые.

         Увы, не всем из них удавалось пройти через ворота того нарисованного рая, не все успешно заканчивали лечение и возвращали себе детей. После очередного срыва некоторые, отчаявшись, погружались в еще больший разврат и наркоманию, чем прежде. Знаю одну, которая после лишения ее материнских прав попыталась покончить с собой. Но не смогла и очутилась в сумасшедшем доме... 


                                                        ххх  


         Некоторые коллеги (мужчины) советовали мне: если есть такая возможность, лучше вообще не иметь среди своих пациентов женщин. Легче,  говорили они, работать даже с отпетыми уголовниками, чем с женщинами, особенно молодыми и красивыми.    

         – Ты себе не представляешь, что они вытворяют, – делился со мной коллега, пуэрториканец по имени Эрнест. – Женщины... Никогда не поймешь, когда они врут, когда говорят правду. Мне кажется, они сами этого не знают. Они устраивают в твоем кабинете настоящий стриптиз. Нет, не обязательно раздеваются, хотя иногда пробуют делать и это. Они устраивают стриптиз душевный, стриптиз признаний и откровений, снимают с себя один наряд за другим. И когда думаешь, что этот наряд последний и стриптиз откровений закончился, оказывается, – еще нет, это только начало. А ты уже весь изнемог, уже хочешь ее и постоянно думаешь о ней, и даже во сне ее видишь. Какое уж тут лечение, если у тебя на нее... – он сжал кулак и согнул в локте свою мускулистую, татуированную руку.


                                                        ххх  


Больше половины женщин, ставших наркоманками, вне зависимости от расы, национальности или страны, откуда они были родом, в своем прошлом – в отрочестве и ранней юности – претерпели разного рода сексуальные надругательства или жестокости.   

Повлияли ли эти психологические травмы на их дальнейшую судьбу, на то, что они взяли в руки шприц? Вне сомнений.

Легко и быстро, однако, такие травмы не лечатся. Не порез на руке. 


          ххх


         В любой наркологической клинике, можно смело утверждать, представительниц прекрасного пола меньше, чем мужчин. С чем это связано?  

         Скорее всего, с тем, что по своей природе женщине все-таки в большей степени, чем мужчине, присуще чувство долга и ответственности перед собой и семьей, и это ее удерживает от опасных увлечений

         Но женская наркомания страшнее мужской, хотя бы потому, что женский организм разрушается сильнее и быстрее, чем у мужчины, а эмоциональные последствия – просто катастрофические. Ведь если мужчина добывает деньги на приобретение наркотиков воровством или грабежами, то для женщины самый легкий и распространенный путь – торговать своим телом.

А денег нужно много, ох, как много – крэк или героин стоят нынче дорого, и цены на них не падают даже в праздники.

         Некоторые наркоманы тратят на наркотики сто долларов – В ДЕНЬ. Некоторые – двести. Встречаются и рекордсмены – до трех сотен спускают! А тот, кто торчит на крэке, как говорится, «сел на трубу» (крэк курят из специальной трубки), может в день и тысячу потратить.  

         Да, мы знаем, наркоманы, большие сочинители и фантазеры, любят приукрашивать свои геройства, чтобы произвести впечатление на окружающих. И себя тоже любят впечатлять. Тем не менее, эти цифры – от ста до двухсот долларов в день на наркоту – реальные, ничуть не преувеличенные.

Где такие деньги брать? Работать, употребляя наркотики, не получается. Работа мешает. Вот и подсчитайте, сколько раз женщина должна себя продать в день, в час, чтобы находиться под кайфом. 

         Не располагаю точными расценками на услуги нью-йоркских проституток. К тому же бизнес этот весьма разнообразен: от престижных эскорт-сервисов, когда речь идет о тысячах долларов, до самой грязной уличной проституции в нищих районах Нью-Йорка, где разовая услуга, говорят, стоит двадцать долларов.

Но любой род проституции почти всегда связан с употреблением наркотиков. Во-первых, в одурманенном состоянии этим заниматься не так противно. Во-вторых, клиенты часто хотят, чтобы вызванная мадам вместе с ними красиво и пила, и нюхала.

В клиниках девушки очень стыдились своего ремесла, старались о нем прилюдно не упоминать. Зато между собой, бывало, спорили, какой род проституции – эскорт-сервис, стриптиз-бар или уличная проституция – менее позорный и более прибыльный…   


                                                        ххх


Бытует мнение, что в борьбе с наркозависимостью женщины более успешны, чем мужчины. Пожалуй, это правда. При всей своей манипулятивности и жажде драм, женщины бОльшие реалистки, чем мужчины. Им удается создать прочную внутреннюю основу. Когда приходит их время и они готовы бороться, их честность и решительность поражают. Знаю немало бывших пациенток, остающихся чистыми уже долгие годы. Вышли замуж, работают, воспитывают детей. Иногда звонят, рассказывают о своих успехах.

– Марк, у меня завтра пять лет чистоты. Отмечаем в кафе. Приходи обязательно, жду.         

         Но женская наркомания имеет трагическое лицо. Лицо кровавое.

         ...Припоминаю Фриду, симпатичную девушку лет двадцати с небольшим, из ортодоксальной еврейской семьи. Фрида окончила ешиву, поступила в колледж, но вскоре учебу бросила.      

         Фрида конфликтовала с родителями, но, что еще хуже – постоянно флиртовала с мужчинами. В нее влюблялись пациенты – евреи, итальянцы, русские. С некоторыми из них она спала. Время от времени употребляла кокаин, продавала таблетки. Ее наркомания еще не зашла слишком далеко, но у девушки определенно были «проблемы».

Мы пытались примирить Фриду с родителями, советовали ей восстановиться в колледже, устроиться на работу, заняться йогой, медитацией, чем-то полезным. Все без толку.

В клинике существовала хорошая традиция – устраивать для пациентов культурные выходы:  водить их в кино, на концерты, на дискотеки. Чтобы они, так сказать, учились получать удовольствие не только от наркотиков.  

         В тот раз мне выпало повести группу на известный стадион «Янкис», где проходил бейсбольный матч. 

         Кто бывал на стадионе «Янкис», тому не нужно рассказывать, какое чувство там охватывает любого, будь он даже далек от бейсбола: десятки тысяч болельщиков, шум, крики, атмосфера всеобщего возбуждения, азарта. Перед началом матча – очереди к ларькам, где продают пепси, хот-доги и пиво, причем пиво – не в маленьких стаканчиках, а в больших, пол-литровых. Не знаю, где еще в таких количествах и столь массово в Нью-Йорке пьют пиво. 

         Пациентам, понятно, пить пиво нельзя. Неважно, слабый напиток или крепкий. Хоть один градус алкоголя, хоть сто. Алкоголь есть алкоголь.

         Все пациенты, поехавшие со мной на стадион, на этот счет были строго предупреждены еще раз. Фрида была в нашей группе. 

         Очутившись на стадионе, она тут же завела знакомство с двумя мужчинами лет сорока. Не успел я и глазом моргнуть, как те двое нежно обнимали Фриду, а в руке она держала банку пива. 

         На протяжении всего матча эти два кобеля уговаривали Фриду уехать с ними. Наверное, она им что-то пообещала, а они и соблазнились легким знакомством со столь миловидной девушкой. Если бы не мои строгие предупреждения, не сомневаюсь, после матча Фрида ехала бы не вместе со всеми нами в автобусе, который развозил нас по домам, а куда-то в другом направлении.

         Мне тогда стало ясно, что девушка ходит по краешку, сама не понимая этого. Впервые стало ее жалко…

         Я снова увидел Фриду через полгода после того, как она бросила лечение. Встреча произошла в отделении «Скорой помощи» госпиталя. 

         Фрида сидела на кровати, закутавшись в госпитальный халат. Ее знобило. Она меня узнала и слабо улыбнулась. Меня смутили странные ожоги и красные полоски на ее шее и руках. 

         Она рассказала мне, что познакомилась на улице с мужчиной, который представился биржевым брокером. Он был интеллигентный на вид, даже галантный. Погуляли по городу, затем зашли в бар, пили там пиво и что-то нюхали в уголке. Потом отправились к его друзьям... Фрида очнулась ранним утром где-то под эстакадой метро. Не помнит, что с нею происходило и как она там оказалась. Скорее всего, вместе с пивом ей подсунули какие-то наркотические пилюли, от которых она и отключилась. Одежда на ней была разорвана. Все тело болело.

         Понятно, что над девушкой надругались. Но этого мало. Те, к кому она попала в руки, были еще и извращенцами.

Посмотрев на меня, Фрида вдруг приспустила с плеч халат, и я ужаснулся – ее плечи, грудь, спина были в мелких порезах и кровавых ожогах…

         А другую девушку – Алину, нашли убитой в квартире ее бой-френда, торговавшего крэком. Раньше Алина вместе с ним курила крэк. Но решила с наркотиками завязать и все колебалась, уходить ей от бой-френда или нет? Иначе не получалось, тут либо-либо: нельзя жить с активным наркоманом и наркодилером, оставаясь чистой. Чудес не бывает.   

         Бой-френда киллеры убили сразу – двумя пулями, в грудь и голову. Алину сначала изнасиловали, а застрелили потом...     

         Таково лицо женской наркомании.

Позвольте, а как же любовь? Как же ухаживания, страсти, вздохи? Розы, соловьи?

         Да, нужно сказать и об этом. Амур залетает и в наркологические клиники, тем более, что женщин там меньше, чем мужчин, поэтому страсти кипят сильнее.   

         Любовь в данном случае – это мостик вздохов, по которому галантный кавалер переводит невинную девушку на другой опасный бережок. Преобладающее большинство женщин становятся наркоманками благодаря своим ухажерам.Мужчины знают и могут. Мужчины – это бойцы, добытчики. Они знают, у кого купить, как нюхать, как колоть. Поначалу они предлагают подружке испытать этот сладкий, безобидный кайфочек. 

         Предлагают, конечно, не из бескорыстныхпобуждений, отнюдь нет. У мужчины своя выгода. Хороша работающая жена, которая приносит в клювике денежку. Деньги наркоману ой, как нужны. Но работающая жена имеет серьезный недостаток: ей не нравится, что ты – весь исколотый, худой, неработающий – зачем-то часто и надолго запираешься в туалете. Такая жена вначале ворчит, потом кричит, потом угрожает разводом и, случается, врезает в дверь новый замок или уходит, забрав с собой ребенка.    

         Зато подруга-наркоманка – это боевой товарищ. Такая поймет. Такая не будет ни угрожать, ни орать. Такая будет помогать. С женщиной легче воровать одежду в дорогих бутиках, ее реже проверяют охранники, у нее и пальцы проворнее, чтобы срезать ярлычки с электронными кодами. Ей, начинающей, еще доверяют, значит, будут одалживать деньги. Кстати, она, преданная подруга, отдаст тебе все, что имеет, даже свои пакеты с наркотой. В большинстве случаев наркоманки хранят верность своим мужчинам, не изменяют им, все от них терпят, все им прощают.    

         Подругу-наркоманку, если уж совсем приперла к стенке нужда и других средств для добычи денег нет, можно предложить кому-то за деньги. Этим чаще всего и заканчивается история такой романтической любви...

         Зато в наркологических клиниках кипят страсти. Женщины, с лихвой хлебнувшие разврата, арестов, избиений, – в клиниках расцветают. Мужчины за ними наперебойухаживают. Как мы ни призываем пациентов к аскетическому воздержанию, все равно бесконечно возникают любовные интриги. На почве ревности вспыхивают конфликты, грозящие перерасти в драки, в настоящие побоища.

         Приходят разъяренные жены: мол, мужа с таким трудом удалось затащить к вам в клинику, чтобы он лечился, а у него, подлеца, тут любовница завелась!    

         Мужья поджидают в машинах неподалеку от клиник, караулят – чтобы жена не слишком увлекалась лечением и не забывала, что у нее все-таки есть семья и после сессий должна сразу ехать домой. 

         Доходит и до разводов, и побоев. Женщин-наркоманок бьют часто. Бьют мужья, бой-френды, просто торчки.  

         Помню еще одну пациентку – Дилию, из латиноамериканок, даму с очень пышными статями. На психотерапевтическихсессиях Дилия часто делилась с нами своим незавидным положением. Ее бой-френд и употреблял, и продавал наркотики. Лечиться не хотел, обращался с Дилией, по ее же словам, ужасно. При этом уходить из ее квартиры тоже не хотел.     

         Все в группе прониклись к ней сочувствием. Давали Дилии разные советы: тайно переехать в другую квартиру, либо выставить за дверь его вещи и пойти в полицию, взять Order of Protection (документ, дающий право на специальную защиту от потенциального насильника – авт.).

Разрабатывались настоящие сюжеты, как в романах: ей предлагали скрываться то у какого-то известного священника, то на рыболовецком корабле у знакомого капитана. Со священником и капитаном велись переговоры, Дилии готовили побег.  

         Дилия активно участвовала в разработке всех этих планов. Она обладала очень живым темпераментом, умела и плакать, и смеяться, и сокрушенно вздыхать.  

Со временем, однако, это шоу всем стало надоедать: связь с бой-френдом Дилия не рвала. Когда ее спрашивали напрямую, почему же она медлит, Дилия отвечала, что боится. Ведь у него – пистолет.  И сам он – из крутых и отчаянных, ни перед чем не остановится: вздумай она уйти, он может пустить в ход пистолет.      

         Исход этой истории оказался самым неожиданным. Жертвой едва не стал... сам бой-френд, когда Дилия, с заряженным пистолетом в руках, выпроводила его из своей квартиры, угрожая спустить курок!

         Она потом эту сцену долго разыгрывала на групповых сессиях: «Вот так держу пистолет, рука дрожит. Но я ему говорю: «Ах, ты, mother-f...r, вон из моего дома! Забирай все свое барахло, свои наркотики и шприцы!» Рассказывая это, Дилия вставала со стула, выходила в центр зала с поднятой дрожащей рукой, в которой держала воображаемый пистолет, и направляла его на воображаемого бой-френда. Ее большие темно-карие глаза сверкали, губы яростно кривились.   

         Все пятнадцать человек в группе, плюс нарколог, раскрыв рты, слушали и во все глаза смотрели на эту великую женщину.

         Она – восстала! Навела на бой-френда заряженный пистолет!

         У-ух! Давай, Дилия! Так ему, проклятому наркоторговцу! Так ему, барыге и насильнику! Все восклицали и аплодировали. Аплодировали и те, кто продолжал употреблять, и даже те, кто сами продавали наркотики.   

         У-ух, Дилия! Давай! Так ему, торгашу отравой!..

         Помню, я смотрел на эту шумную публику, которая искренне радовалась победе Дилии, восхищалась ее силой и мужеством. И сделал для себя очередное открытие: что бы наркоманы ни говорили о себе, как бы ни оправдывали свое ползанье на брюхе, все они мечтают восстать, подняться, распрямиться. Просто не верят, что на это у них хватит сил. 

         Конечно, я знал, что никакой сцены с пистолетом не было. Дилия мне в этом тихонько призналась по секрету. В действительности ее дружок, «этот mother-f...r», ушел от нее к другой женщине, попросту говоря, бросил Дилию. Она тяжело переживала эту измену. Но не хотела оставаться в роли жертвы, в роли покинутой женщины.   

         Но, зная правду, я все равно разрешал Дилии разыгрывать этот героический спектакль, потому что от него была явная психотерапевтическая польза – и для Дилии, и для всей группы.

                           

                                      Родители. Русские мамы


         Пожалуй, нет на свете веселее публики, чем наркоманы! Как бы низко их судьба ни опустила, за какие бы облака ни забросила, они все равно найдут возможность посмеяться. Их жанр – не трагедия, а трагикомедия. Ни в каком другом месте – в театре, кино, даже в цирке, – так часто не гремит хохот, как в наркологических клиниках!

         Все это очень странно, поскольку вряд ли в каком-либо другом месте собрано и соединено в таком обилии горя, в различных его проявлениях. Ткни с закрытыми глазами в любого наркомана – не ошибешься: услышишь историю надругательств, драк, арестов, болезней, попыток покончить с собой... 

         Но гремит, гремит в лечебницах хохот. И непонятно, приписать ли это легкомыслию наркоманов, их несерьезности, или же, напротив, их жизнестойкости.

         ...В этом причудливом мире, однако, есть категория людей, которые не смеются. Они очень редко шутят, собственно, не шутят вообще. Шутка, юмор, смех – не входит в сферу их жизни. Уже не входит, хотя, быть может, когда-то они были жизнерадостными людьми с хорошим чувством юмора.

         Но их жизнь изменилась. Изменилась так, что светлого и веселого в ней почти ничего не осталось. Эти люди лишь изредка улыбаются. Причем,по одному-единственному поводу: когда сын сообщает, что сегодня ровно месяц, или полгода, или год, как он «чистый»!  

         Вот тут-то радости! «Чистый!» Губы отца или матери трогает улыбка. Настоящая. Впервые за много лет. Но до чего тревожно на душе! «А вдруг сорвется? А где он сейчас, в эту минуту? Не побежал ли опять к дилеру?»

         И хватает отец или мать трубку телефона, спешат позвонить наркологу в клинику или кому-то из «АН», чтобы убедиться: сын (или дочь) в порядке...   

         Наследственная ли болезнь наркомания/алкоголизм? Скорее всего, да. Хотя последнего слова по этому вопросу наука еще не сказала, «нарко-ген» пока не найден. Ищут. Но достоверно известно, что дети алкоголиков/наркоманов часто идут по стопам родителей.    

         Впрочем, от этой беды не застрахован никто, будь твои предки до пятого колена трезвенниками. Никто, никакой ученый или врач, не знает, почему из двух братьев, выросших в одинаковых условиях, один всю жизнь умеренно употреблял алкоголь /наркотики, а другой пошел штопором вниз. 

         Почему так случилось? Где было слабое звено? Кто виноват?

         На последний вопрос у родителя всегда есть ответ: я виноват. Моя вина в том, что сын или дочь стал(а) наркоманом. Я не доглядел. Не додал. Не уделял. 

         И начинает родитель себя казнить. Казнь эта не публичная, не на миру. Казнь тихая, невидимая, отчего, наверное, еще страшнее.  

         Впрочем, казнь – это последний акт. До казни еще предстоит долгий путь тревог, непонимания, прозрения. Родителям еще придется пройти не один круг, прежде чем они спустятся вслед за своими детьми в этот ад.

         Ведь многие родители вообще не имеют ни малейшего представленияо том, что такое наркотики и как их употребляют. Не знают, как они выглядят, сколько стоят и где их берут.Потом, когда на многие странности в поведении ребенка, на загадочные пропажи денег из дома, на многие «почему» появляется ответ, и ответ единственный, родителямневдомек, что их путешествие только начинается.  

         И вот уже пришло время отправляться в нарколечебницу. Нет, не детям, дети (им по 20-25-ть лет) пока гуляют по районам, угоняют машины, обворовывают магазины, подделывают врачебные рецепты, словом, заняты, у них нет времени отвлекаться на что-либо иное.

         Первыми порог наркологической клиники обычно переступают родители. Приходят вечером, когда уже темно, чтобы, не дай Бог, случайно никто из знакомых не увидел. Иногда просят впустить их через черный ход или по лестнице пожарного выхода. Это же такой позор! 

         Помогите! Что делать? Не  давать ему денег? Заставитьработать? Проверять его карманы? Но мы итак все это делаем – не помогает.   

         Риторический вопрос: кто виноват? – уже не задается. Теперь важно другое: затянуть сына (дочь) в нарколечебницу. Здесь врачи, медсестры, психотерапевты. Здесь делают тесты, в офисах компьютеры, толстые книги на полках. Как же затянуть сюда своего непутевого сына? И потом можно будет спать спокойно.

         Не догадываются, что спать спокойно им не придется теперь очень долго, даже если сын или дочь переступят порог самой лучшей в Нью-Йорке наркологической клиники (некоторые находят лечебницы в других штатах или даже за границей).

         Какое же разочарование, однако, ждет впереди. После первых безрезультатных попыток  родители начинают сомневаться. Получается, зря я им поверил, – думает несчастный отец. Все их красивые слова и дипломы в рамочках – обман. Эти врачи ничего не знают и не могут.     

         Незаметно для себя родители тоже заболевают. Наркомания – болезнь заразная, не может болеть только один, эпидемия захватывает и родных.  

         В наркологии существует понятие «созависимость». Это  психологическое нарушение, когда человек перестает интересоваться своей собственной жизнью и полностью переключается на болезнь другого. Все сделаю, ничего себе не оставлю,собственную душу готов отдать, лишь бы спасти родного сына или дочь!   

         Созависимость не менее страшна, чем наркозависимость. Кстати говоря, созависимость поддается психотерапевтическому воздействию даже слабее, чем наркомания. 

         Созависимый от своей болезни не получает ничего, кроме разрушения. Наркоман – тот хотя бы иногда кайфует. А от чего может «торчать» потерявшая голову мать?

         …Перед моими глазами стоит Меир, семидесятилетний американский еврей, который пытался спасти своего тридцатидвухлетнего сына Фрэнка.

В первый раз Фрэнк появился в клинике под нажимом отца: Меир видел, что с сыном «что-то не так». Фрэнк злоупотреблял сильнодействующими психотропными таблетками, покупая их на стороне. У него разладились отношения с девушкой, грозили уволить с работы. 

         Я предупреждал Фрэнка, что он играет с огнем, что таблетки к добру не приведут, а только создадут новые проблемы. Однако Фрэнк меня не слушал, доказывал, что «колеса помогают немного расслабиться». 

Затем они (отец и сын) исчезли и объявились годика через два. К тому времени Фрэнк уже оставил эксперименты с таблетками и перешел на уколы героина.

Теперь он имел вид безумца: глаза бегали, руки были в страшных абсцессах; он не мог спокойно сидеть и минуту. Фрэнк прижимал к груди дипломат, не желая с ним расстаться ни на миг. Дипломат, несложно догадаться, был полон пакетиками и шприцами.

Но Фрэнк просил о помощи. Он устал так жить. Он докатился до того, что воровал, где мог, огнетушители и сбывал их перекупщикам. Он, когда-то работавший программистом в престижной фирме!   

         Я посоветовал ему, для начала, пойти в детокс и почиститься – он колол в день 15-20 ($150-200) пакетов. Пока я подыскивал ему детокс, Фрэнк доставал из кармана иголку и начинал ею расковыривать свои гниющие от уколов раны на руке. При этом он явно блаженствовал – героинщики любят иглу. Любое прикосновение иглы к их телу доставляет им невероятное наслаждение. 

         Стоило мне найти отделение детокса и сообщить об этом Фрэнку, как он, прижав к груди дипломат, несся в туалет. Закрывался там в кабинке и кололся: ведь сейчас его отправят в госпиталь, и он будет вынужден расстаться с героином. Как же он выдержит такое?!..

         Старик Меир в это время сидел в зале ожидания. Наверное, корил себя за то, что когда-то, тридцать лет назад, развелся с женой и в одиночку растил сына. Должен был дарить сыну больше тепла и заботы. Потому-то с Фрэнки и случилась такая беда.

Узнав, что Фрэнка принимают в детокс, Меир, обрадованный, сажал сына в свою машину и вез его в госпиталь.    

         Фрэнк оттуда уходил в тот же или на следующий день. Лечение от наркомании – дело добровольное. До тех пор, пока не становится принудительным.

         Как сейчас вижу старика Меира, низенького, с одутловатыми щеками, он часто носил на голове бейсбольную шапочку. Давным-давно родители привезли малолетнего Меира в Штаты из какого-то еврейского местечка в Украине: в его английском порой проскакивали фразочки на идиш и украинском. Так, дипломат Фрэнка он называл колоритным украинским словом «вализа» (торба).

         Меир имел прямую натуру, не терпел никакой двусмысленности и запутанности. Не понимал совершенно, с каким коварным змием имеет дело. Каждый раз, когда отец с сыном появлялись в моем кабинете, и мы втроем думали-гадали, как быть, Меир говорил:         

         – Всё, сынок, с этой минуты забудь прошлое, и давай-ка жить по-новому. Я не буду тебе припоминать, сколько ты украл у меня денег. Я знаю, Фрэнки, ты отличный парень, умный, благородный, когда-то был классным программистом. Возьми себя в руки. Выбрось в мусорный бак свою дрянную вализу и дело с концом. О`кей? 

         Фрэнк согласно кивал. При этом «вализу» прижимал к себе еще крепче...  

         Куда только Меир ни ходил, к кому только ни обращался! И к адвокатам, и в городскую службу здравоохранения, и в специальный лечебный суд (Treatment court). Искал, кто может заставить сына лечиться. Каждый раз с надеждой показывал мне новую бумажку, где было написано название и адрес очередного учреждения.

Но ему везде отвечали: «Либо пусть ваш Фрэнк сам образумится, либо ждите, когдаего арестуют за воровство или владение наркотиками и отправят лечиться принудительно». «Как же так? – недоумевал Меир. – Сын лишился рассудка, может погибнуть. Все это видят, но ничего не могут сделать? Надо ждать, пока его арестуют? Не понимаю...» 


                                                        ххх  


Для таких людей, как Меир, «заболевших болезнью» детей или супруга/супруги, существуют группы самопомощи «Ал-Анон». Эти группы построены по схожему принципу с «АА»/«АН».

Их посещают не затем, чтобы узнать там, как помочь вылечиться сыну-наркоману или жене-алкоголичке. Цель иная – узнать, как уберечься самому. Как не разрушить себя наркоманией сына или алкоголизмом жены. Как начать жить не болезнью другого, а жизнью своей. 


                                                        ххх


         В любой наркологической клинике, где есть русские пациенты, особенно парни 20-30 лет, Вы обязательно увидите немолодую женщину, сидящую в зале ожидания с безучастным выражением лица.    

         Если Вы хоть немного знакомы с проблемой, о которой мы ведем речь, одного взгляда Вам будет достаточно, чтобы определить: эта женщина не пациентка. Вернее... вечная пациентка наркологической клиники, хотя никогда наркотики не употребляла.     

         Она может быть замужней или разведенной. Часто она имеет высшее образование, полученное еще в России. В Америке она обычно работает бухгалтером или продавцом в магазине, или ухаживает за стариками. Это русская мама, мама русского наркомана.  

         Почему-то именно эти мамы выделяются среди других. Русские мамы...

         Там, в России, часто с иронией говорили о мамах еврейских – «идише мамэ». Хорошо известен этот типаж, воспетый или осмеянный в русской литературе и кино: еврейская мама, помешанная на своих детях. Ради своего ребенка она, не задумываясь, примет любые муки, взойдет на любой костер. На фоне «еврейского типажа» русские мамы в России выглядели достаточно здравомыслящими, способными поставить пределы своей материнской любви.     

         Ах, эти наши однобокие представления о себе! В Америке вдруг открылось, что между мамой русскоязычной еврейской и мамой русской нет разницы! Да, конечно, они различаются по внешности, интеллекту, профессии и т. д. Но схожи в главном: они все  «идише мамэ». Русские «идише мамэ».    

         В нарколечебницы, переживая за своих детей, приходят матери любых рас и народностей, среди них можно увидеть итальянок, полячек, афроамериканок. (Уж так повелось, что именно матери, а не отцы, выбирают себе эту незавидную роль. Отцы чаще выступают суровыми судьями и исполнителями своих же приговоров – выгоняют детей-наркоманов из дома. Впрочем, некоторые с поистине героическим терпением стараются помочь своим детям. Один пример Меира чего стоит! И все же матери взваливают на себя эту ношу гораздо чаще.)

         Но если для всех других матерей полная вовлеченность в наркоманию своего ребенка – явление достаточно редкое, то для русскоязычных мам – это правило. Невозможно себе представить такое, чтобы мама молодого русского наркомана не пришла или не позвонила в клинику поинтересоваться: как у него дела? ходит ли на сессии? «чистый» он или «грязный»?             

         Она и сама попросит оформить ее, как пациентку – созависимую, чтобы ее тоже лечили. А если ей почему-то в этом откажут, то заявит, что она  наркоманка, злоупотребляет психотропными таблетками, тоже нуждается в помощи специалистов. На все пойдет, лишь бы быть поближе к своему чаду, видеть его каждую минуту и быть уверенной, что чадо сейчас здесь, в клинике, а не на пути к драгдилеру или в крэк-хауз. (Наркоманский сленг, кстати, они уже давно освоили.)    

         Конечно, ее можно понять. Муж – жестокосердный, бессердечный, никогда не любил Сашеньку (Витеньку, Володеньку), выгнал его из дому!

         Но у мужа свой резон: куда такое годится? Здоровый, понимаешь, лоб, двадцати пяти лет, нигде не учится, не работает, целый день валяется дома на диване или болтается по улицам со своими дружками, ворует из родительских портмоне деньги, врет, никакие уговоры не помогают. Сколько можно такое терпеть?! 

         И вот – сын на улице, ключи от квартиры у него отняты. Живи, как хочешь, пока не образумишься.

Кто знает, к каким выводам пришел бы выгнанный из дому сын: может, пошел бы лечиться. А, может, совершил бы преступление, ограбил бы кого-то. Но он не сделает ни то, ни другое. Потому что у него есть... мама. Она его не оставит.  

         Помню одну такую маму: тайно договорилась с суперинтендантом дома, где жила, заплатила ему, и тот разрешил ее сыну жить на чердаке, – там была небольшая каморка с кроватью. Она носила ему туда, на чердак, еду, одежду и... деньги. Муж, разумеется, об этом ничего не знал.Он жалел жену, поддерживал ее, восхищался твердостью ее характера, не подозревая, что на чердаке, над ними,спокойно лежит в кроватке их сынок, обторчанный на деньги, которые жена тайно снимала со своего банковского счета! Зато в семье царили мир и покой.

Каким актерским мастерством обладала эта женщина! Но что творилось в ее душе?.. 

         А другая русская мама в такой же ситуации едва не развелась со своим мужем. Вместе прожили тридцать лет! Муж все-таки пытался сохранить семью. Пришел вместе с женой в клинику, попросил специалистов им помочь.

         Больше всего его угнетало вранье жены. Он видел, что она тайно поддерживает с выгнанным из дому сыном связь: исчезает из дому после телефонных звонков даже среди ночи, прячет в кладовках какие-то пакеты с вещами, с банковского счета постоянно снимаются деньги и тратятся непонятно на что. До сих пор он не верил ни одному слову сына, теперь не верил и жене...

         Существует и другой тип русских мам, противоположный первому, но вызывающий не меньшее сочувствие. Мамы боевые. Мамы – мужчины в юбках.   

         Они проверяют у сыновей карманы, когда те возвращаются с улицы, и перед их выходом из дома. Заставляют их закатывать рукава рубашек и смотрят, нет ли на руках свежих следов от уколов. Сами вкладывают им в рот таблетку, если таковая выписана врачом, перед этим сами же эту таблетку получив в аптеке. Светят им в глаза фонариком  –  не сильно ли расширены или, наоборот, сужены зрачки? В отсутствие сына обыскивают его комнату, устанавливают в квартире видеокамеры… Список мер можно продолжать до бесконечности.         

         К чему ведет такая охота? Обычно к тому, что сынок становится еще хитрее, изворотливее и подлее.  Да, он зверь, за которым охотится «эта сука» (прошу прощения, цитирую дословно). Но она все равно его не поймает и ничего не найдет: он спрячет пакеты за плинтусом, выплюнет изо рта не проглоченную таблетку, уколется не в руку, а в ногу и т. д. 

         А маму, родную, любимую, будет еще больше презирать.

         Вспоминается  рассказ одного русского парня о том, как он когда-то поехал с мамой в Россию, – она решила, что на родине сына вылечат скорее, чем в Америке. Поехать-то он согласился, но поставил условие: она даст ему деньги на наркоту. Часть наркотиков он использует перед полетом, остальное она сама пронесет в самолет. Он убедил ее, что так будет лучше: ведь в случае, если его на таможне задержат с наркотиками и у него начнутся «ломки», то он будет сильно страдать. А у нее никаких ломок не будет, даже если ее арестуют! Она согласилась. Спрятала тридцать пакетов (300 долларов) в своем нижнем белье – трусах и лифчике, а шприцы лежали в ее дамской сумочке: соврала таможенникам, что якобы больна диабетом и должна делать себе уколы инсулина.

         Очень красочно тот паренек рассказывал о своем путешествии в Москву-столицу. Не каялся в том, что родную мать превратил в «мула». Он просто рассказывал историю...

         Чего больше  – пользы или вреда – приносит такая материнская любовь?

У меня нет ответа, почему именно русскоязычные мамы (среди них  украинки, еврейки, русские, белоруски) идут на такие жертвы. Ничего подобного и близко не встретишь среди белых американок, или латиноамериканских и чернокожих матерей.  


                                                        ххх


         В чем еще схожи русские «идише мамэ»глухотой и слепотой. Они тебя слушают и не слышат. Смотрят на происходящее и не видят. Упрямо твердят одно и то же: их сыночек-де до восьмого класса хорошо учился в школе, играл на флейте, занял первое место на математической олимпиаде. Он очень чуткий мальчик. Не такой ужасный, законченный наркоман, как другие. О, да. 

         Она может не замечать, а если надо, и врать – родственникам, врачам, всему миру. Но не себе!

         Пожалуй, нет на Земле большей реалистки, чем русская мать. Ты, нарколог, погоди. Можешь с ней спорить, доказывать ей что-то. А можешь молча выслушивать ее бред о ее чудном сыночке и его «детских шалостях» с наркотиками. Но рано или поздно наступит минута, когда она неожиданно признается тебе в своей самой страшной тайне, которую скрывает от всех: она уже готова к тому, что в любую минуту ей сообщат... Нет, не про то, что сын арестован, – если бы! Она готова к более страшному известию...   

Сидят в зале ожидания эти женщины с измученными, безразличными глазами. Они напоминают развалин, человеческих развалин. Нет у них мыслей о мужьях или работе, или о себе; о себе – и уж точно давно не думают. Они думают только о спрятанных где-то пакетах, об одолженных у кого-то деньгах, о медстраховках для детоксов…               


                                                        ххх


         Перед тем, как закончить эту главу, несколько слов о группе самопомощи «Ал-Анон», созданной в Нью-Йорке теми же русскими мамами.   

         Они уже узнали и поняли многое. Они хотели спасти своих детей, но получилось так, что им нужно спасаться самим. Для этого они основали группу самопомощи.  

Собираются в условленные дни, спрашивают друг у дружки совета, ищут взаимной поддержки. Иногда вместе отмечают праздники, ходят в музеи и на концерты. Словом, стараются жить для себя и быть счастливыми, насколько это возможно.  

         Помню, как-то раз мне случилось беседовать по душам с одной из них.  ГоспожаN. в конце нашего разговора обратила на меня взгляд, исполненный надежды и одновременно какого-то печального смирения. Затем крепко сжала кулачок и приблизила его к своей груди:

         – Марк, я должна запретить себе жалость, должна ставить пределы своей материнской любви. Это очень трудно. Но я должна этому научиться…


                                      Доктор, вылечись сам 


         Сколько уже воды утекло с тех пор, как я вошел в мир американской наркологии! Вошел, как случайный прохожий, не представляя, какой совершаю шаг. Мог ли тогда знать, что выбрал не просто специальность, а нечто большее?         

         Я переехал жить в другой район Нью-Йорка, снимал неплохую квартиру возле парка. Сдал экзамен и получил полноценный диплом, дающий право работать наркологом в любой лечебнице США и даже заграницей. Подумывал, не взять ли новую высоту – продолжить учиться дальше, чтобы получить специальность психотерапевта.

Встречался с одной девушкой: Вика – из русской семьи, рожденная в Америке. Она недавно закончила колледж и работала менеджером в одной фирме.     

Чем больше я узнавал Нью-Йорк, тем больше влюблялся в этот город. Любил его сырость, туманы, обволакивающие верхушки небоскребов, летнюю стоградусную по Фаренгейту жару с майками навыпуск, осенние листопады, тенистые аллеи, океанские бухты, ветер, слякоть… Нью-Йорк. Нью-Йо-о-орк!..

         Но и в «столице мира» я открывал для себя еще один город, о существовании которого не подозревал. Город подпольный, не отмеченный ни на одной карте, но густонаселенный. Мой глаз то и дело замечал молодых мужчин в солнцезащитных очках, очень худых, стоящих на перекрестках, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Я видел их и в автобусах, и в метро, когда они пытались украсть что-то из кармана пассажира или залезть в дамскую сумочку. Они, активные наркоманы, работали в магазинах, такси, ресторанах.

Каждое утро суперинтендант нашего дома подметал тротуар возле подъезда. Он был удивлен, когда я сказал ему, что вот эти пустые целлофановые пакетики, которые он сметает в мусор, – из-под героина (в нашем доме, на третьем этаже, жил парень – мелкий драгдилер, который не только продавал, но и сам подтарчивал).

Я встречал своих пациентов – бывших, нынешних и будущих – в парикмахерских, барах, автомастерских. Конечно, возле ликероводочных магазинов. Я заходил с Викой в дорогой бутик на Парк-авеню и внезапно замечал там свою пациентку, которая украдкой срезает электронные бирки с дорогих рубашек. В баре неподалеку от Уолл-Стрит из туалета выходил мужчина в деловом костюме биржевого брокера, подергиваясь после только что втянутой в ноздрю полоски кокаина. Разбитое правое стекло в чьей-то машине мне говорило о том, что наркоман ночью, разбив стекло, украл из бардачка навигационный прибор и продал его за пару пакетов. Клерк на почте, оформляющий прием одной посылки чуть ли не полчаса, находился под слишком высокой дозой метадона…             

         Я далек от того, чтобы изображать Нью-Йорк городом наркоманов. Скорее всего, в «столице мира» их не намного больше, чем в любом другом крупном современном городе. Но мой глаз отныне выделял этот мир.   

         Моя очаровательная Виктория, когда мы с ней шли ко мне в гости и я имел глупость делиться своими наблюдениями, однажды заявила: «Если хочешь, чтобы переехала жить к тебе, ищи квартиру в более приличном месте». Правда, Вика смягчила тон после того, как мы с ней прогулялись по району, в котором жила она. Этот район считался благополучным, но и там «моих друзей» (так она их называла) оказалось немало.    


                                                        ххх

          

         Едва ли не каждый день я открывал в наркологии что-то новое: узнавал, как действуют те или другие наркотики на тело и психику, учился распознавать симптомы до и после срыва.

         Я больше не пытался втираться в доверие к пациентам, изображать «своего». Понял, что занятие это безнадежное, да и не нужное. Старался их понять. Понять, почему они срываются, почему гневаются, почему врут. И с удивлением обнаруживал, что под их враньем и гневом часто скрывается... глубочайший стыд. Стыд за свою никчемность, слабоволие, неумение жить, как нормальные люди.  

         Во мне самом тоже медленно, со скрипом, происходили глубокие изменения. Я становился терпимее, уже не требовал ни от кого мгновенных метаморфоз.  Учился не осуждать.      

         Это был странный период в моей жизни: происходил явный профессиональный рост и, в то же время, возникло ощущение какого-то духовного тупика.

Дело в том, что любая нарколечебница становится местом, вбирающим в себя зло в самых разных обличьях: молодежный бандитизм, домашнее насилие, венерические и психиатрические заболевания, торговля оружием, проституция, тюрьмы – все это, так или иначе, вплетено в жизнь большинства пациентов.

         До сих пор я считал себя человеком верующим, христианином. Бог для меня всегда был равнозначен добру, правде, справедливости. Но теперь я усомнился в справедливости и правде, как таковой. Я усомнился в силе и доброте Бога, потому что осознал: зло – неискоренимо, оно существовало и будет существовать вечно, пока существует этот мир. Все человеческие усилия, клиники, лекарства – бесполезны, поток горя и страданий может стать лишь чуточку меньше, но никогда не иссякнет.  

         Но как же принять этот мир, если в нем существует неискоренимое зло? Как любить Бога, создавшего такой мир?!..

Эти мысли были до того мучительны, что меня порой охватывало чувство глубокого одиночества. Наивная, детская вера в добренького Боженьку пошатнулась...


                            О ДОБЛЕСТИ, О ПОДВИГАХ, О… СПИДе


Ранее я упомянул про тоненькую красную полоску, возникающую на белой пластиковой палочке во время токсикологического теста.  

         Но есть еще одна роковая красная полоска. Речь идет о тесте на СПИД, который делают в некоторых наркологических клиниках.

         Техника теста проста: нарколог дает пациенту пластиковую палочку, концом которой пациент касается своей ротовой полости. (Наличие вируса СПИД определяют по слюне, но более точный результат – по крови. – авт.) Затем эту палочку опускают в пробирку со специальным раствором и…

         Наступает тишина. Тишина гробовая.

         Оба – нарколог и пациент – пристально смотрят на пластиковую палочку в пробирке на столе. Впрочем, они могут в это время о чем-то разговаривать. О мелочах каких-нибудь, о птичках или рыбках. Но глаза – прикованы к палочке тестера. Проступит ли красная полоска?

         И какие-то, знаете, в это время приходят нехорошие мысли в голову. Почему-то припоминаются случайные знакомства, пьянки на дачах с веселыми подружками. Все прошлые амурные приключения в эти несколько минут предстают перед мысленным взором в самом гадком, грязном, отвратном виде.    

         Тест на СПИД – своего рода репетиция, маленькое упражнение в раскаянии перед покаянием главным, окончательным, которое неминуемо ждет всех нас... 

         Откуда я все это знаю? Правильно – сам себя протестировал на СПИД. Закрыл кабинет, взял палочку тестера, набрал в легкие побольше воздуха, перекрестился и…  

         В ожидании результата мужчины нервничают сильнее, чем женщины. Вероятно, потому, что по своей природе мужчины – полигамные. Блядуны, то бишь. 

У мужчин психика более слабая, хоть они и считаются сильным полом. Не выдерживает у них психика стресса. Весьма чувствительная, ранимая психика. Прошла лишь минута, а мужчина, не переставая пялиться на палочку в пробирке, начинает громко сопеть, надувает щеки, ерзает на стуле… В эту минуту наверняка мысленно дает себе клятву: никогда больше, ни за что, ни при каких обстоятельствах, только с ней, с родной женой и ни с кем другим...

         Да, неоценима польза этого теста, скажу я Вам!

         В течение нескольких лет в этой клинике я тестировал на СПИД не только пациентов, но и всех желающих. Скажем, взбрело в голову человеку «с улицы» узнать свой «статус», он заходил к нам в клинику, регистрировался, подписывал соответствующие бумаги и «всходил на эшафот теста».  

         Клиника находилась в очень интересном районе Нью-Йорка, в так называемой war zone – военной зоне. «Военными зонами» в Нью-Йорке называют криминогенные районы, где обитают бедняки, точнее, армии пожизненно безработных, тысячи профессиональных бездельников и паразитов, из поколения в поколение получающих государственное пособие.

         Эти war zones раковые опухоли города; муниципальные власти локализуют их с помощью различных государственных программ помощи и льгот.

«Гетто» – так еще называют эти районы, причем называют сами же их обитатели. Причем, в слово гетто они не вкладывают негативного оттенка. «Я из знаменитого гетто «Мальборо»», «Я полжизни прожил в гетто», «В моем гетто вчера застрелили двоих…» Это расхожие обороты. Большая часть населения гетто в Нью-Йорке – чернокожие и испаноязычные.   

         Гетто – это целый мир, целый материк. Гетто разбросаны по всему Нью-Йорку, занимают либо несколько кварталов с многоэтажками, либо, что чаще – огромные пространства, размером с небольшой город. В каждом гетто свои традиции, свой сленг. Жители гетто не считают, что живут в Нью-Йорке. Они крайне редко и только по большой необходимости ездят в другие районы города. Чего они там, в Манхэттене, не видели? Да и какого черта переться, скажем, из Бруклина в Манхэттен, если все необходимое есть в родном гетто: супермаркеты, госпиталь, аптеки, рестораны, бары, автомастерские, драгдилеры, ликероводочные магазины, школы, детские сады, ночные клубы. В гетто рождаются, получают на детей государственное пособие, в гетто ходят в школу. Первый секс, первый аборт, первая сигарета с марихуаной, первый арест и первый ребенок – все происходит в гетто. Там бурлит жизнь.   

         Возле бордюров у дорог там валяются пустые пол-пинтовые бутылки из-под джина и водки. Там повсюду гремит рэп. Там часто случаются автомобильные аварии, потому что водители или пьяны, или с тяжелого похмелья. Там стреляют в десятки, а то и в сотни раз чаще, чем в других районах Нью-Йорка. Там много танцуют и очень громко разговаривают…   

         Клиника, где я работал, находилась как раз в таком «гетто». Как я уже говорил, мне приходилось делать тесты на СПИД  не только пациентам, но и случайным посетителям, желающим узнать, не заражены ли они. 

         Тогда-то я впервые столкнулся с этим жутким необъяснимым явлением: секс с партнером, зараженным СПИДом. Секс без презерватива!

         Скажем, входила в кабинет молодая негритянка, просила ее протестировать. Я разрывал упаковку с тестером, вынимал из коробочки пробирки, одновременно задавая стандартные вопросы о ее семейном положении, историю ее сексуальных отношений с мужчинами и т. д.  

         С женщинами иметь дело проще, они не врут, когда врать не имеет смысла. 

         – Официально, доктор, я в разводе. Живу с мужчиной, у которого СПИД. Он мне дает деньги и делает дорогие подарки. Вот, смотрите, этот золотой браслетик и этот iPOD последней модели – он подарил. Нет, мы живем открыто, трахаемся без презерватива. Я знаю, знаю, что это опасно, что могу заразиться… Поэтому и пришла к вам, провериться. Да, в будущем обязательно. Конечно, учту, приму во внимание... Да, давайте мне эту палочку, как ее засовывать? В рот, да? Вот так, да?

         С подобными женщинами мне приходилось сталкиваться настолько часто, что я перестал удивляться их признаниям. (Между прочим, в нью-йоркских школах лекции по мерам против заражения СПИДом читают с пятого класса.)

Как ни странно – и это тоже правда – ни у одной из них не было обнаружено позитивного результата! Ни одна из тестируемых мной женщин, кто на протяжении нескольких лет открыто спала с мужчинами, зараженными СПИДом, каким-то чудом не «подхватила» этот смертельный вирус!

         Объяснений этому у меня нет. Возникает философский вопрос: почему, скажите, кто-то провел приятную ночь-другую с малознакомой женщиной (мужчиной), познакомившись на курорте или на круизном корабле, и – попался. А другой фактически продает свое тело за деньги и золотые побрякушки, заведомо рискуя и отлично зная о возможных последствиях, и выходит сухим из воды?

         Но почему-то случается именно так. Богу видней...

         На одной из полок в моем кабинете стояли коробки с презервативами. Как добрый Санта Клаус от медицины, после каждого теста, произнеся напутственную речь, я всегда предлагал пациентам в подарок презервативы. Мужчины, как правило, гордо отказывались. А вот женщины брали охотно. Особой популярностью пользовались женские презервативы (есть и такие). Одна из моих пациенток работала в эскорт-сервисе: заходя в мой кабинет, девушка одним махом выгребала почти все из моего недельного запаса – для «себя и подружек». Мог ли я ей отказать?    


                                                        ххх


         …Прошло еще немного времени, и я поступил в университет «Fordham» – один из лучших гуманитарных университетов на Восточном побережье США. Решил получить специальность психотерапевта.

         Многое меня удивляло в американских студентах и преподавателях. В том числе, их открытость в отношении СПИДа.

Ладно, будем откровенны: в наркологических клиниках преобладающее большинство пациентов – со дна. Дно, конечно, тоже понятие относительное и у каждого свое. Но, коль скоро человек соприкоснулся с наркотой, он катится только вниз, не вверх. А те, кто живут в гетто, наверхувообще никогда-то и не бывали. Простолюдины, одним словом. Таким поведать миру о своем СПИДе ничего не стоит.     

         Но в университете со мной вместе учились студенты из совсем иного мира. Многие из них работали, занимали должности супервайзеров и менеджеров. Это были образованные, трудолюбивые американцы, которые любили интеллектуальные дискуссии, интересовались политикой и искусством.  

         Учебная программа включала предмет «СПИД и психотерапия». Так вот, за время занятий несколько студентов открыто признались, что заражены СПИДом! Они не сообщали подробностей – как, где и когда – но со знанием дела, явно основываясь на личном опыте, высказывали свое мнение о методах лечения, о таблетках, о психологических сложностях, которые испытываешь, когда живешь с этим проклятым вирусом. 

         Как когда-то, пять лет назад, я был в шоке от откровенных признаний,услышанных в школе наркологов, так и в этом университете, уже ко многому привыкший, я делал новые открытия. Но теперь я открывал для себя не мир падших наркоманов, а мир благополучных американцев. Я смотрел на студентов и преподавателей в этом университете и ни у кого из них не заметил и намека на осуждение. Ни одного упрека тому, кто заражен СПИДом. Никакого презрения. 

         Невольно задумывался о том, какой же колоссальный путь проделала «бездуховная» Америка, чтобы разрушить стереотипы, отменить моральные приговоры, которые с легкой руки выносим друг другу мы, русские. Можно ли себе представить, чтобы в универе Москвы или Питера русский студент открыто признался перед аудиторией, что он заражен СПИДом? Не говорю уже о провинции, знаменитой российской глубинке…  


                                      «Спидоносец»  Володя   


         У Володи было худое, умное лицо, сосредоточенный взгляд темно-карих глаз. Средний рост и хорошее телосложение, – в свои сорок восемь он был в отличной форме. Во всем его облике чувствовались твердость и сила характера. Он мог бы сниматься в русских фильмах о войне, в роли боевого капитана или майора.  

         Родом он из Питера. О том, что Володя болен СПИДом, сначала знали только мы – медперсонал клиники. Причем, Володя был не просто вирусоносителем – ВИЧ, а имел самый настоящий СПИД (уровень его иммунных клеток упал ниже условной отметки, разделяющей ВИЧ и СПИД. – авт.)

         Он жил в приюте при русской православной церкви на Брайтоне, где обитали бродяги из России.  

         Жена выгнала Володю из дому, видимо, устала от него. У них оставалась десятилетняя дочка, к которой Володя, по моему мнению, не испытывал большой отцовской привязанности.

         Несмотря на мужественное лицо, прямой взгляд и твердую походку, Володя был не просто мягкий, а необычайно мягкий и совершенно беззащитный человек. Когда говорят, что у человека нет кожи, это о таких, как Володя. Он был плохо приспособлен к жизни, хотя, по его словам, когда-то работал администратором в питерской больнице. Там, в больнице, они с одним медбратом экспериментировали с морфием и таблетками, пуская шприц «по кругу». Как потом оказалось, у медбрата был СПИД… 

         СПИД нередко влияет на психику человека, вызывая различные нарушения. Но не исключено, что у Володи и до заражения существовала какая-то проблема с психикой. Когда он появился в нашей клинике, у него был ярко выраженный маниакально-депрессивный синдром. «Вверх-вниз» – Володя то надолго впадал в депрессию, неделями молчал, обхватив голову руками, то вдруг чрезвычайно возбуждался, становился болтливым, даже наглым. Так, во время одного из таких «приливов», Володю неожиданно понесло: на сессии при всей русской группе он вдруг брякнул, что болен СПИДом! Еще и рассказал в подробностях, как подхватил.      

         Понятно, все в зале от изумления раскрыли рты. Те, кто сидели рядом с Володей, осторожненько отодвинулись. На всякий случай. Многие стали переглядываться и крутить  пальцем у виска:мол, паря совсем чокнулся. Идиот.  

         Кто знает? Быть может, Володя устал скрывать эту тайну ото всех? И в какой-то момент ему почудилось, что в таком признании нет ничего ужасного, – любой ведь может оступиться, но если человек уже наказан, то имеет право на милосердие…

         Травля началась сразу. Володе перестали подавать руку, предлагать или просить у него сигареты. Больше не заходили с ним в продуктовый магазин неподалеку от клиники. Он превратился в Спидоносца и Спидика. И Педика. Причем эта изоляция была  обусловлена не столько мерами предосторожности, сколько желанием выказать Володе полнейшее к нему презрение. Особенно в этом усердствовали те, кто только-только вышел из тюрьмы за грабежи, мошенничество или наркоторговлю. И русские девушки-проститутки, увы, никак не проявляли христианских добродетелей в духе Сони Мармеладовой, тоже с наслаждением травили Спидика.  

         Обитатели приюта, узнав, что Володя – Спидоносец, потребовали от священника, чтобы «прокаженного убрали из помещения». Иначе угрожали его избить.  

         Священник, видя, что никакие уговоры не помогают, призывам к доброте не внимают, пригласил Володю к себе домой. Накормил, дал ему двадцать долларов и… ступай себе, чадо, с Богом, Бог тебе в помощь…

         …В дождливый осенний день я повез Володю в одно учреждение в Манхэттене, которое называется  «Мужчины в кризисе» (Men in Crisis). В этом учреждении помогают гомосексуалистам, заразившимся СПИДом или имеющим другие серьезные проблемы со здоровьем.

         Володя гомосексуалистом не был. Впрочем… никогда не знаешь, на какое унижение порой идет наркоман за пакетик «лекарства», какую черту переступает...   

         Я предполагал, что в этом учреждении Володе согласятся помочь только в случае, если скажет, что он гомосексуалист. Поэтому накануне я объяснил ему нюансы столь щекотливой ситуации. «Скажи им, что ты гомосексуалист, на всякий пожарный, чтобы не было лишних недоразумений. О’кей?»  Володя кивнул. С тех пор, как его выгнали из приюта и он стал бомжом, его глаза стали гораздо темнее, а сам он молчаливей. Совсем ушел в молчание.

         Мы ехали в метро в Манхэттен, я пытался завязать с ним разговор. Но Володя достал из сумки книжку и углубился в чтение. За полгода знакомства у нас с ним так и не сложились доверительные отношения. Он избегал откровенных разговоров. Мне всегда казалось, что он мне почему-то не доверяет.

         Потом мы поднялись на 37-й этаж небоскреба в Манхэттене. Там Володю зарегистрировал молодой мужчина. Мужчина был приветлив и обходителен, как бывают приветливы и обходительны гомосексуалисты (в данном случае говорю безо всякой иронии и сарказма). Он даже не спросил Володю о его сексуальной ориентации. 

         Володя остался в приемной, а я на пару минут отлучился в туалет. Там на полке лежали в упаковках одноразовые шприцы, вата, пластырь и резиновый шнурок для жгута (джентльменский набор для тех, кому нужно уколоться, и таким образом снизить риск новых ненужных заражений).

         Когда я вернулся, Володе уже объясняли, как добраться до приюта при женском католическом монастыре в районе Гринвич Вилладж. 

         Гринвич Вилладж известен своими знаменитыми Gay-street и Christopher-street. Гринвич Вилладж – место обитания людей, скажем так, нетрадиционной ориентации. Район абсолютной свободы, доходящей до извращения.  

         Когда я учился в университете, к нам на занятия приходили поделиться профессиональным опытом полицейские – гомосексуалисты и лесбиянки, несущие службу в районе Гринвич Вилладж! Им часто приходится там сталкиваться с публикой, требующей особого подхода и понимания. Поэтому и копы там особые.     

         В Гринвич Вилладж еще тусуется богема – писатели, журналисты, киношники. Про это тоже знают многие.  

         Но почему-то редко упоминают, что в Гринвичогромное число приютов и богаделен, где нашла своя проявление благотворительность. Гуляя по этому району весной, обратите внимание не только на витрины магазинов, где выставлены наручники и плетки для извращенцев, но и на чудные садики при монастырях и церквях, где под сенью зеленой листвы отдыхают мужчины и женщины странноватого вида, чем-то похожие на бомжей, но не бомжи…

         Итак, Володе предложили пожить некоторое время в приюте при католическом женском монастыре, где обитали люди, зараженные СПИДом. А потом пообещали помочь и с жильем. 

         Мы стояли у входа в подземку перед тем, как попрощаться. 

         – Знаешь, Марк… – неожиданно сказал Володя, пожимая мне руку. И стыдливо потупил глаза. – Я не спал ни с одной женщиной уже больше года. Со мной ведь не захочет спать даже последняя грязная негритянка. Разве что такая же, как и я, – Спидоносица… Скажу тебе то, чего никто не знает: после того, как меня выгнали из русского приюта, я вышел на набережную, связал себе руки и ноги, лег на бетонный бордюр над рекой… Но не смог. Духу не хватило… 

         Потом Володя изредка приезжал в нашу клинику на психотерапевтические сессии. Из Манхэттена до нас было далеченько, добираться занимало больше часа.   

         Все у него в приюте складывалось нормально: не употреблял наркотики, не пил, принимал таблетки. Еда, одежда, тепло.Он даже начал восстанавливать отношения с женой.

         …Однажды меня вызвал к себе директор и расспросил про Володю. К тому времени он куда-то пропал, и я долго его не видел. Выслушав меня, директор ошарашил меня новостью: жена Володи намерена подать на меня и на клинику в суд! По ее словам, отправив Володю в приют в Манхэттене, я тем самым якобы сделал невозможным его лечение в нашей клинике! Не знаю, кто ее надоумил, и чего она хотела добиться. Скорее всего, денег. Рассчитывала слупить с клиники кругленькую сумму.     

         Из главного офиса тут же прислали адвоката, который должен был «отмазать» и меня, и клинику. Володиной жены я никогда не видел, а если бы увидел, то разорвал бы на куски. Она, значит, выперла его из дома, зная, что муж рискует пропасть на нью-йоркской улице, потом приняла его обратно. И теперь требует денег!   

         Я страшно разозлился на Володю. Жена – жадная, бессовестная сука, понятно. Но он-то почему ее не остановил?! Ведь знает же, что я помог ему устроиться в тот приют в Гринвич без всяких задних мыслей, а не потому, что хотел от него отделаться.

         Н-да… Порой люди ведут себя, как свиньи. Отплатят черной неблагодарностью за сделанное добро.

         Не знаю, к каким юридическим уловкам прибег адвокат, предложил ли жене Володи какие-то деньги или пригрозил ей ответным иском за шантаж, но спустя несколько месяцев директор сообщил мне, что все улажено, до суда дело не дойдет, ипереживать незачем.  

         …В последний раз я встретил Володю совершенно случайно, на одной запруженной развилке, когда остановил свою машину на светофоре.

         Он просил милостыню у водителей. Я открыл окно и, не выходя из машины, окликнул его.   

         Мы сели с ним на скамейку возле набережной. Перед нами блестел Гудзон, по которому скользили катера и яхты под белыми парусами. Был солнечный апрельский день.

Пепельно-коричневая борода Володи топорщилась, лицо было покрыто морщинами, на руках  множествоссадин.        

         Я ни о чем его не спрашивал. А что тут, собственно, спрашивать? И так все ясно.

Я дал ему тридцать долларов – все, что было в кармане.

         – Только смотри, не пропей эти деньги. Вернее, постарайся пропить не все, – поправился я.

         – Конечно, все не пропью, – ответил он и улыбнулся, посмотрев мне в глаза.

         И почему-то у меня вдруг возникло ощущение, абсолютная уверенность в том, что только сейчас, в эту минуту, мы наконец поняли друг друга, словно исчезли разделявшие нас перегородки. Странно, но я почувствовал, что сейчас могу свободно, не чинясь, рассказать Володе о своей жизни, – о своем одиночестве, о своих заботах. К тому времени я расстался с Викой, на работе начались серьезные конфликты с коллегами, у отца в России случился второй инфаркт. Все как-то навалилось… 

         – Знаешь, Марк, что главное в жизни? – спросил меня Володя. – Главное – это не падать духом. Даже если тебе очень хреново, пой, танцуй, но духом не падай. Отчаянье – самое худшее, что может быть.  

         От его нестиранной одежды исходил дурной запах.

         – Ну а ты, Марк, как живешь-можешь? Как твои дела? Как на работе? Как родители? Ты женился?

         Его и в самом деле, я это видел,  интересовало, как я живу.


                                               Романсеро Хуана


         Хуан был поэтом. Поэтом от Бога. Мне трудно в полной мере оценить достоинства его поэзии – для этого нужно безупречно владеть языком оригинала.  

         Впрочем, знаменитый поэт и нобелевский лауреат Томас Элиот в одном своем эссе утверждает, что подлинная поэзия корнями уходит в глубины единого индоевропейского пра-языка, в котором значения всех слов и оборотов объединены общим музыкальным строем. В этом синтезе слова и музыки читатель неким шестым чувством безошибочно улавливает смысл.     

         Хуан – мулат, помесь негра и пуэрториканца. Крепкий, плечистый мужик лет пятидесяти, с круглым, мясистым лицом и большими влажными темно-карими глазами.  

          Он выходил перед собравшимися в зале пациентами,держа в правой руке лист бумаги с новым стихотворением, а левую руку поднимал, согнув ее в локте. И начинал декламировать, в такт помахивая рукой.  

Его стихи были удивительно ритмичны. Он писал о бродягах, странниках, (не бомжах), о людях, имевших светлые идеалы, но волею судеб очутившихся в чуждых для себя темных местах. Это были стихи-молитвы. В каждом из них он обращался к Богу, но не с жалобой или обидой, а с мольбой и вопросом. 

         Я легко мог представить себе Хуана проповедником в какой-нибудь католической церквушке, или на религиозном собрании латиноамериканцев, где публика уже «завелась» от его мелодичных стихов и вот-вот начнет их петь. Хуан сам едва сдерживался, чтобы не перейти на пение.

         Прочитав последнюю строку, он умолкал и, оторвав глаза от листа бумаги, выжидающе смотрел в зал.

         – Бра-во! Бр-ра-во!

         Хуан смущенно обводил зал глазами. На его лице изображалось удивление, затем легкий испуг. И вдруг этот пятидесятилетний мужчина улыбался, как самый счастливый на свете ребенок...


                                                        ххх


Отлично помнюдень, когда Хуан впервые переступил порог моего кабинета. Он вошел уверенной походкой, смерил меня испытующим взглядом и  попросил протестировать на СПИД его и его герл-френд, которая ожидала в приемной. 

         – У меня СПИД, я это знаю, – сказал он напрямую. – Уже почти пятнадцать лет как у меня вирус.

         – Понятно, – я начал распаковывать тестеры и коробочки с пробирками.

         Хуан решил завязать с наркотиками и начать «правильную жизнь». Будет ходить в нашу клинику на лечение. Еще ему, как вирусоносителю,  нужно встать на учет и регулярно проверяться в госпитале, в инфекционном отделении. Но, чтобы ускорить дело и избежать лишней волокиты, ему требовалось направление.

         Полгода назад Хуан освободился из тюрьмы, сидел за ограбление магазина. СПИД он подхватил в Германии, в Нюрнберге, где когда-то проходил военную службу как американский пехотинец.

         – Мы, американские солдаты, имели тогда полные карманы денег. Поэтому нас очень любили немецкие женщины, – он хмыкнул. – Там, в Нюрнберге, да и по всей Западной Германии, было полно борделей, мы их посещали целым взводом. В борделе я и получил эту медаль…

         – А что насчет твоей подруги? – спросил я, сделав последние приготовления для теста.

         – С ней вот какая история. Хорошая баба. Правда, курит траву. Мы с ней живем уже почти полгода. 

         – Надеюсь, с презервативом?

         Хуан отрицательно покачал головой.  

         Немного погодя в кабинет вошла мулатка лет 23-х, стройная, с длинными ногами и большими золотыми серьгами в ушах. Супер-модель!

         Я объяснил им, что нужно делать, как водить палочкой в полости рта, и сказал, что результат будет известен через несколько минут. 

         – Пошли покурим, – предложил своей подруге Хуан, когда они оба вернули мне палочки тестеров.

         – Пошли, – согласилась она.

         Оставшись в кабинете один, я тупо смотрел на эти две белые палочки в пробирках. На одной из них уже проступала тоненькая, еще блеклая оранжевая полоска. Это была палочка Хуана. Собственно, иного результата от этой палочки ожидать нечего. Он же сам признался, что носит вирус СПИДа пятнадцать лет. Но что с его красавицей? А вот как сейчас вдруг и она окажется зараженной? Дура! Круглая дура! И зачем он ей сдался? Со СПИДом. Из тюрьмы. Наркоман.  

         И сейчас мне вдруг предстоит сообщить ей страшную новость, да? Придется ее утешать, успокаивать, обнадеживать. Подобное чувство, наверное, испытывает хирург, которому предстоит сообщить родным, что больной скончался во время операции... У меня был пациент – алкоголик из Пскова: он когда-то работал в военкомате, в звании капитана. Тогда шла война в Афганистане, и в его обязанности входило приносить в дома похоронки и выражать соболезнование родным погибшего солдата (ничего себе работка!) Вечером он возвращался к себе домой и, чтобы забыть кошмары рабочего дня, покупал по дороге бутылку… 

         …Они постучали в дверь – Хуан и его веселая подружка. Я с облегчением сообщил ей, что у нее все отлично, просто замечательно. 

         – Все в порядке, мэм. Видите, эта Ваша палочка, она чистая, красной полоски на ней нет. Но впредь, пожалуйста, будьте предельно осторожны, ведь Вы же понимаете, открытый секс… меры предосторожности… презервативы…

         Она не спорила, улыбалась и кивала головой. Из чего я заключил, что мои советы летят куда-то мимо ее прекрасных ушей. 

         В какой-то момент я повернулся к Хуану.

         Он осторожными шажками подошел к столу и, собравшись с духом, посмотрел на палочку своего тестера с жирной красной полосой. Он – надеялся! После пятнадцати лет – все-таки надеялся! Зная, что СПИД никуда не улетучится, не исчезнет из его организма.  

         Вот как глубоко в нас сидит надежда! Не умирает надежда вопреки всем доводам разума! Даже если мы знаем, что это невозможно, даже если не верим, если даже смирились – все равно!..

         Вот так! Нельзя на человека махнуть рукой и поставить на нем крест. Уж лучше делать вид, что еще не все у него потеряно.  Щадить.

         Хуан перехватил мой взгляд. Смутился. Грустно улыбнувшись, кивнул:

         – Да, чудес не бывает…

         …Он обладал редким обаянием, шармом. Особенно был хорош, когда улыбался.   

         Впрочем, эта его лукавая и одновременно обезоруживающая улыбка вызывала у меня противоречивые чувства. Я не мог избавиться от мысли, что Хуан использует ее как оружие, перед которым не может устоять впечатлительное женское сердце. 

         Как всегда, я спешил с выводами и осуждениями. Прошло время, и Хуан пожаловался мне, что, сколько ни пытался, не может заниматься сексом с презервативом. Не получается, и все тут. Он даже просил врача, чтобы ему выписали «Виагру». В расчете, что «Виагра» решит проблему.

         Но его поэтическая натура противилась всему искусственному. Стоило ему надеть презерватив (извиняюсь за натуралистические подробности), как член тут же терял свои боевые качества…   

         Хуан тогда предложил своей красавице порвать с ним, хотя уже успел к ней привязаться. Не хотел подвергать ее риску. Однако она не желала с ним расставаться. Ради своего возлюбленного даже пыталась бросить курить траву, представляете? Хуан ей поставил такое условие, и она согласилась. Оставить любимую пахучую траву ради зараженного СПИДом Хуана! Правда, с травой ничего у девушки не получилось, но попытка была.

         Хуан был заботливым сыном, трепетно опекал пожилую мать, с которой вместе жил. Он был младшеньким в семье, и, как у многих пуэрториканцев, мать была главной фигурой в пантеоне его святых. 

         Потом у Хуана появилась новая герл-френд. Тоже младше его вдвое. Тоже мулатка, с потрясной фигурой, стильная и с золотыми серьгами. И тоже  без презерватива…

Его стихи мне часто напоминали поэзию Лорки, его романсеро, с частыми рефренами и неожиданными концовками. Одно из стихотворений Хуана меня до того поразило своей мелодичностью, что я, неожиданно для себя, безо всякого усилия перевел его на русский. Потом прочел перевод Хуану:


«И в каждом слове, и в каждом звуке

Твоя разлука,

Моя разлука.


В стреле Амура на тонком луке

Моя разлука,

Твоя разлука.


И в крике птицы, летящей с юга,

Приказ мы слышим

Забыть друг друга.


В холодной дымке над свежим лугом

Мы после смерти

Найдем друг друга».


Хуан сосредоточенно слушал, закрыв глаза. Старался уловить и прочувствовать оттенки звучания русского стиха. Счастливый невероятно…


                                               ДВА БЛЭКА    


         Конечно, я расист. Белый расист. Потому что решил отдельную главу посвятить афроамериканцам.  

         Мы все, в первую очередь, ЛЮДИ, а деление по цвету кожи – расизм. Все просто. 

         Тем не менее, я буду писать о чернокожих – пациентах и коллегах. 

         Для меня, приехавшего из России, знакомство с афроамериканцами было чем-то совершенно новым. Да, как и большинство россиян, я считал себя убежденным интернационалистом. Живя в России, искренне возмущался действиями белых расистов в США и сочувствовал угнетенным чернокожим.

         Но, опять-таки как большинство россиян, и в этом случае я использовал двойные стандарты: говорил одно, думал другое. Я публично возмущался белыми американцами-расистами, ку-клус-клановцами, судом Линча и т. д. Но это мне абсолютно не мешало в кругу приятелей называть чернокожих  «черножопыми». Да-да, как многие россияне, я только изображал из себя интернационалиста, будучи самым обыкновенным расистом.  

         Знакомство с афроамериканцами в Нью-Йорке заставило меня свои прежние взгляды и представления поменять. 

         Как я уже говорил, наша клиника находилась в «гетто», в самом центре «военной зоны», где проживали бедняки. Приблизительно половина из них были чернокожие, что, в свою очередь, отражалось на расовом составе наших пациентов. Лечились они у нас поколениями: сюда, в клинику, когда-то ходили их родители-наркоманы, теперь подоспела пора лечиться детям. Некоторые наркологи, проработавшие в этой клинике лет по пятнадцать-двадцать, были прекрасно осведомлены о тонкостях семейных отношений многих молодых пациентов еще до того, как те переступали порог врачебного кабинета.  

         Со мной они не хотели иметь никакого дела и сразу же требовализаменить им нарколога, потому что я – белый, никогда не смогу понять черного. Для большинства из них белый человек по определению был расистом. Однако директор клиники не всегда шел навстречу их требованиям.  

         Большинство из них – молодые чернокожие парнилет двадцати-двадцати пяти. Они торговали травой или кокаином, стоя на перекрестках или возле бакалейных магазинов, пока их не накрывали переодетые полицейские. Потом судья, как правило, давал им срок условно и направлял на принудительное лечение. Эти парни не только продавали, но и сами курили траву. (А на нарко-точке уже стоял новый продавец.)      

         Понятно, что в клинику эти ребята приходили обозленными, – им было стыдно, что такого крутого парня, драгдилера, который ничего не боится, заставляют из-под палки лечиться. К тому же они себя не считали наркоманами, потому что «в гетто траву курят почти все». 

         Некоторые из них под нажимом переставали курить марихуану, но продолжали ею торговать. Приходили они к нам «на лечение» в дорогих кожаных куртках, с золотыми массивными цепями, с фиксами из белого золота на зубах – это в «гетто» считалось особым шиком. 

         Почти все они были хроническими наркоманами, потому что курили траву лет с десяти.  Если переставали курить, то начинали крепко пить водку и виски.        

Эти парни не скрывали своего пренебрежительного ко мне отношения. Они выросли на улице и были street smart (обученными жизни на улице), а я был book smart (книжный умник). Между street и book – пропасть.

         Помню одного из них – Джеймса. Это был очень злой парень, глядел на меня исподлобья, выставив вперед широкую нижнюю челюсть.

         – Да, я курю. Но я уже не продаю траву, понимаешь, док? Это для меня большой шаг. Ведь продавать траву – моя профессия, мой хлеб. И ты обязан меня похвалить, а не тыкать мне в лицо бумагу, где написано, что у меня моча «грязная». Извини, док, но ты ни черта не понимаешь в реальной жизни. 

         Однажды в разговоре Джеймс упомянул, что когда-то недолго работал в одной фирме по благоустройству парков и эта работа ему нравилась. Я тогда решил потратить на него лишних полчаса: позвонил в агентство, помогающее с трудоустройством бывшим заключенным. Расхвалил им Джеймса, сказал, что он специалист по благоустройству парков и редкий садовод. Ему назначили интервью – в одну фирму требовался работник на полставки. Я пообещал Джеймсу, что помогу ему и с резюме.

         Джеймс подозрительно покосился на меня  и, что-то пробурчав, ушел. А минут через пятнадцать неожиданно вернулся и тихо постучал в дверь моего кабинета. 

         …– Моя мать была проституткой, курила крэк. Отца я никогда не знал. Меня растила бабушка. Когда я приходил к матери, там всегда были мужчины – ее клиенты. Мать меня ненавидела, говорила, что зачала меня помимо своей воли – ее изнасиловали… Когда мне было 11 лет, две мои старшие кузины сексуально надругались надо мной…

         Все это Джеймс рассказывал, сидя на стуле, глядя перед собой в стену, и даже не вытирал крупных слез, катившихся по его скуластому лицу.

         – Когда я первый раз вышел из тюрьмы и вернулся домой, мать даже не обрадовалась мне. Она была с новым е…арем. Я не увидел нигде в ее квартире моей фотографии… 

         Такие истории с незначительными вариациями мне приходилось слышать не раз. И даже если кто-то из этих парней не открывался – не позволял стыд, то я и так понимал, из какой он «семьи», родом из какого детства. 


                                                        ххх  


Как-то раз мне предстояло вести групповую сессию, на которую пришли всего лишь три пациента. И надо же было такому случиться:  все трое – чернокожие, принудительные, поднадзорные. Продолжали курить траву, пить, торговать.  

         Я «нависал» над каждым из них, угрожая, что позвоню в прокуратуру, и их посадят, если они «не исправятся». Меня они, разумеется, не переваривали. К тому же я с трудом понимал их язык – из-за специфического акцента и криминального сленга наркоторговцев из «гетто». И вот с ними мне предстояло три часа вести психотерапевтическую группу!

         Перед началом сессии я вышел из здания клиники подышать свежим воздухом и посмотреть на тучки в небе. «Три часа позора! Боже, дай сил выдержать…»

         Началась сессия. Она стали на меня «нападать», едва ли не оскорбляли. Тогда я сказал им: «О’кей, ребята. Вы меня не любите. По-вашему, я  белый расист. Я – book smart. Я мужчина. А что, было бы лучше, если бы вместо меня вашим наркологом была чернокожая женщина с роскошной задницей, а? Разве вы тогда думали бы о лечении?»

         …Прошло много лет. С того дня я провел наверняка тысячу психотерапевтических групп. Но ни одна из них не может сравниться с той, незабываемой, когда эти трое доказывали что-то друг другу, приводили в пример истории своих герл-френд, спорили о наркотиках, делилисьсокровенными мечтами… Такой степени взаимного доверия и открытости я и близко не встречал у белых американцев.     

         Я тоже «вставлял и свои пять копеек» в их беседу. Что-то спрашивал у них, возражал или соглашался, совершенно забыв про то, что не понимаю их сленг. Все понимаю! Еще и как!  

         Покидая зал после окончания сессии, Джеймс (он тоже был среди них) дружески хлопнул меня по плечу:

         – Доктор, респект! Как нарколог ты все-таки лучше любой черной бабы!


                                      Бычьи  хвосты  Майка


         А еще был Майк, мой коллега, тоже нарколог, шестидесяти лет. Гигант под два метра роста. Он вырос в благополучной семье кубинских иммигрантов: по его словам, в его жилах текла кровь кубинцев, доминиканцев, индейцев и… англичан. Может быть. Но кожа у Майкла была как антрацит. Он весьма гордился своей семьей: родители его были учителями, братья и сестры закончили колледжи и занимали должности менеджеров и администраторов среднего звена.    

         А Майк с девятого класса начал «экспериментировать», поэтому с трудом окончил среднюю школу. Потом – понятно. 

         Учеба ему по-любому не давалась, он был рожден явно не для книг. Уже «восстав из пепла» – после десяти лет страшной наркомании, он попытался наверстать упущенное и пошел учиться в колледж на социального работника. Хотел иметь хоть какое-то образование, лишь бы выше среднего. Все-таки – мальчик из приличной негритянской семьи. Однако книжная премудростьне шла в голову Майка никак. В конце концов он сдался, бросил колледж со второго семестра. 

         Но в его голове умещалась и откладывалась обширная, скажем так, культурно-кулинарная информация. К примеру, он знал, что настоящий кофе варят в турке, на горячем песке, и что это пришло с Востока; самые лучшие шашлыки – у греков, а баклажанная икра у грузин, – это их национальные блюда. Сам же Майк отлично готовил бычьи хвосты! Иногда приносил в клинику громадный чугун, полный порубленных на кусочки бычьих хвостов, с рисом или фасолью, приготовленных в специальном маринаде. Угощал всех.       

         Всех белых, без исключения, Майк считал расистами. В каждой мелочи, в каждой маленькой несправедливости сразу же находил расовый подтекст.

         Несмотря на солидный рабочий стаж, опыт  и знания, он занимал в клинике должность обычного нарколога, хотя другие, пришедшие гораздо позже него, уже работали супервайзерами. 

         – Повышают в должности одних только белых, и хорошие зарплаты дают только белым. Марк, ты живешь в стране белых расистов, поверь мне. Блэков в Штатах всегда угнетали, нам никогда не позволят быть здесь свободными людьми.  

         Его не смущало даже то, что в Белый Дом со своей семьей въехал черный президент. Не смущал и тот факт, что заместителем директора в нашей клинике тоже был чернокожий.

         В силу каких-то непонятных причин черный замдиректора сильно невзлюбил чернокожего Майка. Прессовал его нещадно, и уж явно не по расовому признаку.

         Я учился в университете, а замдиректора высшего образования не имел. Поэтому палица его гневной зависти пала и на мою голову тоже.

         Помню, мы частенько запирались с Майком в его кабинете и начинали изливать друг перед другом свои обиды и гнев на начальство.

         – Марк, мы с тобой в этой клинике два натуральных блэка, как два раба на плантациях… – он тяжко вздыхал. И вдруг, хлопнув себя крупными ладонями по коленям, начинал хохотать своей же шутке.

         На работе, впрочем, Майк не перетруждался. Он постоянно вел войну с начальством. Его сестры работали в каком-то крупном профсоюзе и в горсовете по делам расовых и национальных меньшинств.          

         После очередного конфликта с начальством  Майк, мрачнее тучи, ходил по коридорам клиники, гневно сопя и широко раздувая ноздри. Потом, закрывшись в своем кабинете, звонил своим умным сестричкам. Те находили выход из положения в каком-нибудь своде существующих правил. Майк, внимательно их выслушав и сделав пометки в блокноте, по-деловому садился за компьютер. Строчил очередную жалобу директору, заодно указывая, что его электронное письмо также получит чиновник в городской службе по защите прав расовых меньшинств…    

         Он обладал редким артистическим даром. Когда был в ударе, то в зал, где Майк вел сессию, собиралось до сотни человек, приходили и наркологи, и медсестры. Вся клиника хохотала, да так, что дрожали стены. 

         Ему можно было доверять. Майк – могила. Собственно, в той клинике он был единственным, с кем я свободно говорил обо всем, зная, что Майк будет держать язык за зубами.  

         Его сыну Томасу было всего лишь шесть лет, Майк был очень заботливым папашей. Его старшего сына от первой жены когда-то застрелили в бандитских разборках, и Майк всю жизнь чувствовал из-за этого свою вину. 

         – Вчера я укладывал Тома спать, – говорил он мне. – Рассказывал сыну про Бога, про рай, про ангелов. Сказал, что когда он окончит школу, через 12 лет, я буду уже стареньким, как дедушка. «Дэдди, но мы же всегда будем вместе?» – спросил Томми. – «Нет, сынок. Дэдди когда-то умрет и оставит тебя. И ты будешь жить без своего дэдди. Так устроена жизнь. Но дэдди всегда будет присматривать за тобой с неба и радоваться за тебя…»


                                               ххх


         Мы с ним часто ездили в Лонг Айленд на океанскую рыбалку с корабля.  Выезжали часа в два ночи, иногда на его машине, иногда на моей. Как-то раз, сбившись с дороги, очутились в городке Нью Хемпшир, где живут так называемые ВАСП (WASP) – англосаксы, потомки англичан-протестантов, приехавших в Штаты сотни лет назад и заложившие основу американской финансовой элиты. Словом, люди, имеющие реальные деньги, а значит, и реальную власть.   

         После грязноватого тесного Бруклина, с его грудами мусорных мешков вдоль обочин, Нью Хэмпшир показался городом-сказкой. В три часа ночи там стояли «Бентли» и «Ягуры» с открытым верхом, хоть садись за руль. Были открыты витрины ювелирных магазинов и бутиков мировых брендов. А в Бруклине вечером хозяева затягивают металлическими шторами витрины даже дешевых бакалейных лавок…

         Итак, мы очутились в центре этого феерического городка.

         – Марк, вон там, видишь, открыто кафе. Выйди-ка и спроси у них, как нам попасть на 278-е шоссе.  

         – А ты что, не можешь?

         – Нет, конечно. Меня же через пять минут арестуют! Вызовут полицию и арестуют. Прикинь: огромный блэк – в Нью Хэмпшире, в три часа ночи. Ты что?! 

         О том, что он черный, Майк не забывал ни на минуту. Что в его представлениях об американском  расизме было порождено предрассудками, а что отвечало реальности, – трудно сказать.  


                                   ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ


                                      ГРАНИТ  НАУКИ              


         Университет находится неподалеку от площади Колумба, где  на ростральной колонне стоит скульптура знаменитого мореплавателя.

         «Вперед, студент!» – словно изрекал Колумб, глядя сверху свысока, как я, толкаемый словно мяч со всех сторон прохожими, пробираюсь по улице от подземкимимо «Старбакса», передвижных жаровен, небоскреба «Тайм Уорнер», скамеек со спящими бомжами, собора Святых апостолов Петра и Павла, конных нарядов полиции, желтых такси с рекламными щитами стриптиз-клубов, кленов, платанов, охранников, швейцаров у дверей пятизвездочных гостиниц, лимузинов, из которых выползали толстые мужчины в пальто, а следом за ними выпархивали молодые девушки в собольих шубах… – и, перейдя дорогу, оказывался у конечной цели своего десятиминутного вечернего путешествия – у здания университета.    

         Здесь, в университете, я уж никак не сомневался, что пришел не по тому адресу или попал не в ту аудиторию, как это было годы назад, в школе наркологов. 

         Здесь грязно не ругались в аудиториях во время лекций, не испытывали терпение преподавателя, не вскакивали со стульев, чтобы исполнить театральный номер или ошарашить присутствующихочередным шокирующим откровением. Здесь был иной мир, царила иная атмосфера – атмосфера семинаров, серьезного чтения, интеллектуальных споров. 

         Прошло немного времени, и я понял, что студентов в этом универе можно условно разделить на две группы. 

         Первые – «трудовые пчелки». Это те, кто уже давно работал в различных агентствах, медицинских центрах, госпиталях, у кого были семьи, дети. Диплом им был нужен для того, чтобы идти дальше по карьерной лестнице. Грызть науку и получать диплом их часто отправляли сами работодатели, оплатив при этом учебу, – на минуточку, 50 тысяч долларов!  

         Этим людям было не до праздных бесед и споров, они мчались с работы в университет, потом, в полдесятого вечера, когда заканчивался последний класс, – домой. Большинство их них жили в Бронксе или Бруклине, значит, тратили, как минимум, час с лишним на езду в сабвее, вечером поезд экспрессом не идет. А ведь еще требовалось подготовиться к следующему классу – прочесть страничек 200 учебника. И написать работу – страничек на 20. И подготовиться к экзамену по другому предмету. Причем оценку «С» получить нельзя – выгонят. Можно только «А» или «В». Ну, и, помимо вышеперечисленного, дома ждет муж/жена, хочет поговорить, истосковался/истосковалась  по ласке. Ребенок в школе – не хочет учиться, крокодил. К этому набору дел и забот добавляется прохождение интернатуры: двадцать часов в неделю бесплатно нужно было заниматься обязательной психотерапевтической практикой в какой-либо клинике или госпитале. Работать с психически больными людьми. Словом, с утра до ночи часы громко тикают над головой: «тик-так» – беги, беги, опаздываешь.  

         Эти студенты мне порой напоминали грузовые самолеты на взлетной полосе. Они постоянно пребывали в готовности взлететь, даже когда сидели в аудитории, устало поглядывая на часы. Лишь только преподаватель объявлял конец урока, аудитория превращалась в аэродром, – и, груженные сумками, в которых лежали учебники, тетради, пустые пластиковые судки, наспех помытые после ленча на работе, толстые папки с какими-то бумагами, – эти самолеты – ж-ш-ж – быстро покидали аудиторию.     

         В американском колледже высока степень свободы. Человека из России это очень привлекает. Хочешь – ходи на занятия, хочешь – не ходи. Можешь появиться только на экзамене. Во время урока можешь заниматься всякой ерундой – рисуй кораблики. Хочешь – ешь: студенты часто громоздили на партах сэндвичи, пластиковые коробки с чайниз-фуд, бутылки пепси. Громко шелестели целлофановыми упаковками чипсов. Девушки красили губы, подводили ресницы. Свобода, бля.  

         Не скажу, что преподавателям это нравилось. Иногда они демонстративно кривили лица – не помню, однако, чтобы кто-то из них потребовал закрыть этот «ресторан-салон красоты». Преподы не хотели вступать в конфликт со студентами, опасаясь, что те побегут к декану жаловаться, дескать, ущемляют их свободы. Поэтому свое недовольство выражали только мимикой.  

         Со временем у меня сложилось впечатление, что преподы побаиваются не только делать студентам замечания относительно «кулинарии и косметики», но и вступать с ними в споры по культурологическим или политическим вопросам. Студенты открыто выражали свои мысли: кто-то ругал американское правительство, называя его преступным и продажным, кто-то доказывал, что Америка – страна белых расистов, антисемитов, сионистов, некоторые возмущались гомосексуалистами или, наоборот, гомофобами. Словом, народное вече, греческий ареопаг.

         Меня поражали преподаватели: как правило, они… соглашались с каждым оратором. Вернее, просто кивали головой и спрашивали, есть ли у кого-нибудь иное мнение? 

         Толерантность? Либерализм? Трусость? 

         Посещать занятия действительно было не обязательно, потому что там порой говорили о чем попало. Но в начале семестра каждый студент получал лист с расписанием экзаменов, письменных работ и списком книг, которые для сдачи экзамена следовалопрочесть. Вспоминаю эти списки с содроганием…

         Вторую группу студентов можно назвать не «трудовыми пчелками», не «грузовыми самолетами», а… прекрасными бабочками, собирающими пыльцу с цветов на лугу удовольствий и комфорта. К этой порхающей прекрасной стайке принадлежали, в основном, белые девушки из благополучных семей, приехавшие из других штатов. Закончив там,  «у себя», колледж и получив степень бакалавра по социальной работе или искусствоведению, эти девушки решили получить степень мастера психотерапии, посвятив свою жизнь служению несчастным, попавшим в беду или психическим больным людям. Не знаю, право, какие мотивы подвигли их на столь возвышенный шаг. Не замечал я за ними какого-то особенного сострадания ближнему, никакого пафоса жертвенности или рвения к науке.   

         Причины этому были не возвышенного, а вполне земного порядка: не имея склонности к другим специальностям, скажем, программированию или медицине, девушки были вынуждены выбрать профессию попроще и общедоступную. Психотерапию.

Ну, и важную роль в их выборе играл такой момент: родители оставались дома, в провинциальных городках Коннектикута и Миннесоты, а девушки  у-ле-та-ли в блестящий, грохочущий Нью-Йорк.      

         Родители, что немаловажно, оплачивали не только учебу дочек, но и их проживание – в Манхэттене, где очень много баров, ресторанов, дискотек и ночных клубов. Родители оплачивали все. Но, как мне признавались и Джессика, и Мэрилин, и даже бережливая Кэтти, денег все равно катастрофически не хватало. Деньги таяли, как снег на солнце, поэтому приходилось… (нет, зачем же думать о людях так плохо?) приходилось залезать в долги, брать кредиты, причем кредиты не на учебу, а на студенческую жизнь. Есть такие кредиты «на студенческую жизнь», правда, банки дают их под очень высокий процент, и счетчик включается сразу, с той минуты, как ты получил деньги. Двенадцать с половиной процентов с одиннадцати тысяч долларов, при условии, что отдавать нужно в течение десяти лет… но если отложить на год, то процент вырастет до тринадцати с половиной… Боже, как все это скучно! Какая тоска!        

         Конечно, наступали минуты тяжелых раздумий. Помню, Джессика у себя дома, в одних черных трусиках, встала с кровати и села к столу. Закурив, стала рассматривать вчерашнюю почту, оставленную на столе, возле бутылок пива. Небрежно отшвырнула рекламные буклеты и вдруг замерла с какой-то бумагой в руке:

         – What?! Они дают мне всего лишь семь тысяч долларов и под двенадцать с половиной процентов? Мерзавцы! Я рассчитывала на десять тысяч и под одиннадцать процентов. Марк, никогда не имей дело с «Сити» банком. F..ck! – с этими словами Джесс взяла ручку и подписала контракт на новый кредит.

         …Недавно мне попалась на глаза статья в «Нью-Йорк Таймс», где рассказывалось о разоблачении очередных российских шпионов. Как сообщалось в газете, русские разведчики занимались в Нью-Йорке экономическим шпионажем, а также создавали агентурную сеть, пытаясь завербовать американских студенток. «Американские студентки, вопреки нашим ожиданиям, оказались очень закрытыми, они трудно идут на контакт. Для их вербовки нужно потратить гораздо больше времени и денег, чем мы предполагали», – докладывал один из шпионов своему начальству в Москву. (ФБР перехватило их и-мейлы и телефонные разговоры.)        

         Подозреваю, что этот незадачливый шпион просто дурил своих боссов в Москве, желая выудить у них побольше денег. Или, может, он обращался не к тем студенткам? Не к порхающим, прекрасным феям, а к рабочим клячам, обремененным семьей, работой, учебой и интернатурой? Не тех вербовал? 

         Американские студентки весьма открыты и отзывчивы. Легки в отношениях, без всяких замысловатых преамбул могут пригласить тебя к себе домой на ночь. Ну, может, пожелают перед этим сходить в кино (благо, Линкольн центр с кинотеатром находится в десяти минутах ходьбы от университета). Или в бар. 

         Чего, кстати, нельзя сказать о русских студентках, у которых палитра чувств и набор средств куда богаче. Русская студентка вряд ли скажет: «Идем ко мне, потрахаемся». Фу. 

         Русская позовет тебя помочь ей подготовиться к экзамену, потому что «ты хорошо шаришь в диагностике». Русская попросит тебя подвезти или проводить ее домой, потому что «неважно себя сегодня чувствует». По дороге начнет жаловаться на одиночество или,  что самое ужасное,  на бой-френда, с которым хочет расстаться.      

         И ты вдруг, сам этого не ожидая, превращаешься в психотерапевта. Выслушиваешь ее, бедняжку, сочувствуешь ей, задаешь наводящие вопросы. Потом с нетерпением ждешь следующего вторника, чтобы после занятий опять повезти ее в своей машине домой, по дороге выслушивая новые откровения: «Как же мне с ним расстаться? Подскажи, Марк…»

         …С Викой мы давно расстались, и я чувствовал себя свободным. Женщины… Эта сладкая отрава, которую, пригубив однажды, будешь пить, пить, пока не упадешь…

         Наташа лежала под пледом на широком мягком диване с температурой 37.8. Мы готовились к экзамену у нее в квартире, поэтому стол был завален учебниками.

Наташа была родом из Питера, отец ее рано умер, мать жила во Флориде с другим мужчиной. Когда-то Наташа занималась бальными танцами, у нее была великолепная фигура. И поразительной красоты глаза – большие, зовущие, печальные. И немного вздернутый носик. Она была очаровательна, когда смеялась, и прекрасна, когда плакала.   

         Я уже знал в мельчайших подробностях о ее последнем бой-френде, с которым она, наконец, рассталась. Он жил за счет своих богатеньких родителей, нигде не работал. К тому же был азартным игроком – день-деньской играл в покер онлайн. Когда выигрывал, был мил и весел, приглашал Наташу в рестораны и поездки на юга; а вот,  проигрывая, становился «невыносимым психом» – много пил, пьяным водил машину, хамил всем подряд.

         – Забудь его. Он тебе не нужен. Он игрок. Ты бы только всю жизнь мучилась с ним. Гарантирую: рано или поздно он окажется на улице без цента, сопьется, сядет в тюрьму, – предрекал я, чтобы Наташе было легче переносить боль разлуки.    

         Она встречалась с этим парнем почти год, успела познакомиться с его семьей и даже проконсультировалась у адвоката насчет брачного контракта.

         – Я его так любила. Я хотела иметь от него ребенка… Он согласился вписать меня как совладелицу своего дома… Марк, ты вправду считаешь, что он мне не нужен?    

         – Абсолютно.

         – Ах, за что мне это наказание?! Слава Богу, что я могу обо всем поделиться с тобой. Ты настоящий психотерапевт, Марк, умный, внимательный… Ладно, давай готовиться к экзамену, а то уже совсем поздно. Еще, как назло, у меня голова разболелась. И, кажется, температура поднялась.

         Наташа подтянулась на диване повыше, решив подложить под спину подушку. Но ее движения были почему-то до того неуклюжи, что плед, прикрывавший ее ноги, съехал весь. 

         И взору психотерапевта открылась еще одна красненькая роковая полоска – красных трусиков, между Наташиных широко раздвинутых ног…

         …– Вот так, все вы, мужчины, такие. Охотитесь за слабыми женщинами… А у тебя ничего, упругий и большой. Я в этом почему-то не сомневалась…


                                               ххх


         Это было замечательное время, время учебы. Я узнавал еще одну Америку – Америку студенческую. И становился настоящим специалистом.

         Уже имелся опыт клинической работы, понимание моделей поведения пациентов. Не хватало теоретических знаний. Теперь же эти знания можно было получить и сразу применять их на практике. Многие знания облегчают жизнь.  

         Так, пациенты уже не были для меня сфинксами, с загадочными сумрачными глазами. Почти у каждого из них я открывал различные поведенческие и психологические нарушения.

Большинство наркоманов – социопаты, т. е. люди, которые относительно легко идут на нарушение общественных и нравственных норм. У них в душе практически нет борьбы между «можно» и «нельзя», «плохо» или «хорошо».  У них нет нравственных барьеров, которые имеются у большинства «обычных» людей.    

         Однажды, помню, я подобрал с земли пустой пакетик от героина, найденный возле клиники. Положил его в карман куртки и решил с ним «погулять». Любопытства ради. Попробуйте и Вы, если хотите. Потом расскажете, как холодок пробегал по Вашей спине, когда мимо Вас проезжала машина полиции.         

         А наркоманы носят эти (не пустые!) пакеты круглые сутки. Прячут их в носках, за подкладкой куртки, под сиденьем в автомобиле. Они не испытывают страха. Мне порой кажется, что у наркомана нет страха в нашем понимании. Они не боятся сесть в тюрьму, потерять работу или очутиться на улице. Они боятся одного – остаться без наркотиков. Поэтому запугивать их потерей свободы или крыши над головой бесполезно.  

         Многие из них страдают психиатрическими нарушениями, которые «не видны», «замаскированы» многолетним употреблением наркотиков. Нередко случается такое, когда спокойный, флегматичный мужчина, много лет куривший траву, по каким-то причинам завязывает. И через пару недель превращается в настоящего психопатичного монстра. Теряет сон и покой, начинает избивать жену, хватается за нож… Психотропные таблетки, выписанные врачом, принимать, однако, не хочет – потому что он «не псих».     

         – Пусть лучше курит траву. Иначе все кончится тем, что он кого-нибудь  зарежет, – советовал мне в таких случаях супервайзер. И был прав. 

         У меня постепенно выработался новый взгляд на людей. Теперь у каждого я замечал какое-нибудь психиатрическое нарушение. Все окружающие мне казались «ходячими диагнозами». Конечно же, и в себе самом я обнаруживал почти все болезни, кроме Альцгеймера.

         Появилась какая-то фанатичная вера в силу психотерапии. Мы изучали разные психотерапевтические методики, основанные на психоанализе Фрейда. И мне тогда почудилось, что человека можно переделать, переконструировать. Нужно только подобрать подходящую методику лечения. Достаточно начертить чертеж переделки и потом по намеченному плану сделать человека счастливым. 

         Да, человеческая психика – субстанция очень гибкая и подвижная, ее можно гнуть, как проволоку, и мять, как пластилин. Поразительна наша приспособляемость к любым условиям! Но, при всей своей пластичности и гибкости, наша психика  прочна, как гранит. 

         Увы, не поддается человек переделке. Не переделывается. Не хочет. И не может. Остается таким, каким был. А если все-таки изменяется, то очень медленно и совсем не так, как того хочет «инженер-конструктор».

Лечить мне хотелось всех, с утра и до ночи. Все вокруг, весь мир нуждался в срочном лечении молодого психотерапевта: пациенты в клинике, коллеги, студенты в университете, преподаватели, соседи, – все. 

         К счастью, я тогда был холост. Иначе моя жена сбежала бы от меня через неделю, не долечившись…


                                                  ххх


         К моей учебе коллеги в клинике относились по-разному. Кто-то завидовал тому, что скоро получу диплом. Кто-то подсказывал, исправлял ошибки в моих письменных работах, а писать приходилось ой как много. Кто-то уже видел во мне конкурента на будущую вакансию, даже стали писать на меня какие-то доносы (русскоязычные коллеги в этом отношении особенно отличались, – ну понятно,  из какой страны-то приехали!).   

         В клинике работали как обычные наркологи, имеющие только профессиональный сертификат, так и психотерапевты с высшим образованием. Грубо говоря, плебс и аристократы. К окончанию колледжа я замечал, как постепенно перемещаюсь в лагерь психотерапевтов-аристократов. Понимал, что все мои бессонные ночи, сумасшедшие нагрузки, стресс перед каждым экзаменом, долг в 50 тысяч долларов, на который уже «капали» проценты, – все это оправдается. И другого пути в жизни просто нет.  

         …Меня поддерживал и подбадривал директор, белый американец лет пятидесяти пяти. Он был очень толковым специалистом и грамотным администратором. 

         Иногда директор просил меня подбросить его после работы куда-нибудь на своей машине – его джип почему-то часто был на ремонте.

         – Я очень доволен, Марк, что взял тебя когда-то на работу. Заметил в тебе складочку психотерапевта. Дай, думаю, возьму этого русского. Если это не его путь, то он сам уйдет. В нашей сфере случайные люди не задерживаются.   

         – Спасибо, босс.   

         – Мне, Марк, не надо рассказывать, что такое учиться в университете, проходить интернатуру и работать. Не все из моих друзей выдержали такое. Некоторые стали торчать, пить. А я, когда учился, развелся с женой. Н-да… – говорил директор, когда мы ехали в моей машине. – Вот, получишь диплом, сядем с тобой, обсудим твою дальнейшую карьеру. Я намерен дать тебе хорошую должность…     

         – Спасибо, босс.

         Он опустил боковое стекло:

         – Не возражаешь, если я закурю?

         – Курите.

         Директор достал из кармана толстую сигару. Блаженно закрыв глаза, понюхал ее, затем щелкнул зажигалкой. 


                                       ПОД  СЛЕДСТВИЕМ 


                                               Рождение  книги


         Ни один опыт, ни один приобретенный навык не исчезает. Все, что мы когда-то делали, чему-то научились, что-то освоили, – остается с нами. 

         Если Вы помните, в России я работал в одном книжном издательстве литредактором, состыковывал и подгонял друг к другу части любовных женских романов. При этом с некоторой горечью думал о том, что не одарил меня Господь литературным талантом. Жаль, очень жаль. Не дано мне испытать то непередаваемое словами состояние вдохновения, когда, говорят, человек ощущает бытие, жизнь, Бога всей полнотой  своего благодарного сердца…   

         Впрочем, может, и зря я так сокрушаюсь. Большая часть маститых авторов, с текстами которых я работал, наверняка тоже понятия не имели о вдохновении.

         Короче, задумал я составить сборник. Сборник, в который бы вошли исповеди русских наркоманов, их рассказы о том, как они «познакомились» с наркотой, и что с ними произошло дальше. Идея возникла под впечатлением стихов Хуана, когда он перед аудиторией декламировал:

«Это дом на Мизери* стрит,

Там ни одно окно не горит.

На Мизери стрит нет фонарей,

Там место встреч одиноких людей.

Там можно порою услышать смех,

Но чаще ругань на всё и всех.

Я сам сидел там с бутылкой в руке

И, надравшись, как черт, курил потом крэк…»

==========

*Misery(aнгл.) – отверженность


         Я тогда подумал: а что, если наши русские пациенты поделятся своим опытом, своей болью, своей надеждой… Надеждой! Да! Так и назову этот сборник «Глоток надежды». 

         Пусть все, кто пожелает, дадут мне свои исповеди-рассказы, стихи. Если захотят написать их жены, мужья, родители, – пожалуйста. Все будет анонимно, имена и фамилии авторов изменю. Тот, кому потом попадет в руки эта книга, в чьей-то исповеди, возможно, увидит себя. Или услышит предупреждение. Или просто грустно вздохнет и задумается… 

         В общем-то, ничего нового в моей идее нет. Существует масса сборников с исповедями и наркоманов, и алкоголиков, и зараженных СПИДом, и бывших осужденных, и т. д. Но моя книга будет уникальна: в ней выскажутся не просто русские наркоманы, а русские, живущие в Нью-Йорке. «Исповеди русских наркоманов Нью-Йорка». Свои – для своих.    

         Приблизительно через год у меня собралось двадцать исповедей. Написали и несколько жен пациентов, и родители. 

         О, с каким удовольствием я работал над редактурой: осторожно, как ювелир, исправлял грамматические ошибки и неуклюжие обороты.  

         Затем нашел издателя – владельца небольшой типографии в Статен Айленд. Издатель запросил с меня гораздо больше, чем я ожидал. Платить предстояло из собственного кармана. 

         «Да, дороговато. Но, с другой стороны, сумма равна всего лишь моей двухнедельной зарплате, – утешал я себя. – Зато будет издан сборник, который можно будет дополнять новыми историями. Через пару лет, глядишь, наберется достаточно, чтобы издать настоящую толстую книгу. Потом ее можно будет перевести на английский… О, у этой книги большое будущее, она, как корабль, войдет в океан. Меня заметят, узнают. Спросят: кто автор? Кто собрал эти истории? Кто их редактировал? Кто этот гений, этот святой человек?» Мое тщеславие стали щекотать абсурдные фантазии.

         Я согласился с ценой. Сделали дизайн и макет. И вот, в оговоренный срок, позвонил издатель, сказал, что привез отпечатанные экземпляры.

         Книги были «теплыми», только из типографии. Издатель вытащил из своего вэна шесть пачек, плотно замотанных в прозрачный целлофан.  

         Валил густой снег, и припарковать машину ему было негде. Поэтому он остановился возле моего дома, прямо посреди дороги, заблокировав движение. Пока я, в зимних сапогах на босу ногу, спортивных штанах и  куртке на голое тело, заносил пачки в подъезд, позади вэна выстроилась длиннющая цепь машин, которые громко ревели, словно предвещая великое событие в жизни Нью-Йорка… 

         Я отдал издателю деньги, пожал ему руку и, довольный, что довел до конца хорошее дело, побежал в подъезд.


                                      Окончание колледжа


         Халат был темно-багрового цвета. Не халат – царская мантия. Да, издали он смотрелся богато, хотя, по сути,  был не что иное, как отрез дешевого полиэстера с неровными швами и кое-где торчащими нитками. Зато черная шапочка с кисточкой была хороша во всех отношениях и оказалась аккурат по размеру моей головы, «поумневшей» за два университетских года.

         Церемония вручения дипломов, с речами о возвышенной миссии психотерапевта и фото-сессией, проходила в «Мэдисон». В том самом «Мэдисон», где дерутся великие боксеры и выступают поп-звезды мирового уровня. Я слушал лысоватого ректора, декана, еще каких-то хрычей из мэрии. С болью в сердце думал о том, что когда-то совершил непоправимую ошибку, – не пошел на концерт «Роллинг Стоунз», когда они выступали здесь, в «Мэдисон», со своим последним концертом. Когда теперь они приедут в Нью-Йорк?    

         Рядом со мной, тоже в мантии-халате и черной шапочке с кисточкой, сидела Наташа – недавно она все-таки вернулась к своему бой-френду. Он был в зале, где-то в задних рядах, среди приглашенных друзей и родственников выпускников.

Наташа слушала ректора. От избытка чувств две крупные, сверкающие, как бриллианты, слезы выкатились из ее прекрасных глаз. Наташа украдкой накрыла мою ладонь своей, как благодарная пациентка… 


                                          В кабинете директора


         Приблизительно через месяц после выпускной церемонии меня вызвал к себе директор. Он сидел в своем просторном кабинете за компьютером, согнув длинную худую спину. Колени его длинных ног выступали далеко вперед, отчего директор был похож на крокодила. Хотя крокодилы не сидят, а лежат в воде, но что-то крокодилье безусловно в нем сквозило.  

         – А-а, Марк, заходи, – сказал директор, изобразив на лице дежурную, ничего не выражающую улыбку. – У меня к тебе серьезный разговор. Садись.

         – Спасибо.

         Оторвавшись от компьютера, он развернулся в кресле и «подкатил» к большому круглому столу. 

         Мы сидели друг напротив друга, и я, тоже улыбаясь, смотрел в его чистые светло-серые глаза за линзами очков. 

         – Как у тебя дела? – спросил он.

         – Все о`кей. Получил диплом и сдал последний экзамен на лицензию психотерапевта. Думаю, пора начинать, вернее, продолжать карьеру…

         Я говорил что-то малозначащее, а  сердце начинало постукивать все сильнее. Сердце росло, ширилось в груди. Сердце ликовало. Ну, давай же, предлагай. Интересно, какую должность он мне приготовил? И какую зарплату? Меньше, чем на 65 тысяч, не соглашусь. В крайнем случае, на 60, со старта, так сказать. Давай же, чего тянешь?..

         – У тебя есть один пациент, Алекс N., да? – неожиданно сказал директор, и его лицо посерьезнело.  

         – Да, есть такой Алекс, – ответил я. – Русский. На принудительном лечении, от прокуратуры. Драгдилер. Если честно, редкий негодяй. Подозреваю, он по-прежнему продолжает торговать. Недавно подсунул мне липовый рецепт, якобы врач ему выписал транквилизаторы. Я собираюсь позвонить в прокуратуру. Пусть его закроют на время. Таким, как он, полезно немного посидеть за решеткой. 

         Директор закивал головой – догадался, что я этого Алекса на дух не переношу. 

         – Он пожаловался на тебя в Олбани, в отдел по защите прав пациентов Министерства здравоохранения штата, – сказал директор. Затем снял очки и осторожно сложил их тонкие дужки.    

         – Пожаловался на меня в Олбани? В Министерство штата? Как интересно, однако…

         Мое сердце рыкающего льва, минуту назад распиравшее грудь, резко сжалось, стало тихим и маленьким, как мышонок.

         – Ты ведь написал какую-то книгу, да? 

         – Не книгу, скорее, брошюру, где я собрал исповеди пациентов и их родных. Я дарю ее новым русским пациентам. Чтобы набирались ума-разума. Кажется, Алексу я тоже ее подарил.    

         – Он обвиняет тебя в том, что ты в этой книге опубликовал его историю без его разрешения. Он, дескать, поделился с тобой тайной, как был  совращен в отрочестве своим родственником, а ты об этом написал, указав его имя и фамилию. Нарушил святое святых– конфиденциальность пациента. Марк, ты учился в колледже, поэтому не буду тебе объяснять, насколько все это серьезно****. Тебя могут лишить права работать психотерапевтом, лишить лицензии. Дело может дойти до суда...   

         – Что? Чушь, вранье! В книге его истории нет.  

         – Я понимаю, понимаю. Я тебе верю...

         Верю? Что значит: «Я тебе верю»?!

         – Я получил из Олбани официальный запрос и обязан провести расследование, выяснить, что к чему. Ты, Марк, пока работай.

Пока работай? Пока?

– На какие деньги была издана книга? – сурово спросил директор, пододвинув к себе чистый лист бумаги, и со щелчком нажал кнопку пузатой шариковой ручки.  


                                               ххх


         Поздно вечером я лежал на диване у себя дома, закинув руки за голову. Смотрел в потолок, различая там контуры плафона. Когда-то купил этот оригинальной формы плафон в «IKEA». Наверняка на нем пыли уже в палец толщиной, давно пора протереть. Руки не доходят.    

         Вот так, за всем в жизни не углядишь. Всего не предусмотришь. Какой-то мерзавец по имени Алекс обвиняет тебя черт знает в чем. 

         Я опубликовал его исповедь без его ведома? Опозорил его на весь свет? Ах ты, чмо болотное, кто тебя позорил?!..  Я зарабатываю тысячи долларов, наживаюсь на чужой болезни, продавая эту книгу? Да-да, хотел бы нажиться, хоть бы доллар заработать. Пока только трачу и трачу, из собственного кармана. Допечатываю и допечатываю – то одни попросили, то другие. 

         Пошла книжечка, пошла, родная, по всей русской Америке. Ее уже читают в русских группах «Анонимные Наркоманы» в Чикаго и Лос-Анджелесе. Теперь, вот, заказали в Израиле и Канаде…   

         Сон смыкал мои веки. Вдруг – звонок в дверь. Кого это принесла нелегкая, на ночь глядя? Наташа, что ли? Поднявшись, отправился в прихожую и посмотрел в дверной глазок.

         Алекс!!! В окружность глазка ровнехонько уместилось его мясистое, одутловатое лицо сослипшимися прядями грязных русых волос. Зачем он здесь? Как узнал, где я живу?

         Дверь вдруг содрогнулась – он стал ломиться в квартиру! Почему я не прихватил с собой мобильник?– вызвал бы полицию. 

         – Су-ка! – кричал я, навалившись на дверь.

         Дверь уже начала открываться. Он же подделал ключ от моего замка! У него может быть при себе пистолет! 

         – Су-ка!..

         …Я сидел на диване, согнувшись, в одних трусах. Щуря со сна глаза, нервно чесал свои волосатые холодные голени.  


                                               Расследование


Продолжалось «следствие». Директор взял несколько экземпляров моего сборника, перелистал. Но по-русски он не читал. Книжечки оставил у себя, а меня попросил «пропагандистской работой» пока не заниматься и никому из пациентов сборник больше не давать.    

         Он приглашал к себе в кабинет некоторых сотрудников и русских пациентов – собирал улики. Даже выделил деньги на профессионального переводчика! Желал точно установить, что никакой крамолы в моей книге нет.      

А сборник, между тем, уже начал жить своей жизнью, у него уже была своя судьба, которая как бы пересеклась с моей судьбой. Сборник явно ждало блестящее будущее: его разместили на сайтах в интернете, его уже читали в Израиле, Канаде, Украине, России, даже в далекой Австралии.    

         Я же ходил, угрюмый, по коридорам клиники и чувствовал, как вокруг меня возникает некое незримое поле отчуждения. Весть о расследовании быстро расползлась по клинике. В глазах некоторых коллег я видел ликование. Вакансия! Была по-прежнему свободна вакансия на должность супервайзера! Карьера, господа. С этим не шутят. Другие просто вежливо сторонились и избегали «лишних контактов» со мной. Только «хай» и «бай». Привет-пока. Так, на всякий случай. Меры предосторожности.  

         Некоторые все-таки сочувствовали: «Не переживай, Марк, все будет ок».  

         А пациент по имени Алекс, как и прежде, появлялся в клинике. Встречая меня в коридоре, нагло ухмылялся. Наш директор принял соломоново решение: мне велел в прокуратуру не звонить, а Алекса передал «на лечение» другому, более мягкому, психотерапевту.

         Бог свидетель, как я хотел врезать ему по роже! Получается, он ловко выпутался: по-прежнему – торчит и торгует. А мне – переживай, не спи по ночам. Кто знает, что найдут в моем сборнике, к чему прицепятся.

         Зачем вообще я затеял этот литературный проект?! Вечно ищу приключений на свою голову!..     

                 

                                                        ххх  


         Недели через три, когда в Нью-Йорке стояла июльская жара, поэтому кондиционер в моем рабочем кабинете работал на полную мощность, я получил на свой мобильный телефон SMS со странным, не нью-йоркским, номером. Некая мисс Шерон просила перезвонить ей. 

         – Мистер Марк? Спасибо, что позвонили. Я работаю в Министерстве здравоохранения штата, в Олбани. Я знаю о Вашей книге и о том неприятном расследовании. Мы получили подробное объяснение от Вашего директора. Он даже прислал нам несколько экземпляров этого сборника и английский перевод. Не переживайте, все нормально. Вашей вины нет. Более того, такая книга очень полезна, а Ваше желание помочь пациентам заслуживает только похвалы. Я прочитала ее на одном дыхании.

         – Спасибо. А то я уже собирался нанять адвоката.

         – Мистер Марк, – сказала Шерон, загадочно понизив голос. – У меня для Вас есть интересное предложение. Но только чтобы этот разговор остался между нами, договорились?


                                               ЭПИЛОГ


         …По Бродвею в четыре полосы неслись легковые автомобили, двухъярусные туристические автобусы и желтые кэбы. Спешили прохожие,  бурным потоком выныривая из подземки и, растекаясь по улицам, исчезали в зданиях банков, бутиков и адвокатских фирм.  

         Я сидел за столиком в открытом кафе. Плотный горячий картон стаканчика с кофе чуть ли не обжигал мои пальцы. 

         Меня ждет новая работа. Из федерального бюджета выделили специальный грант на проект: «Исследование наркомании среди русскоязычных жителей США и, в связи с этим, риск распространения в их среде СПИДа». Буду работать в команде с двумя профессорами в Колумбийском университете.     

         …Нужно будет купить костюмы и рубашки, обновить весь свой гардероб. Такие дела…

         Вдруг с грустью я подумал о том, что предстоит расстаться с пациентами. Особенно тяжело будет расставаться с Джеймсом – угрюмым, нелюдимым чернокожим Джеймсом. Парень крепко ко мне привязался.  

         И с бандитом Тайроном придется расстаться. И с художником Ролланом. И со многими другими. 

         Вся наша жизнь состоит из случайных встреч. И эти, как будто случайные, встречи создают нас, открывают в нашем сердце новые глубины, делают нас теми, кем мы должны были стать…



P. S.


НАРКОМАНИЯ ЛЕЧИТСЯ. Не сразу, не просто, но лечится. Помогает все: терапия и собрания «АН». Родные, близкие и даже незнакомые люди. Помогают лекарства и книги. Молитвы. Бог поможет. Нужно только очень сильно хотеть.    

                                                                                               2011-         2015 гг.












    КОММЕНТАРИИ  АВТОРА


*Чтобы не усложнять прочтение этой книги русскоязычному читателю, но сохранить колорит, автор заменил сленг американских наркоманов сленгом русских наркоманов, живущих в США. 

         **Dope, coke, weed, booze – так на американском сленге называют героин, кокаин, марихуану и алкоголь.

         ***Активным называют того наркомана, который в настоящее время употребляет наркотики

         ****Конфиденциальность пациента является серьезным вопросом, особенно когда идет речь о болезнях, вызывающих «неоднозначную» общественную реакцию, таких как СПИД, психиатрические нарушения, алкоголизм/наркомания и т. д. Право пациента на конфиденциальность лечения в США имеет большую юридическую силу. Пациент вправе разрешить или запретить наркологу сообщать о его лечении кому-либо. Наркологу-нарушителю, если дойдет до разбирательства и будет доказана его вина, могут хорошо дать по шапке: уволить с работы, лишить лицензии, при отягчающих обстоятельствах даже привлечь к суду.


                                                   ххх


          Что такое наркомания/алкоголизм? Это хроническая болезнь, которая характеризуется срывами. Наркотики/алкоголь приводят к  необратимым изменениям в работе головного мозга, нарушают психику и повреждают абсолютно все органы. Став однажды зависимым от наркотических веществ, человек остается с этой зависимостью  п о ж и з н е н н о,  невзирая на количество «чистого» времени, когда он не употреблял. Иными словами, даже спустя десять, и двадцать лет неупотребления, он все равно остается зависимым: первая выпитая рюмка или один укол в течение двух-трех недель легко вернут его в ту яму, из которой он с таким трудом когда-то выкарабкался.

У алкоголиков/наркоманов по этому поводу существует поговорка: «Свежий огурец может стать малосольным. Но малосольный огурец уже никогда свежим не станет». (Все-таки веселая это публика!)

                                              

Кого можно считать алкоголиком/наркоманом?      Наркоман/алкоголик – это такой человек, которому употребление наркотических веществ или спиртного приносит страдания в разных сферах жизни (проблемы со здоровьем, в семье, на работе и т. д.), но, невзирая на все это, он все равно продолжает употреблять. Это во-первых. Во-вторых, наличие абстинентного синдрома. То есть, после употребления наркотиков/алкоголя человек  в с е г д а  испытывает физиологическую и психологическую ломку: головную боль, высокую потливость, нервозность, подавленное состояние и т. д. И, в-третьих, толерантность: для получения того же кайфа  дозу наркотика/алкоголя постоянно приходится увеличивать.

Вот, собственно, и вся диагностика, вся мудреная наука. Любой человек, крепко задумавшись над тремя вопросами: 1) имеются ли у меня негативные последствия от употребления алкоголя/наркотиков? 2) испытываю ли я всегда после употребления физическую и психологическую ломку? 3) повышается ли моя толерантность к наркотическим веществам? –  будучи предельно честным перед самим собой, может замечательно поставить себе диагноз. Решить, какой он огурец, – свежий, еще растущий на грядке? Или уже малосольный, бочковой?

                                              

Выражение «излечиться от наркозависимости» подразумевает не то, что человек в дальнейшем сможет безболезненно и умеренно пить или употреблять наркотики, а то, что он  ПЕРЕСТАЕТ  УПОТРЕБЛЯТЬ  ВООБЩЕ.

                                                 

Существует множество различных средств лечения этой болезни. Одни обещают «закодировать». Некоторые врачи делают наркоманам/алкоголикам специальные уколы, подшивают им ампулы. Гипнотизируют. Случается, что это помогает. Правда, не всегда и не всем. К врачам, бессовестно обещающим  совершить чудо – легко и быстро излечить любого от наркомании/алкоголизма, – подключаются экстрасенсы, гадалки и шаманы. Жгут свечки, шепчут какие-то заклятия.

Попробовать можно и шамана, и экстрасенса, и врача, который вошьет в твое плечо или живот спасительную (смертельную?) капсулу аллергена. Поможет ли? Пациенты в клиниках порой задирают футболки и показывают шрамы на теле от когда-то вшитых капсул. Все тело в шрамах от тех капсул...     Повторяю, каждый пробует, и правильно делает, все доступные способы. Но я считаю самым оптимальным метод, основанный на психотерапии. Этот метод помогает человеку преодолеть наркозависимость психологически. В одиночку, без помощи и поддержки окружающих, с такой задачей не справиться. Психотерапия предполагает участие как минимум двоих. Поэтому существуют наркологические лечебницы и собрания «АА»/«АН».   

                                              

Говоря о наркоманах, важно помнить  – почти каждый из них искренне хочет прекратить употреблять. Очень редко можно встретить наркомана, который бы не хотел остановиться. Но, в то же время, он так же искренне хочет и... продолжать торчать. Помимо физической тяги, удерживает страх. Страх любых изменений. Страх неудачи. Страх выползти из своего мрачного мирка. В этом опасном мирке хоть и больно, зато все знакомо. К боли тоже можно привыкнуть, приспособиться.

Наступает, однако, такой момент, когда боль – душевная и физическая – достигает своего пика, и ее терпеть уже невыносимо. И в этот таинственный момент в душе наркомана происходит нечто такое, что, делает его героем – он круто разворачивает свою жизнь. Никто не знает, когда произойдет этот заветный «щелчок»…



СЛОВАРЬ РУССКОГО НАРКОМАНА В АМЕРИКЕ   

Наркотики

Героин – черное, ширь, доп, гера, герыч

Кокаин – белое, кок, кокс, кока

Крэк – фри-бэйс, бэйс

Смесь героина с кокаином – спид-бол, коктейль

Марихуана – трава, дурь, косяк, шмаль, план

Психотропные таблетки – барбитура, бензо, колеса

Наркотик, как таковой – отрава, дрянь


Атрибуты

Шприц – баян, коса 

Целлофановый пакетик с наркотиком – пакет, мешок

Продавец наркотиков – дилер, драгдилер, барыга  

Наркотик без примесей – чистый стаф, чистый товар 


Часто употребляемые фразы

Наркоман – нарик, наркоша, торчок 

Купить наркотики – поднять пакет, загрузиться, поднять мешок    

Употреблять наркотики – заторчать, раскумариться, обдолбаться, вмазаться, юзать, ширяться, обторчаться, подтарчивать, зависнуть, протащиться 

Получать удовольствие сразу после употребления – ловить хай, кайф, торч, ловить приход 

Абстинентный синдром – ломка, кумар, быть на кумарах, ломаться  

Выйти из ломок с помощью наркотика – раскумариться, перекумарить

Наркотическая передозировка – овердоз, перебор, передоз


ТИПЫ НАРКОЛОГИЧЕСКИХ ЛЕЧЕБНИЦ В США

Детокс (Detox) – стационарное отделение, где проводят детоксификацию организма от наркотиков/алкоголя. Обычно такие отделения находятся при госпиталях. Процесс детоксификации занимает от 3 до 10 дней. Как правило, после окончания детокса, пациента направляют продолжать лечение в амбулаторной или стационарной клинике.


Аутпэйшент (Outpatient) – амбулаторные клиники. Курс лечения там длится от 6 месяцев до 2-х лет.


Рихэб (Rehab/Inpatient) – стационарные клиники. Курс лечения занимает до 28 дней. 


ТиСи (Тheraputic Сommunity) – стационарные реабилитационные клиники закрытого типа с интенсивным курсом лечения и жестким внутренним режимом. Курс лечения от 6 месяцев до 2-х лет. 


«Анонимные Алкоголики» («АА»), «Анонимные Наркоманы» («АН») – добровольные сообщества мужчин и женщин, которые делятся своим опытом и надеждой и помогают друг другу избавиться от алкогольной/наркотической зависимости. Единственное требование для вступления в эти сообщества – желание прекратить употреблять алкоголь/наркотики. Сегодня такие сообщества существуют во многих странах мира. «АА»/«АН» практикуют программу «12 шагов», основанную на нравственных и духовных принципах.


home | my bookshelf | | «Глаза Сфинска» Записки нью-йоркского нарколога |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 4.5 из 5



Оцените эту книгу