Book: Разделенные океаном



Разделенные океаном

Маурин Ли

Разделенные океаном

Разделенные океаном


Посвящается Ливерпулю, моему родному городу


...Прощай, моя любовь,

Но я вернусь, и мы соединимся.

Я покидаю Ливерпуль с мыслями о тебе.

Автор неизвестен

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Дунеатли, Ирландия

Февраль 1925 года 

Медленно и осторожно Молли притворила входную дверь дома Доктора, так что замок щелкнул почти неслышно. Подхватив чемодан, она прошептала:

— Идем, Аннемари, нас ждет Хейзел.

— Нас ждет Хейзел, — невыразительным голосом произнесла Аннемари.

Это был не вопрос и не утверждение, а всего лишь повторение слов сестры. Аннемари была в ступоре с тех самых пор, как чуть больше трех недель назад с ней случилось «это».

Молли прижала палец к губам, хотя в этом и не было особой необходимости: вряд ли Аннемари заговорит снова. Девушки пересекли пустынную площадь, которую со всех четырех сторон обступили дома, по краям уже прихваченную морозцем, словно торт — сахарной пудрой. Поздним февральским вечером воздух замер в стылой неподвижности.

— Смотри под ноги, родная, земля очень скользкая, — прошептала Молли сестре замерзшими губами.

На обеих были теплые зимние пальто, сапожки и шерстяные шапочки. Молли сунула нос в вязаный шарф и с облегчением отметила, что у сестры достало здравого смысла последовать ее примеру.

Она дождалась, пока часы пробьют полночь, и только после этого рискнула выйти из дома, зная, что в такой поздний час почти все жители Дунеатли уже спят крепким сном в своих постелях. Магазины давным-давно закрылись, и витрина мясной лавки зияла пустотой, а вот в булочной за стеклом еще виднелось несколько тортов — Родди Иган не упускал возможности сбыть с рук лежалый товар. В витрине магазинчика одежды миссис Джеррагти торчало написанное от руки объявление: «В продаже имеются последние парижские модели», что, впрочем, было, мягко говоря, большим преувеличением. Только древние полуслепые старухи покупали что-либо у Ины Джеррагти, платья которой вышли из моды еще пятьдесят лет назад.

Дорогу им перебежала кошка. Молли подпрыгнула на месте, а Аннемари испуганно пискнула. Это было огромное полосатое животное, принадлежавшее мистеру О’Рурку, стряпчему, который назвал его Китти в честь покойной супруги, хотя на самом деле это был кот, наплодивший за свою долгую и распутную жизнь столько котят, что их хватило бы на целую ярмарку.

— Все в порядке, родная. — Молли сжала руку сестры. — Ты только посмотри на небо, оно такое красивое. — Небо и впрямь обрело глубокий цвет темно-синих чернил и выглядело таким же текучим и подвижным. С него подмигивали звезды, большие и маленькие; в некоторых местах их было так много, что небосвод казался расшитым стеклярусом. — Эти звезды находятся на миллионы и миллионы миль от нас, — сообщила Молли сестре, но Аннемари не ответила.

Луна являла собой правильный желтый круг, и на нем были отчетливо видны горы и кратеры. Интересно, живут ли там люди, подумала Молли. И если живут, то какую одежду носят? И похожи ли их дома на здешние? Луна вызывала у нее легкое беспокойство; она заливала ярким светом всю площадь, отчего на улице было светло, как днем. Если кто-нибудь их увидит...

Молли утешала себя тем, что даже если кто-нибудь и впрямь заметит их, то вряд ли поспешит к Доктору, чтобы предупредить его о том, что его дочери отправились на ночную прогулку.

Уолли МакМахон вывалился из дверей паба О’Рейли, где он, скорее всего, беспробудно спал после закрытия. Он не заметил девушек. Уолли влил в себя столько эля, что не заметил бы и сундук с золотом, если бы тот каким-то чудом оказался у него на дороге, когда он возвращался домой от О’Рейли.

Девушки зашагали дальше, причем Аннемари, хранившая упорное молчание, держалась в нескольких шагах позади сестры, хотя всего несколько недель назад она вприпрыжку бежала бы впереди, ее красивое личико светилось бы оживлением и она болтала бы без умолку, желая знать, куда они направляются, и щебеча о том, как здорово гулять при луне и что небо выглядит настолько волшебным, что его красоту невозможно передать словами. Глядя на эту девочку, никто бы и не подумал, что у нее что-то не в порядке с сердцем. Впрочем, Доктор уверял, что ничего плохого с ней не случится, если только она будет принимать капли каждый день. В противном случае ее может хватить удар или же с ней случится сердечный приступ. Поэтому в косметичке на самом верху чемодана, который заставлял Молли крениться на один бок, лежали два пузырька с дигиталисом[1]. Чемодан был доверху набит их с Аннемари одеждой, которую Молли поспешно затолкала туда за шестьдесят минут, дабы никто ничего не заметил и не заподозрил. Кто знает, вдруг одежда в Америке стоит бешеных денег, и тогда оставлять ее здесь было бы верхом глупости.

В коттедже Шинед Ларкин горел свет. Шинед была портнихой, и клиентки приезжали к ней из самого Килдэра, чтобы заказать свадебные наряды и платья для свидетельниц, не говоря уже о пажеских костюмах[2]. Это она шила одежду для Молли и Аннемари, как и для их мамы, когда та еще была жива. Молли живо представила себе, как невысокая портниха яростно, словно заведенная, давит на педаль швейной машинки «Зингер», просовывая очередной ярд шелка или сатина под безостановочно снующую сверкающую иглу.

Девушка с облегчением вздохнула и переложила чемодан в другую руку, когда последние дома деревни наконец остались позади. Перед ними лежала узкая проселочная дорога с живой изгородью по обеим сторонам, и ледяная корочка на ней поблескивала в лунном свете, словно серебряная лента. Примерно в полумиле впереди дорога сворачивала налево, и Молли знала, что за поворотом их поджидает дом, в котором живет их брат Финн. Он работал счетоводом и сейчас уехал в Дублин в командировку. Его жена Хейзел помогала Молли и Аннемари бежать от ужасов Дунеатли.

Чемодан становился все тяжелее и тяжелее. Молли так и подмывало открыть его и вышвырнуть половину вещей на обочину. Она еще раз вздохнула с облегчением, когда впереди наконец показался дом Финна.

— Ну вот, мы почти пришли, Аннемари, — сказала она, чтобы подбодрить сестру.

Скрипнула, открываясь, калитка, и мгновением позже Хейзел распахнула входную дверь.

— Это вы! А я все время прислушиваюсь. — Она пробежала по тропинке и ласково расцеловала обеих девушек. — Ну, входите же, входите. У меня уже давно готов чай.

Молли, отдуваясь, опустила чемодан на пол.

— Клянусь, руки у меня стали на шесть дюймов длиннее.

— Так и есть, — рассмеялась Хейзел.

Она была высокой шатенкой с громким голосом и карими глазами, сохранившей девичье изящество и грациозность движений, несмотря на огромный выпирающий живот, в котором ждал своего часа первый внук Доктора. Хейзел испуганно прижала ладошки ко рту.

— Я должна плакать, а не смеяться! Это трагедия, а не шутка.

Девушки прошли за невесткой в уютную кухню. На столе стояли три чашки с блюдцами, сахар, молоко и чайник, накрытый стеганым чехлом. Молли сама сшила его год назад, в подарок на свадьбу Хейзел и Финна. Поначалу Хейзел ей не понравилась — она была слишком крупной, слишком властной и слишком умной. Хейзел разбиралась во всем на свете и не стеснялась высказывать свое мнение. Доктор ненавидел ее всей душой. Пожалуй, именно его отношение и заставило Молли присмотреться к невестке повнимательнее. Ей не понадобилось много времени, чтобы обнаружить в Хейзел привлекательные черты: она великодушно прощала ошибки, всегда готова была прийти на помощь в случае необходимости и обладала невероятно добрым сердцем.

Неудивительно, что именно к Хейзел и обратилась Молли три недели назад, когда случилось «это».

— Я должна увезти нашу Аннемари подальше от Доктора. Думаю, будет лучше, если мы с ней уедем в Америку. В Нью-Йорк, — сказала она невестке. — Там у нас живет тетя, тетя Мэгги, сестра мамы. Она учительница, и мы часто виделись с ней, пока она не уехала отсюда. Тетя Мэгги пишет нам каждый месяц. Она позаботится о нас, я уверена в этом.

— Но вам понадобятся паспорта, — ответила Хейзел. — В Америку нельзя попасть без паспорта.

— А они у нас уже есть. Ты не знаешь об этом, но мы получили их еще до того, как ты познакомилась с нашим Финном. Просто мама собиралась отвезти нас в гости к тете Мэгги. А потом она забеременела, стала чувствовать себя хуже и уже никуда не могла поехать.

Тогда они здорово огорчились, но оказалось, что худшее еще впереди: в конце года их любимая мамочка умерла, рожая своего пятого ребенка, Айдана.

— Но что все это значит, Молли, милая? — озадаченно поинтересовалась Хейзел, словно только сейчас поняла ее слова. — Что ты имеешь в виду, говоря, что должна увезти Аннемари подальше от Доктора?

И тогда у Молли не осталось другого выхода, кроме как объяснить, что случилось. Она с трудом подбирала слова, запиналась, а закончилось все слезами.

Хейзел смертельно побледнела. От ужаса она лишилась дара речи и очень не скоро смогла выдавить из себя:

— Ты хочешь сказать, что твой отец... — Она умолкла, не в силах закончить предложение, но потом сделала новую попытку: — Ты имеешь в виду, что твой отец изнасиловал свою тринадцатилетнюю дочь?

Молли кивнула. От того, что случившееся было облечено в столь жестокие, но правдивые слова, она вновь разрыдалась.

— Да, — прошептала Молли.

— Он делал что-либо подобное раньше?

— С Аннемари — нет. — Молли закусила губу. Не надо было так говорить.

— Судя по твоим словам, — негромко произнесла Хейзел, побледнев еще сильнее, — он проделывал это с тобой?

— Каждый месяц. Он уезжает в Килдэр на встречу со своими старыми приятелями по университету и возвращается в стельку пьяным. Это началось сразу после того, как умерла мама. — Молли пожала плечами. — Я просто закрываю глаза и делаю вид, что ничего не происходит, но Аннемари совсем другая, она и так не от мира сего. — Молли опять расплакалась. — Это я во всем виновата. Я осталась на ночь у Норин, своей подруги, чтобы не попадаться ему на глаза. Но я и представить себе не могла, что он сделает это с Аннемари, когда меня не окажется под рукой.

Хейзел вскочила на ноги.

— Я заставлю его остановиться! — крикнула она. — Я сделаю так, что старый ублюдок пожалеет о том, что родился на свет, а потом расскажу обо всем Финну, расскажу всему Дунеатли и сообщу в Медицинский совет, где бы он ни находился. И к нему на прием больше не придет ни одна живая душа.

Нет! Мы должны думать о Тедди и о маленьком Айдане. Что с ними будет, если Доктор потеряет работу?

При мысли о том, что ей придется оставить младших братьев одних, глаза Молли вновь наполнились слезами. Но она должна увезти Аннемари отсюда во что бы то ни стало. Говоря по правде, ей и самой хотелось оказаться подальше от отца.

— Но нельзя же допустить, чтобы это сошло ему с рук, — пробормотала Хейзел, однако в конце концов сдалась и пообещала узнать, когда из Ливерпуля в Нью-Йорк отплывает следующий пароход и где можно купить на него билеты.

Денег у Молли должно было хватить, потому что мама оставила ей — как и всем детям, за исключением Айдана, — по пятьдесят фунтов, которые они смогут получить, достигнув шестнадцатилетнего возраста. До прошлого июля Финн был единственным, кто держал эти деньги в руках, но в день, когда Молли исполнилось шестнадцать, она получила письмо от мистера О’Рурка, стряпчего. Вопреки его увещеваниям, она потребовала свою долю наследства наличными. Молли не хотела, чтобы деньги лежали в банке, откуда изъять их в случае необходимости будет крайне сложно. Решение оказалось мудрым, потому что не успела она спрятать банкноты под перчатками в своем комоде, как такая необходимость возникла.

И вот теперь Хейзел сказала ей:

— Джимми Муллен будет здесь с минуты на минуту. Быстренько пейте чай. Неизвестно еще, когда вы снова сможете себе это позволить. — Она с нежностью взглянула на молчаливую Аннемари, которая никак не реагировала на происходящее. — Давай, милая. Допивай чай. — Девушка послушно поднесла чашку к губам. — Она теперь совсем не разговаривает? — спросила Хейзел.

— Почти. К нам приходила сестра Фрэнсис из монастыря. Она хотела узнать, не дала ли Аннемари обет молчания. Она ведь всегда была одной из лучших ее учениц. До того... до того, как это случилось, у нее буквально рот не закрывался.

— Да уж, мне ли этого не знать. Аннемари была настоящей маленькой болтушкой. Если она не разговаривала, то пела или танцевала. — Хейзел вздохнула и перевела взгляд на Молли. — Ты ведь напишешь мне сразу же, как вы доберетесь до места, правда, Молл? Сойдет и открытка, лишь бы я знала, что с вами все в порядке, иначе я сойду с ума от беспокойства.

— Тебе нельзя беспокоиться, особенно в твоем положении, — решительно произнесла Молли. Она натянула на уши шерстяную шапочку, покрепче завязала шарф и потянулась за перчатками, пока Хейзел помогала Аннемари проделать то же самое. — Не волнуйся, все будет хорошо.

— Ваша тетя Мэгги встретит вас?

— Только если вовремя получит мое письмо. Если же нет, я возьму такси до ее дома: денег у меня хватит.

Каким-то чудом вышло так, что пароход «Королева майя» отплывал из Ливерпуля через два дня и через десять дней должен был причалить в порту Нью-Йорка. Хейзел приобрела два билета третьего класса у судового агента в Килдэре. Сейчас они лежали у Молли в сумочке вместе со свидетельствами о рождении и письмами тети Мэгги, которые она прислала за эти годы и которые Молли сохранила в качестве доказательства, что им есть у кого остановиться и что они не станут обузой для США.

В теплой, уютной кухне воцарилось молчание. Издалека донесся стук копыт по мерзлой земле. Джимми Муллен, которого Молли никогда не видела, должен был отвезти их в Дун Лаогейр на своей телеге. Там они рассчитывали сесть в полдень на паром до Ливерпуля. Через несколько часов в доме Доктора начнется настоящий переполох, когда обнаружится, что его девочки исчезли, но никому и в голову не придет, что они сбежали в Америку. Именно поэтому они и не поехали в Дун Лаогейр на автобусе и поезде, как все нормальные люди, — чтобы не оставлять следов. Девочки Доктора должны были просто исчезнуть, раствориться в ночном воздухе. Джимми Муллен был туповат и не смог бы сказать, какой сегодня день, так что с этой стороны им ничего не грозило.

Карие глаза Хейзел затуманились слезами.

— Берегите себя, слышите? Я буду все время думать о вас обеих.

— Я должна буду заплатить Джимми?

— Нет, об этом я уже позаботилась, Молл.

Скрипнула калитка, и вслед за этим раздался стук в дверь. Молли обняла раздавшуюся в талии невестку.

— Пока, Хейзел. Спасибо тебе за все.

— Пока, милая. — По розовым щекам Хейзел потекли слезы. — Пока, Аннемари.

Все вместе они вышли наружу. Джимми Муллен, который был ненамного старше Молли и на полголовы ниже ее, уже взбирался обратно на свою телегу, груженную мешками с овощами. Он коротко кивнул девушкам в знак приветствия и, когда они уселись рядом с ним на деревянном облучке, щелкнул кнутом. Телега тронулась в путь. Последние слова Хейзел, «до свидания» и «берегите себя», замерли вдали, и вскоре тишину нарушал лишь топот копыт огромной вороной лошади да ее фырканье.

А в небе по-прежнему светила луна и весело перемигивались звезды. Корка льда на земле стала толще, и похолодало еще сильнее. Молли и Аннемари Кенни начали первую часть своего путешествия в Нью-Йорк.


Молли помогла сестре взобраться на верхнюю койку и бережно подоткнула одеяло — она готова была держать пари, что в каютах первого и второго класса простыни не были такими грубыми, а подушки — такими твердыми. Но, несмотря на это, Аннемари заснула мгновенно.

С трудом стащив с себя одежду, Молли переоделась в ночную рубашку из плотного фланелета и залезла на полку напротив сестры. На нижних полках валялись чьи-то вещи, значит, место было занято, но их владельцев пока что не было видно. Впрочем, наверху все равно было лучше. Во всяком случае, им не нужно будет отворачиваться от чьей-то задницы, если соседка решит воспользоваться туалетом, расположенным между койками. Сердце у Молли упало, когда она вошла в каюту и увидела это безобразие. Она не привыкла пользоваться туалетом на глазах у незнакомцев. Унылую картину озарял тусклый свет ламп.

Молли настолько устала, что была уверена — она заснет тотчас же, подобно Аннемари. В конце концов, они не сомкнули глаз всю прошлую ночь, прижимаясь друг к другу на деревянном облучке телеги, чтобы не превратиться в ледышки, и топая ногами в тщетной попытке хоть немного согреться. В Дун Лаогейр они прибыли чуть живыми и следующие два часа провели в ближайшем кафе, выпив бесчисленное количество чашечек горячего чаю, пока опять не почувствовали себя людьми.

Выйдя из кафе, девушки обнаружили, что дует резкий, пронизывающий ветер. Он взбивал пенные барашки на свинцовых водах Ирландского моря, когда сестры садились на паром до Ливерпуля. Молли рассчитывала хоть немного отдохнуть и отоспаться, но Аннемари всю дорогу тошнило, и большую часть времени Молли провела вместе с сестрой в туалете, где та стояла, опустив голову над раковиной. Молли молилась, чтобы во время путешествия в Нью-Йорк это не повторилось.



Поняв, что сон отказывается приходить к ней, Молли взбила подушку кулаком, чтобы сделать ее мягче, но все было тщетно. Девушка изо всех сил старалась ни о чем не думать. Когда и это не помогло, она принялась считать овец, но и это оказалось бесполезным.

«Интересно, который час?» — подумала Молли. В Ливерпуле они сошли на берег в начале шестого. К тому времени уже стемнело и пронизывающий ветер превратился в ураган. Молли сказали, что «Королева майя» пришвартована у причала и что они могут подняться на борт в любой момент. Впрочем, отплывали они только на следующий день после обеда. Причал находился всего в сотне шагов дальше по оживленной улице, битком забитой лошадьми, повозками и сотнями людей с разным цветом кожи, разговаривавших на языках, которых Молли никогда не слышала. Аннемари тащилась позади, бледная и молчаливая, как призрак, и ледяной ветер насквозь продувал их пальто, трепал юбки и забирался за шиворот, отчего у сестер вскоре начали слезиться глаза и онемели уши. Молли позволила своему воображению заглянуть вперед, когда они уже будут жить с тетей Мэгги в ее квартире в Гринвич-Виллидж, «в двух шагах от площади Вашингтона», как та писала в одном из своих писем.

Вдоль борта «Королевы майя», огромного белого парохода с тремя трубами, тянулись ряды бесчисленных иллюминаторов, похожих на маленькие черные глазки, злобно таращившиеся на них. Аннемари испуганно и жалобно вскрикнула, и Молли поспешила обнять сестру за худенькие плечи.

— Все в порядке, это всего лишь пароход. — Она достала паспорта и билеты, смирившись с тем, что их чемодан будет доставлен в каюту позже, и получила распоряжение пройти к сходням, переброшенным на палубу.

На пристани, залитой светом прожекторов, царило невероятное оживление. На борт корабля грузили провизию: мешки с мукой, ящики с вином, говяжьи бока и сетки с листовыми овощами. С дьявольским грохотом и скоростью мимо проносились тележки, гигантский кран переправлял в трюм грузы, люди сновали взад и вперед — безо всякой цели и смысла, как показалось Молли поначалу. Элегантная леди в белых мехах осторожно поднималась по сходням на верхнюю палубу судна, за ней следовал мужчина в форме, нагруженный пакетами и коробками. Повсюду слышались совершенно ненужные крики и вопли.

По хитросплетениям узких коридоров стюард проводил девушек в каюту. Под ногами едва заметно успокаивающе покачивалось судно, что казалось невероятным, учитывая ужасную погоду. Чемодан уже ждал их в каюте.

Ну вот, первая и, скорее всего, худшая часть путешествия осталась позади, решила Молли, лежа на койке. Она смертельно устала, но заснуть по-прежнему не могла, хотя и насчитала столько овец, сколько не хотела бы увидеть до конца своих дней. Откуда-то из дальней части корабля доносилась музыка.

— Я без ума от Гарри! — пела какая-то женщина.

Молли поспешно укрылась одеялом с головой, когда одна из их соседок вошла в каюту, разделась и воспользовалась туалетом, кряхтя и постанывая. Каюту наполнила ужасающая вонь. Внизу заскрипела койка, когда женщина улеглась на нее.

Вторая пассажирка явилась спустя несколько часов или несколько минут: голова у Молли кружилась от усталости, так что сколько прошло времени, сказать она не могла. Снизу донесся гортанный голос:

— Я видеть вас на палуба с мужчина. Вот как вы зарабатывать на жизнь, получать плата за гулять с мужчина? Поэтому вы плыть в Америка?

— Не суй нос не в свое дело, любопытная немецкая корова. Тебе просто завидно, потому что ни один мужчина не пойдет с тобой и за сотню соверенов.

Молли приоткрыла один глаз. Похоже, свет здесь не выключается. Она увидела молодую женщину со смазливым личиком и яркими желтыми волосами, в шляпке с мятым пером, надетой набекрень, и потертой меховой накидке. Картинно поводя плечами, она сняла шляпку и накидку, сбросила сапожки, расстегнула пуговицы атласной блузки и выскользнула из черной шелковой юбки (которая выглядела слишком тонкой для такой холодной погоды), а потом юркнула в постель прямо в нижней юбке, оставив одежду валяться на полу.

— Завтра я доложить о вас стюард. Почему у вас нет багаж? Ваше место не в каюта, а в четвертый класс с остальными иммигрантами.

— Ой, да заткнись, Герти. Ты мешаешь мне спать.

— Меня зовут Гертруда Штраус, мисс Гертруда Штраус.

— Бай-бай, Герти.

В каюте воцарилась тишина, и вскоре Герти захрапела, а Молли наконец провалилась в благословенный сон.


Когда она проснулась, из иллюминатора, расположенного слишком высоко, чтобы в него можно было заглянуть, лился тусклый свет. Аннемари по-прежнему спала как убитая, а желтоволосая женщина, уже одетая, сидела на койке внизу и обрабатывала пилочкой свои короткие ярко-красные ногти. Она улыбнулась, когда заметила, что Молли смотрит на нее.

— Привет, — жизнерадостно пропела она. — Ты проснулась. Меня зовут Оливия Рэйнес, и я из Лондона, из Дептфорда. А кто ты и откуда?

— Меня зовут Молли Кенни. Я родилась в графстве Килдэр в Ирландии. На койке над вами спит моя сестра, Аннемари.

— Какое красивое имя — Аннемари. Да и сама она настоящая красавица. И волосы у нее просто прелесть, такого необычного иссиня-черного цвета. А глаза у нее какие?

— Фиолетовые, а волосы — почти до пояса и очень всем нравятся.

— Неужели? Кстати, — добавила женщина, словно спохватившись, — ты тоже ничего.

— Ну, мне далеко до Аннемари.

Молли, с ее самыми обычными каштановыми волосами, самыми обычными карими глазами и лицом, которое в лучшем случае называли всего лишь «интересным», всегда знала, что и в подметки не годится своей красавице сестре. Она свесилась с верхней полки, чтобы познакомиться с Герти, но койка внизу была пуста.

— Мисс Штраус отправилась прогуляться перед завтраком. — Оливия выразительно закатила глаза. — Ты уже успела с ней познакомиться?

— Нет, но я слышала, как она пришла вчера ночью. И вас я тоже слышала.

— Ты слышала, что она сказала?

— Да.

Молли знала, что имела в виду Герти, когда говорила, что Оливия получает деньги за то, что встречается с мужчинами. На окраине Дунеатли в коттедже жила одна женщина, которая зарабатывала на жизнь аналогичным способом. Ее звали Эйлин. Никто из женщин не заговаривал с ней, а сама она никогда не ходила на мессу — возможно, просто не осмеливалась. Молли часто спрашивала себя, почему Доктор не отправился к Эйлин, хотя не исключено, что он беспокоился о своей репутации и решил, что лучше навязать свое общество дочерям.

— A-а, ладно. — Оливия лукаво взглянула на Молли. — Девушка вполне может заработать несколько шиллингов так, как считает нужным. А как ты зарабатываешь себе на жизнь, Молли?

— Я никогда не работала, ну, по-настоящему. Мама хотела, чтобы я училась в школе, пока мне не исполнится шестнадцать, а затем сделала карьеру, как мой брат Финн, но мама умерла почти два года назад, и с тех пор я ухаживаю за Доктором, Аннемари и двумя младшими братишками.

На самом деле все было далеко не так утомительно, как казалось. Фран Кинкейд приходила каждый день, чтобы выполнять тяжелую работу, а Нанни, которая ухаживала за всеми детьми, начиная с Финна, присматривала за Тедди и Айданом. Главной же заботой Молли было готовить обед, выступать в роли секретаря Доктора и вносить записи в истории болезни пациентов.

— Доктор? — Оливия выразительно приподняла изогнутые брови, которые и без того были на дюйм выше, чем следовало. Корни ее светлых волос оказались темно-каштановыми.

— Это мой отец, — коротко ответила Молли.

— Странное прозвище для родного отца — Доктор. Ну ладно, Молли. — Оливия сунула пилочку для ногтей в потертую кожаную сумочку. — Ты не могла бы отвернуться, пока я воспользуюсь туалетом?

Молли с головой нырнула под одеяло, пока Оливия не сделала свои дела, после чего последовала примеру соседки, попросив ту отвернуться. Затем Молли умылась над маленькой раковиной в углу, оделась, заплела волосы в толстую косу, перебросила ее через плечо и завязала голубой лентой.

— Когда у них завтрак? — поинтересовалась девушка, зашнуровывая сапожки.

— С восьми до десяти. — Оливия тем временем красила губы ярко-алой помадой, глядя на себя в ручное зеркальце. — Не спрашивай у меня, который час, потому что я понятия об этом не имею. На палубе полно народу, так что, полагаю, восемь утра уже наступило. — Словно в подтверждение ее слов, за дверью в коридоре послышались шаги и детский смех. — Ты надолго в Нью-Йорк, Молли?

— Мы будем там жить вместе с нашей тетей Мэгги в Гринвич-Виллидж, — ответила девушка.

— А как же Доктор — твой папочка? Он не возражает? Я имею в виду, кто станет ухаживать за ним теперь, когда ты уехала?

— Доктор не станет возражать. Скоро он найдет себе кого-нибудь, кто будет и дальше заботиться о нем.

Оливия прищурилась.

— А ты ведь убежала из дому, верно? Это клево, Молли. Я знала людей, которые убегали из дому, но чтобы в Америку — никогда.

Отрицать очевидное смысла не было, и Молли не стала этого делать.

— А как насчет вас? Вы тоже убежали из дому?

Вчера вечером Герти — мисс Штраус — говорила что-то насчет того, что Оливия должна путешествовать четвертым классом вместе с иммигрантами.

— Я? Нет, мне уже восемнадцать, и я собираюсь начать сценическую карьеру. Я умею петь и танцевать, но до сих пор мне не особенно везло. — Оливия встала и сделала мах ногой, подняв ее на уровень плеча. — Держу пари, ты так не можешь.

— Да, не могу, — согласилась Молли.

Оливия самодовольно улыбнулась.

— Я собираюсь взять себе псевдоним — Розалинда Рэйнес. Это звучит намного лучше, чем Оливия. Эй, а что с твоей сестрой? Она собирается сегодня просыпаться?

— Я не хочу ее будить. Прошлой ночью мы не сомкнули глаз, а на пароме из Ирландии ее тошнило. Она измучена до предела, бедняжка.

— А ты нет, как я погляжу! Ну что ж, счастливо оставаться, Молли. Здесь так душно, просто нечем дышать. Пока.

Помахав рукой, Оливия вышла из каюты, с такой силой захлопнув за собой дверь, что разбудила Аннемари, которая застонала и села на койке. И вдруг у нее началась такая рвота, что Молли встревожилась, как бы ее желудок не вывернулся наизнанку. Схватив полотенце, она поднесла его к лицу Аннемари, но обе они ели так давно, что в животах у них было пусто.

— Все хорошо, родная, успокойся, — приговаривала Молли, спрашивая себя, а не совершила ли она ошибку, решив убежать в Нью-Йорк. В своем нынешнем состоянии Аннемари могла и не выдержать долгого морского путешествия через Атлантику. Может, им стоило переждать в Ливерпуле, пока ей не станет лучше? Но Доктор, не найдя их в Ирландии, мог заподозрить, где они скрываются. Он знал в этом городе многих врачей, с которыми поддерживал переписку.

Молли закусила губу. Пожалуй, лучше все-таки остаться на борту. Остается надеяться, что Аннемари вскоре поправится. Чем скорее они доберутся до Нью-Йорка — и дорогой тети Мэгги, — тем лучше.

Аннемари снова заснула, уже сидя. Голова ее свесилась на грудь, почти касаясь коленей, и Молли осторожно уложила сестру на койку. Трудно, почти невозможно было узнать в ней прежнюю жизнерадостную девочку, которую она знала с самого детства. Даже смерть мамы не смогла надолго омрачить существование Аннемари. Девочка внушила себе, что мать по-прежнему остается с ними; она приносила для нее полевые цветы и ставила их в вазу на подоконнике, рисовала картинки и пела, уверенная в том, что мама видит и слышит ее. Аннемари буквально озаряла дом Доктора своими сияющими ясными глазами и заразительным смехом. Но сейчас она лежала на койке, безжизненная, как труп.

И вдруг, совершенно неожиданно, на Молли накатило осознание того, что она натворила. Ей исполнилось шестнадцать, она привыкла полагаться на себя, особенно после смерти мамы, но сейчас ситуация вышла из-под контроля. Последние несколько недель, прошедшие после того, как случилось «это», превратились для нее в настоящий кошмар. Но она не станет плакать! Молли потерла щеки костяшками пальцев, прогоняя слезы, которые грозили хлынуть ручьем.

— Сейчас я пойду позавтракаю и выпью чего-нибудь горячего, — сказала она вслух. — Это пойдет мне на пользу. — Девушка испытывала чувство вины оттого, что оставляет сестру одну, но если она не съест чего-нибудь в самом скором времени, то заболеет, а это уже никуда не годится.


На палубе было холодно, но ветер стих, выглянуло солнышко, и Молли полной грудью жадно вдыхала свежий соленый воздух, разглядывая кишащую суматошной активностью пристань и величественные дома напротив. На одном из них висели часы: девушка отметила, что они показывают половину десятого, то есть было позднее, чем она думала. Ливерпуль на первый взгляд показался ей чудесным городом. Если бы не Аннемари, Молли с удовольствием прогулялась бы по окрестностям. Все равно корабль отплывал только после обеда.

По палубе прогуливалось множество людей: в большинстве своем это были нарядно и даже богато одетые женщины в невообразимо коротких юбках, заканчивавшихся выше колена. Этот стиль еще не добрался до Дунеатли, где в моде оставались юбки по щиколотку.

Молли направилась в столовую третьего класса. Там было гораздо роскошнее, чем она ожидала: обшитые деревом стены со стеклянными плафонами, источавшими приглушенный свет, и полосатый ковер на полу. Стюард записал ее фамилию и номер каюты и провел к круглому столику, за которым с легкостью могли бы уместиться восемь человек. Но судя по тому, что на столе оставалось всего два прибора, остальные шестеро уже поели.

— В моем списке есть еще некая мисс Аннемари Кенни, — заметил стюард. — Если она не появится в самое ближайшее время, то останется без завтрака — мы прекращаем обслуживать пассажиров.

— Моей сестре нездоровится — сегодня она завтракать не будет.

— Надеюсь, она поправится, — сочувственно ответил мужчина. Он выглядел бы чертовски симпатичным, если бы не сильное косоглазие. — Если ваша сестра страдает морской болезнью, вы можете взять для нее какое-нибудь лекарство у корабельного доктора.

— Спасибо, я буду иметь это в виду.

Еще через несколько минут Молли уже за обе щеки уплетала ветчину, яйца и сосиски. Ей одной достался целый чайник чая и корзинка с хрустящими булочками, джем и масло. Джем оказался малиновым, ее любимым.

После того как Молли поела, окружающий мир показался ей гораздо привлекательнее — а в чае она едва не утонула. Девушка вернулась в каюту. Там никого не было, кроме Аннемари. Она спала, дыхание ее было ровным, а на лице застыло умиротворенное выражение. Молли решила ненадолго вернуться на палубу, где так чудесно пахло. Кроме того, она хотела в последний раз взглянуть на Ливерпуль — почти наверняка она его больше никогда не увидит.

Опершись на поручни, девушка любовалась ясным голубым небом и солнцем, скорее кремовым, чем желтым, когда рядом с ней остановилась какая-то девушка, похоже, ее ровесница. Ее светлые волосы были завиты в мелкие кудряшки. Она нарядилась в ярко-красное пальто с подбитым мехом капюшоном. Рядом с ним темно-синий наряд Молли выглядел безнадежно старомодным.

Оказалось, что девушка — американка. Ее звали Ровеной, и на борт «Королевы майя» она поднялась в Гамбурге, где в помещение четвертого класса, расположенное под палубой, загнали, словно скот, десятки — а может, и сотни — иммигрантов, что было просто ужасно. Ровена слышала, что там стоит неописуемая вонь, а людей столько, что им буквально негде повернуться.

— Видела бы ты их! Бедняги! — дрожащим от сдерживаемых чувств голосом воскликнула американка. — Они одеты в жалкие лохмотья и выглядят такими несчастными и убогими. Многие женщины держали на руках малышей, а дети постарше и мужчины несли на спинах свои пожитки, увязанные в узлы. Зрелище было настолько печальное, что я едва не расплакалась.

— Скорее всего, они не чувствуют себя несчастными и убогими, — возразила Молли. — Они отправляются навстречу новой жизни в новом мире. Да, они испуганы, но и только.

Ровена сказала, что, пожалуй, она права.

— Мои дедушка с бабушкой тоже были иммигрантами, — с гордостью сообщила она. — Вот почему я разбираюсь в таких вещах. Сорок лет назад они прибыли в Америку, не имея ни цента за душой; папе было всего два года. Но они открыли собственную кондитерскую и теперь процветают. Отец повез нас, меня и брата, в Гамбург, где родился сам и где до сих пор живут его двоюродные братья и сестры.

Все это было очень интересно и занимательно, но спустя некоторое время Молли решила, что ей пора. Большие часы на здании напротив показывали половину двенадцатого: Аннемари уже целую вечность оставалась одна.

— Моя сестра нездорова, так что я должна идти. Мне надо убедиться, что с ней все в порядке.

— Конечно, — поспешно отозвалась Ровена. — Но, быть может, мы сыграем в карты в комнате отдыха после обеда? Это было бы классно, правда?



Молли согласилась, что это и впрямь было бы «классно», и девушки обменялись номерами кают на тот случай, если разминутся во время ленча.


Она поняла, что что-то случилось, подходя к своей каюте, из-за двери которой доносились истошные крики. Ворвавшись внутрь, она обнаружила Аннемари сидящей на койке и истерично выкрикивающей:

— Молли, Молли, Молли!

Невысокая упитанная дама с серо-стальными волосами держала ее за руку и ласково приговаривала:

— Все хорошо, маленькая девочка, Молли скоро приходить.

— Я уже здесь, родная, — виновато крикнула Молли, — я здесь! — Она протянула к сестре руки, чтобы обнять ее, но не успела коснуться ее, как женщина отвесила Аннемари пощечину. Аннемари перестала кричать и заплакала.

— Что вы себе позволяете! — испуганно ахнула Молли.

— Все в порядке, я медицинская сестра. У вашей сестры нервный припадок, и сейчас ей уже лучше. Теперь она просто плакать, намного лучше просто плакать.

Женщина, которой, судя по виду, было уже около шестидесяти, продолжала гладить плачущую девушку по спине.

— Что случаться, деточка? — повернувшись к Молли, осведомилась она своим гортанным голосом. — Что случаться с вашей сестрой?

Молли, вся дрожа, опустилась на нижнюю койку. В общем-то, пощечина и впрямь была лучшим способом прекратить истерику. Должно быть, это и есть Гертруда Штраус; она производила впечатление женщины доброй и милосердной. Прошлой ночью у Молли сложилось о ней совершенно иное представление.

— Несколько недель назад у Аннемари был нервный срыв, и она все еще не оправилась после него. Обычно жизнь из нее бьет ключом. — На лице мисс Штраус отразилось недоумение, и Молли поспешила объяснить: — Я хочу сказать, что Аннемари — исключительно веселая, жизнерадостная девочка, разве что легковозбудимая и чувствительная. — Она больше не оставит сестру одну. Пока Аннемари не встанет на ноги, Молли будет завтракать, обедать и ужинать в каюте.

Ее сердце биться очень часто, как мотор. Оно... как это сказать правильно? — Мисс Штраус озабоченно нахмурилась. — Неравномерный! Оно биться неравномерно.

— О господи! — Молли буквально физически ощутила, как кровь отхлынула у нее от лица. — Вчера ночью я забыла дать ей дигиталис, хотя должна была накапать ей пять капель на язык. — До недавнего времени Аннемари принимала капли самостоятельно, и посему помнить об этом еще не вошло у Молли в привычку.

— Тогда дайте ей его сейчас. Это важно.

— Он у меня в косметичке. — Молли вскочила на ноги и врезалась головой в перекладину на верхней койке с такой силой, что у нее посыпались искры из глаз.

MeinGott![3] — ахнула мисс Штраус.

— Все нормально.

На подгибающихся ногах, расставив руки в стороны, Молли добрела до шкафчика, в который сложила все, что могло понадобиться им в дороге. Косметичка лежала на самом виду: она доставала ее только сегодня утром. Молли принялась перебирать зубные щетки, коробочки с зубным порошком, мыло и махровые салфетки для лица, но маленькие коричневые флакончики с каплями как сквозь землю провалились, хотя Молли отчетливо помнила, как сунула их перед тем, как уйти из дома Доктора.

Они должны быть здесь! Девушка в отчаянии высыпала содержимое косметички на койку, но дигиталиса там не было. Может, она сунула лекарство куда-нибудь еще? Но куда? Она не могла положить капли в чемодан или сумочку, где крышечки могли открыться. На всякий случай Молли заглянула и туда: никаких следов дигиталиса. Уже зная, что это бесполезно, она потянулась за толстым конвертом из коричневой бумаги, в котором хранила деньги, паспорта и другие бумаги. Естественно, бутылочек там не оказалось.

Девушка присела на корточки, закрыла глаза и, сосредоточившись, стала вспоминать последний час, проведенный в доме Доктора, когда она собирала вещи, стараясь не шуметь, а Аннемари, полностью одетая, лежала на кровати и наблюдала за ней своими большими фиолетовыми глазами. Молли уже прихватила запасной флакон с дигиталисом из медицинского шкафчика в операционной в дополнение к еще одному, что был почти полон. Она поставила оба флакона на прикроватную тумбочку, тихонько прокралась в ванную за туалетными принадлежностями, вернулась в спальню, взяла дигиталис...

Нет, не взяла. Оглянувшись на сестру, Молли увидела, что Аннемари заснула, и ей пришлось разбудить ее и сказать, что они выходят через несколько минут и что им предстоит долгий путь. После этого Молли уложила косметичку в чемодан, защелкнула замки... и оставила дигиталис на тумбочке.

— Надо купить новый, — пробормотала девушка и принялась рыться в вещах, высыпанных на пол, в поисках билета, чтобы посмотреть, когда отплывает пароход. — В тринадцать ноль-ноль. — То есть в три часа. Какое непривычное обозначение. — У меня еще куча времени.

— Куда вы идти? — осведомилась мисс Штраус.

— В аптеку, чтобы купить дигиталис. — Молли сунула кошелек в карман. — Вы не могли бы присмотреть за Аннемари до моего возвращения? Я быстро.

— Разумеется, я присмотреть за вашей сестрой, но...

Молли не стала дожидаться, пока соседка закончит свою мысль. Она уже выскочила в коридор, и последние слова мисс Штраус: «...у корабельного доктора наверняка имеется дигиталис», — канули в пустоту.


Молли забыла надеть шапочку. По тому месту, которым она только что ударилась, словно кто-то стучал молотком. Возле доков не было ни одного магазина, не говоря уже об аптеке. Вокруг высились лишь те самые величественные здания, которые Молли видела с борта корабля. Движение на улице было очень оживленным. Трамваи со звоном и дребезжанием проносились мимо, рассыпая искры из-под своих дуг и проводов. В иных обстоятельствах Молли непременно бы остановилась, словно зачарованная, чтобы полюбоваться столь впечатляющим зрелищем, но сейчас у нее были дела поважнее. Она ухватила за рукав первого же попавшегося прохожего и потребовала, чтобы тот объяснил ей, как пройти к ближайшей аптеке.

— Та-ак, давайте подумаем. — Он с раздражающей неторопливостью пожевал губами. — Ближайшая аптека... Вам придется пойти в город, чтобы найти ее. Если вы перейдете на другую сторону и подниметесь по Чэпел-стрит... нет, нет, лучше по Уотер-стрит, так удобнее, а потом повернете направо на Кросхолл-стрит, то упретесь в аптеку. На трамвае, кстати, вы доедете намного быстрее. Остановка вон там, но, к сожалению, я не знаю, какой номер вам нужен.

— А пешком далеко?

— Для такой молодой леди, как вы, — нет, — с улыбкой ответил мужчина и подмигнул.

— Тогда я пойду пешком. — Так, по крайней мере, она не заблудится. Ноги ее не подведут.

Вот только сегодня они решительно отказывались ей служить. Молли быстрым шагом шла по Уотер-стрит, почти бежала, но вдруг у нее закружилась голова, тротуар поплыл под ногами, а высокие здания, казалось, готовы были обрушиться на нее. Ноги в буквальном смысле отказывались нести ее в нужном направлении. Должно быть, таким бывает состояние опьянения, когда вы не можете идти. Прохожие окидывали ее очень странными взглядами, а одна женщина даже остановилась и спросила, все ли у нее в порядке.

— В полном, — ответила Молли, хотя дыхание с хрипом вырывалось у нее из груди.

Она оперлась на стену и стиснула зубы с такой силой, что у нее заныла челюсть: Доктор говорил, что сердце Аннемари не внушает ему никаких опасений. При условии, что она будет принимать капли каждый день перед сном. Или она принесет сестре дигиталис, или умрет, пытаясь помочь ей.

Дышать стало легче, поэтому Молли двинулась дальше, цепляясь за перила, держась руками за стены. Люди все чаще останавливались и спрашивали, не нужна ли ей помощь. Наконец Молли добралась до Кросхолл-стрит и увидела аптеку прямо напротив, на другой стороне улицы. Не раздумывая, она ступила на мостовую и едва не угодила под грузовик. Машина остановилась, завизжав тормозами и едва не задавив ее.

— Идиотка, хочешь погибнуть под колесами?! — заорал на нее водитель.

Но Молли не слушала его. Когда она ввалилась в аптеку, над дверью громко зазвенел колокольчик, едва не оглушив ее.

— Дигиталис, — выдохнула она. — Два флакончика, пожалуйста.

— Дигиталис — это яд, — сообщила ей девушка за прилавком. На ней были очки в проволочной оправе и белый медицинский халат, а вьющиеся каштановые волосы были заколоты над ушами. У нее оказалось очень приятное и открытое лицо. — Боюсь, что могу продать вам только один флакон.

— Хватит и одного. Это для моей сестры: у нее больное сердце. Если не возражаете, я присяду.

Возле двери стояли два стула.

— Можете сидеть, сколько хотите, милочка. Похоже, вы запыхались. Хотите стакан воды?

— С удовольствием. — В горле у Молли пересохло, как в пустыне, и ей почему-то было очень жарко.

— Вот, возьмите, милочка. — Девушка вышла из-за прилавка, держа в руке стакан воды. — Ого! Да у вас на голове шишка размером с футбольный мяч, и она кровоточит. Ну-ка, подождите, я сейчас возьму дезинфицирующее средство и промою ее. Вы что же, на войне побывали?

— Я случайно ударилась головой.

— Знаете, удар наверняка оказался очень сильным.

Молли с наслаждением вытянула гудящие ноги, замерев в неподвижности и потягивая воду, пока девушка протирала ей рану ватой, смоченной в дезинфицирующем растворе.

— В общем-то, крови совсем немного, но вам придется быть осторожнее, когда вы станете мыть голову. На вашем месте я бы не пользовалась ароматизированным шампунем или чем-нибудь в этом роде.

— Хорошо, не стану, — пообещала Молли.

— Я дам вам парочку таблеток аспро[4]. Не знаю, болит ли у вас голова сейчас, но через несколько часов она будет раскалываться, гарантирую. — Похоже, Молли повезло — девушка явно знала, что делает. — Собственно, советую вам купить целую упаковку, раз уж вы здесь. Двух таблеток вам явно не хватит.

— Пока что у меня в голове пульсирует, а не болит. Вы очень добры, — с благодарностью сказала Молли.

— Ерунда. Я хотела стать медсестрой, потому что мне нравится лечить людей. К тому же это намного интереснее, чем просто продавать лекарства.

— Почему же вы не стали ею? Из вас получилась бы отличная медсестра.

— Спасибо. — Девушка зарделась; комплимент явно доставил ей удовольствие. — Фокус в том, что учиться надо целую вечность, а потом вы получаете жалкие гроши. Мой отец погиб на войне, и мне, как старшей в семье, пришлось искать работу с приличной зарплатой.

— Жаль, что так получилось с вашим отцом и вы не смогли стать медсестрой. Это часы у вас висят на стене вон там?

— Да. — Девушка с беспокойством посмотрела на нее. — Сейчас половина первого. Вы не видите стрелок?

— Они немного двоятся. — На самом деле у Молли все плыло перед глазами.

— Знаете, с такой шишкой вам все-таки лучше обратиться в больницу. Вы запросто могли получить сотрясение мозга.

Молли рассмеялась.

— Ну, это вряд ли.

— В любом случае вам следует прилечь и отдохнуть, а не носиться сломя голову по Ливерпулю, — не терпящим возражений тоном заявила девушка. — Я сразу поняла, что вы бежали, как только вы вошли. Ваш дом далеко отсюда?

— Я не собираюсь возвращаться домой. По правде говоря, мы с сестрой направляемся в Америку — в Нью-Йорк. Мы уже были на борту корабля, когда я обнаружила, что забыла взять с собой сердечные капли.

— В Нью-Йорк? — удивилась девушка. — Черт меня побери, я сейчас умру от зависти. Но тогда разве вам не нужно спешить обратно? Ведь корабль может отплыть и без вас.

— Он отплывает только через два часа. — Молли понимала, что должна вернуться к Аннемари, но ноги все еще отказывались ей служить, да и со зрением было что-то не в порядке. — У вас, я смотрю, не очень-то много клиентов, верно? — После того как она ворвалась в аптеку, сюда не заглянула ни одна живая душа.

— Я заперла дверь и перевернула табличку другой стороной, когда вы вошли, чтобы люди решили, будто мы закрылись на обед. Мне не хотелось, чтобы они глазели на вашу шишку.

— А у вас не будет неприятностей? Пожалуй, мне лучше уйти подобру-поздорову, чтобы вам не попало из-за меня. — Молли вскочила на ноги и тут же повалилась обратно на стул, когда пол вздыбился ей навстречу.

— У меня не будет никаких неприятностей, и убираться отсюда тоже нет нужды, вы не причиняете мне хлопот. — Девушка улыбнулась и объявила, что приготовит им обеим по чашечке чаю. — Пойду поставлю чайник. — Она исчезла в задней части аптеки. — Хотите бутерброд? — крикнула она. — С гороховым пюре?

— Нет, спасибо, — крикнула в ответ Молли. От одной мысли о бутерброде с гороховым пюре ее затошнило. — А вот чаю я выпью с удовольствием. Вы и в самом деле очень добры. Как вас зовут? Меня — Молли Кенни.

— Агата Брофи. Многие зовут меня Агги, но мне это имя не нравится. Я предпочитаю, чтобы меня называли Агатой. Вы слышали о такой писательнице, Агате Кристи? Я прочла все ее книги. Я беру их в библиотеке.

— Нет, не слышала. Мне нравятся Руби Айрес[5] и Этель М. Белл[6]. Они такие романтичные!

Из глубины аптеки вновь появилась Агата.

— А вы видели фильм «Шейх», Молли, с Рудольфом Валентино? Вот что я называю романтикой! У него такие темные чарующие глаза, в которых можно утонуть!

— В Ирландии, там, где я жила, не было кинотеатра, — с сожалением сказала Молли, — поэтому я не видела ни одного фильма.

— Ну, в Нью-Йорке их много.

Девушки улыбнулись друг другу, и Молли попросила новую знакомую сказать ей, когда наступит час пополудни.

— Я все еще плоховато вижу, но постепенно зрение приходит в норму. Мне станет лучше, как только я выпью чаю, а уже потом потихоньку отправлюсь на пристань.


В час дня Молли вышла из аптеки и зашагала обратно тем же путем, что и пришла сюда, более не испытывая слабости в ногах. Ей было жаль расставаться с Агатой, которая за каких-то полчаса стала ее лучшей подругой.

— Я пришлю тебе открытку из Нью-Йорка, как только устроюсь на новом месте, — пообещала Молли. — Отправлю ее на адрес аптеки.

Агата пожелала ей удачи и добавила, что очень жалеет о том, что не может поехать вместе с ней.

— Не забудь принять еще аспро, если у тебя начнет болеть голова.

— Не забуду.

Они махали другу до тех пор, пока Молли не свернула за угол Кросхолл-стрит и не потеряла Агату из виду. Девушка вздохнула и решительно зашагала к реке Мерси, где Аннемари и «Королева майя» ждали ее возвращения.


Это было похоже на сон. Сон, в котором должно случиться нечто настолько страшное, что вы просыпаетесь за миг до этого, мокрая от пота, с гулко колотящимся сердцем, страшась заснуть и вновь вернуться в кошмар, где вас режут ножом на собственной кровати или где вы соскальзываете с отвесного ската крыши, цепляясь за него кончиками пальцев.

Вот только это был не сон: все происходило наяву. «Королева майя» уже отчалила, направляясь через Атлантику в Нью-Йорк, и между ней и берегом ширилась полоса чистой воды.

Корабль уплыл без нее.

Молли отчаянно закричала, будучи не в силах замолчать даже тогда, когда ее схватил за плечи и встряхнул какой-то мужчина в форме и фуражке с белым верхом.

— Успокойтесь, мисс. Ради всего святого, что стряслось?

— Корабль отплыл раньше времени, а на борту осталась моя сестра! — заливаясь слезами, выпалила Молли. — Он должен был отчалить только в три часа.

Мужчина покачал головой.

— Нет, мисс, в час пополудни.

— Но на билете не написано «в час дня», там написано «тринадцать ноль-ноль». Я хорошо помню.

— О боже! — Мужчина застонал. — Мне очень жаль, мисс, но «тринадцать ноль-ноль» означает час дня. Послушайте, как зовут вашу сестру? Я попрошу кого-нибудь телеграфировать капитану, что вы опоздали на судно.

— Аннемари Кенни, — едва успела пробормотать Молли, перед тем как лишилась чувств.

ГЛАВА ВТОРАЯ


Герти повела Аннемари на завтрак. Оливия выждала еще несколько минут, прежде чем открыть чемодан. Она давно хотела заглянуть в него, но осмелилась только сейчас и принялась изучать содержимое.

Платья выглядели слишком уж детскими на ее вкус, но те, что побольше — очевидно, они принадлежали Молли, — можно было переделать. Однако пока она ничего не возьмет отсюда. Герти, с ее крысиными глазками и способностью все подмечать, может догадаться, что они исчезли. Нижнее белье было хорошего качества — не гламурное и не вызывающее, но на первое время сойдет. В симпатичной деревянной шкатулке лежали немногочисленные драгоценности, ничего особенного, в основном серебро: девчоночьи браслеты и брелоки на цепочках, жемчужная брошка и колечко с зеленым камешком. Оливия закрыла шкатулку и положила ее в угол, на прежнее место, после чего продолжила рыться в чемодане. Туфли не ее размера и, вдобавок, слишком простые и строгие; чулки — скорее уж она согласится умереть, чем наденет их, — чересчур толстые; две премиленькие вязанные крючком шапочки — одна белая, другая — розовая.

— А это что такое? — произнесла она вслух, заметив толстый коричневый конверт, спрятанный под крышкой.

Оливия высыпала его содержимое на кровать: паспорта, свидетельства о рождении, несколько писем с американским штемпелем и обратным адресом на обороте на имя мисс Маргарет Коннелли, дом 88, Бликер-стрит, Гринвич-Виллидж, Нью-Йорк — должно быть, та самая тетка, у которой собирались поселиться девочки, — и кожаный бумажник с деньгами. Сердце замерло у Оливии в груди, когда она пересчитала их: тридцать шесть банкнот по одному фунту. 

Тридцать шесть фунтов! Она еще никогда в жизни не держала в руках такой суммы, даже половины, да что там половины — даже четверти. Знает ли о деньгах Герти? И считала ли она их? Оливия ничуть не возражала бы против того, чтобы позаимствовать парочку фунтов для себя, но пока рисковать не стоило. Если она поведет себя по-умному, то ей достанется вся сумма целиком. А потом, когда она окажется в Нью-Йорке, ее можно будет поменять на доллары.

Открыв паспорт Молли, Оливия спросила себя, а не сможет ли она им воспользоваться. Фотография внутри ничуть не походила на оригинал и явно была сделана несколько лет назад. Глаза у девушки были почти закрыты, уголки губ опущены, и вообще она выглядела, как труп. Как знать, вдруг он ей и пригодится. Все зависит от того, как будут развиваться события.

Оливия сложила вещи обратно в чемодан, закрыла его и торопливо заглянула в шкафчик к девушкам. Там обнаружились косметичка, две ночные сорочки, еще два платья и стильная темно-синяя сумочка, в которой лежали щетка для волос, пара носовых платков, карандаш и маленькая записная книжка. А вот кошелька в ней не было. Должно быть, Молли взяла его с собой, а сумочку оставила.

Оливия положила сумочку на место и откинулась на подушку, напряженно размышляя. Герти была права, когда говорила, что ей следовало путешествовать четвертым классом. Оливии пришлось покинуть Лондон в страшной спешке — она попала в очень неприятную историю с братьями Саттонами, настоящими гангстерами, которые наверняка избили бы ее до полусмерти, если бы нашли, — то есть если бы не убили на месте. А все потому, что она решила немножко подзаработать на стороне и не стала отстегивать им их долю. В конце концов, это ее тело, с негодованием подумала Оливия, и непонятно, почему она должна делиться тем, что зарабатывала на его продаже.

В Ливерпуль Оливия приехала потому, что случайно оказалась неподалеку от Юстон-стейшн[7], когда узнала, что братья Саттоны объявили на нее охоту, а следующий поезд шел до Лайм-стрит. У нее даже не было времени собрать вещи. Проведя несколько дней в Ливерпуле, она обнаружила, что в Нью-Йорк отплывает «Королева майя», и обеими руками ухватилась за представившуюся возможность. Оливия видела Нью-Йорк в кино: это было место, где она сможет сделать карьеру в шоу-бизнесе, о чем женщина мечтала уже долгие годы. Билет в четвертый класс стоил всего несколько шиллингов, которые она легко заработала на Док-роуд, куда в поисках доступных женщин слетались иностранные моряки.

Нетрудно оказалось и убедить расположенного к ней стюарда отыскать незанятое местечко в каюте третьего класса — тем самым она избавила себя от сомнительного удовольствия путешествовать под палубой вместе с иммигрантским отребьем: грязными, вонючими созданиями, обремененными хнычущими детьми и отвратительными привычками. Многие даже не умели говорить по-английски.

Стюард — его звали Эшли — отыскал свободную койку в третьем классе, в каюте Герти и сестер Кенни. Он провел Оливию сюда через кухни, потому что пассажирам было строго-настрого запрещено переходить с одной палубы на другую.

— Ты уж веди себя прилично, детка, — посоветовал он. — А если тебя застукают, не впутывай меня, пожалуйста. Я поклянусь, что и в глаза тебя не видел. И сиди-ка ты лучше в каюте, вместо того чтобы фланировать по палубе.

Оливия последовала его совету, выходя на палубу только для того, чтобы глотнуть свежего воздуха. Погода была хорошей, и путешествие до сих пор проходило гладко. Ей нравилось, что она может целыми днями ничего не делать, валяться на койке и думать о будущем.

А этот Эшли ничего, нормальный парень, его можно было бы даже назвать симпатичным, если бы не косоглазие. Но даже он, при всех своих возможностях, не мог пристроить ее на довольствие в столовую третьего класса.

— Фамилии пассажиров внесены в список, и их вычеркивают, когда они приходят на завтрак, обед и ужин. Добавить твое имя я никак не смогу, — сказал он.

По ночам Эшли приносил ей кое-что из еды: булочки, обрезки сыра, фрукты и шоколад. Оливия расплачивалась с ним так, как привыкла. Чертовски жаль, что Герти однажды увидела их вместе...

В эту минуту в каюту вошла Герти. Одна.

— А где Аннемари? — полюбопытствовала Оливия.

— Она ушла на прогулка с Ровена, милой девочкой, кто искал Молли, чтобы сыграть в карты. Такая жалость приключиться с Молли. — На круглое личико Герти набежала тень. — У корабельного доктора есть дигиталис. Ей не нужно было никуда ходить и опаздывать на пароход.

— Да, действительно, — согласилась Оливия.

Ей и впрямь было искренне жаль Молли, которая так хорошо отнеслась к ней. В отличие от Герти и большинства других людей, Молли не смотрела на Оливию свысока, как на кусок грязи под ногами. Но, как бы там ни было, похоже, тот факт, что Молли опоздала к отплытию, пойдет Оливии на пользу. Так что сожалеть, собственно, было не о чем.

В каюту заглянул офицер, очень симпатичный мальчик. Он искал Аннемари, чтобы сообщить ей новости о сестре. Девушка ничем не показала, что слышала его, и Оливия подумала, а все ли у нее дома. Но рядом случилась Герти, которая и взяла бразды правления в свои руки.

— Я медсестра, я присматривать за бедное дитя. Ей нужны капли от врача, у нее нерегулярное сердцебиение.

С этого момента Герти взяла Аннемари под свое крыло — давала ей капли, каждый день водила к врачу, уговаривала что-нибудь съесть. Сегодня Аннемари в первый раз как следует поела. По крайней мере, обе сходили в столовую, а ела там девушка или нет — другой вопрос.

— Аннемари завтракала? — полюбопытствовала Оливия.

Было бы неумно и даже опасно ссориться с Герти и вызывать ее недовольство. Она могла вспомнить о своей угрозе сообщить о ней стюарду. А расспросы об Аннемари, похоже, приводили бывшую медсестру в благодушное настроение.

Герти скривилась.

— Она съела хлеб и выпила немного молока.

— Ну что ж, это пойдет ей на пользу.

— Совсем маленькую пользу. Молли говорит, Аннемари переносить большой шок. У нее с головой...

Герти покрутила короткими и толстыми, как сосиски, пальцами у виска, оставив Оливию теряться в догадках, что она имеет в виду. Очевидно, немка хотела сказать, что девочка не в себе и что у нее не все в порядке с головой.


Если бы Аннемари спросили об этом и будь она в состоянии уразуметь вопрос, она бы, пожалуй, согласилась с обоими определениями, данными ей Оливией. С той самой ночи, когда отец взгромоздился на нее, причинив ужасную боль, она была как в тумане, а в те редкие моменты, когда могла мыслить ясно, искренне верила в то, что сходит с ума. Но потом Аннемари поспешно отступала в мир, придуманный ею для себя, мир, в котором не случалось ничего плохого, мир, полный дыма, облаков и густых лесов, в которых она могла спрятаться. В этом мире ей не грозила опасность, и она намеревалась оставаться в нем как можно дольше.

Она лишь смутно отдавала себе отчет в том, что вне границ придуманного ею мира существует еще одна Аннемари, насмерть перепуганная девочка, которая смертельно боится, когда к ней прикасаются или заговаривают. Девочка, которая тупо делает то, что ей говорят, и которая заблудилась между мирами настолько, что перестала понимать, кто она такая и где находится. В ее затуманенном мозгу отпечатались слова: «Нью-Йорк», «тетя Мэгги», «Хейзел». «Нас ждет Хейзел», — сказала ей Молли. Молли была ее сестрой. Аннемари не возражала, когда Молли брала ее за руку и вела в какое-нибудь незнакомое место. «Все в порядке, сестренка. Это всего лишь пароход», — сказала Молли.

Но Молли исчезла, и теперь другая тетенька держала ее за руку, разговаривала с ней и вела куда-то, даже не подозревая о том, что Аннемари уже готова укрыться в своем другом мире, спрятаться на одном из облаков или затеряться среди деревьев, где никто ее не увидит и не заговорит с ней. Этот мир был единственным местом, в котором она чувствовала себя в безопасности.


В голове у Оливии медленно вызревал план. «Королева майя» проделала уже больше половины пути в Америку, и прошлой ночью Эшли принес ей дурные вести.

— Перед тем как мы войдем в порт, — сказал он, — тебе лучше бы вернуться в четвертый класс, причем заранее. Твое имя значится в судовом реестре, и если тебя не найдут, то здесь разверзнется ад. Корабль обыщут сверху донизу, а тебя отправят туда, откуда ты приехала.

— Черт побери! — выругалась Оливия.

— А что плохого в том, чтобы побыть иммигрантом? В конце концов, именно в этом качестве ты и отправилась в путь.

— В этом нет ничего плохого, — согласилась она.

Но в следующий раз, оставшись в каюте одна, Оливия достала паспорт Молли и стала сравнивать фотографию девушки с собственным отражением в зеркальце. Если она прикроет веки и опустит уголки губ, то будет выглядеть в точности, как на снимке. Собственно говоря, на ее месте могла бы оказаться практически любая девушка. Оливия была на два года старше Молли, но если обойтись без макияжа, то она с легкостью сойдет за шестнадцатилетнюю. Единственной проблемой оставались волосы. Некогда такие же каштановые, как у Молли, теперь они были обесцвечены почти до полного разрушения: если Оливия вздумает еще раз осветлить их, то они попросту выпадут. Как только она окажется в Нью-Йорке и превратится в Розалинду Рэйнес, она позволит им обрести свой природный цвет. Но это случится еще не скоро, а ей надо было что-то делать с ними уже сейчас; но как, скажите на милость, сменить цвет волос посреди Атлантики?

Шапочка! В чемодане их лежало целых две. Пожалуй, она наденет розовую шапочку, одно из платьев Молли, а меховую накидку вывернет наизнанку — подкладка пребывала в гораздо лучшем состоянии, чем мех. Тогда она будет выглядеть по высшему разряду.

Итак, теперь остается только найти кого-нибудь, кто займет ее место в четвертом классе и превратится в Оливию Рэйнес. Большинству людей такая задача показалась бы неразрешимой, но у нее уже была на примете одна кандидатура.

С тех самых пор, как Оливия поднялась на борт корабля, она чесалась как сумасшедшая. У нее было подозрение, что она подцепила нечто ужасное — скорее всего, от одного из темнокожих морячков, с которыми общалась на Док-роуд. Сойдя на берег, она первым делом купит ртутную мазь, которая так здорово помогла ей в прошлый раз. По прибытии в Нью-Йорк иммигрантам предстояло пройти медицинский осмотр, и Оливии очень не хотелось, чтобы кто-нибудь обнаружил, что она больна триппером. Вот тогда ее уж точно отправят обратно домой.


Америка, земля надежды, рай демократии, прибежище угнетенных, страна, где любой мог стать миллионером, находилась от них всего в двух днях пути. Иммигранты столпились на палубе «Королевы майя», надеясь первыми разглядеть вдали Статую Свободы с факелом в руке, которая станет для них символом того, что они наконец-то прибыли туда, где каждый из них составит себе состояние, где их дети будут сытно есть три раза в день, где много свободной земли, которую можно брать целыми акрами, столько, сколько они смогут обработать. Или же они пойдут работать на автомобильные заводы, получая огромные деньги, и в самом скором времени обзаведутся собственными автомашинами. Они уже представляли себе, что купаются в золоте, что карманы их раздуваются от долларов, дома обставлены шикарной мебелью, а столы ломятся от всевозможных деликатесов.

Америка! Иммигранты не могли дождаться, когда ступят на ее берег и вкусят щедрот и изобилия, которые она могла им предложить.


Гертруда Штраус тем временем успела привязаться к Аннемари и уже с горечью думала о том, как будет скучать по этой девушке, когда им придет время расстаться. Она не могла прочесть письма в чемодане, но полагала, что мисс Маргарет Коннелли, чье имя было написано на конвертах, наверняка будет встречать девочек на пристани. Один из офицеров предложил проводить Аннемари на берег, но Гертруда заверила его, что сама с удовольствием передаст бедняжку с рук на руки мисс Коннелли, а заодно и объяснит той, почему Молли не приехала вместе с сестрой. Она скажет ей, что она, Гертруда, — медсестра по профессии и что это она присматривала за Аннемари во время путешествия. Мисс Коннелли может и не знать о сердечных каплях и не подозревать, что девочка пребывает в состоянии глубокого шока. «Молли говорит, что обычно Аннемари жизнерадостный человечек, но случилось нечто ужасное», — скажет Гертруда.

При этом она будет чувствовать свою важность и исключительность. Мисс Коннелли непременно поблагодарит ее и, быть может, даже пригласит в гости к Аннемари, когда той станет лучше. Не исключено, что Гертруда обзаведется новой подругой в Нью-Йорке, что, в свою очередь, произведет неизгладимое впечатление на ее сестру Берту.

После окончания Первой мировой войны Германия перестала быть комфортным местом для жизни. Деньги обесценились, а к власти пришли чужие люди с дурной репутацией; появилась какая-то доселе неизвестная нацистская партия. Берта, эмигрировавшая в Америку еще в конце прошлого столетия вместе с мужем Германом, теперь стала вдовой, и, поскольку детей у нее не было, сестры решили составить друг другу компанию в старости. Америка подходила для этого намного лучше Германии.

Повествование о приключениях, которые Гертруда пережила на борту «Королевы майя», займет не один день, и она с радостным нетерпением предвкушала, как посвятит Берту во все перипетии происшедшего.


В дверь каюты постучали.

— Войдите! — крикнула Оливия. Она лежала на койке, расчесывая тело до крови, и упражнялась в том, как будет говорить, когда станет Розалиндой Рэйнес, — что должно случиться очень скоро, если все пройдет как по маслу. «Королева майя» должна была встать на якорь в гавани Нью-Йорка в полдень. — Как поживаете, дорогуша? Очень рада с вами познакомиться, — с аристократическим произношением проговорила она.

Вошел Эшли. На его лице читалось беспокойство, а левый глаз косил еще сильнее.

— Мы причаливаем через пару часов, и баржа отвезет вашу братию на остров Эллис. Так что тебе лучше пошевеливаться.

— Баржа? — Оливия понятия не имела, о чем он толкует. — И что ты имеешь в виду под «вашей братией»?

— Баржа — это такое большое плоскодонное судно, — нетерпеливо пояснил Эшли, — а под «вашей братией» я имею в виду иммигрантов. К твоему сведению, остров Эллис — это место, где иммигрантов проверяют, перед тем как разрешить им въезд в Америку. Я уже говорил тебе, что если кого-нибудь недосчитаются, то перевернут корабль вверх дном. Ты ведь знаешь, куда идти, верно? Через кухни и вниз по лестнице в задней части, тем же путем, каким я привел тебя сюда.

— Я помню, — в тон ему ответила Оливия. — Дай мне минутку, чтобы попрощаться с Аннемари и мисс Штраус.

— А с кем это ты разговаривала, когда я вошел? — Эшли окинул взглядом каюту, в которой больше никого, кроме них, не было.

— Ни с кем. Я репетирую пьесу. — Оливия нетерпеливо тряхнула головой. — Я ведь говорила тебе, что занимаюсь шоу-бизнесом, верно?

— Ну, если ты артистка, то я — король Англии. — И вдруг Эшли улыбнулся ей с неожиданной теплотой. — Пока, Оливия. Приятно было познакомиться. Мне будет не хватать тебя на обратном пути.

— Пока, Эшли. — А вот она скучать по нему не будет.

Не успела дверь за стюардом захлопнуться, как Оливия вскочила на ноги, открыла чемодан, вывалила его содержимое на свою койку и завязала концы покрывала узлом. Затем она достала из шкафчика кожаную сумочку, положила в нее тридцать шесть фунтов и паспорт Молли, после чего отправилась на поиски Аннемари, молясь про себя, чтобы рядом с ней не оказалось Герти, которая высматривала сестру девочки в толпе встречающих на пристани.

На палубе было уже полным-полно пассажиров, многие из которых прихватили из кают свой багаж, который теперь стоял у их ног. Казалось, корабль медленно дрейфует к точке назначения. Нью-Йорк! Оливия остановилась и в изумлении уставилась на огромные здания на горизонте, теснившиеся, словно свечи на праздничном торте. Зрелище было изумительным, невероятным, даже пугающим. У нее вдруг улучшилось настроение. Очень скоро и она станет своей в этом необычном и притягательном месте. Теперь, располагая деньгами и одеждой Молли, она сможет начать новую жизнь. Но пока что Оливия не попала в этот рай. Ей еще предстояло сделать кое-что, прежде чем она сойдет на берег и превратится в Розалинду Рэйнес.

Глаза большинства пассажиров были устремлены на пристань, и лишь одна фигурка в зеленом пальто стояла поодаль, облокотившись на перила и глядя вниз, на мутную коричневую воду.

— Аннемари! — Услышав возглас Оливии, девушка медленно обернулась, но в ее прекрасных глазах не мелькнуло и тени узнавания. Можно подумать, это не они в течение десяти дней, что длилось путешествие, делили одну каюту. — Пойдем со мной, дорогуша. — Оливия протянула руку. Девушка без слов взяла ее и покорно последовала за Оливией обратно в каюту.

Войдя в нее, Оливия задумчиво пожевала губу. Раньше мысль об этом не приходила ей в голову, но ей не хотелось причинять Аннемари лишние страдания. Тем не менее в первую очередь она должна думать о себе. Развязав узел, Оливия сунула под одежду паспорт девушки, ее свидетельство о рождении и письма из Нью-Йорка, оставив одно письмо себе на тот случай, если оно вдруг ей понадобится. Пройдет некоторое время, прежде чем вещи будут обнаружены, но рано или поздно кто-нибудь непременно установит, кем является девушка. Оливия вновь завязала узел, сунула Аннемари в ладошку клочок бумаги и заставила ее сжать пальцы в кулак.

— Смотри, не потеряй его, дорогуша, — сказала она.

На бумаге были написаны имя и адрес: «Оливия Рэйнес, Камерон Билдингз, 16, Дептфорд, Лондон». Это означало, что никто не станет разыскивать настоящую Оливию Рэйнес, во всяком случае в ближайшие дни. По словам Эшли, досмотр затянется на пять или шесть часов. К этому времени настоящая Оливия рассчитывала благополучно оказаться на берегу с сумочкой и чемоданом Молли, переодевшись в ее одежду.


Аннемари не протестовала, когда иммигранты толкали ее в спину и отпихивали в сторону. Они стремились первыми попасть на большую плоскодонную баржу, словно боялись, что их оставят на корабле. Эти люди говорили на языке, который она не понимала, но в их голосах явственно ощущалось возбуждение. Минула, казалось, целая вечность, прежде чем баржа отчалила от борта, и Аннемари с удивлением спросила себя, почему они оставляют позади большой белый корабль, на котором приплыли сюда.

Впрочем, это путешествие длилось недолго. Девушка терпеливо перенесла его, несмотря на то что ее прижали к борту и какой-то малыш вцепился в ее юбку, заливаясь слезами. Все это было очень странно. Аннемари удивлялась про себя, куда же подевалась та женщина, которая, похоже, заняла место Молли. Она скучала по ней, и по Молли тоже скучала. Неужели ей снится сон? Эти здания, огромные и уродливые, приближавшиеся с каждой минутой, от одного взгляда на которые Аннемари бросало в дрожь, не могли быть настоящими. Может, она угодила в ад вместе с этими плохо одетыми людьми с изможденными, худыми лицами и затравленным взглядом?

Аннемари зажмурилась и отступила туда, где не было ни людей, ни зданий, где над деревьями плыли облака и где она чувствовала себя в полном одиночестве и безопасности.


Баржа причалила к острову Эллис, и горящие нетерпением пассажиры хлынули на берег. Аннемари поддалась общему потоку, и ее понесло вместе со всеми. Узел с вещами остался где-то позади, и она начисто позабыла о нем. Немного погодя на него наткнулся какой-то моряк и отнес в багажное отделение, откуда иммигранты после проверки забирали свои вещи.


— Что с ней будет, доктор? — с сильным валлийским акцентом осведомилась медсестра.

Они находились в небольшой дальней комнатке женского отделения больницы острова Эллис. Аннемари в одежде лежала на единственной кровати, не шевелясь и широко открыв глаза, остававшиеся совершенно пустыми. Лента, которую Гертруда только сегодня утром вплела ей в косу, развязалась, и черные вьющиеся волосы рассыпались по плечам, укутывая плечи девушки, словно накидка.

— Скорее всего, ее оставят на несколько дней в карантине на тот случай, если кто-нибудь все же придет за ней, а потом отправят туда, откуда она приехала, — в Ливерпуль. Пароходство, которое привезло ее сюда, оплатит обратный проезд. — На лице молодого врача отражалось беспокойство. — Не могу понять, что с ней. Физически она совершенно здорова. У нее нет известных нам болезней, и ее имя, Оливия Рэйнес, внесено в судовой реестр. Но как могла девушка, которая ведет себя как глухонемая, проделать столь долгий путь? — Какие-либо документы, удостоверяющие ее личность, отсутствовали, и лишь имя было небрежно нацарапано на клочке бумаги. Сегодня доктору уже пришлось иметь дело с несчастными, которых отправили в больницу по подозрению на туберкулез, эпилепсию, трахому и другие заболевания, не позволявшие им ступить на землю Соединенных Штатов. Собственно, он уже привык к подобным вещам, но было в этой Оливии Рэйнес нечто такое, что беспокоило его.

— Она совсем не похожа на обычных иммигрантов, — заметила медсестра. — Сапожки на ней стоят кучу долларов, не говоря уже о пальто.

— М-м, — глубокомысленно протянул врач. — Послушайте, оставьте ее на ночь здесь. Подозреваю, что она получила какую-то травму, и ей может стать еще хуже, если она придет в себя в палате, полной незнакомых женщин.


Оливия сняла номер в маленькой гостинице неподалеку от доков. Там было чисто и вполне можно было пожить несколько дней, пока она не подыщет себе что-нибудь более подходящее, желательно поближе к театральному кварталу, — Оливия подозревала, что и здесь, как в лондонском Уэст-Энде[8], театры собраны в одном месте. Теперь, когда у нее появились деньги, ей уже не было нужды торговать своим телом на улицах, даже если ей откажут на пробах, что неоднократно случалось дома. Но вся трудность заключалась в том, что Оливия не получила образования, а раньше у нее не было и приличной одежды. На пробы она приходила в том, что носила всегда, и в ней с первого взгляда распознавали профессионалку, уличную женщину, которая заскочила на кастинг, рассчитывая получить бесплатную чашечку чая или немного согреться. Тем не менее Оливия была уверена, что может петь, танцевать и лицедействовать ничуть не хуже любой признанной звезды шоу-бизнеса. Она была прирожденной актрисой. Стоило только вспомнить, как вдохновенно она сыграла свою роль сегодня!

Избавившись от Аннемари, Оливия поспешно смыла макияж, влезла в одно из платьев Молли — из толстой черной шерсти, с длинными рукавами и воротником а-ля Питер Пэн, — а на уши натянула розовую шапочку. Она испытала настоящий шок, глядя на себя в зеркало, откуда на нее смотрела строгая и немножко старомодная молодая женщина. Но любоваться собой было некогда: схватив сумочку и чемодан, Оливия выскочила из каюты. В любую минуту Герти могла вернуться за Аннемари и поднять переполох, обнаружив, что девчонка исчезла.

Оливия смешалась с толпой на палубе. С бешено колотящимся сердцем ей пришлось прождать, казалось, несколько часов (что в ее нынешнем положении представлялось целой вечностью), пока огромный корабль с жутким грохотом и содроганием не причалил наконец к пирсу. Еще через несколько минут пассажиры начали сходить на берег, и с ними Оливия, которую по-прежнему колотила нервная дрожь. Она еще не могла чувствовать себя в безопасности — ей предстояло пройти таможенный досмотр с паспортом Молли.

У барьера выстроилась очередь, и Оливия одним глазком поглядывала, не покажется ли поблизости Герти, но соседки по каюте нигде не было видно. Когда наступил черед Оливии, таможенник внимательно посмотрел на нее, после чего опустил взгляд на фотографию в паспорте. Женщина ослепительно улыбнулась ему и сказала, старательно подражая акценту Молли:

— Снимок просто ужасный, правда? В тот день, когда меня фотографировали, я слегла с простудой и потому выгляжу, как на смертном одре.

— Что ж, теперь вам явно стало лучше, мисс... — он вновь заглянул в паспорт, — мисс Кенни. Какова цель вашего приезда в Нью-Йорк?

— У меня каникулы, так что на несколько недель я остановлюсь у своей тети, Маргарет Коннелли. Она живет в Гринвич-Виллидж, номер восемьдесят восемь по улице Бликер-стрит.

— Надеюсь, вам понравится наш город. — Таможенник вернул ей паспорт. — Желаю вам приятно провести время, мисс.

Ура, у нее получилось! Подойдя к пункту обмена валюты, Оливия попросила поменять фунты на доллары. Взамен ей вручили ошеломляюще толстую пачку банкнот.

Итак, она добилась своего. Первый шаг сделан.


Когда через несколько часов стемнело, Оливия все еще оставалась у себя в комнате, оглушенная успешным завершением невероятно сложного и опасного предприятия. Сидя на кровати, она в десятый раз пересчитывала купюры: сто шестьдесят четыре доллара с мелочью. Она сунула их в сумочку, решив, что завтра купит маленький кошелек для монет. Собственно, завтра ей предстоял трудный день, и помимо того, чтобы выяснить, где располагаются театры, и купить кошелек и ртутную мазь, дабы избавиться от донимавшего ее зуда, она намеревалась сделать кое-что еще.

Во-первых, Оливия собиралась найти парикмахера и постричься «под фокстрот» — в Лондоне это был последний писк моды, — а также покрасить волосы в первоначальный каштановый цвет. Вульгарные кудряшки делали ее похожей на уличную девку. Оливия готова была держать пари, что ни таможенник, ни портье внизу не обращались бы с ней так вежливо, не надень она шапочку Молли.

Она спросила себя, что сейчас поделывает Молли, бедная корова. Наверное, сходит с ума от беспокойства о сестре и собирается сесть на ближайший пароход в Нью-Йорк — при условии, что у нее остались деньги на билет. Не устрой Оливия так, что Аннемари заняла ее место в четвертом классе, сейчас девчонка уже благополучно оказалась бы под крылышком у тетки: об этом позаботилась бы Герти. А тетка может послать Молли денег на билет, и через несколько недель сестры воссоединятся в Нью-Йорке.

Так что Оливия внесла неразбериху в их жизнь и подвергла их опасности. «На чужом горе не построишь счастья», — любила повторять ее мать. Что ж, она знала, о чем говорила. Всю свою жизнь у нее было только одно горе — в лице мужа, который смертным боем избивал ее саму и детей. В тринадцать лет Оливия сбежала из дому и с тех пор жила, полагаясь только на себя. Тем не менее это не значит, что она должна мстить за это девчонкам Кенни. Ни одна из них не причинила ей ни малейшего вреда. А Молли вообще была с ней мила и добра и разговаривала как с равной, хотя и знала, что ее соседка по каюте торгует своим телом.

Оливия подумала об Аннемари, застрявшей на острове Эллис. Девчонка, скорее всего, даже не понимала, где она и что с ней. Сберегла ли она узел, в котором лежал ее паспорт? Его мог забрать кто угодно — Оливия не догадалась прикрепить к нему бирку с фамилией. Она вспомнила, как Эшли рассказывал ей о том, что молодых женщин не выпускают с острова, если за ними кто-нибудь не приходит. Стюард даже предложил прислать своего приятеля, который поручится за нее, но к тому времени Оливия уже разработала более надежный план. Что же касается Эшли, то он вел себя вполне пристойно, а она в знак благодарности наградила его чесоткой, если не чем-нибудь похуже.

Ее покаянные мысли нарушил взрыв смеха, донесшийся снаружи. Оливия выглянула в окно. С таким же успехом она могла оказаться в любом городе любой страны. Эта часть Нью-Йорка была плохо освещена, и отсюда не было видно тех высоких зданий, которыми она любовалась с борта корабля. На другой стороне улицы приткнулось убогое кафе с обшарпанной вывеской «Берлога Джо», которая подмигивала ей выцветшими неоновыми огнями. У входа остановился автомобиль, из него вылезли четыре молодые женщины и направились внутрь. Они смеялись взахлеб и никак не могли остановиться. Где-то вдалеке часы пробили шесть.

Оливия задумчиво пожевала губу. От этой привычки нужно срочно избавляться, иначе она рискует остаться без нижней губы. Помочь Молли она ничем не могла, а вот Аннемари — вполне.

Женщина натянула розовую шапочку и взяла накидку — она наденет ее снаружи, чтобы портье внизу не заметил, какая она потрепанная. Оливия мысленно внесла пальто в список покупок, которые предстояло сделать завтра, и спустилась вниз. Портье вышел из своего закутка, когда она позвонила в колокольчик.

— Что я могу для вас сделать, мисс? — Он ласково улыбнулся ей.

Пожилой мужчина с копной снежно-белых волос, он разговаривал по-английски с тем же акцентом, что и Герти.

— На корабле я познакомилась с одной девушкой. Она тоже из Ирландии, как и я, только путешествовала четвертым классом. Ее должна была встретить тетя, но девушка беспокоилась, что та могла не получить письмо вовремя. И теперь я хотела бы убедиться, что с ней все в порядке. Если нет, я сама отвезу ее в дом тетки. Гринвич-Виллидж далеко отсюда? — Господи, как здорово у нее получается! Ее голос буквально сочился искренностью.

— На такси совсем рядом. Это стоит недорого, — добавил портье, заметив, как у Оливии вытянулось лицо при мысли о том, что придется расстаться с несколькими драгоценными долларами. — Ваша знакомая находится на острове? Его называют «Островом Слез». — Оливия кивнула. — Тогда вам нужно сесть на паром. Они ходят часто, но будьте осторожны, мисс. Этот район — не самое подходящее место для одинокой девушки.

— Спасибо, я запомню, — поблагодарила его Оливия.

Выйдя из гостиницы, она быстро зашагала в сторону доков, обдумывая то, что скажет, когда окажется на острове: «Меня зовут Молли Кенни. Я пришла к своей кузине, Оливии Рэйнес. Наша тетка в Гринвич-Виллидж ожидает ее». Если понадобится, она предъявит паспорт Молли. Конечно, это было рискованно, но после того, что ей удалось провернуть сегодня, в крови у нее бурлил адреналин. У Оливии бешено билось сердце, а ладони вспотели. Она ясно осознавала то, что она сумела одурачить всех: Эшли, Герти, таможенника. Сюда можно добавить и Аннемари, бедного ребенка, чем, вообще-то, вряд ли можно гордиться. Впрочем, вскоре она будет внесена в список лиц, прибывших на остров Эллис.

Но это — последний риск, на который она пойдет. С завтрашнего дня совесть ее будет чиста, и плевать она хотела на то, что станется с сестрами Кенни.


Берта приготовила на ужин братвурст[9] с горячей кислой капустой и картофельным салатом, а на десерт подала кекс с марципаном и баварский кофе. Гертруда с удовлетворенным вздохом отпила глоточек.

— Все очень вкусно, Берта. Давно уже я не получать такого удовольствия. Спасибо тебе. — Сестры решили, что будут говорить по-английски, чтобы Гертруда поскорее освоила язык.

— На углу живет мясник из Германии, — сказала Берта, — лучший во всем Нью-Йорке. Хочешь еще кекса?

— Нет, спасибо, Берта, — отказалась Гертруда и снова вздохнула.

— Ты все еще думаешь об этой девочке Розмари?

Аннемари. Я беспокоиться, что с ней случаться. Где она исчезать?

— Исчезают не «где», а «куда», — поправила сестру Берта.

Как и сестра, Берта отличалась спокойной, упитанной полнотой и серо-стальным цветом волос. В ее квартире, расположенной в полуподвальном этаже на Ридж-стрит в нижнем Ист-Сайде, было темновато, зато уютно благодаря массе всяческих безделушек, которые накопились за долгие годы. На буфете стояла старая темно-коричневая фотография в рамочке, на которой были сняты сестры, — в то время Гертруде исполнилось четырнадцать, а Берта была на два года старше. Рядом пристроился свадебный снимок Берты и Германа. В камине горел огонь, и задернутые шторы отгораживали их мирок от наступавших сумерек, грозивших обернуться туманной и не слишком приятной ночью.

При иных обстоятельствах Гертруда испытывала бы умиротворенное и сонное довольство — в животе уютно устроился сытный ужин, корсет расстегнут, на ногах болтаются домашние шлепанцы, — сознавая, что Германия осталась позади и теперь ее ожидает новая жизнь с сестрой в Нью-Йорке. Тем не менее Гертруда чувствовала себя не в своей тарелке, будучи не в силах прогнать беспокойство об Аннемари. Куда же подевалась девчонка? Гертруда даже обратилась к одному из офицеров и сказала ему, что Аннемари пропала.

— Один человек должен встретить ее — Маргарет Коннелли. Вы найти ее, пожалуйста. Убедиться, что она забирать Аннемари.

Но в толпе встречающих, выстроившихся на пристани, чтобы приветствовать пассажиров «Королевы майя», разыскать Маргарет Коннелли не представлялось возможным.

Нет, Гертруда не могла более мириться с неопределенностью. Она с трудом поднялась на ноги.

— Я возвращаться обратно на корабль. Не смогу засыпать, пока не узнать, что случаться с Аннемари.

— Я поеду с тобой, Герт. Я вызову такси, а ты пока застегни корсет и надень туфли. — Берта окинула сестру ласковым взглядом. — В молодости ты вечно беспокоилась обо всех и, похоже, с возрастом ничуть не изменилась.


Было уже почти семь часов, когда Мэгги Коннелли вернулась домой. Занятия в школе закончились почти три часа назад, и она отправилась поужинать в ресторан вместе с коллегой и доброй подругой, Конни МакГрат. Мэгги отперла дверь в коридор, в который выходила ее квартирка, одна из трех, расположенных над заведением Зигги, музыкальным магазинчиком, в котором продавались нотные тетради и партитуры. Магазин был еще открыт, и Зигги хрипловатым и довольно приятным голосом напевал песню, которую она еще ни разу не слышала, — «Сердце мое плачет, душа моя болит», — аккомпанируя себе на фортепиано. Песня очень смахивала на поминальную молитву, и Мэгги решила, что он сам сочинил ее.

В холле на маленьком столике лежала корреспонденция: письмо с ирландским почтовым штемпелем и еще одно, отправленное из Нью-Йорка. Мэгги бегом поднялась в свою квартиру на первом этаже — американцы величали его вторым, а цокольный этаж считали первым, — с размаху опустилась в кресло и распечатала письмо из Ирландии. Оно пришло от ее племянницы Молли и уместилось на одной страничке, которую Мэгги и прочла с растущим смятением.

Судя по всему, Молли и Аннемари направлялись в Нью-Йорк с намерением поселиться в ее крохотной квартирке, в которой едва хватало места для одного человека, не говоря уже о трех.

Мэгги всей душой любила девочек, но в Нью-Йорке она наслаждалась наполненной событиями жизнью, обзавелась массой подруг и знакомых, с которыми регулярно ходила в театры и оперу. Она пела в хоре «Легиона Марии»[10] и посещала бридж-клуб. Когда приедут девочки, о многих из этих занятий придется забыть, подумала Мэгги. Она не сможет каждый вечер оставлять их одних.

Женщина вновь прочитала письмо, и на сей раз беспокойство взяло верх над разочарованием. Первая ее мысль была о себе, о том, с какими неудобствами придется столкнуться ей самой, но теперь она спрашивала себя, что могло подвигнуть Молли, обычно такую разумную девушку, решиться на столь отчаянный поступок и отправиться в Нью-Йорк вместе с сестрой. Знает ли об этом их отец? Если знает, почему он не написал ей и не поинтересовался, как она отнесется к их приезду? Мэгги никогда не любила Фрэнсиса Кенни и очень расстроилась, когда ее сестра Орла объявила, что выходит за него замуж. Он был слишком самоуверен, хотя о нем отзывались, как о хорошем докторе. Мэгги тревожилась за детей с тех самых пор, когда ее дорогая Орла скончалась столь неожиданно и скоропостижно, но, судя по письмам Молли, девочка как-то справлялась с новыми обязанностями.

Вообще-то она, Мэгги, должна была вернуться в Ирландию и убедиться в том, что с детьми все в порядке. Именно этого ожидала бы от нее Орла — и она сама ожидала бы от Орлы именно этого, поменяйся они местами, — но ей, видите ли, слишком уж нравилась жизнь в Нью-Йорке, чтобы хотя бы подумать о такой возможности. Многие женщины, намного красивее, добрее и умнее ее, навсегда вернулись бы домой и стали бы матерями детям сестры. А теперь, похоже, там случилось нечто из ряда вон выходящее, раз Молли обратилась к единственному человеку, на которого могла рассчитывать: к своей тете Мэгги.

Письмо было отправлено две недели назад. В нем говорилось, что девочки отплывают из Ливерпуля на «Королеве майя» через два дня, а само путешествие займет еще десять. Мэгги быстро произвела несложные подсчеты и побледнела: они приезжают сегодня!

Господи Иисусе и Святая Дева Мария! Что ж, по крайней мере, в том, что она не встретила их, ее вины не было. В котором часу причаливает корабль? Или он уже причалил? Пожалуй, ей надо как можно быстрее попасть на пристань. Женщина взмолилась про себя, чтобы девочкам не пришлось ждать слишком долго.


Все прошло без сучка без задоринки. «Удивления достойно, что можно совершить, если сохранять спокойствие и верить в собственные силы», — подумала Оливия, когда они с Аннемари плыли на пароме обратно. Позади них в тумане тонул остров Эллис, а огни Нью-Йорка становились ярче с каждой минутой. Она пожелала увидеться со своей кузиной, Оливией Рэйнес, ее попросили подождать, и через каких-нибудь двадцать минут чопорная женщина в строгом коричневом платье привела Аннемари.

— Если у нее и был с собой багаж, мы его не нашли, — коротко проинформировала Оливию женщина. — Если вы зайдете к нам через несколько дней, не исключено, что к тому времени он объявится.

— Благодарю вас. — Оливия обняла Аннемари — женщина наверняка ожидала теплого приветствия. — Привет, дорогая! Тетя Мэгги ждет тебя дома. Как я рада видеть тебя снова! Ну, пойдем, выпьем чаю. — Она взяла маленькую холодную ладошку Аннемари. Эта девочка пошла бы, наверное, и с доктором Криппеном[11], протяни он ей руку.

Паром причалил неподалеку от «Королевы майя». Пристань и доки были ярко освещены и кипели такой же лихорадочной активностью, как и несколько дней назад в Ливерпуле, — корабль готовился к следующему рейсу. Единственное отличие заключалось в том, что на стоянке не было видно такси, которые стояли здесь еще совсем недавно. Оливия уже испугалась, что им придется ждать неизвестно сколько, как вдруг в нескольких ярдах от корабля остановился черный автомобиль, высадивший мужчину и женщину. Водитель вылез из машины и принялся выгружать вещи из багажника. Оливия подошла к нему, крепко стиснув ладошку Аннемари на тот случай, если девчонка вздумает убежать в тот самый момент, когда она собиралась окончательно сбыть ее с рук и навсегда забыть о ней.

— Вы не могли бы отвезти эту молодую леди к дому номер восемьдесят восемь на Бликер-стрит? Сколько это будет стоить?

— Один доллар.

Испытав прилив неожиданной щедрости, Оливия дала водителю доллар и несколько монет, хотя платить ему не было никакой необходимости — тетка Мэгги наверняка рассчиталась бы с ним, заполучив племянницу живой и здоровой.

— Благодарю вас, — вежливо отозвался мужчина.

В Лондоне Оливии нечасто приходилось иметь дело с водителями такси, но она готова была держать пари, что среди них найдется очень немного так же прилично выглядящих мужчин, как этот. На вид ему было около пятидесяти, и на нем был солидный твидовый костюм, кепи, рубашка с белым воротничком и галстук.

— Как зовут юную леди? — осведомился таксист.

— Аннемари, — ответила Оливия и нежно обняла девчонку. — Прости меня, дорогая, — прошептала она. — Я втянула тебя в неприятную историю, верно? Но скоро ты окажешься у своей тетки Мэгги и все снова будет хорошо.

Она усадила девчонку на заднее сиденье, водитель уселся за руль, и такси исчезло в ночи. К своему удивлению, Оливия ощутила, как по щеке у нее скатилась непрошеная слезинка. Она смахнула ее тыльной стороной ладони и быстрым шагом направилась к гостинице.


Такси еще не успело отъехать, как на его месте остановилась другая машина, из которой буквально вывалилась Гертруда Штраус.

— Это Аннемари! — восторженно воскликнула она. — Это Аннемари сидеть спереди. Я узнавать ее издалека, узнавать ее зеленое пальто и длинные волосы. Ох, Берта, с ней все в порядке! Скорее всего, она направляться к мисс Маргарет Коннелли.

— Ты уверена, что это она, Герт? — раздался с заднего сиденья голос Берты.

— Да. — Гертруда отчаянно закивала головой. — Это Аннемари.

— Ну, тогда садись. — Берта похлопала рукой по сиденью рядом с собой. — Поехали домой. Я приготовлю кофе, и мы доедим кекс с марципаном.

— Я так счастлива, Берта! — Гертруда залезла обратно в такси. — Теперь я готова терпеть Нью-Йорк.

— Полюбить, Герт, а не терпеть. — Берта рассмеялась и взяла сестру под руку.

Такси везло их обратно на Ридж-стрит.


— Откуда вы, мисс Анна Мюррей? — обратился Левон Зариян к своей пассажирке. Когда она не ответила, он мягко добавил: — Я вас не съем.

Она была совсем еще ребенком: на вид ей можно было дать лет тринадцать, максимум четырнадцать.

— Вы только что прибыли в Нью-Йорк?

Она по-прежнему хранила молчание. Когда они доехали до Уэст-Сайд-хайвей, Левон притормозил, ожидая пробела в плотном потоке движения, развернулся и вновь с любопытством взглянул на свою пассажирку.

— Привет, — сказал он, но девочка упорно смотрела на свои руки и даже не подняла головы.

Левон спросил себя, а слышит ли она его, и резко надавил на клаксон. Рявкнул гудок, и девушка вскинула голову. Он заглянул ей в глаза, но они были мертвыми и незрячими, хотя и фантастически красивыми: чистыми и яркими, как аметисты. Кожа девочки казалась фарфоровой, с нежным глянцевым сиянием, а волосы ниспадали до самой талии каскадом мелких черных локонов.

— У меня была дочь, очень похожая на вас, — сказал ей Левон. — Ее звали Лариса, и у нее были карие глаза. Но она умерла.

При воспоминании о том, как погибла Лариса, у него перехватило дыхание: ее изнасиловали турки, двенадцать человек, а потом перерезали ей горло. Через неделю он с Тамарой уехал из Армении, страны древних легенд и горьких слез, чтобы не погибнуть вслед за дочерью от рук турок, которые, похоже, вознамерились вырезать под корень все население его отсталой, погруженной во мрак невежества родины.

Сзади недовольно загудели клаксоны. Левон спохватился и влился в поток автомобилей. Прошло уже пять лет с той поры, как они приехали в Америку, пять лет после смерти Ларисы, но Тамара ни на миг не прекращала оплакивать дочь. Глаза его супруги оставались такими же мертвыми и незрячими, как и у этой Анны Мюррей.

Левон вновь заговорил с ней. Он стал рассказывать о себе и о Тамаре, больше не упоминая о Ларисе.

— В Армении я был адвокатом, а теперь хожу в колледж, чтобы сдать экзамен, после которого смогу работать по своей специальности. Тамара, моя жена, была певицей, не профессиональной, но ее часто приглашали петь на свадьбах и в домах наших друзей. Обычно это были народные песни. — С тех пор как они переехали в Америку, Тамара не спела ни единой ноты. Левон представил, как она сидит в их квартире на Гранмерси-парк, ожидая, пока он не вернется домой, и на лице у нее отражается такая скорбь, что у него готово было разорваться сердце.

Не прекращая развлекать свою пассажирку разговором, Левон ехал по темным пустынным улочкам и ярко освещенным, шумным проспектам, полным людей, ресторанов и баров. Некоторые из них будут работать всю ночь. Нью-Йорк был городом, который никогда не спит. При иных обстоятельствах Левон наверняка полюбил бы его. Всякий раз, когда движение замирало, вынуждая его останавливаться, он искоса поглядывал на свою молчаливую пассажирку, но с таким же успехом она могла пребывать в ином мире, поскольку совершенно не замечала его.

— Мы почти приехали, — заметил Левон, когда впереди показалась площадь Вашингтона.

Он вновь спросил себя, к кому на Бликер-стрит едет эта странная девочка. Откуда она приехала? Кто та молодая женщина, что посадила ее в такси? Очень безответственная особа, решил Левон по некотором размышлении. Анну Мюррей нельзя было оставлять одну в ее нынешнем состоянии. Интересно, кто она по национальности? Ему казалось, что Мюррей — шотландская фамилия; впрочем, ручаться в этом он бы не стал.

Левон свернул на Бликер-стрит и остановился у дома номер восемьдесят восемь.

— Мы на месте, — сообщил он.

Когда девочка не подала виду, что поняла его, он вылез из машины и подошел к дому. Музыкальный магазин на первом этаже был закрыт, а у входной двери красовались сразу три кнопки звонков. Левон нажал нижнюю, но никто не вышел, поэтому он нажал вторую кнопку, а потом и третью. По-прежнему никакого ответа. Тогда Левон нажал все три одновременно, слыша, как в здании заливаются трели звонков, но дверь упорно не желала открываться. Внутри никого не было.

Ну и что прикажете делать? Силой вытащить Анну Мюррей из машины и усадить ее на ступеньки в надежде, что скоро кто-нибудь за ней придет? Левон вдруг разозлился из-за того, что с такой красивой и беззащитной юной девушкой обошлись столь беспечно и безответственно: сунули в такси, чтобы отправить туда, где ее никто не ждал. Двое мужчин, вывалившихся из забегаловки на другой стороне улицы, затеяли драку. Какая-то женщина похлопала Левона по плечу:

— Ищешь, с кем бы хорошо провести время, дорогой?

Левон не обратил на нее внимания, сел за руль и поехал прочь. Анна Мюррей по-прежнему сидела на заднем сиденье его автомобиля.


Мэгги вернулась на Бликер-стрит, кипя от гнева. Ее поездка обернулась пустой тратой времени: ее просто не пустили на борт «Королевы майя». Большая часть экипажа, как она подозревала, уже отправилась в город, так что сообщить ей хоть что-нибудь было просто некому. У некой важной личности в форме имелся список пассажиров, которые должны были прибыть завтра, но фамилий тех, кто уже сошел на берег сегодня, у нее не было.

— Обратитесь в транспортную контору, — посоветовал Мэгги этот господин, но к тому времени, как она разыскала, где это, чертово учреждение уже благополучно закрылось. И никаких следов ее племянниц.

Раздраженно топая ногами, Мэгги поднималась по лестнице к своей квартире, и тут заверещал дверной звонок. Кроме нее, в доме никого не было: по ночам Джим Голдберг работал в газете, а балерина, занимавшая квартиру на верхнем этаже, фамилию которой Мэгги так и не смогла запомнить, не говоря уже о том, чтобы произнести, отправилась на гастроли.

Мэгги, громко топая, спустилась вниз, распахнула дверь и недовольно уставилась на посетительницу, женщину примерно ее возраста, в старомодном макинтоше и шерстяной шапочке.

— Мисс Коннелли, здравствуйте, — торопливо заговорила женщина. — Меня зовут Эйлин Татти, я живу тут неподалеку за углом, и моя дочь, Имельда, учится в вашем классе. Я подумала, что мне стоит зайти к вам и рассказать о том, что я видела ваше имя на конвертах, — ну, вдруг это важно.

— На каких конвертах? — похолодела Мэгги.

— Ну, вы же знаете, что я работаю на острове Эллис?

Мэгги не знала об этом, но все равно кивнула, на всякий случай.

— Я исполняю обязанности письмоводителя, и сегодня вечером, как раз перед тем, как я должна была идти домой, нам принесли узел с вещами, оставшийся невостребованным. Внутри оказался паспорт и несколько писем: на обратной стороне были написаны ваше имя и адрес. Я бы принесла их с собой, но мне не позволили. Они были отправлены Молли Кенни в графство Килдэр.

Мэгги пробил озноб.

— А на чье имя был выписан паспорт? Вы не посмотрели?

— Посмотрела, а как же. Он принадлежал Аннемари Кенни. Мистер Скарлатти, инспектор, напишет вам завтра. Она ваша родственница, мисс Коннелли?

— Племянница. Прошу извинить меня, миссис Татти. С вашей стороны очень мило, что вы зашли ко мне, но я должна подняться к себе и хорошенько все обдумать.

Мэгги закрыла дверь и некоторое время стояла, прижавшись к ней спиной, глубоко дыша и едва сдерживаясь, чтобы не закричать во весь голос. Завтра с утра она первым делом пошлет Фрэнсису Кенни телеграмму с требованием объяснить ей, что происходит. И еще она знала, что сегодня ночью не сомкнет глаз.


Левон Зариян открыл дверь квартиры на Гранмерси-парк.

— Тамара, — негромко позвал он. — У меня для тебя сюрприз.

— Что случилось, Лев?

Жена вышла из спальни; ее лицо было заплаканным. Должно быть, сегодня был один из плохих дней, потому что она надела то самое кремовое платье с кружевной отделкой, которое было на ней, когда они нашли Ларису лежащей в луже собственной крови. Тамара закричала и упала на колени рядом с телом дочери. На юбке до сих пор оставались темные пятна. Выбросить платье она отказалась наотрез.

Левон подтолкнул Анну Мюррей вперед — она охотно пошла с ним, когда он протянул ей руку.

— Тамара, любовь моя, я привел тебе другую дочь.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

В тот роковой полдень не только вид отплывающей от причала «Королевы майя» с Аннемари на борту заставил Молли лишиться чувств. Ее отвезли на «скорой» в Королевскую больницу на Пемброк-плейс, где и выяснилось, что в результате удара она заработала легкое сотрясение мозга.

— Я хочу оставить вас здесь на несколько дней, чтобы понаблюдать за вами, — сообщил врач Молли после того, как поинтересовался, сколько пальцев он ей показывает, и она ответила, что два, когда на самом деле он выставил всего один. — Ваши родные знают, что вы тут?

— У меня нет родственников в Ливерпуле, — ответила девушка.

— Вы слишком молоды для того, чтобы жить одной, не находите?

Его звали доктор Пэкер, он был невысоким толстячком с ярко-красным лицом и аккуратными бачками.

— Я живу не здесь. — Все закончилось тем, что Молли поведала ему свою историю, умолчав лишь о том, что подвигло ее с сестрой уехать из Ирландии.

Пэкер сочувственно прищелкнул языком.

— И что вы собираетесь делать?

— Найду, где можно остановиться в Ливерпуле, а потом напишу тете и попрошу ее прислать мне денег еще на один билет.

Она отыщет дешевую гостиницу и будет надеяться, что от нее не потребуют оплатить комнату немедленно, а она расплатится по счету, когда получит деньги.

Через три дня Молли выписали из больницы. Голова у нее все еще побаливала, и девушка понимала, что ужасная ошибка, которую она совершила, позволив «Королеве майя» уплыть без нее, будет преследовать ее до конца жизни. Молли сходила с ума от беспокойства об Аннемари, хотя и успокаивала себя тем, что Гертруда Штраус наверняка присмотрит за ее сестрой и будет давать ей сердечные капли. Доктор Пэкер сказал Молли, что у корабельного врача непременно отыщется дигиталис, отчего она снова почувствовала себя полной дурой. Мисс Штраус или кто-нибудь из офицеров корабля побеспокоится о том, чтобы благополучно передать Аннемари с рук на руки тете или доставить сестру к Мэгги домой, если по каким-либо причинам той не будет на пристани.

По словам доктора Пэкера, неподалеку от центра Ливерпуля было множество маленьких гостиниц, так что Молли с легкостью отыщет ту, что ей подойдет.

— Просто ступайте по Лондон-роуд, пока не упретесь в Лайм-стрит, а уж тогда спросите у кого-нибудь, лучше всего, у полисмена.

Лондон-роуд была забита пешеходами; трамваи, отчаянно звеня, катили по мостовой; автомобили рассерженными гудками подгоняли неспешно движущихся лошадок, запряженных в повозки. Молли испытывала странное чувство — она как будто смотрела на себя со стороны, и звуки почти не доходили до ее сознания. Она заставляла себя останавливаться и разглядывать витрины многочисленных магазинчиков, мимо которых проходила, чтобы полюбоваться модной одеждой, туфлями на высоких каблуках, о которых она давно мечтала, игрушечной железной дорогой, которой бы очень обрадовался Тедди, или чертиком из коробочки, который привел бы в восторг Айдана. О, а вот сережки в форме капелек, очень похожие на те, что носила мама. Глаза девушки наполнились слезами; после смерти матери жизнь стала настолько тяжелой, что ее невозможно было описать словами. И пусть оттого, что она была в Ливерпуле совсем одна, Молли чувствовала себя жалкой и несчастной, все-таки это было лучше, чем жить в Дунеатли с Доктором. Она шмыгнула носом и вытерла глаза. Если все получится, как она задумала, через несколько недель она окажется в Нью-Йорке, рядом с Аннемари и тетей Мэгги, и вновь вернется к жизни.

Молли дошла до Лайм-стрит, но вместо того, чтобы подыскать себе скромную гостиницу, остановила какую-то женщину с огромной коляской и поинтересовалась, как пройти на Кросхолл-стрит. Сейчас она отчаянно нуждалась в дружеской поддержке.


У Агаты отвисла челюсть, когда в аптеку вошла Молли. Девушка как раз обслуживала покупателя, который никак не мог решить, какую мазь выбрать.

— Ради всего святого, как ты здесь оказалась? — выдохнула Агата после того, как мужчина ушел. — Я думала, что ты уже пересекла добрую половину Атлантики.

— Я тоже так думала, — ответила Молли, закатив глаза. — По крайней мере, когда прощалась с тобой. Но потом я ушла и опоздала на пароход!


— Провалиться мне на этом месте! — ахнула Агата. — А я была уверена, что у тебя куча времени до отплытия.

— Я тоже, но оказалось, что я все перепутала.

Агата окончательно растерялась.

— А где твоя сестра? — полюбопытствовала она.

— Вот она-то уж точно пересекла половину Атлантики. — Молли с трудом выдавила улыбку.

— Господи Иисусе! А где ты была эти несколько дней?

— В больнице. Меня только что выписали. Похоже, у меня было сотрясение мозга.

— Разве я не говорила, что тебе нужно обязательно показаться врачу, с такой-то шишкой на голове? — На лице Агаты отразилось некоторое самодовольство, оттого что она поставила правильный диагноз.

— Говорила, говорила, — вздохнула Молли. — Надеюсь, ты не возражаешь, что я заглянула к тебе в гости.

Они с Агатой и разговаривали-то не больше получаса, так что теперь Молли казалось, что она поступила слишком самонадеянно, разыскав ее, словно Агата была ее лучшей подругой, с которой они давно не виделись.

— Возражаю?! — фыркнула Агата. — Конечно, я нисколько не возражаю. Если бы ты сообщила мне об этом раньше, я бы навестила тебя в больнице. — Она вышла из-за прилавка. — Ну-ка, присядь и дай посмотреть на твою шишку. — Молли присела, и Агата осторожно раздвинула пряди. — Она стала меньше, — провозгласила девушка. — Шишка, я имею в виду, а не голова. — Агата опустилась на соседний стул. Ее карие глаза за стеклами очков светились сочувствием. — Полагаю, ты сыта по горло тем, что с тобой стряслось.

— Не просто сыта, — вскричала Молли, — я буквально раздавлена!

— И что ты намерена делать?

— Найти дешевую гостиницу, в которой буду ждать ответа от своей тети из Нью-Йорка.

— Ты можешь остановиться у нас, — не раздумывая, заявила Агата, — если только не возражаешь против того, чтобы спать на диване в гостиной. Может, это и не так удобно, как в гостинице, зато это не будет стоить тебе ни пенни.


Семейству Брофи принадлежал дом в районе Уэйвтри, на четыре спальни с большим садом. После того как супруг миссис Брофи погиб на войне, она могла переехать в место подешевле, но...

— Она намерена любой ценой сохранить дом, хоть это и непросто, — объяснила Агата Молли. — По словам матери, это — дело принципа. Она скорее предпочтет, чтобы мы недоедали, но не переедет. Всю одежду мы покупаем на рынке Пэдди; только не вздумай сказать об этом матери, потому что она не хочет, чтобы об этом знали посторонние. По ее мнению, раз уж теперь мы, ее дети, работаем, то и она сможет выйти на работу, и тогда деньги потекут к нам рекой и мы избавимся от своего противного квартиранта.

У Агаты было четыре младшие сестры: Бланш, Кэти, Дора и Эллен, такие же худенькие, как и она сама.

Хотелось бы мне знать, если бы папа остался жив, родители перебрали бы весь алфавит[12] или нет? — подивилась она вслух. — Мне было всего шесть, когда он добровольцем ушел на фронт. Они с мамой ужасно ссорились из-за этого — Эллен только-только родилась, — но он сказал, что это его долг — сражаться за свою страну. И вскоре погиб в битве на Сомме. А ведь у него была отличная работа в пароходстве и отдельный кабинет в здании на Док-роуд, так что мама не привыкла считать каждый грош.

Миссис Брофи оказалась невысокой изящной женщиной. Она приветствовала Молли, появившуюся в ее доме, ласковым поцелуем.

— Агата рассказывала нам о тебе. Она так завидовала тому, что ты едешь в Нью-Йорк. Какая жалость, что все так неудачно обернулось.

Кэти, Дора и Эллен были еще в школе. Бланш, которой исполнилось пятнадцать и которая обещала стать очень высокой, намеревалась стать манекенщицей в одном из крупных лондонских магазинов, но пока подвизалась младшим клерком в какой-то конторе на Пиэр-Хэд.

— Я зря растрачиваю свою жизнь, — заявила она, едва завидев Молли в первый раз. — Я только и делаю, что мотаюсь по всему городу, доставляя письма, подшиваю документы и готовлю чай. Из меня получилась какая-то прислуга за все.


— Тебе очень повезло, что у тебя такая чистая работа, — возразила ей миссис Брофи. — Если бы не связи твоего отца, ты могла бы стать настоящей служанкой. Вот тогда у тебя были бы причины жаловаться.

Очевидно, мистер Брофи и в могиле не утратил своих связей. Кстати, Агата тоже получила работу в аптеке только благодаря тому, что управляющий был дружен с ее отцом.

— А я думала, ты работаешь там одна, — заметила Молли.

— Так оно и есть, хотя на самом деле должно быть иначе. Мистер Джерард уходит в паб, едва тот успевает открыться, и не возвращается до самого закрытия, так что большую часть времени я остаюсь в аптеке одна.

Миссис Брофи вела переговоры с еще одним знакомым ее покойного супруга насчет того, чтобы он пристроил ее тринадцатилетнюю Кэти на летние каникулы официанткой в ресторан на Сент-Джон-стрит. Дора и Эллен вслух задавались вопросом, что она придумает на их счет.

— Поживем — увидим, девочки, — загадочно обронила их мать. — Поживем — увидим.

Квартирант, мистер Уэйнскотт, занимал большую спальню в передней части дома. Он торговал Библиями на улице и вслух читал отрывки из этой книги каждый вечер перед сном.

— Не пугайся, Молли, если в одиннадцать вечера услышишь замогильный голос, цитирующий слова библейского змия или главы Исхода[13], — предупредила миссис Брофи. — В общем-то, мистер Уэйнскотт совершенно безобиден. Он всегда вовремя платит ренту, никогда не жалуется на еду, и по большей части его не видно и не слышно.

— После него в туалете стоит ужасный запах, мама, — пожаловалась Дора, — и еще он издает неприличные звуки мягким местом.

— Это оттого, что у него проблемы с кишечником, родная. Просто не обращай на это внимания, как делаю я.

— Не обращать внимания на запах невозможно, мама.

— В таком случае, Дора, зажимай нос, — резко бросила мать. — Бери пример с меня.


В общем, несмотря на все свои тревоги и страхи, Молли была рада остановиться у Брофи. Первое, что она сделала, — написала письма тете Мэгги и Хейзел. Днем Молли помогала по дому и ходила за покупками, а после обеда пришивала пуговицы к перчаткам, заготовки которых сшивала вместе миссис Брофи, получая по шесть пенсов за дюжину.

— Лишнее пенни, Молли, — искренне и безмятежно говорила она. — Перчатки поставляет нам старый друг Роберта. Он всегда следит за тем, чтобы мне доставались самые маленькие размеры, чтобы шитья было поменьше.

После смерти мужа стало решительно невозможно заменить рваный линолеум, истертые ковры, обтрепанные занавески и выцветшие обои, так что дом выглядел довольно убого. На обед подавалось самое дешевое, мелко нарубленное мясо, которое тушилось в просторной холодной кухне с огромным количеством овощей, главным образом картофеля. Блюдо получалось водянистым, а пудинга не было вообще. Тем не менее Молли неизменно восхищалась мужеством миссис Брофи, которая крепко держалась за свой дом. Казалось бы, чего проще — снять дешевое жилище поменьше, но у нее были свои принципы и стандарты, которых она придерживалась, пусть даже это означало необходимость питаться обрезками, как нищие, и не иметь возможности развести пристойный огонь в камине.

В среду, когда рабочий день был коротким, Молли встретила Агату у аптеки и они вместе пошли на дневной сеанс в «Пале де Люкс», кинотеатр на Лайм-стрит, где посмотрели «Маленькую Анни Руни» с Мэри Пикфорд[14] в главной роли. Места в первом ряду стоили всего одно пенни. Это был первый кинофильм, который увидела Молли.

— Просто великолепно! — восторженно выдохнула она, когда сеанс закончился и они шли к трамвайной остановке.

Агата взяла ее под руку.

— Я буду безумно скучать по тебе, когда ты уедешь. Я уже привыкла к тому, что ты живешь с нами.

— Мне тоже будет тебя не хватать, — призналась Молли. — Но мы можем писать друг другу письма, а потом, когда-нибудь, ты приедешь к нам в гости.

— Я бы с превеликим удовольствием, но пройдет много времени, прежде чем мне представится такая возможность, — вздохнула Агата.

Молли знала, что понадобится не одна неделя, прежде чем ее письмо дойдет до тети Мэгги и та напишет ей ответ, зато весточка от Хейзел пришла очень быстро, всего через каких-то несколько дней. Письмо было написано крупными летящими буквами, такими же большими, как и сама Хейзел. «Как твоя голова, лучше? — спрашивала невестка. — Ох, представляю твое состояние, ты наверняка готова выпороть себя, вот только делу этим не поможешь. Не будь я на восьмом месяце, я бы обязательно приехала к тебе. Финн вне себя от злости на тебя, меня, но особенно на своего отца. Судя по твоим словам, люди, у которых ты остановилась, очень милые...»

В тот день, когда «Королева майя» должна была пришвартоваться в Нью-Йорке, Аннемари не выходила у Молли из головы, и она молилась про себя, чтобы с ее сестрой все было в порядке. Аннемари было всего тринадцать лет, и ее никак нельзя было оставлять одну на произвол судьбы.

Через несколько дней Хейзел написала Молли снова. На сей раз письмо было коротким: «Финн в субботу приезжает в Ливерпуль и хочет встретиться с тобой. Его паром прибывает в десять часов утра».

В субботу Молли отправилась на встречу с братом, спрашивая себя, чего ради ему вздумалось приехать в Ливерпуль. Она надеялась, что не для того, чтобы убедить ее вернуться в Дунеатли. Впрочем, вскоре она обнаружила, что неожиданное появление Финна объясняется другими причинами, куда более серьезными.


Прошло две недели и четыре дня с того момента, как «Королева майя» отплыла в Нью-Йорк, когда на ирландском пароме в Ливерпуль прибыл Финн Кенни. Погода за это время улучшилась. Было по-прежнему холодно, но на ясном синем небе ярко светило солнце, отчего поверхность реки Мерси искрилась золотистыми брызгами. Над водой в тщетных попытках найти еду кружили чайки, оглашая воздух скорбными воплями. Финн уже дважды бывал в этом городе, но на сей раз его визит будет далеко не таким приятным, как прежде.

Сестра Молли встретила его на пристани, и они зашли в кафе с высоким потолком и голыми выскобленными столами неподалеку от Пиэр-Хэд. Из кухни долетал восхитительный запах жареной ветчины. Но Финн проигнорировал его и заказал чаю для себя и сестры. Помимо скучающей официантки и того, кто жарил ветчину, в кафе, кроме них, больше никого не было.

Оба молчали до тех пор, пока им не подали чай.

— Что за человек твоя подруга, у которой ты остановилась, Молл? — вдруг спросил Финн.

— Ее зовут Агата Брофи, — ответила Молли. — Мы познакомились в аптеке, где я покупала дигиталис для Аннемари. Агата католичка, как и все в ее семье, и вообще, они очень милые люди.

Финн слегка нахмурился, но, похоже, остался вполне удовлетворен ответом. Молли сильно похудела с тех пор, как они виделись в последний раз, и он надеялся, что семейство Брофи не экономит на еде для нее, но сейчас его куда больше беспокоила вторая сестра.

— Знаешь, Молл, — строго начал Финн, — ты должна была рассказать нам об отце, когда он в первый раз... — Он смешался, подбирая слова. — Когда он в первый раз сделал то, что сделал. Если бы ты так поступила, с Аннемари ничего бы не случилось.

Бледные щеки Молли порозовели.

— Теперь я это понимаю, Финн, — жалобным голоском произнесла она. — Но мне не хотелось никому доставлять неприятности. В первый раз это случилось вскоре после смерти мамы. Все и так были расстроены, и я не хотела усугублять ситуацию.

— Единственный, кому стало бы хуже, если бы я узнал обо всем, был бы наш отец, — горячо заявил Финн. Он был потрясен до глубины души, узнав, какое непотребство творится в его семье, а он ни о чем не подозревает. Он был честным и порядочным молодым человеком, и поведение отца вызвало у него глубочайшее отвращение. — Я бы сказал ему, что, если он еще хотя бы раз дотронется до тебя, я изобью его до полусмерти, отец он нам или нет. — Финна буквально трясло от гнева. — На следующий же день я отправился к нему и потолковал с ним по-мужски — Хейзел рассказала мне обо всем после того, как получила твое письмо, в котором ты сообщила ей, что опоздала на пароход. — И с тех самых пор они ссорились не переставая; Финн желал знать, почему Хейзел ничего не сказала ему раньше, а она отвечала, что обещала сохранить случившееся в тайне. — А до того момента я не находил себе места от беспокойства за вас, не зная, куда вы подевались.

— И что сказал тебе Доктор?

— Что ему очень жаль.

Однако он ни о чем не жалел, во всяком случае поначалу. Он просто удивился тому, что, оказывается, это из-за него его дочери сбежали из дому, хотя на лице его отразилось некоторое смущение, когда сын обвинил его в изнасиловании и рассказал, в каком ужасном состоянии пребывает Аннемари. Финн никогда особенно не любил своего папашу, у него буквально руки чесались врезать как следует по этой высокомерной, надменной физиономии. Если бы не младшие братья, ноги бы его в этом доме больше не было.

— Ты можешь не беспокоиться, Молл. Он не посмеет тронуть тебя и пальцем, когда ты вернешься домой. — А если попробует, то будет иметь дело с ним, Финном, не говоря уже о Хейзел, которая грозилась заявить на свекра в полицию.

— Нет, Финн, домой я не вернусь, — Молли содрогнулась при одной мысли об этом. — Я больше не желаю видеть Дунеатли. Я хочу поехать в Нью-Йорк и быть рядом с Аннемари. Я написала тете Мэгги в тот же день, что и Хейзел, и попросила ее прислать деньги на адрес Агаты. В нашем чемодане лежат тридцать шесть фунтов. Это то, что осталось от маминого наследства после оплаты билетов. Как только я получу деньги, я ближайшим пароходом отправлюсь в Нью-Йорк.

Финн накрыл ее руку своей и легонько сжал, понимая, что ему предстоит сообщить ей крайне неприятные новости.

— Мне очень жаль, Молл, но Аннемари не доехала до тети Мэгги, — мягко сказал он. — Мэгги прислала телеграмму на следующий же день. С тех пор она не прекращает поиски Аннемари, но пока безрезультатно.

— Дева Мария, Матерь Божья! — Молли истово перекрестилась и залилась слезами, отчего официантка с недоумением уставилась на нее. — Что с ней случилось? — всхлипывая, запричитала она.

— Не знаю, сестренка. — Финн вновь сжал ее руку. — Завтра я отплываю в Нью-Йорк из Саутгемптона, чтобы помочь в ее поисках. Мэгги уже обратилась во все больницы, а теперь подключила к делу и полицию. Вчера вечером я разговаривал с ней по телефону. Я звонил ей из своего офиса в Килдэре, а она спустилась к аппарату, который находится в магазине под ее квартирой. — Он до сих пор не оправился от изумления, которое вызывали в нем современные технологии, хотя и страшился представить, во сколько ему обойдется этот звонок.

— Я могу поехать в Нью-Йорк с тобой, Финн?

— Нет, Молл, извини, — решительно ответил он. — Ты будешь только мешать.

Молли шмыгнула носом.

— С нами в каюте была одна немка, Гертруда Штраус. Не знаю почему, но я уверена, что она позаботится об Аннемари. Она показалась мне очень доброй женщиной.

— А еще кто-нибудь был с вами в каюте, сестренка?

— Одна девушка по имени Оливия Рэйнес. В общем-то она мне понравилась, но она из тех, кого Нанни называет «кошелками». Мисс Штраус обвиняла ее во всех смертных грехах.

Финн молча кивнул. Он не хотел, чтобы сестра узнала о том, что Мэгги установила: некую молодую женщину, по описанию очень похожую на Аннемари, поместили в больницу на острове Эллис, где впоследствии был найден и ее паспорт. Когда Мэгги примчалась туда, девушка уже куда-то исчезла; ее забрала молодая женщина, предъявившая паспорт Молли. А Аннемари зарегистрировали в больнице под именем Оливии Рэйнес. Похоже, настоящая Оливия использовала обеих сестер для каких-то темных, неведомых делишек.

— У тебя есть деньги, сестренка?

— Нет. У меня в кошельке оставалось всего несколько шиллингов, но я их истратила. — Молли опустила голову. — Остальное лежало в чемодане. Полагаю, все деньги пропали вместе с вещами.

— Мэгги не заикнулась о них, так что, наверное, ты права. Вот, возьми. — Финн дал ей пять банкнот по десять шиллингов. — Я пришлю тебе еще, когда вернусь домой. Наверное, и одежды у тебя нет?

— Только то, что на мне, Финн.

Молли выглядела такой несчастной, что ему страстно захотелось убить их отца и эту Оливию Рэйнес заодно, попадись она ему в руки.

— Хейзел упросила Шинед Ларкин сшить тебе платье за один день. Твои мерки у нее были. Оно лежит у меня в чемодане вместе с другими вещами.

— Спасибо тебе, Финн, — поблагодарила его сестра. — Как там Хейзел? Я забыла спросить. Ребенок должен родиться через несколько недель, верно?

— Хейзел все цветет, а малыш должен появиться на свет в середине апреля. — Финн до сих пор не мог поверить в то, что вот-вот станет отцом. — Если родится мальчик, мы назовем его Патриком, а вот насчет имени девочки мы пока не сошлись во мнении.

Ему нравилось имя Дейрдра, а Хейзел предпочитала имя Джеральдина, тогда как его от этого имени тошнило. И они до сих пор спорили, так и не придя к компромиссу. Финн вздохнул. Ему вдруг захотелось вновь оказаться в своем маленьком коттедже в Дунеатли вместе с женой, которую он обожал. Он признался себе, что мысль о том, что в самом скором времени ему придется бродить по чужому, незнакомому городу на другой стороне земного шара в поисках сестры, не вызывает у него особого воодушевления. Но другого выхода не было. Финн искренне любил обеих сестер и надеялся во что бы то ни стало отыскать Аннемари за неделю, которую он проведет в Нью-Йорке. Домой он рассчитывал вернуться до рождения первенца.


Она стояла на платформе и махала вслед брату, пока поезд под перестук колес не скрылся в клубах дыма. Это было еще хуже, чем смотреть, как отходит от причала «Королева майя», потому что Аннемари пропала, и во всем была виновата она, Молли! Она и прежде терзалась угрызениями совести, но это было ничто в сравнении с тем, что она испытывала сейчас.

Глубоко вздохнув, Молли побрела в дамскую комнату ожидания, где в камине горел жаркий огонь. Здесь сидели еще несколько женщин с чемоданами у ног, и она вспомнила о пакете, который держала под мышкой, — в нем лежало ее новое платье и «кое-что еще». Заглянуть в него Молли не удосужилась: сейчас ей было совершенно все равно, как выглядит ее новое платье и что означает это самое «кое-что еще».

Что же ей делать? Пройдет целая вечность, прежде чем Финн вернется, но, по крайней мере, он пообещал прислать телеграмму на адрес Брофи, когда Аннемари найдется — если она найдется. Молли охватил ужас, когда она на миг представила себе, что больше никогда не увидит сестру. К этому времени Аннемари могла оказаться в другой части Америки. Ее могли похитить и убить — и даже сейчас существовала вероятность, что она уже мертва.

— Ох! — застонала Молли вслух, но тут от черных мыслей ее отвлекла женщина в шубке, которая ворвалась в комнату ожидания, волоча за собой маленького мальчика.

— Я больше никогда не возьму тебя с собой по магазинам. Вечно от тебя одни неприятности! — крикнула она и с размаху толкнула малыша на одну из деревянных скамеек, что тянулись вдоль стен по периметру комнаты. — Сиди смирно и только попробуй пошевелиться!

Ребенок, которому на вид было года два или три, заплакал. Тогда женщина ударила его по лицу с такой силой, что он испуганно вскрикнул от боли. Остальные женщины в комнате осуждающе зароптали.

— Это уже лишнее, — пробормотала одна.

Особа в шубке метнула в нее злобный взгляд и ударила мальчика по другой щеке. Он вновь вскрикнул от боли.

Молли вскочила на ноги.

— Он же совсем еще малыш! Как вы можете обращаться с ним таким образом? Постыдились бы!

— Неужели? — Женщина развернулась и, недолго думая, отвесила Молли пощечину.

Молли, которая в других обстоятельствах и мухи не обидела бы, нанесла женщине сокрушительный удар в челюсть, вложив в него все свое отчаяние и раздражение, что накопились в ней за последние недели. Пожалуй, ее соперница испытывала схожие чувства, потому что ответила Молли тем же, и через несколько мгновений обе уже увлеченно размахивали кулаками, осыпая друг друга ударами.

— Какого черта здесь происходит?

Молли почувствовала, как кто-то ухватил ее за воротник и оттаскивает в сторону. Женщина в шубке подверглась аналогичному обращению. Их обеих на вытянутых руках держал молодой полисмен, имевший безукоризненно бравый вид в черной форме с начищенными серебряными пуговицами, широком кожаном ремне и огромном шлеме.

— Это дамская комната ожидания, — с сарказмом произнес он. — Если желаете драться, найдите себе темный переулок, где бы вас никто не видел. А еще лучше — откажитесь от этой идеи и оставайтесь в рамках закона.

— Она ударила меня первой, — выплюнула Молли, — и вообще, она лупила своего маленького ребенка с такой силой, что он кричал от боли.

— Она говорит правду, офицер, — вставила одна из невольных свидетельниц этой сцены, выглядевших растерянными и ошеломленными. — Драку затеяла вон та, другая женщина.

— Я мог бы отвести вас обеих в участок и составить протокол о нарушении общественного спокойствия, — важно заявил полисмен, — но нужно помнить о несовершеннолетнем ребенке, поэтому я ограничусь тем, что запишу ваши фамилии и адреса. Мне придется проконсультироваться с начальством, чтобы решить, будут ли против вас выдвинуты обвинения.

— Мой муж ужасно рассердится, если к нам домой придет полиция, — испуганно пролепетала противница Молли. — Мне очень жаль, что я ударила Роули, но он сегодня все утро капризничает. Полагаю, я просто окончательно потеряла терпение. Простите меня за то, что я ударила вас, — обратилась она к Молли. На самом деле на лице женщины был написан скорее страх, а отнюдь не раскаяние.

Молли проигнорировала ее слова. Она не собиралась извиняться. У нее самой было два младших брата, поэтому она прекрасно знала, какими капризными и непослушными могут быть маленькие дети, но у нее никогда и в мыслях не было ударить их. Более того, она получила удовольствие от стычки и теперь жалела о том, что полицейский разнял их. Сейчас ей было все равно, даже если ее посадят в тюрьму.

Полисмен отпустил их воротники и достал из кармана блокнот. Обе назвали ему свои адреса.

— Если кто-нибудь сообщит об аналогичном инциденте, я буду знать, куда следует приехать, — многозначительно заявил он, захлопывая блокнот.


Молли вернулась на Уэйвтри и обнаружила миссис Брофи сидящей у окна. Она шила перчатки.

— Ты выглядишь так, словно побывала на войне! — воскликнула мать Агаты. — И еще у тебя синяк на лбу, и щеки раскраснелись.

— Я споткнулась и упала, — солгала Молли.

Она не стыдилась того, что ввязалась в драку, но не собиралась делиться кровавыми подробностями с миссис Брофи.

— Что сказал твой брат?

— Что Аннемари не доехала до нашей тетки. Она пропала без вести.


Чуть позже, в тот же день, Молли отдала миссис Брофи одну из десятишиллинговых банкнот.

— Это за то, что вы приютили меня. Вы не возражаете, если я поживу у вас еще немного, пока не получу весточку от Финна? — Если Аннемари найдется, Молли немедленно отправится в Нью-Йорк. Но она понятия не имела, что будет делать, если отыскать сестру не удастся.

— Что до меня, дорогуша, то можешь оставаться у нас хоть до скончания веков, — заявила миссис Брофи, с благодарностью принимая банкноту в десять шиллингов.


На следующее утро Молли чистила картофель, когда в дверь позвонили. Миссис Брофи крикнула:

— Все в порядке, я сама открою.

Еще через несколько минут она вошла в кухню и объявила, что к Молли пожаловал посетитель.

— Довольно милый молодой человек. Я провела его в гостиную.

Молли хмурилась в недоумении, вытирая руки. Она по-прежнему терялась в догадках, когда вошла в гостиную и навстречу ей поднялся молодой человек. На нем был отутюженный серый костюм, а к груди он прижимал темно-серую мягкую фетровую шляпу. Его макинтош был аккуратно сложен на спинке кресла.

— Доброе утро, мисс Кенни, — вежливо поздоровался он.

— Доброе утро, — ответила Молли, окончательно растерявшись.

Молодой человек ухмыльнулся.

— А ведь вы меня не узнаете, верно? Это я разнимал вчера вас и ту женщину.

— Вы тот самый полисмен!

Без формы он выглядел совершенно по-другому и казался намного моложе — ему едва перевалило за двадцать, решила Молли, — растеряв всю свою смешную напыщенность. У него оказались коротко подстриженные каштановые волосы и ярко-синие глаза. Молли сочла его довольно-таки привлекательным.

— Что вам угодно? — поинтересовалась она. — Вы пришли, чтобы отвести меня в тюрьму? — Сегодня, в отличие от дня вчерашнего, она уже совсем не горела желанием угодить туда.

— Нет, я пришел, чтобы пригласить вас в кино. Вы не будете возражать, если я присяду? И я могу называть вас Молли? Меня зовут Том Райан, констебль Том Райан, — с гордостью добавил он.

— Разумеется, вы можете присесть, и да, вы можете называть меня Молли. — Сама она села за стол у окна, на котором были разложены заготовки перчаток. — А как должна называть вас я — Том или констебль Райан?

— Том. — На его щеках выступил румянец. — Так что вы скажете насчет кино? — с беспокойством поинтересовался он.

— Не знаю. — Молли была удивлена, что после вчерашней драки он не потерял к ней интерес. При иных обстоятельствах она сочла бы положение неловким и даже щекотливым, но в последнее время случилось столько всего, причем главным образом плохого, что теперь ее трудно было чем-то смутить. — И часто вы приглашаете преступников в кино?

— Но вы совсем не преступница. Я знаю, мне не следовало бы этого говорить, ведь я полисмен, но я думаю, что та женщина заслуживала хорошей трепки за то, что ударила своего ребенка. — Он вновь превратился в напыщенного индюка, отчего Молли захотелось громко рассмеяться, — хотя еще вчера она была уверена, что больше никогда не будет смеяться.

— Ну, ладно. Я пойду с вами в кино.

Молли еще никогда не ходила на свидания с юношами, и ей всегда хотелось верить, что ее первое свидание будет необыкновенным, но сейчас она согласилась пойти с Томом Райаном только потому, что он рассмешил ее. Кроме того, кино поможет ей хотя бы ненадолго отвлечься и не думать об Аннемари.


Они отправились в кинотеатр на Лайм-стрит, который располагался напротив «Пале де Люкс», чтобы посмотреть «Шерлока-младшего»[15] с Бастером Китоном[16] в главной роли — знаменитым актером, если верить Тому. Этот фильм понравился Молли больше, чем «Маленькая Анни Руни», главным образом потому, что был невероятно смешным, да еще из-за наличия целого оркестра, наигрывавшего веселые мелодии на протяжении всего сеанса.

А потом они поужинали рыбой с картофелем. За едой Том рассказал о себе. Он служил патрульным полицейским меньше года, но уже хотел стать детективом в штатском.

— И что это значит? — поинтересовалась Молли.

Его синие глаза засверкали.

— Это означает раскрывать преступления — убийства, грабежи и все такое прочее — и при этом ходить в собственной одежде, а не в форме. Вы когда-нибудь слышали о Джеке Потрошителе? — осведомился Том. Молли покачала головой, и он продолжал, напустив на себя таинственный и зловещий вид, с каким рассказывают страшные истории о мертвецах: — Он зверски убил шесть женщин в лондонском Ист-Сайде. Этого человека так и не поймали, но я бы его непременно вычислил, если бы мне представилась такая возможность. Дома у меня есть книжка о нем — я могу дать вам ее почитать, если хотите, — великодушно предложил Том. — А еще у меня есть история о докторе Криппене и книги о других убийцах. Понимаете, я развиваю свои дедуктивные способности, совсем как Шерлок Холмс, — вот почему я пригласил вас посмотреть этот фильм. У обычных полисменов больше мускулов, чем мозгов.

— Надеюсь, вы не говорите такие вещи обычным полисменам, — поддела его Молли.

— Разумеется, нет. — Том подмигнул ей. — Как правило, все хотят быть простыми полисменами, не более того. А я... Однажды я обязательно стану инспектором уголовной полиции. — Совершенно очевидно, он был о себе весьма высокого мнения.

— Удовлетворите мое любопытство, — сказала Молли, — почему вы пригласили меня в кино?

Она была уверена, что получит искренний ответ, потому что сомневалась в способности Тома Райана лгать не моргнув глазом.

— Мне понравилось ваше лицо, — мгновенно ответил он. — Оно очень милое и к тому же красивое. Это у меня тоже неплохо получается — читать по лицам. Я сразу понял — раз вы дрались с той женщиной, значит, у вас были на то веские причины. Я за милю отличу настоящего преступника от невиновного человека.

— Из вас получится хороший полицейский, — сообщила ему Молли, сдерживая улыбку.

— Знаю. Я рожден для этого. Когда я был маленьким, то часто говорил маме, что однажды обязательно стану полицейским.

— А что отвечала она?

— Что она предпочла бы, чтобы я стал священником. Но я выдержал характер, верно? — Том широко улыбнулся. — Мне понравилась ваша мама. Она показалась мне очень милой.

— Миссис Брофи не моя мама, — поспешно сказала Молли. — Моя родная мать умерла, и я всего лишь остановилась на время в доме у своей подруги.

Она рассказала Тому о Нью-Йорке, о Финне и об Аннемари.

— Если Финн найдет нашу сестру, то есть когда он найдет ее, — закончила она, — я отправлюсь в Нью-Йорк первым же пароходом.

— Но вы не можете так поступить! — К ее изумлению, губы Тома Райана задрожали. Он готов был расплакаться.

— Это почему же?

— Потому что я люблю вас, вот почему. Я уже говорил вам, что умею читать по лицам, и в ту самую минуту, как увидел вас, я понял, что хочу, чтобы вы стали моей женой. Правда, я не собирался говорить вам об этом сразу, чтобы не испугать. — Он расправил плечи и с вызовом посмотрел на девушку. — Ну вот, Молли, вы все знаете. Я выложил карты на стол, и теперь только от вас зависит, возьмете вы их или нет.


Финн прибыл в Нью-Йорк, заранее готовясь к тому, что невзлюбит это место с первого взгляда. Он не привык к городам, а Нью-Йорк был не просто городом, а очень большим городом, памятником Маммоне, куда в поисках удачи и благосостояния стекались обездоленные со всех концов земли. Но в первый день в Нью-Йорке Финн вдруг остановился посреди улицы, на которой невозможно было что-либо разглядеть, кроме высоких, величественных зданий по обеим сторонам и клочка синего неба над головой, и вдруг почувствовал, как внутри у него что-то дрогнуло при виде этого рукотворного чуда. Ему показалось, что какая-то сокровенная часть его души ожила. Сердце Финна учащенно забилось, и его подхватил и понес трепещущий и полный сил поток жизни большого города.

Это чувство не покинуло его и в Гринвич-Виллидж, где не было высоких зданий. Здесь повсюду стояли скромные дома и лавки, которые, казалось, не закрываются никогда. Перед ними на тротуарах были выложены товары, а каждый дюйм стен закрывали плакаты, сообщавшие о вечере поэзии, о пьесах, встречах, лекциях, концертах и спортивных соревнованиях... Список можно было продолжать до бесконечности.

Куда бы Финн ни пошел, везде звучала музыка. Ее наигрывали негритянские оркестры, неспешно шествующие гуськом по тротуарам и вкладывающие в мелодию всю душу, так что Финн начинал поневоле притопывать в такт. Музыка летела из распахнутого окна, за которым кто-то упражнялся в игре на саксофоне или на трубе или распевал во всю мощь своих легких. Музыка проникала через доски пола в квартирке Мэгги из магазинчика внизу, где маленький толстяк Зигги терзал расстроенное пианино, выводя печальные мелодии и слегка фальшивя. Финн купил ноты к «Манхэттену», песне из «Безумств Зигфельда»[17] — шоу, которое сейчас шло на Сорок Второй улице, и попросил Зигги подписать ее. У него не было ни пианино, ни другого музыкального инструмента, но он повесит их в рамочке на стене своего коттеджа как напоминание о времени, проведенном в Нью-Йорке.

Впрочем, нет. Приятными эти воспоминания станут после того, как он найдет Аннемари, но пока что ее поиски оставались безрезультатными. Говоря по правде, Финн провел в Нью-Йорке уже пять дней и теперь просто не знал, что делать дальше. Он даже не представлял, что остров Манхэттен окажется настолько большим и будет буквально кишеть людьми, многие из которых были ирландцами. Складывалось впечатление, что полиция укомплектована исключительно выходцами из Ирландии, которые старательно искали его сестру, но пока без особого успеха.

После того как Мэгги отнесла заявление в полицию, она стала обзванивать больницы, но там не оказалось пациентки, подходящей под описание Аннемари. Финн побывал во всех католических церквях, хотя и сознавал, что шансы обнаружить там сестру довольно мизерные. Они с Мэгги исписали множество карточек с именем и адресом Аннемари и раздавали их в церквях и во всех ирландских клубах, какие он только смог найти. В последние дни Финн просто бродил по улицам, сунув руки в карманы. Он надеялся случайно встретить симпатичную тринадцатилетнюю девочку с фиалковыми глазами и улыбкой, способной озарить и согреть самый ненастный день.

Мэгги пришлось регулярно отпрашиваться с работы. Директор с пониманием отнесся к ее ситуации, а ученики каждое утро на общем собрании молились о том, чтобы Аннемари нашлась в самое ближайшее время. Финн с теткой обычно договаривались о встрече где-нибудь в середине дня: в Центральном парке, на Таймс-сквер или у лотка с жареными пончиками на Гранд-Сентрал-стейшн, которая больше походила на собор, а не на железнодорожный вокзал.

— Боюсь, мне не повезло, — обычно говорила при встрече Мэгги.

— Мне тоже, — со вздохом отвечал Финн.

Он уже начал подумывать, что они лишь напрасно тратят время и силы. Пытаться отыскать в таком городе человека — все равно что искать иголку в стоге сена.


Наступил пятый вечер в Нью-Йорке, и Финн нажал кнопку звонка квартиры Мэгги, чувствуя себя опустошенным. Тетка впустила его. Она так сильно походила на маму, что при виде ее у Финна всякий раз замирало сердце: те же черные волосы, голубые глаза, прямой нос и большой рот с полными губами. Они с Аннемари унаследовали от матери ее черты, но если мама одевалась неброско и носила волосы стянутыми в тугой узел на затылке, то Мэгги предпочитала модную одежду и элегантные прически. Маме исполнилось сорок шесть, когда она умерла, Мэгги была на два года ее старше, хотя на вид ей нельзя было дать больше сорока.

— У меня новости, — осторожно начала она. — Не знаю, какими ты их сочтешь — хорошими или плохими и чего в них больше — облегчения или беспокойства. Поднимайся наверх, и я расскажу тебе все.

Финн последовал за ней, чувствуя, как взволнованно забилось у него в груди сердце, и не зная, чего ожидать.

Мэгги закрыла дверь и протянула ему листок бумаги.

— Я нашла его на коврике в холле, когда вернулась домой. Что ты об этом думаешь?

Это был карандашный рисунок. На нем, словно живой, был изображен мальчуган в ночной рубашке и со свечой в руке. Волосы его торчали в разные стороны, и он широко улыбался, лукаво высунув кончик языка.

— Это же наш Айдан! — ахнул Финн.

— Я никогда не видела Айдана, но почему-то так и подумала, — заметила Мэгги, строго поджав губы. — А теперь переверни рисунок.

Финн повиновался. «Анна в полной безопасности. Она находится под надежным присмотром. Вам не о чем беспокоиться», — прочел он. Буквы были выведены каллиграфическим почерком.

— Он называет ее Анной.

— Почему ты решил, что это он? — сразу же вцепилась в него Мэгги. — Это могла написать и женщина.

— Так мог написать только стряпчий или клерк из конторы, а там вряд ли работают женщины. Таким почерком заполнено наше брачное свидетельство. Господи! — Финн хлопнул себя по лбу, когда до него наконец начал доходить смысл послания. — Но что это значит, Мэгги? Почему он называет ее Анной? И откуда он узнал, что рисунок надо доставить сюда?

— Понятия не имею. Разве что Аннемари сама назвала ему адрес, или же он видел одну из наших карточек. Быть может, он известен кому-либо еще — как насчет той женщины, что, как ты говорил, плыла на пароходе в одной каюте с девочками, Гертруды Штраус? — нахмурилась Мэгги. — Или этой Оливии Рэйнес, укравшей паспорт Молли и чемодан, в котором лежали деньги? Ох, Финн! У меня голова идет кругом. Я просто не представляю, что теперь делать.

— Аннемари счастлива, — задумчиво проговорил Финн. — Иначе она бы нарисовала нашего Айдана плачущим. Она любила рисовать; картинки у нее получались веселыми и грустными в зависимости от настроения.

Мэгги повалилась в кресло, словно ноги перестали держать ее.

— Это уже кое-что.

— Она любила петь и рисовать. Она очень любила жизнь, наша Аннемари, но любая мелочь — резкое слово, больное животное — запросто могли заставить ее погрузиться в депрессию. Мама называла это состояние «пучиной отчаяния». Правда, Аннемари быстро выходила из него. Как ни странно, но, когда умерла мама, моя младшая сестра расстроилась меньше всех. Она твердила, будто видит ее в раю, на небесах.

— Твоя мать все время беспокоилась о ней. Она говорила, что девочка слишком чувствительна для этого мира. — Лицо Мэгги потемнело. — Боюсь даже представить себе, что она чувствовала в ту ночь, когда твой отец изнасиловал ее! — гневно вскричала она. — Должно быть, бедняжка едва не лишилась рассудка.

— Хейзел говорит то же самое. В ту ночь, когда они уехали из Дунеатли, Аннемари находилась в каком-то трансе. Тем не менее Молли продержалась целых два года и никому ни слова не сказала. — Голос у Финна дрогнул и сорвался. — А я еще отчитал ее, когда мы встретились с ней в Ливерпуле, как будто она в чем-то виновата.

— Молли ягненок, а Фрэнк Кенни — ублюдок. От всей души надеюсь и молюсь, что больше никогда не увижу его, иначе я убью его собственными руками. — Мэгги поднялась и направилась в кухню. — Умираю, так хочу чаю, Финн. Как только мы выпьем по чашечке, я отнесу этот листок в участок сержанту МакКлоски, и пусть скажет мне, что он об этом думает. А потом, вместо того, чтобы сидеть над ним всю ночь и ломать себе голову, пока она не пойдет кругом, мы с тобой поужинаем, и сегодня, для разнообразия, сделаем это дома. Как ты сам только что сказал, Аннемари по крайней мере счастлива, где бы она ни находилась.

— Что до меня, я с удовольствием осушил бы кружечку эля. Представляешь, Мэгги, за все это время я не видел ни одного паба, хотя постоянно высматривал подходящее заведение.

— И не увидишь. — Впервые с момента их встречи в Нью-Йорке Мэгги позволила себе улыбнуться. — Ты разве не слышал о «сухом законе»? Алкоголь запрещен к употреблению на территории Соединенных Штатов, хотя сейчас пьяниц стало больше, чем в те времена, когда он был разрешен повсеместно. За углом находится забегаловка, где ты можешь получить дрянное виски по сумасшедшей цене, к тому же всегда существует опасность неожиданной полицейской облавы.

— Знаешь, я уж лучше подожду, пока вернусь в Ирландию, — поспешно сказал Финн.


Ему не пришлось ждать слишком долго. Едва вернувшись в Ливерпуль, Финн отправился в отель «Георг» и, ожидая Молли, заказал пинту лучшего горького пива. Им с сестрой предстоял долгий разговор — он хотел убедить ее вернуться в Дунеатли. Было бы наивно ожидать, что она согласится жить в доме Доктора, но Молли могла бы поселиться вместе с ним, Хейзел и их ребенком, когда тот появится на свет. Финн надеялся, что его сестра отказалась от мысли уехать в Нью-Йорк. В квартирке Мэгги было тесно для двоих. У него до сих пор судорогой сводило ноги при воспоминании о том, как он спал на составленных вместе стульях.

Корабль причалил рано утром, и Финну пришлось ждать целых полтора часа, прежде чем пришла сестра. Все это время он думал об Аннемари. Что ж, по крайней мере, она счастлива — они с Мэгги с дюжину раз повторили это, словно стараясь убедить друг друга. Впрочем, это было единственное и довольно слабое утешение, ставшее результатом долгих и бесплодных поисков. Финн вынул из кармана карандашный набросок и вновь принялся изучать его, представляя, как Аннемари рисует, сосредоточенно нахмурившись, так что на ее чистом белом лбу собрались морщинки. Вот только где она его нарисовала? Где-то в Нью-Йорке — вот единственный возможный ответ. Где-то в этом шумном, оживленном, ярко освещенном городе за столом сидела Аннемари, рисуя своего младшего брата.

— Это наш Айдан, — произнес чей-то голос, и, подняв голову, Финн увидел, что рядом стоит Молли и смотрит на рисунок. — Не помню, когда Аннемари нарисовала его.

Финн вскочил на ноги, обнял сестру и надолго прижал ее к себе. Отчего-то ему вдруг захотелось заплакать.

— Как же я рад видеть тебя, Молл! — сказал он и расцеловал ее в обе щеки, прежде чем разжать объятия.

— Ты не нашел ее, верно? — с грустью сказала она. — Иначе ты прислал бы телеграмму, как обещал.

— Нет, Молл, не нашел, — ласковым голосом отозвался Финн. — Но с Аннемари все в порядке.

Он сделал знак официанту принести чай, который, как он знал, его сестра с радостью выпьет, и рассказал о бесплодных поисках Аннемари — о походах в церковь, в ирландские клубы, о карточках, которые они с Мэгги написали вместе, — и, наконец, о том, как рисунок Аннемари подбросили под дверь квартиры Мэгги.

— Прочти, что написано на обороте, сестренка.

«Анна в полной безопасности. Она находится под надежным присмотром. Вам не о нем беспокоиться», — прочла вслух Молли. — Почему они называют ее Анной, а не Аннемари?

Финн пожал плечами.

— Кто знает?

Молли забросала его вопросами, которые они с Мэгги уже задавали друг другу, но на которые так и не смогли найти ни одного вразумительного ответа.

— Что ж, по крайней мере, она счастлива, — сказала Молли наконец.

— Мэгги намерена продолжать поиски, да и полиция не собирается сдаваться. Рано или поздно Аннемари найдут, Молл, вот увидишь.

Молли улыбнулась, и Финн вдруг удивился тому, какая она красивая. Она не обладала яркой внешностью Аннемари, заставлявшей мужчин поворачивать головы и смотреть ей вслед, зато отличалась спокойной, безмятежной красотой, которую нужно было рассмотреть, но которая потом проникала вам в самую душу. Финн вдруг заметил хорошо одетого молодого человека, который сидел неподалеку от них и не сводил глаз с Молли.

— Что ты собираешься делать дальше, Молл? — спросил он, а потом сказал, что она может вернуться сегодня с ним в Дунеатли, если хочет.

— Я останусь в Ливерпуле, — тихо ответила она.

— Но это не твой дом, сестренка. Ты здесь никого не знаешь, кроме Брофи. Тебе придется найти работу и достойное жилье.

— У меня уже есть и то, и другое. Я занялась этим вопросом, как только поняла, что ты не нашел Аннемари. В противном случае я бы немедленно уехала в Нью-Йорк, а потом вернулась бы, как только наша сестра пришла бы в себя.

— Но почему?

Молли застенчиво взглянула на брата.

— Потому что в июле, на свой день рождения, я выхожу замуж, вот почему.

— Господи Иисусе! — Финн едва не уронил кружку с пивом. — За кого?

— За Тома Райана. Он полицейский.

— Судя по всему, он намного старше тебя, — вот и все, что он смог сказать.

— Ему двадцать один, столько же, сколько и тебе. Хочешь познакомиться с ним? Он сидит вон там. Сегодня у Тома выходной, вот почему он не в форме. — Молли подала знак молодому человеку, который не сводил с нее глаз. Тот вскочил на ноги и подошел к ним. — Том, это мой брат Финн. Я только что сказала ему, что мы собираемся пожениться.


Финн сошел на берег в Килдэре, чувствуя себя разбитым и опустошенным. На работе он отсутствовал почти четыре недели — его босс проявил такое же понимание, как и начальник Мэгги. Том Райан Финну не понравился — он счел его слишком самодовольным. Более того, Финн опасался, что после шума и суеты Нью-Йорка в Ирландии ему будет попросту скучно. Сев на автобус до Дунеатли, он угрюмо уставился в окно, за которым простирались зеленые поля до самого горизонта, деревья, на которых только-только начали распускаться почки, приткнувшиеся к подножиям холмов маленькие домики, так похожие на его собственный. Здесь было чертовски спокойно и скучно.

Автобус остановился у его коттеджа. Финн распахнул скрипучую калитку, которую давно намеревался смазать, но до которой у него все не доходили руки, и вошел в дверь. Его приветствовал протяжный крик, донесшийся сверху. Финн выронил чемодан, взлетел по лестнице, прыгая через две ступеньки, и ворвался в спальню.

Хейзел лежала на кровати и выглядела так, словно только что поднялась на вершину Эвереста со свинцовыми гирями на ногах. Кармил О’Флэгерти, повитуха, держала на руках крошечного ребенка, испачканного кровью, который орал так, что, казалось, вот-вот рухнет крыша.

— Ты вовремя. Поздоровайся со своим сыном, Финн, — с усталой улыбкой произнесла Хейзел.

— С ним все в порядке? — Неужели его сын уже успел обо что-то порезаться?

— Это кровь вашей жены, мистер Кенни. Сейчас я обмою его. Что до крика, то это вполне нормально. Вы бы тоже кричали на его месте, если бы вас выдернули из теплой уютной утробы в холодный и большой мир. — Кармил окинула Финна суровым взглядом. — Вообще-то вам нельзя здесь находиться. Большинство мужей сбегают в ближайший паб, оставляя жен благополучно рожать детей. Но, — смягчилась повитуха, — раз уж вы тут, не хотите ли подержать своего сына, пока я приведу в порядок вашу жену?

— Да, пожалуйста, — пробормотал Финн.

По-прежнему орущего младенца завернули в полотенце и сунули ему в руки.

— Вы не могли бы отвернуться на секундочку, мистер Кенни?

Он повиновался, но не раньше чем взглянул на Хейзел и увидел, что она смотрит на него с любовью, которая, как он знал, отражается и в его глазах. Финн остановился у окна, неловко прижимая к груди сына. Прошло всего несколько секунд, а он уже напрочь забыл о Нью-Йорке и о своих сестрах. Теперь он был счастлив вновь оказаться в Ирландии рядом с женой и новорожденным сыном.

— Привет, Патрик, — прошептал Финн.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ


Он открыл дверь, и она, пританцовывая, бросилась ему навстречу. Вьющиеся черные волосы волной рассыпались у нее по плечам.

— Мы купили пиццу у Ломбарди, Лев, твою любимую, — пропела она, — с сыром, томатами, итальянскими колбасками и оливками. — Она обхватила его обеими руками за шею и объявила: — Умираю от голода. — А он, словно зачарованный, смотрел, как грива ее роскошных волос замирает каскадом кудряшек и крупных локонов, накрыв, словно водопадом, одно плечо девушки.

— Тогда давайте садиться за стол. — Левон Зариян снял кепи и пиджак и повесил их в шкафчик в прихожей. Его волосы были такими же черными и блестящими, разве что намного короче. — А где Тамара?

— В кухне, занимается последними приготовлениями. Я ей помогала. У нас есть к ужину красное вино, а в холодильнике стоит кофейное мороженое.

Он улыбнулся — Анна всегда заставляла его улыбаться.

— А для такого пиршества есть причина? Или же мы просто отмечаем пятницу, солнечный день и тот факт, что деревья в Центральном парке уже зацвели? Я сегодня проезжал мимо, и он выглядит великолепно. Пожалуй, в ближайшее время мы должны сходить туда на прогулку.

— Не думаю, что мы отмечаем нечто особенное, Лев. — Девушка повисла у него на руке, когда он направился в кухню, где Тамара готовила салат.

— Привет, любимая. — Он потерся щекой о ее щеку, а она поцеловала его в нос. Высокая и величественная, с косами, уложенными короной на голове, — ему всегда казалось, что Тамаре не место в кухне. В Армении за них все делали слуги. — С тобой все в порядке? — Жена показалась ему напряженной.

— Кое-что случилось. Но я обо всем расскажу тебе потом. — Взгляд ее прекрасных глаз метнулся к Анне, которая пыталась открыть вино.

В животе у Левона образовался ледяной комок.

— Означает ли это, что мы можем потерять ее? — Он перешел на их родной язык.

— Нет, и, пожалуйста, говори по-английски, Лев, — прошептала Тамара, — иначе ты напугаешь ее.

Никто из них не мог понять, почему лицо Анны застывало и она выбегала из комнаты, когда они иногда забывались и заговаривали на незнакомом ей языке. Быть может, она чувствовала себя исключенной из их круга или боялась того, чего не понимала?

— Лев сам откроет вино, дорогая, — сказала Тамара. Он заметил, что Анна лишь отламывает кусочки от пробки. — Иди накрывай на стол. А я сейчас закончу нарезать салат.

Ужинали они в небольшой столовой, которую освещало заходящее солнце. За столом звучали смех и шутки и царила праздничная атмосфера. Этот ужин был так не похож на унылые трапезы до того, как появилась Анна и благословила их жизнь своей яркой улыбкой и восхитительным присутствием.

Прошло уже три месяца с тех пор, как Левон нашел ее, и ему до сих пор не верилось, что она так быстро прижилась у них с Тамарой. Всего через каких-нибудь пару дней девушка начала говорить с сильным ирландским акцентом, но не о прошлом, а о настоящем. Похоже, она без вопросов и сомнений приняла его с Тамарой, называя их по именам, словно знала их обоих всю жизнь. Левон понял, что с головой у нее что-то не в порядке: ни одна нормальная девочка не смогла бы так вести себя на ее месте.

Тамара считала, что Анна от чего-то прячется.

— От чего именно? — поинтересовался Левон.

— Откуда мне знать, Лев? Она ничем не показывает, что скучает по дому или по кому-нибудь. Она никогда не заговаривает о своем прошлом, но ведь должно же оно у нее быть! Думаю, с нами Анна чувствует себя в безопасности: она знает, что мы никогда не причиним ей вреда.

Тамара и сама превратилась в совершенно другую женщину. Она разучивала с Анной песни, которые когда-то пела на свадьбах в Армении, переводила тексты, покупала девочке одежду, украшения, ленты для ее длинных волос, кошельки, сумочки и красивые туфельки. И себе она тоже купила обновки: кружевные блузки и юбки, не такие короткие, как того требовала мода, — Тамара никогда бы не осмелилась выставить напоказ колени, — и шляпку из лепестков розового бархата, элегантно обрамлявшую ее аристократическое лицо, с которого каким-то чудесным образом исчезли морщины.

Анна не пробыла у них и двух недель, когда попросила альбом и карандаш. Тамара, всегда готовая исполнить любую прихоть девочки, зашла в ближайший магазин и купила все необходимое. Когда Лев вернулся домой, она показала ему сделанный Анной рисунок: маленького улыбающегося мальчика в ночной рубашке и со свечой в руке.

— Она говорит, что его зовут Айдан. — Оба молча изучали рисунок. — Наверное, это ее брат, — в конце концов предположила Тамара.

— Интересно, а он скучает по своей сестре?

Левон впервые испытал острое чувство вины. Он поступил глупо и безнравственно, когда в буквальном смысле похитил девочку прямо на улице. Он говорил себе, что спасает ее от людей, которые оказались настолько безответственными, что затолкнули ее в такси и распорядились доставить, словно обычную посылку, по адресу, где ее никто не ждал. Не мог же он взять и оставить ее одну дожидаться того, кто мог и не прийти! Это было бы еще хуже.

На следующий день Левон, ничего не говоря Тамаре, взял рисунок с собой, когда пошел забирать такси со стоянки, написал на обороте несколько слов и опустил его в прорезь почтового ящика на доме номер восемьдесят восемь по Бликер-стрит. Если кто-нибудь беспокоился об Анне, то теперь он должен понять, что с ней все в порядке.

С тех пор она нарисовала множество набросков: еще одного мальчика, старше первого, которого, по ее словам, звали Тедди; девушку с грустными глазами по имени Молли; молодого человека по имени Финн; женщину, ровесницу Тамары, которая сидела на облаке. Тамара, чутко улавливавшая нюансы настроения Анны, была убеждена, что это ее мать и что она умерла.

— Облако означает, что она в раю, — пояснила она.

Однажды утром Тамара взяла Анну с собой на рынок на Малберри-стрит в Нижнем Ист-Сайде, где был лоток, на котором продавались итальянские кружева. Не успели они сойти с автобуса, как столкнулись с озлобленным мужчиной, который стегал кнутом старую больную лошадку, безуспешно пытавшуюся сдвинуть с места нагруженный мешками воз. Анна пришла в такое смятение, что они были вынуждены немедленно вернуться домой. В тот же день она нарисовала портрет какого-то мужчины с черными глазами и густыми бровями, оскалившегося в злобной ухмылке.

— Она даже пририсовала ему рожки, — сообщила мужу потрясенная Тамара. — А внизу страницы написала: «Доктор».

— Где этот рисунок? — спросил Левон.

— Анна порвала его на кусочки, очень медленно и тщательно, а потом выбросила их в мусорное ведро. С ней что-то случилось, Лев, я в этом уверена.


После того как с едой было покончено, Тамара и Анна убрали со стола и ушли в гостиную слушать записи на фонографе, а Лев остался за столом, чтобы подготовиться к экзамену по специальности. Он с нетерпением ждал того момента, когда сможет заниматься юридической практикой в Америке и ему больше не нужно будет садиться за руль такси, чем он занимался скорее для того, чтобы убить время, а не для того, чтобы заработать денег. Он был довольно обеспеченным человеком и сумел перевезти в Америку свое небольшое состояние, пусть даже ему пришлось оставить богатый особняк в Армении. Да и вещи, какими бы изысканными и дорогими они ни были, утратили для них былое очарование после того, как Левон и Тамара потеряли свою ненаглядную Ларису.

По комнате поплыли чарующие звуки сюиты из балета Чайковского «Щелкунчик». Левон склонился над своими записями. Через несколько минут в столовую вошла Тамара и тихонько присела за столом рядом с ним. Левон отложил ручку в сторону, вспомнив, что она обещала кое-что ему рассказать.

— Анна танцует, — сообщила она. — Она выделывает па прямо на ходу, и у нее очень неплохо получается.

— В таком случае, быть может, нам стоит отдать ее в школу сценического мастерства, — предложил Левон, — где ее научат профессионально петь и танцевать?

— Это хорошая мысль, Лев, но несвоевременная. — Тамара задумчиво теребила сережку в левом ухе — верный признак того, что у нее было что-то важное на уме. — Сегодня утром я водила Анну к врачу, — продолжила она на родном языке. — Ей нужны были сердечные капли.

Именно Тамара заметила, что временами сердце девушки стучит с перебоями. Врач прописал ей лекарство под названием дигиталис. «Ничего серьезного, но лучше перестраховаться. Давайте ей пять капель на язык, и все будет в порядке», — сказал он.

— Как она себя чувствует? — встревожился Левон.

— Нормально. Лев, я должна сказать тебе кое-что: я думала, что месячные у Анны еще не начинались, но оказалось, что она беременна. — Она накрыла руку мужа своей. — Лев, дорогой, Анна ждет ребенка.


В Дунеатли были свои бедняки, главным образом работники, которые жили в хижинах на земле фермеров. В деревне они появлялись нечасто. Им были не нужны стряпчие, банки или магазины одежды. Время от времени они вызывали врача, но те не работали даром, так что случай действительно должен был быть неотложным. Женщины изредка заглядывали к мяснику перед самым закрытием, чтобы купить костей и приготовить рагу, которого им хватало на целую неделю, а мужчины, получив зарплату, по пятницам набивались в бар О’Рейли. По ночам Молли часто будили звуки шумной драки на улице. Какая-нибудь женщина выволакивала своего благоверного из паба с криком:

— Уймись, пока ты не истратил последнее пенни на эль. Иначе твои дети умрут с голоду, проклятый придурок!

Здесь, в Ливерпуле, в своем славном домике на четыре спальни, окруженном большим садом, жила миссис Брофи, пытающаяся удержаться на плаву до тех пор, пока они с девочками не получат работу и тогда уж деньги потекут к ним ручьем. По крайней мере, положение миссис Брофи позволяло ей мечтать. А вот для некоторых людей жизнь давно превратилась в череду безнадежных дней.

Молли впервые поняла это, когда Том Райан привел ее к себе домой, чтобы познакомить с матерью. В доме Ирен Райан царила безукоризненная чистота. Оконные стекла сверкали, ступеньки крыльца были чисто выскоблены, а в кладовке хранились съестные припасы. Дом разительно отличался от своих обшарпанных и обветшалых соседей на Тернпайк-стрит, где родился Том и трое его братьев и где оборванные, больные и полуголодные детишки в лохмотьях играли на мостовой. Многие были без обуви. Молли не могла поверить, что в таком большом и шумном городе, как Ливерпуль, может существовать подобная нищета.

Секрет процветания миссис Райан заключался в щедрости ее четырех сыновей, которые закончили колледжи и теперь имели хорошо оплачиваемую приличную работу. Майк, старший, работал управляющим почтовым отделением в Мурфилдз, Брайан был диспетчером в «Ливерпуль тул компани», а Энох выучился на столяра и теперь владел небольшой мебельной мастерской, дела которой шли чрезвычайно успешно. Миссис Райан показала Молли два деревянных кресла с чудесными изогнутыми спинками и резными подлокотниками, которые ее сын сделал собственными руками. Ну и, наконец, Том стал полицейским, хотя миссис Райан хотела, чтобы он выучился на священника.

— Я всегда мечтала о том, чтобы в семье был свой пастор, — со вздохом призналась она Молли во время их первой встречи.

Том лукаво подмигнул Молли из-за спины матери.

— Из меня получился бы никудышный священник, мам; к тому же я ни за что не осилил бы латынь.

— Можно добиться чего угодно, если очень сильно захотеть, — строго заявила ему Ирен.

Позже Том признался, что эту фразу мать вбивала ему в голову с самого детства.

— Она без конца повторяла каждому из нас: «Можно добиться чего угодно, если очень сильно захотеть». Она брала книги в библиотеке и помогала нам с домашними заданиями, так что в классе мы всегда были первыми во всем, — с гордостью сообщил он. — Мать была решительно настроена сделать все от нее зависящее, чтобы у нас была хорошая работа и чтобы мы не получали пособие для малоимущих, как наши соседи по Тернпайк-стрит. Отец умер вскоре после моего рождения, и ей пришлось брать меня с собой в прачечную и вообще везде. По ночам мама работала уборщицей в пабе на Скотти-роуд, а Майк присматривал за мной.

Ирен Райан была невысокой и слегка прихрамывала при ходьбе. Руки у нее были красными и опухшими, а годы тяжкого труда согнули ей спину. Было трудно представить, что она родила четырех рослых и здоровых парней. На буфете стояла фотография, на которой они были сняты все вместе в тот день, когда Том стал полицейским. Их невысокая несгибаемая мать стояла в центре, в цигейковой шубке, которая служила предметом ее нескончаемой радости и гордости. Парни скинулись и подарили ей шубу на ее пятидесятый день рождения.

Они обожали свою мать, которая научила их мечтать и внушила, что они могут добиться чего угодно, если приложат достаточно усилий. Сыновья по очереди присылали ей деньги каждую неделю, потому что считали это справедливым. Если бы не мать, они бы ни за что не добились своего нынешнего положения, а стояли бы на углу улицы и играли бы в «орлянку» или топтались бы у доков или у Сент-Джон-маркет в надежде найти временную работу, а их женам и детям пришлось бы просить милостыню, чтобы прокормиться.

Том единственный из них оставался холостяком, но и это должно было измениться в июле, когда Молли исполнится семнадцать. Она с нетерпением ждала этого, поскольку ей очень нравился Том, ведь он умел ее рассмешить — а в последние годы в Дунеатли в ее жизни было мало веселья. К тому же Том любил ее так преданно и отчаянно, что было бы подлостью отказать ему. Ко всему прочему, она сомневалась, что сможет встретить такую любовь еще когда-нибудь.

Молли ушла от Брофи несколько месяцев назад и теперь жила с матерью Тома в маленьком домике на Тернпайк-стрит. Она спала на той же пуховой перине, на которой спал Том, когда был маленьким, — Молли готова была поклясться, что улавливает свежий, щекочущий ноздри запах мыла, которым он пользовался. Сам Том обретался в общежитии, в котором жили все неженатые полисмены до тех пор, пока не обзаведутся семьей. Как только они поженятся, сразу получат служебный домик. Том пока еще не знал, в каком районе города он будет расположен.

Словом, Молли не могла дождаться грядущих перемен в своей жизни.


— Доброе утро, милая, — произнесла миссис Райан, входя в комнату Молли с чашечкой чая, что случалось каждое утро.

— Доброе утро, Ирен. — Молли села на постели.

Ей было сказано, что она может называть будущую свекровь по имени, поскольку так они могли избежать излишней официальности.

— Погода сегодня чудесная, — заметила Ирен, раздвигая занавески и впуская в комнату золотистые солнечные лучи.

— Май в этом году выдался неожиданно теплым. Я уже говорила вам, что так не годится, — с неудовольствием сказала Молли. — Я имею в виду, что это я должна приносить вам чай, а не наоборот.

— Нет, милая. В последние годы я превратилась в лентяйку и мне просто некуда девать время. — Преждевременно состарившееся личико Ирен расплылось в улыбке. — Как бы там ни было, ты, докторская дочка, наверняка привыкла к тому, чтобы тебе прислуживали.

— Вовсе нет. В Ирландии не принято подавать чай в постель.

— Ты уверена, что твой отец не приедет на свадьбу, милая?

— Да, уверена, — поспешно ответила Молли. — Он будет слишком занят. Кроме того, как я вам уже говорила, его укачивает в море, так что он не выезжает за пределы Ирландии. Приедут мой брат с женой и ребенком, тетя Мэгги из Нью- Йорка, ну и, разумеется, придет семейство Брофи, все шестеро, включая Агату, которая будет моей подружкой.

Разумеется, тетя Мэгги намеревалась пересечь Атлантику не только для того, чтобы побывать на свадьбе. Она собиралась познакомиться с Хейзел, Патриком и Айданом, которых никогда не видела, а также с Тедди, который был совсем еще крохой, когда она уехала в Америку. Она должна была поселиться в доме у Финна и задержаться на две недели после свадьбы.

Торжество обещало получиться многолюдным. На нем должны были присутствовать братья Тома с женами и детьми, коих было уже семеро, плюс полудюжина полицейских и лучшая подруга Ирен, Этель, с которой они по субботам ходили в театр «Ротонда» на Скотланд-роуд.

Он открыл дверь, и она, пританцовывая, бросилась ему навстречу. Вьющиеся черные волосы волной рассыпались у нее по плечам.

— Мы купили пиццу у Ломбарди, Лев, твою любимую, — пропела она, — с сыром, томатами, итальянскими колбасками и оливками. — Она обхватила его обеими руками за шею и объявила: — Умираю от голода. — А он, словно зачарованный, смотрел, как грива ее роскошных волос замирает каскадом кудряшек и крупных локонов, накрыв, словно водопадом, одно плечо девушки.

— Тогда давайте садиться за стол. — Левон Зариян снял кепи и пиджак и повесил их в шкафчик в прихожей. Его волосы были такими же черными и блестящими, разве что намного короче. — А где Тамара?

— В кухне, занимается последними приготовлениями. Я ей помогала. У нас есть к ужину красное вино, а в холодильнике стоит кофейное мороженое.

Он улыбнулся — Анна всегда заставляла его улыбаться.

— А для такого пиршества есть причина? Или же мы просто отмечаем пятницу, солнечный день и тот факт, что деревья в Центральном парке уже зацвели? Я сегодня проезжал мимо, и он выглядит великолепно. Пожалуй, в ближайшее время мы должны сходить туда на прогулку.

— Не думаю, что мы отмечаем нечто особенное, Лев. — Девушка повисла у него на руке, когда он направился в кухню, где Тамара готовила салат.

— Привет, любимая. — Он потерся щекой о ее щеку, а она поцеловала его в нос. Высокая и величественная, с косами, уложенными короной на голове, — ему всегда казалось, что Тамаре не место в кухне. В Армении за них все делали слуги. — С тобой все в порядке? — Жена показалась ему напряженной.

— Кое-что случилось. Но я обо всем расскажу тебе потом. — Взгляд ее прекрасных глаз метнулся к Анне, которая пыталась открыть вино.

В животе у Левона образовался ледяной комок.

— Означает ли это, что мы можем потерять ее? — Он перешел на их родной язык.

— Нет, и, пожалуйста, говори по-английски, Лев, — прошептала Тамара, — иначе ты напугаешь ее.

Никто из них не мог понять, почему лицо Анны застывало и она выбегала из комнаты, когда они иногда забывались и заговаривали на незнакомом ей языке. Быть может, она чувствовала себя исключенной из их круга или боялась того, чего не понимала?

— Лев сам откроет вино, дорогая, — сказала Тамара. Он заметил, что Анна лишь отламывает кусочки от пробки. — Иди накрывай на стол. А я сейчас закончу нарезать салат.

Ужинали они в небольшой столовой, которую освещало заходящее солнце. За столом звучали смех и шутки и царила праздничная атмосфера. Этот ужин был так не похож на унылые трапезы до того, как появилась Анна и благословила их жизнь своей яркой улыбкой и восхитительным присутствием.

Прошло уже три месяца с тех пор, как Левон нашел ее, и ему до сих пор не верилось, что она так быстро прижилась у них с Тамарой. Всего через каких-нибудь пару дней девушка начала говорить с сильным ирландским акцентом, но не о прошлом, а о настоящем. Похоже, она без вопросов и сомнений приняла его с Тамарой, называя их по именам, словно знала их обоих всю жизнь. Левон понял, что с головой у нее что-то не в порядке: ни одна нормальная девочка не смогла бы так вести себя на ее месте.

Тамара считала, что Анна от чего-то прячется.

— От чего именно? — поинтересовался Левон.

— Откуда мне знать, Лев? Она ничем не показывает, что скучает по дому или по кому-нибудь. Она никогда не заговаривает о своем прошлом, но ведь должно же оно у нее быть! Думаю, с нами Анна чувствует себя в безопасности: она знает, что мы никогда не причиним ей вреда.

Тамара и сама превратилась в совершенно другую женщину. Она разучивала с Анной песни, которые когда-то пела на свадьбах в Армении, переводила тексты, покупала девочке одежду, украшения, ленты для ее длинных волос, кошельки, сумочки и красивые туфельки. И себе она тоже купила обновки: кружевные блузки и юбки, не такие короткие, как того требовала мода, — Тамара никогда бы не осмелилась выставить напоказ колени, — и шляпку из лепестков розового бархата, элегантно обрамлявшую ее аристократическое лицо, с которого каким-то чудесным образом исчезли морщины.

Анна не пробыла у них и двух недель, когда попросила альбом и карандаш. Тамара, всегда готовая исполнить любую прихоть девочки, зашла в ближайший магазин и купила все необходимое. Когда Лев вернулся домой, она показала ему сделанный Анной рисунок: маленького улыбающегося мальчика в ночной рубашке и со свечой в руке.

— Она говорит, что его зовут Айдан. — Оба молча изучали рисунок. — Наверное, это ее брат, — в конце концов предположила Тамара.

— Интересно, а он скучает по своей сестре?

Левон впервые испытал острое чувство вины. Он поступил глупо и безнравственно, когда в буквальном смысле похитил девочку прямо на улице. Он говорил себе, что спасает ее от людей, которые оказались настолько безответственными, что затолкнули ее в такси и распорядились доставить, словно обычную посылку, по адресу, где ее никто не ждал. Не мог же он взять и оставить ее одну дожидаться того, кто мог и не прийти! Это было бы еще хуже.

На следующий день Левон, ничего не говоря Тамаре, взял рисунок с собой, когда пошел забирать такси со стоянки, написал на обороте несколько слов и опустил его в прорезь почтового ящика на доме номер восемьдесят восемь по Бликер-стрит. Если кто-нибудь беспокоился об Анне, то теперь он должен понять, что с ней все в порядке.

С тех пор она нарисовала множество набросков: еще одного мальчика, старше первого, которого, по ее словам, звали Тедди; девушку с грустными глазами по имени Молли; молодого человека по имени Финн; женщину, ровесницу Тамары, которая сидела на облаке. Тамара, чутко улавливавшая нюансы настроения Анны, была убеждена, что это ее мать и что она умерла.

— Облако означает, что она в раю, — пояснила она.

Однажды утром Тамара взяла Анну с собой на рынок на Малберри-стрит в Нижнем Ист-Сайде, где был лоток, на котором продавались итальянские кружева. Не успели они сойти с автобуса, как столкнулись с озлобленным мужчиной, который стегал кнутом старую больную лошадку, безуспешно пытавшуюся сдвинуть с места нагруженный мешками воз. Анна пришла в такое смятение, что они были вынуждены немедленно вернуться домой. В тот же день она нарисовала портрет какого-то мужчины с черными глазами и густыми бровями, оскалившегося в злобной ухмылке.

— Она даже пририсовала ему рожки, — сообщила мужу потрясенная Тамара. — А внизу страницы написала: «Доктор».

— Где этот рисунок? — спросил Левон.

— Анна порвала его на кусочки, очень медленно и тщательно, а потом выбросила их в мусорное ведро. С ней что-то случилось, Лев, я в этом уверена.


После того как с едой было покончено, Тамара и Анна убрали со стола и ушли в гостиную слушать записи на фонографе, а Лев остался за столом, чтобы подготовиться к экзамену по специальности. Он с нетерпением ждал того момента, когда сможет заниматься юридической практикой в Америке и ему больше не нужно будет садиться за руль такси, чем он занимался скорее для того, чтобы убить время, а не для того, чтобы заработать денег. Он был довольно обеспеченным человеком и сумел перевезти в Америку свое небольшое состояние, пусть даже ему пришлось оставить богатый особняк в Армении. Да и вещи, какими бы изысканными и дорогими они ни были, утратили для них былое очарование после того, как Левон и Тамара потеряли свою ненаглядную Ларису.

По комнате поплыли чарующие звуки сюиты из балета Чайковского «Щелкунчик». Левон склонился над своими записями. Через несколько минут в столовую вошла Тамара и тихонько присела за столом рядом с ним. Левон отложил ручку в сторону, вспомнив, что она обещала кое-что ему рассказать.

— Анна танцует, — сообщила она. — Она выделывает па прямо на ходу, и у нее очень неплохо получается.

— В таком случае, быть может, нам стоит отдать ее в школу сценического мастерства, — предложил Левон, — где ее научат профессионально петь и танцевать?

— Это хорошая мысль, Лев, но несвоевременная. — Тамара задумчиво теребила сережку в левом ухе — верный признак того, что у нее было что-то важное на уме. — Сегодня утром я водила Анну к врачу, — продолжила она на родном языке. — Ей нужны были сердечные капли.

Именно Тамара заметила, что временами сердце девушки стучит с перебоями. Врач прописал ей лекарство под названием дигиталис. «Ничего серьезного, но лучше перестраховаться. Давайте ей пять капель на язык, и все будет в порядке», — сказал он.

— Как она себя чувствует? — встревожился Левон.

— Нормально. Лев, я должна сказать тебе кое-что: я думала, что месячные у Анны еще не начинались, но оказалось, что она беременна. — Она накрыла руку мужа своей. — Лев, дорогой, Анна ждет ребенка.


В Дунеатли были свои бедняки, главным образом работники, которые жили в хижинах на земле фермеров. В деревне они появлялись нечасто. Им были не нужны стряпчие, банки или магазины одежды. Время от времени они вызывали врача, но те не работали даром, так что случай действительно должен был быть неотложным. Женщины изредка заглядывали к мяснику перед самым закрытием, чтобы купить костей и приготовить рагу, которого им хватало на целую неделю, а мужчины, получив зарплату, по пятницам набивались в бар О’Рейли. По ночам Молли часто будили звуки шумной драки на улице. Какая-нибудь женщина выволакивала своего благоверного из паба с криком:

— Уймись, пока ты не истратил последнее пенни на эль. Иначе твои дети умрут с голоду, проклятый придурок!

Здесь, в Ливерпуле, в своем славном домике на четыре спальни, окруженном большим садом, жила миссис Брофи, пытающаяся удержаться на плаву до тех пор, пока они с девочками не получат работу и тогда уж деньги потекут к ним ручьем. По крайней мере, положение миссис Брофи позволяло ей мечтать. А вот для некоторых людей жизнь давно превратилась в череду безнадежных дней.

Молли впервые поняла это, когда Том Райан привел ее к себе домой, чтобы познакомить с матерью. В доме Ирен Райан царила безукоризненная чистота. Оконные стекла сверкали, ступеньки крыльца были чисто выскоблены, а в кладовке хранились съестные припасы. Дом разительно отличался от своих обшарпанных и обветшалых соседей на Тернпайк-стрит, где родился Том и трое его братьев и где оборванные, больные и полуголодные детишки в лохмотьях играли на мостовой. Многие были без обуви. Молли не могла поверить, что в таком большом и шумном городе, как Ливерпуль, может существовать подобная нищета.

Секрет процветания миссис Райан заключался в щедрости ее четырех сыновей, которые закончили колледжи и теперь имели хорошо оплачиваемую приличную работу. Майк, старший, работал управляющим почтовым отделением в Мурфилдз, Брайан был диспетчером в «Ливерпуль тул компани», а Энох выучился на столяра и теперь владел небольшой мебельной мастерской, дела которой шли чрезвычайно успешно. Миссис Райан показала Молли два деревянных кресла с чудесными изогнутыми спинками и резными подлокотниками, которые ее сын сделал собственными руками. Ну и, наконец, Том стал полицейским, хотя миссис Райан хотела, чтобы он выучился на священника.

— Я всегда мечтала о том, чтобы в семье был свой пастор, — со вздохом призналась она Молли во время их первой встречи.

Том лукаво подмигнул Молли из-за спины матери.

— Из меня получился бы никудышный священник, мам; к тому же я ни за что не осилил бы латынь.

— Можно добиться чего угодно, если очень сильно захотеть, — строго заявила ему Ирен.

Позже Том признался, что эту фразу мать вбивала ему в голову с самого детства.

— Она без конца повторяла каждому из нас: «Можно добиться чего угодно, если очень сильно захотеть». Она брала книги в библиотеке и помогала нам с домашними заданиями, так что в классе мы всегда были первыми во всем, — с гордостью сообщил он. — Мать была решительно настроена сделать все от нее зависящее, чтобы у нас была хорошая работа и чтобы мы не получали пособие для малоимущих, как наши соседи по Тернпайк-стрит. Отец умер вскоре после моего рождения, и ей пришлось брать меня с собой в прачечную и вообще везде. По ночам мама работала уборщицей в пабе на Скотти-роуд, а Майк присматривал за мной.

Ирен Райан была невысокой и слегка прихрамывала при ходьбе. Руки у нее были красными и опухшими, а годы тяжкого труда согнули ей спину. Было трудно представить, что она родила четырех рослых и здоровых парней. На буфете стояла фотография, на которой они были сняты все вместе в тот день, когда Том стал полицейским. Их невысокая несгибаемая мать стояла в центре, в цигейковой шубке, которая служила предметом ее нескончаемой радости и гордости. Парни скинулись и подарили ей шубу на ее пятидесятый день рождения.

Они обожали свою мать, которая научила их мечтать и внушила, что они могут добиться чего угодно, если приложат достаточно усилий. Сыновья по очереди присылали ей деньги каждую неделю, потому что считали это справедливым. Если бы не мать, они бы ни за что не добились своего нынешнего положения, а стояли бы на углу улицы и играли бы в «орлянку» или топтались бы у доков или у Сент-Джон-маркет в надежде найти временную работу, а их женам и детям пришлось бы просить милостыню, чтобы прокормиться.

Том единственный из них оставался холостяком, но и это должно было измениться в июле, когда Молли исполнится семнадцать. Она с нетерпением ждала этого, поскольку ей очень нравился Том, ведь он умел ее рассмешить — а в последние годы в Дунеатли в ее жизни было мало веселья. К тому же Том любил ее так преданно и отчаянно, что было бы подлостью отказать ему. Ко всему прочему, она сомневалась, что сможет встретить такую любовь еще когда-нибудь.

Молли ушла от Брофи несколько месяцев назад и теперь жила с матерью Тома в маленьком домике на Тернпайк-стрит. Она спала на той же пуховой перине, на которой спал Том, когда был маленьким, — Молли готова была поклясться, что улавливает свежий, щекочущий ноздри запах мыла, которым он пользовался. Сам Том обретался в общежитии, в котором жили все неженатые полисмены до тех пор, пока не обзаведутся семьей. Как только они поженятся, сразу получат служебный домик. Том пока еще не знал, в каком районе города он будет расположен.

Словом, Молли не могла дождаться грядущих перемен в своей жизни.


— Доброе утро, милая, — произнесла миссис Райан, входя в комнату Молли с чашечкой чая, что случалось каждое утро.

— Доброе утро, Ирен. — Молли села на постели.

Ей было сказано, что она может называть будущую свекровь по имени, поскольку так они могли избежать излишней официальности.

— Погода сегодня чудесная, — заметила Ирен, раздвигая занавески и впуская в комнату золотистые солнечные лучи.

— Май в этом году выдался неожиданно теплым. Я уже говорила вам, что так не годится, — с неудовольствием сказала Молли. — Я имею в виду, что это я должна приносить вам чай, а не наоборот.

— Нет, милая. В последние годы я превратилась в лентяйку и мне просто некуда девать время. — Преждевременно состарившееся личико Ирен расплылось в улыбке. — Как бы там ни было, ты, докторская дочка, наверняка привыкла к тому, чтобы тебе прислуживали.

— Вовсе нет. В Ирландии не принято подавать чай в постель.

— Ты уверена, что твой отец не приедет на свадьбу, милая?

— Да, уверена, — поспешно ответила Молли. — Он будет слишком занят. Кроме того, как я вам уже говорила, его укачивает в море, так что он не выезжает за пределы Ирландии. Приедут мой брат с женой и ребенком, тетя Мэгги из Нью- Йорка, ну и, разумеется, придет семейство Брофи, все шестеро, включая Агату, которая будет моей подружкой.

Разумеется, тетя Мэгги намеревалась пересечь Атлантику не только для того, чтобы побывать на свадьбе. Она собиралась познакомиться с Хейзел, Патриком и Айданом, которых никогда не видела, а также с Тедди, который был совсем еще крохой, когда она уехала в Америку. Она должна была поселиться в доме у Финна и задержаться на две недели после свадьбы.

Торжество обещало получиться многолюдным. На нем должны были присутствовать братья Тома с женами и детьми, коих было уже семеро, плюс полудюжина полицейских и лучшая подруга Ирен, Этель, с которой они по субботам ходили в театр «Ротонда» на Скотланд-роуд. 

Финн прислал пять фунтов, что означало — на особую роскошь рассчитывать не приходится, но Ирен прекрасно умела довольствоваться самым необходимым.

— Пенни фунт бережет, — говаривала она.

Они с Молли сходили на рынок Пэдди, где купили чудесное свадебное платье с атласной нижней юбкой всего за один шиллинг и шесть пенсов — его предстояло ушить в талии на пару дюймов, но в остальном оно прекрасно подошло — и пару атласных туфелек, лишь самую чуточку поношенных. Платье с длинными узкими рукавами было оторочено кружевами, и от него исходил слабый запах нафталина.

Миссис Брофи одолжила Молли свою вуаль и венок, в котором маленькие восковые цветочки были украшены жемчугом. Этель должна была испечь торт. Паулина, Лили и Глэдис, невестки Ирен, с которыми Молли уже успела подружиться, обещали приготовить целую гору небольших сэндвичей для торжественного приема, который должен был состояться в комнате над «Гнездом дрозда», местным пабом. «Так что, милая, — с коротким смешком заключила тогда Ирен, — за тобой останется только выпивка для тоста. Затем гости сами будут покупать себе спиртное, а за аренду помещения тебе платить не придется».

— Ладно, девочка, — с кряхтением проговорила будущая свекровь, — пойду приготовлю завтрак. Полагаю, ты опять намерена съесть лишь один гренок?

— Да, пожалуйста. Я не влезу в свадебное платье, если стану уплетать всю ту вкуснятину, что вы готовите на завтрак.

— Тебе не помешает нарастить немного мяса на костях, Молли.

— Как и вам, кстати, — парировала девушка. Она сомневалась, что Ирен весит больше шести стоунов[18].

— Не дерзи старшим, — добродушно укорила ее Ирен. — Гренки будут готовы через пять минут.

Молли проглотила чай, налила воду в таз из кувшина, которую запасла еще с вечера, и тщательно умылась. Ванной комнаты в доме не было, и по вечерам в субботу Молли купалась в жестяной бадье перед очагом в кухне после того, как Ирен и Этель уходили в свою «Ротонду», и до того, как за ней заходил Том, чтобы сводить в кино. Молли надела платье, которое Шинед Ларкин сшила для нее за один день: серое в полоску, с рукавом три четверти и простым круглым вырезом. Оно было чуточку короче тех, к которым она привыкла. Всякий раз, надевая его, Молли думала об Аннемари.

Она собрала волосы в ладошку, перекинула их через плечо на грудь и принялась заплетать косу. Аннемари тоже так делала, и Молли вспомнила, как забавно она щурилась по мере того, как коса становилась все длиннее.

— Больше так не делай, родная, — говорила ей мать. — Однажды ветер переменится и ты станешь косоглазой.

— А мне все равно! — нараспев выкрикивала Аннемари. — Все равно, мамочка, все равно!

Гренки были готовы: до Молли донесся их запах. Она пожалела о том, что Ирен до сих пор пользуется маргарином вместо масла. Дома они всегда ели только масло; один из крупных фермеров каждую пятницу по утрам привозил им огромный круг сбитого масла вместе с дюжиной яиц и кувшином сливок. Сейчас и Ирен могла с легкостью позволить себе масло, но старые привычки умирают медленно, и ей, скорее всего, просто не приходило в голову покупать что-либо другое, кроме дешевого маргарина, который пах керосином, — так, по крайней мере, казалось Молли.

Она спустилась вниз, в маленькую гостиную, где Ирен держала на вилке толстый ломоть хлеба, поворачивая его над огнем. Сегодня разводить огонь нужды не было, но только на нем можно было нагреть воду.

— Почти готово, милая. Налей себе еще чашечку, чайник стоит на столе. Заодно можешь налить и мне. — Их утренний ритуал оставался неизменным на протяжении вот уже многих дней.

Молли присела за стол у окна, выходившего в небольшой, побеленный известкой дворик, где на крюке, вбитом в стену, висела цинковая бадья. В дальнем углу виднелась уборная, в которой было полно пауков. В дождь ходить в нее было крайне неудобно, особенно в темное время суток, поскольку приходилось брать с собой свечу, которая гасла, не успевала Молли дойти до двери.

Ирен суетилась вокруг нее, подкладывая гренки на тарелку. Молли запротестовала, уверяя, что столько не съест и что одного ломтика ей будет вполне достаточно.

— Не волнуйся, девочка, — ответила Ирен. — То, что останется, я отдам соседским детишкам.

Матерью соседских детишек была Тосси Куигли, пронзительный голос которой отчетливо слышался сквозь тонкие стены — она орала на них во всю силу легких. Ей самой едва исполнилось двадцать, а ее малыши походили на новорожденных младенцев, а не на мальчуганов, которым исполнилось уже три и четыре года соответственно. Муж Тосси в один прекрасный день просто ушел, не сказав ни слова, и оставил ее управляться одну. Ирен помогала ей, чем могла, но на Тернпайк-стрит таких, как Тосси и ее отстающие в развитии детишки, было много, и накормить всех она не могла при всем желании.

— Как бы мне того ни хотелось, — часто с грустью говорила Ирен.

Молли съела несколько гренков, хотя для этого пришлось приложить некоторые усилия, подхватила со столика в гостиной свою маленькую белую шляпку с опущенными полями, белые перчатки и черную лакированную сумочку и крикнула:

— Я пошла, Ирен!

— Пока, милая! — крикнула та в ответ. — В котором часу ты вернешься?

— Наверное, поздно. На этой неделе Том дежурит в первую смену, поэтому он заберет меня в половине шестого, и мы пойдем в кино.

— Что ж, желаю вам хорошо провести время, милочка.

Прежде чем открыть дверь, Молли внутренне подобралась. Она ненавидела выходить на улицу разодетой по последней моде и сталкиваться с женщинами, которые никогда не носили новых платьев, кутались в рваные черные шали и неделями не расчесывались. Взгляды, которые Молли ловила на себе, были полны презрения, зависти или даже ненависти к одетой с иголочки незнакомке, которая должна была выйти замуж за парня с хорошей работой и постоянной зарплатой. Молли помахала пожилой женщине, сидевшей на крыльце своего дома, подставив лицо ласковым лучам утреннего солнышка.

— Доброе утро! — крикнула она.

— Доброе, — угрюмо отозвалась женщина.

Маленькая девочка прыгала через скакалку, у которой не было ручек. Молли потрепала ее по голове.

— Привет, дорогуша.

— Привет. — Девочка остановилась и улыбнулась ей. — Мне нравится ваша шляпка, мисс.

— На ней было перо, но я сняла его, — ласково улыбнулась в ответ Молли. — Как тебя зовут?

— Бетси. Когда я вырасту, у меня будет такая же шляпка.

— Надеюсь, у тебя будет не одна, а десять таких шляпок, Бетси.

Дойдя до конца улицы, Молли вздохнула с облегчением. Свернув на Скотланд-роуд, она села на трамвай, идущий в город. Молли ухитрилась найти работу самостоятельно, не подключая к этому делу связи давно усопшего мистера Брофи. Она работала в магазине дамских шляпок «У Роберты» на Клейтон-сквер, но только до тех пор, пока не выйдет замуж за Тома. К тому времени дочь Роберты, Эрика, которая обычно помогала матери, как раз должна была вернуться из Милана, где она училась делать шляпы.

Роберта — которую на самом деле звали Дорис, — продавала шикарные шляпки шикарным женщинам и сама была ужасным снобом. Молли была твердо уверена в том, что получила у нее место только потому, что ее отец был врачом. Девушка подозревала, что Роберта предпочла бы написать об этом крупными буквами у нее на лбу, выставив сей факт на обозрение своих шикарных клиенток.

Подойдя к магазину, Молли остановилась у витрины, в которой Роберта меняла экспозицию, что она проделывала регулярно и с огромным удовольствием: Дорис была вдовой, и магазин давно стал смыслом всей ее жизни.

— Очень мило, — одними губами прошептала Молли, кивая на шляпку, которую Роберта пыталась пристроить на лысой голове без лица.

Шляпка была сделана из розовой органди[19] с проволочными полями и свисающей сбоку розой и прекрасно подошла бы для свадебного наряда.

Молли открыла дверь, и Роберта сказала:

— Это точная копия модели Уорта[20].

Обычно она выставляла для продажи копии известных торговых марок — Шанель, Жанны Ланвин[21], сестер Калло[22]. Некоторые из них Роберта изготавливала собственноручно. Ее клиентки считали их настоящими. Теперь, когда на улице стояло лето, большинство моделей были соломенными: из лакированной соломки, необработанной соломки, отбеленной соломки, а также из фетра пастельных тонов. Последним писком моды в этом сезоне считалась дамская шляпка «колокол», хотя в наличии имелось и несколько моделей с широкими полями для женщин, которые либо были начисто лишены вкуса, либо же им было решительно наплевать на то, что они носят. Шляпка Молли была прошлогодней моделью, которую Роберта продала ей за четверть цены. Первоначально ее украшало огромное страусовое перо, которое девушка сняла и подарила Ирен.

Молли приготовила вторую за день чашку чая и встала за прилавок в ожидании покупательниц. Роберта же уселась на одном из мягких стульев перед большим зеркалом, жалуясь на ноги, которые «когда-нибудь сведут ее в могилу». Время от времени она с восхищением поглядывала на свое отражение. Ее макияж выглядел безупречно, хотя и был слишком обильным; губы Роберта подвела ярко-алой помадой, под цвет своих волос. Ее темно-синий костюм с огромными белыми пуговицами больше подошел бы женщине лет на двадцать моложе, но, впрочем, Роберта была привлекательна в своем, несколько вызывающем, стиле.

Молли Роберта сообщила, что в молодости мечтала выступать на сцене.

— Но мать была решительно против. Она заявила, что это ужасно заурядная профессия, и вместо этого уговорила меня стать шляпных дел мастерицей. А потом я встретила Стюарта, мы полюбили друг друга и поженились. — Женщина вздохнула. — Но я все равно жалею о том, что мама не пустила меня на сцену. Я имею в виду, что в Гертруде Лоуренс[23] или Беатрис Лилли[24] нет ничего заурядного, не так ли? А Сибил Торндайк[25] вообще вызывает всеобщее восхищение.

— В них и впрямь нет ничего заурядного, — согласилась Молли, которая никогда не слышала ни об одной из этих женщин.

Сейчас Роберта с любовью рассматривала свои длинные алые ногти, и Молли сразу же вспомнила, как проснулась в каюте на борту «Королевы майя» в тот самый момент, когда Оливия Рэйнес обрабатывала свои ногти такого же цвета. На верхней койке мертвым сном спала Аннемари. Молли думала о сестре по сто раз на дню. В глубине души она была совершенно уверена в том, что Аннемари пребывает в полной безопасности и, безусловно, счастлива — доказательством тому служило изображение Айдана. Ей исполнилось четырнадцать. Она родилась первого апреля, в день дураков и шутливых розыгрышей. «Помнит ли она об этом?» — спросила себя Молли.

Она вдруг вспомнила ту ночь, когда решила остаться у своей подруги Норин, чтобы избежать домогательств Доктора, и то, как на следующее утро обнаружила сестру лежащей без движения в постели, в перепачканной кровью ночной сорочке. С того страшного дня Аннемари почти ни с кем не общалась, не говоря уже о том, чтобы нарисовать картинку. Но теперь, похоже, она избавилась от этого проклятья, и Молли оставалось надеться и молиться о том, что когда-нибудь она вновь встретится с сестрой — или что Аннемари сама разыщет ее.

Дверь отворилась, и в магазин вошла дама в наряде из желтовато-коричневого крепа: ее платье, расстегнутое пальто свободного покроя и шляпка без полей были сшиты из одной ткани.

— Миссис Эштон! — Роберта живо вскочила на ноги. — Как приятно вновь видеть вас. Должна заметить, что выглядите вы прекрасно.

— Мы совсем недавно вернулись с Бермуд, — похвасталась миссис Эштон. — Мы провели там всю зиму.

Молли выскочила из-за стойки и торопливо схватила стул, приглашая женщину присесть. По мнению Роберты, как только клиентку усаживали, вероятность того, что она совершит покупку, возрастала многократно.

— Вы такая счастливая, — затараторила Роберта. — А моя дочь сейчас в Милане. Я так вам завидую! Не хотите ли стаканчик шерри, миссис Эштон, пока вы будете делать выбор? — После стаканчика шерри клиентки почти всегда покупали шляпки.

— Что ж, не стану отказываться: сладкое шерри, пожалуйста. — Дама поудобнее устроилась на стуле, одарив Молли ледяной улыбкой.

Роберта величественно взмахнула рукой — она и впрямь хорошо выглядела бы на сцене.

— Молли, будь добра, принеси миссис Эштон сладкое шерри.

— Ваша дочь больше не будет работать в магазине или эта девочка лишь временно замещает ее?

— О, Молли — временная сотрудница. Ее отец — врач, — прошептала Роберта. — Итак, миссис Эштон, вам нужна шляпка для какого-то особого случая? Иди же вам потребовалось что-нибудь новенькое, потому что наступила весна?

— И то, и другое, полагаю, — великодушно проговорила миссис Эштон. — Я бы действительно не отказалась приобрести нечто новое, тем более что в следующую субботу состоятся крестины моего первого внука.

Роберта ахнула.

— Не могу поверить, что у вас уже есть внуки!

— Собственно говоря, это мой третий внук. У меня уже есть две внучки.

— Это просто невероятно! Молли, ты согласна со мной, что это просто невероятно?

— В самом деле, — пробормотала Молли, хотя миссис Эштон выглядела лет на пятьдесят, никак не меньше.

После долгих расспросов выяснилось, что клиентке требуется белая шляпка, «предпочтительно из соломки», и Молли получила распоряжение принести коллекцию белых шляп из складского помещения в задней части магазина.

— «Колокол» с алым шелковым цветком и шляпка с кружевными вставками — из голубого кружева, миссис Эштон. Настоятельно рекомендую. Они выглядят потрясающе. Кстати, дорогая, принеси нам небольшое канотье с широкой репсовой лентой.

Магазин быстро превратился в скопище беспорядочно разбросанных шляпок и круглых полосатых коробок. Миссис Эштон примерила их все до единой, выпила еще бокал шерри и в конце концов остановила свой выбор на шляпке из розовой органди с проволочными полями и свисающей сбоку розой — той самой, которую Роберта совсем недавно поместила на витрине.

Покупательница удалилась, заявив на прощание, что теперь ей придется приобрести новый наряд, а Роберта устало повалилась в кресло.

— Эта шляпка совершенно ей не идет, но не могла же я сказать ей об этом, правда? — с ханжеским видом осведомилась она.

— Действительно.

Розовая шляпка, по словам Роберты, очень походила на ту, в которой леди Элизабет Боуэс-Лайон недавно вышла замуж за герцога Йорка в Вестминстерском аббатстве. Это была столь же вопиющая ложь, как и та, к которой прибегала Ина Джеррагти, уверявшая, будто в ее лавке в Дунеатли продаются последние парижские модели.

До обеда подобное представление было разыграно еще четыре раза, и лишь одна дама сумела устоять перед цветистыми комплиментами Роберты и уйти из магазина без покупки.

В час дня, когда настало время обеденного перерыва, Молли направилась к «Блэклерс», большому универмагу, расположенному неподалеку от Клейтон-сквер, где шляпки стоили во много раз дешевле, чем у Роберты. Впрочем, покупать ни одну из них девушка не собиралась. Погода становилась все теплее, и она самым срочным образом нуждалась в летних платьях: то, которое она надела сегодня, было сшито из плотной ткани, отчего в нем было жарко. Молли подумала о том, что сталось с платьями, лежавшими в ее чемодане, с которым она ехала в Нью-Йорк. Впрочем, куда больше ее интересовал вопрос, куда подевались деньги, те самые тридцать шесть фунтов, что оставила ей мама. Сумма была огромной, и некоторым людям она могла показаться целым состоянием, которое они не смогли бы заработать и за год — в том случае, если у них была работа. Располагая тридцатью шестью фунтами, Молли могла устроить себе роскошную свадьбу, зато это было бы далеко не так интересно. Ей нравилось бродить по рынку Пэдди в поисках свадебного платья и туфелек и сознавать, что очень многие готовы принести угощение для ее торжественного приема.

Молли перебирала платья, пытаясь решить, какое именно она хочет купить, — нелегкая задача для того, кого всегда обшивала опытная портниха. Все, что от нее требовалось прежде, — это просмотреть модный журнал в мастерской Шинед Ларкин и ткнуть пальчиком в то платье, которое ей нравилось. Одни платья были недостаточно хороши для магазина Роберты, другие — слишком претенциозны для Тернпайк-стрит, но вполне годились для свадебного путешествия — вместо медового месяца их с Томом ожидал уик-энд в Блэкпуле[26].

— Я подумаю еще немного сегодня вечером, а сюда вернусь завтра, — сказала себе Молли, выходя из «Блэклерс» и направляясь на Кросхолл-стрит, чтобы повидаться с Агатой.

Аптека была закрыта, поэтому девушка постучала в окно, и из задней комнаты вышла Агата, жующая на ходу бутерброд.

— Хочешь, угощу? — предложила она, впуская Молли.

— Нет, спасибо, он выглядит крайне неаппетитно, — и она с отвращением посмотрела на бутерброд. — А почему хлеб розовый?

— Потому что он со свеклой, вот почему, — проглатывая очередной кусок, ответила Агата. — Между прочим, свекла очень полезна.

— Ирен уже приготовила для меня бутерброды. Я, правда, не знаю, с чем они, но ломти хлеба толстые, как бревна. Я съедаю их, когда Роберта уходит на обед, чтобы не тратить перерыв на еду.

— А что будет, если кто-нибудь в это время придет купить себе шляпку?

— Ну, тогда я перестану есть, вот и все. — В отличие от Роберты, Молли не осыпала клиентов фальшивыми комплиментами, но при этом ухитрялась продавать изрядное количество шляпок.

Они прошли в заднюю комнату, где Агата, ожидавшая подругу, налила ей чаю.

— Я хотела поговорить с тобой о своем платье подружки невесты, — начала она.

Молли застонала.

— Сколько раз можно говорить об одном и том же? Я уже сказала тебе — можешь надеть любое платье, любого цвета и фасона. Мне все равно.

— Тогда как насчет темно-фиолетового?

— Темно-фиолетовое? Отлично.

— Темно-фиолетовое с блестками?

— Просто прекрасно.

— Сначала я хотела отпороть блестки, но потом, когда я убрала одну, на ее месте остался след, поэтому мне пришлось пришить ее обратно.

— Не вижу повода для беспокойства.

— Но я хочу знать твое мнение, — мрачно заявила Агата.

— Я только что выразила его целых три раза: отлично, отлично и еще раз отлично.

— Я не хочу выглядеть на твоей свадьбе, как пугало огородное.

— Тебе нравится темно-фиолетовый, Агги? — Молли вопросительно приподняла брови.

— Это мой любимый цвет — и не называй меня Агги. Ты знаешь, я ненавижу это имя.

— Я назвала тебя Агги только потому, что ты действуешь мне на нервы. — Молли окинула подругу строгим взглядом. — Тебе нравятся блестки?

— Я их обожаю. — Агата молитвенным жестом сложила руки на груди. — Мне всегда хотелось иметь платье с блестками, причем именно темно-фиолетового цвета.

— В таком случае я очень сильно обижусь, если ты не наденешь свое новое платье на мою свадьбу. Где ты его купила?

— А ты как думаешь? На рынке Пэдди. Там же, где ты купила свое свадебное платье и где все покупают себе одежду, когда хотят выглядеть модно, но у них не хватает на это денег. Там же я приобрела себе тиару. На ней недостает двух камешков, но, думаю, этого никто не заметит.

Девушки переглянулись и расхохотались.

Они смеялись до тех пор, пока у них не закололо в боку. Когда же они наконец успокоились, Агата призналась:

— Я знаю, что не должна так говорить, Молли, но я ужасно рада, что ты опоздала на пароход и вместо Нью-Йорка осталась в Ливерпуле. У меня еще никогда не было такой подруги, как ты.

— И у меня тоже.

— Мы ведь по-прежнему будем видеться, когда ты выйдешь замуж за Тома, правда? — с тревогой поинтересовалась Агата.

— Разумеется, — уверила ее Молли. — Мы будем, как прежде, раз в неделю ходить в кино, а ты сможешь забегать ко мне в гости, чтобы поболтать, когда Том будет работать по ночам.

— Вот и славно. — Агата удовлетворенно вздохнула.


«Все-таки мне невероятно повезло», — думала Молли, возвращаясь к Роберте. Первые дни в Ливерпуле оказались просто ужасными, но семейство Брофи приняло ее всем сердцем, и она стала для них своей. Они навсегда останутся ее друзьями. А потом Молли встретила Тома, и Райаны повели себя точно так же. После смерти мамы только с Томом Молли чувствовала себя особенной. Она спросила себя, уж не Господь ли приложил руку к тому, чтобы она опоздала на пароход, потому что Ливерпуль изначально был тем местом, которое Он выбрал для нее, а Нью-Йорк стал землей обетованной для Аннемари.

В половине шестого дверь магазина Роберты открылась и вошел Том. Празднично одетый, прижимая к груди шляпу, он выглядел начищенным и исключительно счастливым. Сердце екнуло у Молли в груди — это частенько случалось в последнее время, когда она видела своего жениха.

— Ты выглядишь очень мило, любимая, — сказал Том. Он говорил эти слова всякий раз, когда они встречались.

Молли также ответила привычной фразой:

— И ты тоже. — После того как Том вошел, ей стало казаться, что магазин подернулся розовой дымкой.

— И куда это вы, голубки, собрались? — закудахтала Роберта.

— В «Мажестик»; будем смотреть «Сироток бури» с Дороти[27] и Лилиан Гиш[28], — сообщил ей Том. — Этот фильм снял Дэвид У. Гриффит. Он настоящий гений, по моему скромному мнению.

По тому же скромному мнению Тома, не стань он полицейским, из него получился бы блестящий кинорежиссер, как Д. У. Гриффит, хотя и не такой талантливый, добавлял он в припадке несвойственной ему скромности.

— И много преступников ты поймал сегодня? — поинтересовалась Молли, когда они вышли на улицу.

— Увы, ни одного. Большинство из них выходят на промысел по ночам. Правда, одного бедолагу на Реншо-стрит насмерть сбил автомобиль, и мне пришлось поехать к нему домой и сообщить его жене о случившемся.

— Какой ужас! Тебе, должно быть, было очень неловко!

— Его жене пришлось намного хуже. — Том содрогнулся. Несмотря на самоуверенный вид, в душе он оставался чрезвычайно чувствительным молодым человеком. — Бедная женщина, она буквально захлебывалась слезами. Потом мне пришлось потолковать с одним парнем, который разъезжал на велосипеде по тротуару. Он сказал мне... В общем, я не стану повторять тебе, что он мне сказал, но мне пришлось препроводить его в участок, и уж там сержант живо научил его вежливости. А все остальное время я просто обходил свой участок, говорил людям, который час, или подсказывал, как пройти туда, куда им было нужно. Но я не теряю надежды, что когда-нибудь наткнусь на злодея, грабящего банк. Я все время заглядываю внутрь отделений, просто так, на всякий случай, но до сих пор мне не везло.

— Не расстраивайся, — утешала его Молли, пряча улыбку. — Все еще может случиться.

— Мне нравится быть копом, Молл.

— Я знаю, Том.

— И ты мне тоже нравишься. Я люблю тебя. — Он остановился посреди улицы и поцеловал ее в губы. — Я весь день мечтал об этом.

— А мне хотелось, чтобы ты сделал это. — Неужели она действительно это сказала? Неужели действительно имела это в виду? — Я люблю тебя, Том Райан, — произнесла Молли, только чтобы попробовать эти слова на вкус.

— Я знаю, родная, знаю.

Том обнял ее одной рукой за плечи и прижал к себе. Молли понятия не имела, как он об этом догадался: она сама не знала этого вплоть до самой последней минуты.


Мысли Левона были мрачными, пока он вел свое такси в направлении Уолл-стрит, финансового района Нью-Йорка, где небоскребы загораживали солнце, оставляя некоторые улицы в вечной тени. Иногда он чувствовал себя жалким муравьем, ползущим по самому дну обитаемого мира.

Его пассажира, молодого парнишку в деловом костюме и соломенной шляпе-канотье, обуревало желание поговорить. Он уже успел поинтересоваться у Левона, откуда тот родом, и поведал по секрету, что его собственные родители эмигрировали из России почти четверть века тому назад.

— Наша фамилия была совершенно непроизносимой: даже я не мог запомнить, как она пишется правильно. Инспекторы на острове Эллис переделали ее в «Димитрик», ну, отец и решил оставить ее в таком виде.

— Чем вы занимаетесь? — из чистой вежливости поинтересовался Левон.

Далеко не все его пассажиры оказывались такими дружелюбными, как этот молодой человек, который даже настоял на том, чтобы сесть рядом с ним, а не на заднем сиденье.

— Я управляю кредитами в банке «Морган», Подумать только, — молодой человек коротко рассмеялся, — отец в моем возрасте выращивал овощи в Вологде. А теперь у него свой дом в Буффало. Я приехал в Нью-Йорк в надежде заработать несколько долларов, и сейчас дела у меня идут неплохо. Я только что был в «Мэйси»[29], где купил своей жене сумочку на день рождения, да еще могу заплатить за такси туда и обратно. — Его открытое, простодушное лицо осветилось гордостью и искренней радостью. — Америка — лучшее место на земле, а Нью-Йорк — лучший город в мире. Держу пари, вы и подумать не могли, что когда-нибудь будете водить такси по его улицам.

— Это правда, — согласился Левон.

— По-моему, впереди пробка. Высадите меня здесь, и остаток пути я пройду пешком. Сколько я вам должен, дружище?

— Один доллар.

— Вот, возьмите два. Сегодня мне везет, и я хочу поделиться с вами своей удачей. — Нахлобучив шляпу, молодой человек выскочил из автомобиля. Левон смотрел, как он удаляется пружинистой походкой, сунув руку в карманы и наверняка насвистывая что-нибудь вроде «Янки дудль данди»[30] или «Джаз-банд Александера»[31].

На углу стоял лоток с горячими сосисками. Левон остановил машину и купил себе черный кофе в картонном стаканчике. Опершись на капот своего автомобиля, он прихлебывал напиток мелкими глотками. Мрачные мысли вернулись, хотя, пожалуй, они были уже не такими гнетущими, как раньше. Его молодой пассажир, сам того не подозревая, лишний раз убедил Левона в том, что у жизни есть и светлая сторона и что вслед за ночью обязательно придет рассвет.

Какой-то негодяй изнасиловал его ненаглядную Анну, но все это осталось в прошлом. Очень скоро в квартире на Гранмерси-парк начнет жизнь новое человеческое существо. Тамара с восторгом предвкушала это событие, а вот Левон до сих пор не мог разобраться в своих чувствах. Анна находилась в комнате, когда врач объявил, что она ждет ребенка, но девочка либо не поняла смысла его слов, либо же не пожелала ничего понимать. Она отвернулась, когда Тамара попробовала заговорить на эту тему, наотрез отказываясь не то что обсуждать ее, а даже просто слушать.

— Ну что ж, там видно будет, что делать, — решил Левон.

В Армении такое выражение было не в ходу, но сейчас оно пришлось весьма кстати. Они не станут загадывать наперед, станут жить сегодняшним днем, и будь что будет. Тамара же с головой ушла в хлопоты: покупала одежду для ребенка, училась вязать и переводила старинные колыбельные на английский, чтобы напевать их малышу.

Левон жалел, что не может думать и вести себя столь же оптимистично. Америка и впрямь была лучшей страной на свете, как уверял его недавний пассажир, а Нью-Йорк — лучшим городом на земле. Ему, Левону, необычайно повезло, что он оказался здесь, что у него есть такая жена, как Тамара, и что они нашли замену своей горячо любимой, но погибшей Ларисе в лице другой девушки, такой же красивой и очаровательной.

Как сказала бы Анна, ему отчаянно повезло. Она частенько употребляла это словечко, «отчаянно», иногда совершенно не к месту. Левон сунул один из только что заработанных долларов в нагрудный карман. Отныне он будет считать его своим счастливым долларом и никогда не потратит.

ГЛАВА ПЯТАЯ


Всю ночь шел дождь, и булыжная мостовая еще блестела сыростью, когда Молли раздвинула занавески в утро своей свадьбы. Небо было затянуто тяжелыми серыми тучами, сквозь которые не пробивался ни один лучик солнца.

Через несколько часов, ровно в одиннадцать утра, она станет женой Тома Райана. Молли не отдавала себе отчета в том, что вскоре станет замужней женщиной, вплоть до вчерашней встречи со своей семьей в отеле «Георг». С ними пришла и тетка Мэгги, приехавшая в Ливерпуль прямо из Нью-Йорка. Поначалу Молли даже не узнала ее в элегантной женщине со стильной прической «под фокстрот», в строгом зеленом костюме и туфлях на высоких каблуках, столь разительно отличавшейся от старомодной учительницы, которую она помнила.

Они крепко обнялись, прослезились и уселись, взявшись за руки, на диван, заговорив о старых временах и новых событиях в Дунеатли и Нью-Йорке, и, разумеется, об Аннемари.

— Сержант МакКлоски регулярно навещает меня, но пока что полиция не обнаружила никаких следов девочки, — сообщила тетя Мэгги и почему-то слегка покраснела. — Они разослали ее описание в другие штаты, но, боюсь, до сих пор все их усилия оказались безрезультатными.

Не прошло и часа, как к ним присоединились Финн, Хейзел и Патрик, прибывшие из Ирландии. Воссоединение семьи получилось очень эмоциональным. Хейзел напомнила Молли, что в последний раз они виделись, когда она махала им вслед, а они отправлялись в Америку на повозке Джимми Муллена.

— Кто бы мог подумать, что все так обернется? — всхлипнула она.

Финн сказал Молли, что Тедди и Айдан очень скучают по своим старшим сестрам и что Нанни передает ей наилучшие пожелания. Фран Кинкейд, которая раньше занималась уборкой, уволилась, и Нанни теперь осталась одна. Хоть она и делает все, что в ее силах, но дом постепенно приходит в упадок. Никто из них ни словом не упомянул о Докторе.

Молли баюкала на руках своего первого племянника, Патрика, крупного малыша с обаятельной улыбкой, которая грозила разбить сотни женских сердец во время долгой и счастливой, как она надеялась, жизни.

И только тогда до нее дошло: все эти люди приехали издалека на ее свадьбу. Тетя Мэгги купила в Нью-Йорке новый наряд. Шинед Ларкин сшила для Хейзел чудесное платье из кремового муслина и матросский костюмчик для Патрика. Значит, все это происходит на самом деле. Завтра она, Молли, будет стоять перед алтарем в церкви Пресвятой Богородицы и станет миссис Томас Джордж Райан. Больше никогда она не будет Молли Кенни. Не совершает ли она ужасную ошибку? Она ведь почти не знает Тома, а он едва знает ее. Быть может, еще не поздно отступить?

Хейзел подтолкнула ее локтем.

— Ты сейчас думаешь о том, во что вляпалась, Молли, верно? Это видно по твоему лицу. Когда я выходила замуж за Финна, меня обуревали такие же сомнения. Держу пари, такое случается с большинством женщин — да и мужчин тоже. Это похоже на отчаянный прыжок в неизвестность, но ты должна его сделать. Время от времени приходится рисковать, иначе в этой жизни ничего не добьешься.

Чуть позже им подали роскошный ужин, но Молли кусок не лез в горло, а от вина, которое она все-таки заставила себя пригубить, ее едва не стошнило. Даже когда Финн предложил тост за нее и за Тома, девушке пришлось сделать над собой усилие, чтобы улыбнуться, в то время как в душе она обмирала от страха.

Это ощущение не покидало Молли, и когда она возвращалась домой на трамвае, сжимая в ладонях бархатную коробочку с чудесным жемчужным ожерельем и серьгами, которые тетя Мэгги подарила ей на день рождения. Она же дала Молли два фунта на свадебный подарок для нее с Томом.

— Ты лучше знаешь, что тебе понадобится для твоего нового дома, — сказала тетя. Тому предоставили служебное жилье в Аллертоне[32].


Финн и Хейзел собирались подарить им набор столовых приборов, который Финн должен был привезти завтра, когда приедет за Молли на такси, чтобы отвезти ее в церковь, и флакон духов под названием «Жизнь в розе» на ее день рождения.

А где-то в городе Том устраивал прощальную вечеринку для приятелей. Молли от всей души надеялась, что ему не будет так же страшно, как ей сейчас, иначе их брак начнется не очень счастливо.


В спальню с чашкой чая вошла Ирен.

— Ага, девочка, ты уже встала. Погода неважная, верно? Но впереди еще много времени, так что будем надеяться, что солнце все-таки покажется.

Молли забралась обратно в постель и взяла чашку с чаем, последнюю, которую она выпьет, будучи незамужней женщиной.

— Я чувствую себя очень странно, Ирен, — призналась она.

— Покажите мне девушку, которая не чувствует себя странно в утро своей свадьбы! — фыркнула Ирен. — Было бы намного хуже, если бы ты не чувствовала себя странно. Да, с днем рождения тебя, милая. — Молли уже получила от Ирен подарок: пару белых перчаток для своего выходного наряда — бело-синего вязаного платья с белой шляпкой.

— Спасибо. Честно говоря, я и подумать не могла о том, что выйду замуж в семнадцать лет. До знакомства с Томом у меня даже не было парня.

— Что ж, у него тоже не было девушки, так что вы всему будете учиться вместе. — Ирен присела на край ее постели, На ней была просторная фланелевая ночная сорочка, отчего мать Тома походила на девочку со старушечьим лицом, по которому вдруг разлился румянец смущения и неловкости. — Ты ведь понимаешь, что я имею в виду, не правда ли, милая? То, чем занимаются люди после того, как поженятся. Твоя мама ничего не рассказывала тебе перед смертью?

— Нет. Но я ведь работала на Доктора, верно? — Молли тоже смутилась. — Я знаю, откуда берутся дети.

— Вот и хорошо. — Ирен сжала ее ногу под одеялом, явно испытывая облегчение оттого, что Молли разбирается в тонкостях взрослой жизни. — Это может стать некоторым потрясением для девушки, если она не знает, чего ожидать. Что ж, я люблю тебя и оставляю, Молл. Через минуту сюда придут девочки, чтобы помочь тебе одеться. — Под «девочками» она имела в виду своих невесток, хотя Молли и не могла взять в толк, для чего ей нужна помощь трех взрослых женщин, чтобы надеть свадебное платье и причесать волосы.

Она поняла причину очень скоро, когда пальцы решительно перестали ее слушаться и она даже не смогла застегнуть свой новый бюстгальтер. Вдевать крючки пришлось Лили, а потом она же надела на нее через голову длинную нижнюю юбку, которая с шорохом скользнула по телу. Глэдис помогла Молли натянуть шелковые чулки, которые подарила ей Роберта вместе с премией за неделю. Это произошло вчера, когда она навсегда оставила ее магазин. Паулина уложила каштановые волосы невесты в прическу, которая почему-то называлась «французские волны».

— Это чуточку сложнее простой свадебной косы, — пояснила она.

Сама Молли не смогла бы заплести волосы даже под страхом смерти.

Явилась Агата, держа под мышкой пакет с темно-фиолетовым платьем, украшенным блестками. «Девочки» опешили, когда она развернула его.

— Это не совсем то, что называется платьем подружки невесты, верно, милочка? — неодобрительно фыркнув, заметила Лили.

— Я сказала, что Агата может надеть то, что ей нравится, — вмешалась Молли, — при условии, что я поступлю так же, когда она будет выходить замуж.

Паулина, которая могла бы стать прекрасным парикмахером, собрала вьющиеся волосы Агаты в высокую прическу и зафиксировала ее с помощью заколок, а потом прикрепила тиару таким образом, чтобы недостающие камни не бросались в глаза.

Время от времени в суете возникала пауза. Ирен приносила чай, а Паулина и Лили выкуривали по сигаретке, прежде чем вновь приняться за дело. Ногти Молли покрыли прозрачным лаком, и они заблестели; ей капнули «Жизнью в розе» за уши и обильно надушили носовой платок; на шее у нее защелкнулось жемчужное ожерелье тети Мэгги, а в ушах закачались жемчужные сережки.

Раздался стук в дверь — это прибыла посыльная из цветочного магазина с букетом новобрачной — шестью белыми розами, переложенными листьями папоротника, — маленьким букетиком незабудок для Агаты и дюжиной бутоньерок.

Молли казалось, что она спит и видит странный сон. Позволяя другим вертеть собой в разные стороны, что-то делать со своей прической, ушами, ногтями, усаживать себя и тут же заставлять встать, она ощущала себя манекеном из ателье мод, стоящим посреди гостиной. «Девочки» трудились молча, лишь изредка обмениваясь отрывистыми фразами. Они выглядели крайне сосредоточенными и почти не улыбались, даже рыжеволосая хохотушка Глэдис. Ирен говорила, что ее невестки не очень-то ладят друг с другом, но сегодня они работали дружно и слаженно.

— Присядь на минутку, Молл, чтобы я могла надеть тебе туфли, — сказала Лили. Или это была Паулина? Или Глэдис? Лица девушек слились в одно.

Молли послушно села и вытянула ногу.

Ирен заметила:

— Я хорошенько вычистила туфли мягкой щеткой, и теперь они выглядят как новенькие.

Молли вытянула вторую ногу.

— Носки и задники почти не потерлись, — продолжала Ирен. — Держу пари, до этого их надевали всего один раз.

— Встань, Молли, мы наденем на тебя платье.

Очевидно, потребовались совместные усилия всех трех женщин, дабы растянуть платье на вытянутых руках и осторожно надеть его на Молли через голову, просунуть ее руки в рукава и бережно потянуть вниз, чтобы платье скользнуло по ее бедрам, пока подол не прикрыл носки туфелек.

— Оно обтягивает меня, как перчатка, — сказала Молли.

Вуаль миссис Брофи облачком прикрыла ей лицо, и девушки закружили вокруг нее, одергивая здесь и поправляя там, пока дружно не заключили, что платье сидит на ней безупречно. Потом на голову Молли водрузили венок и кто-то сказал:

— Принесите зеркало из коридора, чтобы она могла взглянуть на себя.

Молли посмотрелась в зеркало. Молодая женщина, взглянувшая на нее из зеркальной глубины, просто не могла быть ею. Она выглядела слишком высокой, слишком стройной и чересчур красивой.

— Это не я, — сказала Молли, качая головой в унисон с незнакомкой в зеркале. — Это кто-то другой.

— Разумеется, это ты, Молл, — уверила ее Агата, у которой почему-то на мгновение перехватило дыхание. — Ты выглядишь потрясающе.

— Кажется, я сейчас расплачусь. — Молли шмыгнула носом.

— Не вздумай! — вскричали несколько голосов одновременно.

— Глаза у тебя покраснеют, потекут, и ты запачкаешь платье, — предостерегла ее Ирен.

Молли сделала глубокий вдох.

— Хорошо, не буду. — Она еще раз взглянула на себя в зеркало и повернулась к женщинам, которые с восхищением смотрели на дело рук своих. — Спасибо вам. Не знаю, что бы я делала без вас.

Для всех них подготовка невесты к свадебной церемонии была таким же важным событием, как и для нее.

В дверь снова постучали. На сей раз это оказался Финн. Он приехал на такси, которое должно было отвезти Молли туда, где жизнь ее изменится безвозвратно. В его глазах стояли слезы, когда он бережно приподнял вуаль и расцеловал сестру в обе щеки.

— Ты выглядишь великолепно, Молл. Жаль, что тебя не видит мама.

— И Аннемари, — прошептала Молли.

Финн кивнул.

— И Аннемари.


Раздался всеобщий восхищенный вздох, когда она вышла на крыльцо и обнаружила, что солнце все-таки выглянуло из-за туч и что проводить ее собралась вся улица.

— Ой! Она выглядит настоящей красавицей, — вздохнула какая-то женщина.

— Удачи тебе, девочка! — наперебой закричали мужчины.

Молли, думавшая, что из местных жителей ее никто не любит, была ошеломлена. Она пожимала протянутые к ней руки и ласково трепала детишек по головам, пока Финн решительно не усадил ее в такси. В машину следом за ней сели Ирен и Агата в своем темно-фиолетовом платье, расшитом блестками, и тиаре, удостоившаяся своей порции приветственных восклицаний. Жены же братьев Тома должны были прийти в церковь пешком, поскольку до нее было всего несколько минут ходьбы.

Не успела Молли опомниться, как оказалась в церкви. Опираясь на руку Финна, она, не чувствуя под собой ног, воспарила над проходом, в дальнем конце которого ее уже ждал Том. Он смотрел на нее с таким обожанием во взоре, что ей захотелось расплакаться от счастья. А потом Финн остановился, убрал руку, и перед алтарем остались только Молли, Том и престарелый отец Фитцджеральд, который должен был объявить их мужем и женой.


— Что ж, — сказал Том, когда они сели в поезд до Блэкпула и он, положив их чемодан на полку над головой, устроился на сиденье рядом с Молли, — по-моему, прием удался, как ты считаешь?

— Я тоже так думаю, — согласилась Молли. — Все было просто великолепно. Наши родственники, твои и мои, кажется, нашли общий язык и подружились.

Прием продолжался до сих пор и, скорее всего, должен был стать еще более шумным, чем когда они с Томом уходили оттуда.

— Твоя тетя Мэгги просто душка. Она мне очень понравилась, и Хейзел тоже. А уж Патрик просто очаровательный мальчуган. Моя мать в восторге от него. Но, — добавил Том, нахмурившись, — кажется, Финн меня недолюбливает.

Ему нелегко было признать, что нашелся кто-то, кто не пал жертвой его обаяния после того, как имел счастье познакомиться с ним.

— Он просто беспокоится обо мне, только и всего, — успокоила его Молли. — Я имею в виду, у Финна же еще не было возможности узнать тебя получше, не так ли?

Складки на челе Тома разгладились.

— Да, скорее всего, дело именно в этом.

— Тетя Мэгги остановится на ночь в «Георге», перед тем как отплыть обратно в Нью-Йорк, и я хочу повидаться с ней. Мы так и не успели толком поговорить. Если ты не будешь на дежурстве, можешь пойти со мной.

— Это было бы замечательно, любимая. — Том покосился на соседей по купе, мужчину и женщину, тупо пялившихся в окно, и быстро поцеловал ее. — Я люблю вас, миссис Райан, — прошептал он.

— И я люблю вас, мистер Райан. — Молли сняла перчатку и уставилась на простое золотое колечко на безымянном пальце левой руки. — До сих пор не могу поверить в то, что стала замужней женщиной.

— У меня в кармане лежит доказательство — наше брачное свидетельство. — Том поднес ее руку к губам и поцеловал.

Молли положила голову ему на плечо.

— Знаю.

— У нас с тобой будет самый счастливый брак на свете, Молл.

— И это я тоже знаю.

Но всего через несколько часов ей показалось, что их брак распался, так и не успев состояться.


В пансионат они прибыли как раз к ужину. Хозяйка с остреньким вытянутым лицом подозрительно посматривала на них, пока они регистрировались.

— Вы выглядите слишком молодо для замужней женщины, — не выдержав, заявила она Молли, и Тому пришлось предъявить ей свидетельство о браке в качестве доказательства, что они и впрямь являются мужем и женой.

— У нас медовый месяц, — с важным видом сообщил он. — Мы поженились только сегодня утром.

Женщина немного смягчилась, узнав об этом.

— Ваша комната номер восемь, она расположена на втором этаже. Пока вы будете относить свои вещи наверх, я накрою для вас стол в обеденном зале. Какой суп вы предпочитаете? Есть суп из бычьих хвостов, есть томатный.

— Из бычьих хвостов, — ответил Том, а Молли заказала себе томатный, но он оказался водянистым, и она пожалела о своем выборе.

Ростбиф, последовавший за супом, был жестким, как подошва, жареный картофель выглядел недурно, но оказался сырым, как и морковь с горошком. Но у Молли и Тома был медовый месяц, посему они не обращали внимания на такие мелочи.

После ужина они отправились на прогулку вдоль пристани Блэкпула, держась за руки, глядя друг на друга и почти не замечая ни громкой музыки, ни толп отдыхающих с их незнакомыми акцентами и странными шляпками. Вечер выдался волшебным, заходящее солнце еще висело в небе, и на песчаном пляже тут и там виднелись влюбленные парочки, лежащие друг у друга в объятиях. В серебристой воде плескались малыши, а вдоль полосы прибоя бродили женщины, подоткнув платья, и мужчины с закатанными штанинами и носовыми платками на головах, завязанными на четыре узла. Женщины собирали лопатки и ведра, пустые бутылки из-под лимонада, грязную одежду и полотенца. Какой-то мужчина неспешно подбирал лежаки и шезлонги и складывал их на тележку.

Спустя некоторое время Том объявил, что проголодался.

— Ужин был так себе, правда, Молл?

— Да, мне тоже так показалось, — согласилась Молли. — Хочешь рыбы с жареным картофелем? Вон там лоток.

Купив рыбы с картофелем — любимое блюдо Тома, — они сели на скамью и стали слушать, как шумит вода вокруг стальных опор внизу. Молли не разбиралась, прилив наступил или отлив, и Том заявил, что он тоже не специалист в этом вопросе и, более того, ему решительно наплевать на это.

Солнце уже село, и на пристани сгущались сумерки. На пляже остались только влюбленные парочки. На небе взошла почти полная луна, загорелись фонари, и линия прибоя засверкала россыпью огней, словно миллионами звезд. Вдалеке вращалось большое колесо обозрения, и музыка на пристани стала громче, а толпа оживилась и забурлила. Заметно похолодало.

— Думаю, скоро здесь станет совсем неуютно. — Том встал и протянул Молли руку. — Пожалуй, нам лучше вернуться в гостиницу. Хочешь, выпьем по чашке какао по дороге?

— Хорошо.

Она взяла его за руку, испытывая легкое беспокойство и внутреннюю дрожь. Очень скоро они с Томом станут так близки, как это только возможно между мужчиной и женщиной. Молли не боялась того, что должно было произойти, но и не ждала этого с нетерпением. Ей хотелось, чтобы все побыстрее закончилось и чтобы завтра они могли заняться любовью более естественным образом, а нервозность и смущение первой брачной ночи остались позади.


Вскоре они вернулись в свой номер, который освещала лишь заглядывавшая в окошко луна.

Том с деланой небрежностью обронил:

— Пожалуй, я не буду зажигать газовый рожок, любимая. В этом нет необходимости.

— Я все прекрасно вижу и без него, — сказала Молли, испытав облегчение оттого, что раздеваться придется в почти полной темноте.

Она сняла одежду, надела ночную сорочку (стоившую два шиллинга и одиннадцать пенсов и значительно уступавшую качеством тому нижнему белью ручной работы, что лежало в чемодане, который она взяла с собой в Америку) и скользнула под одеяло. Через несколько мгновений к ней присоединился Том. Они немного полежали в молчании, пока он робко не положил ей руку на талию.

— Я могу поцеловать тебя, Молл?

— Конечно, Том.

Она повернулась к нему, и внезапно они стали целоваться с жаром, который быстро перерос в страсть, и вот уже руки Тома гладят ее грудь сквозь ткань сорочки, а потом оказываются под ней. Столь же внезапно Молли вдруг осталась без одежды, впрочем, как и Том, хотя она понятия не имела, куда все подевалось. И вот они уже занимаются любовью. Занятие это оказалось не столь восхитительным, как она ожидала, зато оно дало ей чувство глубокого удовлетворения — отныне они с Томом стали одним целым.

Наконец Том застонал, обмяк у нее на груди, а потом скатился с нее и замер, повернувшись спиной. Воцарилась неожиданная тишина, которая показалась Молли бесконечной.

В конце концов она не выдержала и заговорила.

— Что случилось? — прошептала она.

— Ты ведь уже занималась этим раньше, правда, Молл? — Голос Тома прозвучал хрипло, и в нем явственно слышалась боль. — Это было последнее, чего я ожидал от такой девушки, как ты.

Кровь застыла у Молли в жилах. Это было глупо с ее стороны, крайне и невообразимо глупо, но она по-прежнему считала себя девственницей. Она думала о Томе как о первом мужчине, с которым будет спать, первом мужчине, с которым будет заниматься любовью. То, что сделал с нею Доктор, оказалось похороненным в самом дальнем уголке ее сознания, потому что воспоминания эти были слишком болезненными, чтобы занимать хотя бы часть ее памяти.

Но как объяснить все это Тому? Молли терзал стыд. Он пожелает узнать, почему она не оттолкнула Доктора, почему не заперла дверь, но у нее не было ответов на эти вопросы. Откровенно говоря, Молли считала это своим долгом, верила, что так поступают все отцы, когда теряют своих жен. И ей оставалось лишь смириться с происходящим. И только когда он обидел Аннемари, она сочла это грехом такого масштаба, что он стал непростительным.

— Я все еще жду ответа, — угрюмо напомнил о себе Том.

— Значит, и ты занимался этим раньше, если разбираешься в таких вещах.

Это было худшее, что она могла сказать, но при этом — единственное, что пришло ей в голову в этот момент.

Том сел на постели, и Молли ощутила исходящий от него гнев — он, как искры, освещал комнату.

— Я купил об этом книгу, потому и знаю. Я просто боялся испортить нашу первую ночь. Я хотел, чтобы сегодня все было превосходно, но это ты все испортила. Ох, Молли! Как ты могла?

Молли ничего не ответила и лишь повернулась спиной к нему. Ей было холодно, очень холодно, несмотря на кучу покрывал и толстое стеганое одеяло.

В ту ночь она не сомкнула глаз, как, впрочем, и Том. В какой-то момент он встал с кровати, сел в кресло и уставился в окно, опершись подбородком на скрещенные руки и являя собой картину вселенского отчаяния и скорби.

Наступил рассвет, и вскоре прозвучал гонг, призывающий спуститься к завтраку. Молодожены не обменялись ни словом, одеваясь и идя вниз. В обеденном зале они оказались первыми. Остролицая хозяйка принесла им тарелки с неаппетитно выглядевшей кашей. В зал начали входить и другие постояльцы, здороваясь с ними.

— Доброе утро, — отвечала Молли.

Том молчал, глядя в тарелку с кашей, и по его гладким мальчишеским щекам текли слезы.

— Я так сильно люблю тебя, Молл, — с надрывом сказал он.

— И я люблю тебя, Том. — Она протянула руку и вытерла ему слезы.

— Мне все равно, что ты делала до того, как я встретил тебя, — шмыгнул он носом. — Прости меня за прошлую ночь. Я не должен был устраивать сцену. Просто это стало для меня шоком. Я думал, что... — Голос у него сорвался, и он умолк, не в силах продолжать.

На них начали оглядываться. Молли поднялась со стула.

— Пойдем наверх. Я должна кое-что тебе рассказать. — Ей придется открыться ему, или их брак распадется, не успев состояться.


— Я убью его! — После того как она рассказала ему о Докторе, Том впал в ярость. Он метался взад и вперед по комнате, словно одержимый. — Полисмен я или нет, я убью его собственными руками! — Он вдруг замер на месте и горестно посмотрел на нее. — Ох, Молл! Почему ты ничего не сказала мне прошлой ночью?

— Потому что мне было стыдно, вот почему, — со слезами в голосе ответила она. — Мне всегда казалось, будто я сама во всем виновата.

Том сел на кровать и усадил ее к себе на колени.

— Вчерашняя ночь была худшей в моей жизни, клянусь тебе.

Она погладила его по голове, взъерошив жесткие каштановые волосы.

— Прости меня.

— Мне не за что прощать тебя, любимая. Это я должен извиниться перед тобой за свои поспешные выводы.

В дверь постучали. Молли поморщилась, но пошла открывать. На пороге стояла хозяйка пансиона, и лицо ее выглядело уже не хитрым, а мягким и добрым.

— Вы не стали есть мой завтрак, и я подумала, что вы не откажетесь от чая с гренками.

— Как это мило с вашей стороны! Большое вам спасибо.

Молли взяла поднос. Есть ей решительно не хотелось, а вот от чая она бы не отказалась. Том же, обладавший волчьим аппетитом, съест все гренки до последней крошки.

— Надеюсь, у вас все в порядке, — прошептала женщина.

— Теперь — да. — Молли закрыла за нею дверь.

Все было в порядке, и теперь так будет всегда.


Финн показал тете Мэгги комнату, которую она будет занимать в его коттедже на протяжении двух последующих недель, помог Хейзел уложить сонного Патрика в кроватку — малыш был чересчур возбужден, чтобы заснуть в поезде или на пароме, — наскоро перекусил и отправился к Доктору, чтобы забрать Тедди и Айдана. Их тетя умирала от желания увидеться с ними, хотя и не собиралась приближаться к Доктору ближе чем на полмили во время своего пребывания в Дунеатли.

— Я боюсь, что не выдержу и натворю бог знает что, если встречусь с ним, — гневно заявила она.

Дом Доктора располагался на площади рядом с жилищем мистера О’Рурка, стряпчего, по одну сторону, и крошечным банком, работавшим всего два дня в неделю, — по другую. Это было солидное трехэтажное здание с шестью комнатами на каждом этаже. Большую часть первого этажа занимали операционная, приемная, регистратура, в которой хранились истории болезней пациентов, и кабинет Доктора. Здесь же находились большая кухня и гардеробная. Жилые комнаты были на втором этаже. В незапамятные времена слугам принадлежали помещения в мансарде, но когда семейство Кенни впервые вселилось в этот дом, они уже давным-давно пустовали. Финн первым попросился ночевать наверху, в комнатке с наклонным потолком и окном, из которого открывался вид на многие мили окрест. Затем в соседнюю комнату перебралась Молли, и последней наверх переселилась Аннемари.

Финн обратил внимание на то, что темно-синяя краска на входной двери уже начала шелушиться и отслаиваться. Перешагнув порог, он обнаружил, что в доме стоит непривычная тишина. В воздухе отчетливо ощущался запах плесени и запустения. Финн невольно вспомнил дни, когда здесь жили пятеро детей и дом был полон шума и смеха.

— Папа! — крикнул он и, не дождавшись ответа, вновь подал голос: — Нанни, Айдан, Тедди, — есть кто-нибудь дома?

На верхней площадке лестницы появилась Нанни. Она была пожилой женщиной уже тогда, когда приглядывала за Финном, который был совсем еще маленьким, а сейчас выглядела древней старухой; на белом лице выделялись лишь слезящиеся глаза. Создавалось впечатление, что прошедшие годы растопили ее плоть, как воск, и та неровными кляксами прилипла к скулам и костям. На Нанни было длинное черное платье и белый фартук. Голову старушки покрывала белая косынка.

— Я отослала малышей прочь, сынок, — надтреснутым, дрожащим голосом произнесла Нанни. — Я сама отвела их к Паттерсонам: их Кормак учится в одном классе с Тедди. — Она начала спускаться по лестнице, цепляясь за перила; было видно, что каждый шаг дается ей с огромным трудом.

Финн поспешил ей навстречу, помог сойти вниз и отвел в кухню, где в раковине были грудой свалены грязные тарелки, а выложенный плитами пол отчаянно нуждался в чистке. Он выдвинул стул и бережно усадил на него старушку.

— Что случилось, Нанни?

— Твой отец, сынок... Прошлой ночью он сам себя не помнил, глотал виски, как воду, кричал и швырялся всем, что попадалось под руку. Он до смерти перепугал малышей, верно тебе говорю. Я боялась, что он поубивает всех нас, когда мы будем спать. Керосина для ламп не осталось, и мы сидели в полной темноте. — В Дунеатли не было ни электричества, ни газа. — Зайди к нему в кабинет, и сам увидишь, что он там натворил.

У Финна упало сердце. Как же так вышло, что эта пожилая хрупкая женщина осталась одна в доме с двумя маленькими детьми и сумасшедшим? Но что он мог поделать?

— Где он сейчас? — спросил Финн.

— Этого я не знаю. Он ушел из дома рано утром, еще до рассвета, и с таким грохотом захлопнул за собой дверь, что задрожали оконные стекла. С тех пор я его не видела. — С появлением Финна Нанни понемногу успокоилась и стала походить на себя прежнюю.

— Хочешь пить, Нанни? Чашку чая, например — или стаканчик чего-нибудь покрепче? — Время от времени она позволяла себе выпить спиртное.

— Не откажусь от глотка доброго джина, сынок, спасибо. Он стоит в шкафчике под раковиной.

Они прошли в кухню. Финн нашел бутылку и налил полстакана.

— Добавить чего-нибудь?

— Нет, предпочитаю чистый джин. Я-то думала, что тебе пора бы уж это запомнить, Финн Кенни. — Ее слезящиеся глаза заблестели.

— Не понимаю, как можно пить чистый джин. — Он подтолкнул к ней стакан по столу, и она с жадностью схватила его. — Ты можешь назвать причину, которая ввергла Доктора в такое состояние? — поинтересовался Финн.

Нанни скривилась, и он вспомнил, что рожи, которые она корчила, изрядно пугали его в детстве.

— Люди относятся к нему с подозрением, сынок, и он сознает это. Сейчас он принимает вполовину меньше пациентов, чем раньше. А с тех пор, как сбежала Молли, у него нет сестры-администратора, и он не может уговорить ни одну живую душу прийти сюда и прибраться после того, как от него ушла Фран Кинкейд, которая сказала, что больше не останется здесь ни за какие деньги. — Старушка кивнула на горы посуды в раковине и грязный пол. — Все спрашивают себя, почему девочки сбежали от него, почему ты почти никогда не бываешь у него дома, почему Хейзел не навещает его, даже для того, чтобы показать ему первого внука, и почему он не поехал на свадьбу к Молли. — Нанни отставила стакан в сторону, выпив половину его одним глотком. Выглядела она теперь намного лучше. — Как, кстати, прошла свадьба?

— Превосходно, Нанни. — Финн поморщился. — Хотя мне муж Молли не по душе. Уж слишком он важничает. Он считает, что уже вырос из своих ботинок простого полицейского. Но Хейзел и тете Мэгги Том понравился. — Он даже не подозревал о том, что его отец так низко пал в глазах Дунеатли.

— Я бы с удовольствием повидалась с Мэгги, пока она здесь.

— Уверен, что и она с радостью увидится с тобой. Может, вы как-нибудь встретитесь утром в кафе?

Нанни прищурилась.

— Значит, Мэгги тоже не желает переступать порог этого дома. Я думаю, что знаю почему, хотя и пообещала никому не говорить об этом, Финн. Имей в виду, в этом уже нет необходимости; большинство соседей и сами пришли к такому выводу.

Финн вздохнул. Сложившееся положение дел начало утомлять его.

— Когда вернутся домой Тедди и Айдан?

— Миссис Паттерсон говорила, что приведет их часам к семи. Но, Финн, — Нанни положила морщинистую руку на его рукав, — еще одной такой ночи, как вчерашняя, я не выдержу. Я беспокоюсь не столько о себе, сколько о мальчиках. Если бы ты слышал, как буйствовал твой отец, ты бы понял, что я имею в виду.

— Хотел бы я знать, где он сейчас.

— Скорее всего, где-нибудь отсыпается. У него наверняка жуткое похмелье.

Финн взглянул на часы: почти половина седьмого. Его братья скоро вернутся. Коттедж был слишком мал, чтобы в нем разместились еще три человека.

— Я останусь здесь, Нанни, — пообещал он. — Сейчас схожу домой и предупрежу Хейзел, а потом вернусь. Я быстро. И я принесу немного керосина для ламп.

Перед уходом Финн заглянул в кабинет Доктора и обнаружил треснувшую пустую бутылку из-под виски на полу. Повсюду валялись сброшенные с полок книги, кресло было перевернуто, а сразу же за дверью обнаружилась лужа рвоты. Финн очень старался вызвать в себе хоть каплю сочувствия к отцу, но у него ничего не получалось.

Нанни прекрасно знала, что Финн способен проспать и землетрясение. Она пообещала разбудить его, если вернется Доктор и снова начнет чудить, как давеча, но когда Финн открыл глаза в своей старой постели в своей старой комнате, было уже утро и сквозь знакомые занавески пробивались солнечные лучи. Где-то вдалеке закукарекал петух. Финн спустился в отцовскую спальню, но кровать была нетронута, и в кабинете и в других комнатах Доктора тоже не было. Финн уже начал беспокоиться, а не сбежал ли он сам, как и его дочери, как вдруг в дверь кто-то постучал.

Это был Уилли Кин с фермы «Старая мельница» с сообщением о том, что доктора Кенни нашли плавающим лицом вниз в пруду неподалеку.

— Никто не знает, как долго он там находится, — почтительно сказал он, снимая кепку и комкая ее в руках. — Туда вот уже несколько дней никто не заглядывал. — Уилли перекрестился. — Да упокоится ваш отец с миром, мистер Кенни. Он был хорошим врачом, что бы там о нем ни говорили.


Левон не знал, что видит в ее больших фиолетовых глазах: то ли страх, то ли дикое желание, чтобы все это побыстрее закончилось, чтобы ребенок родился и чтобы она поскорее забыла обо всем. За время, прошедшее с тех пор, как врач объявил, что она беременна, Анна ни словом не обмолвилась о ребенке у себя в животе. Она решительно отклоняла все попытки Тамары поговорить об этом, отворачивалась или просто выходила из комнаты с окаменевшим лицом, плотно сжав красивые губы.

Левон нанял опытную акушерку, миссис Саркади, потому что, когда Анне придет время рожать, он не хотел обращаться в больницу. Тому было две причины. Во-первых, он опасался, что непривычное окружение и незнакомые люди расстроят ее; во-вторых, Анна сама была еще совсем ребенком и существовала большая вероятность того, что им начнут задавать вопросы об отце, вопросы, на которые могла ответить только она сама. Точное время появления новорожденного на свет оставалось неизвестным, но, по расчетам врача, это должно было произойти в сентябре.

Тем летом Левон сдал экзамен и теперь мог на вполне законных основаниях заниматься юридической практикой в штате Нью-Йорк. Он арендовал контору в Нижнем Ист-Сайде и уже обзавелся несколькими клиентами, но с наступлением сентября стал приходить домой все раньше, тогда как ему следовало бы задерживаться на работе допоздна, чтобы приобрести новую клиентуру. Он хотел быть рядом с Анной, когда родится ее ребенок.

Тамара лишь посмеивалась над мужем.

— Ты возбужден почти так же, как тогда, когда я рожала Ларису, — говорила она. Теперь она уже могла вспоминать о дочери без слез.

Ребенок Анны появился на свет посреди ночи. Левон первым услышал ее громкий, испуганный крик и вбежал к ней в комнату, чтобы проверить, все ли с ней в порядке. Анна сидела на кровати, прижимая руки к животу, и повторяла:

— Я ненавижу эту жуткую боль, Лев. Мне кажется, что сейчас я разорвусь пополам.

Он разбудил Тамару, впопыхах набросил на себя кое-что из одежды и помчался за миссис Саркади, крупнотелой венгеркой с суровым лицом и ласковой улыбкой, которая жила на Восточной Девятнадцатой улице, в двух кварталах от них. Она прекрасно владела английским, но говорила с таким жутким акцентом, что понять ее было весьма затруднительно.

Миссис Саркади приехала с Левоном, осмотрела девушку, которую к тому времени уже терзала сильная боль, и заявила, что ребенок еще не готов появиться на свет. Сейчас они с Тамарой чем-то занимались в кухне, а Левон остался в комнате с Анной, вытирал ей лоб и держал за руку, говоря, что все будет в порядке, хотя что он мог знать об этом? «Интересно, а отдает ли она себе отчет в том, что происходит?» — спрашивал он себя.

Анна что-то забормотала себе под нос, и он наклонился к ней, чтобы лучше слышать.

— Я не хочу возвращаться, — снова и снова повторяла она. — Я не хочу возвращаться обратно.

— Тебя никто отсюда не гонит, ангел мой, — сказал ей Левон. — Ты останешься здесь — навсегда, если таково твое желание.

— Я не хочу возвращаться, — вновь повторила она. Его слова явно не дошли до ее сознания. Внезапно Анна села и закричала: — Где Молли? Мне нужна Молли!

— Молли здесь нет, дорогая. — Он взял ее за плечи, отметив про себя, какие они худенькие, и силой уложил обратно на подушки. — Зато тут я, Лев, который любит тебя и сделает все, чтобы тебе не причинили вреда.

Девушка схватила его за руку и прижала ее к своей щеке.

— Лев, — прошептала она. — Ох, Лев.

В комнату вошла миссис Саркади с тазом горячей воды. Из-за ее спины выглядывала Тамара со стопкой старых полотенец и простыней.

— Теперь мы сами займемся ею, Лев, — сказала Тамара.

Весь следующий час Левон пытался читать — хотя впоследствии не мог вспомнить ни слова из прочитанного, — пил черный кофе, смотрел в окно на огни Нью-Йорка, перебирая в памяти события, которые привели его в этот странный и замечательный город, и прислушивался к крикам и стонам, долетавшим из комнаты Анны и надрывавшим ему душу.

И вот наконец прозвучал другой крик. Это кричала не Анна, а ребенок. Левон встал у двери в ее комнату, чтобы быть рядом, когда она откроется и оттуда выйдет Тамара, чтобы сказать ему, кто у них родился — мальчик или девочка. Ребенок продолжал кричать, и Левон нетерпеливо притопывал ногой. Мальчика они собирались назвать Джоном, а девочку — Элизабет, при условии, что Анна сама не предложит имени, но он считал это крайне маловероятным. Тамара хотела дать ребенку армянское имя, но Левон заявил, что это было бы несправедливо.

— Анна не армянка, — сказал он. — Малышу следует дать имя, которое она для него выберет.

Дверь отворилась, и на пороге появилась Тамара, держа на руках крошечного ребенка, завернутого в шаль, которую она связала.

— Лев, это Джон, — сказала она, и глаза ее сверкали, как звезды, на взволнованном лице. — Я всегда хотела, чтобы у нас был мальчик.

Левон взглянул на маленькое сморщенное личико.

— Почему он такой красный?

— Многие дети рождаются красными.

— И он очень мал.

Тамара рассмеялась.

— А чего ты ожидал, Левон, — слоненка? Все дети маленькие. Миссис Саркади полагает, что он весит около пяти фунтов. Анне еще повезло, что он не слишком крупный, иначе девочке пришлось бы нелегко.

— Как она? — Ему очень хотелось заглянуть в комнату и увидеть все собственными глазами.

— Очень устала и обессилела. Миссис Саркади попыталась передать Анне ребенка, но она отвернулась. Сомневаюсь, что она когда-либо примет его.

Но Тамара ничуть не выглядела расстроенной. Она жестом собственницы прижимала малыша к себе, словно мать, словно он был ее собственным ребенком.

— Хотел бы я знать, кто его отец? — вслух произнес Левон. — Интересно ли ему было бы узнать, что у него есть сын?

— А хотим ли мы знать это на самом деле? — Тамара вопросительно приподняла тонкие брови.

— Нет. Полагаю, что не хотим.

На пороге появилась миссис Саркади и в свойственной ей витиеватой манере сообщила, что Анна — очень изящная молодая леди, но при этом здоровая и сильная, и что сейчас ей надо отдохнуть. Пусть спит, пока сама не проснется.

— Я приду взглянуть на нее завтра, — пообещала она.

Левон поблагодарил акушерку и заплатил ей, а потом спросил, уснула ли Анна.

— Еще нет, но она может заснуть в любую минуту. — Миссис Саркади произнесла слово «минута» таким тоном, словно это было нечто очень маленькое.

Левон проводил акушерку до дверей. Тамара готовила купленную ею молочную смесь, пока Джон лежал в корзинке на кухонном столе. Левон склонился над ним, с немым восторгом глядя, как ребенок очаровательно зевнул и сжал свои крошечные ручонки в кулачки. Он осторожно пощекотал его животик, но малыш лишь зевнул еще раз. Тамара окинула мужа сердитым взглядом, и Левон вышел из кухни и отправился посмотреть, как там Анна.

Она лежала на постели с закрытыми глазами, но он почему-то был уверен, что она не спит. Он присел на край кровати, и она спросила:

— Это ты, Лев?

— Да, родная, это я.

— Я знаю, что случилось, но не хочу этого знать. Ты понимаешь, что я имею в виду?

— Понимаю. — По крайней мере, он думал, что понимает.

— Я не настолько глупа, как ты полагаешь, Лев. — Она по-прежнему не открывала глаз.

— Я никогда не считал тебя глупой, моя дорогая Анна, но ты должна признать, что ты — очень странная молодая леди.

— Я всегда была странной. Во всяком случае, так мне говорили. — Она произносила слова мягким, еле слышным шепотом.

Последовало долгое молчание, и Левон уже решил, что она наконец заснула, но, когда он поднялся, чтобы уйти, девушка вновь заговорила:

— Я люблю Нью-Йорк, Лев.

— Я тоже, Анна.

— Поначалу я возненавидела его, когда увидела с борта корабля. Я решила, что это сон, причем очень плохой, но теперь я не хочу уезжать отсюда.

— Значит, ты не уедешь.

— Спокойной ночи, Лев.

Левон осторожно прикрыл за собой дверь и посмотрел на часы. Было раннее утро, начало пятого, и Нью-Йорк готовился к новому дню. Левон переоделся в свой «адвокатский костюм», как называла его Тамара, из темно-серой фланели с модными узкими лацканами, косыми карманами и узкими брюками. Тамару он застал в гостиной — она меняла пеленку Джону.

— На самом деле менять ее не было нужды. Мне просто захотелось сделать это в первый раз. — Она улыбнулась мужу. — Какой он красивый, правда, Лев?

— Очень. — Левон кивнул, хотя втайне считал ребенка с его сморщенным красным личиком настоящим уродцем. У него были крупные яйца и крошечный пенис. Ножки были тоненькие, как спички, и очень подвижные.

— У него синие глаза, — произнесла Тамара.

— Цвет еще может измениться, — заметил Левон.

— Знаю. — Она обратила внимание на то, что Левон переоделся. — Ты что, собрался на работу в такую рань?

— Пожалуй, да. Мне надо поработать над несколькими делами. — Он кивнул на малыша. — Теперь, когда все закончилось, самое время ими заняться.

— Я тоже рада, что все закончилось. — Тамара одарила мужа ослепительной улыбкой. — Теперь у нас есть сын, Лев. Это было последнее, чего я ожидала, когда мы приехали в Америку, — найти здесь сына. Нам повезло. Раньше я думала, что мы прокляты, но теперь понимаю, как нам повезло.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Академия Пегги Перельман была расположена над кондитерской на Хестер-стрит, примерно посередине между Маленькой Италией и Чайнатауном. Студия представляла собой большую комнату, которая некогда была двумя смежными помещениями, с балетной стойкой с одной стороны и огромным зеркалом, занимавшим всю стену, с другой. Небольшое пианино приткнулось в простенке между окнами, на стеклах которых черно-золотыми буквами было начертано название заведения.

Когда Левон с Анной приехали сюда, было еще рано, около девяти, и несколько молодых людей в яркой одежде сидели на полу и оживленно беседовали о чем-то, сопровождая свои слова драматическими жестами.

Пегги родилась в Нью-Йорке, и ее акцент служил тому несомненным доказательством. Наполовину ирландка, наполовину еврейка, она была по меньшей мере шести футов росту и успела потанцевать во всех крупных театрах штата.

— Проблема заключалась в том, — сказала она Левону, приглашая его с Анной в комнатушку, служившую одновременно и кухонькой, и конторой, — что я начала выступать на сцене в тринадцать лет, а уже через пять была выше всех девочек и почти всех мужчин. Одно время я пыталась гримироваться под мужчину, но из этого ничего не вышло.

— Я не удивлен, — ответил Левон.

У Пегги были самые полные губы, самые голубые глаза и самые длинные и стройные ноги, какие он когда-либо видел. Ни один человек в здравом уме не принял бы ее за мужчину. Она сидела за столом, на котором стояла пишущая машинка, лежали груды бумаг, покосившиеся кипы фотографий и разместилась коллекция треснутых чашек. Чудесные рыжие волосы Пегги были собраны в узел на затылке и зафиксированы с помощью многочисленных разноцветных гребешков и заколок. Накрашена она была так, словно собиралась выйти на сцену: черная подводка для глаз, голубые тени на веках, ресницы, жесткие от туши, и губы, напомнившие Левону спелые сливы. На Пегги было черное облегающее трико, зеленые шорты и вязаная кофточка без рукавов, на бретельках, вся в стрелках и заштопанных дырах. Туфли на высоких каблуках выглядели на целый размер больше его строгих черных башмаков.

— Мы работаем с девяти до четырех, — сообщила Пегги. — Иногда и по вечерам, но об этом поговорим позже. Вы можете посещать один курс или все три, как хотите. Некоторые дети посещают только танцы, пение или драматическое искусство. Но большинство ходят на все сразу. По окончании каждого семестра мы даем концерты для родителей — но приглашать друзей запрещается, потому что у нас нет места. Мы обучаем двум видам танцев: бальным и степу. Как вы слышите, сегодня мы отбиваем чечетку.

После того как они вошли в контору, кто-то с неподдельным энтузиазмом застучал по клавишам расстроенного пианино и молодые люди с таким жаром затопали по полу, что Левон испугался, как бы на них не рухнул потолок.

— Чем бы ты хотела заняться, Анна? — поинтересовался он.

— Всем, — тут же ответила девушка.

Левон отметил, что она уже притопывает в такт музыке.

— Одну минуточку, милая, — произнесла Пегги своим громким хриплым голосом. — Я не принимаю в свою академию кого попало. Для начала ты должна пройти пробы. Мы называем это кастингом. Ко мне приходили дети, которые не смогли бы исполнить простейшее па даже для того, чтобы спасти свою бабушку от зубов злого и страшного волка, а голоса некоторых соискателей походили на свист закипевшего чайника. Я должна заботиться о своей репутации. Ко мне частенько заглядывают продюсеры, когда им требуется подросток для одного из шоу. — Она вперила строгий взгляд в Левона. — Вы видели «Убийство на Юконе», мистер Зариян? — Когда Левон непонимающе уставился на нее, она пояснила: — Это художественный фильм. Молодой человек по имени Билли Берри играет там в эпизодах. Так вот, в тысяча девятьсот пятнадцатом году, когда открылась моя академия, Билли был одним из моих первых студентов драматического отделения.

Левон признался, что не бывает в кинотеатрах.

— Но мы с женой когда-нибудь непременно туда сходим, — предпринял он слабую попытку оправдаться.

— Вся академия в обязательном порядке ходит в кино раз в неделю, обычно по вторникам — это включено в плату за обучение, — а первого числа каждого месяца мы бываем в театрах. Это мотивирует молодых людей, дает им понимание того, к чему они должны стремиться. Например, на следующей неделе мы будем смотреть «Десять заповедей». Режиссер фильма — сам Сесиль Б. де Милль[33]. Фильм снят по методике «техниколор»[34] и является первым в своем роде.

— Я хочу обязательно посмотреть этот фильм, — с придыханием проговорила Анна.

— Для начала, деточка, я предлагаю твоему папе спуститься вниз и выпить кофе в кондитерской — попробуйте пончики, мистер Зариян, пальчики оближете, — а я тем временем посмотрю, как Анна себя чувствует на паркете. Потом она споет мне что-нибудь. А вы возвращайтесь через полчасика.


Пончики и впрямь оказались восхитительными. Левон съел три, прежде чем сказал себе, что хорошего — понемножку. Он с легкостью мог бы проглотить еще столько же, но после того, как Левон сменил баранку на кресло в конторе, он успел набрать лишний вес. Работая таксистом, он иногда останавливался выпить кофе. А теперь он обедал в ресторанчике Мак-Криди, расположенном через дорогу, где подавали невероятно вкусные гамбургеры, или же в более полезных для здоровья заведениях, если приглашал клиента на ленч — или клиент приглашал его самого.

Сейчас Левон зарабатывал в три раза больше, чем раньше, причем доходы его должны были неизбежно возрасти по мере увеличения клиентуры. Тамара уже поговаривала о том, что им давно пора переехать из квартиры в собственный дом с двориком, где Джон мог бы играть.

— В Бруклин или Куинс, — предлагала она.

— Посмотрим, — отделывался односложными ответами Левон.

Джону исполнилось всего шесть недель от роду, и он пока еще не мог даже сидеть без поддержки, не говоря уже о том, чтобы играть во дворе. Самому же Левону нравилось жить на Манхэттене, и переезжать он не собирался.

Все свое время Тамара посвящала Джону. Казалось, иногда она даже забывала о существовании мужа и Анны. Тамара подолгу гуляла с малышом и приходила в восторг, когда прохожие заговаривали с ней, принимая ее за мать Джона. На вид ей никак нельзя было дать сорок шесть лет, она выглядела достаточно молодо для того, чтобы родить ребенка. У них с мужем случился жаркий спор, когда она захотела зарегистрировать Джона, указав Левона и себя в качестве его родителей.

— Он вполне может считаться нашим сыном, — обиженно надула губы Тамара, когда Левон заявил ей, что по всем законам именно Анна его мать. — Она не проявляет к нему ни малейшего интереса, даже не глядит в его сторону.

— Как знать, все может измениться, когда она станет старше, — холодно ответил Левон. — Это то же, что украсть ребенка другой женщины. И даже если Анне все равно, мы не сможем воспитать Джона в полном неведении. Рано или поздно, но нам придется рассказать ему, что не мы его родители. Это будет подлостью с нашей стороны — утаить от него правду, Тамара, — добавил он, смягчившись, когда заметил горькое разочарование на лице у жены.

Итак, Джон был зарегистрирован как сын Анны Мюррей по адресу Гранмерси-парк, а в графе «отец» стояло «неизвестен». Тамара спрятала свидетельство о рождении в ящик комода, где хранились все важные документы.

— Мы расскажем Джону обо всем, когда ему исполнится двадцать один год, — сказала она, — и будем надеяться, что он не узнает об этом раньше.

Время летело быстро. Левон посмотрел на часы, затем перевел взгляд на пончики на застекленной витрине и едва удержался от того, чтобы не купить еще один, последний. Прошло уже почти полчаса с тех пор, как он оставил Анну в обществе превосходно сложенной Пегги Перельман. Левон вышел из кондитерской и по узкой лестнице поднялся на второй этаж, где пианистка — крошечная пожилая женщина, которой положили на стул две подушечки, чтобы она доставала до клавиш, — наигрывала легкую мелодию. Услышав ее, Левон подавил нестерпимое желание прищелкнуть пальцами. Анна стояла в последнем ряду танцоров, отбивая чечетку ногами, обутыми в маленькие черные сапожки, с такой лихостью, словно занималась этим всю жизнь.

Пегги заметила Левона и подошла к нему, улыбаясь во весь рот. Схватив его за руку, она потащила его за собой в кухоньку, исполнявшую одновременно функции конторы, и громко крикнула ему на ухо:

— Ваша дочь — прирожденная танцовщица! Или она уже брала уроки раньше?

— Нет, насколько мне известно. Позвольте объяснить, — поспешно продолжал Левон, — Анна не моя дочь, а дочь моего близкого друга, ирландца по происхождению. Его жена умерла, и почти в то же самое время он обанкротился, вот он и отправил Анну к нам, чтобы мы — я и моя жена — присмотрели за ней. Ее зовут Анна Мюррей.

Ему пришлось состряпать удобоваримую ложь, но ведь как-то следовало объяснить ее ирландский акцент, тогда как сам он говорил с армянским. Пегги, похоже, либо не расслышала его, либо же не придала значения его словам.

— У нее есть чувство ритма, она хорошо двигается — можно подумать, что кости у нее резиновые, — а поет она вообще как ангел. Я с удовольствием приму ее, мистер Зариян. Все мои ученики талантливы, иначе я просто не бралась бы за них, но такие, как Анна, попадаются мне не чаще одного раза в год. Когда она сможет начать? — нетерпеливо поинтересовалась Пегги. — Ей еще предстоит научиться прыжкам, — добавила она, словно оправдываясь.

— Может быть, завтра? — Левон испытывал чувство гордости, словно и впрямь был отцом Анны.

— Завтра было бы отлично, но ей понадобится куча всякой всячины: туфли для балета и степа, трико, майки, шорты и юбки... Я дам вам список. Поезжайте к Амелии на Деланси-стрит, скажите, что вы от меня, и она сделает вам скидку.

— Я поеду к ней прямо сейчас.

К черту дела; если в его отсутствие к нему явятся новые клиенты, им придется прийти еще раз.


К Рождеству Левон нанял секретаршу и обзавелся телефонным аппаратом. Пожалуй, он затруднился бы сказать, что приводило его в больший восторг: возможность снять трубку и поговорить с любым человеком в этой восхитительной стране, у кого есть собственный телефон, или же наличие весьма эффектной мисс Эмили Лакруа, повелевать которой он мог по своему усмотрению. Мисс Эмили Лакруа, француженка по происхождению, отличалась безупречными манерами, безупречно владела навыками машинописи и обладала безупречным вкусом. Она сидела в углу комнаты в белой накрахмаленной блузке и строгой черной юбке, отвечая на звонки в дверь и по телефону, когда таковые случались. После Нового года Левон собирался переехать в новое, более просторное помещение, и там у мисс Лакруа должна была появиться собственная комната.

В сочельник он подарил ей коробку шоколадных конфет из «Дэйнтиз», расположенного на Пятой авеню, — этот магазин славился своими кондитерскими изделиями, а мисс Лакруа в ответ презентовала ему серый шелковый галстук из магазина мужской одежды в Сохо[35]. В полдень они обменялись рукопожатием, пожелали друг другу счастливого Рождества и она ушла, жуя на ходу шоколадку. Левон и сам собирался скоро уходить: они с Анной договорились заглянуть в «Мэйсиз», чтобы купить подарки Тамаре и самой Анне, хотя она об этом еще не знала. Он уже потянулся за своей шляпой и пальто, когда зазвонил телефон, отчего Левон едва не подпрыгнул на месте, — звук показался ему неожиданно громким и был слышен, наверное, во всем здании.

Он поднял трубку и представился:

— Левон Зариян. — Запомнить свой номер он пока так и не удосужился.

— Привет, Левон, — раздался жизнерадостный голос. — Это Олли Блинкер. Мой сын Герби и ваша Анна учатся вместе в академии Пегги Перельман.

— А, да, — ответил Левон, несколько растерявшись от напористого и чрезмерного дружелюбия этого Олли Блинкера. — Да, она часто вспоминает Герби. — Собственно, только о нем Анна и говорила. Они частенько обедали вместе, а потом зависали в кафе-мороженом после окончания занятий.

— Я устраиваю вечеринку в сочельник, — продолжал Олли Блинкер, — и мне бы хотелось, чтобы Герби с Анной станцевали что-нибудь для гостей. Полагаю, вы не возражаете? Разумеется, мы ждем вас и вашу жену, приходите. Герби говорит, что вы адвокат. В таком случае вы сможете завязать несколько полезных знакомств.

— Это очень любезно с вашей стороны. Я с удовольствием приду. Вот только насчет миссис Зариян я не уверен. У нас дома маленький ребенок. — Левон не сомневался, что Тамара ни за что не согласится расстаться с Джоном на весь вечер.

— Я знаю об этом и, если хотите, могу порекомендовать вам няньку — эта женщина ухаживала за моими детьми, когда они были маленькими.

— Непременно передам ваши слова жене. Благодарю вас... Олли. Надеюсь увидеться с вами в самом скором времени.

— Моя квартира находится на углу Пятой авеню и Шестьдесят Второй улицы, на верхнем этаже. Там есть отдельный лифт.

Левон знал географию Нью-Йорка, как свои пять пальцев; Блинкеры жили в одном из самых дорогих и престижных районов города.

Он положил трубку, а потом пересказал содержание разговора Анне, когда они встретились в ресторане на верхнем этаже универмага «Мэйсиз». Ресторан был набит посетителями и, подобно всему универмагу, обильно украшен гирляндами и игрушками. Из громкоговорителей на стенах гремела песенка «Бог дал вам радость, джентльмены»[36].

— Ты ведь не возражаешь, Лев? — поинтересовалась Анна и улыбнулась. Ее улыбка была способна растопить самое суровое сердце. Она сама походила на рождественский подарок в пальто из голубого бархата с белым меховым воротником, манжетами и шляпке в тон, из-под полей которой выбивались мелкие черные кудряшки, волной ниспадая ей на спину. Глядя на нее, никто бы не подумал, что она уже стала матерью. — Насчет вечеринки, я имею в виду. Пегги тоже придет, и я с Герби репетировали номер всю прошедшую неделю.

— Мы с Герби, — машинально поправил ее Левон.

К столику подошла официантка, и он заказал два кофе: один со сливками, другой — без.

— Мы с Герби, — без паузы продолжала Анна. — Мы исполняем две песенки из «Нет, нет, Нанетта» — это новое бродвейское шоу. Пегги хотела, чтобы мы его посмотрели, но не смогла достать билеты. — Девушка уперлась локтями в стол, положила подбородок на скрещенные руки и спросила: — Что мне купить Тамаре на Рождество?

— Какое-нибудь ювелирное украшение, она их обожает.

— Я помню, но у меня осталось всего двадцать пять центов.

— Куда же подевались твои карманные деньги? Я почему-то полагал, что ты копишь их на подарки.

Она получала два доллара в неделю. Левон резко пригнулся, и как раз вовремя — какая-то женщина едва не обезглавила его ворохом своих сумок с покупками.

— Прости меня, — выдохнула Анна. — Прости меня, пожалуйста ... Да, мне не удалось накопить, — призналась она, — я слишком много тратила на мороженое и кофе после школы — Герби каждый раз готов был заплатить за меня, но я ему не позволила, — и мы скинулись все вместе, чтобы купить что-нибудь Пегги и миссис Константайн. — Миссис Константайн играла в академии на пианино. — Хотя тебе я уже купила подарок, Лев, — сообщила Анна, словно это каким-то образом извиняло ее за то, что у нее не осталось денег для Тамары.

— Что именно?

— Узнаешь завтра, хорошо? — Она весело рассмеялась, и Левон вдруг почувствовал, что его охватывает нетерпение, словно ребенка, которому страшно хочется узнать, что ему подарят.

— Ты купила это на свои карманные деньги? — До сих пор Левон как-то не замечал медальона у нее на шее. Он был сделан из золота и обильно украшен гравировкой в виде завитков и цветов.

— Нет, я виделась с Герби чуть раньше, до встречи с тобой, и он купил мне это на Рождество. У него куча денег. — Анна взяла медальон в ладошку и скосила глаза на Левона. — Благодарю вас, — сказал она, когда официантка принесла кофе. Одну рождественскую колядку сменила другая, и теперь из динамиков звучала «Ему не место в яслях»[37].

— А ты купила Герби презент? — Левон расстроился бы, получив утвердительный ответ, ведь это означало бы, что Анна сознательно оставила всего двадцать пять центов на подарок Тамаре.

— Я сказала ему, что сижу на мели. — Она звонко рассмеялась и запела: — Звезды с ясного неба глядят на него, нашего маленького Господа Иисуса Христа, спящего на сене...

— Полагаю, ты ждешь от меня подарка на Рождество? — весело поинтересовался Левон.

— Как, ты еще ничего мне не купил? — вскричала девушка, делая вид, что рассердилась.

— Ну, я и впрямь подумывал о том, чтобы приобрести тебе пачку носовых платков или теплые носки и сделать сюрприз, но потом решил, что лучше купить то, что тебе действительно нужно.

— Ох, Лев, я так хочу пальто! — пылко воскликнула Анна. — Длинное, с поясом, желательно черное. В этом я похожа на ребенка.

Она с отвращением взглянула на свое голубое пальтишко. Левон вдруг спросил себя, сколько же ей лет. Прошел почти год с той поры, как он встретил ее и привез домой, но Анна ни разу не заикнулась о своем дне рождения. Или она забыла о нем, или же похоронила где-то в закоулках памяти, как поступила со многими прочими вещами. Постороннему наблюдателю она показалась бы вполне нормальной жизнерадостной юной леди, но Левон не был посторонним.

— Хорошо, — сказал он. — Но пальто мы пойдем выбирать только после того, как купим что-нибудь для Тамары, иначе мы можем попросту забыть об этом. И, пожалуй, я добавлю доллар-другой к твоим двадцати пяти центам. — Тамара терпеть не могла дешевые украшения, и он сомневался, что ей может понравиться что-либо стоимостью в двадцать пять центов.


Как Левон и ожидал, Тамара наотрез отказалась идти на вечеринку в сочельник. Мысль о том, чтобы пригласить няньку, которую порекомендовал Олли Блинкер, привела ее в ужас.

— Это имя мне не нравится, — ответила она. — Это сокращение от чего?

— От Оливер, скорее всего, — ответил Левон.

— И фамилия «Блинкер» тоже очень странная. Извини, Лев, но тебе придется пойти на вечеринку вдвоем с Анной, хотя я бы с удовольствием посмотрела, как она выступает, — призналась его супруга. — Она танцует для нас, но с партнером это наверняка будет выглядеть по-другому. Расскажешь мне, когда вернешься.


В восемь вечера Левон с Анной отправились на такси к апартаментам Блинкеров. Анна надела новое пальто и прихватила с собой сумочку, в которой лежали ее туфли.

— А как же костюм? — полюбопытствовал Левон.

— Миссис Блинкер заказала одежду для нас.

— Вот как? — Похоже, происходило много чего такого, о чем он не имел ни малейшего представления. — Ты встречалась с миссис Блинкер?

— Нет, но с ней знакома Пегги. Она с нетерпением ждет сегодняшней вечеринки. Они ужасно богаты, эти Блинкеры, и Пегги надеется, что мистер Блинкер вложит деньги в постановку пьесы, которую написал ее молодой человек.

— У Пегги есть молодой человек? — В Левоне вдруг проснулась ревность.

— Ну, она называет его своим молодым человеком, но я его видела, и он показался мне довольно пожилым. Ему уже лет тридцать, а может, и больше.

— Тогда он и впрямь старик, — совершенно серьезно согласился Левон, думая о том, кто же тогда он сам в пятьдесят один год.

— Его зовут Руперт, как-то так, и он написал музыку к спектаклю, который называется «Американские горки». Действие происходит на ярмарке.

— Звучит интригующе.

— Да, и я с Герби — мы с Герби — исполняем один из номеров под названием «Мечта».

— Что ж, буду ждать с нетерпением, — пробормотал Левон.

Такси остановилось, прибыв к месту назначения, и он дал водителю на чай лишний доллар — ночь выдалась холодной, и в прошлый сочельник он сам еще сидел за рулем, развозя людей по вечеринкам и клубам и желая поскорее очутиться дома с Тамарой.

— Вот это да! — воскликнула Анна, когда они вылезли из автомобиля и оказались перед внушительным зданием из красно-коричневого кирпича, которому на вид было лет сто, никак не меньше. У него были стрельчатые окна и большой балкон на каждом этаже, коих было шесть — Левон сосчитал.

Анна и Левон вошли в роскошное фойе с мраморным полом, сверкающее начищенной латунью и бронзой, где за резной стойкой обнаружился привратник в ливрее, расшитой золотыми позументами.

— Вы к Блинкерам? — осведомился он. Когда Левон кивнул, привратник продолжал: — Ваш лифт находится в самом конце коридора. Он сейчас опустится.

Они встали в хвост небольшой очереди, и у Левона упало сердце, когда он заметил, что мужчины одеты во фраки, которого у него не было.

Они взлетели на шестой этаж с пугающей скоростью, от которой у Левона желудок подступил к горлу. Двери открылись в еще одно фойе, куда роскошнее первого, которое казалось намного больше, но на самом деле значительно уступало первому фойе в размерах. Левон нос к носу столкнулся с несколькими собственными отражениями, обступившими его при выходе из лифта, тогда как другие отражения, постепенно уменьшаясь, тянулись вдаль на многие мили, уходя в бесконечность. Он сообразил, что фойе имеет форму семи-, восьми- или сколько-то там еще угольника, а стены его от пола до потолка облицованы зеркалами.

— Это неизменно повергает гостей в шок, — рассмеялся коренастый мужчина с красиво уложенными седыми волосами, во фраке, кружевной сорочке с жабо и с широким атласным поясом-кушаком. Он схватил Левона за руку и энергично пожал ее. — Олли Блинкер, чрезвычайно рад знакомству. А вы, очевидно, Левон, поскольку сопровождаете эту очаровательную маленькую леди, которая может быть только Анной, танцевальной партнершей Герби. — Он пощекотал Анну под подбородком, и та мило улыбнулась ему в ответ.

Затем Олли схватил еще чью-то руку, а Левон последовал за Анной в дверь, которая неожиданно открылась в зеркальной стене. У него приняли пальто, Анна куда-то исчезла, и Левон вошел в огромную комнату, стены которой были увешаны картинами, каких он никогда еще не видел, — они состояли сплошь из геометрических фигур. Многочисленные диваны и кресла были обиты белой кожей, а прочая мебель была изготовлена из дерева столь светлого, что казалась белой. Здесь же стояло роскошное белое пианино, настолько большое, что на нем можно было плясать. Небольшой оркестр наигрывал вальсы Штрауса, но под музыку никто не танцевал. Левон с облегчением приметил еще нескольких мужчин в темных костюмах, как у него; женщины были задрапированы в шелка, атлас и обвешаны сверкающими драгоценностями.

— Выпьете что-нибудь, сэр? — раздался чей-то голос.

Левон обернулся и увидел перед собой официанта в белом смокинге. Он держал в руках поднос, уставленный бокалами с чем-то очень похожим на шампанское, которое до этого Девон пил лишь раз в жизни.

— Оно настоящее? — задал он глупый вопрос.

— Доставлено из Франции кораблем на прошлой неделе, сэр. Подлинный букет.

— А как же «сухой закон»? — Левон почувствовал себя полным идиотом.

Официант подмигнул.

— Мистер Блинкер ничего не слыхал о «сухом законе», сэр.

Левон взял бокал с подноса, терзаясь чувством вины. Его нельзя было назвать выпивохой, но с тех пор, как он прибыл в Америку, ему порой недоставало бутылки хорошего вина за едой: «сухой закон» вступил в силу в 1920 году, примерно в то же самое время, как они с Тамарой ступили на берег Соединенных Штатов. Закон был совершенно идиотским, и из-за него на улицах больших городов развернулась кровавая бойня — гангстеры сражались друг с другом за контроль над поставками незаконного спиртного. У Левона пересохло во рту, когда он спросил себя, уж не таким ли образом Олли Блинкер сколотил свое состояние. Но шампанское, попав в желудок, долгие годы не знавший алкоголя, уже сделало свое дело. Левон решил, что ему плевать на то, как Олли зарабатывает на жизнь.

Он допил бокал, взял другой и принялся пробираться сквозь толпу хорошо одетых гостей к стене, чтобы рассмотреть поближе одну из картин, представлявшую собой скопление треугольников и квадратов, которые казались ему совершенно бессмысленными.

Через несколько минут к нему присоединилась миниатюрная женщина в простом черном вечернем платье. В ушах у нее посверкивали жемчужные сережки-гвоздики — единственное украшение, которое она себе позволила. Эта женщина являла собой разительный контраст с другими дамами, которые, казалось, нацепили на себя все содержимое своих ювелирных шкатулок.

— Вы выглядите озадаченным, мистер Зариян, — сказала она. — Присмотревшись повнимательнее, вы увидите здесь лицо. Это портрет человека по имени Амбруаз Воллар[38].

Левон отступил на шаг и еще раз окинул картину взглядом.

— Да, я вижу лицо! — воскликнул он с воодушевлением человека, только что решившего трудную задачу.

— Эта школа живописи называется «кубизм», а картину написал самый известный из ныне живущих художников: Пабло Пикассо. Здесь есть еще три его работы и парочка картин Брака[39]. Вся коллекция стоит чуть меньше четверти миллиона долларов.

Незнакомка говорила с акцентом, распознать который Левон не мог. Это была невзрачная женщина лет сорока — уютная и домашняя, как выражаются в таких случаях американцы, — но было нечто привлекательное в ее лице со слегка искривленным носом и слишком широким ртом. Глаза у нее были очень большими и очень темными, каштановые волосы — прямыми и коротко подстриженными. Было видно, что парикмахер являлся настоящим мастером своего дела.

Левон едва не поперхнулся шампанским.

Сколько? — Он бы не расстался ни с единым центом ради любого из этих так называемых произведений искусства. — И откуда вам известно, как меня зовут?

— Мне сказал муж. — Женщина взмахнула рукой. — Я Элизабет Блинкер, мистер Левон, супруга Олли. Друзья называют меня Лиззи.

Они обменялись рукопожатием, и он сказал:

— Я Левон, но друзья зовут меня Лев. — Ему понравилась ее прямая и открытая манера держаться.

— Когда-нибудь, Лев, — сказала миссис Блинкер, кивая на картины, — они будут стоить в двадцать раз дороже.

— И вы приобрели их именно по этой причине, а не потому, что они вам нравятся? В качестве инвестиции, так сказать?

— Олли относится к ним, как к инвестициям: он совершенно не разбирается в искусстве. Что до меня, то я хотела заполучить их ради них самих.

Левон вновь принялся рассматривать портрет Амбруаза Воллара. Ради чего понадобилось рисовать лицо сплошными треугольниками? Он не смог найти ответа и сказал:

— Полагаю, вы называете это искусство экспериментальным?

— Полагаю, что так, Лев. — Она взяла его под руку. — Пойдемте, я познакомлю вас кое с кем из наших гостей. Здесь у нас сегодня собрались художники, адвокаты, банкиры, писатели, актеры и даже несколько мошенников, так что выбирайте сами.

— Адвокаты, — поспешно сказал Левон. — Откуда вы родом, Лиззи?

— Манчестер, Англия. Моя мать работала прачкой, так что, можно сказать, я поднялась по социальной лестнице.

— И очень высоко, — произнес он.

Его представили группе адвокатов, и следующие несколько часов Левон провел, поддерживая весьма занимательную и познавательную беседу о юриспруденции в штате Нью-Йорк, пока оркестр не смолк и на середину комнаты не вышел Олли, за спиной которого маячила Пегги Перельман. Хозяин предложил гостям рассаживаться.

— Я приготовил вам маленький сюрприз, — крикнул он. — Мой сын Герби и его подруга Анна станцуют для вас. — Раздались жидкие аплодисменты; к ним присоединился Левон. — Сначала они исполнят танец «Чай вдвоем», за которым последует «Безумный ритм», — оба номера взяты из последней нашумевшей бродвейской постановки, — после чего споют нам песню, написанную композитором по имени Руперт Кулидж. — Олли подмигнул. — Он никаким боком не родственник президенту, с радостью должен вам сообщить. Этот мистер Кулидж яростно выступает против «сухого закона». — Изрядно выпившее сборище вновь разразилось аплодисментами, на этот раз бурными. — Леди и джентльмены, позвольте представить вам Анну Мюррей и Герби Блинкера.

На середину комнаты, держась за руки, выбежали Анна и Герби и поклонились собравшимся. Герби был таким же ярким блондином, как Анна — яркой брюнеткой, и дюймов на шесть выше ее. Симпатичный молодой человек со свежим, открытым лицом, он надел черные брюки и рубашку, а на Анне было короткое черное платье. Они начали отбивать чечетку в довольно-таки неспешном ритме, в точности копируя друг друга, — чувство такта было безукоризненным, а движения — безупречными. Музыка заиграла быстрее, и с ней энергичнее заскользили и танцоры. «Как они помнят последовательность шагов?» — удивился Левон. Вот Герби опустился на одно колено, Анна присела на другое, и они запели: «Представь меня у себя на коленях, чай вдвоем, и двое за чаем...» Затем они вскочили на ноги и закончили выступление каскадом кульбитов, в самом конце каким-то образом оказавшись в объятиях друг друга.

Собравшиеся проводили танцоров громом аплодисментов.

— Она блестяще танцует, эта девочка! — воскликнул мужчина рядом с Левоном. Это был адвокат по имени Карл. — Совсем скоро они наверняка станут звездами. — Карл подтолкнул Левона локтем. — А вы что скажете, приятель?

— Настоящие звезды, — эхом откликнулся Левон.

Он едва мог говорить — в горле у него застрял комок. Анна была хороша. Нет, не просто хороша. Она была невероятно талантлива, и ее ждало большое будущее.

Не прошло и минуты, как Анна и Герби появились вновь, успев переодеться в сверкающие серебристые наряды: Герби — в костюм с болеро[40], Анна — в короткую майку и шорты. У обоих на головах красовались цилиндры, которые они тут же сорвали и зашвырнули в аудиторию. В комнате стало темно, и лишь на то место, где они застыли, падало небольшое пятно света.

«Безумный ритм» оказался быстрым танцем. Левон смотрел на лицо Анны, а не на ее ноги. Глаза девушки сверкали, губы улыбались. Он видел, что она забылась в музыке и танце. Анна вкладывала в него душу, буквально растворяясь в нем. Она жила танцем. Левон едва мог поверить, что перед ним была та самая неразговорчивая девочка с белым лицом, которая села в его такси менее года назад. Кем бы она сейчас стала, если бы он тогда уехал, оставив ее на ступеньках дома на Бликер-стрит? Только благодаря ему она оказалась здесь, танцуя и напевая перед аудиторией, состоящей из очень богатых людей, собравшихся в одних из самых престижных апартаментов Нью-Йорка.

Номер закончился тем, что Анна колесом прошлась вокруг Герби. Комната взорвалась аплодисментами, еще более громкими, чем раньше.

— Вот это да! — пробормотал Карл. — Как там, Олли сказал, зовут эту девушку?

— Анна Мюррей.

— Думаю, что совсем скоро мы увидим ее имя на афишах Бродвея. — Он продолжал хлопать в ладоши, выкрикивая: — Еще, еще! — Что ж, одним пылким поклонником у Анны стало больше.

Вспыхнул свет, и к гостям устремились официанты с подносами, уставленными бокалами со спиртным. Левон вновь угостился шампанским: он уже сбился со счета, сколько бокалов выпито. Без сомнения, утром, если не сегодня вечером, его ждет неминуемая расплата.

И опять комната погрузилась в темноту. Анна появилась в зеленом тоненьком платье и балетных туфельках, которые Левон купил для нее у Амелии на Деланси-стрит. Девушка запела:

— Я просыпаюсь и понимаю, что думаю о тебе и что ты мне снился всю ночь... — Голос у нее был сочный и богатый, это был голос женщины, а не девочки.

На середину комнаты фланирующей походкой вышел Герби в зеленой цыганской рубахе и штанах в тон и стал подпевать ей приятным баритоном. Танец, последовавший за этим, был полон печали одиночества и закончился тем, что Герби вынес Анну из комнаты, держа ее на вытянутых руках над головой.

Левон заметил, что зрители беспокойно перешептываются и ерзают. Быть может, гостям уже наскучило, или же они предпочитали быстрые танцы. Аплодисменты были жидкими и недружными, и только Карл и Левон хлопали, не жалея ладоней. А потом у Левона так сильно закружилась голова, что он не смог встать. У него сложилось впечатление, что собравшиеся взялись за руки и запели «Старое доброе время»[41], но он не был в этом уверен.


— Ты глупец, Лев, — язвительно, но с улыбкой сказала Тамара на следующее утро. — Тебе следовало быть осторожнее, учитывая то, сколько лет ты не брал в рот ни капли спиртного.

Левон застонал и уронил голову на кухонный стол.

— Вечеринка была замечательной, — произнес он слабым голосом. — И очень мне понравилась.

— Полагаю, Анне пришлось вызывать такси, чтобы доставить тебя домой.

Анна все еще оставалась в постели — разумная девочка.

— Нет. Лиззи Блинкер, жена Олли, отправила нас на «дюзенберге»[42].

Странная это была беседа: Тамара говорила на их родном языке, а Левон отвечал ей по-английски.

— Лиззи и Олли! Прямо как персонажи из мюзикла.

— Они очень милая пара, и щедрая к тому же.

— Ты уже говорил, что шампанское у них было великолепным, но только посмотри, что оно с тобой сделало. Ты уже закончил, родненький? — обратилась она к Джону, который сидел у нее на колене и ел свою утреннюю детскую молочную смесь.

Малыш выпустил изо рта бутылочку и очаровательно улыбнулся Левону.

— Доброе утро, — простонал Левон, поднимая голову.

— Хочешь кофе?

— Ты спрашиваешь меня или Джона?

— Тебя. Разве ты не заметил, что моему голосу недостает любезности? — Тамара вновь улыбнулась.

Левона злило, что его похмелье кажется ей забавным.

— Жаль, что тебя не было со мной вчера вечером, дорогая, — сказал он. — Тебе бы очень понравилась вечеринка. Анна была... У меня нет слов, чтобы передать, как хороша она была: будущая звезда в процессе становления, если верить моему другу Карлу. Он адвокат, кстати сказать.

— Ты тоже адвокат, но я доверяю твоему суждению не больше, чем мнению этого Карла.

— Мы договорились пообедать вместе как-нибудь на следующей неделе. Он специализируется на частной собственности. Я намерен направить к нему нескольких своих клиентов, а он передаст мне кое-какие свои судебные дела.

— Другими словами, дела убийц, бутлегеров[43] и прочих нехороших людей.

Прежде чем Левон успел ответить, в дверь постучали. Тамара посадила Джона к нему на колени и пошла взглянуть, кто это. Вернулась она в сопровождении мужчины, в котором Левон узнал одного из вчерашних официантов.

— Вам презент от мистера Блинкера. — Официант опустил на пол картонный ящик. — С наилучшими пожеланиями.

— Что это?

— Фрукты. — Официант подмигнул.

Тамара попыталась дать ему пятьдесят центов на чай, но он лишь отмахнулся и ушел, крикнув на прощание:

— С Новым годом!

— Если там фрукты, — сказала Тамара, — то почему в ящике звякнуло, когда он опустил его на пол?

— Открой его, и мы все узнаем, — посоветовал ей Левон.

В коробке оказалось полдюжины бутылок французского вина. Мнение Тамары о бутлегерах изменилось моментально и самым радикальным образом.


В новой конторе было целых три комнаты: одна для Эмили, другая — для него и третья — приемная для ожидающих своей очереди клиентов. Контора располагалась сразу за Юнион-сквер, в пяти минутах ходьбы от его квартиры.

Весной, когда Джону исполнилось полгода, Тамара вновь стала настаивать на том, что им следует переехать в более просторное жилье с собственным садом. Пока Левон был на работе, она с ребенком ездила осматривать земельные участки. Похоже, Тамара остановила свой выбор на Бруклине и садилась на автобус, который вез ее через мост на другой берег, когда риэлторы звонили ей с сообщением о том, что на продажу или для найма выставлен очередной дом, — они провели себе в квартиру телефон. Когда Левон возвращался домой после работы, жена подробно рассказывала ему о своей поездке, объясняла тонкости планировки и неизменно добавляла, что Джону дом очень понравился, как, кстати, и ей.

— Джон сам тебе это сказал, не так ли?

— Я вижу это по его глазам, как они загораются. Знаешь, Лев, на участке с домом, который я смотрела сегодня, разбит огород.

— И ты думаешь, что я буду там возиться? — быстро спросил он.

Последнее, чем бы ему хотелось заниматься в свободное время, это выращивать овощи. Левон постепенно превращался в заядлого театрала и полюбил ходить в кино. Тамару подобное времяпрепровождение не интересовало, поэтому компанию ему составлял Карл, который не был женат, или Герби с Анной, или Блинкеры — Олли постоянно бронировал ложу в театре и неизменно приглашал Левона.

— Огородом я займусь сама, — с раздражением отозвалась Тамара. — Кстати, завтра я встречаюсь с Лиззи Блинкер. Я позвонила ей, и она пригласила меня на чай.

Левон удивился и обрадовался. До сих пор его жена не изъявляла желания познакомиться с Блинкерами.

— Она тебе понравится, — заверил он.

— Давай на эти выходные съездим посмотреть на дом с огородом? — предложила Тамара.

— Хорошо. — Левон почувствовал себя побежденным.

— Я договорюсь с риэлтором, — с торжеством заключила она.


Анна не захотела переезжать. Она ничего не сказала, но Левон обо всем догадался по ее лицу, когда затронул эту тему в разговоре. Оно замкнулось, как бывало всегда, когда речь заходила о чем-то, чего она не желала слышать. Когда Анна сказала ему, что полюбила Нью-Йорк, Левон понял, что она имеет в виду Манхэттен с его яркими огнями, театрами, маленькими улочками и широкими авеню, универмагом «Мэйсиз» и рынком на Малберри-стрит, Таймс-сквер, собором Святого Патрика, куда они иногда ходили на мессу — по некоторым обмолвкам и намекам он выяснил, что Анна, как и он с Тамарой, принадлежит к католической вере, — и мириадами других вещей, благодаря которым эта часть Америки стала уникальной и не переставала изумлять их. В хорошую погоду Левон будет скучать по той части пути, которую он, идя с работы домой, проходил пешком, подавая пять центов органисту, который играл исключительно итальянские оперы, по прогулкам в Центральном парке весной, когда почки на деревьях только начинали набухать, или осенью, когда листья опадали. Ему будет не хватать театров, располагавшихся буквально за порогом его квартиры ресторанчиков, в которых подавали угощение со всех концов земного шара, шума и энергии Манхэттена.

— Если я посмотрю тот дом в воскресенье, — обратился Левон к Тамаре, — ты обещаешь сделать кое-что ради меня?

— Лев, мы подыскиваем себе дом не ради меня, а ради всех нас — тебя, меня и Джона. — Он обратил внимание на то, что Тамара не упомянула Анну. — Ладно, что тебе от меня нужно?

— Стань американской гражданкой.

Сам он уже думал и говорил, как американец. Левон употреблял такие словечки, как «йиппи»[44] и «оки-доки»[45]. Он называл Карла «приятель», а доллары именовал «баксами» — но только когда играл в покер со своими друзьями-адвокатами во время долгого обеденного перерыва два раза в месяц по пятницам, о чем Тамара даже не подозревала. Левон хотел принять участие в следующих выборах и голосовать за демократов, так же, как это делали Карл и Олли Блинкер. В глубине души он уже ощущал себя американцем.

— Хорошо, Левон, если ты действительно этого хочешь, — ровным голосом ответила Тамара, — я исполню твою просьбу.

Он видел, что на самом деле она вовсе не горит желанием становиться американкой. Но ведь, в конце концов, он тоже не хотел переезжать в Бруклин. Левону казалось, что он идет на куда большие уступки.


Когда он вернулся домой тем вечером, в вазе на столе стоял огромный букет алых роз.

— Их подарила мне Лиззи Блинкер, — сообщила ему Тамара. — Как ты и говорил, она очень мила.

— И о чем же вы разговаривали?

Тамара пожала плечами.

— В основном о Герби и об Анне. В субботу вечером Блинкеры устраивают очередную вечеринку. — После новогодней ночи парочку наняли развлекать гостей на частных приемах, за что они получили весьма кругленькую сумму.

— Анна уже дома? — Было четверть восьмого, и Джона уже уложили в постель.

— Сегодня Пегги повела их в кино.

Левону недоставало восхитительных улыбок Анны и ее очаровательного присутствия, особенно во время трапезы за общим столом. Он недовольно хмыкнул и понес портфель с бумагами в столовую, чтобы поработать с ними позже. К его удивлению, Тамара последовала за ним.

— Присядь на минутку, Лев, — попросила она. — Мне нужно поговорить с тобой.

— О чем? — Он раскладывал бумаги на бюро.

— Сначала присядь.

Испытывая раздражение, вызванное главным образом отсутствием Анны, он сел за стол.

— Я рассказала Лиззи о том, что мы собираемся переехать в Бруклин, — начала Тамара, — и что Анна не хочет уезжать отсюда, и тогда Лиззи предложила, чтобы девочка переселилась к ним.

Левон почувствовал, как его захлестывает гнев, такой сильный, что у него вдруг заболела голова.

— А ты спрашивала Анну, хочет ли она переехать в Бруклин?

— Нет, но я и сама знаю, что не хочет. Она замолкает и отворачивается, как только мы заговариваем об этом.

— Как только ты заговариваешь об этом. Я ни разу даже не заикнулся о Бруклине.

— Ох, не говори глупостей, Лев. Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

Гнев злобными молоточками стучал ему в виски. Левон так резко поднялся на ноги, что опрокинул стул, который со стуком упал на пол. Тамара подскочила на месте. Она явно испугалась. Левон редко выходил из себя и никогда — в ее присутствии. На ее прекрасном, надменном лице отразилось злобное торжество, чего он никогда не замечал раньше. Тамара избегала его взгляда, старательно отводя глаза и сухо поджав губы.

— Вот, значит, почему ты отправилась к Блинкерам? — проговорил он глубоким, рокочущим голосом, который ему самому показался чужим. — Чтобы попросить Лиззи взять Анну к себе. Ты отняла у нее ребенка, а теперь хочешь избавиться от нее самой.

Теперь уже Тамара вышла из себя, хоть и старалась не повышать голоса, явно боясь, что шум может разбудить Джона.

— Я вообще-то не отнимала у нее ребенка, Левон. Если я не присмотрю за ним, то за ним никто не присмотрит. Мне неуютно жить с ней под одной крышей, когда она совершенно игнорирует его существование. Это создает в доме нездоровую атмосферу.

— Что-то я не заметил никакой нездоровой атмосферы.

— Это потому, что тебя никогда не бывает дома, — холодно ответила Тамара. — Если ты не на работе, то уходишь куда-нибудь со своими новыми друзьями.

— Я ухожу с другими людьми только потому, что ты отказываешься пойти со мной. А ведь мы всегда можем нанять няньку для Джона, хотя бы всего на несколько часов.

Глаза Тамары засверкали.

— Я не буду оставлять Джона с нянькой!

— Тогда не обвиняй меня в том, что я ухожу со своими друзьями.

Их спор становился нелепым и абсурдным. Знай Левон о том, что его жена так болезненно отреагирует на его отсутствие, он непременно остался бы дома. Его гнев был вызван тем, что Тамара приложила массу усилий, чтобы избавиться от Анны.

— Ты сказала Лиззи, что Джон — ребенок Анны?

— Нет, конечно. — Она хотела, чтобы все думали, будто Джон — ее сын. — Есть и еще кое-что, Лев, — продолжала Тамара, смягчившись. Подойдя к нему, она положила руки ему на плечи и взглянула прямо в глаза. — Главная причина, по которой я считаю, что Анна должна уйти, заключается в том, что ты влюбился в нее.

Он опешил.

— Это нелепо, Тамара.

— Увы, нет, Лев. — Она приложила пальцы к его губам. Они пахли детской смесью и маслом, которое она втирала малышу в кожу, когда та краснела. — Подумай минутку и ничего не говори. Сколько раз на дню ты вспоминаешь об Анне и сколько обо мне, своей жене? Ты без памяти влюбился в эту девушку. Ты только о ней и говоришь и, готова держать пари, думаешь. — Она отняла пальцы от его губ, но Левон был слишком ошеломлен, чтобы возразить. — Я иду накрывать на стол. Сегодня у нас мясной рулет, настоящее американское блюдо для двух будущих граждан Америки, — со слабой печальной улыбкой добавила Тамара. — Я быстро.


Они не стали покупать дом с огородом, на котором можно было выращивать овощи — Левон счел его слишком большим для двух взрослых и ребенка, — но спустя шесть месяцев Зарияны покинули Гранмерси-парк и поселились в одноэтажном доме в Бруклине. Там было две спальни для хозяев и еще одна, под самой крышей, для гостей — он рассчитывал, что там поселится Анна, но она уже жила с Блинкерами в их апартаментах, выходящих окнами на Центральный парк. В доме в Бруклине она не была ни разу. Левон решил, что она избегает Тамару, которая, как девушка, несомненно, почувствовала, была настроена против нее. Не исключено, что Анна даже догадалась о причине неприязни, но этого он не знал и никогда не узнает.

Левон продолжал встречаться с ней за ленчем и оплачивал ее обучение в академии, пока девушка не закончила ее летом 1927 года. После этого они стали видеться все реже и реже, хотя Анна всегда звонила ему, когда они с Герби получали новый контракт. Они совершили турне по Восточному побережью в составе шоу под названием «Злые чары», причем их зарплата была третьей по величине в труппе, дважды выступали на «Радио-сити» и отработали летний сезон в Мэне.

Молодой человек Пегги, Руперт Кулидж, нашел-таки спонсоров для своих «Американских горок», хотя Олли Блинкер отказался иметь с ним дело. Премьера состоялась в Филадельфии, где Анна и Герби выступали в ролях второго плана, но через неделю после сокрушительных рецензий спектакль закрылся. Музыка была ужасной, сюжет — неправдоподобным, а костюмам недоставало воображения. Один из критиков написал: «Единственное, что смогло предложить нам это шоу, — блестящее выступление двух юных звездочек: Анны Мюррей и Герби Блинкера. На мисс Мюррей, обладательницу хрупкой красоты и феноменального таланта, безусловно, стоит посмотреть. В самом скором времени я надеюсь увидеть ее в одной из главных ролей на Бродвее».


Походы Левона в театр и кино практически прекратились. Впрочем, он все-таки посмотрел первый звуковой фильм — «Певец джаза»[46] с Элом Джолсоном, — но с тех пор не был в кино ни разу. Тамара же обзавелась подругами. Они регулярно давали званые приемы, на которых ему непременно полагалось присутствовать, хотя у него и ее знакомых не было ничего общего. Раз в несколько недель наступала очередь Зариянов устраивать вечеринку. Они приглашали соседей на пикник во дворе или на бокал вина в воскресенье после обеда. Естественно, их удостаивали ответного приглашения. После того как Джону исполнился год, Тамара снизошла-таки до того, чтобы нанять няньку — молоденькую девушку из колледжа по имени Колетта, которая жила по соседству.

По дому всегда находилась какая-нибудь работа: залатать дверь-ширму с проволочной сеткой, починить водопроводный кран или закрепить оторвавшуюся черепицу на крыше.

— Было бы глупо нанимать кого-нибудь ради такой мелочи, правда, Лев? — со сладкой улыбкой на губах вопрошала Тамара.

Но это была не та жизнь, о которой он мечтал, и не то место, в котором он хотел бы жить. Более того, их отношения стали другими и разладились: что-то ушло из них. Тамара наказывала его за любовь к Анне. Потому что он действительно полюбил ее, наконец-то признался себе Левон. Любовь эта не была плотской — она была чистой, первозданной, незамутненной. И он по-прежнему любил эту девочку.

Они с Тамарой добросовестно ознакомились с историей страны, в которой жили, уяснили структуру и состав правительства, проштудировали конституцию, принесли клятву верности и стали американскими гражданами. Но Левон почему-то не испытывал щемящей радости, на которую так рассчитывал. Раньше жизнь казалась восхитительной, теперь же она представлялась ему скучной. Каждый следующий день был похож на предыдущий, и впереди его не ждало ничего нового. Более того, волосы его поредели и посеребрились на висках, и он вдруг ощутил себя стариком.

Однажды, спустя два года после переезда в Бруклин, в контору Левона позвонил Олли Блинкер. Они не виделись уже несколько месяцев.

— Лев, старина, у вас есть акции или облигации? — осведомился Олли.

— Нет, свои деньги я доверяю только банкам, — чопорно ответил Левон.

— В таком случае бросайте все свои дела, поезжайте в банк и заберите оттуда все свои сбережения до последнего цента.

— Почему?

— Просто сделайте так, как я вам советую. — Раздался щелчок. Олли повесил трубку.

Левон сидел за письменным столом, глядя на свои руки. На счете у него лежала сумма, которую никак нельзя было назвать впечатляющей: закладная на дом съедала приличную часть его заработков, а тут еще совсем недавно он купил автомобиль, старенький «максвелл», но в банке еще оставалось довольно средств, чтобы приобрести гараж, на чем настаивала Тамара, и пережить трудные времена, если таковые наступят.

Он медленно поднялся на ноги. По неизвестной причине, несмотря на твердую уверенность в том, что Олли — аферист и мошенник, Левон доверял ему. Если он заберет деньги из банка, то потеряет проценты, но это будет лучше, чем лишиться всего. Фондовая биржа в последнее время вела себя непредсказуемо, и каждый день на торгах покупались и продавались миллионы акций, но Левон и в страшном сне не мог представить, что банки лопнут.

Тем не менее он снял со счета все свои сбережения. Два дня спустя фондовая биржа рухнула, у банков закончилась наличность и тысячи американцев полностью лишились своих накоплений.

Сейф в кабинете Левона был уютно забит долларами, но ему было жаль своих соотечественников. Казалось, будто какой-то великан растоптал Нью-Йорк, в пыль давя каблуками Уолл-стрит.

Поздно вечером, в день обвала на бирже, ему позвонила Анна. Эмили уже ушла домой, и Левон пытался придумать причину, позволившую бы ему задержаться на работе.

— С тобой все в порядке, Лев? — спросила Анна. — Я имею в виду, в финансовом плане.

— Да, у меня все хорошо, милая.

— Олли обещал предупредить тебя. Не понимаю, откуда он узнаёт о подобных вещах.

— Ты сейчас у Олли? — При мысли о том, что она находится от него на расстоянии поездки на такси, у Левона вдруг учащенно забилось сердце.

— Мы только что вернулись из Бостона. Ой, Лев, давай поужинаем вместе! В «Плазе»! Я плачу. Я никогда не угощала тебя ужином, но я с Герби — мы с Герби — только что выступали на крупном политическом мероприятии, на ужине для бостонской элиты, и они заплатили нам целое состояние, пусть и небольшое. В семь часов тебя устроит?

— Вполне.

— Тогда до встречи в семь, Лев.

— До встречи, милая, — сказал Левон, хотя Анна уже повесила трубку.

Он сразу же набрал домашний номер. Ответила Тамара. Голос жены звучал сухо, по-деловому.

— Боюсь, что сегодня вечером я задержусь, — сообщил ей Левон. — Возникли некоторые непредвиденные обстоятельства. Я должен повидаться с клиентом, который впал в отчаяние и угрожает покончить жизнь самоубийством, по словам его жены.

— Но ты же знаешь, что сегодня мы принимаем Ди Маркосов, — с раздражением проговорила жена.

— Неужели ужин с Ди Маркосами важнее человеческой жизни? — вкрадчиво поинтересовался Левон. Почему-то он был уверен, что правда на его стороне, хотя сейчас он лгал собственной супруге.

— Нет, конечно, — неохотно признала Тамара. — Но что я им скажу?

— Может быть, правду?

Тамара вздохнула.

— Постарайся не слишком задерживаться, Лев.

— Постараюсь, — пообещал он, хотя это было очередной ложью.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1930 год

 — Привет.

Мужчина открыл глаза и с трудом сел на скамейку.

— Здравствуйте, юная леди, — вежливо ответил он.

— Я принесла вам завтрак: кофе и пару булочек с горячими сосисками.

— Это очень мило с вашей стороны. Большое вам спасибо. Руки его дрожали, когда он потянулся за едой. Ногти у него были сломаны и почернели от набившейся под них грязи.

— Я попросила продавца положить в кофе сахар и сливки, ничего? — Она опустилась на скамейку в том месте, где раньше лежали его ноги. Под скамейкой валялся плакатик, на котором от руки было написано: «Ищу работу — согласен на любую», и серая мягкая фетровая шляпа, которая выглядела так, словно ее топтали ногами. Вместо подушки под головой у мужчины покоился рюкзак цвета хаки.

— Это больше чем ничего: сахар придает человеку энергии, так, во всяком случае, говорят. — Одна булочка с горячей сосиской уже исчезла в его желудке. — Как вас зовут, юная леди? — поинтересовался он с набитым ртом, пережевывая вторую.

— Анна Мюррей. А вас?

— Роберт Эдгар Гиффорд. Друзья зовут меня Бобби. Полагаю, вы еще учитесь в колледже, мисс Мюррей.

— Никогда не бывала в колледже. Я танцовщица. Прошу вас, называйте меня Анной.

— Танцовщица, вот как! — Ее слова явно произвели на него впечатление. — Мне еще не приходилось знакомиться с танцовщицами. Я был младшим управляющим в банке — руководил отделом кредитов, — но банк лопнул, и мы все потеряли работу. Владелец застрелился. — Бобби сухо улыбнулся. — Я и сам подумывал об этом, но потом решил не спешить.

— О, я рада, что вы передумали. Для этого вы слишком молоды и красивы.

На вид ему было лет двадцать пять, и он отчаянно нуждался в бритье и душе — Анна чувствовала исходящий от него запах застарелого пота. На нем был костюм, когда-то сшитый у хорошего портного, но сейчас воротник покоробился и залоснился, а карманы были порваны. Рубашка на нем тоже была грязной, но все это не могло скрыть того факта, что перед ней сидел привлекательный молодой человек, пусть даже худой до невозможности. Во взгляде его карих глаз отсутствовала та безнадежность, которую Анна встречала у некоторых людей после того, как Нью-Йорк пал и улицы заполонили толпы голодных и бездомных, в большинстве своем очень похожих на Бобби Гиффорда, — эти люди потеряли не только работу, но и смысл жизни.

Он вновь улыбнулся.

— Вы мне не снитесь, Анна Мюррей?

Она отнеслась к его вопросу очень серьезно — ей самой иногда казалось, что она ненастоящая.

— Думаю, нет, — ответила девушка.

— И часто вы этим занимаетесь — кормите сирых и убогих?

Булочки с горячими сосисками были съедены, и сейчас он потягивал кофе из картонного стаканчика. Откуда-то прибежала собака и обнюхала бумагу, в которую были завернуты булочки. Ее хозяин, пожилой господин, улыбнулся Анне и с некоторым удивлением посмотрел на ее собеседника. Стояло чудесное июньское утро, и Центральный парк постепенно заполнялся людьми. Вдалеке были видны двое копов на лошадях. Анна подумала, а не чувствует ли Бобби Гиффорд себя чуточку менее несчастным в такой чудесный день, или же он опустился слишком низко, чтобы обращать внимание на погоду.

— Только когда кто-нибудь спит на скамейке. Я вижу ее из окна своей спальни. Она вон там. — Девушка махнула рукой в сторону апартаментов Блинкеров на другой стороне парка. — Мое окно — второе от угла на верхнем этаже. Я всегда выглядываю в него, как только проснусь.

— Классное местечко для жизни вы себе нашли, — с завистью заметил ее новый знакомый. — Означает ли это, что если я и сегодня ночью лягу здесь спать, то завтра снова получу завтрак?

— Да, — пообещала Анна. — Чем вы собираетесь заняться сегодня?

Бобби поставил стаканчик с кофе на колено и задумчиво сказал:

— Я могу заглянуть в «Сакс»[47] и купить себе новый костюм, затем пообедать в «Янтарной комнате»[48] — семга у них восхитительная, как мне говорили, — а после этого отправиться в кино. Было бы недурно посмотреть «Ветер» с Лилиан Гиш, я пропустил его в свое время, когда он только вышел на экраны. Вечерком, прежде чем отправиться на Бродвей и посетить какое-нибудь шоу, я поужинаю со старыми приятелями. — Он сухо улыбнулся ей. — Или же, в крайнем случае, я могу попробовать найти работу.

— Надеюсь, вы найдете ее в самое ближайшее время! — пылко воскликнула девушка.

— Но больше всего мне хотелось бы отправиться автостопом в Калифорнию, в Лос-Анджелес, — сказал он и прищурился, словно бескрайняя гладь Тихого океана уже золотилась солнцем перед его глазами. — Там, по крайней мере, тепло. Меня не прельщает мысль о том, чтобы провести еще одну зиму на скамье в Нью-Йорке.

— Так почему же вы не уедете? В Калифорнию, я имею в виду.

Бобби пожал плечами.

— Мне страшно. Я родился здесь, в Нью-Йорке, и больше не бывал нигде. А до Лос-Анджелеса отсюда пара тысяч миль.

— На вашем месте я бы поехала. Вы легко можете получить работу в кино.

Он коротко рассмеялся.

— Это легче сказать, чем сделать.

— Все на свете легче сказать, чем сделать. — Анна порылась в карманах своего розового пальто. — У меня есть восемь долларов. Вот, возьмите. По крайней мере, часть пути вы сможете проехать на автобусе.

— Я не прошу милостыню. — Нахмурившись, молодой человек отвернулся. — Оставьте свои деньги себе.

— Вы съели завтрак, — мягко возразила Анна. — Вот это действительно была милостыня.

— Я уже жалею об этом, — неприветливо отозвался он. — Не трудитесь искать меня утром. Меня здесь не будет.

— Дело ваше. Но я все равно буду высматривать вас. Прощайте, Бобби, и удачи вам.

Анна положила восемь долларов на скамью и подтолкнула деньги к нему. Она задела его самолюбие, но хорошо уже то, что оно у него еще оставалось.


— Я наблюдала за тобой, — сказала Лиззи Блинкер, когда Анна вернулась. — Я бы очень хотела, чтобы ты больше не делала этого, милая. Так можно и пострадать ни за что.

— Он взял деньги? — спросила Анна. — Я дала ему восемь Долларов, но он отказался брать их, поэтому мне пришлось оставить их на скамейке.

— Понятия не имею. Как только я увидела, что ты уходишь, я перестала смотреть в окно. Ты уже завтракала? — Завтрак был единственным, что готовила Лиззи — за все остальное отвечали слуги, — это помогало ей, по ее словам, не утратить связи со своими корнями. — Когда я была маленькой и жила в Манчестере, у нас почти никогда не было завтрака. А когда был, то нам доставался лишь хлеб с маргарином.

— И какой он был на вкус, хлеб с маргарином? — поинтересовалась Анна.

— В те времена — великолепным, но сомневаюсь, что я сказала бы это сейчас.

Теперь Лиззи готовила оладьи, гренки с корицей, омлет и блинчики из тертого картофеля. На столе всегда стояли вазы с фруктами и кувшины с соком.

— Что бы ты хотела съесть сегодня, милая? — спросила Лиззи.

— Все, что угодно, — ответила Анна. — Я умираю с голоду.

Они вместе вошли в кухню, длинную, вытянутую комнату с вымощенным черной плиткой полом и белыми мраморными столешницами. На окнах висели желтые пластинчатые жалюзи, отчего даже в самые серые и тусклые дни кухня казалась залитой солнцем. У стены стояла плита с шестью черными кружками, которые наливались малиновым, стоило включить электричество. Иногда, в страшных ночных кошмарах, Анна чувствовала, как кто-то прижимает ее ладонь к одному из кружков; она даже ощущала отвратительный запах горелой плоти. Стол представлял собой круглую мраморную крышку, покоящуюся на единственной черной ножке; он напоминал ей гриб.

— Мои подруги все время спрашивают меня, как ты ухитряешься оставаться худой как щепка, несмотря на то что столько ешь? — Хотя Лиззи прожила в Америке уже более тридцати лет, избавиться от манчестерского акцента ей так и не удалось.

— Она сжигает жир с помощью танцев, мам, вот как.

В кухню вошел Герби. Он был в ярко-желтом свитере и белых брюках. Выглядел он безукоризненно, зато его комната наверняка пребывала в ужасающем состоянии; повсюду валялась одежда, которую он отверг сегодня утром. Герби поцеловал их обеих.

— В таком случае мне остается предложить своим подругам заняться степом.

— Что мы сегодня делаем? — обратилась Анна к Герби. Она частенько забывала о таких вещах.

— Глупая девчонка! — ласково упрекнул ее Герби. — Через два часа у нас кастинг, забыла? Это для участия в новом бродвейском шоу, «Розы алые»...

— А фиалки — синие[49], — пропела Анна.

— Сахар — сладкий, — с улыбкой подхватила Лиззи.

— И вы тоже, — закончил Герби. — Обе, — добавил он с очаровательной улыбкой. — Я никого не хотел обидеть.

Лиззи поставила на стол кофейник, две чашки с блюдцами, сахарницу и кувшинчик со сливками. Фарфоровая посуда, украшенная золотой окантовкой и рисунком из крошечных бутонов роз, была тоненькой и полупрозрачной. Герби налил две чашки кофе: черный для себя, а в чашку Анны добавил сливок и четыре кусочка сахара.

— Сегодня двадцать второе июня, — заметила Лиззи, переворачивая оладьи на сковородке. Она выглядела совершенно неуместно в кухне в эксклюзивном кружевном пеньюаре, который наверняка стоил целое состояние в «Блуминдейлз»[50] или каком-нибудь другом дорогом магазине, завсегдатаем которых она была. — А это значит, что наступило летнее солнцестояние, самый длинный день в году. Когда я была маленькой, мне всегда было грустно в этот день, потому что с завтрашнего дня ночи становились длиннее. Не успеешь оглянуться, как мы уже сидим при свечах, а делать решительно нечего, кроме как ложиться спать.

Герби сделал вид, что зевает. Он регулярно прибегал к этой выходке, когда мать пускалась в воспоминания о детстве. Она заметила его зевок и заявила, что он не понимает, как ему повезло.

— Ты и твоя сестра никогда ни в чем не нуждались. Хотя вам не помешало бы время от времени испытывать нужду в чем-нибудь.

Сестра Герби, Мабель, была замужем, родила в браке двух детей и жила в Вашингтоне — Курт, ее муж, занимал важный пост в Белом доме.

Когда с завтраком было покончено, Герби решил, что им не помешает лишний раз порепетировать перед кастингом. Они с Анной, танцуя на ходу, выскочили из комнаты и помчались по коридору, мимо картин, которые так заинтриговали Левона, и впорхнули в зеркальное фойе, где их танцующие фигуры разбились на бесчисленные отражения, как будто они оказались в огромном бальном зале, полном танцующих пар, как две капли воды похожих на них. Возвращаясь обратно, они столкнулись с Кристиной, выходившей из комнаты Герби. Она заявила юноше, что ему должно быть стыдно за тот свинарник, в который он превратил свою спальню. Кристина, чернокожая служанка, работала у Блинкеров вот уже четверть века и никогда не стеснялась высказывать свое мнение вслух. Но Герби лишь отмахнулся и, пританцовывая, умчался прочь. Кристина улыбнулась, глядя ему вслед. Несмотря на дьявольскую избалованность, Герби был такой солнечной, жизнерадостной личностью, что все его обожали.

— Вы разбудите хозяина! — крикнула им вслед Кристина. Она неизменно именовала мистера Блинкера «хозяином», хоть и саркастическим тоном, чем изрядно раздражала его. — Он еще в постели.

— Какая нам разница? — откликнулся Герби.

Они закончили танец двойным пируэтом уже в кухне, где, отдав дань намерению не порывать с корнями и приготовив завтрак, Лиззи оставила грязную посуду для Кристины.

Анна поднялась к себе в комнату, чтобы переодеться к кастингу. Подойдя к окну, она увидела, что скамейка, которую давеча занимал Бобби Гиффорд, пуста. Девушка надеялась на то, что он уже находится на пути в Лос-Анджелес. За парком, невидимые из ее окна, раскинулись Гувервилли, кое-как построенные из подручных материалов хижины, в которых ютились безработные со своими семьями. Эти строения были названы так в честь президента Гувера, который палец о палец не ударил, дабы помочь нуждающимся. Анна видела их лишь один раз и едва удержалась, чтобы не расплакаться.

Может, стоит позвонить Льву и рассказать ему о предстоящем кастинге, мельком подумала она. Или подождать, пока не станет ясно, получится ли из этого что-нибудь? Лучше подождать, решила девушка, хотя было бы славно услышать его голос, искренне желающий ей удачи. Проблема, впрочем, заключалась в том, что плакать ей хотелось вовсе не из-за этого — она очень сильно скучала по нему. Нет, жить у Блинкеров ей нравилось, но это все равно не шло ни в какое сравнение с теми месяцами, что она провела со Львом и Тамарой до появления ребенка, который все испортил и напомнил ей о том времени, которое она упорно старалась забыть.

С тех пор как Анна встретила Льва, она более не испытывала нужды прятаться в своем воображаемом мире. Она и здесь чувствовала себя в безопасности. Но вот присутствие ребенка в квартире лишало ее спокойствия. Анна избегала смотреть на него, боясь увидеть в нем того, кого он может ей напомнить. Так что девушка с облегчением восприняла переезд Зариянов в Бруклин, а сама поселилась у Блинкеров, хотя и представить себе не могла, что расставание со Львом причинит ей такую боль.


Вот уже третий раз они приходили в тот же самый театр на кастинг для одного и того же шоу. Поначалу здесь собрались около тридцати пар, но в следующий раз их было уже пятнадцать. Теперь их осталось всего пять, и сегодня будет принято окончательное решение. Герби всю неделю стучал по дереву в надежде, что возьмут именно их. И тогда их имена появятся на плакатах сразу же вслед за двумя главными героями: Эриком Каррингтоном, британцем, и Патрицией Питерс. Герби мечтал о том, что когда-нибудь увидит их фамилии на театральных афишах. Анна тоже надеялась на это, но главным образом только ради него.

Как всегда, Герби сумел устроить все таким образом, чтобы они выступали последними — он считал это преимуществом. После того как станцевали четыре пары, переутомленный молодой человек по имени Джерри, который, кажется, исполнял здесь обязанности распорядителя, пригласил их на сцену и прокричал:

— Герби Блинкер и Анна Мюррей, мистер Абель.

Конрад Абель был продюсером. Он сидел в пятом ряду погруженного в полумрак партера — маленькая, обмякшая в кресле фигурка, — и его лицо виднелось смутным белым пятном.

— С какой тональности начнем, дорогие мои? — полюбопытствовал пианист, расставляя перед собой ноты песенки «Ту-ту, малышка, прощай»[51]. Обладатель роскошных серебристых волос, он с головы до ног был одет в фиолетовое.

— До-мажор, — сказал Герби. — Мы здесь отметили места, где будем петь и где надо ускорить ритм к концу.

Герби сжал руку Анны, пианист заиграл, и они начали танцевать, словно одержимые, вкладывая душу в движения, которые репетировали последние несколько недель. Танцы доставляли Анне ни с чем не сравнимое наслаждение, лицо ее осветилось внутренним огнем, а глаза засверкали. Она не беспокоилась о том, что может сбиться с шага, и ее уверенность передалась Герби, который частенько нервничал в подобных случаях.

— Спасибо, — буркнул Джерри, когда они закончили, лишь слегка запыхавшись. — Пройдите, пожалуйста, в гримерную к остальным, и я сообщу вам решение мистера Абеля.

Вместе с другими четырьмя парами они, как им казалось, прождали в грим-уборной несколько часов, хотя на самом деле, как выяснилось впоследствии, прошло всего несколько минут. Конкурсанты грызли ногти, тупо смотрели себе под ноги, закидывали ногу на ногу и ерзали на стульях. Одного молодого человека затошнило, и он опрометью бросился в туалет. Все молчали. Решение Конрада Абеля должно было бесповоротно изменить две судьбы. Они достигли таких высот, какие могут больше никогда им не покориться. Вернулся парень, которого стошнило. Чем-то он напомнил Анне Бобби Гиффорда: такое же худое лицо, загнанное выражение в глазах — и ей, вопреки здравому смыслу, вдруг захотелось, чтобы выбор продюсера пал на него и его партнершу.

Дверь открылась, пропуская Джерри, и все напряглись.

— Мистер Абель хочет, чтобы остались Герби Блинкер и Анна Мюррей, — объявил он. — Остальные могут быть свободны. Всем спасибо.

Молодая женщина вскочила на ноги.

— Но это же нечестно! — У нее были гладкие каштановые волосы и голубые глаза. Она была не просто симпатичной, а по-настоящему красивой. — Мистер Абель обещал мне, что мы получим эту роль.

Джерри хмыкнул и проворчал:

— Как вас зовут?

— Розалинда Рэйнес. А это мой партнер, Флип Унгар. — Она кивнула на молодого человека, что напомнил Анне Бобби Гиффорда. — Он обещал мне это вчера ночью, обещал.

— Что ж, мне очень жаль, мисс Рэйнес, но мистер Абель не упомянул ни одного из вас.

— Вонючий ублюдок! — взорвалась девушка. — Он же обещал.

— У мистера Абеля есть одна слабость, — сказал Джерри, сопровождая Анну и Герби обратно на сцену. — Он не может держать свои брюки застегнутыми. Именно в такие моменты он и дает обещания, выполнять которые не собирается. Как бы там ни было, я — ассистент режиссера, и поэтому мы с вами будем видеться часто и подолгу. Теперь, когда на главные роли у нас есть Эрик Каррингтон и Патриция Питерс, спектакль «Розы алые» непременно ждет шумный успех.

— Мы сделали это, Анна! — Герби крепко обнял ее. — Мы будем выступать на Бродвее.


— Наконец-то ты родила мальчика! — насмешливо фыркнула Ирен. Прихрамывая, она пересекла залитую солнцем комнату и взглянула на малыша на руках у Молли. — На входе мне встретилась медсестра и рассказала обо всем. А вчера поздно вечером позвонил полисмен и сообщил, что у тебя начались схватки. Это Том попросил его это сделать. Всю ночь я не смыкала глаз и молилась о том, чтобы ты родила мальчика. — Она пощекотала ребенка под сморщенным подбородком. — Он выглядит здоровяком. Сколько он весит?

— Восемь фунтов и две унции, и мне было совершенно все равно, кто родится — мальчик или девочка, Ирен, и Тому тоже, — твердо заявила Молли.

— Мужчины предпочитают сыновей, — произнесла свекровь таким тоном, словно изрекала истину, которая не подлежит сомнению.

Молли не стала ничего отрицать. Она просто знала, что Том не мог бы сильнее любить своих дочерей, Меган и Броуди, будь они мальчиками.

— Как ты его назовешь?

— Джозефом, хотя Том уже начал звать его Джоуи.

— Джоуи — очень мило. — Ирен устроилась на стуле рядом с кроватью. — Тебе, наверное, было трудно, милая? — полюбопытствовала свекровь, и ее лицо осветилось сочувствием.

— Терпимо.

Молли поморщилась, вспоминая. Роды можно было назвать какими угодно, только не терпимыми. Откровенно говоря, боль была жуткой и продолжалась несколько часов подряд, но говорить об этом Ирен было бы верхом неблагоразумия. Свекровь непременно принялась бы вспоминать подробности своих четырех родов, каждые из которых наверняка были в сто раз хуже того, что пришлось пережить Молли. Ее невестки, Лили и Паулина, были ничуть не лучше, соревнуясь друг с другом в россказнях о выпавших на их долю страданиях, безумном количестве швов и адской боли во время невероятно долгих схваток. И только Глэдис вела себя нормально. Она была замужем за Энохом и младшей изо всех троих. После того как Молли вошла в семью Райанов, Глэдис стала ее лучшей подругой после Агаты.

— Я принесла тебе немного апельсинов, — провозгласила Ирен. — «Яффа».

— Большое вам спасибо.

Молли умирала от голода, ей очень хотелось есть, но не апельсинов, а рыбы с картофельными чипсами, вымоченными в уксусе, желательно завернутыми в газету. Так они были вкуснее, чем поданные на тарелке.

Малыш чихнул.

— Будь здоров, — прошептала Молли. От собственного чиха ребенок проснулся и открыл огромные синие глазенки, бессмысленно глядя на нее. Он был таким милым и забавным — морщинистый комочек с носиком-пуговкой. — Его что-то беспокоит, — заметила Молли, целуя ребенка в нос.

— Наверное, он волнуется из-за того, что не знает, когда его будут кормить. Мальчишки такие голодные создания, их буквально не оторвать от груди. Наш Том в этом смысле был хуже всех. Мне пришлось научиться готовить одной рукой, что я и делала целый год после его рождения.

— В самом деле? — Молли с большим недоверием относилась ко всему, о чем рассказывала свекровь.

Отворилась дверь, и в палату вошла Лили с букетом гвоздик из своего сада, сказав, что сейчас медсестра принесет вазу. Глэдис звала ее «Лили Фонарный Столб» из-за высокого роста.

— Ну, наконец-то ты родила мальчика, — заметила она.

Помимо длинного тела, у нее было длинное, вытянутое лицо и длинный нос, а также обыкновение неодобрительно фыркать по любому поводу и без оного. Лили неодобрительно фыркнула, глядя на малыша, хоть Молли и сочла, что сделано это было лишь в силу привычки и что на самом деле ничего против ее сына Лили не имеет.

— А я бы ничуть не возражала, если бы это была еще одна девочка. Надо радоваться тому, что посылает вам Господь. — Они с Томом выбрали имя Джейн, если родится дочка, и она бы любила ее ничуть не меньше, если бы баюкала сейчас на руках ее, а не Джоуи.

— Это всего лишь слова, Молл.

— Нет, Лили, — упрямо ответила Молли.

— Каждый мужчина хочет иметь сына.

— Неужели?

— Оставь девочку в покое, Лили.

Ирен выразительно закатила глаза, словно это не она говорила в точности то же самое несколько минут назад. Она не ладила с Лили. Они спорили по любому поводу, даже если для победы требовалось отказаться от мнения, которого они придерживались всю жизнь. В семье Райанов существовали свои подводные камни, течения и разногласия, о которых Молли даже не подозревала, пока не вышла замуж за Тома. Лили не смогла найти общего языка не только со свекровью, но и с Паулиной. Откровенно говоря, они презирали друг друга, хоть и были едины в том, что Глэдис — хитроумная непорядочная особа, которая ловко обвела Эноха вокруг пальца.

Мебельный бизнес Эноха процветал, и он один зарабатывал больше троих братьев, вместе взятых. На мнение Лили и Паулины о своей невестке мог повлиять и тот факт, что Глэдис покупала одежду в магазине «Джордж Генри Ли»[52], в то время как им приходилось довольствоваться «Блэклерсом». Глэдис была счастливой обладательницей огненно-рыжих кудряшек, зеленых глаз и отличалась игривой манерой поведения, так что их собственные мужья неизменно увивались вокруг нее во время семейных встреч в доме на Тернпайк-стрит.

Прозвенел звонок, означавший, что часы утреннего посещения закончились. Ирен и Лили поцеловали Молли, потом Джоуи и пообещали прийти вечером.

Дверь закрылась.

— Уф, наконец-то они ушли. Я рада, а ты? — обратилась Молли к сыну.

Распахнув сорочку, она пристроила ребенка у груди, и он жадно схватил губами сосок. Молли не хотелось кормить его на глазах у посетительниц, которые наверняка заявили бы ей, что она держит ребенка неправильно или кормит его не той грудью.

— Твой папочка обязательно постарается заглянуть к нам с тобой в обеденный перерыв, — сообщила она сыну. — А после работы, вечером, к нам придет Агата. Она тебе понравится. Ей не терпится взглянуть на тебя.

Агата позвонила в роддом, едва придя в аптеку сегодня утром, так что она уже знала о рождении Джоуи.

Родильный дом находился в Принцесс-парке, и тут появились на свет Меган и Броуди. Его владелица была замужем за полицейским и предоставляла специальные скидки для жен полисменов. Здесь было намного лучше, чем в больнице, куда посетители допускались только два раза в неделю, палаты были переполнены, а сестры вели себя с роженицами неприветливо, почти грубо. А тут у Молли была отдельная комната. Стены были выкрашены в кремовый цвет, а на открытом окне висели темно-зеленые жалюзи и белая тюлевая занавеска. Занавеска развевалась под легким ветром, и до слуха Молли доносились крики детей, игравших в парке.

— Тебе здесь нравится? — спросила она у Джоуи.

У него были каштановые волосы, как у Тома, короткие и аккуратные, словно уже подстриженные парикмахером. На ощупь они были мягкими и пушистыми. Любое прикосновение к налившейся груди отзывалось болью, а низ живота горел, как в огне. Молли вытянула ноги и принялась шевелить пальцами, боясь, как бы у нее не начались судороги.

Тем не менее она была счастлива. Близился к концу июнь — сегодня был день летнего солнцестояния, — и на небе, словно в доказательство этого, ярко светило солнце. Сквозь тюлевую занавеску Молли видела деревья в парке, и листья на них сверкали, как изумруды. Но даже если бы на улице была зима и повсюду лежал снег, она все равно была бы счастлива. В следующем месяце ей исполнится двадцать один, у нее трое замечательных детишек, и она замужем за лучшим мужчиной на свете.

Дверь приоткрылась, впуская в палату лучшего мужчину на свете.

— Привет, — улыбнулся Том.

— Привет. — Молли мельком подумала о том, неужели и у нее на лице написано такое же выражение, слегка ошеломленное и смущенное, словно они оба до сих пор не могли поверить в то, что им повезло и они нашли друг друга.

— Как поживает наш сын?

— С ним все в порядке, но он плохо обращается с моей левой грудью.

— Приложи его к правой.

— Он уже потрудился и над ней.

Том подошел к жене и обхватил ее лицо ладонями.

— Я люблю тебя, — сказал он и поцеловал ее в губы.

— И я тоже люблю тебя. — Молли взяла его за руку и поцеловала в раскрытую ладонь. На вкус она была соленой и теплой. — Ты устал, родной?

Том оставался с ней до тех самых пор, пока не родился Джоуи, что случилось в начале четвертого утра, а ведь к восьми ему надо было спешить на работу.

— Наверняка не так сильно, как ты. — Том присел на краешек кровати.

Джоуи выпустил грудь и причмокнул. Молли передала его отцу.

— Вот твой сын. Можешь первым помочь выпустить ему газы.

— Первый раз из многих.

Том прижал к себе малыша так, что тот носиком уткнулся ему в плечо, и стал бережно поглаживать ему спинку. Молли же утомленно откинулась на подушки, думая о том, какую замечательную картину они сейчас собой являют: привлекательный молодой мужчина с сыном, которому не исполнилось еще и дня от роду.

— Ты видел Меган и Броуди сегодня утром? — спросила она.

— Они еще спали.

За их дочерьми присматривала Элси Хардкасл, соседка. Она тоже была замужем за полицейским. Ей было уже за сорок, и ее дети выросли и поженились, обзаведясь собственными отпрысками.

— Я ненадолго, — сказал Том и откашлялся с важным видом. — Мы как раз расследуем чертовски интересное дело. Сегодня днем я допрашивал одного парня на Смитдаун-роуд, у которого пропала жена. Я, например, думаю, что она просто сбежала от него, но это еще предстоит доказать.

Шесть месяцев назад Тома рекомендовали на должность детектива в штатском, и сейчас он исполнял обязанности детектива-констебля, напрягая мозги, распутывая ниточки преступлений и полагаясь на свой инстинкт так, как никогда не делал этого раньше. Ему пришлось вновь перечитать рассказы о Шерлоке Холмсе, и он частенько выдвигал самые невероятные объяснения мотивов и разгадки совершенных преступлений. Следует сказать, что далеко не всегда он попадал пальцем в небо.

Джоуи громко и шумно рыгнул и выплюнул длинную струйку молока на плечо отца, обтянутое темным костюмом.

— Ой, мне надо было подложить тебе полотенце! — запричитала Молли.

Любой другой на месте Тома запросто отругал бы своего новорожденного сына, но он лишь передал Джоуи матери и вытер молоко влажной махровой салфеткой, лежавшей в раковине.

— Все в порядке, Молл, не волнуйся. Кроме того, это — признак отцовства, верно? — Лицо Тома осветилось гордостью. — Сегодня вечером я с приятелями загляну в паб, чтобы отметить рождение малыша. Но потом я непременно зайду к тебе. При условии, разумеется, что тот парень со Смитдаун-роуд не убил свою супругу и не зарыл ее тело в подвале.

— Ты говорил, что считаешь, будто она убежала.

— Да, но ведь я могу и ошибаться, — заявил Том, хотя Молли видела по его лицу, что он не допускает и мысли об этом.


Часом позже Оливия Рэйнес все еще кипела от гнева, когда они с Флипом ссутулились над своим остывшим кофе в забегаловке на Восьмой авеню, неподалеку от театра.

— Он обещал, — в двадцатый или, быть может, в сотый раз повторила Оливия.

Флип погладил ее по руке.

— Я знаю, крошка.

— Я и представить себе не могла, что окажусь способна на такое, — прошептала она.

В общем, нельзя сказать, что Оливия не преуспела в Нью-Йорке. По крайней мере, она могла с чистой совестью говорить, что «выступает на сцене», хотя большую часть времени работала официанткой. Дважды она танцевала в кордебалете по-настоящему большого шоу, пела в нескольких третьеразрядных ночных клубах и даже побывала ассистенткой иллюзиониста в труппе бродячего цирка на гастролях. Но настоящий успех оказался для нее таким же недосягаемым, как и Святой Грааль. А потом подвернулся кастинг в «Розах алых», и они с Флипом вдруг обнаружили, что оказались в последней пятерке конкурсантов. Оливия решила, что не помешает слегка ускорить процесс, и переспала с продюсером. Это называлось «воспользоваться диваном в кабинете продюсера по прямому назначению». Многие женщины в шоу-бизнесе прибегали к этой уловке, чтобы заполучить роль.

— Мне жаль, что ты пошла на это, Роз. Я же просил тебя не делать этого.

Она не говорила Флипу, что ее настоящее имя — Оливия. Обошла она молчанием и тот способ, каким зарабатывала себе на жизнь в Лондоне. Конрад Абель был отвратительным маленьким толстяком, но необходимость переспать с ним не нанесла ей душевной травмы, как большинству женщин, оказавшихся на ее месте.

— Я знаю.

На самом деле Флип просил ее не слишком-то настойчиво. Желание преуспеть любой ценой ярким пламенем горело в его душе так же, как и в ее. Оливия знала, что, обладай Конрад Абель другой сексуальной ориентацией, Флип с готовностью предложил бы ему себя. И она бы тоже умоляла его не делать этого, но тоже не слишком пылко и искренне.

— Держу пари, родители этого Герби Блинкера — жирные коты, — злобно оскалился Флип. — Это видно с первого взгляда. Что-то есть в этом парнишке. Он выглядит сытым и ухоженным, этот типично американский мальчик.

— А как насчет девчонки, его партнерши? Что ты думаешь о ней?

— Вот с ней как раз все в порядке, — с большой неохотой признал Флип. — Она — прирожденная танцовщица, у нее и походка соответствующая.

— Я знаю ее, — негромко сказала Оливия. — По крайней мере, раньше знала. Она плыла со мной из Англии на одном корабле.

— Господи! — изумился Флип. — Так почему же ты не заговорила с ней? Интересно, а она не оказала великому мистеру Абелю аналогичную услугу?

— Она не узнала меня. Ее зовут Аннемари Кенни, а вовсе не Анна Мюррей. — Знай Оливия о том, что однажды Аннемари обойдет ее в борьбе за такой лакомый кусочек, она бы оставила эту сучонку гнить на острове Эллис до скончания веков. — Сомневаюсь, чтобы она решилась подкатиться к нему с таким предложением.

— Пожалуй, ты права, — согласился Флип. — Для этого она выглядит слишком шикарно.

Она вдруг разозлилась на него за эту ремарку.

— А как насчет меня?

Он улыбнулся.

— Мы с тобой одного поля ягоды, подруга. Родственные души, если хочешь знать. Мы готовы на что угодно, лишь бы выбиться в люди. Вот почему нас тянет друг к другу. Пока мы ждали в гримерке, я чувствовал себя, как побитая собака. Собственно, в ванной комнате меня даже стошнило.

Они встретились, она и Флип, около года назад в каком-то ночном клубе, где она пела, а он работал за стойкой бара. Их моментально потянуло друг к другу. Его полное имя было Филипо Унгаретти, но он называл себя Флип Унгар. Его родители были итальянцами, и за его непринужденными манерами скрывалось яростное желание добиться успеха. Через неделю он переехал к Оливии в ее квартирку с частичными удобствами на Восьмой улице. Они вполне подошли друг другу. «Розы алые» стало первым шоу, в котором они выступали в паре, причем выступали очень и очень недурно, пусть даже этого оказалось недостаточно. Пожалуй, когда-нибудь им стоит попробовать еще раз.

— В конце концов, есть и другие роли, — сказал Флип. — Сегодня еще не конец света, хотя и очень на него похоже. — Он знаком показал официантке, чтобы она наполнила их чашки уже в четвертый раз. — Давай допьем, вернемся домой и присоединимся к протесту.

Жильцы их дома объявили бойкот, когда владелец попытался в два раза повысить плату за жилье. Сегодня утром, когда Оливия и Флип уходили на кастинг, перед входом в здание уже стояла толпа с плакатами. В последнее время в Нью- Йорке регулярно происходили всевозможные акции протеста, марши и демонстрации.

Оливия согласилась.

— Но сначала я хочу позвонить своему агенту и узнать, нет ли у него новостей для меня.

— Отлично, а я позвоню своему.


Олли решил устроить импровизированную вечеринку, чтобы отметить успех Герби и Анны. Анна тут же решила, что позвонит Льву и пригласит его.

— Мне очень жаль, родная, но ты позвонила слишком поздно: мы ждем гостей к ужину, и скоро они уже должны прийти, — сказал Лев. Голос его прозвучал устало и безжизненно. — Я бы с удовольствием пришел. Обещаю посмотреть шоу. Когда оно начинается?

— В сентябре. На следующей неделе мы приступаем к репетициям. Я пришлю тебе билеты на премьеру. — Анна сомневалась, что Тамара составит ему компанию.

— Спасибо, родная. А сейчас мне пора идти. Тамара уже корчит мне свирепые рожи. Я до сих пор еще не одет подобающим образом. В любом случае прими мои самые искренние поздравления и передай их Герби. Сегодня вечером я буду думать о тебе.

Анна положила трубку, терзаясь смутным ощущением потери. Той блестящей жизнью, которую она вела сейчас, она была целиком и полностью обязана Льву, а он не мог разделить с ней ее триумф. Анна вздохнула, переоделась в красное атласное платье и причесала свои длинные, до плеч, волосы. Они стали виться еще сильнее с тех пор, как она отрезала целых двенадцать дюймов, потому что волосы мешали ей танцевать.

Послышалась трель дверного звонка: начали приходить гости. Анна представила, как они сидели у своих телефонов, надеясь получить приглашение. За окном раздались голоса: люди вышли на балкон, самое лучшее место для такого прекрасного вечера. Интересно, что подумают обитатели Гувервиллей, спросила она себя, если увидят богатую, хорошо одетую публику, потягивающую коктейли, тогда как сами они прозябают в нищете и убожестве? Это казалось ей несправедливым. Это и была самая настоящая несправедливость. В уголках глаз у нее вдруг взорвались слепящие искры, и Анна испугалась, что к ней возвращается головная боль. С тех пор как она поселилась у Блинкеров, у нее часто случались приступы мигрени. Иногда боль становилась настолько невыносимой, что ей хотелось кричать.

В дверь постучали. Это был Герби.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он. — Пришла Пегги Перельман, и она хочет видеть тебя.

Анна вздохнула и отправилась вслед за ним к гостям.


Пегги показывала номер, который обычно исполняла на вечеринках и который пользовался неизменным успехом: она танцевала, изображая неумеху, размахивая руками и ногами и едва не падая. Несомненно, задачу ей облегчало и то, что, подобно подавляющему большинству гостей, она была слегка пьяна. Единственными, кто сохранял ясную голову, оставались Анна, которая не пила вообще, и Олли, не расстававшийся со стаканом, — и только его жена знала, что он не выпускал его из рук весь вечер, не притрагиваясь к содержимому. Жизнь Олли всегда была полна опасностей, да и сейчас оставалась таковой, и он предпочитал сохранять полный контроль над собой.

Когда во время танца Пегги к нему подошла Кристина, служанка, и сказала, что его просят к телефону, но абонент отказывается назвать свое имя, Олли сразу понял, кто это.

— Звонок сделан на телефон в вашем кабинете, — добавила Кристина.

В своем небольшом рабочем кабинете, который Олли именовал не иначе как «берлогой», он занимался делами, играл на бильярде, курил сигары — Лиззи не выносила табачного дыма — и отдыхал душой и телом, пока его жена развлекала подруг или же когда дети были еще маленькими и шумели и ссорились. Сейчас, войдя в «берлогу», он снял трубку.

— Олли Блинкер слушает, — жизнерадостно сообщил он.

— Это я, Конрад Абель, — прозвучал в ответ недовольный голос.

— Вы совершенно напрасно беспокоитесь, мистер Абель. Чек уже отправлен вам по почте. — До Олли дошли слухи о том, что продюсер принадлежит к числу азартных игроков — к тому же не слишком удачливых — и задолжал кучу денег одному очень опасному типу по имени Аль Капоне.

Из трубки донеслось удовлетворенное ворчание.

— Ваш мальчик знает, что меня убедили дать ему роль в моем шоу?

— Это не ваше шоу, мистер Абель, — жестко возразил Олли. — Вы всего лишь продюсер, и мой сын считает, что его взяли за его заслуги. Мы с вами — единственные, кому известна правда. И если вы расскажете об этом хоть одной живой душе, в театральном мире с вами будет покончено. Кстати, мой сын со своей партнершей были отобраны в числе пяти лучших пар, и только тогда вмешался я и сделал свое предложение. Так что существовала большая вероятность того, что вы и сами выбрали бы их.

— Партнерша — да, стильная штучка, эту девчонку ждет блестящее будущее, чего не скажешь о вашем сыне. Он хорош, но и только. Во-первых, колени у него слишком жесткие. Сегодня ко мне на просмотр приходил еще один парнишка, и вот он-то составил бы с вашей девчонкой первоклассную пару, но я отказал ему. — Олли уловил сожаление в голосе продюсера. — Девчонка тащит на себе вашего сына, мистер Блинкер. Без нее он бы ничего не добился. — Последовал щелчок — на другом конце линии продюсер внезапно бросил трубку.

— Свинья, — пробормотал Олли, хотя и сам уже пришел к такому же мнению.


Через две недели Молли и Джоуи выписали из роддома. Дома их ждали букеты цветов и поразительная, почти стерильная, чистота, какая бывает только в операционной. Ирен с невестками решили навести порядок и выдраили домик до зеркального блеска, включая полы.

Дом их стоял в небольшом тупичке у Хит-роуд в Аллертоне. Всего таких домов на две семьи было пять, и во всех жили полицейские. В доме было проведено электричество, а в кухне стоял бойлер, так что горячая вода всегда имелась в наличии и в теплую погоду не было нужды разводить огонь. У них теперь был и туалет со сливом, и настоящая ванная, и даже два крошечных садика, размером с носовой платок, перед домом и позади него.

— Ой, Том, — ахнула Молли, когда пять лет назад он на руках перенес ее через порог и она, как ребенок, пробежалась по просторным комнатам. — Я так рада, что вышла замуж за полицейского!

Как приятно было вновь оказаться дома, который к тому же сверкал чистотой, как новенький. Ее вместе с сыном встречала вся семья Тома. Лили, неодобрительно пофыркивая, сочла своим долгом заметить, что на лестнице в углах под потолком висела паутина.

— Не думаю, что девочка с таким-то животом была в состоянии вычистить дом метелкой из перьев, — встала на ее защиту Паулина, в свою очередь неодобрительно фыркнув.

Паулина была невысокой и пухленькой. Ей было всего двадцать девять, но она уже обзавелась двойным подбородком. Личико ее напоминало Молли луковицу, хотя она затруднилась бы объяснить почему.

Элси Хардкасл привела Меган и Броуди, которые тоже выглядели так, словно их драили с мылом и щеткой.

— Мы думали, ты умерла, мамочка, — пожаловалась Меган. Ей было всего четыре, но она уже унаследовала склонность бабушки к преувеличению.

— Как вы могли так подумать, когда миссис Хардкасл каждый день приводила вас к роддому, чтобы мы могли помахать друг другу через окно? — спросила Молли. Детей внутрь не пускали. — Ну же, подойдите и поздоровайтесь со своим новым братиком. И ты тоже, Броуди, родная. — Броуди, по обыкновению, держалась позади.

Девочки со светлыми вьющимися волосами, синими глазами и овальными личиками были очень похожи, но только внешне. Меган обладала общительной и даже бесцеремонной натурой, отчего неизменно оказывалась в центре внимания, тогда как двухлетняя Броуди постоянно пребывала в тени своей шумной и куда более настырной сестры.

— А он тоже наш? — прошептала она, когда Молли привлекла ее к себе, показывая Джоуи, который сладко спал у нее на руках, улыбаясь во сне, хотя, скорее всего, в этом были повинны газы.

— Разумеется, он наш, — и Молли отодвинула Меган в сторону.

Молли обняла Броуди за плечи. Семейные взаимоотношения требовали невероятного терпения и дипломатии.

— Да, родная. Теперь он будет жить с нами всегда, с тобой и со мной, с папой и Меган.

— А почему он весь такой морщинистый, как бабушка? — пожелала узнать Меган.

Ирен возмущенно заявила:

— Когда-нибудь, юная леди, ты тоже будешь такой же морщинистой, как твоя бабушка. К несчастью, меня уже не будет рядом, чтобы посмотреть на тебя.

— А где ты будешь? — не унималась Меган. Она была ребенком, который желал знать все.

— В могиле, родная. Меня похоронят и опустят в землю.

— Не пугайте ребенка, Ирен, — вмешалась Лили.

На лице Меган отразилось негодование.

— Я ничего не боюсь, тетя Лил.

— Можно подумать, я способна испугать ребенка. — Ирен сделала вид, будто смертельно обиделась.

Молли вдруг поняла, что ей очень хочется, чтобы они все разошлись по домам, за исключением Глэдис, которая все еще возилась в кухне.

Но прошло целых два часа, прежде чем наконец это случилось, и только тогда Глэдис вышла из своего убежища. На ней был один из передников Молли, который она надела поверх изящного голубого летнего платья. Ее загорелые ноги были голыми, и ногти на них она накрасила ярко-красным лаком. Лили и Паулина полагали алые ногти верхом безнравственности.

— Ради всего святого, чем ты там занималась? — спросила Молли, распахивая блузку, чтобы покормить Джоуи.

Меган и Броуди не сводили с нее блестящих, восторженных глаз.

Глэдис умудрилась одновременно сморщить нос и закатить глаза.

— Старалась не путаться у этой банды под ногами. Они действуют мне на нервы. Еще немного, и я не выдержу и взорвусь.

— Они очень добры, Глэдис. Я имею в виду, им ведь вовсе необязательно было приходить сюда и вылизывать мой дом до блеска, верно? — Даже ей самой эти слова показались убийственно ханжескими, ведь всего несколько минут назад она горячо молилась про себя, чтобы они поскорее ушли.

— Ладно, пусть они добры, но добры до ужаса, аж мурашки по телу, — улыбнулась Глэдис. — Однако сердца у них и впрямь добрые, и ты точно знаешь, что всегда можешь положиться на них в трудную минуту. Наш Кевин после рождения орал как резаный три месяца без остановки, так Лили и Паулина приходили к нам дежурить по очереди, чтобы мы с Энохом могли хотя бы выспаться как следует. — У Глэдис было двое мальчишек: Кевин и Энох-младший. — Как бы там ни было, Молли, на твоей кухне я сделала то, что ни за что не стала бы делать на своей: застелила свежими газетами все полки и ящики, до блеска начистила столовые приборы, включая те, которыми ты пользуешься каждый день, а потом сняла абажур и вымыла его. Я даже оттерла изнутри стенки мусорного ведра. Мусорщик решит, что ты купила себе новое. Ах да, в духовке запеканка из овощей и мяса для тебя с Томом. Поедите, когда он вернется. Теперь тебе не придется стоять у плиты. Я поставила ее на маленький огонь, так что часам к восьми она будет готова.

— Глэдис, большое тебе спасибо! — с чувством сказала Молли. — Одну секунду, родная. — Она помогла Броуди забраться к ней в кресло. Меган тут же попыталась втиснуться с другой стороны.

— Не стоит благодарности, — отмахнулась Глэдис. — Иди сюда, Меган, посиди на коленях у своей тетки Глэдис. — Заметив, что Меган не спешит принимать ее предложение, она добавила: — Если хочешь, я позволю тебе поиграть со своей компактной пудрой, но для этого тебе придется принести мне мою сумочку с кухни. — Меган пулей выскочила за дверь.

— Я отплачу тебе тем же, когда ты родишь очередного малыша, — пообещала Молли.

— Вряд ли это когда-нибудь случится, Молл. Нам с Энохом двоих детей вполне достаточно.

— Но разве можно перестать рожать без того, чтобы не... ну, ты меня понимаешь. — Молли залилась краской.

Глэдис лукаво подмигнула ей.

— Есть надежные средства, Молл. — Она усадила Меган к себе на колени. — Держи, крошка. Это — новая. — Порывшись в сумочке, она извлекла оттуда золотистую коробочку с компактной пудрой. — Нет, ты только подумай, Молл, — продолжала Глэдис. — Тебе не исполнилось еще и двадцати одного, а у тебя уже трое детей. С такими темпами к тридцати пяти годам ты обзаведешься еще пятнадцатью, так что всего у тебя их будет восемнадцать. — Она вновь насмешливо улыбнулась. — Как тебе это понравится, а?

— Совсем не понравится, — слабым голосом откликнулась Молли. Она все еще раздумывала над тем, что имела в виду Глэдис, когда сказала, что есть «средства».

Меган прекратила пудрить нос.

— Если у тебя будет восемнадцать детей, мамочка, я все равно останусь самой старшей?

— Даже не мечтай, Меган.

— Но... — не унималась Меган.

— Я сказала тебе — забудь об этом.

— Не могу, мамочка.

— Хочешь, я приготовлю детям чай, Молл? — предложила Глэдис.

— Нет, спасибо, Глэд, я сама. Пора уже и мне заняться чем-нибудь.

Придя домой, она, словно древняя старуха, расселась в кресле, позволяя ухаживать за собой. Самое время Джоуи опробовать детскую кроватку наверху. Они поставили ее в своей с Томом спальне, где она останется на несколько недель, пока малыш не освоится, а потом перенесут ее в спальню поменьше, которую совсем недавно побелили и покрасили как раз к его появлению.

Не успела голова Джоуи коснуться подушки, как он уже спал. Завернутый в одеяльце, он казался таким крошечным, что, глядя на него, было трудно поверить, что когда-нибудь он станет таким же высоким, как его отец. При мысли о том, что ей придется оставить его здесь одного, совершенно беспомощного, у Молли к горлу подкатил комок. Она распахнула дверь пошире на тот случай, если малыш заплачет.

Она сделала Меган и Броуди яйца-пашот на гренках. В кладовке Молли обнаружила кисель и бланманже[53], которое кто-то приготовил, но забыл сказать ей об этом.

Глэдис ушла, чтобы накормить своих детей. К Молли по одной потянулись жены соседей-полисменов, чтобы взглянуть на младенца, и она разрешила им посмотреть на него в щелочку приоткрытой двери в спальню. Перед уходом они выпили с ней по чашечке чаю. Первой легла спать Броуди, а вскоре и Меган последовала за сестрой. Проснулся Джоуи, но не заплакал, а лишь тихонько захныкал. Молли кормила его, когда в гости пожаловала Агата, извинившись за опоздание.

— К тому же я ненадолго. Через полчаса я встречаюсь с Уолтером. Мы идем в «Савой» на «Парад любви» с Морисом Шевалье[54]. Это звуковой фильм. — Агата с обожанием уставилась на малыша, припавшего к груди Молли. — Ой, так это он? Это и есть Джоуи?

— Конечно, Джоуи, идиотка! — презрительно фыркнула Молли. — Кого еще я могу кормить грудью, ребенка чужой женщины, что ли?

— А можно, я помогу ему выпустить газы, как делала с Меган и Броуди?

— У тебя мало времени.

— Ничего, успею. Уолтер может убираться к дьяволу. Все равно он мне не нравится. Я подумываю о том, чтобы дать ему отставку.

У Агаты было множество ухажеров, но до сих пор она не встретила мужчину, с которым хотела бы прожить остаток жизни.

Итак, она задержалась, помогла Джоуи выпустить газы, после чего отправилась на встречу с Уолтером с получасовым опозданием, заявив на прощание, что надеется, что ему надоели ее выходки и он уже ушел.

— Тогда мне не придется отшивать его.

Молли как раз кормила Джоуи, когда пришел Том. Он взял у нее малыша, пока она раскладывала по тарелкам запеканку, приготовленную Глэдис. Та пахла восхитительно, впрочем, Молли по-прежнему питала слабость к рыбе и картофельным чипсам, вымоченным в уксусе.

Уложив Джоуи в кроватку, они уселись на диван и взялись за руки, глядя в окно на свой крохотный садик, обнесенный живой изгородью из бирючины[55], и лужайку размером с ладонь.

Молли сказала:

— Ночи становятся все темнее.

— Через шесть месяцев они станут длиннее.

Будущее представлялось им ровной и прямой дорогой, лишенной опасных ухабов и неожиданных поворотов. Они пройдут по этой дороге вместе — Том, Молли и их дети, — становясь старше и, следовало надеяться, мудрее. У них будут хорошие дни и плохие дни, памятные дни и такие, которые лучше бы никогда не случались. Наступит и пройдет Рождество, пролетят дни рождения. Дети женятся и выйдут замуж, у них появятся собственные отпрыски; Том дослужится до сержанта уголовной полиции или даже до инспектора. И все это время Молли будет заботиться о них, ухаживать за ними и любить, потому что именно этого ей и хотелось больше всего на свете: заботиться о своей семье.

— Пойдем спать, Молл? — сказал Том, когда солнце скрылось за горизонтом, раскрасив небо в жутковатый калейдоскоп цветов, красных, зеленых и багровых.

— Хорошо, любимый.

Он пошел в кухню, чтобы запереть дверь на засов, а Молли отправилась наверх.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ


Финн и Хейзел жили теперь в доме Доктора вместе с Патриком и двумя своими младшими сыновьями, Кираном и Оэном. Поначалу Молли показалось, что дом остался таким же, каким она его запомнила в ту холодную февральскую ночь пять лет назад, захлопывая за собой дверь, чтобы отправиться в Америку вместе с Аннемари.

Но разница все-таки была. Едва перешагнув порог с Джоуи на руках, Молли ощутила новую, радостную и светлую атмосферу. Вошедший за ней Том держал за руки Меган и Броуди, а последним шел Финн с их чемоданом. Теперь у Финна была машина, и он встретил их на вокзале в Килдэре. Том и девочки изумленно умолкли, когда он повез их по узким и пустынным деревенским дорогам. Навстречу им не попалось ни одного автомобиля, по сторонам не было видно никаких построек, и лишь поля и холмы, поросшие изумрудно-зеленой травой, убегали к горизонту. До сих пор они выезжали только в Саутпорт или же переправлялись на другой берег реки, в Нью-Брайтон.

Стоял сентябрь. Они приехали в Дунеатли, потому что прошло уже больше пяти лет с тех пор, как Молли рассталась со своими братьями, Тедди и Айданом. Не успеет она оглянуться, как они станут мужчинами и напрочь позабудут свою сестру — точнее двух. Впрочем, Аннемари, похоже, исчезла с лица земли. Финн сказал, что каждый день ждет, когда на коврик перед дверью упадет письмо от тети Мэгги с известием о том, что их сестра нашлась, или от самой Аннемари, в котором она объяснит причины своего таинственного исчезновения. После долгого периода ухаживаний тетя Мэгги согласилась выйти замуж за сержанта МакКлоски и переехала в место под названием Куинс.

Операционная Доктора превратилась в кабинет Финна. Он открыл собственную бухгалтерскую контору в Дунеатли после того, как скончался Дорик Кеннеди, занимавшийся этим до него. Закончила свой жизненный путь и Нанни, которая тихо умерла во сне в канун Дня поминовения усопших[56]. На встречу с Создателем отправился, естественно, и Доктор, но стало ли это результатом случайности или чьего-то умысла, так никто никогда и не узнал. Отец Бирн, памятуя о презумпции невиновности, устроил ему похороны по христианскому обряду (тогда как хоронить самоубийц в освященной земле Церковь запрещала).

Хейзел воспитывала Тедди и Айдана, как собственных детей.

— У меня пятеро мальчишек, к которым, похоже, скоро добавится еще один, — сообщила она Молли, ласково похлопывая себя по огромному животу.

Малыш должен был появиться на свет в ноябре.

Тедди, которому исполнилось уже десять лет, обнял Молли так, словно она никуда и не уезжала. Он был таким же высоким и кареглазым, как Молли, — мальчик с приятным лицом, не красавец, но и не урод. А вот Айдан был точной копией Финна — симпатичный, с правильными чертами лица и синими глазами, в которых иногда вспыхивали сиреневые искорки, напоминавшие Молли об Аннемари. Он оказался намного застенчивее брата; быть может, потому, что, когда Молли уехала, ему было всего два года и его воспоминания о ней поблекли и затерялись в прошлом.

В их первый вечер Финн увел Тома в пивную О’Рейли на другой стороне площади, оставив Молли и Хейзел за кухонным столом. Посуда была уже вымыта, а маленький котенок Бабблз доедал остатки великолепной тушеной баранины, которую они ели на ужин. Дети легли спать, за исключением Тедди, который выполнял домашние задания в столовой. Молли еще предстояло покормить двухмесячного Джоуи, прежде чем самой отойти ко сну.

— Ты собираешься рожать четвертого, Молл? — полюбопытствовала Хейзел, вновь похлопав себя по животу.

Она зажгла лампу на буфете — в Дунеатли по-прежнему не было ни электричества, ни газа, хотя некоторое время назад в деревню протянули телефонную линию.

— Мне нравится число четыре — такая славная цифра, — ответила Молли, — и я предпочла бы иметь еще одного мальчика, чтобы у Джоуи появился товарищ для игр, но не стану возражать, если у меня родится девочка.

— А мы с Финном хотим девочку, но не станем возражать и против мальчика. — Хейзел рассмеялась, и ее большие карие глаза заискрились счастьем.

— Тебе повезло, — заметила Молли, — Финн работает дома. А я не вижу Тома целыми днями. Иногда он дежурит по ночам, а на следующий день отсыпается. Но я не жалуюсь, — поспешно добавила она. — Я знала, чего ожидать, когда выходила замуж за полицейского.

— Мне кругом повезло, — просто сказала Хейзел. — Ты ведь знаешь, что я выросла в приюте? — Молли кивнула, и Хейзел продолжила: — В первый раз я сбежала из дому в шесть лет. Мать тогда вышла замуж за одного парня, который оказался не готов воспитывать незаконнорожденную дочь от другого мужчины. Первые несколько лет меня каждый день наказывали просто за то, что я родилась вне брака, но, как бы они меня ни лупили, я лишь смеялась им в лицо. Их оружием был хлыст, а моим — смех. Но, Молли, — добавила Хейзел, зябко передернув плечами, — какой же одинокой и несчастной я себя чувствовала! Никто и не догадывался, что каждую ночь я засыпала в слезах. Сбежав из дому, я нашла место в одной гостинице в Килдэре, где мне не давали ни минуты покоя, заставляя стирать и гладить, таскать багаж и прислуживать за столиками. Но я лишь смеялась, словно все это доставляло мне необычайное удовольствие. Вот там я и познакомилась с Финном. Мы с ним сцепились из-за чемодана. Он настаивал, что понесет его сам, как настоящий джентльмен, а потом взял да и уронил чемодан мне на ногу. Вместо того чтобы закричать или заплакать от боли, я лишь рассмеялась. К тому времени это вошло у меня в привычку, но и Финн тоже засмеялся. Он даже попытался приподнять мою ступню и погладить ее! Я вновь рассмеялась, но на этот раз по-настоящему. Вот так у нас с Финном все и началось. С тех пор мы смеемся не переставая, и не проходит и дня, чтобы я не благословляла свою счастливую звезду, понимая, как мне повезло.

— Я уверена, что и Финн думает так же, — мягко заметила Молли. Она испуганно вздрогнула, когда Бабблз запрыгнул ей на колени и принялся умываться. — Это мальчик или девочка? — спросила она.

— Мальчик, иначе вскоре дом будет наводнен котятами, а у меня не хватит духу выгнать их вон.

— Он очень красив.

Бабблз был длинношерстым полосатым зверем, настоящим тигром в миниатюре. Молли погладила его по худой изящной спинке.

— Пожалуй, и нам стоит завести себе кота. Девочки будут очень рады.

— У Бабблза целая куча братьев и сестер, так что одного из них ты можешь увезти с собой. Нона из почтового отделения уже устала подыскивать им хороших хозяев. Тебе понадобится картонная коробка для перевозки, только в крышке надо проделать несколько дырок, чтобы он (или она) не задохнулся.

— Он, — поспешно сказала Молли. — Мне бы тоже очень не хотелось раздавать котят.

Том и Финн вернулись домой, и в то же самое время захныкал Джоуи. Хейзел принялась зажигать лампы по всему дому. Молли покормила малыша в спальне, где предстояло спать им с Томом, стесняясь обнажить грудь перед братом, хотя Финн настолько привык к тому, как кормят его собственных детей, что наверняка не обратил бы на это внимания.

Когда Джоуи решил, что с него довольно, Молли отнесла его вниз, чтобы отец помог своему сыну отрыгнуть и выпустить воздух из кишечника, на чем всегда настаивал Том, когда оказывался дома. Хейзел заварила чай и приготовила целую тарелку бутербродов с холодной бараниной.

За едой они проговорили почти до полуночи. Над Дунеатли раскинула крылья мертвая тишина, что было странно для тех, кто привык к неумолчному шуму Ливерпуля, который не спал даже по ночам. Такая же тишина сопровождала Молли и Аннемари в ту ночь, когда они крались через замерзшую площадь к дому Финна, даже не подозревая о том, что готовит им судьба.

— А мне здесь нравится, — сказал Том, когда они легли в постель. — Я бы не возражал против того, чтобы после выхода на пенсию поселиться в Дунеатли.

— Ох, Том, этого ждать еще как минимум сорок лет. — Молли поерзала, устраиваясь у него под боком, а он так крепко обнял ее обеими руками, что у нее перехватило дыхание.

— Никогда не поздно строить планы на будущее, — прошептал он.

Проваливаясь в сон, Молли слышала, как за стеной в своей спальне над чем-то смеются Финн и Хейзел.


Понедельник выдался солнечным, но в воздухе уже чувствовалась прохлада, словно осень посылала предупредительный сигнал о том, что она уже близко. Молли гуляла по деревне с детьми — Хейзел одолжила ей коляску для Джо, — навещая старых друзей и заводя новых. Ина Джеррагти продала свой магазин одежды, и теперь в его витрине были выставлены платья поновее, хотя ни одно из них Молли не надела бы даже под страхом смерти.

Когда Молли пожимала руки мяснику Билли Адамсу или здоровалась с булочником Родди Иганом, ей казалось, будто она заделывает прореху в своей жизни. Две девушки, с которыми она училась в школе, выбежали из кафе «Чашка доброго чая», когда Молли проходила мимо. Они расцеловались и обменялись историями своей жизни всего за несколько минут. Мистер О’Рурк, стряпчий, распахнул окно своей конторы и крикнул, что заглянет на обед.

Молли так внезапно покинула деревню и ее обитателей, что не попрощалась ни с единой живой душой, породив своим исчезновением массу слухов и домыслов, которые, впрочем, в большинстве своем уже рассеялись, как дым. И теперь у нее была целая неделя, чтобы окончательно разъяснить последние недомолвки и недоразумения.

Все расспрашивали ее об Аннемари.

— Она осталась в Америке. Мы с ней нечасто видимся, — вновь и вновь повторяла Молли. Отвечать так посоветовала ей Хейзел, потому что они с Финном говорили людям именно это, когда им задавали тот же самый вопрос. И никто даже не заикнулся о Докторе.

Молли зашла к Ноне на почту и попросила показать ей котят. Девочки пришли в восторг, а Меган пожелала забрать домой всех пятерых. Но мальчиков осталось только два, и Молли выбрала того, который очень походил на Бабблза.

— Мы заберем его в субботу, — сказала она Ноне.

Второй котенок был черным, гладкошерстным и далеко не таким красивым, как его брат. Молли была уверена, что в уголках глаз этого маленького создания блестят слезинки.

— Он такой грустный, потому что знает, что его никто не хочет брать, — пробормотала она.

Молли поскорее вытолкала детей за дверь, боясь, что не выдержит и скажет, что заберет обоих.

Меган предложила тоже назвать котенка Бабблзом, но Молли воспротивилась, заявив, что они могут и сами придумать ему имя.

— Например, Винни, как у Винни-Пуха?

— Винни — это мрак, — ядовито парировала Меган. — Кроме того, Винни-Пух — это медвежонок.

— Тиддлз[57]?

— Это еще хуже. Вообще отстой.

— Одуванчик, мамочка, — подала голос Броуди. — Наш котенок похож на одуванчик.

— Одуванчик — прекрасное имя. — Молли зажала рукой рот Меган, прежде чем та успела заявить, что от имени Одуванчик ее тошнит. — Давайте спросим папу, что он думает об этом, хорошо?

— А Патрик будет дома, когда мы вернемся? — пожелала узнать Меган.

Она без памяти влюбилась в своего двоюродного брата с первого взгляда.

— Нет, он в школе.

— А я могу в следующем году пойти в ту же школу, что и он?

— Нет, милая. Она слишком далеко.

— А если я буду жить с тетей Хейзел и дядей Финном, тогда я смогу ходить в одну школу с Патриком?

— Если ты этого хочешь, Меган, то да. — Молли так и подмывало дать старшей дочери хороший подзатыльник, чтобы она наконец заткнулась.

После продолжительного размышления Меган решила, что это не то, чего она хочет. Пожалуй, ее сбило с толку согласие матери отпустить ее.

— Без тебя, папочки и Броуди — и нашего Джо — мне будет скучно, — заявила она.

— Вот и хорошо, родная, потому что мы бы тоже предпочли, чтобы ты осталась с нами.

— И еще я думаю, что мы вполне можем назвать котенка Одуванчиком. — Меган могла быть очень милой, когда приходила в соответствующее расположение духа.

— Вот и славно. Значит, Броуди хорошо придумала. — Молли потрепала младшую дочь по голове. — Решено: назовем котенка Одуванчиком.


Хейзел поставила на стол еще один прибор, когда на обед к ним пожаловал мистер О’Рурк. Они начали с пирога с сыром и луком, за которым последовал фруктовый салат со сливками. Меган, обычно очень привередливая в еде, съела все, что лежало у нее на тарелке, а Броуди, отличавшаяся крайней застенчивостью в присутствии чужих людей, весь вечер рассказывала об Одуванчике отцу.

— Он такой полосатый, папочка, совсем как тигренок, и изо рта у него растут такие длинные волосы.

— Они называются усы, родная, — ласково поправил ее Том.

— Всем известно, что они называются усы, папочка, — высокомерно заявила Меган.

— Броуди не знала этого, да и ты тоже, когда тебе было два года, — возразил Том.

— Спорим, знала?

Том не ответил. Иногда на Меган лучше было вовсе не обращать внимания.

Молли пошла проводить мистера О’Рурка до дверей, когда ему пришло время возвращаться в офис.

— Я очень рад, что у тебя все так хорошо устроилось, Молли, — сказал он, пожимая ей руку. — Здесь, у нас, ходили всякие грязные слухи после того, как ты так внезапно сбежала со своей сестрой. Кстати, твой муж — очень милый молодой человек, и я уверен, что он заботится о тебе.

— Он лучше всех на свете, — заверила его Молли на прощание.


В тот же день после обеда она повела детей в монастырь, чтобы показать их монахиням, которые принялись суетиться вокруг девочек, как это делают взрослые женщины, не имеющие собственных детей. Они целовали их, гладили по плечам и наперебой восклицали, что девочки Молли — самые замечательные из всех, которых они когда-либо видели, а Джо — просто очаровательный карапуз.

Перепуганная Броуди спряталась за юбку матери и высунулась оттуда только тогда, когда сестра Франциска принесла куклу, которую связала для рождественского благотворительного базара. Меган от куклы отказалась, заявив, что уже вышла из этого возраста, чем заслужила взрыв восторженного смеха. Монахини стали уверять Молли, что ее старшая дочь умна не по годам.

Наконец Молли ушла, утомленная, но довольная. Когда они вернулись домой, Патрик уже пришел из школы, и на весь остаток дня и вечер Меган лишилась дара речи — надо отметить, к всеобщему облегчению.

Том и Финн стали лучшими друзьями. Напрочь исчезли следы враждебности, которую Финн когда-то питал к своему зятю. Теперь он лишь сдержанно улыбался, когда Том принимался хвастать своими успехами на полицейской службе.

На третий день их пребывания в Дунеатли мужчины предложили присмотреть за детьми, пока их жены прокатятся в Килдэр за покупками. Молли приготовила бутылочку с кашей для Джо и оставила ее в кладовке, а потом вместе с Хейзел села на автобус, отправлявшийся в половине девятого.

— Без детей я чувствую себя очень странно и непривычно, — призналась она Хейзел, когда небольшой одноэтажный автобус покатил по извилистой дороге к Килдэру.

— Я тоже. Кажется, мне недостает чего-то важного, словно я лишилась руки или ноги.

— Интересно, а будем ли мы когда-нибудь испытывать к ним иные чувства? — подивилась вслух Молли.

— Очень на это надеюсь. Особенно когда мне стукнет лет этак восемьдесят, — рассмеялась Хейзел. — Полагаю, наступит время, когда они вырастут и перестанут в нас нуждаться, и тогда мы сможем заняться тем, о чем давно мечтали, — например, переплыть Ла-Манш. Какой-то женщине несколько лет назад это удалось.

— Или стать членом парламента.

— Или научиться управлять самолетом.

— Или подняться на Эверест. Кто-то из женщин сделал это.

— Но сегодня давай забудем о том, что мы — матери, обремененные оравой маленьких детишек, — твердо заявила Хейзел, — и не будем думать ни о ком, кроме себя, то есть после того, как купим детям сладостей. Я лично намерена подобрать себе зимнюю шапочку: старую съела моль.

— А я куплю шерсть, чтобы связать себе джемпер с пестрым рисунком на груди.

День выдался чудесный. Они заглянули в кофейню, чтобы сначала выпить чаю, а потом и пообедать: им подали ростбиф с йоркширским пудингом и яблочную шарлотку со взбитыми сливками на десерт. Хейзел настояла на том, что заплатит за угощение, и тогда Молли купила ей вязаные перчатки в тон новой голубой шапочке.

Обратно в Дунеатли они вернулись трехчасовым автобусом, раньше, чем планировали, причем обе не собирались признаваться в том, что беспокоятся о детях — и, как выяснилось, не напрасно.

Джо самым решительным образом отказался притрагиваться к своей бутылочке с молочной смесью и ревел не переставая. Бабблз поцарапал Меган, и той расхотелось иметь котенка, особенно если его зовут Одуванчик, что чрезвычайно расстроило Броуди, и она зарылась лицом в подушку. Киран залез на дерево в саду и наотрез отказывался слезать, пока не вернется мать, а Оэн ушиб ногу, пытаясь присоединиться к брату на ветке.

— Слава Богу, ты дома, Молл.

Обычно аккуратно причесанные волосы Тома торчали во все стороны, словно он пытался выдрать их с корнем, а Финн, казалось, за несколько часов постарел на двадцать лет. Оба ни на минуту не поверили в то, что для их жен это был бы самый обычный день.

— Думаю, Ла-Манш и Эверест подождут, верно, Молл? — пробормотала Хейзел, губы которой неудержимо кривились в лукавой улыбке.

— Похоже, ты права.

Молли подхватила плачущего сына и устремилась с ним наверх, чтобы покормить. Меган и Броуди она займется чуть позже, и только потом наступит черед Тома.


Отпуск получился на редкость приятным, пусть и отчасти беспокойным. Молли навещала старых друзей, стараясь проводить с Тедди и Айданом столько времени, сколько могла выкроить. Том и Финн каждый вечер заглядывали в паб, предоставляя им с Хейзел возможность поговорить о жизни со всеми ее взлетами и падениями. Неизбежно разговор заходил и об Аннемари, и о Докторе. Молли заявила, что, как ни старается, не может представить себе, чем занимается сестра в Нью-Йорке.

Если она в Нью-Йорке, разумеется. С таким же успехом она может находиться где угодно. — Что же касается Доктора, то она затруднялась сказать, какие чувства к нему испытывает. — Он не был плохим отцом, — доверительно сообщила Молли, — хотя никогда не баловал нас и не играл с нами так, как Том — с нашими детьми или Финн — со своими. Пожалуй, смерть мамы стала для него ударом, от которого он так и не оправился.

— Слишком уж ты великодушна, Молли, — бросила Хейзел. — То, как поступил Доктор с тобой и твоей сестрой — преступление. Будь моя воля, он бы дорого заплатил за это.

— Разве можно быть слишком великодушным? И разве не Христос сказал: «Прости их, Господи, ибо не ведают они, что творят»?

— Он также сказал: «Мне отмщение, и аз воздам».


На следующий день Молли в одиночестве отправилась на могилу Доктора. Она знала, что Финн после долгих и мучительных размышлений решил не хоронить его рядом с мамой, что в свое время вызвало в деревне новую волну сплетен.

Кладбище лежало за церковью Спасителя, в которой Молли приняла первое причастие и где состоялась ее конфирмация (она выбрала имя Тереза). На могиле она обнаружила простую белую плиту, на которой золотом были высечены имя и фамилия Доктора, год рождения и год смерти. Эпитафия отсутствовала. Не было и обычных изречений вроде «Горячо любимому отцу» или «Скорбим безмерно». Между гладкими белыми камешками гравия пробивались сорняки, и Молли вырвала их, а потом положила на могилу одну розу из букета, который приготовила для матери. Она попыталась вспомнить приличествующую случаю молитву, но так и не смогла.

— Покойся с миром, — прошептала она наконец.

Могила матери разительно отличалась от отцовской. Она была ухоженной, без единого сорняка, а в каменной вазе стояли свежие цветы. Молли решила, что за могилой ухаживают Финн и Хейзел или же кто-то из маминых подруг из «Легиона Марии». На надгробном камне были высечены имена ее дедушки и бабушки, которых Молли никогда не видела: Падраик Кормак Коннелли, умерший в 1885 году, в возрасте всего двадцати пяти лет, и Маргарет Бриджид Коннелли, которая пережила своего супруга почти на двадцать лет и скончалась в 1904-м — в том самом году, когда родился Финн.

Молли поставила розы в вазу, но по-прежнему не могла вспомнить слова молитвы. Она не верила в особое таинство посещения могил. Мама умерла, и Молли часто думала о ней, иногда даже мысленно разговаривала с ней. Никакое количество цветов не вернет ее обратно, и осознание того, что останки матери покоятся на глубине шести футов под землей, не сулило утешения. Молли перекрестилась и пошла домой.


— Знаешь, что я думаю, — сказал Том утром в пятницу, когда они одевались. На следующий день они должны были вернуться домой. — Я думаю, что тебе с детьми нужно задержаться здесь еще на недельку.

— Без тебя?

— Я должен выйти на работу в воскресенье, поэтому мне придется уехать в субботу, но тебе-то незачем спешить, родная, — убедительно заявил Том. — Пройдет еще много времени, прежде чем мы снова приедем в Дунеатли, — по крайней мере год. Так почему бы не остаться? Тебе здесь явно нравится, дети веселятся от души, и было бы здорово, если бы ты побыла еще немного со своими братьями.

— Но я не хочу оставаться без тебя! — вскричала Молли.

Она сидела на краю кровати и надевала чулки. Том сел рядом, обнял ее обеими руками за талию и потерся носом о ее шею.

— И мне не хочется уезжать без тебя, но ведь это ненадолго, всего на семь дней. Погода стоит прекрасная, а мама будет только рада поухаживать за мной, ты же знаешь. Она закормит меня до отвала, так что к тому времени, когда ты вернешься, я поправлюсь на целый стоун.

— Ой, даже не знаю, Том.

Но он был прав, конечно. Дети резвились, погода была хорошая, так что было бы чистой воды эгоизмом отказать им в еще одной неделе отдыха здесь.

— Но откуда ты знаешь, быть может, Финн и Хейзел спят и видят, как бы мы побыстрее уехали.

Но когда Том повторил свое предложение за завтраком, Хейзел пришла в восторг.

— Я бы очень хотела, чтобы ты осталась, Молл. Финн будет скучать по Тому теперь, когда они стали добрыми друзьями, но ты с детьми компенсируешь его отсутствие, если останешься у нас еще на неделю.

Меган одобрила это предложение, и на этом вопрос был закрыт.

И вот на следующее утро, по прошествии недели, которая всем показалась чересчур короткой, Молли с дочерьми прощались с Томом, когда он садился в автомобиль ее брата. Финн должен был отвезти его на вокзал в Килдэре. Вещи Тома были уложены в старый ковровый саквояж, отыскавшийся на чердаке, что избавило Молли от необходимости везти их самой. Нервничающего и перепуганного Одуванчика посадили в картонную коробку, в которой проделали отверстия, чтобы он мог дышать.

Молли знала, что будет скучать по Тому, но она и представить себе не могла, что тоска окажется такой сильной. Она смотрела, как Финн выезжает со двора, и все, включая Тома, машут руками, пока автомобиль не скрылся из виду. Молли до сих пор ощущала прощальное прикосновение губ мужа. А тут еще Броуди расплакалась оттого, что папа уехал, и Меган обозвала ее «ревой-коровой».

— А вот я не плачу, — гордо заявила она и через несколько мгновений разрыдалась.


— А что будет, если паром утонет и папа вместе с ним? — поинтересовалась Меган, придя в себя.

Они сидели на скамье в большом яблоневом саду. На траве валялись паданцы — Нанни собирала их и выставляла в ящике за дверью, чтобы прохожие могли угоститься. Молли решила, что поступит так же, если Хейзел не станет возражать. Ее невестка была слишком занята, чтобы этим заниматься.

— Паромы не тонут, родная, — ответила Молли.

— Поезда могут столкнуться.

— Это крайне маловероятно. Поезда почти никогда не сталкиваются.

— А где сейчас наш папочка? — со слезами на глазах спросила Броуди.

— Сейчас он уже едет на поезде, так что дядя Финн должен скоро вернуться. Не забывайте, ваш папочка позвонит из телефонной будки, когда приедет в Ливерпуль, чтобы сказать нам, что добрался благополучно.

— А я смогу поговорить с ним?

— Да, Меган. И Броуди тоже.


Хейзел поддержала идею с паданцами.

— Только будь осторожна, чтобы тебя не покусали осы, — добавила она.

Киран и Оэн пришли Молли на помощь, и, когда вернулся Финн, за дверью уже стоял ящик с прикрепленной к нему запиской, гласившей: «Угощайтесь на здоровье!» Нанни всегда писала «здаровье», но никто не осмеливался сказать ей, что она допускает ошибку.

Финн подтвердил, что Том был жив и здоров, когда садился на поезд. Он скрылся в своем кабинете, заявив, что в последнее время пренебрегал работой и теперь ему придется наверстывать упущенное. Хейзел приготовила бутерброды ему на обед, и он появился лишь к вечернему чаю.

Время от времени в кабинете звонил телефон и Молли с девочками напряженно замирали в ожидании, что вот сейчас Финн позовет их и скажет, что это Том.

Они садились за стол, чтобы выпить чаю, когда он наконец позвонил.

— Чья это была идея, чтобы я вернулся домой один? — убитым голосом поинтересовался Том.

— Твоя, любимый, — ответила Молли.

— Что ж, идея оказалась дурацкой, и я жалею, что она пришла мне в голову. Меня не прельщает мысль о том, чтобы спать одному в холодной постели в пустом доме.

— Это ненадолго, всего на каких-то семь дней, — робко напомнила Молли.

Целых семь дней! Господи Иисусе, я не выдержу. — Том шмыгнул носом. — Кажется, я сейчас заплачу.

Меган и Броуди дергали мать за юбку.

— Я хочу поговорить с папой, — обиженно заявила старшая дочь.

— Послушай, Том, девочки хотят поговорить с тобой, так что я прощаюсь. Может, ты позвонишь завтра? И береги себя, хорошо? — Она передала трубку Меган, чтобы дочка не закатила истерику.

Меган пожелала узнать, все ли в порядке с Одуванчиком. На пароме Том выпустил его из коробки и посадил к себе на колени. Броуди же не произнесла ни слова. Ошеломленная, она лишь молча слушала голос отца, говорившего ей о том, как сильно он скучает по ней. А потом, совершенно неожиданно, в трубке воцарилась мертвая тишина: должно быть, у Тома закончились мелкие монетки.


В воскресенье после обеда, вскоре после того, как они вернулись с мессы, солнце скрылось за тяжелой свинцовой тучей, небеса разверзлись, и хлынул проливной дождь. Он продолжался целых три дня без перерыва; неудивительно, что трава в Ирландии такая изумрудно-зеленая. Температура упала, и в доме стало неуютно и холодно. Зимой в таких случаях мама разводила огонь в каждой комнате.

Детвора, включая мальчишек Хейзел, недовольно ворчала — играть на улице было нельзя. Молли читала им, пока не охрипла. Она научила их играть в снап[58], но вскоре всем надоело, за исключением Меган, которая раз за разом выигрывала. Прятки обернулись настоящим кошмаром, поскольку дом был огромным, с массой укромных местечек, в которых можно было затаиться, так что искать друг друга можно было до бесконечности. Джо капризничал, и Молли решила, что у него режутся первые зубки. Должно быть, и Бабблзу не нравился дождь: он сидел дома и писал на коврики.

Том звонил каждый вечер, чтобы узнать, как у них дела.

— Отлично, — охотно отвечала Молли.

Она подождет, пока вернется домой, чтобы сказать ему — идея оставить их здесь, чтобы они побыли в гостях еще неделю, была худшей из всех, что когда-либо приходили ему в голову.

В среду дождь еще моросил, когда Молли вошла в кухню и обнаружила Хейзел, вцепившуюся обеими руками в раковину. Лицо невестки было белым, как бумага.

— Помоги мне сесть на стул, Молли, — прохрипела она. — У меня кружится голова.

— Ты ведь не собираешься рожать прямо сейчас, а? — Подавляя охватившую ее панику, Молли схватила стул и усадила на него Хейзел.

— Нет. Просто ноги отказываются мне служить.

— Я позову Финна.

Прибежал Финн, окинул взглядом побледневшее лицо жены и позвонил доктору, который прибыл немедленно.

На вид доктору Кавано было не больше двадцати одного года, но у него уже было двое детей и жена, которая к Рождеству ожидала третьего. Он осмотрел пациентку, сообщил ей, что она переутомилась и что ей следует немедленно отправляться в постель и оставаться там, по крайней мере, еще сорок восемь часов.

— Миссис Кавано ведет себя точно так же, — пожаловался он. — Она отказывается слушать, когда я говорю ей, что она должна больше отдыхать.

Доктор ушел. Финн повел Хейзел наверх, а Молли взвалила домашние хлопоты на себя, проклиная древнюю плиту, пользоваться которой было так неудобно по сравнению с ее аккуратной маленькой газовой плитой в Ливерпуле.

— Этой штуке самое место в музее девятнадцатого века, — пожаловалась она Финну и пнула ее ногой. — Неудивительно, что Хейзел переутомилась. — Молли подбросила в ненасытное жерло плиты еще угля. — Вы живете, как в каменном веке.

— Я найму кого-нибудь ей в помощь, — пообещал Финн. — Хейзел всегда отказывалась от прислуги, но дом большой, ей приходится ухаживать за большой семьей, а она беременна. С сегодняшнего дня я буду укладывать ее в постель после обеда отдыхать, даже если для этого мне придется нести ее наверх на руках и запирать в комнате.

Через два дня в доме появилась Рози Хьюм, крупная, краснощекая, старательная женщина с крепкими, мускулистыми руками. Ее муж обрабатывает землю, сообщила она Молли, и у них тринадцать детей, четверо из которых уже женились и вышли замуж, а остальные девять еще живут с ними. В мгновение ока Рози развела огонь в кабинете Финна и в комнате Хейзел, пока Финн возился с камином в гостиной, после чего принялась готовить ужин, очистив картофель с такой быстротой, какая представлялась Молли невероятной. Глядя на Рози, она остро ощущала свою никчемность.

Хейзел почувствовала себя достаточно хорошо, чтобы сойти вниз к ужину. Она выглядела почти так же, как прежде, и была очень благодарна Рози за помощь.

— Я и впрямь переусердствовала, — призналась она, — но теперь я пообещала Финну, что буду беречься. Однако для тебя эта неделя выдалась нелегкой, Молли, учитывая погоду и то, что я свалилась в постель.

— Ничего не имею против, — поспешила уверить ее Молли, хотя в глубине души радовалась тому, что неделя почти закончилась и завтра все они вернутся к Тому.


На обратном пути домой дети вели себя идеально. Меган уже скучала по Патрику и время от времени шмыгала носом. Броуди не могла дождаться, когда же поцелует Одуванчика и своего папу. Наверное, и Джо чувствовал, что скоро увидится с отцом, и поэтому не капризничал.

Том сказал, что встретит их на Пиэр-Хэд, если сможет вырваться, но, когда они сошли с парома, его нигде не было видно. Это означало, что вряд ли они застанут его дома. Молли села на трамвай номер восемь до Аллертона, что было совсем нелегко с младенцем на руках, двумя маленькими детьми и чемоданом. К этому времени Меган, похоже, забыла о Патрике, и обе девочки с восторгом предвкушали, как вернутся в свой дом.

Они, пританцовывая, бежали рядом с Молли, когда она прошла по дорожке и отперла входную дверь.

— Одуванчик, — крикнула Броуди, — мы приехали!

— Смотри, чтобы он не выскочил на улицу, — предостерегла ее Молли. — Ну же, входите.

Оставив чемодан на ступеньках, она внесла Джо в дом, с нетерпением ожидая минуты, когда сможет освободить руки. Покормив сына, она приготовит девочкам чай. Наверное, они умирают с голоду, да и сама она была не прочь перекусить.

У дверей в гостиную Молли замерла как вкопанная, чувствуя, как в душу вползает холодок дурного предчувствия. Ей казалось, будто она бредит: комната была полна людей, которые уставились на нее, как на привидение. Несколько секунд все молчали, пока кто-то — это оказалась Ирен, ее свекровь, — не расплакался.

— Молли! Ох, Молли, девочка моя, — всхлипывала она. — Мы не знали, как с тобой связаться, и нам оставалось лишь ждать, пока ты сама не вернешься домой.

— Почему? — Молли хотелось рассмеяться во все горло.

Здесь были и все три брата Тома с женами, и какой-то молодой полицейский в форме, которого она никогда раньше не видела. Все они выглядели настолько торжественно-нелепыми и строгими, что можно было подумать, будто настал конец света.

Вперед выскочила Глэдис и схватила Молли за руки, разбудив Джо, который тут же заплакал.

— Молли, милая, мне очень, очень жаль, но наш Том погиб.

— Не мели ерунду, — фыркнула Молли. Как можно говорить такие ужасные вещи! — Я только вчера разговаривала с ним по телефону.

— Боюсь, так оно и есть, милая. Это случилось сегодня ночью. Его застрелили.

Застрелили!

Эти слова как будто стали сигналом к действию, и комната мгновенно пробудилась к жизни. Кто-то забрал у Молли Джо, и с полдюжины рук усадили ее в кресло, где ее похлопывали по плечам, целовали, гладили по голове и говорили, что она может поплакать вволю.

— Мы здесь, чтобы помочь тебе, — прозвучал чей-то сентиментальный до приторности голос.

Кажется, Молли была единственной, кто не плакал. Она вскочила на ноги, разозленная назойливыми прикосновениями и хнычущими, скорбными голосами.

— Том не мог погибнуть. — Она затрясла головой. — Это неправда, не так ли? — обратилась Молли к полицейскому, который стоял, сжимая в руках шлем, с таким видом, словно предпочел оказаться бы где угодно, только не здесь.

Он неловко кивнул:

— Боюсь, это правда, миссис Райан. Ваш муж спугнул парочку грабителей. Он погиб, исполняя свой долг. Он был очень храбрым человеком.

Был. Ее Том был. Неужели он действительно погиб? Но Молли упрямо покачала головой.

— Где он? — гневно пожелала узнать она.

— Его увезли в похоронное бюро, Молл. — Это вновь подала голос Глэдис. — Его привезут домой, если ты этого хочешь, и положат в гробу в гостиной.

— Если я этого хочу?

Она хотела, чтобы Том — настоящий, живой Том — поцеловал ее, прижал к своей груди и сказал, что очень соскучился и что больше они никогда не расстанутся. Молли все ждала, что вот-вот это случится, что сейчас Том откроет дверь и перешагнет порог, потому что она никак не могла поверить в то, что больше никогда не увидит его.


Молли выгнала всех, попросив, чтобы ее оставили одну — ее и детей Тома. Ей нужно было подумать, мысленно смириться с тем, что случилось, а не слушать стоны и причитания других людей. Слезы готовы были хлынуть ручьем, но Молли предпочла бы выплакаться в уединении, а не на глазах у родственников Тома, которые только и ждали этого, чтобы опять всем скопом наброситься на нее и снова утешать и гладить по голове.

— Думаю, мы должны сделать так, как просит Молли, — наконец благоразумно предложила Глэдис. — Если она хочет, чтобы мы оставили ее и детей одних, значит, именно так мы и должны поступить.

— Но ее же ни в коем случае нельзя оставлять одну! — запротестовала Паулина. — Во всяком случае, не в такой момент.

— Но она хочет именно этого, — настаивала Глэдис.

— Кто ты такая, чтобы говорить нам, что мы должны делать? — возмутилась Лили.

— Не спорьте! — крикнула Молли. — Просто уйдите все!

Только после этого собравшиеся ушли, испытывая крайнюю неловкость и с сомнением поглядывая на нее, словно ожидая, что она передумает и попросит их остаться.

Входная дверь закрылась, и Молли с детьми наконец-то остались одни.


Кто-то успел уложить Джо в кроватку наверху. Молли перенесла его вниз и опустилась на диван. Баюкая малыша, она знаком показала девочкам, чтобы те сели по обе стороны от нее.

— Вы поняли, что случилось? — спросила она, не будучи уверена в том, что сама понимает все до конца.

— Бабушка сказала, что наш папочка попал на небеса и что мы больше никогда его не увидим. — Личико Меган сморщилось. — Но я хочу увидеть его снова, мамочка. Я бы предпочла, чтобы он оставался с нами.

— Я тоже, родненькая. И все мы. Но, боюсь, этого не случится. — Молли трудно было поверить собственным словам. — Ваш папочка будет счастлив на небесах, я знаю. До конца наших дней он будет присматривать за нами и заботиться о нас, потому что он любил нас так сильно, как нельзя передать словами.

— И мы тоже любим его, мамочка, любим все равно!

Вот тут Молли не выдержала и сломалась. Слезы, которые она сдерживала так долго, хлынули бурным потоком, которому, кажется, не будет конца. Рядом горько заплакала Меган, а потом к ним присоединилась и Броуди. Правда, Молли не была уверена в том, что ее двухлетняя дочь осознает, что ее папочка ушел от них навсегда.

Спустя какое-то время у них больше не осталось сил плакать. Броуди спросила, а не улетел ли на небо и Одуванчик. Молли совершенно позабыла о котенке. Она отправила Броуди на его поиски, и он обнаружился в кухне, спящим в корзине, которую, должно быть, где-то раздобыл для него Том, вместе с голубеньким ошейником, к которому был привязан колокольчик. Котенок проснулся и с недоумением уставился на них сонными синими круглыми глазенками, а потом выпрыгнул наружу и принялся тереться худенькой спинкой об их ноги. Зазвенел колокольчик, словно к ним пожаловала маленькая фея. Девочки вышли с котенком в садик, а Молли принялась готовить чай.

В кладовке отыскалось два яйца и несколько ломтиков ветчины, чего вполне должно было хватить девочкам. Сама она не смогла бы проглотить ни крошки даже ради спасения собственной жизни. Молли приготовила яичницу-болтунью и поджарила ветчину, но Меган и Броуди, похоже, чувствовали то же, что и она сама, потому что почти не притронулись к еде. Молли порезала яичницу с ветчиной на маленькие кусочки и скормила ее Одуванчику — рядом с корзинкой стояла бакелитовая мисочка, — мысленно поражаясь тому, что способна заниматься простыми, обыденными делами, зная, что Тома больше нет.

Она накормила Джо, прибрала в комнате, замочила в баке для подогрева воды грязную одежду, привезенную с собой из Дунеатли, почитала девочкам, помогла Броуди снять платье и надеть ночную рубашку. В доме царила жутковатая, неестественная тишина. Дважды кто-то стучал в дверь, но Молли не открыла. Завтра она сообщит о смерти Тома Финну и Хейзел.

В восемь вечера, когда девочки и Джо уже крепко спали, Молли сама отправилась в постель, уверенная в том, что не сможет заснуть, но только там она могла ощутить Тома рядом с собой. Она лежала, обнимая подушку, на которой покоилась его голова. От нее исходил слабый аромат мыла и запах Тома.

Он погиб геройской смертью, как сообщил ей тот полицейский. После окончания смены Том зашел в паб, чтобы выпить пива с приятелями, где и сказал им, что хочет вернуться домой пешком, поскольку его жена с детьми уехала к родственникам и торопиться ему некуда. По дороге он заметил приоткрытое боковое окно в здании «Вестминстер-банк» на Вултон-роуд и, будучи храбрым человеком, решил подождать, пока не появится грабитель. Но их оказалось двое: один был вооружен и выстрелил Тому в голову. Тот умер на месте.

Молли вспомнила, что ее муж всегда хотел помешать ограблению банка. И он вовсе не был храбрым, а всего лишь глупым. Почему она послушалась его, когда он предложил ей с детьми остаться еще на неделю в Дунеатли? Если бы они вернулись все вместе, как и собирались, он сейчас лежал бы в постели рядом с ней.

Дверь отворилась, и в комнату, шлепая босыми ногами, вошла Меган. Не сказав ни слова, она забралась в постель и тут же заснула. Через несколько секунд явилась Броуди. Молли лежала, вслушиваясь в их негромкое ровное дыхание и ощущая тепло их тел. Джо что-то пролепетал во сне, и она просунула руку сквозь прутья кроватки и погладила его по щеке. У Молли было такое чувство, будто она с детьми оказалась на необитаемом острове, где их никогда не найдут. И с этой мыслью она провалилась в сон.


Ночью она проснулась от такой сильной боли в сердце, что у нее перехватило дыхание. Молли села на постели, вспомнила все, что случилось, и боль усилилась. Тогда она заплакала: ее тело сотрясали рыдания, надрывая ей душу. На нее вдруг нахлынуло ощущение всепоглощающей пустоты. Теперь ей придется жить с ним до конца своих дней, и оно никуда не уйдет и не исчезнет.


В спальне за тысячу миль от нее Анна проснулась от столь же внезапного приступа острой боли. Она тоже села на постели и заплакала, растирая рукой ноющую грудь. С Молли случилось нечто ужасное. Она чувствовала и знала это.

В этот миг Анна с пугающей ясностью вспомнила свою прежнюю жизнь. Она промелькнула перед ее глазами, как немое кино, ослепительно черно-белое: дом в Дунеатли с яблонями в саду; Молли, не просто сестра, а ближайшая подруга в целом мире; Финн, который научил ее пускать «блинчиком» камешки по поверхности пруда за пабом О’Рейли; Тедди, которого уже она сама учила рисовать. И еще там был Айдан, родившийся в тот самый день, когда умерла ее обожаемая мама, отправившись прямо на небеса. Анна вспомнила монастырь, куда ходила в школу, и работавших на фермах бедняков, которых ей всегда было безумно жаль. Она неизменно упоминала их в своей молитве перед сном.

Уже с улыбкой на губах Анна смотрела, как перед ее мысленным взором разворачивается летопись ее жизни, но потом картинка стала мутной и грязной и перестала ей нравиться. Девушка закрыла глаза ладонями, ничего не желая видеть, но пленка продолжала разматываться, и Анна стала свидетелем того, как Доктор надругался над ней, совершив смертный грех, увидела, как они с Молли на цыпочках крадутся по спящей, залитой лунным светом деревне, направляясь к коттеджу финна. Она вспомнила корабль, «Королеву майя», и причину, по которой Молли опоздала на него.

И вдруг, без предупреждения, фильм оборвался и пленка с шумом затрепыхалась на бобине, словно птичка, пытающаяся вырваться из клетки.

Анна встала с кровати и села у окна, не отдавая себе отчета в том, где находится. Что там, на другой стороне дороги, — лес, освещенный редкими фонарями? Мимо проезжали автомобили, и она спросила себя, а который сейчас час? Что она здесь делает? Чей это дом? И что случилось с Молли?

— Меня зовут Аннемари Кенни, — произнесла девушка вслух. — У меня есть сестра и трое братьев. Я родилась в деревушке в Ирландии, которая называется Дунеатли. — Она вздрогнула, неожиданно ощутив резкий холод.

Посидев еще немного, Анна вернулась в постель.

Когда она проснулась, за окном уже стоял белый день и она вновь стала Анной Мюррей, а воспоминаний о минувшей ночи у нее не сохранилось, если не считать легкой боли в груди. Но и та исчезла, когда девушка спустилась к завтраку.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ


Два письма из Управления ливерпульской полиции пришли одновременно. Первое извещало Молли о том, что, поскольку Том погиб при исполнении служебных обязанностей, ей назначена пенсия в двенадцать шиллингов и шесть пенсов в неделю. Второе предписывало ей освободить дом в Аллертоне к концу декабря. Оно лишь официально подтвердило то, о чем предупреждала ее Элси Хардкасл. Тома похоронили всего неделю назад, но Элси сочла, что Молли должна быть готовой к тому, что ей предстоит.

— Это дома для полицейских, а не для их вдов, — с горечью заметила она. — Тебе дадут три месяца на переезд. Нам с Чарли тоже предстоит съехать, когда он выйдет на пенсию.

Молли с детьми должна была жить с Ирен на Тернпайк-стрит. Мебель, которую они с Томом покупали вместе, предстояло продать. Но все откладывалось до самой последней минуты, потому что Молли хотела встретить последнее Рождество в доме, в котором они с Томом прожили пять благословенных, счастливых лет.

Лили и Паулина, в кои-то веки сойдясь во мнении, считали, что она должна уехать немедленно, дабы поскорее расстаться с домом, полным воспоминаний о Томе. Молли сочла бесполезным объяснять им, что именно поэтому она и хочет задержаться тут как можно дольше. Она была уверена, что душа Тома по-прежнему живет здесь, согревая их по ночам и оберегая днем. Кроме того, ей хотелось отложить переезд на Тернпайк-стрит на максимально возможный срок: Молли не ждала от этого переселения ничего хорошего.

Финн, приехавший на похороны, попытался убедить ее вернуться с ним в Дунеатли — и уже не в первый раз.

— Там хватит места для всех, Молл, тем более что девочкам у нас очень понравилось. Хейзел взяла с меня слово, что я попробую уговорить тебя.

Но Молли решительно покачала головой.

— Хейзел и так воспитывает Тедди и Айдана, не говоря уже о своих детях. А скоро у вас их будет четверо. Разумеется, я возьму на себя часть обязанностей, да и Рози Хьюм будет помогать, но ответственность за дом и хозяйство по-прежнему будет лежать на Хейзел. — Более того, она станет чувствовать себя лишней. Хейзел и Финн имели полное право на личную жизнь, а куда прикажете ей девать себя по вечерам и выходным? — Как бы там ни было, Ирен рассчитывает, что мы переедем к ней. Она просто убита смертью Тома: он был ее любимцем. И я буду чувствовать себя ужасно, если увезу его детей. Кроме того, я люблю Ливерпуль и попросту не хочу уезжать отсюда. — Она была членом семьи Райанов и полагала своим долгом остаться с ними, а не со своими родными.

Финн поцеловал ее в лоб.

— Жизнь — чертовски несправедливая штука, сестренка. Если кто-нибудь и заслуживает счастья, так это ты.

— В браке с Томом я была самой счастливой женщиной на свете, и это длилось целых пять лет, Финн. Даже если я больше никогда не улыбнусь, этого счастья у меня не сможет отнять никто.


Впрочем, эти слова предназначались лишь для успокоения Финна. Молли не хотела, чтобы он, оставаясь в Дунеатли, беспокоился о ней и жалел ее. Она не взялась бы описать свои чувства, но слово «счастье» стало бы последним, которое она бы употребила. Шли недели, приближалось Рождество, а Молли чувствовала себя лишь наполовину живой. Жизнь потеряла для нее цель и смысл, не считая, разумеется, заботы о детях. Она кормила их и обстирывала, содержала дом в чистоте и умудрялась иногда вспоминать о себе.

Вместе с декабрем к Молли пришло осознание того, что она ждет еще одного ребенка. Для многих женщин это стало бы последней каплей горя, но Молли, наоборот, воспрянула духом. Почему-то она знала, что это будет мальчик и она назовет его Томом. Вообще-то, переселившись к Ирен, она собиралась найти работу, но это немного подождет, только и всего.

Ирен же приходила каждый день, огорчая девочек скорбным выражением лица и громкими рыданиями. Смерть сына была все еще свежа в ее памяти, и сердце матери разрывалось от боли, словно это случилось только вчера. Молли не знала, что делать. Она не могла утешить свекровь, предпочитая горевать в одиночестве. Лили и Паулина сочли ее чрезвычайно сильной и безжалостной. Они заявили Молли, что смерть мужа она перенесла необычайно стойко.

— Ты даже ничуть не расстроена, — неодобрительно фыркнув по своему обыкновению, сообщила ей Лили.

Глэдис Молли почти не видела, потому что у той со свинкой слегли дети, а вскоре болезнь подкосила сначала Эноха, а потом и саму Глэдис.

— Не хочу заразить твоих детишек, Молл, — сказала она. — Последнее, что тебе сейчас нужно, — это дом, полный больных малышей.

Агата приходила два или три раза в неделю. Она увлеклась кройкой и обычно приносила шитье с собой. Молли помогала ей подшивать подолы. Подруга заставила ее осознать, что за стенами дома в Аллертоне по-прежнему существует большой мир, в котором можно быть счастливым и радоваться жизни, о чем она стала уже забывать.

Как-то вечером Агата принесла кусок ткани.

— Остатки, — пояснила она. — Я подумала, что ты захочешь сшить себе к лету новое платье. Один из этих балахонов, ну, знаешь, такое платье, совершенно прямое, без пояса, и тебе даже не придется беспокоиться о рукавах.

Ткань оказалась темно-синим льном, и, трудясь над ним, Молли уже представляла себе, как наденет его через семь или восемь месяцев, когда потеплеет. Тома рядом с ней уже не будет, но платье станет доказательством того, что жизнь продолжается, что лето обязательно наступит, а за ним придет зима, которую вновь сменит лето, и так до скончания веков. Молли думала об этом, тщательно вышивая мелкие белые цветочки вокруг выреза платья и вспоминая, как Аннемари ненавидела вышивку и шитье, потому что они отнимали слишком много времени. Младшая сестра предпочитала рисовать и могла закончить картину за пять минут. Агата объявила, что благодаря цветам платье будет выглядеть богаче.

— А из обрезков ты сможешь сделать себе шляпку и наденешь ее на свадьбу нашей Эллен, которая состоится в июле. К тому времени твой ребенок уже родится, и ты будешь королевой праздника.

Все сестры Агаты были помолвлены или благополучно вышли замуж. Она уже дважды стала тетей, хотя сама пока так и не остепенилась, несмотря на то что была старшей. Даже миссис Брофи повторно вышла замуж: ее избранником стал давний друг ее первого супруга.

Но Агата ничуть не переживала по этому поводу. Она не собиралась выходить замуж за кого попало только ради того, чтобы заполучить кольцо на палец.

— Если мне суждено остаться старой девой, что ж, я буду только счастлива, — жизнерадостно отвечала она.

Агата пришла к Молли и в тот вечер, когда к ней заглянул Филипп Фрейзер, чтобы узнать, как у нее дела. Филипп был тем самым молодым констеблем, который оказался у нее в доме в тот день, когда Молли вернулась из Дунеатли и узнала страшную новость о смерти Тома. Когда ей назвали его имя, она вспомнила, что они с Томом были добрыми друзьями. Филипп пришел к ней уже в третий раз. Молодой человек не отличался ни высоким ростом, ни красотой Тома, по крайней мере в глазах Молли.

Она представила его Агате, лицо которой раскраснелось от огня. Каштановые волосы подруги были собраны в высокий неопрятный узел на затылке, а очки сползли на кончик носа, когда она подняла голову от шитья.

Филипп задержался у нее намного дольше, чем рассчитывала Молли. Когда же Агата объявила, что ей пора идти, он тут же вскочил на ноги и спросил, не может ли проводить ее до трамвайной остановки. Через несколько дней Агата рассказала подруге, что уже на второй вечер знакомства он пригласил ее в кино, а на третий они сходили на танцы. Прошло совсем немного времени, и они начали встречаться регулярно.

Глядя на то, как ее подруга и приятель Тома все сильнее влюбляются друг в друга, Молли получила очередное доказательство: мир не рассыпается после того, как происходит очередная трагедия. Ей просто придется привыкнуть к тому, что порядок вещей остается неизменным. Тома больше нет, и, если она не примет этот факт как данность, ее ждет невеселое будущее.

Но сначала она хотела с ним попрощаться.


Каким-то образом, проявив неслыханное упрямство, Молли смогла устроить так, что Рождество она встречала только в кругу своих детей. С самого утра она ощущала незримое присутствие Тома в спальне Меган и Броуди, когда девочки открывали подарки, и рядом с собой, когда шла на мессу. Молли поставила прибор для него во время праздничного обеда и представила, как он, сидя на полу, играет с дочерьми кукольным домиком, который сделал для них дядя Энох. Одуванчик притаился у крошечной входной двери, готовый наброситься на любое создание меньше себя, дерзнувшее высунуть нос наружу. Джоуи сидел у Молли на коленях и чирикал, как воробей, размахивая ручонками, — наверное, тоже видел отца и махал ему.

Это был спокойный день, безмятежный и не богатый событиями. Дети веселились от души, а Молли попрощалась с Томом, зная, что больше никогда он не будет так близко к ней. Вскоре придут грузчики и увезут мебель, а она начнет укладывать одежду и игрушки, готовясь к переезду на Тернпайк-стрит. Еще через семь дней она закроет дверь за тем периодом своей жизни, который был слишком хорош, чтобы его можно было описать словами. Молли расправила плечи. Теперь она была готова ко всему.


Анна была не единственным членом труппы, кто, стоя за кулисами, с восторгом и недоверием наблюдал за сольным номером Зеке. Некоторые его движения выглядели физически невозможными: например, он взбегал по стене и делал кувырок назад; ходил колесом по сцене, описывая четкий круг; совершал невероятные прыжки с конторки и снова запрыгивал на нее, а ведь она возвышалась над полом на добрых пять футов. Над конторкой красовалась табличка с надписью «Портье» — предполагалось, что это — фойе отеля, в котором происходит действие спектакля «Розы алые». Зеке играл роль посыльного, и на нем была изумрудно-зеленая форма с золотыми пуговицами и круглая плоская шапочка, закрепленная ремешком под подбородком. Пьеса шла вот уже три месяца, и за это время шапочка дважды слетала у него с головы. Но Зеке делал вид, что так и было задумано, ловко цепляя ее на крючок на стене, где она и оставалась висеть.

Аудитория пребывала в трансе. Анна видела лишь первые несколько рядов, где зрители с открытыми ртами наблюдали за тем, как Зеке прыгает с конторки на тележку для багажа и мчится на ней по сцене, выписывая зигзаги и повороты и останавливаясь в нескольких дюймах от края оркестровой ямы. В зале слышался дружный вздох, и музыканты вскидывали руки, словно защищаясь, — все это тоже было частью шоу. Вот тележка устремлялась к лестнице с резными балясинами, и Зеке, пританцовывая, с невероятной скоростью взлетал по ней на самый верх. Потом он скатывался вниз по перилам, приземляясь на тележку с такой силой, что от толчка она мчалась обратно к стойке портье, и он с грацией дикой кошки вспрыгивал на конторку. На губах его играла улыбка, а глаза сверкали — он наслаждался от души. В конце номера Зеке с необыкновенной ловкостью исполнял танец на руках, спрыгивал на землю, совершив двойной кувырок, и завершал выступление преувеличенно раболепным поклоном.

Опустился занавес, знаменуя окончание второго акта, и зрители разразились криками и аплодисментами, требуя повтора, но их ждало разочарование: Конрад Абель, продюсер, строго-настрого запретил выходы «на бис» до окончания шоу. Зеке ушел со сцены за кулисы; по лицу его ручьями тек пот. Анна готова была поклясться, что от его тела валит пар. Отец юноши, который был заодно и его костюмером, уже поджидал сына с кружкой воды, которую тот осушил одним духом. Зеке сорвал с головы шапочку, расстегнул пуговицы тужурки и тут заметил, что на него смотрит Анна.

— Привет, — с улыбкой кивнул он.

— Привет.

Она улыбнулась в ответ. Ей нравился Зеке. Он, она и Герби стали лучшими друзьями.

— С каждым вечером ты выступаешь все лучше и лучше. Это невероятно! Я начинаю подумывать, что ты — не человек.

Подошел Герби и ткнул Зеке кулаком в плечо.

— Согласен на все сто, приятель, — рассмеялся он. — Сегодня вечером ты был бесподобен.

Зеке поклонился и выразительно закатил глаза.

— Понимаете, масса и миссис, я — всего лишь бедный ниггер, и некоторые не считают меня человеком уже по этой причине.

Отец больно ткнул его локтем под ребра.

— Прекращай эти разговоры, парень.

— Прости, папа. Я всего лишь пытаюсь соответствовать тому стереотипу, которого белые люди придерживаются в отношении нас, ниггеров.

— И не называй нас «ниггерами», — с неодобрением заметил отец. — Ты чернокожий и должен гордиться этим.

Отец Зеке, Лемюэль Пенн, служил сержантом в армии во время Первой мировой. Угодившая в бедро пуля наградила его легкой хромотой. Днем он работал в скобяной лавке в Гарлеме. Зеке и восемь его братьев и сестер хорошо учились в школе, а сам Зеке стал первым чернокожим студентом академии Пегги Перельман. Кое-кто из родителей в знак протеста забрал оттуда своих детей, но их места тут же заняли другие.

Несмотря на то что Зеке был блестящим исполнителем, Конрад Абель пошел на большой риск, нанимая восемнадцатилетнего чернокожего парнишку для такой заметной роли в шоу для белых. Но рецензии оказались положительными, и Зеке Пенн превратился в триумфатора. Конечно, «Розам алым» было далеко до «Плавучего театра», знаменитого мюзикла, написанного Джеромом Керном и Оскаром Хаммерштейном, но история двух состоятельных людей средних лет, роли которых исполняли Эрик Каррингтон и Патриция Питерс, и их детей — Герби и Анны, пытавшихся помирить их, задела чувствительные струны в душах обитателей Нью-Йорка. Даже если сами они избежали подобной участи, у многих были знакомые, потерявшие все, и поход в театр становился отдохновением от повседневности. Здесь можно было посмеяться над богачами, решающими свои не слишком важные проблемы в пятизвездочном отеле. Гастроли спектакля «Розы алые» были расписаны на шесть месяцев вперед, и ожидалось, что они будут продолжаться еще как минимум год.

Зеке отправился переодеваться для третьего, заключительного акта, и Анна с Герби последовали его примеру. Перед зеркалом на своем туалетном столике Анна обнаружила большую коробку шоколадных конфет от «Дэйнтиз» с открыткой, на которой было написано: «Поздравляю с Рождеством, Анна. С любовью, Эрик», и совсем маленькую коробочку от Патриции — та славилась своей скупостью. Здесь были и подарки от других членов труппы, за исключением Зеке. Анна купила ему белый шелковый шарф с длинной бахромой.

Раздался стук в дверь, и она крикнула:

— Войдите!

Дверь отворилась, но никто не вошел. Анна увидела высокую и статную фигуру Лемюэля Пенна, застывшего в коридоре. Он слегка поклонился ей, но в этом приветствии не было подобострастия.

— Зеке хотел бы знать, не обидитесь ли вы, если он сделает вам подарок к Рождеству, — учтиво проговорил мужчина.

Анна с изумлением смотрела на него.

— Чего ради я должна обижаться?

— Некоторые женщины на вашем месте отреагировали бы именно так. — В его глазах промелькнула укоризна, словно он хотел сказать ей о том, что она не может не знать об оскорблениях и унижениях, которым он сам, его сын и все люди черной расы подвергаются ежедневно.

— А я не стану, — решительно ответила Анна. — Кроме того, у меня есть кое-что для него.

— Благодарю вас, мисс Мюррей, — произнес мистер Пенн, словно выступая от имени Зеке. — Есть еще одна вещь...

Она перебила его.

— Почему бы вам не войти, мистер Пенн?

Взяв со стула одежду, Анна знаком показала ему, чтобы он присаживался.

— Думаю, будет лучше, если я останусь снаружи. — Он вновь бросил на нее укоризненный взгляд. — Я не единственный, кому следует проявлять благоразумие в подобной ситуации, мисс Мюррей. Вам следует думать о своей репутации, и я бы советовал вам никогда не приглашать чернокожего мужчину в свою гримерную.

— Я буду иметь это в виду, мистер Пенн. — Она слышала, как некоторые рабочие сцены называют его «бой» или «ниггер»; он же делал вид, что не замечает этого. — О чем еще вы хотели со мной поговорить?

— Мистер Блинкер устраивает завтра в своем доме вечеринку, на которую приглашена вся труппа. Герби утверждает, что приглашение распространяется и на Зеке, но я хотел убедиться в этом лично.

— Совершенно верно. Мы втроем подготовили номер и собираемся показать его гостям.

— Вот как? — Мистер Пенн нахмурился, явно раздосадованный. — Зеке ничего не говорил мне об этом.

— Мы сами придумали это только позавчера.

— Понимаю. — Он протянул руку, собираясь закрыть дверь. — Вам пора переодеваться к следующему акту, мисс Мюррей. Желаю вам веселого и приятного Рождества — и Герби тоже, если я больше не увижу его перед уходом.

— Желаю того же вам и вашей семье, мистер Пенн.


До того как приехать в Америку, Анна никогда не видела чернокожих. Проведя здесь пять лет, она до сих пор не могла взять в толк, почему кто-то заслуживает иного отношения только из-за цвета кожи. Наверняка Господу это бы не понравилось. Разве не создал Он всех людей по образу и подобию своему? Лев все понимал, но девушка заметила, что чернокожих друзей у него нет. «Это не принято, Анна», — ответил он, когда она поинтересовалась у него почему.

На Юге были штаты, где чернокожим приходилось сидеть на отдельных сиденьях в задней части автобуса, и их не пускали в некоторые рестораны или магазины.

Это повергало девушку в ужас. Она испытывала негодование, и у нее начинала раскалываться голова, когда она думала о том, что чернокожие подвергаются столь презрительному обращению. Ее возмущал и тот факт, что люди, не сделавшие никому ничего плохого, вынуждены были обитать в Гувервиллях. Разве Господу не полагается хотя бы одним глазком поглядывать на то, что творится на земле?

Анна тратила добрую часть своих доходов на благотворительность. Она бы жертвовала и больше, но Олли Блинкер отговорил ее от этого.

— Ты должна думать о будущем, детка. Ты же не будешь танцовщицей всю жизнь, и тебе наверняка не хочется самой оказаться в какой-нибудь лачуге в Центральном парке, как та семья, которую ты взяла под свое покровительство, верно?

— В общем, да, — согласилась Анна.

Она испытывала чувство вины оттого, что могла покупать себе любую одежду, какая ей нравится, и есть то, что ей хочется, но если она обнищает сама, проблему бедности этим не решить. Так, во всяком случае, говорил Олли, да и Лев согласился с ним, когда Анна поинтересовалась его мнением.


На Рождество она проснулась пораньше и сразу же подбежала к окну, за которым простиралось серое небо, кое-где усеянное белыми клочьями облаков. Центральный парк застыл в объятиях мороза, а дорога сверкала, словно усыпанная бриллиантами. По ней медленно ползли редкие автомобили, а мужчина, выгуливавший собаку, оказался единственным пешеходом. Анна чувствовала тепло, исходящее от чугунного радиатора на стене. Внизу, в подвале, стоял паровой котел, обогревавший все здание. В памяти Анны вдруг всплыли воспоминания о другом Рождестве, когда она просыпалась и находила игрушки рядом с кроватью на полу, а в одном из серых школьных носков оказывались сладости и фрукты. В той комнате, вспомнила девушка, было очень холодно. Но воспоминания улетучились столь же быстро и неожиданно, как и появились.

Она надела теплое шерстяное платье, сапожки и шубку из искусственного меха, став похожей на игрушечного медвежонка, подхватила хозяйственную сумку, полную разноцветных свертков и коробочек, и направилась в кухню. Кристина, все еще одетая в халат, уже ждала ее с корзинкой еды, от которой исходил восхитительный запах индейки и сливового пудинга.

— Хочешь, я пойду с тобой, милая? — предложила она. — Ты не успеешь и глазом моргнуть, как я оденусь.

— Не надо, со мной все будет в порядке.

— Ну, смотри сама. Эрик уже ждет тебя внизу в машине.

— Спасибо, Кристина, — искренне поблагодарила Анна служанку. — Ты очень добра.

— Это у тебя добрая душа, милая. Сомневаюсь, что сегодня утром в Нью-Йорке найдется много людей, способных думать о тех беднягах, что ютятся в Гувервиллях. — Она похлопала Анну по руке. — Может, выпьешь кофе перед тем, как уйти?

— Нет, спасибо. После этого я пойду на причастие, и мне не хотелось бы нарушать пост.

— Ну, тогда я буду держать кофейник горячим к твоему приходу.


Эрик, водитель Блинкеров, был мужем Кристины. Он ничего не говорил Анне, но по его смуглому лицу она видела, что он неодобрительно относится к обитателям жалких лачуг, заполонивших дальнюю часть парка. Когда Эрик вылез из «дюзенберга», чтобы открыть ей дверцу, нос его сморщился, словно он уловил неприятный запах, — что, к несчастью, было правдой.

Весь этот участок пропах мочой и прочими неприятными запахами, что было неудивительно, учитывая антисанитарные жилищные условия. Летом вонь становилась нестерпимой. Туалетов здесь не было, а единственным источником воды служила стоявшая поодаль колонка, у которой обычно выстраивалась длинная очередь.

Под сапожками Анны заскрипела ломкая, прихваченная морозцем трава, когда она зашагала мимо убогих хижин к лачуге, в которой обитала семья Шульцев. Их жилище представляло собой пеструю и нелепую конструкцию из досок, металлических листов, старых мешков и обрывков картона. Вход прикрывала половинка деревянной двери, накрытая прохудившимся брезентом и рваным ковром. Очевидно, в прежние времена эта дверь висела в магазине, потому что в ней еще сохранился кусок стекла, на котором красовалась надпись: «Осторожно! Смотрите под ноги!» Анна понятия не имела, как эта семья ухитряется спать на разнокалиберных стульях, составлявших всю их скудную мебель, если не считать маленького столика.

Подойдя ближе, Анна заметила, что в это рождественское утро из трубы, торчащей над крышей из листов жести, вьется тонкий дымок. Труба соединялась с круглой железной печкой, которая топилась дровами. Благодаря ей внутри было на удивление тепло, если не обращать внимания на сквозняки.

Мистер Шульц, немец по происхождению, а ныне — американский гражданин, был женат и имел шестерых детей. Он работал посыльным в обанкротившемся банке, и иногда Анна спрашивала себя, уж не в том ли самом, где служил Бобби Гиффорд, молодой человек, с которым она познакомилась на скамье в парке. Миссис Шульц была печальной маленькой женщиной со слабой грудью. Тяготы и лишения своего нынешнего существования она переносила намного хуже своих детей и мужа. Мистер Шульц лишь посмеивался над ними, а дети оказались на удивление стойкими и выносливыми. Похоже, они даже получали удовольствие от своей нищенской жизни. Именно благодаря двум старшим подросткам, Гейл и Винни, двенадцати и десяти лет от роду соответственно, Анна познакомилась с этим семейством. Тогда был Хэллоуин, и они продавали по дайму[59] за штуку маски, которые сами делали из черного картона, но торговля шла вяло. Анна скупила маски оптом за доллар, после чего отправилась с детьми в аптеку, чтобы купить лекарство для их больной матери.

— Она сильно кашляет, — пояснила Гейл.

С тех пор Анна часто наведывалась в гости к Шульцам с продуктами и одеждой.

Кусок стекла в двери закрывал изнутри обрывок кружевной занавески. Анна постучала, и мистер Шульц впустил ее.

— Счастливого Рождества! — прогудел он, словно приглашая ее вступить в его родовой замок. — Входите же, мисс Мюррей, входите. — Раз десять, не меньше, она просила его называть ее Анной.

Дети моментально обступили ее. Она вручила Гейл хозяйственную сумку и попросила раздать подарки.

— Они все подписаны.

Одеяло Анна сама передала миссис Шульц, в глазах которой светилось негодование. «Мне не нужна ваша милостыня, — казалось, говорили они. — Я хочу вернуться обратно в нашу квартиру в Ист-Виллидж. Я хочу, чтобы у моего мужа была работа, а у моих детей — новая одежда. Я не хочу встречать Рождество в этом ужасном месте, куда такие люди, как вы, приносят еду, когда я предпочла бы покупать ее сама».

Сегодня женщина вновь выглядела больной.

— Спасибо, — угрюмо пробормотала она, обнаружив в корзине конфеты, рождественский пудинг, индейку и овощи, которых хватило бы на восьмерых.

Потом их можно будет разогреть на крышке круглой железной печки, от дыма которой Анне хотелось кашлять. В хижине каким-то непонятным образом было и тепло, и холодно одновременно. По ногам гуляли сквозняки, а лицо горело. Девушка надеялась, что у нее не начнется очередной приступ головной боли.

— А вот и подарок для тебя, мам! — воскликнула Гейл. — И для папы тоже.

— Это всего лишь шарфы и перчатки, — пробормотала Анна.

Ей вовсе не хотелось выступать в роли леди Баунтифул[60], отчего она неизменно смущалась. В следующий раз, собрав посылку, она пошлет кого-нибудь отнести ее.

— Что нужно сказать мисс Мюррей? — прогремел мистер Шульц, приподняв кустистые брови и с деланым негодованием обращаясь к детям.

Развернув свой подарок, он принялся немедленно обматывать шею толстым вязаным коричневым шарфом, словно стремясь показать, как он ценит подобный знак внимания. Миссис Шульц дрожала всем телом, вскрывая свой пакет. Анна пожалела, что не подарила ей что-нибудь более изящное, украшение например.

— Большое вам спасибо, мисс Мюррей! — хором крикнули дети.

Самым младшим она купила кукол и заводные машинки, Гейл подарила набор красок — у девочки обнаружился талант к рисованию — и, по совету Герби, перочинный нож с множеством лезвий Винни.

— Не соблаговолите ли присесть, мисс Мюррей, и выпить с нами чашечку чая?

Анна присела, но от чая отказалась, заявив, что предпочла бы чашку горячей воды. Ей очень хотелось уйти, но она скромно сидела в уголке, ожидая, пока закипит чайник.


— А где же ваша шубка, мисс? — поинтересовался Эрик получасом позже, когда Анна вернулась к машине.

— Я отдала ее миссис Шульц. У нее сильный озноб.

— А теперь и вы посинели от холода! — запричитал Эрик. Он вылез из автомобиля, вынул из багажника плед и накинул его Анне на плечи. — Вы все еще хотите пойти в церковь?

— Да, пожалуйста.

— Я заеду домой и попрошу Кристину принести вам пальто, — сказал Эрик. — Или, быть может, вы захотите взять его сами?

— Лучше вы, пожалуйста.

Если Лиззи уже встала, Анне придется приложить немало усилий, чтобы вновь улизнуть из дома. Лиззи, которая и близко не подходила к церкви, не понимала важности регулярного присутствия на мессе.

— Разве можно считать грехом то, что ты разок пропустишь службу? — вопрошала она.

Эрик остановил машину у квартиры и через несколько минут вернулся с пальто в красно-белую клетку.

— Кристина сунула в карман шапочку, — сообщил он.

Анна надела пальто и вынула из кармана белый вязаный берет.

— Спасибо, Эрик, — сказала она. — Вы с Кристиной очень заботливы.

— Кто-то должен присматривать за вами, — хмуро проворчал он. — Вы повсюду ходите одна, сорите деньгами по всему Нью-Йорку, раздаете свою одежду кому ни попадя. Одному Богу известно, что вы учудите в следующую минуту.

Город постепенно оживал. В парке появлялись все новые люди, движение на дороге стало более оживленным, но все равно до обычной рабочей суеты было еще далеко. Сегодняшний день разительно отличался от вчерашнего сочельника, когда в магазинах было полно покупателей, на тротуарах было не протолкнуться от пешеходов, а движение на улицах почти остановилось. Звучащие из громкоговорителей рождественские колядки соперничали с нетерпеливыми гудками автомобилей, отчего шум становился вовсе уж оглушительным. Сегодня же на Пятой авеню лишь немногочисленные прохожие останавливались поглазеть на витрины, а большинство уверенно направлялись в собор Святого Патрика на мессу.

Эрик затормозил у массивного здания с готическими шпилями и беломраморным фасадом. Анна сказала ему, что ждать ее не нужно и что она вернется домой пешком.

Но он лишь фыркнул в ответ.

— Сейчас слишком холодно для прогулок. Кристина говорит, что у вас во рту и маковой росинки еще не было. Я подожду вас вон там, на углу Пятьдесят Первой улицы.

Анна поблагодарила его. Возвращение домой пешком стало бы для нее наказанием за мелкие грешки, которые она могла — или не могла — совершить. Войдя в церковь, девушка смочила пальцы святой водой и перекрестилась. На колени она опустилась в задних рядах, подавленная грандиозным величием церкви, в которой пахло благовониями и Кровью Христовой. В голове у Анны сталкивались волны боли, накатывая и отступая, подобно океанскому приливу, и ей казалось, что кто-то сверлит ей череп возле правого глаза.

Анна встала в хвост очереди за причастием и вернулась на свое место с облаткой на языке, но проглотить ее не смогла — горло болело слишком сильно. Она боялась, что поперхнется.

Получасом позже Анна была уже дома, хотя и не могла вспомнить, как добралась туда. Кристина приготовила ей крепкий сладкий кофе, а Лиззи наложила маску на кожу вокруг глаз и натерла виски лавандовым маслом, чтобы унять головную боль.

— Ты принимала сегодня свои капли? — поинтересовалась она, и Анна заверила ее, что да, принимала.

Задернув занавески и закрыв дверь, Анна забралась в постель в надежде, что боль пройдет к началу вечеринки.

А в кухне Кристина готовила ужин. Лиззи накрывала на стол, украсив его цветами и достав серебряные столовые приборы, потому что Олли пригласил нескольких деловых партнеров с женами. Олли, который неизменно ложился спать лишь ранним утром, еще не встал, и мающийся от безделья Герби, все утро напрасно прождавший Анну, лениво катал шары на бильярде в отцовском кабинете.

Как частенько случалось с ней, когда она лежала в темноте, которую нарушали лишь приглушенные далекие звуки, разум Анны отправился в далекий путь, паря, словно птица, над горами и долинами, морями и лесами. Иногда она оказывалась в каком-нибудь знакомом, но безымянном месте, вроде переполненной церкви, в которой стоял гроб, заваленный белыми цветами. Она единственная не плакала, потому что твердо знала: женщина, лежащая в гробу, вознеслась прямо на небеса и когда-нибудь они непременно встретятся вновь. В другом месте, которое было намного меньше первого, какая-то девушка сунула ей в руку клочок бумаги со словами: «Смотри, не потеряй его, дорогуша». А потом Анна оказалась на пароме и какой-то маленький мальчик отчаянно цеплялся за ее юбку, плача навзрыд, но она не знала, как утешить его. «Откуда вы, мисс Анна Мюррей?» — прозвучал чей-то голос, вот он был настоящим, принадлежал Льву: они ехали на такси. Дальше память ее не заглядывала. Все остальное могло случиться с ней, а могло и не случиться. Анна старалась не думать об этом слишком уж усердно, чтобы не вспомнить то, чего не следовало.

И вдруг ее рука оказалась в чьей-то большой и теплой ладони. Анна не знала, происходит это с ней во сне или наяву.

— Кто здесь? — прошептала она.

— Это Лев, родная. Я пришел пожелать тебе счастливого Рождества.

— Лев!

Она сорвала маску и увидела, что он с улыбкой смотрит на нее. Его густые волнистые волосы поседели, но в карих глазах по-прежнему светилась любовь. «Интересно, любит ли он меня так же сильно, как я его?» — вдруг подумала Анна.

— Я не ожидала увидеть тебя сегодня! — вскричала она, обнимая его обеими руками за шею. — Ты пришел только ради того, чтобы пожелать мне счастливого Рождества?

— В общем, нет, — признался Левон. — Мне нужно сообщить кое-что важное Олли, но он еще спит, вот я и решил заглянуть к тебе. Лиззи сказала, что у тебя болит голова, но я подумал, что не будет особого вреда, если я подержу тебя за руку. Твой подарок я положил под елку — это белое кимоно.

— Мне всегда хотелось иметь белое кимоно. Кстати, подарок для тебя тоже лежит под елкой. Это последний роман Уильяма Фолкнера.

— Я мечтал о том, чтобы прочесть его. — Левон поцеловал ее в кончик носа.

— А я как раз вспоминала тот вечер, когда села в твое такси, — сказала она. — Я просила тебя отвезти меня куда-то?

— Нет, родная. Ты просто сидела, не раскрывая рта, отказываясь отвечать на мои вопросы. Я понятия не имел, что с тобой делать, поэтому и отвез домой к Тамаре. Наверное, мне следовало попытаться узнать что-либо о твоей семье и родственниках, но мне казалось, что ты вполне счастлива с нами, и я перестал думать об этом.

— Я рада, что ты так поступил.

Похоже, его ответ удовлетворил ее. Временами на Левона наваливалось осознание того, что он натворил, фактически похитив эту девочку. Если его преступление когда-либо будет раскрыто — а это было преступление, причем серьезное, — его посадят в тюремную камеру, а ключ от нее потеряют. И Тамару тоже, кстати, посадят, она ведь стала его соучастницей. Нельзя забывать и о том, что они украли у Анны ее ребенка.

Он должен был отвезти Анну на Бликер-стрит уже на следующее утро, если надо, возить ее туда каждый день, пока там не появился бы кто-нибудь, и передать девочку с рук на руки тому, кто ждал ее с самого начала.

Но они с Тамарой не устояли перед искушением обрести новую дочь взамен погибшей. Им казалось, будто сама судьба решила вмешаться и изменить их жизнь к лучшему. Анна стала для них даром небес, как и они для нее. И больше ничего за пределами их маленького мирка не имело значения.

Левон подумал, а не являются ли ее расспросы по прошествии пяти лет свидетельством того, что она вдруг захотела узнать, откуда приехала и где ее настоящая семья, но Анна не стала развивать эту тему.

— Ты останешься на сегодняшнюю вечеринку? — спросила она.

— Мне очень жаль, родная, но Тамара ждет меня к рождественскому обеду. Она и так была расстроена тем, что я пропустил завтрак, но у меня важные известия для Олли.

Откровенно говоря, Тамара не просто расстроилась, а жутко разозлилась. Казалось, она рассчитывала, что он будет проводить с ней все свободное от работы время. Новости, которые он собирался сообщить Олли, были важными, но они вполне могли подождать несколько дней. Левону вдруг захотелось повидать Манхэттен... Нет, черт возьми, он хотел увидеть Анну. И он действительно пришел только ради того, чтобы пожелать ей счастливого Рождества.

Девушка села на кровати.

— Голова у меня уже не болит, — сказала она. — Это твой приход так благотворно на меня подействовал.

— Вот и хорошо. — Довольный, Левон взял ее маленькие озябшие ладошки в свои руки и увидел, что на бледных щеках девушки заиграл слабый румянец. — Пойду взгляну, не встал ли уже Олли. А потом, наверное, мне надо возвращаться в Бруклин. — Левон вздохнул. Он предпочел бы провести этот день с Блинкерами. — Но перед уходом я зайду попрощаться.


Олли сидел в домашнем халате из золотой парчи, надетом прямо поверх темно-синей пижамы, в своей «берлоге» за столом и курил длинную толстую сигару. Седые волосы, обычно аккуратно причесанные, торчали сейчас во все стороны. За последние годы он изрядно прибавил в весе, и халат не сходился у него на талии. Учитывая то, что Олли буквально купается в деньгах, Левон подивился про себя, почему он не купит себе новый.

— Лев, привет.

Олли помахал сигарой, нарисовав кольцо белого дыма. В отличие от остальной квартиры с белой мебелью и светлыми стенами, темные стенные панели «берлоги» принадлежали совсем другой эпохе. Уютная, обставленная старой, потертой мебелью, с витающими в воздухе ароматами — сигар, виски, мускусного одеколона, которым пользовался Олли, — она неизменно вызывала у Левона чувство зависти. Ему хотелось иметь такой же кабинет. Вот только, в отличие от Олли, ему не понадобилась бы доска для метания дротиков, игровой автомат или стол для американского бильярда. Он обошелся бы удобным креслом и письменным столом, на котором мог бы разложить свои книги и никому не мешать.

— Что я могу для вас сделать, старина? — осведомился Олли.

Левон взглянул на Герби, шумно игравшего на бильярде в дальнем конце комнаты, и слегка покачал головой.

Олли понял намек и попросил сына погулять:

— Нам со Львом нужно немного посекретничать.

Герби добродушно закатил глаза и повиновался. Он был милым молодым человеком и очень нравился Льву.

— Как поживает ваш мальчуган? — поинтересовался Олли, когда его собственный отпрыск удалился.

Он подтолкнул коробку с сигарами ко Льву, но тот отказался. Аромат сигар доставлял ему удовольствие, но если он рискнет закурить, его будет тошнить потом целую неделю.

— Джону исполнилось уже пять лет. В этом году он пошел в школу.

По словам Тамары, он был лучшим учеником в классе. Тот факт, что Джон пошел в школу, стал еще одним доводом в пользу того, что Левон должен все свободное время проводить дома. Начались детские концерты и игры, на которых непременно следовало присутствовать, пусть даже Джон был слишком мал, чтобы принимать в них участие.

— Школу необходимо поддерживать, — заявила Тамара после того, как они посмотрели невероятно скучный футбольный матч.

В честь Хэллоуина состоялась вечеринка, на Рождество была поставлена инсценировка евангельской истории, в которой Джон играл одного из трех королей. Потом была еще какая-то штука под названием «Малая лига»[61].

Левон понимал, что Джон не интересует Олли ни в малейшей степени и что тот спрашивает о мальчике из чистой вежливости.

— Я пришел поговорить с вами о расследовании деятельности мэрии и городского совета, которое ведет судья Сибери, — начал он. — У меня есть клиент, который там работает. Вчера вечером он позвонил мне и сказал, что один из свидетелей убит. Я не знаю, касается это вас или нет, Олли, но решил, что вы все-таки должны знать об этом.

— А почему это должно интересовать меня, Лев? — ровным голосом осведомился Олли.

— Насколько я понимаю, вас самого вызывали по этому делу в качестве свидетеля.

— Да, вызывали, — признал Олли, равнодушно пожав плечами.

Лев видел, что спокойствие это деланое. Подобные новости только глупца оставили бы равнодушным. Вот уже больше года Генеральный прокурор США Чарльз Тутл занимался расследованием деятельности мэрии и обнаружил признаки коррупции в работе городской администрации. Общеизвестно, что мэр Джимми Уолкер и Олли Блинкер были закадычными приятелями, — в прошлом Левон неоднократно встречался с мэром Уолкером в этих самых апартаментах. Олли сколотил состояние на строительстве: настилах для пола, цементе, фундаментах и прочем. Он даже имел какое-то отношение к Эмпайр Стейт Билдинг, который начали возводить на Тридцать Четвертой улице. Но Олли всегда ходил по самому краю. Если мэра свалят, вероятнее всего, он потянет за собой и Олли.

Но тут Олли хлопнул Льва по колену пухлой ладонью, отчего тот едва не подскочил на месте.

— Спасибо, что рассказали мне об этом. В нашем городе найдется немало людей, которые были бы рады, если бы я пошел ко дну вместе с тонущим кораблем, но вы не принадлежите к их числу. Еще раз спасибо, Лев. Вы хороший друг.

— Вы предупредили меня о крахе фондовой биржи, — пробормотал Левон. — Я возвращаю долг.

Олли ухмыльнулся.

— И все равно вы верный друг. Хотите выпить? У меня есть ирландское виски, которое льется в горло, как жидкое золото. Вот что, я дам вам с собой бутылочку, — щедро предложил он.

Левон кивнул в знак благодарности. Если уж ему предстоит весь сегодняшний день провести дома, то он предпочел бы сделать это в состоянии легкого алкогольного дурмана. Олли подошел к ветхому шкафчику со стеклами в свинцовых переплетах и достал из него бутылку и два стакана. Наверху стояло несколько фотографий — свадьба Олли и Лиззи; жених выглядел худым как щепка. Дети, Герби и Мабель, снятые в разном возрасте, и очаровательная седовласая чета, с любовью глядящая друг на друга.

— Это ваши родители? — спросил Лев.

Он ничего не знал о прошлом сидящего напротив мужчины.

— Мне нравится думать, что они могли бы ими быть, — коротко рассмеялся Олли. — Лиззи нашла эту фотографию в книжке, которую взяла в библиотеке, ну а я оставил ее себе. Сначала это задумывалось как шутка, но этот снимок стоит здесь уже много лет. — Он взял фотографию в руки и принялся рассматривать. — Симпатичная пара, не правда ли? — с улыбкой заметил он. — Полагаю, они и впрямь чьи-то родители, но только не мои. Меня лично нашли брошенным в комнате ожидания на Пенн-стейшн, так что своих родителей я не помню и не знаю, какая кровь течет в моих жилах. Мне сделали обрезание, так что я могу оказаться и евреем. Дама, которая нашла меня, взяла меня к себе и вырастила. Ее звали Эдной Блинкер. Славная женщина, но до них ей было далеко. — Олли постучал пальцем по фотоснимку. — Она умерла, когда мне исполнилось четырнадцать, и я остался совсем один. Поначалу меня это пугало — то, что я ничего о себе не знаю, — но потом я встретил Лиззи, у нас появились дети, и это как-то перестало меня волновать.

— По большому счету мне тоже кажется, что такие вещи не имеют особого значения, — заметил Левон, — но, пожалуй, на вашем месте мне тоже было бы не по себе.

Герби что-то сказал Анне, и она ответила ему звонким смехом. Это был приятный смех, воркующий и совершенно естественный.

Очевидно, Олли тоже услышал его.

— Что известно Анне о ее прошлом, Лев? — вдруг спросил он.

— Ничего и все. — Настала очередь Левона пожать плечами. — Все это хранится у нее в голове, погребенное в самом потаенном уголке. Похоже, случилось нечто такое, что заставило ее позабыть о своем прошлом. — Он вспомнил наброски, которые она делала раньше. «Я не настолько глупа, как ты полагаешь», — сказала она ему после того, как родила Джона. — Когда-нибудь все это всплывет на поверхность, и тогда Анна обо всем вспомнит. Полагаю, это случится, когда она станет старше и сильнее.

Олли протянул Левону стакан, в который налил на палец виски. Подойдя к двери, он крикнул, чтобы им принесли льда, а потом вернулся на свое место за столом.

— Вся эта история, которую Тамара много лет назад рассказала Лиззи о том, что Анна — дочь вашего ирландского друга, который обанкротился... Словом, еще тогда я не поверил ни единому слову, Лев. — Он небрежно отмахнулся, словно отметая всяческие возражения. — Не то чтобы это имело какое-либо значение... Мне, к примеру, решительно все равно.

В «берлогу» вошла Кристина с ведерком льда. Она явно пребывала в дурном настроении, жалуясь на то, что у нее и своих дел по горло, чтобы ее еще и гоняли за всякой ерундой, как девочку на побегушках, когда она готовит обед.

— Если вам нужно что-нибудь еще, мистер Блинкер, пойдите и возьмите сами.

— Что вы скажете насчет того, — медленно проговорил Олли, когда дверь его кабинета с грохотом захлопнулась, — чтобы Анна и Герби поженились?

— Левон чуть не упал со стула.

— И давно вы это придумали?

— Две с половиной минуты назад. Они ведь нравятся друг другу.

— Разве людям не полагается любить друг друга, если они собираются пожениться? И разве не должно подобное предложение исходить от Герби?

Олли задумчиво барабанил пальцами по крышке стола.

— Пожалуй, его нужно немножко подтолкнуть.

К этой мысли нелегко было привыкнуть. Левон по-прежнему считал Анну несмышленой девочкой, хотя сейчас ей уже должно было исполниться лет двадцать или около того.

— Вот еще что, Олли, — сказал он, — я ведь не являюсь опекуном Анны. Так что не мне решать, за кого она выйдет замуж.

— Да, но она прислушивается к вашему мнению. О вас она говорит чаще и больше, чем о ком-либо другом. Если Герби сделает ей предложение, она первым делом позвонит вам и спросит, что вы об этом думаете. — Олли потянулся за виски. — Ну, как вам выпивка, Лев? Идет как по маслу, не так ли?

— Очень гладко, Олли. — Левон чувствовал, как виски растекается по пищеводу и согревает его.

— У Анны есть какие-нибудь документы — свидетельство о рождении, паспорт и тому подобное?

— Нет, никаких.

Олли подмигнул.

— Я не буду спрашивать, как она попала в старые добрые Штаты.

Левон не стал подмигивать ему в ответ.

— Спрашивать об этом смысла не было, поэтому я не знаю. Но официально мы не удочеряли ее. Просто случайно встретились, только и всего.

— Легальные бумаги я ей выправлю. Кое-какие связи в мэрии у меня еще остались, и я воспользуюсь ими, пока мэр не лишился должности. Когда-нибудь они могут ей пригодиться, скажем, если Анна вдруг захочет стать американской гражданкой.

Левон решил, что пришло время откланяться, и поднялся.

— Будьте осторожны, Олли. Не забывайте об убитом свидетеле.

Разговор принял неожиданное направление, свернув с коррупции в городском совете на возможную женитьбу Анны и Герби. О последнем Левон не знал, что и думать.


Тем вечером Зеке появился на вечеринке в темно-синем вельветовом вечернем костюме и голубом галстуке-бабочке. Со своими красивыми карими глазами, розовыми мягкими губами и очаровательной улыбкой он выглядел настолько привлекательно, что у Анны перехватило дыхание. Его мать, пояснил он, взяла на время костюм у пианиста, который слег с какой-то непонятной болью в груди.

— У меня плохие новости, — мрачно сказал Зеке. — Папа говорит, что никто не позволит ниггеру танцевать с белой девушкой и прикасаться к ней своими грязными черными руками. Так что, боюсь, наше сегодняшнее выступление отменяется.

Анна расстроилась до слез.

— А я уже предвкушала, как мы станцуем втроем!

— Я тоже! — воскликнул Герби. — Тебе обязательно слушаться отца, Зеке?

— Он был очень серьезен и заставил меня поклясться жизнью матери, что я не стану танцевать с Анной. — В кои-то веки Зеке не улыбался и не насмешничал. — Отец говорит, что вся беда в том, что я слишком высокого мнения о себе. Есть люди, которые хотели бы сбить с меня спесь. На Юге ниггера могут линчевать только за то, что он прикоснулся к белой женщине.

— Господи! — ахнул Герби.

— Это отвратительно! — пылко вскричала Анна. — И прекрати называть себя ниггером. Твоему отцу это не нравится, и мне тоже.

Зеке с мрачным видом сунул руки в карманы своих вельветовых брюк.

— Отец говорит, что лучше всего жить в Париже, во Франции, где никто не обращает внимания на то, белый ты или черный. Может, я и поеду туда когда-нибудь.

— Мы все поедем, — провозгласила Анна. — Мы поедем в Париж, если это единственная возможность для нас танцевать вместе и оставаться друзьями.


Через два дня Герби поскользнулся на подмерзшем тротуаре у входа в театр и вывихнул лодыжку. Его дублер Нельсон, обычно танцевавший в кордебалете, стал партнером Анны на тот вечер. Времени на репетицию у них уже не было, но, учитывая обстоятельства, Нельсон выступил вполне удовлетворительно. Однако он чересчур старался, и это было заметно. На его лице застыла напряженная улыбка, которая исчезла в тот же миг, как только танец закончился.

На следующее утро Анна и Нельсон встретились в театре пораньше, чтобы поупражняться вдвоем. К удивлению Анны, Конрад Абель был уже здесь, вместе с кипящим от бешенства Нельсоном и еще одним молодым человеком, лицо которого показалось ей знакомым.

— Анна, это Флип Унгар, — представил молодого человека продюсер. — Он заменит Герби, пока тот не поправится. Я пригласил его вчера посмотреть шоу, чтобы он получил представление о том, что ему предстоит делать.

— А я вас помню, — улыбнулась Анна. — Вы вместе с нами приходили на кастинг. Пока мы ждали, вам пришлось даже выйти из комнаты, потому что вам стало плохо. Надеюсь, сейчас вы чувствуете себя хорошо.

— Это у меня от долгого ожидания.

У Флипа были темные глаза, казавшиеся бездонными, впалые щеки и широкий рот с тонкими губами, которые слегка дрогнули в ответной улыбке. Он двигался с легкой и небрежной грацией кошки.

Нельсон гневно топнул ногой и умчался, едва не плача, когда Конрад Абель нетерпеливо сказал:

— Ну, давайте начинать.

Они были рождены для того, чтобы танцевать друг с другом, понял продюсер после первых же минут. Когда Анна выступала в паре с Герби, она доминировала. Именно она была той личностью, что вдохновляла партнера на подвиги. Но с Флипом Унгаром ей не было нужды играть первую скрипку: они вдохновляли друг друга. Между ними вспыхнуло сексуальное влечение. Герби был всего лишь славным соседским мальчишкой, тогда как Флип — хищником, стремящимся завлечь партнершу в постель.

Конрад Абель злорадно потирал руки. В глубине души он был уязвлен тем, что пришлось отдать роль Герби Блинкеру, хотя винить в этом мог только собственную невоздержанность. Но сейчас он рассчитывал сполна отомстить отцу Герби.


Лиззи принесла газету в «берлогу» Олли, чтобы тот прочитал ее. Это была «Ист-Коуст геральд», освещавшая в основном аспекты жизни Нью-Йорка.

— Прочти вот это, — сказала она и ткнула пальчиком в небольшую заметку на странице, посвященной искусству.

«...дублер, заменяющий исполнителя главной роли, вывихнувшего лодыжку, вряд ли удостоился бы внимания критиков, не продемонстрируй он выступление такого класса, какой можно наблюдать только в шоу “Розы алые”, что идет в Театре Классики на Сорок Второй улице. Флип Унгар, замещающий получившего травму Герби Блинкера, партнер великолепной Анны Мюррей, представил на суд публики безупречное выступление, которое привело аудиторию в восторг. Очень редко два танцора так тонко чувствуют друг друга, как Мюррей и Унгар...»


— Проклятье! — Олли отложил газету. Он уже понял, в чем дело, и не нуждался в уточнениях.

— Остается надеяться, что лодыжка Герби быстро заживет, — сухо заметила Лиззи, — иначе он останется без работы.

— Только через мой труп! — прорычал Олли.

Лиззи ушла. Олли обхватил голову руками, думая о сыне. Он испытал облегчение, когда в совсем еще юном возрасте Герби объявил, что хочет заняться шоу-бизнесом, предпочтительно танцами. Вряд ли он сподобился бы потрясти мир своими умственными способностями. Даже самым опытным преподавателям, нанятым его отцом, не удалось пробудить в мальчике интерес к школьным урокам — Герби занимали лишь одежда, кино и театр. Отправлять его в колледж смысла не было. Учитывая состояние Олли, тот вполне мог основать самую современную гимназию с библиотекой, располагающую великолепным книжным фондом, и пристроить туда Герби, но вряд ли сын после ее окончания стал бы хоть чуточку умнее, чем до поступления.

Олли не принадлежал к числу тех родителей, кто считает своим долгом максимально осложнить жизнь своим детям. Если Герби желает стать танцором, значит, так тому и быть, и Олли сделает все, что в его силах, чтобы расчистить ему путь.

В возрасте шестнадцати лет, окончив школу, Герби прямиком перешел в академию Пегги Перельман на Хестер-стрит. Пегги была честна с самого начала.

— Герби очень симпатичный мальчик, он обладает шармом и незаурядным талантом, — сказала она Олли. — Я уверена, он пробьется в кордебалет самых популярных шоу. Быть может, если ему повезет, его даже выберут для сольного выступления.

Вот тогда Олли понял, что вряд ли Герби когда-нибудь станет звездой. Его сыну не хватало главного: блеска, той последней капли изысканности, что отделяет посредственность от настоящего таланта. Олли был разочарован и в себе, и в Герби. «Танцор» звучало намного лучше, чем «мальчик из кордебалета».

Анна появилась у Пегги, когда Герби учился на втором курсе. Вот у нее этого блеска и изысканности было хоть отбавляй. И она смогла поднять Герби до своего уровня, на головокружительную высоту. Глядя, как они танцуют вдвоем, Олли спросил себя, а нельзя ли сделать из них пару: Герби Блинкер и Анна Мюррей — Блинкер и Мюррей.

Когда Тамара пришла к Лиззи с предложением взять Анну к себе, оно показалось Олли ответом на его молитвы. Ему нравилась Анна, она была милой девочкой, и, как только она станет жить под одной с ним крышей, будет вполне естественно — и благородно — с его стороны проявить заботу и внимание к ее карьере. Олли нанял агента, Джо Сквайерса, и внушил ему, что Герби и Анна должны выступать только вдвоем. Они немыслимы друг без друга, как кофе и сливки. Одного нельзя ангажировать без другого.

И теперь Олли оставалось лишь следить за тем, чтобы так было и впредь, вот только Герби вывихнул лодыжку, а сам он не мог потребовать, чтобы Анну убрали из «Роз алых», пока его сын не поправится. Олли опасался, что в один далеко не прекрасный день какой-нибудь пройдоха, вроде того же продюсера Конрада Абеля, убедит девушку в том, что с другим партнером она сможет добиться куда более впечатляющих успехов.


В ушах Конрада Абеля все еще гремели аплодисменты, когда он шествовал по пыльному коридору к своему кабинету под сценой. Он был чрезвычайно доволен собой. «Розы алые» было обычным второразрядным шоу, но он рискнул, пригласив для участия в нем невероятно одаренного Зеке Пенна, и постановка взлетела на небывалую высоту. А теперь внимание зрителей привлекла пара Анна Мюррей — Флип Унгар. После статьи в «Ист-Коуст геральд» спрос на билеты возрос и критики потянулись обратно, чтобы еще раз посмотреть шоу.

— Добрый вечер, мистер Абель, — прозвучал у него за спиной чей-то голос.

Продюсер обернулся и увидел перед собой упитанного человека в вечернем костюме.

— Мистер Блинкер! — Он отступил в сторону, давая гостю возможность войти в его кабинет, размерами больше похожий на сервант. Каждый дюйм стены был занят афишами и плакатами. — Чем могу служить?

— Я не стану ходить вокруг да около, — ровным, невыразительным голосом произнес Олли. Он швырнул пухлый белый конверт на бумаги, которыми был завален неопрятный письменный стол. — Здесь тысяча баксов. Я хочу, чтобы вы убрали из шоу этого малого, Унгара. Завтра Анна должна выступать с тем парнем из кордебалета, забыл, как его зовут.

— Нельсон.

— Правильно, Нельсон. Не знаю, сколько еще мой Герби пробудет в нерабочем состоянии, но я буду платить вам по тысяче за каждую неделю его отсутствия.

Продюсер покачал головой.

— Мне не нужны ваши деньги, Блинкер. Я бы и тогда не взял их, не попади я в такой переплет. — Тогда он в первый и последний раз сотворил несусветную глупость, но с тех пор не прикасался к картам. Наглость этого человека вызывала в Абеле праведный гнев. — Как вы смеете приходить сюда и указывать мне, как поступать с собственным шоу?! — горячо вскричал он.

Его пыл не произвел на Олли ровным счетом никакого впечатления. Он лишь окинул продюсера хмурым взглядом.

— Две тысячи.

— Я не сделаю этого ни за десять, ни даже за сто тысяч, — злорадно оскалился Абель. — Я знал, что должен был выбрать Унгара еще тогда, во время кастинга.

Он возненавидел себя за то, что отказал молодому человеку ради не блещущего талантами Герби. Подружка Унгара прибегла к старому трюку и соблазнила его, но она стала лишь очередной забавой в длинном списке тех, кто проделывал этот фокус до нее. Абель, не задумываясь, соглашался на секс, когда его ему предлагали, но очень редко девушки получали то, чего добивались.

— У вас есть дети, Абель? — осведомился Блинкер уже другим, немного более дружеским и даже льстивым тоном, словно пытался достучаться до сердца Абеля, не подозревая, что у продюсеров не бывает сердца в том смысле, что его можно тронуть чем-либо на этой земле.

— Насколько мне известно, нет.

— Если бы они у вас были, разве не сделали бы вы все, что в ваших силах, чтобы помочь им добиться успеха?

— Смотря о чем идет речь, — отозвался Конрад Абель. Он получал ни с чем не сравнимое удовольствие теперь, когда они поменялись ролями. — Если бы мой ребенок пожелал получить роль в моем собственном шоу, то это случилось бы только в том случае, если бы он ее заслуживал. Публика платит большие деньги за то, чтобы прийти в театр, и она имеет право получить за них самое лучшее. Неужели вы всерьез полагаете, что «Розы алые» до сих пор пользовались бы таким успехом, если бы труппа сплошь состояла из середняков вроде вашего Герби? Да это шоу закрылось бы через неделю. Что же касается моей карьеры, то она пошла бы псу под хвост еще раньше.

Блинкер поморщился.

А ведь я мог бы сломать вам ногу, Абель, — пригрозил он.

Знаю, — с циничной улыбкой ответил продюсер. — А еще лучше сломайте обе ноги Флипу Унгару, чтобы он никогда больше не смог танцевать. Если вы устраните всех конкурентов, тогда ваш Герби, может, и получит эту роль. Да, кстати, не думайте об Анне. Не имеет значения то, что она никогда не ошибается. Используйте ее так же, как сейчас, в качестве подпорки и бессловесного приложения к жалкой карьере Герби. Да, и можете передать своему драгоценному сыну, чтобы он не рассчитывал вернуться в мое шоу после того, как выздоровеет. Эту роль получил настоящий танцор, и никто не сможет отобрать ее у него.


Олли залег в своей «берлоге», водрузив ноги на стол и жуя сигару. Ее тлеющим кончиком он вывел перед собой слово «Голливуд». «Г» растаяла в воздухе к тому времени, как он закончил писать «Д».

Ему всегда хотелось уехать в Калифорнию и заняться производством фильмов. Кое-кто из его деловых партнеров клялся, что за ними — будущее и что театр умрет тихо и без мучений в не слишком отдаленном будущем. Он наймет какого-нибудь писаку, чтобы тот сочинил сценарий для Герби и Анны, и потребует сделать это еще вчера. Так он сможет вырвать Анну из когтей Конрада Абеля и не поставит Герби в неудобное положение, когда тот выздоровеет и поймет, что его место в «Розах алых» занято. Да и ему самому не помешает скрыться, дабы избежать пристального внимания к своей персоне в ходе расследования деятельности мэрии. На другом конце страны он будет в безопасности. Да и идея насчет того, чтобы поженить Анну и Герби, поистине великолепна. Правда, она не вызвала у Льва особого энтузиазма, когда они заговорили о ней на Рождество, но и возражать он не стал.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

 Это было, как... в кино. Лев смотрел, как Анну и Герби снимают по другую сторону бассейна в форме сердца. Оператор прильнул к видоискателю, прикрывая его одной рукой, а другой вращая ручку. Еще одна камера снимала приглашенных на свадьбу гостей, проходящих под аркой, сооруженной из белых цветов. По тропинкам и лужайкам сновали официанты, нагруженные подносами с розовым шампанским, — как Олли умудрялся столь открыто и бесстрашно попирать закон, Лев не знал. В стране по-прежнему действовал запрет на спиртные напитки. Должно быть, кто-то, обладающий действительно большим влиянием, убедил полицию закрыть глаза на происходящее.

Очень немногие из гостей показались Левону знакомыми; остальные же, без сомнения, были продюсерами и режиссерами. В конце концов, дело происходило в Лос-Анджелесе, откуда до Голливуда было рукой подать. Левон узнал некоторых из них: Дугласа Фербенкса[62], например, который во плоти выглядел гораздо привлекательнее, чем на экране. Женщина в голубом воздушном наряде и больших солнцезащитных очках была его женой, Мэри Пикфорд, а еще одна, вырядившаяся, несмотря на жару, в шкуру леопарда, оказалась актрисой, только что приехавшей из Германии. По слухам, у нее было не меньше пятиста любовников.

— Одновременно? — саркастически осведомился Левон, когда ему сообщили сей поразительный факт, но ответом ему послужило лишь возмущенное молчание ярого поклонника, которому явно хотелось стать пятьсот первым.

Пока что это был самый странный уик-энд в жизни Левона, который, скорее всего, обещал стать еще более странным. Он прилетел — на самом деле прилетел — из Нью-Йорка в Лос-Анджелес на самолете «фоккер», который обычно перевозил почту. Полет занял более четырнадцати часов и стал испытанием, которого Левон предпочел бы не повторять, хотя ему вновь придется пройти через это завтра, если он хочет попасть домой. Правда, можно вернуться на поезде, что займет несколько дней. Но, по крайней мере, он будет чувствовать себя в безопасности, пусть даже бизнес пострадает от его долгого отсутствия. Все зависело от того, достанет ли ему мужества, когда придет время принимать решение.

Левон чувствовал себя одиноким, будучи одним из немногих людей, не связанных с шоу-бизнесом. В самолете это казалось ему естественным. На свадьбу была приглашена Пегги Перельман и несколько молодых людей, учившихся в ее академии вместе с Анной и Герби, а также старшая дочь Блинкеров, Мабель, приехавшая в Нью-Йорк из Вашингтона вместе с мужем Куртом и двумя детьми, — причем дети оказались единственными, кто получил удовольствие от полета.

Среди гостей должна была оказаться и Тамара, но Левон не показал ей приглашения. Он был уверен, что она никуда не поедет, но в то же время беспокоился из-за того, что она может согласиться. Полет на частном самолете в Голливуд стал бы непреодолимым искушением для большинства людей и, вне всякого сомнения, дал бы ей повод похвастаться перед многочисленными подругами.

Но Анна и Тамара не встречались с тех самых пор, как жили вместе в квартире на Гранмерси-парк. Левон не знал, обиделась ли Анна из-за того, что ее бесцеремонно выставили за порог, когда Тамара решила, что она сыграла свою роль, — но резонно полагал, что ее свадьба — не самый подходящий повод для того, чтобы выяснять это. Более того, Тамара наверняка пожелала бы взять с собой Джона. И одному Богу известно, какой эффект произвело бы появление пятилетнего сына на Анну, ведь она упорно делала вид, что его не существует. Жене Левон сказал, что отправляется к Олли с деловым визитом.

Новобрачные позировали фотографам, которые вились вокруг них, как мухи, и размахивали камерами, словно оружием, в надежде сделать хороший снимок. Олли пригласил представителей газет, агентств новостей и вообще всех, кто мог осветить свадьбу Анны и Герби в средствах массовой информации. Все это каким-то образом было связано с картиной, к съемкам которой он планировал приступить в самое ближайшее время.

Словно ему мало полета, который сам по себе был явлением необычным, так еще и Лос-Анджелес произвел на него очень странное впечатление. Одноэтажный особняк, арендованный Олли, стоял на холме в окружении экзотических пальм и кустов с крупными, как тарелки, цветами. Чуть поодаль раскинулось серебристо-бирюзовое зеркало Тихого океана, очень непохожего на Атлантический на восточном побережье, воды которого почти неизменно были окрашены в грязно-бурый цвет. Трава была слишком зеленой, а висевшее в неправдоподобно синем небе солнце — чересчур большим и горячим. Сам дом был розовым, как младенец, и возвышался на макушке холма, подобно бланманже. Прошлую ночь Левон провел в комнате, стены которой были выкрашены в белый цвет, с кружевным пологом и покрывалом на кровати. В ней имелась собственная ванная, тоже сплошь белая.

Складывалось впечатление, что женщины стремились любой ценой уберечь свою кожу от солнечных лучей, тогда как мужчины, напротив, щеголяли бронзовым загаром. Левон решил, что выглядит бледным и больным в компании пышущих здоровьем загорелых самцов, сверкающих белозубыми улыбками.

Какая-то женщина бесцеремонно схватила его под руку.

— Дорогой, это не ты снимался в «Доме палача» с Виктором МакЛагленом?

— Нет, мэм, — вежливо ответил Левон.

Женщина нахмурилась.

— Ты уверен?

— Абсолютно.

— А ты не знаешь, МакЛаглен[63] сегодня здесь?

— Боюсь, что не узнал бы его, даже если бы столкнулся с ним нос к носу. Я не принадлежу... к киноиндустрии, — запнувшись, ответил Левон, но женщина, не дослушав его, уже устремилась прочь.

— Лев! — Теперь под руку его взяла Лиззи Блинкер. — Как славно увидеть знакомое лицо! А то я уже устала пожимать руки незнакомым людям.

— Как Олли умудрился подружиться с таким количеством людей за столь короткое время? — поинтересовался Лев. — Здесь собрались сотни гостей, а ведь вы живете в Лос-Анджелесе всего пару месяцев.

— Вы с Пегги единственные настоящие друзья. Олли нанял кого-то для организации свадебных торжеств и велел ему пригласить всех, кто хоть что-то значит в Голливуде. К счастью, пришло меньше половины, иначе у нас здесь было бы настоящее столпотворение. — Она сжала его локоть. — Вы рады за Анну, Лев? Я знаю, вы относитесь к ней как к дочери.

Левон нашел взглядом Анну, которая вместе с Герби все еще позировала фотографам. Смеясь и держась за руки, жених и невеста стояли на круглом белом возвышении и походили на фигурки на гигантском торте.

— Анна выглядит счастливой, — сказал Левон Лиззи. — И Герби тоже.

— Да, но счастливы ли вы, Лев? — настаивала она.

— Наверное, да.

На самом деле он совсем не был в этом уверен. Олли говорил, что ему пришлось немного подтолкнуть Герби, чтобы тот сделал предложение Анне. В то время, как, впрочем, и сейчас, это показалось Левону странным. Герби был привлекательным здоровым молодым человеком двадцати двух лет, который, если действительно был влюблен, вовсе не нуждался в подталкивании. Он прожил с Анной пять лет под одной крышей, и они нравились друг другу, в этом не было сомнений. Но вот была ли между ними любовь? В этом Левон не был уверен.

— Мы будем заботиться о ней, Лев, обещаю, — сказала Лиззи. — Анна не совсем обычная молодая женщина, и она нуждается в особом внимании. Вы согласны со мной?

— В общем, да. — И все-таки было в этом нечто неправильное.

Эта мысль вновь пришла ему в голову, когда Анна и Герби смешались с гостями и в конце концов подошли к нему. Анна, вместо того чтобы закинуть руки ему на шею, как делала обыкновенно, лишь поцеловала Левона в щеку. Он был уверен, что разглядел в ее прекрасных глазах, в самой их глубине, какое-то испуганное, затравленное выражение, которое изрядно обеспокоило его. Неужели Олли силой заставил ее выйти замуж за своего сына?

— Мои поздравления, дорогая. И тебе, Герби. — Левон пожал загорелую руку молодого человека. — Надеюсь, вы будете очень счастливы вместе.

— Не сомневайтесь, Лев, — уверенно отозвался Герби и потянул Анну за собой.

Левон увидел в толпе Пегги, в одиночестве сидевшую за столом. На ее роскошных рыжих волосах поблескивала серебряная сеточка, украшенная единственной алой розой, и мужчины, оказавшиеся поблизости, с восторгом пожирали ее взглядами. Испустив облегченный вздох, Левон быстро подошел к Пегги и уселся рядом с ней, пока кто-нибудь не опередил его.

— А я думал, что вы постараетесь воспользоваться моментом и обзавестись нужными знакомствами и связями. Что-нибудь в этом духе, — и он сделал неопределенный жест рукой.

— Ох, Лев, вы не поверите, но я чувствую себя Алисой в стране чудес. — Похоже, Пегги тоже была рада видеть его. — Эти люди меня пугают. Жду не дождусь, когда же вернусь в Нью-Йорк, где все ведут себя цивилизованно. Надеюсь, Олли присмотрит за Анной, иначе ее сожрут живьем.

— Почему вы так думаете? — с тревогой спросил он.

— Видите ли, та компания, с которой он работает, выпускает настоящий хлам, — помрачнев, отозвалась Пегги. — Похоже, Олли полагает, что, раз он вкладывает деньги, они будут смотреть ему в рот и делать так, как он говорит. Но если он хочет получить добрый жизнеутверждающий мюзикл с Анной и Герби в главных ролях, ему предстоит выдержать нешуточную схватку. Хьюи Вандервельта интересуют лишь быстрые деньги. Он владелец компании, если вы не знали.

Левон встревожился еще сильнее.

— А Лиззи в курсе происходящего?

— Понятия не имею, но она слепо верит Олли. Будем надеяться, что вера ее себя оправдает.

Несмотря на тревожные новости, Левон вдруг понял, что не может отвести глаз от пухлых алых губ Пегги и ее полных белых рук. На лбу у нее блестели капельки пота, а кончики рыжих локонов ласковыми завитушками прилипли к шее. Она была похожа на богиню, величественную языческую владычицу. Левон вспомнил, что ее красота поразила его еще в самую первую их встречу.

— Сегодня вы выглядите просто потрясающе, Пегги, — пробормотал он.

К его удивлению, она зарделась, как маков цвет.

— Что это с вами, Лев? Вы никогда не делали мне комплиментов.

— Я произносил их мысленно, — признался он.

Пегги лукаво взглянула на него сквозь полуопущенные ресницы.

— А я всегда считала вас самым привлекательным мужчиной из всех, кого я знаю.

В животе у Левона творилось что-то непонятное и чрезвычайно приятное, но он все-таки сумел вопросительно приподнять бровь.

— Привлекательнее Дугласа Фербенкса?

— В десять раз! — Пегги рассмеялась. — Вам следовало бы сниматься в кино.

— Тогда меня сожрали бы заживо. — Он жалобно шмыгнул носом. — Я не такой крутой, каким кажусь.

— Знаю. Вы похожи на шоколад с мягкой начинкой, вкусный и сладкий.

Впоследствии Левон так и не смог вспомнить, как именно все случилось. Но прошло совсем немного времени, и он уже занимался с Пегги любовью в белой спальне с кружевными занавесками.

— Я всегда мечтал об этом, — выдохнул он, опускаясь на ее роскошное, дрожащее от нетерпения тело.

— Я тоже, — простонала в ответ Пегги.


Ближе к вечеру Левон вышел из комнаты, чтобы взять бутылку шампанского. Через несколько часов Пегги принесла еще одну. В ту ночь они спали рядом на кружевном покрывале — было слишком жарко, чтобы забираться под него, — и занимались любовью с таким пылом и страстью, каких Левон еще никогда не испытывал. На следующий день оба решили, что поедут домой поездом. Он заказал отдельное двухместное купе, и они любили друг друга всю дорогу до самого Нью-Йорка.

— Спасибо, Пегги, — начал было Левон, когда они ступили на перрон Центрального вокзала.

Их толкали со всех сторон, а шум стоял просто оглушительный. После всего, что случилось между ними, он боялся прикоснуться к своей спутнице из страха, что их кто-нибудь увидит.

Пегги приложила кончики пальцев к его губам.

— Не благодари меня, Лев, и я тоже не буду говорить тебе «спасибо», — прошептала она. — Мы оба сделали именно то, что хотели. И, Лев, я не жду, что мы продолжим наши отношения, оказавшись дома, на своей территории. Ты не из тех мужчин, что любят интрижки, я знаю. — Она пожала великолепными плечами. — Но если будет желание, ты знаешь, где я живу. Пока, хороший мой. — Пегги торопливо поцеловала его в губы и исчезла.


«Тамара, любовь моя, я привел тебе другую дочь».

По какой-то причине Левон все время вспоминал собственные слова, вернувшись из Лос-Анджелеса, тропического рая, где все казалось нереальным. Он вспомнил ту ночь, когда подвозил семейную пару к кораблю, пришвартованному у причала. «Мы едем в Европу», — сообщил ему мужчина. Он как раз выгружал их чемоданы из багажника, когда какая-то молодая женщина попросила его отвезти Анну на Бликер-стрит.

Когда Левон появился с Анной дома, Тамара вышла из спальни в забрызганном кровью платье, которое было на ней в ту ночь, когда они нашли Ларису. Тогда он любил Тамару, и она любила его. Но Анна встала между ними, и так будет всегда, даже теперь, когда они находились за тысячи миль друг от друга. Вряд ли можно винить Анну в том, что их с Тамарой брак дал трещину. Но кто-то же в этом виноват? Тамара продемонстрировала сторону своего характера, о существовании которой Левон даже не подозревал, — безжалостную и эгоистичную. Не исключено, что и он вел себя отвратительно и невыносимо. Он полюбил Анну так же, как любил Ларису, но для Тамары она так и не стала дочерью. Его жена видела в ней лишь другую женщину, соперницу.

А теперь все окончательно запуталось. Тамара злилась на него за долгое отсутствие, насмехалась и презирала за то, что он вернулся домой на поезде.

— Я уже обо всем договорилась, Лев, — пожаловалась она. — Дин Миллер устраивал вечеринку, и я пообещала, что мы придем.

— На детский день рождения? — Неужели она рассчитывает, что он будет играть в жмурки и «музыкальные стулья»[64]?

— Там были все родители, за исключением тебя. — Тамара окинула его гневным взглядом. — Мы пили коктейли в гостиной, пока дети играли внизу.

— Значит, я должен был рисковать своей жизнью и лететь на самолете только ради того, чтобы не пропустить вечеринку у Дина?

— Лев, не утрируй. — Она презрительно передернула плечами.

Жест показался ему оскорбительным, как и недовольное выражение ее глаз.

— У меня что, больше не будет личной жизни, Тамара? — холодно поинтересовался Левон. — Или ты рассчитываешь, что я буду нестись к тебе сломя голову по первому же твоему зову, если я не на работе? Быть может, ты хочешь, чтобы я вышел на пенсию и пребывал в твоем распоряжении двадцать четыре часа в сутки? Только не говори мне: «Лев, не утрируй», иначе я уйду из этого дома и больше никогда не вернусь.

В глубине души он надеялся, что Тамара не послушает его, и тогда бы он ушел, стал бы жить с Пегги в ее квартире над академией и вновь был бы счастлив.

Однако после недолгого размышления его жена сказала:

— Прости меня, Лев, но мы взялись воспитывать Джона, и он имеет право рассчитывать на то, что его отец будет рядом с ним. Мне казалось, ты должен это понимать, — добавила она, смягчившись. Пожалуй, его угроза напугала ее.

— Нет, Тамара, это ты взялась воспитывать Джона. Не припоминаю, чтобы ты спрашивала моего мнения по этому поводу.

Левон вышел из комнаты с таким чувством, словно одержал победу. Но ему не хотелось одерживать победу над Тамарой, которую он когда-то любил всем сердцем, а теперь разлюбил. Он на мгновение попытался представить себе, что было бы, не привези он тогда Анну домой. Может быть, они все еще жили бы на Гранмерси-парк, тихо и незаметно, оплакивая погибшую дочь, но при этом любили бы друг друга по-прежнему, верно и печально? Сейчас Левон не был уверен, что ему бы этого хотелось.


Во вторник он отправился в театр смотреть «Розы алые» уже в третий раз. Вечером ему удалось купить одно место в ложу. Левон был уверен, что сегодня в театр придет и Пегги со своими студентами. Они уже видели этот спектакль, но она хотела посмотреть его еще раз, с новыми танцорами, заменившими Анну и Герби.

— Мне говорили, что мужчина великолепен. Он не так красив, как Герби, зато обладает потрясающей харизмой. А вот девушка Анне и в подметки не годится.

Но на недорогих местах не оказалось ни Пегги, ни ее студентов. Он перепутал либо день, либо неделю. Левон хотел, чтобы они встретились как бы случайно, хотел просто увидеть ее милое, выразительное лицо, которое напомнило бы ему о тех благословенных днях, что они провели вместе. Пегги вновь заставила его почувствовать себя мужчиной: с Тамарой он превратился в мышь.

Левон со вздохом опустился в кресло и принялся изучать программку. Роль Герби досталась Флипу Унгару, а роль Анны — Розалинде Рэйнес.

Пегги была права, понял он два с половиной часа спустя, когда спектакль закончился. До сегодняшнего вечера он считал Герби хорошим танцором, но в гибкой фигуре Флипа Унгара горел огонь настоящего гения, способного передать даже оттенок эмоции одним-единственным движением или выражением лица. Розалинда Рэйнес была очень даже неплоха, но она не обладала ни страстностью своего партнера, ни уникальным талантом Анны.

Зеке Пенн, по обыкновению, оказался выше всяких похвал, но Левон обратил внимание на то, что по окончании спектакля он не вышел «на бис». Левон вспомнил, как в прежние времена Зеке стоял на сцене между Анной и Герби, держа их за руки. Анне нравился Зеке, и она считала его своим другом. Неужели он стесняется выходить под аплодисменты публики без Анны и Герби? Или же остальная труппа, сплошь состоящая из белых, сторонится его?

Левон решил, что непременно зайдет за кулисы и пожмет Зеке руку. Анна поняла бы его и поддержала. И она расстроилась бы, узнав о том, что Зеке не слышит заслуженных аплодисментов.

Подождав, пока зрители не начали расходиться, Левон зашел за кулисы и спросил у первого попавшегося рабочего сцены, где находится грим-уборная Зеке Пенна.

— Вы имеете в виду ниггера? — Мужчина презрительно скривился. — Он уже ушел. Он всегда уходит посредине третьего акта, после того как закончит свой номер. И правильно делает, между прочим. Продюсеру следовало бы подыскать белого парня на его место. Я здесь не единственный, кому не нравится якшаться с ниггерами.

Лев отвернулся. Расовые предрассудки по отношению к неграм в Америке шокировали его и приводили в смятение. Он не желал поддаваться им, но и высказывать открыто негодование тоже не решался, опасаясь, что его назовут «любителем ниггеров». Так можно было лишиться не только друзей, но и клиентов.

Рабочий сцены враждебно уставился на Левона. Простого вопроса о Зеке хватило, чтобы этот мужчина ощетинился. Левон проигнорировал его слова и направился к задней двери; возвращаться в зал и идти к главному выходу ему не хотелось. Тем более что так было короче. Левон двинулся вслед за группой возбужденных молодых людей, которые, как он понял, направлялись в ближайшее кафе. Глядя на них, он вдруг ощутил жгучее желание вновь стать молодым. Шедший последним юноша, которому на вид было не больше восемнадцати, придержал для него дверь, и Левон сделал то же самое для мужчины, следовавшего за ним.

— Мы с вами случайно не знакомы? — поинтересовался мужчина, когда они вышли наружу и оказались в грязном переулке позади театра. Он был невысоким и полноватым, длинные сальные волосы прикрывали розовую плешь на макушке.

— Я был на премьере. — Они протолкались сквозь небольшую толпу восторженных поклонников, ожидающих выхода Эрика Каррингтона и Патриции Питерс. — Я друг Анны Мюррей — и Блинкеров. — Воспоминания сложились в полную картину, и Левон сказал: — Вы ведь продюсер, не так ли? Прощу прощения, что не узнал вас сразу.

— Да. Меня зовут Конрад Абель. А вы действительно друг Олли Блинкера? — Мужчина окинул его острым взглядом. — На мой взгляд, у вас не тот типаж.

Левон не знал, следует ли ему чувствовать себя польщенным или оскорбленным.

— Анна и Герби вместе учились в академии Пегги Перельман. Там мы и познакомились.

— Вспомнил, вы опекун Анны или кто-то в этом роде. Как же вы позволили ей поселиться у Блинкеров? Этот малый — мошенник чистой воды, на нем пробы негде ставить. Сбежал из штата, чтобы его не замели вместе с мэром за их грязные делишки. По крайней мере, это была одна из причин.

— Я не был опекуном Анны, — недовольно ответил Левон. — Она просто жила у нас после того, как переехала в Америку.

Его вдруг охватило желание развернуться и уйти, чтобы избежать оскорбительных расспросов продюсера, но что-то удержало Левона от этого шага. Несмотря на все недостатки Олли — коих было множество, — большинство людей его любили. Он просто обязан узнать, что имеет против него этот человек.

Позади них раздался восторженный рев — это оба актера, исполнявшие главные роли, вышли из театра. Толпа набросилась на них, требуя автограф. Конрад Абель зашагал впереди; Левон последовал за ним.

— Что такого сделал Олли, что вы так сильно его не любите? — без обиняков поинтересовался он.

— Не люблю! — буквально выплюнул продюсер. — Я не просто не люблю этого ублюдка, я его ненавижу! Он забрал Анну из спектакля, даже не предупредив меня заранее. Однажды вечером она просто не пришла в театр. Когда я позвонил ей домой, служанка ответила, что они всем скопом уехали в Калифорнию. Олли ведь спасался бегством не только от мэра, но и от спонсоров шоу. Они настаивали, чтобы я оставил Флипа Унгара и выгнал Герби к чертовой матери, когда тот поправится. Блинкер узнал об этом и был не готов увидеть, как отфутболивают его драгоценного сыночка. — Казалось, продюсера вот-вот хватит удар; струйка слюны потекла у него по подбородку. — Да и вообще, я изначально взял Герби только потому, что Блинкер заставил меня это сделать.

— Я ничего об этом не знал, — пробормотал Левон.

— Об этом знали очень немногие. — Выражение лица Конрада Абеля смягчилось. — Мне нравится Анна, она славная девочка, ничуть не похожа на проклятых примадонн обоего пола, с которыми мне регулярно приходится иметь дело. Олли использует ее для того, чтобы подороже продать своего отпрыска. «Вы получите Анну Мюррей только вместе с Герби Блинкером». — Продюсер очень удачно спародировал нью-йоркский акцент Олли. — А теперь мне сказали, что они поженились. Это же курам на смех, — и он презрительно фыркнул.

— Почему это? — осведомился Левон.

— Насколько мне известно, Герби Блинкер переспал с пятью девчонками из кордебалета. Почем я знаю, может, он перетрахал их всех. Одна забеременела и вынуждена была покинуть шоу. Подозреваю, что заботливый папаша Герби заплатил ей. — Абель опять презрительно фыркнул. Левона начала раздражать эта его манера. — Полагаю, Олли решил, что его любвеобильному сыночку пора остепениться: тогда, по крайней мере, он не попадет в лапы какой-нибудь дешевой танцовщицы. Вот хитроумный ублюдок и устроил его женитьбу на Анне.

У служебного выхода раздался очередной восторженный рев. В дверях показался Флип Унгар, и на него тут же набросились с полдюжины молоденьких девчонок. Его партнершу, Розалинду Рэйнес, оттеснили в сторону. Всеми забытая, она недовольно взирала на происходящее. Заметив, что Левон смотрит на нее, она скорчила презрительную гримаску.

Вблизи она показалась Левону знакомой. Но в голове его царил полный сумбур, и он моментально забыл о ней. Сейчас он мог думать лишь об Анне и о том, что случилось с ней — и могло случиться в будущем.


— Что это за мужчина, с которым Конрад разговаривал в переулке? — поинтересовалась Оливия у Флипа, когда они вышли на Сорок Вторую улицу. Ее имя еще не вспыхивало в сверкании неоновых огней над главными входами театров, зато оно уже стояло четвертым по счету на афишах, расклеенных повсюду: Розалинда Рэйнес.

— Понятия не имею, — отозвался Флип.

Но у Оливии была хорошая память на лица, и она уже вспомнила, кто это, — тот самый водитель такси, которому она заплатила несколько лет назад, чтобы он отвез Анну на Бликер-стрит. Сейчас, одетый в шикарный костюм, он ничуть не походил на таксиста. Откуда он знает Конрада Абеля?

Впрочем, какая разница? Значение имело лишь то, что она получила заметную роль в бродвейском шоу. Оливию немного злило, что вся слава досталась Флипу — никто не поджидал ее у служебного входа, — но это была небольшая плата за успех, и потому она не слишком беспокоилась. По крайней мере пока.


— Нигде, — заорал Олли Блинкер, — нигде в сценарии не сказано, что Анна проститутка, а Герби — сутенер! Вы что же, пытаетесь превратить фильм в порнографию?

— Нет, сэр, но мистер Вандервельт считает, что сценарий слишком пресный. И он хочет немного оживить его. — Эйб Коллинз вытер вспотевший лоб тыльной стороной ладони. Он разрывался между двумя людьми, которые орали на него, Давая прямо противоположные указания: Олли Блинкер — днем, Хьюи Вандервельт — по вечерам, просматривая отснятый материал.

— Оживить! — Красное лицо мистера Блинкера еще больше побагровело. — Какого черта вы собираетесь оживлять? Я хочу снять развлекательное кино, которое заставит людей смеяться и сделает их счастливыми. По сценарию Герби и Анна учатся в колледже; они хотят создать шоу, чтобы собрать средства на операцию для умирающего ребенка. Концерт проходит успешно, ребенок выздоравливает, а Герби и Анна женятся. Все, конец. Конец, — с нажимом повторил он. — И здесь нет ни шлюх, ни сутенеров, ни обтягивающих юбок, ни платьев с глубоким декольте, ни ночных клубов, в которых Анна поет непристойные песни. Все музыкальные номера по сценарию — это хорошие, славные песенки вроде тех, что родители поют своим детям. Вот почему сценарий называется «Когда поют ангелы», а не «Когда грешат ангелы». И фильм тоже должен быть хорошим и милым. Передайте мистеру Вандервельту, что свой сценарий он может засунуть себе в свою костлявую задницу. С этого момента мы работаем по моему сценарию, иначе я отнесу его в другую компанию, чтобы они сняли фильм, который мне нужен. Вам понятно, Коллинз?

— Да, мистер Блинкер, понятно.


— Это все равно что давиться пирожными с кремом все девяносто минут! — проревел тем же вечером Хьюи Вандервельт, когда они с Коллинзом просматривали отснятый материал.

Он был высоким, очень худым мужчиной слегка за сорок, с преждевременно поседевшими волосами, хотя никто не помнил, чтобы они были другого цвета. Хьюи Вандервельт не пользовался в Голливуде популярностью, и наличие седых волос объясняли тем, что в его жилах течет кислота вместо крови.

Меня от этого тошнит. И зрителей тоже будет тошнить. Здесь нет души. Нет жизни.

— Мистер Блинкер сказал, что выйдет из игры, если мы не будем снимать то, что он хочет, — нервно заметил Эйб.

— Куда он денется? — злобно оскалился Вандервельт. — Он потратил уже слишком много денег и не может позволить себе начать все сначала с кем-нибудь другим.

— Не думаю, что мистер Блинкер согласится ввести в сюжет проститутку и сутенера, мистер Вандервельт, правда, не думаю, — в отчаянии заявил Эйб. Еще одного такого дня, как сегодня — или вчера, или позавчера, — он не переживет. Оказывается, быть режиссером — совсем не так замечательно, как полагают многие. — Он хочет снять фильм-сказку, в котором на синем небе всегда светит солнце и никогда не происходит ничего плохого.

Хьюи потянулся к сценарию, чтобы внести в него очередные изменения, но потом передумал и убрал руку.

— В таком случае пусть поступает по-своему, — презрительно бросил он. — Я всегда могу отречься от этого слащавого фильма. Только заканчивайте его поскорее, Коллинз. Мы и так потратили на него слишком много времени. — И он щелкнул пальцами, словно рассчитывая, что режиссер закончит его прямо здесь и сейчас.

Но Олли Блинкер не позволил торопить и подгонять себя. Он потребовал для песен оркестрового сопровождения, гневно отвергнув предложенное пианино.

— Это убого, — орал он, — убого!

Он потребовал новых костюмов, натурных съемок, статистов. Приходилось строить лестницы или брать их на время у других компаний. Для Герби понадобилось соорудить балкон, с которого он будет прыгать, а для Анны — церковь, в которой она будет петь. Больной ребенок должен был лежать именно в больнице. В ночь, когда он думал, что умирает, к нему в окно должен был влететь самый настоящий ангел в полной экипировке, а на заднем плане в это время должен петь хор.

Эйб Коллинз, привыкший снимать для Хьюи Вандервельта дешевые и бездарные фильмы в тускло освещенных комнатушках с одной-единственной камерой и полудюжиной актеров, на что у него уходило не больше пары недель, вдруг обнаружил, что начинает получать удовольствие от работы. Именно в этом и заключалась суть профессии режиссера: давать волю своему воображению, импровизировать на ходу, создавая, быть может, и не шедевр, но уж, во всяком случае, то, что было в миллион раз лучше барахла, которое он выпускал обыкновенно. Мистер Блинкер, который начинал нравиться Коллинзу, предоставил в его распоряжение две новые камеры, дополнительное освещение и портальный кран для съемок сверху.

Хьюи Вандервельт перестал просматривать отснятый материал, зато сердито ворчал при виде возрастающих расходов — Блинкер платил за оборудование, а он сам обязан был выплачивать гонорары актерам и ассистентам.

— Счета растут не по дням, а по часам, — жаловался Вандервельт.

Эйб делал вид, что сочувствует ему, но на самом деле его не интересовало ничего, кроме работы над фильмом «Когда поют ангелы».


— Не понимаю, как Олли и Герби могут играть в гольф в такую погоду, — простонала Лиззи.

На ней было длинное платье в восточном стиле без пояса, соломенная шляпка размером с зонтик и солнцезащитные очки, так что незащищенных участков тела почти не осталось. Наступил полдень воскресного дня, и в работе над фильмом был сделан перерыв. Олли продолжал бы снимать и дальше, но актеры и ассистенты взбунтовались, потребовав устроить им выходной.

Анна ответила, что, дескать, она тоже теряется в догадках. Мужчины уже чувствовали себя в Лос-Анджелесе как дома, а вот женщины так и не смогли к нему привыкнуть. Лиззи более всего донимала жара. Выходить на солнце она не хотела и потому вынуждена была целыми днями сидеть в четырех стенах. Без нью-йоркских друзей ей было очень одиноко. Против жары Анна ничего не имела, зато ей не нравилось сниматься в кино.

Они с Лиззи сидели на парусиновых стульях в маленьком дворике позади дома, куда солнце заглядывало только по утрам и где было настолько прохладно, насколько это вообще возможно днем в Лос-Анджелесе. Вдалеке сверкал и искрился бассейн в форме сердца. Анна с удовольствием поплавала бы в нем, но она не хотела оставлять Лиззи одну: только по воскресеньям у той бывала компания.

— Как идут съемки? — полюбопытствовала Лиззи. — Стоит мне спросить об этом Олли, как он разражается очередной тирадой о каком-то Вандервельте, а Герби говорит, что ничего не знает.

— Я тоже не знаю, — призналась Анна. — Все так запутано и сложно, что мне трудно судить. Сцены снимают совсем не в том порядке, в каком они идут по сценарию. Вчера, например, мы снимали финал и отрывки из середины — это как-то связано с присутствием хора и экономией денег на том, чтобы не приглашать его снова. Театр мне нравится гораздо больше.

Самое же неприятное заключалось в том, что танец часто приходилось прерывать, когда она только-только входила во вкус, а затем повторять его снова и снова. Иногда номер вообще начинался с середины, и Анна теряла настрой. Это настолько беспокоило ее, что к ней вернулись головные боли, от которых, казалось, она избавилась навсегда.

Лиззи кивнула.

— Театр живой, люди там настоящие, и атмосфера просто чудесная. Кинофильм не сравнится со спектаклем. Ох, Анна, — с дрожью в голосе произнесла она, — я так скучаю по Нью-Йорку!

— Я тоже.

Анна так тосковала по этому городу, что ей хотелось плакать, когда, просыпаясь по утрам, вместо Центрального парка, залитого солнцем, дождем или даже засыпанного снегом, она видела за окном голубые волны океана, накатывающие на золотистый пляж. Она скучала по магазинам, по Льву, но более всего ей недоставало театра. Особенно девушка скучала по тому периоду, когда Герби вывихнул лодыжку и ее партнером стал Флип Унгар.

Она ни за что не призналась бы в этом ни единой живой душе, и в первую очередь матери Герби, но, танцуя с Флипом, она испытывала ни с чем не сравнимое наслаждение. Анне казалось, что она выступает в паре с собственным отражением, которое точно знает, что и как делать. Она вовсе не ждала с нетерпением того момента, когда Герби поправится и ей вновь придется танцевать с ним. В каком-то смысле Герби стал для нее обузой. Анна постоянно беспокоилась, что он может сделать ошибку, и тогда ей придется маскировать ее собственной ошибкой, чтобы зрители ничего не заметили. Флип же не ошибался никогда.

Но однажды февральским вечером с Олли случился один из его приступов бешенства, и он начал проклинать Конрада Абеля на чем свет стоит.

— Это он во всем виноват, это все его проделки! — орал он, обращаясь к Лиззи. — Но это ему с рук не сойдет! Я достану ублюдка, вот увидишь.

Никто, кроме семьи Олли — и Анны, — не знал о его приступах бешенства, о том, что он швыряет все, что попадет ему под руку, и пинает ногами мебель, — в присутствии посторонних людей он был сама любезность и обходительность. Однажды Олли запустил в стену одной из картин Лиззи и сломал раму, чем довел жену до слез. Впрочем, эти приступы никогда не длились долго, и после них он был мил и тих, как агнец.

Когда Олли впадал в бешенство, Анна запиралась в своей спальне до тех пор, пока он не успокаивался, но в ту ночь она уже лежала в кровати и потому удивилась, когда Олли постучался к ней в дверь и спросил:

— Я могу поговорить с тобой, милая? — Голос его звучал спокойно, но ведь он и прежде никогда не злился на нее.

Войдя, он сказал ей, чтобы с утра пораньше она начинала укладывать вещи.

— Мы переезжаем в Калифорнию, — сообщил Олли. — Я уже давно собирался туда. Нью-Йорк мне надоел. Я намерен заняться производством фильмов.

— А как же шоу? — запротестовала Анна. — Я не могу подвести остальных.

— А ты никого и не подведешь, — заявил он. — Шоу закрыто. Мне только что звонили. Спонсоры вышли из игры.

— Но нас так хорошо принимали...

Насколько она знала, их гастроли были расписаны на шесть месяцев вперед. Неужели решение спонсоров выйти из игры на этом этапе могло иметь какое-либо значение? Нет, что-то здесь было не так. И почему об этом первым узнал Олли, а не она или Герби? Ведь это его непосредственно не касалось. Но Олли был явно не в настроении давать какие-либо объяснения.

На следующее утро Анна собрала свою одежду, оставив большую ее часть Кристине, чтобы та выслала вещи следом. Лиззи наотрез отказалась продавать квартиру, и Кристина оставалась в ней в качестве сторожа, а вот Эрику придется искать себе другую работу после того, как он поставит «дюзенберг» в гараж на длительное хранение.

Анна хотела попрощаться с Шульцами и позвонить в театр, но телефон в гостиной уже не работал, а аппарат в «берлоге» монополизировал Олли.

Эрик отвез их на Гранд-Сентрал-стейшн. Лиззи готова была расплакаться, а вот Герби сохранял свою обычную жизнерадостность. Олли снова был в привычном расположении духа и показал им сценарий, права на который приобрел.

— Он называется «Когда поют ангелы». Я получил его только вчера. Узнав о том, что спонсоры прекращают финансировать шоу, я сказал себе: «Сейчас или никогда». Я откладывал переезд достаточно долго; пришло время действовать...


— Пожалуй, я налью себе чего-нибудь прохладительного, — голос Лиззи вторгся в воспоминания Анны. Сняв шляпу, она принялась обмахиваться ею. Волосы у нее взмокли от пота. — В один далеко не прекрасный день я просто растаю.

Анне было искренне жаль Лиззи, которая теперь стала ее свекровью и всегда была добра к ней. Девушка наклонилась за журналом, лежавшим под шезлонгом, и увидела, что он раскрыт на странице, где напечатана фотография их с Герби свадьбы.

Предложение руки и сердца, сделанное Герби, стало для Анны полнейшей неожиданностью. Они прожили в Лос-Анджелесе всего пару недель и лежали у бассейна, читая сценарий «Когда поют ангелы», когда он внезапно упал перед ней на колено и предложил выйти за него замуж.

— Но почему? — не слишком романтично спросила она.

— Потому что я люблю тебя! — воскликнул Герби, убирая прядь волос, которая постоянно падала ему на лоб и лезла в глаза. — К тому же ты уже стала одной из нас. Почему бы тебе не довершить дело и не превратиться в члена семьи на полном пансионе — не стать миссис Герби Блинкер? Ты ни в чем не будешь нуждаться, дорогая. Кроме того, это означает, что я избавлюсь от страха, что однажды ты покинешь нас и уедешь, а я не уверен, что смогу жить без тебя. Разве ты меня ни чуточки не любишь?

— В общем-то, люблю, — вынуждена была признать Анна.

— Значит, решено! — ликующе вскричал он. — Если мы любим друг друга, то будет вполне естественно, если мы поженимся.

— Нет, — Анна покачала головой. — Я не хочу выходить за тебя замуж! — выпалила она. — Я вообще ни за кого не хочу выходить замуж. Я никогда не выйду замуж; никогда, никогда, никогда.

Герби явно опешил от такого взрыва эмоций.

— А почему нет, дорогая? — мягко поинтересовался он. Когда она не ответила, он продолжал: — С тобой что-то случилось в прошлом, верно? Думаю, что понимаю тебя. Если тебя беспокоят... некоторые аспекты замужества, то обещаю, что не притронусь к тебе, пока ты не будешь готова.

— А что, если я никогда не буду готова?! — воскликнула Анна, готовая расплакаться.

Что ж, я согласен рискнуть и подождать, дорогая. Семейная жизнь — это не только то, чем люди занимаются в постели. Есть еще любовь и забота о том, кто рядом с тобой, и стремление всегда прийти ему на помощь. — Герби поцеловал ей руку. — Пожалуйста, выходи за меня замуж, Анна. Я очень люблю тебя.

Как она могла отказать? Шесть недель спустя они поженились, и с тех пор не изменилось ровным счетом ничего, не считая ее фамилии. И потом, все обращались к ней исключительно как к Анне Мюррей — именно это имя должно было появиться на экране, когда — если — фильм «Когда поют ангелы» выйдет в прокат. Анна по-прежнему спала одна в своей спальне, как и Герби — в своей.

Но теперь у нее была семья и она не чувствовала себя такой одинокой и несчастной, как раньше.


Через три недели съемки закончились.

— Закругляемся! — прокричал Эйб Коллинз, когда была отснята последняя сцена.

В ту ночь они устроили вечеринку прямо на съемочной площадке. Анна с облегчением сказала себе, что все наконец закончилось, по крайней мере для нее. Но предстояло сделать еще много всего, прежде чем фильм увидят зрители. Что же касается ее самой, то она до конца дней своих не желала больше сниматься в кино. А Олли уже заговаривал о новой картине. От таких разговоров Анне становилось тошно. Ей отчаянно не хватало Левона, чтобы излить ему душу.


Наступило очередное воскресенье, и Олли и Герби снова играли в гольф.

— Никогда бы не подумала, что эта игра придется кому-нибудь из них по вкусу, — жаловалась Лиззи. — Она требует слишком много энергии. Они же — два лентяя и до сих пор играли лишь на бильярде или в дартс.

Стоял июнь, и погода была очень теплой. Лиззи поговаривала о том, чтобы съездить ненадолго в Нью-Йорк.

— Там будет ничуть не прохладнее, — предостерегла ее Анна.

Лето в Нью-Йорке славилось сумасшедшей жарой.

— Уж, во всяком случае, там будет лучше, чем здесь. — Калифорния не пошла Лиззи на пользу. Она выглядела больной и бледной. — Как бы там ни было, стены дома настолько толстые, что внутри всегда прохладно. Беда в том, что я не хочу бросать Олли.


Через несколько дней Лиззи самым кардинальным образом изменила свое мнение относительно того, чтобы бросить Олли, когда получила по почте пачку фотографий, на которых он с Герби развлекался в бассейне с парочкой полногрудых блондинок.

— Вот, значит, в какой гольф вы играли, — злобно процедила Лиззи, предъявив их Олли, который обвинил Хьюи Вандервельта в том, что это он прислал их. У них с Лиззи разразилась жуткая ссора, длившаяся почти всю ночь. Герби заперся в своей спальне.

На следующее утро Лиззи заявила Анне, что оставляет Олли и навсегда возвращается в Нью-Йорк.

— Но мы не разводимся. Веришь или нет, но я по-прежнему люблю этого негодяя, а он любит меня. Однако с этого момента мы будем жить каждый своей жизнью и видеться лишь изредка. Ты едешь со мной, Анна?

— В Нью-Йорк? — растерянно переспросила девушка.

— А куда же еще, хорошая моя? — На лице Лиззи было написано торжество. — В другое время я выплакала бы все глаза из-за того, что натворил Олли, но все выглядит не так печально, если учесть, что теперь я со спокойной совестью могу уехать из Лос-Анджелеса.

— Но мы с Герби женаты всего несколько месяцев...

Тем не менее в душе у Анны вспыхнул крошечный лучик надежды. Ее ничуть не беспокоило, что Герби оказался ей неверен.

— Ну и что, милая? Герби мой сын, и я не должна говорить этого, но он обманул тебя, как Олли обманул меня. Тебе вовсе не обязательно разводиться с ним: никто не увидит ничего странного в том, что жена делает карьеру в одной части страны, в то время как муж снимается в кино в другой. Давай, милочка, — глаза Лиззи засверкали, лицо чудесным образом перестало быть бледным, — собирай вещи, и мы вместе отправимся домой.


Кристина была безумно рада видеть их обеих. «Дюзенберг» извлекли из гаража, и Эрик вновь стал работать на Блинкеров. Лиззи тут же приняла самое активное участие в кампании по избранию Франклина Делано Рузвельта следующим президентом США. Он не только пообещал стране «новый курс», но и поклялся отменить «сухой закон».

Первые несколько дней Анна только тем и занималась, что гуляла по Центральному парку, где играли дети и целовались влюбленные. Отдыхающие устраивали пикники и спали в длинных тенях, протянувшихся по траве, вдыхали свежие ароматы цветов, запах скошенной травы и легкий привкус сигар. Она с радостью узнала, что мистер Шульц нашел работу и переехал с семьей из Гувервилля. Лев пришел к ним на ужин, и она живописала ему ужасы Лос-Анджелеса, сравнивая их с прелестями Нью-Йорка.

Как-то утром Анну разбудил легкий запах театрального грима и чечетка, отбиваемая сотней ног, — наверное, это были остатки приятного сна, не успевшие развеяться. Она спрыгнула с кровати, набросила на себя то, что подвернулось под руку, поймала такси и попросила отвезти ее на Сорок Вторую улицу. Именно там было ее место, не просто в Нью-Йорке, а на Бродвее, в мире театров, и, подъезжая к нему, она ощутила знакомый прилив возбуждения, которое всегда охватывало ее, пока она за кулисами ожидала, когда поднимется занавес или объявят ее выход на сцену, после чего зрители разражались бурными аплодисментами.

Анна выскочила из автомобиля, едва водитель успел свернуть с Таймс-сквер на Сорок Вторую улицу, и сразу же бросила взгляд на афиши: давали «Волокиту» с Джинджер Роджерс[65] и Этель Мерман[66] и «Траур идет Электре», новую пьесу Юджина О’Нила[67]. И вдруг глаза у нее полезли на лоб, когда она увидела афиши Театра Классики, анонсирующие шоу «Розы алые».

— Но ведь Олли говорил, что шоу закрылось! — воскликнула она.

Девушка несколько раз прошлась вдоль фасада, разглядывая афиши. После Эрика Каррингтона и Патриции Питерс было написано имя Флипа Унгара, а за ним — какой-то Розалинды Рэйнес. Зеке Пенн не упоминался вовсе. Было еще рано, и театральная касса не работала, но было очевидно, что театр и не думал закрываться, а вместе с ним — и шоу «Розы алые». Значит, Олли солгал.

Почему?


— Потому что Герби должны были дать отставку, вот почему, — пояснил Левон, когда Анна пришла к нему в контору. Она надеялась, что не отрывает его от важных дел, и испытала облегчение, заметив, что он очень рад видеть ее. Ей захотелось осыпать его поцелуями. — Конрад Абель рассказал мне обо всем. Олли не хотел, чтобы Герби страдал, поэтому и решил перевезти всю семью в Калифорнию.

— Но тогда я еще не была членом его семьи! — возмутилась Анна. — Я могла бы присоединиться к ним позже, когда моя дублерша была бы готова заменить меня. — Она нахмурилась. — Хотя я могла и вовсе не поехать. Олли не дал нам времени на раздумья.

— Он сделал это нарочно, родная. Ему было очень важно увезти тебя с собой, потому что ты была нужна Герби. Без тебя он никогда бы не достиг таких высот в театре.

— Но в кино у него получается гораздо лучше, чем у меня, он выглядит и ведет себя гораздо естественнее. Герби ничуть не возражал, когда некоторые сцены приходилось переснимать снова и снова. — Лицо девушки расплылось в восторженной улыбке. — Но ведь это означает, что он и Олли не станут противиться тому, что я вернулась в Нью-Йорк, верно?

— Думаю, что нет.

Они сошлись во мнении, что Олли и вполовину не так плох, как его рисует Конрад Абель, но и далеко не так хорош, как они думали, а находится где-то посередине. Он по-прежнему оставался свекром Анны и другом Левона.


Анну терзало беспокойство. Девушка не находила себе места. Ноги ее так и просились в пляс, а душа требовала песен. Анна вздохнула с облегчением, когда ей позвонил Конрад Абель и пригласил на ужин.

— Осенью я выхожу из шоу «Розы алые», — огорошил он ее, когда они уселись за столик в ресторане. — Мне предложили продюсировать другое шоу, «Орхидеи для моей любимой». Оно открывается в декабре, и я хочу, чтобы ты стала в нем ведущей актрисой. Флип Унгар уже согласился на главную мужскую роль. Кастинга не потребуется; я уверен, что ты будешь вне конкуренции. — Он стряхнул сигарный пепел на ковер. — Подумай об этом, Анна. Мне нужно, чтобы ты как можно скорее дала мне знать о своем решении.

— Я могу ответить вам прямо сейчас, — дрожащим от восторга и волнения голосом сказала она. — Я говорю «да». — Ей не терпелось вернуться на сцену. — Да, да, да!

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

1935 год

— Мамочка, почему мне нельзя иметь мою собственную кровать?

— Свою собственную, Меган, а не мою собственную. 

— Мамочка, почему мне нельзя иметь свою собственную кровать? — нимало не смутившись, повторила Меган.

— Потому что у нас нет для нее места.

— Она вполне могла бы поместиться в углу.

Это было правдой, но тогда места не осталось бы совсем.

— Я не могу позволить себе купить новую кровать, — сказала Молли.

Меган обиженно надула губы.

— У Джо и Томми свои собственные кровати.

— Это потому, что они мальчики и у них есть своя комната. — Молли выразительно закатила глаза. — Меган, я тебе уже говорила миллион раз, что у нас нет места, чтобы поставить кровать, а даже если бы и было, то у меня нет денег, чтобы купить ее.

— Мне надоело, когда меня пинают ногами всю ночь.

— И мне тоже, и Броуди, но, боюсь, с этим пока ничего нельзя поделать.

Спать втроем в кровати было действительно очень неудобно. Они по очереди ложились валетом: две с одной стороны и одна — с другой, причем последней было хуже всего, поскольку именно ей приходилось сражаться с двумя парами ног. На этой неделе в таком положении оказалась Меган, отсюда и требование купить ей отдельную кровать.

— Меган, не жалуйся, — негромко сказала Броуди. — От нас требуется лишь ходить в школу. А мамочке каждое утро приходится ухаживать за мистером Петтигру и еще работать по дому. Поэтому в ночном отдыхе она нуждается больше нас.

Мистер Петтигру был девяностолетним скупердяем и брюзгой. Его любящая внучка Филомена, единственная родственница, не хотела оставлять его одного на весь день, пока сама была на работе. В час дня Молли сменяла другая женщина и оставалась со стариком до тех пор, пока домой не возвращалась Филомена.

— Ха! — Меган выскочила из комнаты, но Молли знала, что вскоре она вернется, чтобы извиниться.

Она вытерла лоб тыльной стороной ладони — денек выдался исключительно жарким — и вышла в гостиную, чтобы выглянуть в окно и убедиться, что с Джо и Томом, игравшими на улице, все в порядке. Джо был очень тихим мальчиком, и его нередко обижали — однажды у него даже украли ботинки, — но Томми изо всех сил старался не давать старшего брата в обиду. Четырехлетний Томми чувствовал себя на улице как дома, что, в общем-то, было неудивительно, поскольку он родился уже на Тернпайк-стрит, после того как они переехали сюда.

В школе начались каникулы, и на улице было полно детей, как чистеньких и умытых, так и тех, кто неделями не видел мыла и мочалки. Они были одеты либо слишком тепло — в свитера и штаны, явно неподходящие для такой погоды, либо же щеголяли почти голышом, в шортах или коротеньких платьишках. Один мальчик надел резиновые сапоги, которые были ему слишком велики, и голенища хлопали его по болезненно худым ногам. Некоторые женщины старались присматривать за своими детьми по мере сил и возможностей, но другие сдались и махнули рукой не только на детей, но и на себя. Жизнь для них превратилась в долгую и бессмысленную борьбу, и они старались пережить очередной день, не заглядывая в будущее.

Мальчишки Молли играли в футбол смятой консервной банкой с двумя парнишками примерно такого же возраста из дома напротив. Обычно опасаться следовало ребят постарше.

Рукава рубашки Джо были слишком короткими. Пожалуй, пора превратить ее в летнюю рубашку. И Меган уже выросла из своего единственного приличного летнего платья, подол которого больше некуда было отпускать. Молли прикидывала, сумеет ли она пришить снизу ленту или оборки до того, как Меган заметит свои торчащие коленки и потребует купить ей новое платье. На дворе стоял август; еще несколько недель, и лето закончится. Меган и Джо понадобится теплая одежда, когда они пойдут в школу в сентябре.

Молли вздохнула. Ей все-таки придется наведаться на рынок Пэдди, а она очень не любила наряжать своих детей в обноски, оставшиеся после чужих, хотя когда-то они с Агатой с удовольствием покупали там вещи для себя. Бедным Броуди и Томми не повезло вдвойне, поскольку им доставались обноски, из которых выросли Меган и Джо. Впрочем, Броуди не протестовала, а Томми еще не ходил в школу, и ему было решительно все равно, во что он одет.

Появилась Ирен с хозяйственной сумкой в руках. Завидев в окне Молли, она достала какой-то сверток и ликующе потрясла им.

— Фарш! — крикнула она. — Всего по пенни за фунт. Я купила его у Максвелла.

Молли открыла дверь, впуская ее.

— Очень старый? — спросила она.

— Я не спрашивала, милая, но выглядит совсем свежим.

Свекровь развернула пакет. Мясо в нем было скорее серым, чем розовым. Мясная лавка Максвелла, которую местный люд именовал просто и незатейливо — «Навозный Макс», пользовалась отвратительной репутацией, и туда наведывались только те, кто окончательно обнищал. Ходили слухи, что кролики, которых там продавали, при жизни были обычными кошками. Когда Одуванчик исчез в первый раз, Молли охватило жуткое подозрение, что он окончил свои дни у Навозного Макса, но котенок вернулся домой целым и невредимым. Сейчас уже никто особо не переживал, когда он надолго пропадал, за исключением Броуди, которая засыпала в слезах каждую ночь, пока он наконец не возвращался, куда более гладкий и лоснящийся, чем до своего исчезновения. Молли подозревала, что Одуванчик благополучно живет на два дома.

Сейчас она с сомнением смотрела на мясо, раздумывая над тем, каким же животным оно было до того, как умереть под ножом мясника и пройти через мясорубку.

— Пожалуй, лучше все-таки не есть его, Ирен, — сказала Молли. — Давайте я приготовлю к чаю картофельные оладьи.

— Ох, Молли, не говори глупостей, — язвительно фыркнула Ирен. — Растущим детям нужно мясо. От него кости становятся крепче. Я помою овощи, и мы приготовим рагу. Я купила лук. — И она направилась в кухню, распевая во все горло.

Молли же вернулась в гостиную, чтобы взглянуть на мальчиков. Хоть она и любила свекровь, бывали дни, когда Ирен доводила ее до зубовного скрежета. Молли не хотела, чтобы дети ели подозрительное мясо; в конце концов, они не настолько бедны, чтобы ходить к Максвеллу. Они, по крайней мере, могли позволить себе фарш, приготовленный из мяса, которое можно было распознать. Но, как обычно, Молли уступила, хотя подвергать здоровье семьи опасности, вместо того чтобы настоять на своем, было по меньшей мере безответственно. Проблема заключалась в том, что Ирен была очень обидчивой, и это запросто могло привести к ссоре, после которой в доме надолго воцарилась бы напряженная атмосфера.

Молли замерла на месте. Парнишка, которого она никогда не видела раньше, прыгнул на спину Джо и попытался свалить его на землю, но его намерениям помешал Томми, отвесивший обидчику хорошего пинка. Тот покатился кубарем, а Томми встал над ним, сжав кулачки и готовясь вступить в драку, но незнакомый парень заковылял прочь, потирая спину.

Молли улыбнулась. Томми хотел стать полицейским, когда вырастет, совсем как его отец, которого он не видел. Ирен показывала невестке фотографию Тома, когда он был совсем маленьким, и Томми был до того похож на отца, что у Молли перехватило дыхание и ей захотелось заплакать. Ирен баловала младшего внука, носилась с ним, как с писаной торбой. В ее глазах он превратился во второго Тома и, соответственно, просто не мог поступать плохо. Остальных детей она игнорировала совершенно, в особенности Меган, которую явно недолюбливала. Но Меган не могла безропотно допустить, чтобы ее недолюбливали. Она в свою очередь невзлюбила бабушку и, не колеблясь, отвечала Ирен тем же, когда та говорила ей что-нибудь неприятное. Когда это случилось впервые, Ирен отвесила ей пощечину, но Меган дала ей сдачи. Молли хорошенько отругала дочь, после чего отчитала свекровь, когда никого из детей рядом не было.

— Вы больше никогда, никогда не тронете никого из моих детей и пальцем, — гневно заявила она. Ее буквально трясло от злости. — Если их нужно будет отшлепать, то это сделаю я, а не вы.

— Эта Меган — нахальная маленькая мадам, — так же гневно отозвалась Ирен.

— Знаю, но вы должны перестать придираться к ней. Почему вы без конца говорите ей, что она должна высморкаться, сидеть ровно, убрать локти со стола, ходить, а не бегать и не заговаривать первой? Она еще маленькая девочка, Ирен, вызывающая раздражение самоуверенная маленькая девочка, но сердце у нее доброе и отзывчивое.

— Мамочка, — раздался с порога голосок Меган, вернув Молли в настоящее. Девочка вошла в гостиную, всем своим видом выражая раскаяние.

— Да, родная? — Молли знала, что за этим последует.

— На самом деле мне не хочется, чтобы ты покупала новую кровать. Я знаю, что ты не можешь себе это позволить и что у нас просто нет места. Я не против, чтобы меня толкали ногами по ночам, честно.

— Я знаю, родная. — Молли протянула к дочери руки, и Меган бросилась к ней в объятия. — Мы скоро все-таки купим тебе кровать, обещаю.

— А почему бабушка не может превратить гостиную в спальню? — с самым невинным видом поинтересовалась Меган. — А еще у нее самая большая кровать и самая большая спальня, хотя она спит одна. Это несправедливо. Моя подруга Шейла Нельсон спит в гостиной вместе с сестрой.

Молли не ответила. Она часто задавала себе этот вопрос. Пожалуй, Ирен просто не понимала, насколько неуютно они себя чувствуют, или же не желала избавляться от мягкого дивана, похожего на гиппопотама, и застекленного буфета, забитого посудой, которой никогда не пользовались — как и самой гостиной, — или пианино, прикасаться к которому детям не разрешалось. Впрочем, они нарушали запрет, когда Ирен не было дома, и Молли их не останавливала. Они не собирались ломать его, а для чего предназначено пианино, если не для того, чтобы на нем играть?

— Бабушка в кухне готовит что-то очень вонючее, — прошептала Меган. — Надеюсь, это не еда к чаю.

Молли чуть не застонала.

— Даже если и так, ты должна пообещать мне, что не станешь корчить рожицы, когда будешь это есть, — прошептала она в ответ. — Притворись, что это очень вкусно.


— Фу! — Меган оттолкнула от себя тарелку после первой же ложки и скорчила самую зверскую рожицу, на какую только была способна. — Какая гадость! — Одуванчик, сидя на серванте, с интересом наблюдал за происходящим, надеясь, что его угостят остатками.

— Ешь немедленно! — скомандовала Ирен. — На этой улице живут дети, которые отдали бы правый глаз за такое рагу.

— Нет, не отдали бы. — Меган отвернулась от стола и умудрилась скорчить еще более зверскую рожицу. — По вкусу оно похоже на червяков.

— Меган... — начала было Ирен, но Молли не дала ей договорить.

— Она права, Ирен. Мясо и впрямь не очень вкусное. А что скажут остальные? Оно вам нравится?

Броуди и Джо покачали головами, а Томми заявил:

— Мне нравятся червяки, — и сунул ложку в рот.

— Вот! — торжествующе воскликнула Ирен, словно это что-то доказывало.

Молли забрала у Томми тарелку.

— Не надо это есть. Сейчас я схожу и куплю нам всем рыбных котлет с картофельными чипсами. — Рыбу она позволить себе не могла. — А вы, Ирен? Купить и вам?

— Нет, спасибо. Я съем это. — К ужасу Молли, по морщинистым щекам пожилой женщины покатились две крупные слезы. — Я хотела сделать как лучше, — всхлипнула она. — Я решила хоть как-то компенсировать то, что не даю ни пенни на содержание дома. Ты платишь за все, Молли, даже за аренду, хотя тебе надо кормить четверых детей и себя. Вот я и подумала, как будет здорово, если я куплю дешевого мяса. — Она жалобно шмыгнула носом. — Я стала обузой, верно? Ужасной обузой. Если бы не ты, мне бы пришлось просить милостыню.

Молли поспешно схватила кошелек и отправила всех четверых детей за чипсами.

—  Купите шесть порций и возвращайтесь как можно быстрее, чтобы они не остыли, — распорядилась она.

— Мне придется нести их самой, правда, мамочка, потому что я — старшая?

— Да, Меган, только постарайся не испачкать платье.

— Ирен, — сказала Молли, когда дети ушли, — никакая вы не обуза. Вы мать Тома, и я люблю вас, как и все мы. — Она сомневалась, что может говорить от имени Меган. — Мы бедны, но все-таки не настолько, чтобы покупать мясо у Максвелла или испорченные овощи на Сент-Джон-маркет. — Ирен часто приносила раздавленые помидоры, упавший на землю картофель или подгнившие фрукты.

— Я думала, что помогаю всем нам! — запричитала Ирен.

— Да, так оно и есть. Не знаю, что бы я без вас делала. Разве я смогла бы ухаживать за мистером Петтигру, если бы вы не присматривали за Томми — и остальными детьми, пока они на каникулах и не ходят в школу? — Но пока Молли не было дома, она ужасно беспокоилась о том, что может случиться у Меган с Ирен, учитывая, что ее нет рядом и выступить в роли третейского судьи она не может.

— Я считала себя весьма обеспеченной, когда мальчики присылали мне деньги.

— Что ж, теперь они больше не могут этого делать, не так ли?

Брайан потерял работу диспетчера, когда «Ливерпуль тул компани» закрылась. Майку уже несколько лет не повышали зарплату, а мебельный бизнес Эноха шел далеко не так хорошо, как раньше. В Британии появилось около двух миллионов безработных, так что найти себе место стало почти невозможно. Молли, которая каждое утро читала «Таймс» мистеру Петтигру, знала, что все началось в 1929 году с краха американской фондовой биржи. Круги по воде разбежались очень далеко, затронув весь западный мир. Молли считала, что ей еще повезло, ведь у нее есть крыша над головой, пенсия в двенадцать шиллингов и шесть пенсов в неделю плюс еще десять шиллингов, которые она получала у мистера Петтигру. Мать Агаты, миссис Брофи, ставшая теперь миссис Реймонд, — порекомендовала ее компании, для которой шила перчатки, так что Молли немножко подрабатывала еще и у них. Все вместе это означало, что они кое-как сводили концы с концами. Она даже ухитрялась каждую неделю откладывать несколько пенни на одежду для детей.

— Я очень ценю то, что вы избавили меня от необходимости готовить еду, — сказала Молли, обращаясь к Ирен. — Я бы ни за что не справилась еще и с этим, помимо всего прочего. — Откровенно говоря, она бы справилась, вот только говорить об этом Ирен было бы неразумно. — Но я бы просила вас больше не покупать мясо у Максвелла.

— Хорошо, — с благодарностью пролепетала свекровь.

На нее было жалко смотреть. Все время, пока не вернулись дети с чипсами, она сокрушалась о смерти Тома, хотя минуло уже пять лет с тех пор, как он предстал перед Создателем. Молли слушала ее, поддакивая в нужных местах. Она предпочитала думать о Томе, вспоминать, каким он был, когда был жив, полон сил и планов на будущее.

После чая Молли повела свое семейство на прогулку по Скотланд-роуд. Джо и Броуди держали ее за руки, Меган шагала впереди, возглавляя процессию, а Томми тащился последним, пиная камешки и корча страшные рожицы собственному отражению в витринах магазинов.

Солнце клонилось к горизонту, и стало прохладнее. Соленый воздух нес с собой свежесть и бодрил. Молли громко чихнула. Как же приятно было хотя бы ненадолго сбежать от свекрови и вырваться из дома, в котором царила напряженная атмосфера. Когда Молли уходила, внешне все выглядело мирно и спокойно, но она не сомневалась, что новый кризис непременно разразится в ближайшие же дни.

А на Скотланд-роуд бурлила кипучая деятельность. В обе стороны мчались битком набитые трамваи, неустойчиво раскачиваясь на рельсах. Вдоль тротуаров сплошным потоком, хотя и помедленнее, двигались легковые автомобили и грузовики. Многие магазины были до сих пор открыты. У булочной Таннера выстроилась небольшая очередь — там за полцены продавали черствый хлеб. На каждом углу попадались пабы, дела которых, как всегда, шли более чем успешно. У входа в каждый из них толпились дети. Среди них попадались совсем еще малыши, надеявшиеся получить монетку у пьяниц, выходящих из дверей, хотя было еще слишком рано. Эти крошки будут стоять на своих местах до самого закрытия, одетые в настоящее рванье, босые, с огромными глазами, горящими на умудренных лицах маленьких старичков. Молли вспомнила мясо, выброшенное ею совсем недавно, и ощутила острое чувство вины. По сравнению с ними ее собственные дети питались и одевались неизмеримо лучше, да и ее жизнь была гораздо более устроенной, чем у большинства женщин. Те, кому повезло найти работу, по двенадцать часов в день и больше работали на грязных вонючих фабриках или в прачечных, где от жары и духоты было буквально нечем дышать.

Мимо прошла шумная толпа мужчин. С громким топотом они брели по тротуару, занимая и часть мостовой. Водители злобно давили на клаксоны, возмущенные столь бесцеремонным вторжением на их территорию. Один из мужчин замедлил шаг, пристроившись рядом с Молли. Она почувствовала, как испуганно прижался к ней Джо.

— Привет, Молл! — с лукавой улыбкой сказал мужчина.

Он был примерно ее возраста, очень красив, хотя и худ, как щепка, с копной черных вьющихся волос и смеющимися карими глазами. На нем была чистая, хотя и просвечивающая от старости рубашка и вельветовые брюки, подпоясанные веревкой.

— Ой, привет, Гарри. Я тебя сначала не узнала. Куда это вы направляетесь?

Мимо них в явной спешке проходили все новые и новые мужчины. Один из них обронил на ходу:

— Пошевеливайся, Гарри. Хоть на пять минут забудь об очередной юбке!

— «Чернорубашечники» идут маршем по Воксхолл-роуд, Молл. А мы с приятелями собираемся надрать им задницы. — Его карие глаза засверкали. — Пойдешь с нами?

— С четырьмя детьми?

— Заняться политикой никогда не рано, Молл.

— Политика — одно, а драка с «чернорубашечниками» — совсем другое. — Хотя она не сомневалась, что Меган и Томми с радостью присоединились бы к шествию.

— Ладно, не бери в голову. Пока, Молл.

Ускорив шаг, мужчина устремился вперед, догонять своих товарищей, расправив плечи и явно предвкушая хорошую драку.

— Пока, Гарри. Будь осторожен, — крикнула Молли ему вслед.

Гарри Бенедикт жил чуть дальше по Тернпайк-стрит и, что называется, положил на нее глаз. Он часто останавливал ее, чтобы перекинуться парой слов. Молли не возражала. Женщины табунами гонялись за Гарри, и ей льстило, что она ему нравится. Бывший докер, он потерял работу три года назад. Гарри был возмутителем спокойствия, коммунистом и постоянно сеял смуту, подогревая недовольство своих товарищей. Один из его приятелей-коммунистов нашел для него подработку на красильной фабрике Джонсона в Бутле.

— У них как у масонов, — неодобрительно ворчала Ирен. — Рука руку моет.

Ирен люто ненавидела Гарри. Он не только был сомнительной личностью, но и совершил непростительный грех, появившись на свет в семье протестантов. Один раз он рискнул постучать к ней и попросил позвать Молли, но Ирен не пустила его на порог. Мнением Молли, которая шила перчатки в гостиной, она даже не поинтересовалась. Молли хотела было хорошенько отчитать свекровь, но потом решила придержать язык. Ради спокойной жизни приходилось идти на любые жертвы.

В окне дома, где Гарри жил вместе со своей бабушкой, симпатичной старушкой лет восьмидесяти, которая, вопреки ожиданиям, явно гордилась внуком, постоянно торчали написанные от руки объявления. Они извещали о маршах, демонстрациях и митингах — ячейка компартии собиралась два раза в месяц по понедельникам в «Козленке и сапоге» на Эвертон-роу, Лига гуманистов — над «Кооп Холл» у Лондон-роуд, а антифашисты заседали по разным пабам на Док-роуд.

Иногда Молли подумывала о том, чтобы сходить на одно из таких заседаний — на них пускали всех желающих, а больше и пойти-то особенно было некуда; в кино она не была уже много лет, потому что не могла себе этого позволить. Кроме того, там непременно оказался бы и Гарри Бенедикт. Встречаться с ним открыто она не хотела — это было бы предательством памяти Тома, зато насладиться его вниманием в течение пары часов она бы не отказалась, хотя потом разверзнется настоящий ад, когда об этом узнает Ирен.

Тем временем они подошли к «Ротонде», театру, в который когда-то регулярно наведывалась по субботам Ирен вместе со своей подругой Этель, ныне покойной, и куда Молли обещал сводить Том, но так и не собрался. На этой неделе там выступали Констанция Оллбрайт и Эдмунд Уайт — музыкальный дуэт, исполняющий песенки из шоу, идущих в Уэст-Энде, если верить афишам.

Молли с детьми дружно повернули назад. Это была крайняя точка их маршрута, и Меган повела их обратно к Тернпайк-стрит.

Вдалеке раздались пронзительные свистки и крики. Молли подумала, что это, наверное, Гарри с приятелями схлестнулись с «чернорубашечниками» и теперь туда прибыла полиция, чтобы прекратить беспорядки.


Когда они вернулись домой, на Тернпайк-стрит, там их уже поджидала Лили. Она принесла с собой яблочный пирог.

— Я испекла его для нас, но он вышел слишком большим, и съесть его целиком мы не смогли.

Несмотря на трения и подводные течения в семействе Райанов, они горой стояли друг за друга в трудные времена. Лили частенько заглядывала в гости с пирогом, говоря, что по ошибке замесила слишком много теста. Паулина приносила фрукты, уверяя, что они уже начали портиться, хотя те выглядели совершенно свежими. Иногда по понедельникам появлялась Глэдис с остатками окорока после воскресного обеда — Энох был единственным из братьев, кто мог позволить себе хотя бы изредка покупать его. Стремясь не отстать от остальных, Молли приобретала вязаные вещи на рынке Пэдди, распускала их на нитки, стирала и вязала свитера для своих невесток. Ей нравилось это занятие, и она не считала его обременительным, разве что оно оставляло ей меньше времени на шитье.

Тем вечером, после того, как дети легли спать, а Лили ушла домой, Молли сидела у окна в гостиной, намереваясь закончить пару перчаток до того, как окончательно стемнеет и ей придется зажечь газовый рожок. Шитьем она предпочитала заниматься в гостиной — только здесь детали перчаток можно было разложить в том порядке, в каком их предстояло сшивать. Обычно она выкладывала их на пианино.

Молли как раз потянулась за тканью для большого пальца, когда внезапно раздался стук в окно. Она подпрыгнула на месте.

— Проклятье! — выругалась Молли, уколов иглой ладонь.

Гарри Бенедикт улыбался ей, глядя в окно. Под глазом у него наливался роскошный синяк. Гарри знаками показал ей, чтобы она открыла окно, что Молли и сделала, опустив верхнюю половинку и опершись на нее.

— Что с тобой стряслось? — поинтересовалась она.

Воротник его рубашки был порван и держался на честном слове.

— Поспорил с фонарным столбом, — сказал Гарри. — Фонарный столб победил.

— И он же оторвал тебе воротник?

— Нет, — признался Гарри. — Это сделали враги.

— А что стало с ними?

— Бежали. В панике рассеялись по окрестностям. — Его глаза удовлетворенно сверкнули.

— Полиция там была?

— Я никого не заметил. А ты что, стала бы переживать, если бы кому-нибудь из копов раскроили череп? — презрительно поинтересовался он.

— Да, стала бы, — холодно ответила Молли. — Я была замужем за полицейским. Он бы не стал нянчиться с «чернорубашечниками», но счел бы своим прямым долгом защитить их.

— Ты ведь знаешь, за что они выступают, эти «чернорубашечники», верно? — Гарри оперся локтями о край рамы, так что их лица разделяло лишь несколько дюймов.

— Разумеется, знаю: они ратуют за авторитарное государство, возглавляемое диктатором вроде Муссолини, за попрание прав личности, за национализм, расизм и многое другое.

У Гарри от удивления глаза полезли на лоб.

— Даже я не сказал бы лучше.

— Почему тебя это удивляет?

— Потому что женщин политика обычно не интересует.

— Я каждый день читаю «Таймс» от корки до корки, — похвасталась Молли.

Пожелай он, она бы процитировала ему результаты последних матчей по крикету, состояние фондовой биржи на момент закрытия вчера днем, температуру воздуха в Париже и сообщила бы о принятии закона о социальном обеспечении в США как о начале «нового курса», провозглашенного президентом Рузвельтом. Мистер Петтигру требовал, чтобы она читала ему все статьи в газете, отчетливо и громко, и раздражался, если Молли запиналась, встретив незнакомое слово.

— Мне показалось, я слышу голоса!

В гостиную вошла Ирен. Ее лицо исказилось яростью, когда она увидела Гарри.

— А ну-ка, убери свои грязные руки с моего окна! — взвизгнула она.

Ирен метнулась через комнату, явно собираясь захлопнуть окно, но Молли оттолкнула ее в сторону, не думая о последствиях. Ей уже двадцать семь лет, и никто, даже свекровь, не может указывать ей, с кем общаться, а с кем — нет.

— Мы всего лишь разговаривали, Ирен, — мягко заметила Молли, уже жалея о том, что оттолкнула старушку, но не собираясь идти на попятный. — Гарри не сделал ничего плохого.

Но Ирен не желала успокаиваться.

— Это мой дом, и я не намерена терпеть здесь его присутствие, — прошипела она.

— В таком случае мы поговорим снаружи.

Молли решительным шагом вышла из комнаты. Завтра ей придется дорого заплатить за это. А она еще рассчитывала, что в их доме хотя бы несколько дней будет сохраняться хрупкое перемирие, прежде чем разразится новый кризис.

— Твоя свекровь, похоже, считает меня дьяволом в человеческом обличье, — сказал Гарри, когда Молли закрыла за собой дверь, и подмигнул ей. — Я не настолько плох.

— Подозреваю, что настолько, — сообщила ему Молли.

Он предложил ей согнутую в локте руку, но она проигнорировала этот жест. Вечер выдался теплым, большинство дверей были открыты, и люди сидели на ступеньках. Стемнело, и скоро фонарщик должен был приняться за работу.

— Неужели ты боишься дотронуться до меня? — поддразнил ее Гарри.

— Боюсь, — коротко ответила Молли. — Не хочу, чтобы у кого-либо сложилось впечатление, будто у нас свидание.

— А вдруг?

— Ни за что!

Он рассмеялся.

— У меня разовьется комплекс неполноценности, если я продолжу общаться с тобой.

Они зашагали по улице, причем Молли старательно сохраняла дистанцию между ними.

— Даже ради спасения собственной жизни комплекс неполноценности у тебя не разовьется, — заявила она.

Похоже, ее слова доставили Гарри удовольствие. Он поинтересовался:

— Как тебе удается читать «Таймс» каждый день? Я почему-то думал, что ты работаешь с утра до вечера.

— А я и работаю. — Молли объяснила ему, что каждое утро навещает мистера Петтигру. — Он ужасный человек с ужасными взглядами. Он считает Адольфа Гитлера «нормальным парнем» и обожает Освальда Мосли. — Мосли был лидером Союза фашистов Британии, к которому принадлежали и «чернорубашечники».

— Я бы не согласился работать на такого типа и пять минут! — Гарри подпрыгнул и раздавил жестянку, словно это была голова Освальда Мосли, после чего, как мальчишка, пробежался по бордюру, размахивая руками, чтобы сохранить равновесие.

— Что ж, ты — не я, и тебе не нужно беспокоиться о том, чтобы прокормить четверых детей и свекровь. Деньги, которые я зарабатываю, позволяют нам не умереть с голоду, а остальное мне безразлично.

— Есть еще такая штука, как умереть стоя или жить на коленях, — чуточку выспренно произнес Гарри, чем напомнил ей Тома.

Наступила очередь Молли рассмеяться.

— Ради всего святого, Гарри! Я работаю не на Гитлера или Мосли, а всего лишь на девяностолетнего старика, который едва переставляет ноги. Иногда я боюсь, что он умрет и я потеряю десять шиллингов в неделю. Я надеюсь только, что мистер Петтигру проживет до тех пор, пока я не перестану нуждаться в его деньгах.

— Мне нравится, как ты смеешься.

Гарри остановился, загораживая ей дорогу, и взглянул на нее так, что сердце на мгновение замерло у Молли в груди. Они дошли до конца улицы, где еще не было фонарей и булыжник мостовой блестел в лунном свете. Прежде чем Молли успела сообразить, что происходит, Гарри поцеловал ее в губы. Она оттолкнула его на долю секунды позже, чем следовало бы.

— Не смей больше так делать! — резко бросила Молли.

— Разве тебе не понравилось? — Похоже, он удивился.

— Нет.

Она развернулась на каблуках и, не оглядываясь, быстро зашагала обратно к дому.

Войдя внутрь, Молли обнаружила, что Ирен уже легла. В расстроенных чувствах, надо полагать. Налив себе чашку остывшего чая, Молли отнесла ее в гостиную. Если она не закончит сегодня пару перчаток, чувство вины будет грызть ее и она не сомкнет глаз. Молли зажгла газовый рожок, задернула занавески и тут обнаружила, что сердце гулко стучит у нее в груди. Гарри Бенедикт был вторым мужчиной, поцеловавшим ее в губы, и она устыдилась своего поведения.

— Том, — безо всякой причины вдруг застонала она в голос. — Ох, Том!

Руки у Молли дрожали так сильно, что она не могла вдеть нитку в иголку, не говоря уже о том, чтобы шить. На ладони, там, где она уколола ее чуть раньше, виднелось пятнышко крови. Пожалуй, надо вымыть руки.

— Я не люблю его, — прошептала Молли, — но он заставляет меня чувствовать себя женщиной.

Прошло уже много времени с тех пор, как это случилось в последний раз, когда мужчина желал ее и говорил ей, что она выглядит очень мило. Том уверял ее, что она красавица.

Отворилась дверь, и в комнату тихонько скользнула Броуди. Ее маленькое личико раскраснелось. Она плакала.

— Одуванчик не вернулся домой, — пролепетала девочка. — Я звала его, звала и даже звенела его блюдечком на ступеньках, но он так и не пришел. Бабушка отдала ему червяков, и я слышала, как его тошнило во дворе. Мне кажется, он умер!

Молли посадила дочь на колени; тельце Броуди было горячим и потным.

— На самом деле, родная, это были не червяки, а мясной фарш, хотя и не очень хороший. Наверное, Одуванчик съел что-то еще, отчего его стошнило. — Кот очень любил рыться на помойках. — Он обязательно вернется. Разве до сих пор он не возвращался?

— Возвращался, но я очень за него боюсь, мамочка.

— Я знаю, Броуди. Мы все боимся за него.

Но не так, как младшая дочь. Броуди любила Одуванчика, как только мать может любить свое дитя. Молли страшно было подумать о том, что с котом могло случиться что-то плохое, потому что тогда сердечко Броуди будет разбито. Она была чересчур впечатлительной и чувствительной, как, впрочем, и Джо. Обоих легко было обидеть, и они не годились для жизни на Тернпайк-стрит, где дети должны быть сильными и закаленными, вроде Меган и Томми. Вид грустного заплаканного личика Броуди надрывал Молли душу.

— Знаешь что, родная, а давай я сделаю нам по чашке какао?

Нечасто ей выпадала возможность провести время наедине с младшей дочерью. А перчатки она дошьет завтра.


— Вы опоздали, — со злостью заявил мистер Петтигру, когда Молли пришла к нему на следующий день.

Впрочем, он говорил это каждое утро, и она неизменно отвечала ему одной и той же фразой:

— Нет, я не опоздала. Часы на Лондон-роуд показывали без четверти девять, а ваши, должно быть, спешат.

Высокие напольные часы в деревянном корпусе, на которых было десять минут десятого, втиснулись между гигантским буфетом — его полки вздымались чуть ли не до потолка — и столь же устрашающих размеров платяным шкафом. Кровать мистера Петтигру, которую он покидал только для того, чтобы наведаться в туалет, стояла под окном. Круглый столик сбоку был покрыт темно-коричневой ворсистой скатертью и завален газетами, с которыми мистер Петтигру наотрез отказывался расставаться, пока они не обретали месячную давность. Молли часто приходилось рыться в них, дабы отыскать статью, которую он непременно желал прослушать вновь.

— Хотите чашечку чая? — предложила она.

— Хочу, и сделайте его покрепче. Вы же знаете, что я предпочитаю крепкий чай.

— Поэтому я всегда завариваю его крепким, — отозвалась Молли и отправилась в кухню, где Филомена оставила поднос с двумя чашками и блюдцами, вазочкой с кусковым сахаром, маленьким кувшинчиком молока и тарелкой сухого печенья, которое мистер Петтигру всегда ел с большим удовольствием.

Эта комната с ярко-желтыми стенами и симпатичными занавесками в цветочек разительно отличалась от той, в которой мистер Петтигру провел последние годы, но он не позволял сдвинуть с места ни единого предмета мебели или хотя бы сменить жуткие оливково-зеленые обои в темно-синюю полоску на что-нибудь более симпатичное. Даже потолок, который, похоже, не белили с начала века, оставался, по его требованию, отвратительного грязно-желтого цвета. Большой дом на Копперас-Хилл после его кончины должна была унаследовать Филомена, старая дева лет сорока, владевшая долей в ювелирном доме в Саутпорте.

Молли вернулась с чаем.

— Он такой крепкий, что в нем стоит чайная ложка, — жизнерадостно заявила она, но удостоилась лишь кислого взгляда в ответ. — Какую газету почитать вам сегодня утром? — осведомилась она.

— «Геральд», — проворчал мистер Петтигру. Он никогда не называл ее по имени. — Что пишут в заголовках?

— «Гитлер запретил браки между евреями и немцами», — прочла Молли.

— И правильно сделал. — Старик уставился на нее выцветшими глазами, которые почти ничего не видели. — Вы еврейка?

— Нет, я ирландка. Неужели вы не слышите этого по моему акценту?

—Ирландцы ничуть не лучше евреев, — проворчал он.

Молли с трудом подавила желание выплеснуть чай ему в физиономию, вовремя напомнив себе, что перед ней старый инвалид и что его замшелые тошнотворные жизненные устои ничего не значат для нее.

— Джордж Бернард Шоу — ирландец, — заявила она. — Как и Китс, кстати, и Синг, и много других известных личностей. — Старому козлу нравилось, когда ему возражали.

— Шоу драматург, — с нескрываемым презрением буркнул мистер Петтигру. — Я терпеть не могу театр. Не понимаю, кому он нужен. Остальные двое — поэты, а поэзия всегда представлялась мне уделом бездельников.

— А есть вообще что-нибудь, что вам нравится, мистер Петтигру? В таком случае я постараюсь вспомнить фамилию ирландца, который этим занимался.

По его лицу, похожему на обтянутый кожей череп, но на удивление гладкому, несмотря на девяносто лет, промелькнуло подобие улыбки. Мистер Петтигру сохранил густую шевелюру, в которой поблескивали черные пряди. Он также обладал острым слухом и живым умом, и лишь глаза и ноги отказывались служить ему, как прежде. Должно быть, старика раздражало то, что ему приходится целые дни проводить в постели, но это не могло служить оправданием его чудовищным взглядам.

— Мне нужно сходить в туалет, — провозгласил мистер Петтигру.

Молли уткнулась носом в газету, чтобы не смотреть, как он с натугой встает с постели; он терпеть не мог, когда ему предлагали помощь. Она слышала, как старик с кряхтением пытается опустить ноги на пол.

— Мой халат! — пролаял он. — Эта глупая девчонка повесила его за дверь. — Под «девчонкой» он подразумевал Филомену. Халат следовало оставлять в изножье кровати, где он без труда мог бы дотянуться до него.

Молли принесла мистеру Петтигру халат и вновь спряталась за газетой, пока он одевался. Затем, шаркая ногами, старик потащился в туалет, который Филомена распорядилась установить на первом этаже специально для него.

— Солнце уже взошло, — сообщил он по возвращении.

Молли показалось, что в его скрипучем старческом голосе прозвучали мечтательно-тоскливые нотки.

— Быть может, вы желаете перейти в гостиную? Там сейчас очень мило и светло.

Мистер Петтигру обитал в задней комнате, выходящей на маленький дворик, куда солнце заглядывало лишь рано утром и никогда — зимой.

— Я могла бы почитать вам там, и мы бы с вами посмотрели на улицу.

Он был полностью отрезан от внешнего мира и наверняка чувствовал себя одиноким и заброшенным.

— У меня нет ни малейшего желания смотреть на улицу, благодарю вас. Я уже не ребенок, и вид легкового автомобиля или автобуса не приводит меня в восторг. — С болезненной медлительностью мистер Петтигру снял халат и вновь улегся в постель. — Прочтите мне письма в «Таймс», будьте любезны, и запомните: если мне захочется посидеть в другой комнате, я скажу вам об этом сам.


— Мне его очень жаль, — говорила Молли несколько часов спустя Агате, которая пять лет назад вышла замуж за друга Тома, полицейского Филиппа Фрейзера.

Сейчас у нее было двое детей — трехлетняя Донни и Памела, которой исполнился год. После четырех часов, проведенных в обществе мистера Петтигру, Молли была не готова немедленно отправиться домой и предстать перед свекровью, посему села на трамвай и приехала к подруге на Вест-Дерби-роуд. Наученный горьким опытом вдовы Тома, Фил отклонил предложение вселиться в служебную квартиру и вместо этого снял собственный дом. Теперь, если с ним что-нибудь случится, у его жены и семьи, по крайней мере, останется крыша над головой.

— Судя по твоим словам, этот мистер Петтигру — ужасный человек. — Агата содрогнулась.

— Совершенно невыносимый, но, тем не менее, мне жаль его, — Молли пришла к подруге не для того, чтобы пожаловаться на старика, а чтобы поделиться с ней событиями вчерашнего вечера. — Ирен буквально взбесилась, когда увидела, как мы разговариваем через окно, — с негодованием закончила она. — Если бы не она, я бы, скорее всего, и не подумала выходить на улицу. Мы всего лишь прошлись немного и поболтали о политике, но теперь Ирен будет волком смотреть на меня неизвестно сколько. — О том, что Гарри поцеловал ее, Молли не обмолвилась ни словом. — После общения с ней мне хочется лезть на стену, Агата, но сердце у нее доброе. Я говорю так все время, правда? Ирен, Лили, Паулина — у всех у них доброе сердце, как и у нашей Меган, этой маленькой обезьянки. Вчера она снова доставала меня просьбами купить ей новую кровать.

— Не понимаю, как ты все это терпишь, Молли. Право слово, не понимаю. — Агата сочувственно улыбнулась подруге, одновременно пытаясь не позволить Памеле с корнем выдрать свои волосы. — Отец и мать Фила — нормальные люди, но я бы ни за что не согласилась долго жить с ними. Его сестра живет в Честере, поэтому мы нечасто видимся.

— Я бы, наверное, тоже ничего не имела против Ирен, если бы нечасто виделась с ней, — проворчала Молли. Она не смогла бы описать чувства, которые вызывала в ней мать Тома, — смесь любви и ненависти, раздражения и восхищения ее бойцовским характером.

— Жаль, что ты не можешь вернуться в Дунеатли. Имей в виду, я бы жутко расстроилась, если бы это случилось, потому что мне будет не хватать тебя. — Агата опустила Памелу на пол, и малышка немедленно поползла к Молли и потребовала, чтобы ее взяли на руки. Молли усадила ее к себе на колени.

— Ты избалованный ребенок, — сообщила она маленькой девочке, которая сразу же потянулась к ее волосам. — У тебя новая скатерть, Агата? Очень миленькая. — Бледно-лиловая ткань в белую полоску была украшена каймой с английской вышивкой.

— Мне понадобилась другая, и я купила ее в «Блэклерс».

Молли уже и представить себе не могла, что можно вот так, спокойно зайти в «Блэклерс», не говоря уже о том, чтобы купить там что-нибудь новое. Она завидовала Агате, у которой был муж и собственный дом, которая могла покупать новые скатерти, когда ей того хотелось, и одежду для детей, которую прежде никто не носил. Когда-то у нее тоже все это было, и если бы не беззаботность Тома, то и сейчас все оставалось бы по-прежнему.

— Ну, мне пора идти, — вздохнула Молли. — Я заскочила к тебе на минутку, чтобы облегчить душу. Чем позже я вернусь домой, тем сильнее будет злиться Ирен.


Но когда она приехала на Тернпайк-стрит, Ирен встретила ее широкой улыбкой.

— Есть работа, — торопливо выпалила она, — которая подойдет тебе в самый раз. Ты знаешь Бетси Эванс, что живет напротив?

— Конечно, знаю.

Бетси была той самой маленькой девочкой, которая так восторгалась шляпкой Молли много лет назад. С тех пор как Молли вернулась сюда насовсем, они с Бетси, которой уже исполнилось девятнадцать, стали лучшими подругами. Молли показала ей, как превратить старую шляпку в модную вещь всего лишь с помощью короткой ленты, сеточки и цветка.

— И ты знаешь, где работает Бетси, не так ли? — продолжала Ирен.

— Она капельдинер в «Ротонде», — терпеливо ответила Молли.

— Правильно. Словом, она заходила сегодня, чтобы сказать, что дама из билетной кассы решила пораньше выйти на пенсию: у нее обнаружился ревматизм чего-то там, и теперь она не может долго сидеть. В театре хотят найти ей замену, кого-нибудь вежливого, образованного и достойного доверия, ну, Бетси и порекомендовала управляющему тебя. Тебя ждут в шесть часов на собеседование, если предложение тебя заинтересовало. — Ирен, как ни старалась, не могла скрыть охватившего ее восторга. — Ни за что не угадаешь, сколько они платят, Молл. — Для пущего эффекта свекровь выдержала драматическую паузу. — Тридцать пять чертовых шиллингов в неделю! Тебя ведь это интересует, а? — добавила она, видя, что Молли хранит ошеломленное молчание.

— Да, — слабым голосом ответила Молли после долгой паузы. — Конечно, интересует. Но что же я надену? — запричитала она. — У меня нет ни одного приличного платья. — Ей казалось, что она даже спит в простой черной юбке и блузке, которая знавала лучшие дни.

— Как насчет твоего выходного платья?

— Я уже износила его, и оно просвечивает под мышками. Розовое село после стирки и стало мне тесно в груди. — В этом была виновата Ирен, вздумавшая выварить его. — У меня больше не осталось платьев, кроме зимних, а если я надену одно из них, то просто растаю по такой-то погоде; кроме того, они старые, как моя жизнь.

— Вот, возьми. — Ирен сняла с пальца обручальное кольцо. — Отнеси его в «Анклз» и заложи, а потом купи себе платье.

В том, чтобы заложить кольцо Ирен, не было ничего необычного. Когда Молли ждала Томми и не могла работать, кольцо то отдавали в ломбард, то вновь выкупали, и оно путешествовало туда-сюда, появляясь и исчезая, как чертик из табакерки. Иногда его сопровождало кольцо Молли.

— У меня есть время, чтобы сбегать в «Блэклерс»?

— Времени в обрез. Заодно купи себе и чулки. Пока тебя не будет, я нагрею воды, чтобы ты искупалась. Можешь воспользоваться одеколоном, что Паулина подарила мне на Рождество, и возьми один из маленьких вышитых платочков, которые принесла Лили. Да, и не забудь надеть жемчужное ожерелье и сережки, которые ты получила в подарок от своей тетки из Нью-Йорка.


Когда Молли вернулась, дети уже догадались, что происходит нечто необычайное. Они столпились вокруг своей матери в кухне, когда она разделась до нижнего белья, чтобы вымыться.

— А почему ты моешься днем? — пожелала узнать Меган.

— Потому что у меня важное собеседование, родная.

— Что такое собеседование, мамочка? — полюбопытствовал Джо.

— Встреча с кем-нибудь. — Молли провела фланелевой тряпочкой под мышками. — Мамочка встречается с мужчиной, чтобы поговорить с ним насчет работы.

— Работы где? — подала голос Броуди.

— В театре «Ротонда», родная моя.

— Мама, ты не помыла за ушами, — заметил Томми. — А меня ты всегда ругаешь, если я не помою за ушами.

— «Вымою за ушами», Томми, а не «помою», — высокомерно поправила его Меган.

— Отцепись к чертовой матери, — сказал Томми.

Молли перестала мыться и, не веря своим ушам, уставилась на сына.

— Томми Райан, что ты себе позволяешь? Как ты смеешь употреблять такие выражения? Будь твой отец жив, он перекинул бы тебя через колено и отшлепал так, что ты неделю не смог бы сидеть.

— А что здесь такого? — Томми с вызовом уставился на мать. — Все говорят: «Отцепись к чертовой матери».

— Позволь в этом усомниться, Томми. Некоторые мальчики, может быть, и говорят, но поступают при этом очень плохо. — Теперь ей придется повнимательнее присматривать за ним, иначе из него вырастет сущий шалопай. — Ты не должен больше никогда так говорить. Ты слышал, что я тебе сказала?

— Да, мама. — Томми явно разрывался между желанием вновь сказать ей, чтобы она отцепилась к чертовой матери, и расплакаться, что случалось крайне редко, поскольку он не был плаксой.

Молли вздохнула с облегчением, когда он все-таки заплакал, хотя у нее уже не было времени утешать его.

На выручку пришла Ирен.

— Он просто повторил чужие слова, не понимая, что говорит, правда, Томми? — Она взяла малыша за руку, которая оказалась перепачканной, и вывела его из кухни. — Пойдем со мной. Пусть твоя мамочка приведет себя в порядок. Молли, у тебя осталось всего тридцать пять минут, — напомнила она невестке. — Будет невежливо, если ты опоздаешь.

— Я уже почти готова.

Платье, купленное в «Блэклерс», было далеко не самым красивым из тех, что Молли там видела, — льняное, цвета беж, с воротником и расклешенной юбкой, короткими рукавами и узким поясом, — но выглядело элегантнее многих, и к нему прекрасно подходил жемчуг, подаренный теткой Мэгги.

— Как я выгляжу? — поинтересовалась Молли у детей, которые, как приклеенные, ходили за ней следом по всему дому.

— Красиво, мамочка, — хором заявили Меган и Броуди.

— Мило, — заметил Джо.

— Ты классно выглядишь, мама! — выпалил Томми и вновь расплакался.

Ирен проводила невестку на улицу.

— Удачи, милая. Я буду держать пальцы скрещенными до твоего возвращения.

Они обменялись ласковым поцелуем.

— Я люблю вас, Ирен, — сказала Молли.

— Знаю, Молл. И я тоже люблю тебя.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ 

1936 год

По вечерам в субботу в кассу всегда выстраивалась длинная очередь, главным образом за билетами на самые дешевые места, деревянные скамьи в задней части балкона, которые стоили три пенса. Передний ряд балкона обходился уже в шесть пенсов, а партер, с его обитыми кожей креслами, стоил девять пенсов и шиллинг. Все надевали лучшую одежду и пребывали в неизменно приподнятом настроении, ожидая спектакля, приветствуя аплодисментами и громкими криками начало и конец каждого акта, хотя время от времени раздавался и неодобрительный свист, которым зрители выражали недовольство плохой игрой.

Бродячие актеры, развлекавшие очередь, иногда выступали лучше своих коллег на сцене: жонглер Джонти, например, который в будние дни работал страховым агентом, Спит и Спэт, прекрасно танцевавшие вдвоем, или Джон Ллойд, которому было всего пятнадцать, но который уже обладал красивым и сильным голосом.

Мэри Блюнн, личико которой походило на розовое яблоко, продавала увядшие фрукты. В теплую погоду торговец мороженым, приезжавший на велосипеде, собирал неплохую выручку, хотя вафельные стаканчики приходилось быстро съедать, поскольку с ними в театр не пускали — администрация опасалась, что капли мороженого испортят мягкий толстый ковер в фойе и на лестнице. Фойе было круглым, как и сам театр, и стены его были задрапированы алым бархатом, а деревянные панели выкрашены под золото. На потолке сверкали и переливались канделябры.

В театральной кассе, крошечной каморке, отделенной от фойе стеклом, Молли ждала, пока двери откроются и внутрь хлынет публика, что могло случиться в любую секунду, поскольку часы показывали половину восьмого. Представление начиналось в восемь. Вместо обычных развлечений — нескольких певцов и акробатов, комедиантов и магов, — на этой неделе в «Ротонде» давали спектакль «Мария Мартен: убийство в красном амбаре» с Тодом Слотером в главной роли. Всю неделю театр был набит битком, и многие матери семейств приходили посмотреть на него два, а то и три раза кряду.

Мистер Самсон, швейцар, поражавший великолепием своей темно-бордовой униформы с золотым шитьем, распахнул дверь, и люди хлынули внутрь. В течение следующего получаса Молли была страшно занята, отрывая билеты разного цвета: желтые — на самые дешевые места; синие — на передний балкон; розовые и красные — в партер. Последних, впрочем, она продала не слишком много, поскольку их, как правило, приобретали заранее. Посетители, одетые получше, предъявляли свои билеты мистеру Самсону, который принимал их с величественным поклоном, шевеля при этом напомаженными усами.

— Привет, Молли. Два на галерку, пожалуйста.

— Как поживаешь, Дэйзи? — Она уже успела познакомиться со многими из постоянных посетителей и называла их по именам. Дэйзи О’Коннор с дочерью всегда стояли во главе очереди на второй сеанс в субботу. — Следующий, пожалуйста, — пропела Молли, не дожидаясь ответа Дэйзи. На это просто не было времени.

К восьми часам у нее уже заболели пальцы от подсчета монет и отрывания билетов, но тут дверь в зрительный зал закрылась и в фойе воцарилась необычная тишина. Оркестр заиграл не привычную легкую музыку, а нечто сумрачно-драматическое, более подходящее для спектакля. Все билеты до единого были проданы, так что тех, кто опоздал к началу, ожидало горькое разочарование. Мистер Самсон повесил на двери табличку: «Свободных мест нет».

— Фу! — сказала вслух Молли, ни к кому конкретно не обращаясь.

Она размяла пальцы и покрутила головой, стараясь унять ноющую боль в шее. Спина у нее затекла и пронзительно ныла. Через минуту-другую ей предстоит разложить монеты на кучки по одному шиллингу и рассортировать по отдельным карманчикам — фартинги и полпенни, пенни и трехпенсовики и так далее — а потом приложить к каждому бумажку с указанием, сколько именно денег в нем находится, после чего подбить общую сумму. Дети считали ее кем-то вроде волшебницы, ведь она была способна выполнять такие сложные действия.

— Все очень легко, если знаешь как, — отвечала им Молли.

Из зрительного зала донесся взрыв аплодисментов; должно быть, занавес поднялся и Том Слотер, игравший роль коварного сквайра Кордера, наверняка злорадно потирал ладони, посвящая аудиторию в свои коварные планы. Зрители отвечали ему свистом и гневными воплями — все это было частью устоявшегося ритуала.

Молли любила свою работу. Она провела здесь уже семь месяцев и теперь ощущала свою принадлежность — пусть и неполную — к миру шоу-бизнеса. Некоторые из звезд вели себя очень дружелюбно и знакомились с сотрудниками во время первого появления в театре. Маг Мальволио продемонстрировал Молли, как распиливает свою красавицу ассистентку пополам.

— Все это лишь иллюзия, — пояснил он, как будто Молли думала, что он разрезает ее по-настоящему.

Волк в рождественской пантомиме «Маленькая Красная Шапочка» оказался слишком уж дружелюбным. Он даже имел наглость пригласить ее на свидание.

— Я замужняя женщина, — с негодованием ответила Молли и показала ему свою левую руку. — Неужели вы не заметили, что я ношу кольцо?

— Когда-нибудь вы пожалеете о том, что отвергли меня, — ледяным тоном отозвался волк. — Вы еще будете рвать на себе волосы, когда я стану звездой лондонского «Палладиума».

— Очень в этом сомневаюсь.

Она сомневалась и в том, что он когда-нибудь станет звездой. Голос у него был не очень сильным, и многие зрители на галерке жаловались, что волка оттуда совсем не слышно.

Молли опустила плотную черную штору, закрывшую стекло, и стала подсчитывать деньги. Она сосредоточилась, в голове у нее замелькали цифры, как вдруг она услышала, что дверь в зрительный зал открылась и в фойе зазвучали голоса. Должно быть, начался антракт.

Через пятнадцать минут вновь воцарилась тишина, но ненадолго. Кто-то забарабанил в ее окошко. Торопливо записав цифру, чтобы не забыть ее, Молли подняла штору.

— Я пришел проводить тебя домой, — сообщил ей Гарри Бенедикт.

Сердце на миг замерло у нее в груди, и Молли разозлилась на себя. Гарри не оставлял ее в покое с того вечера, как подрался с «чернорубашечниками», а она оказалась настолько глупа, что позволила ему поцеловать себя. Он постоянно останавливал ее на улице и предлагал прогуляться после одного из своих бесконечных митингов. Молли всякий раз отказывалась. Сегодня на Гарри была трикотажная рубашка с высоким воротом, вся в затяжках, и твидовый пиджак с обтрепанными обшлагами. Брюки были ей не видны, но она не без оснований решила, что и они столь же поношенные.

Молли покачала головой.

— Я еще не закончила, а домой возвращаюсь с Бетси Эванс, как и всегда. Она живет как раз напротив меня.

— У Бетси свидание с молодым человеком, — самоуверенно заявил Гарри. — Она только что сказала мне об этом. Они собираются прогуляться вдоль Доки; там как раз пришвартовался лайнер «Королева Мэри», который отплывает в Америку.

— Америка... Ты имеешь в виду в Нью-Йорк? — Сердце у Молли вновь затрепетало, хоть и по другой причине.

— Наверное. Я всегда хотел туда попасть. В чем дело, Молл? Ты побледнела.

— Ничего, все нормально. Это из-за корабля, отплывающего в Америку. Он напомнил мне кое о чем, вот и все. — В последнее время она могла не вспоминать об Аннемари несколько недель. — Послушай, Гарри, мне очень жаль, но я должна работать.

И она вернула штору на место, а потом несколько секунд сидела, глядя перед собой. Упоминание о лайнере, отплывающем в Америку, вызвало у Молли воспоминания о «Королеве майя» и о той единственной ночи, которую они с Аннемари провели вместе на борту. На следующее утро она отправилась покупать дигиталис и с тех пор больше не видела сестру. Через месяц, первого апреля, Аннемари исполнится двадцать пять. Да, она уже не девочка, а взрослая женщина. Ей всегда нравилось, что она родилась в День дураков, не в какой-то обычный, а в особенный день; это почти то же самое, что родиться на Рождество.

Вдруг послышались раскаты грома, и поначалу Молли сочла их настоящими, а потом вспомнила, что и они — часть спектакля; там будут еще и молнии. Аудитория завизжала. Молли вздохнула и вновь стала подсчитывать выручку.


Она ушла во время второго антракта, после того как Бетси подтвердила, что действительно встречается со своим парнем. Его звали Дэйв, и он работал на товарном складе на Док-роуд, — или, в просторечии, Доки. Молли уже видела заключительный акт, и теперь ей хотелось лишь одного — побыстрее добраться домой и подумать об Аннемари. Сегодня вечером ей казалось, будто сестра находится совсем рядом, живая и здоровая. Молли попыталась представить, как Аннемари выглядит сейчас, став на одиннадцать лет старше, но у нее ничего не получалось. Для нее она навсегда останется тринадцатилетней, с длинными черными волосами и фиалковыми глазами.

Ах, если бы она могла поговорить о ней с кем-нибудь! Но ее поняла бы только Агата, а сейчас было слишком поздно, чтобы идти в гости к подруге. Ирен знала о ее неудавшейся попытке уплыть в Америку, но рисовала мрачное будущее, постигшее Аннемари, а некоторые из ее предсказаний были и вовсе ужасными.

Пошел дождь. Загорелись фонари, бросавшие размытые оранжевые пятна на мокрые тротуары. Молли спешила домой, на Тернпайк-стрит, когда чей-то голос произнес:

— Разве я не обещал проводить тебя домой? — И рядом появился Гарри Бенедикт. Должно быть, все это время он прождал ее у входа в театр.

— Ты что, следишь за мной? — раздраженно поинтересовалась Молли.

Капли дождя на его темных вьющихся волосах сверкали, подобно бриллиантам. Почему он не носит кепку?

— Женщине опасно ходить по Скотти-роуд по ночам одной.

— Не говори глупостей, ничего со мной не случится. Кроме того, еще не очень поздно; всего-то половина десятого.

— Ты спешишь?

— Конечно, спешу. Идет дождь, а на мне новая шляпка. — В «Т. Дж. Хьюз» она стоила девять шиллингов и одиннадцать пенсов, и Молли не хотелось, чтобы она испортилась.

— Давай зайдем сюда на минутку.

Гарри взял Молли за руку и почти втащил в дешевое кафе, где подавали рыбу с картофельными чипсами. Девушка за стойкой едва не упала в обморок, когда увидела его.

— Привет, Гарри, — игриво пропела она. — Что я могу для тебя сделать?

— Принеси нам, пожалуйста, два чая наверх, Рита, и побыстрее.

— Одну минутку, Гарри. Я быстро.

— Лестница вон там, Молл, — и он подтолкнул ее в нужную сторону.

— Вижу. Что ты, черт тебя возьми, задумал, Гарри Бенедикт?

Поднявшись по узкой лестнице, Молли вошла в небольшую комнату, обставленную разнокалиберными столиками и стульями. Ее каблук угодил в дыру в линолеуме, и она едва не упала. В углу сидел пожилой мужчина и ел чипсы из бумажного пакетика. Он коротко кивнул им в знак приветствия. Гарри сказал:

— Привет, Билл. Как дела? — И получил в ответ равнодушное пожатие плечами.

На каждом столике стояли соль, перец и бутылочка с уксусом, а вот скатертей не было.

— Это похоже на «Ритц»[68], — сказала Молли.

— Ты всегда язвишь? — поинтересовался Гарри, когда они сели.

— Нет, — призналась она. — Ты единственный, с кем я веду себя так.

А потом она вдруг спросила себя почему. Пожалуй, таким способом она старалась отвадить Гарри или хотя бы держать его на расстоянии. Если так, то у нее ничего не получалось.

Рита сдержала слово и почти мгновенно появилась с двумя кружками чая.

— Хочешь чипсов, Гарри? — Она приглашающе затрепетала ресницами. — За счет заведения.

— Нет, Рита, спасибо. Чая достаточно.

Девушка удалилась, зазывно покачивая бедрами и оглядываясь, чтобы проверить, смотрит ли Гарри ей вслед, но он не сводил глаз с Молли.

— Сегодня после обеда я был на лекции, — сказал он.

— И о чем она была? — заинтересовавшись, спросила она.

— О Гитлере и о той угрозе, которую он представляет для Европы. — В кои-то веки Гарри выглядел очень серьезным и даже озабоченным.

— Разве Гитлер представляет собой угрозу для Европы?

— И очень большую, по словам лектора, доктора Штайна. — Гарри многозначительно откашлялся. — Он преподает в университете в Лондоне. Германия в одностороннем порядке разорвала Версальский договор, ввела воинскую службу по призыву и начала программу перевооружения. Гитлеру необходимо жизненное пространство. Сначала он захватит Австрию, потом Судеты. И кто знает, куда он направится дальше? Но, куда бы он ни устремился, фашистская Италия последует за ним.

— Ты хочешь сказать, что он может попытаться покорить и нашу страну? — Молли не верила собственным ушам.

— Только после хорошей драки, — и Гарри причмокнул губами, словно радуясь тому, что она может начаться.

— Драка? Война? Но последняя война закончилась совсем недавно. — Молли отодвинула чай и вскочила на ноги. — Я не хочу этого слушать, Гарри. И знать тоже ничего не хочу.

— Нельзя закрыть глаза и заткнуть уши, Молл. — Он с сожалением посмотрел на нее, словно считал, что она слеплена из другого теста.

— Я смогу, если захочу, — упрямо заявила она, но вновь опустилась на прежнее место.

— Вся проблема в том, — сказал Гарри, — что правительство тоже закрывает на все глаза. Наша страна должна начать перевооружаться. Но находятся люди, ратующие за политику умиротворения.

— Не уверена, что понимаю, что это значит, — призналась Молли.

— Это значит, что они считают, будто нужно позволить Гитлеру делать все, что он захочет, пока он не трогает нас. — Гарри разозлился, и Молли не рискнула заметить, что такой подход представляется ей вполне разумным, хотя и трусливым.

Старик, сидевший в углу, собрался уходить.

— Закуришь, Билл? — предложил Гарри.

— Не откажусь.

Гарри достал пачку дешевых сигарет «Вудбайнз».

— Возьми пару. А спички у тебя есть, приятель?

— Есть, только дома. Спасибо, Гарри, ты славный малый. — И старик удалился шаркающей походкой.

— Давай поговорим о чем-нибудь другом! — взмолилась Молли, когда его медленные шаги затихли на лестнице.

— Хорошо, — согласился Гарри и тоже закурил. — Давай поговорим о том, почему ты побледнела как смерть, когда я упомянул о том, что «Королева Мэри» отплывает в Америку. Ты спросила, направляется ли корабль в Нью-Йорк; может, ты бывала там?

— Почти, но не совсем. — Молли рассказала ему, что случилось когда-то, умолчав, по обыкновению, о том, что касалось Доктора, и закончив свой рассказ словами: — С тех пор я не видела Аннемари. Мой брат, Финн, ездил в Нью-Йорк, пытаясь найти ее, но безуспешно. Там живет наша тетя, которая продолжает поиски. Я и сама очень хотела бы побывать когда-нибудь в Нью-Йорке, но мне придется подождать, пока дети не подрастут.

— Быть может, мы поедем туда вместе?

Это представлялось Молли настолько невероятным, что она решила — не будет большого вреда, если она согласится и скажет, что да, это вполне возможно. Молли обвела взглядом убогую комнатку с разнокалиберной мебелью и грязными запотевшими окнами. Интересно, где сейчас Аннемари? В какой комнате она находится? Молли понадеялась, что та комната лучше этой, но, по крайней мере, ей было грех жаловаться на компанию.

— Чем занимается твой брат?

— Он работает бухгалтером в Ирландии, в деревне под названием Дунеатли, в которой мы все родились, Он женат на Хейзел, и у них восьмеро детей: четыре мальчика и четыре девочки. — Молли улыбнулась. Хейзел рожала очередного ребенка каждые пятнадцать месяцев. — С ними живут и мои младшие братья, Тедди и Айдан, так что у них там полный дом детей. — У нее были фотографии всех детишек. Она с удовольствием повидала бы их — и Хейзел заодно. В последний раз Молли видела свою невестку, когда была в Ирландии с Томом, девочками и Джо. С тех пор Финн дважды наведывался в Ливерпуль. — Мне действительно пора идти, Гарри.

— Я попрошу у Риты газету, чтобы твоя шляпка не промокла. — По его симпатичному лицу скользнула улыбка. — Видишь, я тоже могу быть галантным, когда захочу.


Трое братьев Райан, их жены и дети заявились к ним в воскресенье. Ирен вновь оказалась в своей стихии, подавая на стол консервированные сардины, холодный яблочный компот и сливки на десерт. Молли настояла на том, чтобы на хлеб она намазала масло, а не маргарин.

Они, конечно, не разбогатели за одну ночь, когда она начала работать в «Ротонде», но спустя некоторое время у них появились деньги, которых раньше катастрофически не хватало. Молли перестала шить перчатки, но продолжала читать газеты мистеру Петтигру. Спустя некоторое время до нее дошло, что оставлять за собой и эту работу нечестно, ведь вокруг полно мужчин и женщин, которым эти десять шиллингов в неделю гораздо нужнее, чем ей. К ее удивлению, старик расстроился, узнав о ее уходе.

— Вы читаете очень хорошо, — заявил он Молли, — с выражением. Это все равно что слушать пьесу.

Молли не стала напоминать ему, что однажды он сказал ей, будто не любит пьес, считая их пустой тратой времени. Она пообещала старику заходить к нему в гости, когда будет в городе, но, заглянув к нему вскоре после Рождества, узнала, что мистер Петтигру слишком нездоров, чтобы принять ее.

— Большую часть времени он просто спит, — сообщила ей женщина, бывшая медсестра, которая заняла ее место. — Обычно я заканчиваю читать газету уже сама себе.

Три месяца спустя, вполуха слушая колкости, которыми обменивались Паулина и Лили, Молли вдруг поняла, что очень соскучилась по последним известиям. Решено, с завтрашнего дня она начнет покупать «Дэйли геральд», хотя бы для того, чтобы знать, что еще задумал Гитлер. Все эти новости, которые вчера обрушил на нее Гарри, стали для Молли громом среди ясного неба.

Братья Тома обсуждали нового короля, Эдуарда Восьмого, которого должны были короновать. Ходили слухи, что у него роман с замужней женщиной, которая уже развелась с первым супругом.

— Народ Британии держат в неведении, — с возмущением заявил Энох. — Вчера я разговаривал с одним парнем, знакомый которого только что вернулся из Франции. Так он говорит, тамошние газеты только и пишут об этом. Она американка с ужасно смешной фамилией.

— Что означает «развелась», мамочка? — шепотом поинтересовалась Меган.

— Потом расскажу. Почему бы тебе не поиграть на улице со своими двоюродными братьями и сестрами, родная? — прошептала в ответ Молли.

— Лучше я побуду здесь. Тут интереснее. — Меган была самым надоедливым и любопытным ребенком на свете.

Ирен тоже кипела негодованием, как Энох, но совсем по другой причине.

— Ни за что не поверю, — сказала свекровь, которая была убежденной роялисткой. — Король никогда не позволил бы себе интрижку на стороне, не говоря уже о романе с замужней женщиной.

Сыновья дружно вздохнули.

— Наша мама считает, что особы королевской крови не могут поступать дурно, — презрительно фыркнул Брайан. — Тогда как они всего лишь люди, мама, и так же ходят в туалет и подтирают задницу, как простые смертные. И крутят романы с замужними женщинами.

Теперь пришел черед Паулины разразиться негодующим спичем. Она заявила, что у нее складывается впечатление, будто Брайан судит всех по себе, как будто и у него был роман с замужней женщиной.

— Закрутил бы с его превеликим удовольствием, — пробормотал Брайан себе под нос.

— Я все слышала! — вспылила Паулина.

— Черт возьми, Паулина, он же просто пошутил, — злорадно оскалилась Лили.

В разговор вмешалась Ирен:

— Если ты намереваешься браниться, Лил, то я предпочла бы, чтобы ты делала это в собственном доме.

— Пойду приготовлю еще чая.

Молли вышла из комнаты, чувствуя, что еще немного, и она взорвется. Она наливала в чайник воду, когда к ней присоединилась Глэдис.

— Плакать нам или смеяться? — со скорбным видом осведомилась она.

— Нет уж, давай смеяться. Смех полезнее слез.

— Я бы с удовольствием развелась с Энохом хотя бы только ради того, чтобы больше не видеть это сборище. У меня в голове не укладывается, как ты ухитряешься жить в одном доме с Ирен и не сойти при этом с ума. Но если ты скажешь, что сердце у нее доброе, я убью тебя.

— Хорошо, не стану, хотя это правда. — Молли проворно отскочила в сторону, когда Глэдис двинулась на нее, выставив руки перед собой, словно собиралась задушить. — Они никому не желают зла, просто выражают это весьма смешно и своеобразно.

Мне это почему-то не кажется смешным, — тяжело вздохнула Глэдис. — Как бы нам увильнуть от празднования двадцатой годовщины свадьбы Лили и Майка, которая будет через две недели?

— Никак, — решительно заявила Молли. — Мы обе вышли замуж за Райанов, так что теперь нам остается только стиснуть зубы и терпеть.


На годовщину свадьбы Молли подарила Майку и Лили два билета в партер «Ротонды».

— Спектакль называется «Парижский мюзик-холл», — сказала она. — Говорят, он очень забавный.

А возле театра со стен содрали старые афиши. На новых красовалась шеренга ярко разодетых девушек, танцующих канкан. Молли надеялась, что зрелище двенадцати пар ног в черных чулках с подвязками и обнаженных бедер не оскорбит Лили и не вызовет у нее негодования. Кроме того, в шоу были задействованы китайские акробаты, индийский факир, русский хор, танцоры, исполнявшие танец апашей, эквилибристы на роликовых коньках и балерина по имени Мими. Звездой шоу был молодой человек по имени Зеке Пенн, бивший чечетку. В свое время он с большим успехом выступал на Бродвее. Молли с нетерпением ждала начала представления. Она видела лишь заключительную часть шоу, но намеревалась подсчитать выручку в рекордные сроки и пробраться в зрительный зал пораньше.


Китайские акробаты буквально парили в воздухе, словно, в отличие от обычных людей, умели летать. Молли стояла рядом с Бетси в партере за креслами и с открытым ртом, прижав ладошки к щекам, с ужасом следила за этими птицами в человеческом обличье, боясь, что одна из них упадет на землю и переломает себе все кости. А еще Молли не могла понять, как Мими умудряется выделывать такие стремительные пируэты и как у нее при этом не кружится голова.

Затем на сцену, по шесть с каждой стороны, выбежали танцовщицы канкана. Они встретились посередине, взмахнули ногами и затрясли своими сборчатыми юбочками. «Откуда у них столько энергии?» — подивилась про себя Молли. Она почувствовала усталость всего лишь через полчаса после того, как начала продавать билеты. В конце они дружно сели на шпагат, отчего Молли болезненно поморщилась, и на сцене погас свет. Затем вспыхнул одинокий прожектор и в круге света появился чернокожий молодой человек, Зеке Пенн, весь в белом. Он начал танцевать, все быстрее и быстрее. Каблуки его башмаков застучали в невообразимом ритме. Внезапно вспыхнул свет, и на сцену вернулись девушки из канкана, успевшие переодеться в коротенькие блестящие платья. Молодой человек станцевал с каждой из них по отдельности, и всякий раз — по-другому. На сцену выпорхнула балерина, и он присоединился к ней в танце. Казалось, артисты получают искреннее удовольствие от своего выступления, все они смеялись и хлопали в ладоши. Вскоре развеселились и зрители и зал задрожал от приветственных криков и аплодисментов.

Молли тоже охватили восторг и приятное возбуждение, словно и она могла выскочить на сцену и присоединиться к танцорам. На заднем плане появился русский хор — она слышала его всего один раз, пока сидела в своей клетушке, — и запел, потом из-за кулис выскочили жонглеры, за которыми последовали танцоры, исполнявшие танец апашей, и эквилибристы на роликах. Над головами у них летали акробаты, а Зеке Пенн все танцевал и танцевал, и выражение его лица свидетельствовало о том, что он наслаждается каждой минутой. А потом, совершенно неожиданно, словно кто-то повернул рычаг или дал неслышную команду, все вдруг замерли, Зеке Пенн остановился, и оркестр прекратил играть. На несколько секунд актеры застыли в неподвижности, и на сцену опустился занавес.

Зрители вскочили, затопали и засвистели от восторга. Это было лучшее представлени