Book: Хилтоны. Прошлое и настоящее знаменитой американской династии



Хилтоны. Прошлое и настоящее знаменитой американской династии

Дж. Рэнди Тараборелли

Хилтоны. Прошлое и настоящее знаменитой американской династии

Купить книгу "Хилтоны. Прошлое и настоящее знаменитой американской династии" Тараборелли Рэнди

J. Randy Taraborrelli

Hiltons


A FAMILY DYNASTY


This edition published by arrangement with Grand Central Publishing, New York, USA.

All rights reserved

Copyright © 2014 by Rose Books, Inc.


Фотоматериал предоставлен www.shutterstock.com

Авторские права: Featureflash / Shutterstock.com

Предисловие

Читатели моих книг уже знают, что большинство их посвящено истории какой-либо известной семьи. В этих биографиях речь идет о людях, завоевавших огромную популярность, – суперзвездах эстрады, выдающихся политических деятелях или лидерах американского бизнеса, и мне всегда представляется очень важным показать, в каких условиях они росли и формировались, как проявляли себя в отношениях с братьями и сестрами, какими были супругами и родителями. То есть рассказать об их личной жизни. Ибо каждому из нас есть что поведать о чрезвычайно сложных и непонятных постороннему отношениях со своими близкими родственниками.

В принципе такова же и «Династия Хилтон», и должен сказать, что, собирая для нее материалы, я открыл для себя невероятно интересных и сложных людей, подобных которым мне еще не приходилось описывать за свою долгую работу биографа.

Как и я, вы узнаете, что некоторые из легендарных личностей нашей поп-культуры были люди, буквально создавшие себя, в частности Конрад Николсон Хилтон, который начинал с очень малого бизнеса и тяжело пережил Великую депрессию, но со временем прославился как самый крупный и успешный владелец отелей в американской истории. А также его вторая жена Жа-Жа Габор, венгерская иммигрантка, ставшая одной из самых известных личностей в мире шоу-бизнеса своего времени.

Вы познакомитесь с их детьми, Франческой и Ники Хилтон, соперничавшими друг с другом в борьбе не только за признание своей могущественной семьи, но и за внимание скупого на ласки отца. Вы узнаете Баррона Хилтона, второго сына Конрада, который способствовал росту славы и состояния знаменитой гостиничной империи своего отца.

Кроме того, я расскажу вам о малоизвестных женах клана Хилтонов – Мэрилин, Триш и Пэт, – игравших не последнюю роль в превращении семейного бизнеса в настоящую семейную династию. С этой семьей были связаны и другие знаменитые личности, в частности Элизабет Тейлор, о чьей роли в качестве жены одного из Хилтонов и давнего друга семьи мы впервые подробно поведаем на этих страницах. В конце книги вам предстоит лучше понять самую известную и успешную представительницу теперешнего поколения Хилтонов Пэрис, которая – что бы про нее ни говорили – демонстрирует ту же предприимчивость, что и ее великий дед Конрад.

Подобно членам клана Кеннеди – о которых я писал в работах «Джеки, Этель, Джоан» и «После Камелота», – в самые сложные моменты жизни у Хилтонов проявлялись такие важные качества, как любовь друг к другу и способность к взаимопониманию. В самом деле, при всем своем невероятном успехе (а может статься, именно вопреки ему) они выделяются в нашем обществе невероятно крепкими родственными узами. Любовь друг к другу поддерживала их не меньше, чем стремление к воплощению американской мечты – права проявлять инициативу, права на свободное предпринимательство, на успех и счастливую и полную жизнь, которая превзошла их самые дерзкие ожидания.

Надеюсь, эта книга станет своего рода зеркалом вашей собственной жизни: ведь за известностью, успехом, благосостоянием и блеском, сопутствующими имени Хилтонов, скрывается история обыкновенных людей с сильными и слабыми сторонами характера, которые все вместе участвовали в определении своего места в сложной жизни.

Нет более прочного связующего звена, чем семья. Даже если она очень непростая, родственные узы невозможно игнорировать, их нельзя уничтожить. Это они сделали нас такими, какие мы есть. Глядя в зеркало, мы видим своих родителей, сестер и братьев, наших детей, всех, кто появился на свет до нас, кто тихо шел рядом с нами, кто сформировал нас такими, какие мы есть сегодня и какими можем стать в будущем.


Дж. Рэнди Тараборелли

Лето 2013

Пролог

11 июня 1979 года, понедельник

– Конрад Хилтон наверняка ворочается в своем гробу, – сказала Жа-Жа Габор адвокату Майрону Харполу. Они обсуждали по телефону показания под присягой, которые Жа-Жа предстояло дать на этой неделе относительно характера ее отношений с умершим супругом, одним из самых могущественных в мире бизнесменов и гостиничным магнатом. – О, как бы ему хотелось подсказывать, что мне говорить о нем! – добавила она с усмешкой.

– Ну, не уверен, – осторожно отвечал Майрон. Больше тридцати лет он был поверенным Конрада и даже сейчас, через полгода после смерти своего клиента, чувствовал потребность защищать его.

– Оставьте, Майрон! – со смехом сказала Жа-Жа. – Вы же точно знаете, что Конрад был бы рад оказаться там и, сидя за моей спиной, нашептывать мне на ухо нужные ответы!

Действительно, Конрад Хилтон привык все держать под контролем, начиная с себя и кончая, как кое-кто может утверждать, своим окружением. Один из самых успешных бизнесменов в мире, он нажил сотни миллионов долларов, создав сеть отелей, носящих его имя. Вряд ли он сумел бы создать такое громадное состояние, если бы позволял другим диктовать свою волю. Но, несмотря на его решительный и властный характер, коллеги и вообще бизнесмены высоко оценивали его деловые качества. Не менее знаменитой гостиничной империи Хилтона была известна и его филантропическая деятельность. В то же время он отличался чрезвычайно серьезным отношением к своему состоянию и своеобразным представлением о праве на него ближайших членов семьи.

Конрад всегда считал, что родственные связи еще не гарантируют его наследникам беззаботную и благополучную жизнь. Он создал свое состояние, как он выражался, старым добрым способом, то есть собственным трудом. Продукт Великой депрессии, он предпочитал, чтобы родственники унаследовали его отношение к труду, а не его деньги. Время от времени он мог одолжить денег одному из своих четверых детей, но если они не возвращали заем в срок, то утрачивали его доверие, которое нелегко было завоевать снова.

Теперь, когда Конрад умер, у некоторых членов семьи возникли серьезные сомнения относительно его завещания. Ставки были высоки – речь шла о сотнях миллионов долларов. Они чувствовали себя ущемленными, задавались вопросами. По требованию некоторых претендентов на наследство Жа-Жа и должна была поделиться с группой юристов своими личными воспоминаниями о Конраде.

– Скажите, Майрон, а вы сами будете на интервью? – спросила Жа-Жа.

– Посмотрим, – ответил Майрон. – И кстати, дорогая, это не интервью, а показания под присягой.

– Ну, когда люди задают мне вопросы, а я на них отвечаю, то я называю это интервью, – заявила Жа-Жа.

В самом деле, на протяжении последних трех десятков лет она была гвоздем телевизионных ток-шоу, оживленно обсуждая с Мэри Гриффин и Джеком Паром, Стивом Алленом и Джонни Карсоном свою жизнь и время, порой нарочито сгущая краски, чтобы рассмешить зрителей. Жа-Жа была дерзкой, своевольной и бесшабашной; неистребимый венгерский акцент и незаурядная красота привлекали слушателей не меньше, чем ее острый язычок.

– Но помните, что на этот раз вы будете говорить под присягой, – напомнил ей Майрон.

– Ради бога, Майрон! Вы же меня знаете: я всегда говорю правду.

Спустя три дня, в четверг 14 июня Жа-Жа в модном жакете свободного покроя в ярком восточном стиле, разрисованном золотыми и красными полосами, и в туфлях под стать ему, с гордо поднятой головой стремительно прошла мимо стойки регистрации отеля «Беверли-Хиллз», делая вид, что не замечает устремленных на нее взоров. Однако на деле она обожала привлекать к себе внимание, что удавалось ей без малейшего труда. В шестьдесят два года она была еще очень красива. Безупречная кожа сияла здоровым блеском, окрашенные в пепельно-светлый оттенок волосы были уложены в пышную прическу. Ее холодные решительные глаза скрывали огромные очки от солнца, какие носят знаменитости. Походка была решительной и целеустремленной, казалось, ничто не может ее остановить. Впрочем, это доказывала сама история ее жизни.

Почти сорок лет назад она прибыла в Америку на пароходе «Президент Грант», битком набитом такими же беженцами из Венгрии, как и она сама. И уже тогда она точно знала, чего хочет от жизни: успеха, счастья, богатства… так называемой американской мечты во всем ее красно-сине-белом сиянии. Она готова была пойти на многое, чтобы все это получить, даже выгодно выйти замуж – что она и делала несколько раз. Считая Конрада Хилтона, семь раз, чтобы быть точным. На данный момент.

Жа-Жа быстро шла по вестибюлю отеля «Беверли-Хиллз», и дробный перестук ее высоких каблуков разносился эхом. Она кивнула консьержу, который почтительно коснулся своей фуражки, затем по устланному красной ковровой дорожкой коридору быстро миновала знаменитый ресторан «Поло Лонж», вышла из высоких застекленных дверей в чудесный цветущий сад и направилась к ближайшему бунгало. Войдя в бунгало, где ей предстояло давать показания, она мгновенно перевоплотилась в актрису и принялась играть для присутствующей аудитории.

– Боже! Вы только взгляните на этих шикарных мужчин! – воскликнула она, величественно вплывая в комнату. Навстречу ей, широко улыбаясь, встали четверо юристов и судебный секретарь. – Обожаю общество шикарных мужчин! Впрочем, теперь это уже ни для кого не тайна.

– Жа-Жа, очень рад вас видеть, – сказал Майрон Харпол, выходя вперед.

Выпускник юридического факультета Гарвардского университета в безупречном темном костюме протянул ей руку, но она отвела ее в сторону и обняла его.

– Просто невероятно, Майрон, что мы с вами оказались именно здесь, не так ли? – сказала она, оглядывая помещение. – Ведь когда-то этот отель принадлежал моему Кони!

Золотые браслеты на ее запястьях позванивали при каждом взмахе ее выразительных рук.

– Но, дорогая моя, вы ошибаетесь, – поправил ее поверенный. – Он владел отелем «Беверли-Хилтон», а не «Беверли-Хиллз».

– А мне кажется, этот отель тоже принадлежал ему! – возразила она, насмешливо глядя на Майрона.

Тот терпеливо улыбнулся и отрицательно качнул головой.

– Впрочем, я не могу винить вас в том, что вы этого не знаете, – заметила она, небрежно взмахнув рукой. – Ему принадлежало столько отелей, что все их и не упомнишь!

Действительно, бывший муж Жа-Жа владел или управлял роскошными отелями по всему миру, большинство которых – например, его любимый знаменитый «Уолдорф-Астория» в Нью-Йорке – отличались не только великолепием убранства, но и исключительным обслуживанием гостей. Хилтон требовал, чтобы постояльцы его отелей обслуживались в высшей степени достойно. И как человек, и как профессионал своего дела он считал это вопросом чести. Поэтому любой отель Хилтона был выше всякой конкуренции, во всяком случае, когда это зависело от Конрада Хилтона.

Не успели Жа-Жа и Майрон закончить этот обмен репликами, как в бунгало вошел еще один адвокат, Ральф Наттер, представляющий интересы наследственного имущества Хилтона. Именно ему предстояло сегодня вести собеседование. Жа-Жа произнесла клятву говорить правду, и только правду, и слушание началось.

Первый вопрос касался рождения единственной дочери Жа-Жа Констанс Франчески, которую все называли просто Франческой. Жа-Жа порылась в своей большой кожаной сумке и извлекла копию свидетельства рождения Франчески от 10 марта 1947 года, выданного в Нью-Йорке.

– Как видите, дочь назвали в честь ее отца, – объясняла она, и секретарь старательно записывал каждое ее слово. – Отсюда и появилось это имя Констанс, от Конрада. – Затем она достала из сумки копию свидетельства о крещении. – И крестили ее в любимой церкви ее отца, – продолжала она. – В соборе Святого Патрика, 4 мая 1947 года.

– Следовательно, миссис О’Хара, сегодня вы подтверждаете, что Констанс Франческа Хилтон является родной дочерью Конрада Хилтона? – спросил Ральф Наттер, обращаясь к Жа-Жа по имени ее теперешнего мужа.

– Да, конечно, – быстро ответила Жа-Жа. Она была уже совершенно серьезна, отбросив всякую игривость. Речь шла о слишком важных вещах.

– Мистер Хилтон имел какие-либо причины сомневаться в этом?

Она чуть помедлила. Лицо ее на мгновение погрустнело, но затем снова приняло твердое выражение.

– Что именно вы хотите сказать? – спросила она, подняв брови.

– Я сформулирую вопрос иначе, – сказал Ральф Наттер. – Миссис О’Хара, у вас были основания полагать, что мистер Конрад Хилтон не считал Франческу Хилтон своей родной дочерью?

– Ну, мистер Хилтон был человеком довольно сложным, – уклончиво ответила Жа-Жа.

– Это не ответ на мой вопрос, – заметил Ральф Наттер.

Она остановила на нем взгляд, полный сдержанной ярости.

– Ответить на этот вопрос не так просто, – сказала она, оглянувшись на секретаря. Очевидно, ее нервировало, что ее ответы записываются.

Ральф Наттер вздохнул, собираясь с мыслями.

– О’кей, миссис О’Хара, – начал он снова, – значит, вы подтверждаете, что Конрад Хилтон считал Констанс Франческу Хилтон своей родной дочерью?

– Могу сказать только одно, – сказала Жа-Жа, – что Конрад Хилтон ни разу не задавал мне вопросов относительно отцовства.

– Вы в этом уверены?

– Да.

– Почему, миссис О’Хара? Почему вы так уверены?

Она посмотрела ему в глаза.

– Потому, что, если бы он задал такой вопрос, я убила бы его!

Адвокат внимательно всматривался в ее лицо, словно пытался понять, не шутит ли она. Затем перевел взгляд на Майрона Харпола. Но тот лишь с усмешкой пожал плечами.

– В таком случае как бы вы описали ваши отношения с мистером Хилтоном? – спросил Ральф Наттер.

Вернув на лицо улыбку, Жа-Жа сделала глубокий вдох и медленный выдох.

– Говорить об этом труднее, чем я думала, – сказала она. – Конрада Хилтона было не очень легко понять. Он был слишком религиозен. Вечно возился с монахами, с церковью. Каждый день посещал церковь или молился в спальне, стоя перед алтарем на коленях. В каком-то смысле, думаю, именно поэтому мы сейчас и находимся здесь. – Она повела рукой вокруг. – Он предпочел бы, чтобы его деньги достались монахиням, а не его семье. Не думаю, чтобы он возразил против этого утверждения. Видите ли, его преувеличенное почтение к церкви и стало причиной нашего развода.

– Миссис О’Хара, каким было ваше первое впечатление от мистера Хилтона?

– Первое мое впечатление было, что я встретила человека, совершенно не похожего на других людей, – отвечала Жа-Жа. – Он был… Он был просто… – Она помедлила, будто подыскивая правильное определение. – Думаю, можно сказать, что он был самым интересным человеком, которого я когда-либо встречала. – Она приняла более удобную позу, с явным удовольствием готовясь к изложению своей истории. – Имейте в виду, до него я была знакома с особами королевской крови из Европы, но этот человек был особенным. Он очень напоминал мне моего отца – такое же волевое лицо, цвет глаз, коротко подстриженные седые усы. У него были уверенные манеры человека властного и волевого. Он был очень ответственным. Вы чувствовали, что этот человек всегда о вас позаботится. Он был таким надежным… таким… настоящим американцем. Мне казалось, что он олицетворял в себе все черты американца. Да-да, – решительно заключила она, – я с первого взгляда поняла, что не смогу его забыть. Я знаю, что из всех мужчин я буду помнить Конрада Хилтона.

– …До конца своих дней? – с улыбкой закончил за нее адвокат.

Казалось, даже он был увлечен воспоминаниями Жа-Жа о человеке, который очаровывал и терзал ее в течение лучшей поры жизни.

– Вот именно, – отвечала она ему с улыбкой и кивком. – До конца моих дней.



Часть I

Конрад

Глава 1

Проклятие амбиций

Декабрьским утром 1941 года Конрад Хилтон вышел из распахнутых настежь дверей роскошной спальни в патио своего особняка в испанском стиле, находящегося на Белладжио-Роуд в Беверли-Хиллз. Пройдя несколько шагов, он остановился и, как всегда поутру, устремил взгляд на расстилавшееся перед ним поле для гольфа, принадлежавшее клубу «Бель-Эйр Кантри». Только что прошел дождик, небо очистилось, и утреннее солнце заливало своим ярким светом ухоженное 18-луночное гольф-поле. Воздух благоухал свежестью. Вдали, за мягкой линией зеленых холмов, на фоне неба четко вырисовывались силуэты небоскребов Уэствуда, напоминающие сторожевые башни. Великолепный белый подвесной мост длиной в 300 футов, переброшенный над каньоном от ти[1] к грину, сверкал в золотистом сиянии только что взошедшего солнца. Открывавшийся отсюда вид буквально зачаровывал.

Превосходный рассказчик, Конрад любил вспоминать историю о миллионере Говарде Хьюзе. В октябре 1936 года, желая произвести впечатление на Кэтрин Хёпберн, он посадил свой аэроплан на восьмом фервее[2]. «Кейт как раз училась гольфу с инструктором, они находились вон там, – говорил Конрад на своем тягучем техасском диалекте, показывая вдаль. – И уж будьте уверены, старина Говард посадил свой двухместный аэроплан – амфибию Сикорского – точно на фервей. Потом как ни в чем не бывало соскочил на землю с клюшкой в руке, подошел к ним и сказал: «Не возражаете против третьего игрока?» И будь я проклят, если его сразу не приняли в игру! Ну, как вам это понравится? – спрашивал Конрад, хлопая себя по колену и закатываясь смехом. – Вот как нужно ухаживать за дамами!»

Конрад Хилтон обладал привлекательной внешностью. Высокий, худощавый, с сединой на висках, с четкими правильными чертами лица и проницательными голубыми глазами, порой казавшимися зеленоватыми, он гордился тем, что и в пятьдесят пять лет сохранял отличную физическую форму. Ему предстояло отметить этот день рождения всего через пару недель.

Одетый в бордовый бархатный халат и в такие же домашние туфли, Конрад повернулся посмотреть, как садовники старательно поливают садик, обнесенный стеной из известняка. Тем временем во внутренний дворик вышли другие слуги и стали протирать легкую садовую мебель на случай, если кому-то захочется здесь отдохнуть. Справа доносились возбужденные крики его сыновей, гонявших мяч со своими школьными приятелями. В дальнем крыле особняка то и дело звонил телефон. Пока ремонтировался недавно приобретенный Конрадом офис в отеле «Беверли-Хиллз», его стремительно развивающийся на Западе бизнес управлялся из дома, так что телефоны начинали звонить с самого утра и не утихали весь день. Служащие должны были появиться в десять утра, а до тех пор к телефонам никто не подходил. В имении Хилтона царили строгие порядки, можно сказать, что здесь чтили старые добрые традиции. Этот день тоже обещал быть трудным.

– Завтрак готов, сэр, – произнес за его спиной женский голос, и его личная горничная Мария вкатила в комнату металлический столик.

Ее полное имя было Мария Елена Эспиноза де Амате. Она и ее муж Хуан приехали из Испании два года назад. Вскоре после своего приезда в Лос-Анджелес Мария стала работать у Конрада старшей над другими шестью горничными, которые обслуживали весь особняк. Конрад нанял и Хуана, поручил ему ухаживать за территорией поместья вместе с остальными садовниками и сторожами. Надо сказать, что Мария заслужила его особое доверие; он считал ее не просто горничной, а скорее своим другом. Тем не менее она всегда почтительно обращалась к нему «мистер Хилтон» или «сэр».

– Подать завтрак в патио, сэр? – спросила Мария. – Сегодня прекрасная погода.

Получив согласие Конрада, Мария проворно накрыла столик свежей белой скатертью из органди и подала завтрак на одну персону. Спустя много лет ее дочь Кони вспоминала: «Мама говорила мне, что каждый день она делала одно и то же. Ставила на стол одну тарелку с парой столовых приборов, одну чашку для кофе, один стакан для сока. В центре стола ставила хрустальную вазу с одной розой. Когда она подавала ему еду, обычно что-нибудь простое, яичницу или блинчики, мистер Хилтон мрачно следил за ней и говорил: «Снова только мы с тобой, Мария. Только ты и я». Такие уж у них были отношения».

В 1925 году Конрад женился на Мэри Аделаиде Баррон, которая родила ему троих сыновей: Конрада-младшего (Ники), Баррона и Эрика. А в 1934-м, почти через год после рождения Эрика, они развелись. Расставание проходило очень болезненно, и многие считают, что по-настоящему Конрад так и не смирился с ним. Поскольку он был истым приверженцем Римско-католической церкви, развод заставил его пережить тяжелый конфликт с верой. С тех пор он встречался с несколькими женщинами, но быстро терял к ним интерес. Ни одной женщине не удавалось надолго – завоевать его сердце – во всяком случае, после Мэри Баррон.

Сказать, что Конрад Хилтон был завидным женихом, значит ничего не сказать. Он уже приобретал известность как «владелец отелей для всего мира». Открыв несколько отелей, названных в его честь, в Техасе, Калифорнии и Нью-Мехико, он устремил свой взгляд на Нью-Йорк и даже на весь мир.

Для своего времени Конрад был новым типом бизнесмена – он обладал оптимизмом, когда, казалось бы, для этого не было никаких оснований, особенно во время войны и Великой депрессии. Он глубоко верил в Америку и в ее способность со временем снова встать на ноги, стать более великой нацией, чем прежде, и обрести процветание. Но больше всего ему хотелось быть на переднем крае национального возрождения. Он был глубоко убежден в том, что расширение его сети отелей в Европе будет способствовать развитию в ней туристической индустрии, а следовательно, транспорта, принося раздираемому борьбой континенту доллары, в которых он так нуждался.

Вместо того чтобы приступить к завтраку, Конрад вернулся в свою спальню. Украшенная ценными старинными вещами и прекрасными художественными полотнами, эта комната, скорее эти покои со сводчатым темно-синим потолком и окнами от пола до потолка были достойным местом отдыха одного из крупнейших бизнесменов мира. Входить в это святилище позволялось только Марии Амате. Она поставила себе за правило каждый день украшать комнату свежими цветами, наполнявшими комнату своим тонким ароматом.

У одной стены стояла старомодная деревенская кровать ручной работы в испанском стиле, настолько простая, что казалась взятой из монастыря. Рядом с ней располагался алтарь с искусно вырезанными изображениями святых, свечами, молитвенником и золотым распятием, перед которым Конрад молился перед сном, опустившись на колени на маленький персидский коврик. Когда ему было десять лет, его первый исповедник отец Хулес Дерашес сказал ему, что если он трижды прочтет молитву «Аве Мария», а потом «Святой Иосиф, молись за нас», то Бог всегда о нем позаботится. Поэтому все последующие годы, вот уже сорок с лишним лет, он всегда начинал вечернее служение перед алтарем с этих молитв именно в этой последовательности.

Он был глубоко верующим человеком, его вера всегда была для него источником поддержки и утешения. Тем не менее он часто задавался вопросом, как получается, что такой искренне верующий человек может быть до такой степени одиноким. «Пожалуй, это можно назвать проклятием человека с амбициями, – заметил он как-то одному из близких друзей, рассказывая о своей жизни. – Может, я даже ходячий этому пример. У меня есть все. Но порой я чувствую, что у меня мало что есть». Он так долго пребывал в одиночестве, что объектом его страсти стали неодушевленные объекты. Он стал относиться к своим отелям как к женщинам. «Это, конечно, гранд-дама», – говорил он об одной из своих гостиниц в Техасе, «Абилин-Хилтон». «С ней не сравнится ни одна женщина», – отзывался он о своем «Даллас-Хилтоне». «К счастью для меня, она не могла бы найти лучшего поклонника», – заявил он как-то по поводу отеля «Сэр Фрэнсис Дрейк» в Сан-Франциско. Единственное, что он ценил превыше всего и что доставляло ему самое большое удовольствие, – это его работа. Могло ли это однажды измениться? Он был готов к переменам, но особенно на них не рассчитывал.

Несмотря на огорчения из-за отсутствия любви, Конрад Хилтон считал, что в целом его жизнь сложилась удачно. Он заслужил свой успех упорным и напряженным трудом. И все-таки ему чего-то не хватало. Но вскоре, как и всегда, когда его внезапно одолевало одиночество, он с головой погрузился в работу, заполняя щемящую душу пустоту. И хотя порой, оглядываясь на этот отрезок своей жизни, он думал, что, пожалуй, ему лучше было бы оставаться одному – некоторые женщины, с которыми он готов был связать свою жизнь, никогда не оставляли его в покое, – он был не из тех, кто боится риска. Напротив, он любил риск, был игроком по натуре, жаждал получить от жизни все, и к черту последствия!

Глава 2

Неудачное начало

Чтобы полнее представить поразительный переход Конрада Николсона Хилтона от скромного начала карьеры к вершине славы и успеха, стоит вернуться к его отцу Августу Халворсену Хилтону, или просто Гусу, родившемуся в Норвегии 21 августа 1854 года, здоровенному красивому норвежскому иммигранту. А также к его матери, Мэри Женевьеве Лауферсвейлер, которая родилась 3 декабря 1861 года, маленькой женщине с тихим голосом, истовой католичке немецкого происхождения. Они поженились в день рождения Линкольна в 1885 году в городке Форт-Додж. Конрад унаследовал от отца серьезное отношение к работе и неуемное честолюбие; от матери – нравственные принципы и крепкую веру.

Дружные и преданные друг другу супруги Хилтон были абсолютно разными и внешне, и по темпераменту. Гус был высокого роста и крупного телосложения с внешностью киногероя: глубоко посаженные темные глаза и холеные усы со слегка свисающими кончиками. Мэри носила скромную прическу с прямым пробором и узлом на затылке; уже через пару лет замужества она поседела, хотя была еще очень молода. У нее были лучистые карие глаза, точеный носик и пухлый рот на округлом лице. Он был шумным и самоуверенным; она была тихого и кроткого нрава. Оба были одинаково преданы католической вере, которая создавала надежный фундамент для их долгой совместной жизни.

Первой у них родилась дочка Фелис, а через два года снежным рождественским вечером появился на свет Конрад. Названный в честь своего деда по матери Конрада Лауферсвейлера и местного доктора Николсона, принимавшего роды, Кони был вторым из восьми детей (четырех дочерей и четырех сыновей), родившихся у них за одиннадцать лет. Почти все дети родились в глинобитной хибарке, где была и лавка Гуса, торговавшая всем подряд и гордо величавшаяся «А.Х. Хилтон». Она находилась в городке Сан-Антонио. Территория Нью-Мексико, в центре огромного нагорья и голых скал, на полпути между Альбукерке и Эль-Пасо, то есть в Техасе, недалеко от реки Рио-Гранде.

Уже в детстве в мальчике чувствовался сильный, волевой характер. На детских фотографиях это крепкий мальчуган с оттопыривающимися ушами, аккуратно причесанными темными волосами, пристальным взглядом и скупой улыбкой. Остальные члены семьи на фото всегда улыбаются, а Конрад выглядит серьезным и сосредоточенным. Как старший сын в семье, он с детства помогал отцу в лавке. Таким образом он перенимал у отца его отношение к работе, познавал правила спроса и предложения, совершенствовал чутье и ремесло предпринимателя, верно служившие ему всю жизнь. Он сам придумал заняться выращиванием овощей на маленьком участке отца, которые затем продавал, обходя дом за домом. Хотя его едва было видно над стойкой лавки, он появлялся в ней почти каждый день после занятий в школе. Там он на собственной шкуре узнал, что такое тяжелый труд и умение торговаться с покупателем.

«Во время работы отца в лавке деда у него проявилось врожденное искусство переговоров, – вспоминал сын Конрада Баррон. – Охотники приносили в магазин кожу убитых ими животных, и он торговался с ними по цене. Ведь что бы вы ни покупали – кожу или отели, ни одна сделка не обходится без серьезных переговоров».

В это время семья понесла первую тяжелую утрату, смерть двухлетнего Джулиана, пятого ребенка и третьего сына. Все были безутешны, впервые в доме не было слышно детского лепета. Семья пришла в себя только с рождением Розмари, что произошло в 1898 году. Теперь, когда из колыбельки снова доносилось сладкое посапывание младенца, все почувствовали, что их дом стал прежним, настоящим семейным домом. В 1901 году семья пополнилась еще одним мальчиком, Гусом-младшим, которого дома звали Бой, а в 1906-м у них родилась четвертая дочка, Хелен. По мере прибавления семейства Гус пристраивал к дому по комнатке. Его дети не могут тесниться в одном помещении, у каждого ребенка должно быть собственное пространство, считал Гус, что было необычным для того времени. Но это вовсе не значило, что семья жила роскошно. На фотографиях можно видеть жалкое строение, грозившее рухнуть в любую минуту. «Здесь мы рассказывали друг другу о стране ковбоев, – рассказывал один из Хилтонов третьего поколения. – О ковбойских шляпах, лошадях, почтовых каретах, грязных дорогах в лунном свете, о салунах, о фортах и других укреплениях».

Конрад с удовольствием ездил на своем пони Чиките в местную школу об одной комнатке. И хотя он отлично болтал на английском и испанском, чему помогало общение с американскими и мексиканскими ребятами, когда мальчику исполнилось двенадцать лет, Мэри решила, что он получает недостаточное образование. Поэтому отправила его учиться в военное училище Госса в Нью-Мехико, что было тяжелым ударом для привязанного к дому мальчика. Ему очень не хотелось туда ехать, но ослушаться он не посмел. Там он продолжал обучение, вынужденный носить стесняющую движения кадетскую форму из серой фланели с черным кантом. Он показывал хорошие успехи только в арифметике, часто попадался после уроков в мюзик-холлах, куда учащимся запрещали ходить, – это был один из его способов проявления недовольства строгими военными порядками. Когда училище сгорело дотла, он обрадовался, что теперь сможет вернуться домой в Сан-Антонио, но радость его была преждевременна. Полковник Госс просто арендовал другое помещение, и учеба продолжилась. Однако теперь Марии показалось, что училище уделяет мало внимания религиозному образованию, поэтому забрала сына и отдала учиться в приходское училище при монастыре Святого Михаила в Санта-Фе, которое устраивало ее по двум причинам – оно было католическим и славилось своими строгими требованиями к ученикам.

На летние каникулы Конрад возвращался в Сан-Антонио и работал за пять долларов в месяц в лавке отца, который постепенно расширял свое дело. Теперь здесь располагались почтовая и телеграфная конторы, агентство по продаже «студебекеров», платная конюшня, продавались стройматериалы и подержанная мебель. Гус Хилтон был прирожденным предпринимателем. Он не только управлял магазином, но и вел товарообменные сделки с золотоискателями, снабжал их снаряжением, одеждой, провизией и деньгами в обмен на процент от их добычи. Время от времени он ездил в прерию продавать табак и еду звероловам, ставящим капканы на бобров, обменивая свои товары на их улов. Гус постоянно был занят работой, и был жестким не только в бизнесе, но и в семье; он предъявлял высокие требования ко всем детям, но особенно к Конраду. Потому что видел в нем собственные черты и мечтал, чтобы мальчик добился успеха в жизни. Оттого он постоянно давил на сына и выражал свое недовольство, хотя порой лучше было бы подбодрить мальчика похвалой.

Если Конрад надеялся, что в награду за его фермерские труды отец оставит его работать в «А.Х. Хилтон», то он ошибался. Осенью его отправили в другую школу, Военное училище Нью-Мехико в Розуэлле, на расстояние 115 миль от дома, что его снова страшно огорчило. Он говорил матери, что это будет «только напрасной тратой времени. Всему, что мне нужно знать, я учусь дома». Однако Мэри Хилтон стояла на своем, объясняя, что у него будет достаточно времени изучить бизнес отца – после учебы. А сейчас ему нужно получить серьезное образование. И довольно спорить. В итоге Конрад два года учился в училище Розуэлла, в каникулы, как и прежде, работая в магазине отца.

К пятнадцати годам Кони почти сравнялся ростом с отцом. И хотя тот счел нужным повысить ему заработную плату до пятнадцати долларов в неделю, он не изменил своего отношения к сыну; по-прежнему был строгим и властным наставником, поручал ему все больше заданий, но при этом контролировал каждый его шаг, каждое предложение и решение.

В то лето, несмотря на постоянную занятость в магазине и усваивание необходимых практических знаний, у Конрада стало появляться ощущение, что ему чего-то недостает. Как-то он обратил внимание на лежавшую на швейном столике матери книгу «Оптимизм», написанную двадцатитрехлетней жительницей Алабамы Хелен Келлер, слепой и глухой от рождения. Он тайком забрал книжку в свою комнатушку и за ночь прочел автобиографию Хелен, вдохновившую и изменившую его. Келлер писала: «Оптимизм – это вера, которая ведет к достижениям; без веры ничего невозможно достигнуть» и «Оптимизм – это гармония между духом человека и духом Господа, когда он восклицает, что Его творения хороши». Эти установки находились в полном согласии с нравственными принципами, усвоенными Конрадом от матери. Книга придала Конраду новые силы, и он твердо заявил родителям, что больше не вернется в школу, что это решение окончательное и бесповоротное – а ведь ему было всего пятнадцать лет. К удивлению подростка, Гус спокойно выслушал его заявление и сказал: «Хорошо, теперь я буду платить тебе двадцать пять долларов в неделю за полный рабочий день». Еще больше Кони поразился тому, что мать полностью поддержала отца. «Мне кажется, родители увидели мою решимость, и это заставило их передумать, – объяснял он позднее. – Должен сказать, я действительно умел за себя постоять».



Вскоре Гус был уже состоятельным человеком благодаря не только умелому ведению дел в магазине, но и удачному вложению средств, в частности в горнодобывающую промышленность. Известный в округе как Кол Хилтон, в 1904 году он значительно увеличил свое состояние, продав угольную шахту за 135 тысяч долларов. На радостях он повез всю семью на Всемирную выставку, устроенную в Сент-Луисе в ознаменование столетия приобретения Соединенными Штатами Луизианы, а также в олимпийский городок, где должны были проводиться первые в США Олимпийские игры. Поездка подстегнула его переехать в другое место. Рассмотрев несколько городов Южной Калифорнии на Тихоокеанском побережье, он выбрал Лонг-Бич, южнее Лос-Анджелеса, за его теплый климат и более легкие условия жизни. По прибытии на новое место Мэри сразу устроила детей в школу, убедив Кони, что ему пора уже завершить свое образование. Они жили в Лонг-Бич до тех пор, пока Кони не закончил школу. Тем временем Гус ездил в Сан-Антонио присматривать за магазином, куда Кони и вся семья должны были возвратиться после окончания им учебы.

В 1907 году в стране внезапно разразился финансовый кризис, лишивший Гуса Хилтона всего состояния. Собрав семью, Гус обрисовал им мрачную ситуацию и спросил, какие имеются предложения. После долгого раздумья Конрад, которому было девятнадцать лет, вдруг поднял голову и радостно улыбнулся.

– Нужно открыть отель! – заявил он. – Возьмем пять или шесть из наших десяти комнат (дома, где они жили) и превратим их в номера гостиницы. Нашему городу нужен отель!

Затем он объяснил, что отец мог бы управлять отелем, а мать и сестры готовить еду. Сам он будет заниматься багажом гостей. Подумав, он предложил брать за место два с половиной доллара. К его изумлению, отец счел его идею толковой! Можно с уверенностью сказать, что это предложение было первой блестящей идеей Конрада Хилтона – самой первой из множества будущих плодотворных идей.

Через полтора месяца новость о новом отеле распространилась по округе и достигла даже Чикаго. «(Говорили), что если тебе нужно отдохнуть во время торговой поездки, то сделай остановку в Сан-Антонио и постарайся достать номер у Хилтонов, – рассказывал впоследствии Конрад Болтону. – У них кормят лучше всех на Западе, и есть один очень расторопный и сообразительный парень. В нашем отеле каждому предоставлялось то, в чем нуждался. Путешественники получали чистоту, комфорт и хороший стол, и все это за два с половиной доллара, хотя мы подавали три полноценных и сытных блюда. Всем нам приходилось много работать, но больше всех, конечно, маме. Я бы и за миллион долларов не научился тому, чему научился за это время, и дал бы миллион долларов за один из маминых ужинов». Конрад не только управлял всеми делами в гостинице, он стоял за стойкой регистрации, был консьержем и осуществлял множество своих выдумок, чтобы предприятие приносило доход. Отец был очень доволен, хотя, по обыкновению, не баловал сына похвалами. Однако он доказал свое доверие тем, что, когда Конраду исполнилось двадцать один год, он передал в его ведение магазин в Сан-Антонио. Теперь его фирма называлась «А.Х. Хилтон и сын».

Благодаря спасительной для всей семьи идее Конрада получил возможность оплатить учебу в Горном институте Территории Нью-Мексико, находящемся в городке Сокорро, откуда он мог приезжать в Сан-Антонио на выходные или, в случае необходимости, на ночь. Он приобрел в Сокорро неоценимые знания, так как познакомился с высшей математикой, «развившей и подготовившей его ум для любой карьеры, которую он выбрал бы впоследствии».

В 1911 году Территория Нью-Мексико была включена в состав Соединенных Штатов. Конрад, которому было двадцать четыре года, несмотря на возражения Гуса и брата Карла, который в это время уже учился в Морской академии в Аннаполисе, штат Мэриленд, занялся политикой. Вскоре Хилтон был избран членом нижней палаты первого законодательного органа нового штата, где проработал один двухлетний срок как самый молодой представитель Нью-Мексико. Он был автором восьми законопроектов, один из которых запрещал жестокие сцены в кино, а второй предлагал установить необходимые ориентировочные знаки вдоль автострад. «За что бы он ни брался, он всегда проявлял большую изобретательность и способности, – говорил его сын Баррон. – И когда он стал заниматься политикой, что для него было довольно неожиданно, люди стали понимать, что у него большие амбиции, что он способен на большее».

В это время Конрад Хилтон был красивым молодым человеком с темными волосами, разделенными правым пробором, умными зеленоватыми глазами и полными губами, отличавшимся медлительным техасским выговором. Все находили его очень воспитанным и вежливым. Обнаружив, что законотворческая работа слишком скучна, он стал реже посещать местный парламент, с досадой сознавая, что отец был прав. Впрочем, бурная светская жизнь пришлась ему по вкусу. Каждый вечер он выезжал на роскошные балы в местном Капитолии, стал членом высшего общества Санта-Фе и приобрел славу блестящего партнера по танцам.

Деятельная натура Конрада требовала выхода. Не удовлетворяясь жизнью обычного горожанина, в 1913 году в возрасте двадцати шести лет Конрад взял на себя руководство музыкальной группой, образованной из его сестры Эвы, играющей на скрипке, и двух ее подруг. Группа называлась «Трио Хилтон». Девушки выглядели очень эффектно в длинных широких юбках (с пуговицами по центру), перепоясанных широкими кушаками, в блузках с длинными рукавами и пышными оборками и в огромных живописных шляпах. Как всегда, Конрад был не только их менеджером, но также агентом и администратором. Хотя отец говорил, что дело это очень рискованное и может провалиться, Конрад был уверен, что зрители будут ломиться на выступление трио. К сожалению, он ошибся. Несмотря на все его усилия, первая попытка заняться шоу-бизнесом оказалась крайне неудачной, едва покрыв расходы за год. Провал сам по себе достаточно неприятная вещь, но еще тяжелее было сознавать, что предсказания отца оправдались.

Конрад Хилтон возвратился в Сан-Антонио раздосадованный и решительно настроенный добиться успеха без помощи и советов отца. Поскольку в их маленьком городе не было ни одного банка, он решил стать банкиром. И снова Гус предостерегал его, объясняя, что их городок слишком мал для деятельности местного банка, что как раз недавно в соседнем Сокорро открылось несколько банков. Не вняв доводам отца, имея около 30 тысяч долларов (три тысячи были его собственные, остальные он наскреб у друзей и инвесторов), в сентябре 1916 года Конрад основал «Нью-Мексико штат банк Сан-Антонио». Хотя ему было всего двадцать девять лет, он считал, что жители его родного городка доверят свои сбережения его банку. Однако клиенты не появлялись, и к концу года банк закрылся. Еще одна неудача. Неужели отец всегда будет прав?

Казалось, Конраду ничего не оставалось, как снова заняться бизнесом отца, а поскольку к этому времени Гус передал ему часть акций, то теперь он мог стать его равноправным партнером не только по названию, но и по доходам. Но здесь вмешалась судьба и изменила направление его мыслей.

В 1915 году выпущенная с немецкой подводной лодки торпеда потопила в Атлантическом океане британский транспортный корабль «Лузитания». Поскольку Германия продолжала взрывать корабли в Северной Атлантике – в том числе и американские, – через два года, в апреле 1917 года страна, нейтралитет которой до сих пор удавалось соблюдать президенту Вудро Вильсону, присоединилась к союзникам в борьбе против Германии в Первой мировой войне. Конрад, который к этому времени окончил офицерское военное училище и получил звание второго лейтенанта, жаждал получить направление на фронт. Однако военное руководство распорядилось иначе. Учитывая деловой опыт и знания Хилтона в области мануфактурных товаров, его направили в интендантские войска, штаб-квартира которых находилась в Париже, вдали от боевых действий. Днем он выполнял несложные и довольно скучные обязанности, а по вечерам был завсегдатаем кафе и бистро на Елисейских Полях. Этот красивый парень в ладно пригнанном по фигуре офицерском мундире и с широкой победной улыбкой пользовался огромной популярностью.

Пребывание во Франции дало Конраду новое представление о мире, обогатило его опыт, позволив забыть о неудачном начале карьеры. «Раньше я чувствовал себя лягушкой в маленьком пруду, – говорил он. – А теперь (в Париже) я понял, что был всего-навсего головастиком в огромном океане». Однако вскоре после подписания перемирия его бурную светскую жизнь прервала телеграмма матери, которая сообщила о смерти отца и просила срочно приехать домой.

Хотя Конрад Хилтон торопился сдать дела, чтобы поскорее вернуться в Штаты, он приехал слишком поздно. К его приезду отца уже похоронили. Он тяжело переживал, что не успел отдать последний долг отцу, который его часто критиковал, но которого он все равно очень любил и глубоко уважал. Так случилось, что Гус оказался первым в городе владельцем автомобиля, правда, судя по фотографиям, это был всего лишь старый драндулет. В этом «мерседесе» он и разбился 1 января 1919 года, не сумев вписаться в поворот. Он стал первой в городе жертвой автомобильной аварии. Хотя Конрад знал, что отец хотел бы видеть его продолжателем семейного бизнеса, он прекрасно понимал, что период расцвета Сан-Антонио окончился. И если уж добиваться успеха, то только не здесь.

Глава 3

Владелец отеля

По иронии судьбы, современной технике, создавшей автомобили и лишившей жизни отца Конрада Хилтона, суждено было стать импульсом, подтолкнувшим Конрада к очередному предприятию, обратив его внимание на нефтяные промыслы Техаса. Но он хотел стать не биржевым спекулянтом, а собирался использовать стремительно развивавшуюся вспомогательную структуру, обслуживающую нефтедобывающую промышленность. «Черное золото» за одну ночь делало людей миллионерами, и Конраду захотелось участвовать в этой деятельности. Конечно, мать могла попросить его остаться дома, но она этого не сделала. Позднее он вспоминал: «В который раз моя мама продемонстрировала свою твердую веру в Бога. Скажи она, что я ей нужен, и я остался бы в Сокорро. Но она этого не сказала. Она потеряла мужа, бывшего ей верным другом на протяжении тридцати четырех лет, и нашла в себе силы отпустить только что вернувшегося домой старшего сына. Она любила нас обоих. Она знала, что такое горе. Но она не знала, что такое страх, одиночество или зависимость от поступков людей, потому что была уверена в том, что ее Покровитель никогда ее не оставит, не откажется от нее. Поэтому она твердо сказала мне: «Кони, тебе нужно найти свое поле деятельности».

Зашив 5 тысяч долларов, все свои сбережения, в подкладку пиджака, весной 1919-го Конрад Хилтон, которому было уже тридцать два года, отправился в Техас и остановился в маленьком шумном городке Сиско. Высокий техасец уже начал лысеть, но оставался по-прежнему привлекательным в своем опрятном костюме-тройке с непременным шелковым галстуком. «Я думал только о том, чтобы каким-то образом стать участником того ошеломляющего карнавала, которым был в то время Техас», – вспоминал он. Ему казалось, что здесь он сможет осуществить свою давнишнюю идею открыть собственный банк. Вскоре он услышал, что продается один банк, встретился с его владельцем, и они сошлись в цене. Но судьбе было угодно, чтобы банкир отказался от своего слова и значительно поднял уже оговоренную цену. Глубоко разочарованный, Конрад направился к ближайшей гостинице под названием «Мобли», чтобы обдумать дальнейшие шаги.

Гостиница занимала довольно мрачное двухэтажное строение из красного кирпича и обслуживала весь разнообразный и грубый люд, работавший на нефтяных промыслах. «Мне показалось, что я вполне могу в ней переночевать». Несмотря на ее жалкое состояние, Конрад с удивлением застал в холле множество клиентов, привлеченных низкой стоимостью номеров и ожидающих их освобождения. Оказалось, что владелец принимает клиентов на несколько часов, по три смены в день – это помимо дневного или недельного проживания, и все равно вынужден был им отказывать!

Несмотря на внешнюю неприглядность гостиницы, Конрад оценил ее перспективы. Мысль составить состояние на этой сорокаместной гостинице соблазняла его больше, чем поиски счастья в нефтяном бизнесе. Поэтому, узнав, что хозяин «Мобли» хочет ее продать и сам заняться нефтью, Конрад предложил ему 40 тысяч долларов. Правда, у него было всего 5 тысяч. Но его преданная мать, давно уже видевшая, что ее Кони явно пошел в Гуса, заняла деньги у друзей, взяла ссуду в банке и прислала ему недостающую сумму. Эта, уже вторая попытка заняться гостиничным делом, если учитывать крохотный отель в доме Хилтонов, определила всю жизнь Конрада. Видимо, он и сам это понимал. Оформив покупку, он отправил маме телеграмму: «Поле найдено. Вода здесь глубокая. Спускаю в Сиско свой первый корабль».

Из своего первого опыта с гостиницей Конрад усвоил два самых главных урока: необходимость продуманного использования пространства и привлекательность горячей еды. Поэтому первым делом он решил разобрать вестибюль и большую часть столовой, а из высвободившегося пространства выкроить еще несколько номеров. Затем он уменьшил регистрационную стойку, получив место для торгового киоска. Кроме того, он прикинул, что если убрать из другого конца вестибюля диван и три кресла, то можно будет втиснуть еще и киоск для газет. Приглашенные плотники развили в «Мобли» бурную деятельность, но почему-то стук их молотков клиентов не беспокоил. Напротив, они с интересом наблюдали за переделками. Сам Конрад приветливо общался со своими клиентами, объясняя и рекламируя им преимущества своего нового заведения. В результате вскоре его гости, как он их называл, уже сами восторженно рассказывали знакомым о больших порциях мяса с картофелем, об отличном обслуживании его шустрых служащих и о невысоких ценах за проживание.

Именно тогда Хилтон понял, что успех дела во многом зависит от настроения служащих. Он начал устраивать регулярные собрания своих работников, узнавал об их нуждах и жалобах и каждому старался хоть чем-то помочь. Забота о своих служащих, в которых он видел людей со своими семьями и проблемами, а не просто подчиненных, стала главным деловым принципом Конрада Хилтона, на многие годы вперед определившим его преуспевание в качестве отельера. Вскоре он сформулировал и назвал своим служащим свои личные правила успешной работы и попросил их придерживаться. Его кодекс вполне применим и сегодня – спустя почти сто лет – как секрет преуспевания. Вот как он изложил его в свое время: «Открой свое призвание, свой талант. Будь добрым и великодушным. Будь честным. Живи не равнодушно, а с энтузиазмом. Не позволяй вещам владеть собой. Не тревожься о своих проблемах. Относись к людям с уважением, не презирай их. Не цепляйся за прошлое. Сознавай ответственность за свое дело. И наконец, не забывай все время молиться Богу».

Теперь, когда у Конрада Хилтона появилась «Мобли», которую он потом называл своей «первой любовью», «прекрасной дамой», казалось, он на верном пути к успеху в изменчивом гостиничном бизнесе. Забыв о банке, он решил полностью отдаться своей новой страсти. Это должно было обеспечить ему постоянный успех. К 1923 году Хилтону принадлежало уже несколько маленьких гостиниц Техаса, в частности «Мельба» в Форт-Уорт, в которых насчитывалось более 500 номеров. Поскольку все они находились в жалком состоянии и на грани закрытия, ему удавалось приобрести их задешево. Затем он вкладывал в них средства, переделывая на свой лад – превращал часть вестибюлей в номера, а иногда в бары, на месте чуланов или стенных шкафов ставил сувенирные киоски, и вскоре эти гостиницы начинали приносить доход. Казалось, все его предприятия увенчиваются успехом. Он почувствовал необходимость в каком-то слогане, который позволил бы отличать принадлежащие ему отели с характерными для его подхода особенностями. Поразмыслив, он придумал отличное, краткое, но емкое слово – «минимакс». Оно подразумевало минимальную цену за максимум услуг. Он начал использовать этот слоган в рекламах своей быстро растущей сети отелей.

Когда ежегодная прибыль Конрада приблизилась к 100 тысячам долларов в год, он стал мечтать о строительстве отеля, который назовет своим именем. Вскоре он смог осуществить свою мечту, создав корпорацию «Отели Хилтон Инкорпорейшн», куда привлек команду финансовых советников и кредиторов. 26 июля 1924 года он расчистил площадку под строительство отеля «Даллас-Хилтон». Ему исполнилось уже тридцать семь лет. Взяв эту землю в аренду на сто лет, он оформил под нее заем в банке в 500 тысяч долларов, неслыханную сумму по тем временам. Кроме того, он вложил в строительство свои средства в размере 100 тысяч долларов, и еще 200 тысяч дали кредиторы. Когда же этих средств оказалось недостаточно, он уговорил директора похоронного бюро, у которого арендовал землю, ссудить ему деньги на завершение строительства. Казалось, Конрад Хилтон любого мог уговорить! Этому отелю суждено было стать первым из тех, которые он откроет в Техасе за следующие десять лет, включая его отели в Далласе, Абилине, Лонгвью, Лаббоке, Эль-Пасо и Плейнвью. В 1927 году он будет назначен президентом ассоциации «Отели Техаса».

Глава 4

Потерять всё

Фортуна определенно улыбалась Конраду Хилтону. К несчастью, это везение длилось недолго. В октябре 1929 года разразилась Великая депрессия, разорившая не только его, но и большую часть населения Соединенных Штатов. В результате этого крутого поворота в судьбе страны тысячи людей стали бездомными, а многие преуспевающие предприниматели вынуждены были бросить свое дело и идти в разнорабочие, хвататься за любую работу, лишь бы прокормить семью. Бизнесмены намного состоятельнее Конрада оказались в тяжелом финансовом положении. Количество деловых поездок резко сократилось, а те бизнесмены, которые еще вели свое дело, уже не могли позволить себе останавливаться в таких дорогих отелях, как отели Конрада, предпочитая снять на пару дней дешевую комнату в какой-нибудь третьеразрядной гостинице.

Депрессия застала Конрада в самый разгар строительства отеля «Даллас-Хилтон», когда он уже вложил в него громадные средства. Дела шли все хуже, и к концу года Конрад оказался по уши в долгах и потерял все, кроме одного отеля – великолепного «Эль-Пасо-Хилтон», в рекламе о котором говорилось: «Красивейший отель Юго-Запада. В двух шагах от Мехико. Радио в каждом номере!» Имея полмиллиона долларов долгов, он был в буквальном смысле разорен. Ошеломляла скорость обнищания людей. «Я был крайне подавлен, – вспоминал он. – Впрочем, в этот момент нашей истории все, кто занимался бизнесом, оказывались перед угрозой разорения. У меня было ощущение, что если я смогу пережить этот момент, то потом переживу все что угодно».

Но даже в этой тяжелой ситуации Конрад не терял присутствия духа. Он считал, что если удастся сохранить «Эль-Пасо», то он сумеет пережить депрессию. «Он был из тех людей, которые считали, что плохая полоса не может тянуться вечно, – сказал его сын Баррон. – К нему вернулся оптимизм, который он почерпнул еще подростком из книги Хелен Келлер и в дальнейшем всегда его поддерживал. К тому же он горячо верил в Америку, в ее способность воспрянуть духом, и, хотя многие его коллеги по гостиничному бизнесу считали, что точка возврата уже пройдена, что страна никогда не вернет себе былую славу, мой отец никогда не поддерживал эти пессимистические взгляды. Конечно, не сразу, а лишь постепенно, со временем, но все непременно наладится – главное, пережить этот тяжелый момент, говорил он». А пока он сократил количество сдаваемых номеров, отопление и электричество… словом, все, что помогало уменьшить накладные расходы.

Когда подошло время платить за аренду участка под «Эль-Пасо», Конрад договорился по телефону с одним банкиром из Миссури, что тот одолжит ему 40 тысяч долларов, необходимых для сохранения отеля. Хилтон сел на пропеллерный самолет – весьма экстравагантный способ передвижения в то время, но оправданный для решения столь важного вопроса – и прилетел в Миссури, но банкир успел передумать. Конрад пришел в отчаяние. Потеря единственного отеля означала полный крах. Он срочно возвратился в Техас и собрал на совещание своих поставщиков – и мать, которая теперь жила в Эль-Пасо. Он пообещал, что, если каждый из них одолжит по 5 тысяч долларов, чем поможет ему выкрутиться, он будет поддерживать с ними деловые отношения до тех пор, пока будет оставаться владельцем отеля. Почему на этом совещании присутствовала его мать? Могли ли поставщики отказать ему на глазах у Мэри Хилтон, которая сама выразила желание дать ему 5 тысяч долларов и сделала это? В итоге присутствующие на совете семеро бизнесменов согласились выдать ему нужную сумму. Дональд Хабс вспоминал, что Хилтон схватил деньги, «бросился к лифту, помчался в банк и оплатил счет за аренду. Он говорил, что, не найди он тогда этих денег, это означало бы верную гибель его империи».

Хотя Конраду удалось спасти «Эль-Пасо», положение его оставалось крайне тяжелым. Вокруг все рушилось, одна проблема следовала за другой. В какой-то момент в отель «Даллас» явился шериф с постановлением суда. «Я пришел получить платеж, – заявил он Хилтону. – Вы обязаны заплатить, в противном случае я приколочу это постановление в вестибюле». Это был унизительный момент для Конрада, но делать было нечего. «Прибивайте, – скрывая тревогу, невозмутимо сказал он. – Пойду поищу для вас лестницу». Через полчаса шериф вернулся и сказал: «Я не смог найти места для того, чтобы прибить постановление. У вас там все стены выложены мрамором». На что Конрад ответил: «Я уплачу, как только достану деньги». Шериф ушел, согласившись дать ему еще немного времени. Конраду удалось достать деньги, «но это было нелегко», вспоминал он. Еще более критический момент настал, когда мебельная компания, которой он должен был всего 178 долларов, заявила на него в суд. В это время юристы Конрада настойчиво убеждали его объявить себя банкротом. Он стучал кулаком по столу и упорно отказывался это делать, уверяя, что это лишь временные затруднения, что он переживет этот момент.

– Изучая период Великой депрессии, я видел цифры, которые показывали, что в это время обанкротились 80 процентов владельцев американских отелей, – говорит Марк Янг из Колледжа Конрада Н. Хилтона по ресторанному и гостиничному менеджменту. – Люди перестали разъезжать по стране, особенно бизнесмены, номера стояли незанятые. При желании любой кредитор мог потребовать возвращения своих ссуд, в результате чего владелец был бы полностью разорен. Но кредиторы Хилтона видели, что он всеми силами старается выкрутиться из сложнейшей ситуации. Они доверяли ему, к тому же он умел договариваться с людьми, это у него от отца. Например, в Эль-Пасо был один поставщик молочных продуктов, которому Хилтон давно не платил по счетам, и Конрад сказал ему: «Послушай, если ты продлишь мне кредит, я буду брать молочные продукты только у тебя до тех пор, пока буду управлять этим отелем». Так он и делал в течение многих лет. Он никогда не забывал свои обещания. У нас хранится множество его писем к людям, где он писал: «Вы помогли мне в тяжелую минуту, теперь я хочу помочь вам. Не нужна ли вам работа? Или, может, вы хотите приобрести акции нашей компании? Что я могу сделать, чтобы отблагодарить вас за помощь?»

Но тогда, казалось, с каждым днем он приближался к полному краху. «Существует очень добрая история о том, что в какой-то момент ему нужно было срочно отдать долг в 500 долларов, и один посыльный отеля в Далласе отдал ему свои сбережения, которые копил всю жизнь, – вспоминала внучка Конрада Линда Хилтон, дочь его сына Эрика. – Этот посыльный сказал: «Мистер Хилтон, это все мои сбережения, но я хочу, чтобы вы приняли их, потому что я знаю, что вы используете их с умом». Дедушка сказал, что он не берет милостыню, но может принять эти деньги в качестве инвестиции. Он был очень гордым человеком и никогда не сдавался. Он отличался дальновидностью, всегда отдавал отчет в том, куда идет и что делает, никогда не сомневался в том, что сможет довести до конца очередную сделку». Кстати, спустя много времени Конрад возвратил деньги этому посыльному, и тот получил дивиденды по акциям Хилтона, обеспечившие его до конца дней.

Вскоре надежды Конрада Хилтона на силу и решимость любимой страны стали оправдываться; хоть и медленно, Америка вставала на ноги. А с ней начала возрождаться и маленькая империя Хилтона. Из-за его упорного нежелания отказаться от уплаты долгов его репутация в глазах прежних и будущих кредиторов значительно выросла. Крупные поручители и кредиторы еще больше поддерживали его, зная, что ему можно доверять даже в худшие времена, тем более теперь, когда дела у него пошли на лад. «Все готовы были сотрудничать с Конрадом Хилтоном, потому что он так и не объявил себя банкротом, – сказал Дональд Хабс. – Отчасти благодаря этому он и смог в будущем приобрести столько новых отелей».

К 1939-му Конрад расширил свое влияние до Западного побережья, приобретя элегантный и изысканный отель «Сэр Фрэнсис Дрейк» в Сан-Франциско – здание в 22 этажа с 450 номерами и роскошным ночным клубом стоимостью 300 тысяч долларов. Он был оценен в 4100 тысяч долларов, из которых Хилтон заплатил наличными 275 тысяч. Там же, в Калифорнии, ему теперь принадлежали отель «Хилтон» в Лонг-Бич и еще один в Альбукерке, штат Нью-Мексико. Казалось, после окончания Великой депрессии ничто уже не могло остановить Конрада Хилтона.

В 1940-м Конрад наконец переезжает в Лос-Анджелес. Жизнь его сестер и братьев складывалась благополучно. Эрик уехал в Морское училище Аннаполиса, окончил его и получил звание младшего сержанта. Второй его брат, Джулиан, был студентом в Дартмуте. Одна сестра удачно вышла замуж и жила в особняке в пригороде Бостона, вторая стала актрисой, а третья была отличницей выпускного класса школы.

Через год после переезда на Западное побережье Конрад основал первую штаб-квартиру своей компании за пределами Техаса на бульваре Уилшир в Беверли-Хиллз. К этому моменту уже самые заинтересованные американцы прекрасно знали, что отели Хилтона предоставляют комфортабельные номера по разумным ценам. Конрад Хилтон стал одним из главных игроков – скорее даже главным игроком – в гостиничном бизнесе страны, уважаемым не только за чутье и деловую сметку, но и за то, что не только пережил, но и преуспел в те тяжелые времена, когда большинству американских бизнесменов не оставалось ничего, как признать свое поражение.

Глава 5

Мечты о Джорджии

Он не встречал никого, подобного ей. За исключением нескольких особ.

Однажды в Калифорнии, вечером в начале декабря 1941 года, Конрад Хилтон со своей дамой оказались в популярном ночном клубе «Чирос» на Сансет-Стрип в Западном Голливуде, который впоследствии стал «Камеди стор». В этом клубе появлялись все знаменитости Голливуда – Джоан Кроуфорд, Кэрри Грант и Барбара Стэнвик, а перед входом всегда торчали репортеры, чтобы сфотографировать их для утренних газет. Помимо них здесь собирались толпы их поклонников с блокнотами наготове, ловящих момент, когда появятся их любимые киноартисты и, может, удостоят своего автографа. В результате перед ночным клубом постоянно царили шум и суета, то и дело освещаемые фотовспышками камер.

Когда Конрад с подругой протиснулись через толпу и вошли в небольшое помещение, практически одновременно с ними там появились модно одетая молодая дама с красивым спутником; эта пара сразу привлекла всеобщее внимание. То было время «парадных выходов», и вновь прибывшие определенно знали толк в этом деле. Дама в вечернем платье с бирюзовой вышивкой двигалась уверенно и с женственной грацией. Несмотря на небольшой рост, благодаря величественной осанке и высоко поднятой талии она казалась высокой. Красивое лицо ее было обрамлено пышно взбитыми рыжими волосами. Нежная кожа, высокие скулы, прямой точеный носик, миндалевидные глаза орехового оттенка и чувственные губы заставляли предполагать, что эта красавица принадлежит к элите клуба, на самом же деле ей только предстояло добиться успеха в Голливуде.

Следом за ними проследовала не менее эффектная пара – актриса Эва Габор из Венгрии и ее спутник Бентли Райан, один из партнеров юридической фирмы «Баутцер». Эва только начала свою карьеру актрисы, снявшись в небольшой роли в картине «Вынужденная посадка» на киностудии «Парама-унт». Хотя известность Эвы стремительно росла, скорее это объяснялось не актерскими данными, а ее внешностью.

Стройная, очень красивая блондинка двадцати одного года обращала на себя внимание сильным венгерским акцентом, остроумием и живым умом. У истоков ее славы стояла мать, Джоли (Джанси) Тиллеман Габор, честолюбивая еврейка из родовитой семьи, будапештская дебютантка и наследница богатого ювелира. Отцом Эвы был полковник Вилмош Габор, самовлюбленный и властный представитель высшего военного командования Венгрии, который был на двадцать два года старше Джоли. К 1939 году Эва, первая из семьи приехавшая в Соединенные Штаты (со своим тогдашним мужем Эриком Драммером, с которым она в данный момент разводилась), обзавелась в Голливуде агентом и получила контракт в студии «Парамаунт». Однако внимание Конрада Хилтона привлекла не Эва, а ее старшая сестра, двадцатичетырехлетняя Жа-Жа, со своей огненно-рыжей шапкой волос и резко контрастирующим с ней шелковым вечерним платьем. Жа-Жа[3], настоящее имя Шари, была второй из трех сестер – третью, старшую, звали Магда – и родилась в Будапеште, тогдашней Австро-Венгрии, в 1917 году. Она эмигрировала из Венгрии в Америку всего три месяца назад.

Хорошенькая и избалованная с детства, Жа-Жа воспитывалась как наследная принцесса, унаследовав от матери чрезмерную самоуверенность, которую демонстрировала всю жизнь. Она получила образование в частной школе в Швейцарии, брала уроки верховой езды, пения, балета, игры на фортепьяно и даже фехтования, всегда появлялась в роскошных туалетах и явно готовилась к роли куртизанки. Джоли позаботилась о том, чтобы Жа-Жа, как и ее сестры, научилась говорить на английском, немецком и французском языках. «Жа-Жа может болтать о пустяках на четырех языках», – говорила потом Джоли в одном интервью. В возрасте девятнадцати лет Жа-Жа получила свою первую роль. Ее заметил австрийский тенор Ричард Таубер и пригласил спеть роль субретки в своей оперетте «Поющая мечта». Поскольку Джоли Габор довольно поздно решила стать актрисой, она изо всех сил пользовалась славой своих дочерей. В 1936 году она устроила настоящую кампанию, чтобы Жа-Жа получила титул «Мисс Венгрия». Ей было не важно, что дочь не проявляла актерского таланта, и даже то, что у нее еще не было вечернего платья. Ради своей цели она готова была на все: использовала принадлежавший Эве пузырек перекиси водорода, чтобы на время превратить темноволосую Жа-Жа в платиновую блондинку; перерыла гардероб Магды в поисках длинного платья, затем силой привела Жа-Жа за кулисы и буквально вытолкнула на сцену в ряд финалисток. Вопреки всем ожиданиям и благодаря поразительной наглости Джоли Жа-Жа была признана «Мисс Венгрия» 1936 года, но вынуждена была отдать корону, так как ей еще не исполнилось шестнадцати лет. Позднее Джоли уверяла, что Жа-Жа была не только признана «Мисс Венгрия», но едва не получила корону «Мисс Европа» – эту ее выдумку долго повторяли в газетах. На самом деле нет никаких доказательств того, что Жа-Жа вообще принимала участие в конкурсе на это звание, которое проводилось 30 октября в Тунисе. А теперь, в 1941 году, Жа-Жа вела бракоразводный процесс с Бурханом Белдже – пресс-секретарем министра иностранных дел Турции в Анкаре, – чтобы, освободившись от брачных уз, начать охоту за новым мужем, к чему она и приступила, едва успев приехать в Голливуд к сестрам.

Сидя за столиком, Конрад Хилтон разговаривал с техасским отельером Джозефом Дроуном, тем самым, что через пять лет открыл отель «Бель-Эйр» в Лос-Анджелесе. Когда Конрад встал во весь свой рост, Жа-Жа невольно обратила на него внимание. В мемуарах 1960 года она живо передает этот момент: «Он стоял там, высокий, стройный мужчина, седина на висках которого резко оттенялась его загорелым лицом… похожий на индейца из прерий, с зеленоватыми глазами и благородными чертами лица – интересный и видный мужчина, который, скорее всего, был дипломатом. У меня мелькнула мысль, что за такого человека я могла бы выйти замуж».

Позднее она говорила, что Хилтон напоминал ей героев голливудских вестернов, о которых она мечтала еще в Венгрии, таких как Том Микс и Бак Джонс, настоящего американца, твердого и неукротимого нрава, который способен был заслужить ее восхищение и в то же время держать ее в руках. Она огорчилась, когда Грегсон Баутцер объяснил ей, что Хилтон занимается гостиничным бизнесом. Ей это казалось несолидным, втайне она желала, чтобы он был дипломатом или политиком. Для этой роли он выглядел весьма импозантно. И все-таки для нее – во всяком случае, как она это вспоминает – это была любовь с первого взгляда.

Не все поверили восторженному описанию Жа-Жа ее первого впечатления от Конрада. В частности, Шейла Грэхем, которая вела светскую хронику, язвительно писала, что это была любовь с первого взгляда между неподходящей парой: «Первый взгляд Жа-Жа был устремлен на бумажник Хилтона». Возможно, Грэхем была недалека от истины. В своей автобиографии Джоли рассказывает, что незадолго до отъезда Жа-Жа в Америку она советовала дочери поискать себе мужа среди людей, которые занимаются гостиничным бизнесом. «Почему это?» – спросила заинтригованная Жа-Жа. И Джоли объяснила, что одна ее подруга стала женой директора отеля в Карнеле, штат Калифорния, и что он обеспечил ей роскошную и беззаботную жизнь. «Она говорит, что ей подают прекрасные блюда, что у нее великолепные апартаменты, что все вокруг относятся к ней с большим почтением, что у них и знакомых постоянно устраиваются приемы и вечеринки, – рассказывала Джоли своей дочери. – Она говорит, что это обеспечивает хорошую жизнь. Так что имей это в виду». И знакомство с «управляющим отелем», состоявшееся вскоре после приезда Жа-Жа в Лос-Анджелес, должно было показаться ей добрым знаком.

– Вы позволите присесть? – спросил Конрад Жа-Жа и занял соседний с ней стул.

Они обменялись несколькими фразами, а затем, к удивлению Жа-Жа, видевшей его со спутницей, он пригласил ее на танец. Она сразу согласилась.

Они присоединились к танцующим парам. Жа-Жа, которую всегда привлекали крупные мужчины, почувствовала себя маленькой и хрупкой рядом с высоким и сильным Конрадом. Она не могла не обратить внимания на его элегантность. В пятьдесят четыре года он казался более гибким и подвижным, чем окружающие молодые люди.

– Мне сказали, что сегодня вечером здесь будет одна очаровательная молодая особа из Венгрии, – шепотом сказал он ей, как она вспоминает. – И, ей-богу, меня не обманули! – Но имя Жа-Жа ничего ему не говорило. – Я не говорю по-венгерски, – пошутил он.

Ему показалось, что ее имя прозвучало похоже на Джорджию, и он в тот же момент решил, что так и будет ее называть. По удивительному совпадению, когда Жа-Жа не было и шестнадцати лет, она выступала в женском хоре в Австрии под псевдонимом Джорджия Габор. Когда он сказал, что будет называть ее Джорджией, она кокетливо улыбнулась; ведь ее с раннего детства приучали к роли субретки.

После танца они разговорились. Жа-Жа рассказала, что она только что приехала из Венгрии, что Голливуд успел произвести на нее неприятное впечатление. Здесь какие-то фальшивые люди, слишком много солнца, а у пальм, на ее взгляд, странное сочетание сравнительно тонкого ствола и массивной верхушки. Он оценил ее юмор и рассмеялся искренне, «как мальчишка».

За первым танцем последовал второй, затем третий. Когда они вернулись к своему столику, венгерская красотка устремила на него лукавый взгляд и произнесла, отчаянно коверкая английский:

– Думаю, я могла бы выйти за вас замуж.

Она искусно лавировала на грани смелого флирта и безразличия. Конрад видел перед собой женщину, совершенно не похожую на тех, за какими он охотился, а потом с легкостью бросал. Но она и сама оказалась охотницей. Ее кокетливая фраза застигла его врасплох.

– Вы думаете, что могли бы выйти за меня замуж? – со смехом переспросил он, подражая ее акценту. – Что ж, почему бы и нет?

Вечер пролетел незаметно. В какой-то момент дама, с которой пришел Конрад, исчезла. Он даже не поинтересовался, куда она делась, настолько был увлечен новым знакомством. Среди разговора он предложил Жа-Жа поехать с ним на Ки-Уэст, куда он направлялся навестить своего брата Карла, служившего там офицером береговой охраны. Но сначала он собирался заехать в Эль-Пасо, чтобы устроить матери сюрприз своим неожиданным появлением в день ее рождения. Жа-Жа, притворяясь равнодушной, сказала, что у нее есть свои планы, но, возможно, она присоединится к нему для поездки во Флориду. Они договорились поддерживать связь.

В ту ночь Жа-Жа вернулась в маленькую квартирку Эвы в Голливуде и торжествующе воскликнула:

– Я нашла себе человека для замужества!

Эва не спеша закончила чистить зубы и только потом спросила:

– Какого человека?

– Я говорю о Конраде Хилтоне.

– Не слишком ли он стар для тебя?

– Ничуть, – улыбнулась Жа-Жа. – Он ужасно красивый.

– Сначала турок, теперь техасец, – невольно засмеялась Эва.

Тем временем Конрад сидел за рулем своего черного «кадиллака» с откидным верхом и отделанным красной кожей салоном, возвращаясь в свое имение Бель-Эйр. Как он потом вспоминал, дома он сначала уселся во внутреннем дворике, чтобы выпить перед сном стакан бренди. К этому времени его сыновья, а также все рабочие и служащие уже спали, и над поместьем царила безмятежная тишина, которую нарушал только едва слышный шорох листвы деревьев. Сидя под ясным калифорнийским небом, усыпанным сверкающими звездами, Конрад невольно улыбался. Эту ночь он никогда не забудет.

Глава 6

Полное одиночество

7 декабря 1941 года, через три дня после дня рождения Мэри Хилтон, японцы атаковали Пёрл-Харбор. Конрад Хилтон с матерью несколько недель провели в Эль-Пасо, как и все в мире ожидая, что теперь будет. Потом он рассказывал, что 25 декабря, когда ему исполнилось пятьдесят пять лет, он почти весь день молился в церкви о мире.

28 декабря Конрад отправился в Нью-Йорк по просьбе своего друга Арнольда Киркби, основателя сети отелей «Киркби». (Много лет спустя Киркби станет известным как владелец особняка Бель-Эйр, в котором снималась комедия «Деревенщина из Беверли-Хиллз».)

– Я прослышал про отель «Пьер», – сказал он Конраду. – Что, если нам провернуть маленькую сделку?

Конрад всегда тщательно взвешивал возможности отеля, который собирался приобрести, но на этот раз он решил быть еще более осмотрительным. Теперь, когда страна вступила в войну и сражение приблизилось к берегам Америки, никто не знал, чего ожидать. Во всяком случае, число путешествующих резко сократится, так как экономика страны будет переведена на военные рельсы. Конрад согласился осмотреть отель на Пятой авеню, но не принимал этой идеи всерьез, хотя по-прежнему мечтал открыть свою гостиницу в Нью-Йорке. Все прежние успехи казались ему незначительными, когда он размышлял о ценной недвижимости в Нью-Йорке. Но момент был неподходящим, а Конрад Хилтон всегда придавал большое значение своевременности сделки.

И вот в канун Нового года Конрад Хилтон в полном одиночестве сидел в прокуренном и шумном баре Манхэттена. Для него это было непривычно – в Лос-Анджелесе он всегда был самой заметной фигурой на любой вечеринке, а он часто их устраивал, отмечая открытие одного из новых отелей или другие удачные сделки. Он умел непринужденно общаться с гостями, для каждого собеседника находил интересующую его тему – будь то экономика, спорт или развлечения, но сам предпочитал поговорить о недвижимости, политике и религии. Хотя он имел друзей среди выдающихся личностей и лиц, занимающих важные посты в штате и правительстве, по природе он был невероятно застенчив. «У него были друзья на все моменты жизни, – сказал Дональд Хабс, почетный директор Фонда Хилтона. – С одним он играл в гольф, с другим ездил верхом, с кем-то играл в карты и всякое прочее. Но близкого друга у него не было. Во многих отношениях он был очень замкнутым человеком». И сейчас, в канун Нового года Конрад снова чувствовал себя невыносимо одиноким.

Пока Конрад сидел со стаканом сухого мартини, часы пробили двенадцать, и все вокруг стали поздравлять друг друга с Новым годом, целоваться и обниматься. Как позднее он вспоминал, никогда еще люди так не раздражали его.

– Эй, приятель, с Новым годом! – радостно хлопнул его по плечу какой-то человек.

– С Новым годом, дружище, – с горечью ответил Конрад, подняв свой бокал.

Шумное празднование Нового года только усугубляло его мрачное настроение. Хотя он достиг большого успеха, все вокруг словно говорило, что у других есть то, чего нет у него, – теплые отношения между супругами или партнерами, счастливая совместная жизнь. И пусть ни у кого из них нет большого богатства, они владели чем-то более важным и ценным. И, размышляя о своей жизни, он был недоволен собой. Насколько приятнее было бы оказаться сейчас дома, с сыновьями!

Около двух часов Конрад возвратился в отель, чувствуя себя старым, пьяным и несчастным. Сон не приходил. Когда утром 1 января 1942 года над Восточным побережьем заалело солнце, Конрад снял трубку и позвонил женщине, которую начал рассматривать как возможную спутницу своей жизни, – Жа-Жа Габор, находившейся в Лос-Анджелесе. Несмотря на столь ранний час, она обрадовалась его звонку. От одного звука ее голоса у него поднялось настроение.

– Когда вы возвращаетесь, Кони? – спросила она, и он с трудом понял ее речь с сильным акцентом, усугубленным дальним расстоянием. – Я скучаю о вас, – сказала она, во всяком случае, так он понял. – Не могу дождаться, когда снова вас увижу.

– Джорджия, а почему бы вам не приехать во Флориду? – спросил он, имея в виду поездку, о которой он говорил ей в первый вечер их знакомства. – Я еду туда повидаться с братом.

– Но, Кони, я не могу себе это позволить. У меня нет денег.

– Дорогая, разумеется, я оплачу вашу поездку, – сказал он. – Билет в оба конца. Пожалуйста, приезжайте.

(Полеты на самолетах в то время только начинались, и люди редко ими пользовались даже для того, чтобы пересечь страну.)

Последовала пауза, затем она сказала:

– Видите ли, я еще не разведена. – Он был поражен, так как не знал, что она уже состояла в браке. – Это было бы нехорошо, Кони. Я не хочу, чтобы вы считали меня такой девушкой.

Он невольно засмеялся. Какой бы она ни была, скоро он с ней встретится.

– Хорошо, – сказал он. – Я все понимаю, Джорджия. Увидимся вскоре, в этом, новом году.

Положив трубку, Конрад продолжал думать о Джорджии. Не каждая девушка смогла бы отклонить его великодушное предложение. По его мнению, это говорило в пользу Джорджии. Во всяком случае, казалось, она не просто хочет совершить приятное путешествие за его счет. Но ему не давал покоя ее предыдущий брак. Когда она успела в столь юном возрасте выйти замуж и уже заниматься разводом? Его одолевали сомнения, и все-таки он никак не мог выкинуть ее из головы.

Вскоре Конрад приехал во Флориду к своему брату Эрику. Затем, как обычно, отправился на поезде снова в Лос-Анджелес. Однако теперь он предчувствовал, что в его жизни могут произойти кое-какие перемены. Во всяком случае, глядя в окно своего купе, он постоянно размышлял о Джорджии и о том, кем она может для него стать.

Глава 7

Приобретение «Таун-Хауса»

– Красивый дом, – сказал Конрад Хилтон. – Пожалуй, я бы его купил. А ты что думаешь?

– А сколько он стоит? – поинтересовался его друг Артур Форестер, член правления директоров его компании, которому со временем суждено было стать пресс-секретарем Хилтона.

– Как раз это я и хочу выяснить, – отвечал Конрад.

Холодным январским днем 1942 года друзья находились в новом особняке Конрада в испанском стиле на Белладжио-Роуд в Беверли-Хиллз. Внушительный и роскошно обставленный особняк говорил о достигнутом Конрадом успехе. Они сидели в кабинете, где происходили самые важные события: обсуждение покупки новой недвижимости, разговоры с сыновьями о школьных проблемах, внушение им отцом необходимости молиться Богу и усердно трудиться. Вообще, если возникала потребность разговора по душам, Конрад уединялся с собеседником в своем кабинете, настоящем святилище.

И какой это был кабинет! Но не сразу он приобрел теперешний вид. Просторное помещение с потемневшими от времени деревянными балками потолка и тщательно натертым паркетом, покрытым дорогим марокканским ковром, потребовало много усилий, чтобы превратить его в комфортабельный кабинет. Центральное место занимал массивный камин, отделанный мрамором, с деревянной полкой, где были расставлены фотографии членов семьи в золоченых или серебряных рамках. Центр комнаты занимал старинный стол с огромной вазой, наполненной свежими фруктами. Фрукты заменялись свежими три раза в день. На расставленных в живописном порядке маленьких столиках и стойках красовались большие вазы с яркими цветами, освежая помещение своим благородным ароматом. Стены были выкрашены в сливочно-желтый цвет.

Большой письменный стол из ценной древесины агарового дерева придвинут к стене, рядом выстроились три кожаных кресла для деловых партнеров. Но для отдыха с детьми и интимных разговоров с друзьями Конрад предпочитал располагаться у камина, где стояли два дивана и кресла, обитые светло-желтой тканью, антикварный кофейный и два журнальных столика. В комнате всегда царил мягкий свет, исходящий от старинных светильников с окрашенными в янтарный цвет лампочками, который Конрад предпочитал для атмосферы уюта и тишины даже днем. Две стены целиком занимали полки африканского черного дерева, где были расставлены сотни книг без суперобложек, чтобы они выглядели одинаково. Конрад тщательно следил за тем, чтобы его книги – среди которых было много ценных и редких экземпляров, в том числе первые издания, – были расставлены в строгом порядке, подбирая их по размеру. Например, большие тома размером с чайный столик не должны были стоять рядом с книгами меньшего размера. При этом они располагались в строгом алфавитном порядке по именам авторов. Однако – еще одна странность его характера – Конрад вовсе не был страстным книгочеем. Более того, он вообще не читал книг! На одном из столиков постоянно лежала стопка журналов – «Лайф», «Тайм», «Ньюсуик», «Эсквайр» и «Пари матч», но никто не видел, чтобы он хотя бы просматривал их. Иное дело ежемесячные журналы о недвижимости и гостиничном бизнесе – их он постоянно и внимательно изучал. Здесь же находилась и стопка комиксов «Таинственные истории», принадлежавших Баррону.

В углу стоял телевизор фирмы «Филко», представлявший собой резной деревянный шкафчик высотой в три фута с экраном диагональю в шесть дюймов, шестью кнопками и одним маленьким динамиком. По тем временам это было непривычной роскошью, американское телевидение появилось только в 1939 году. Однако телевизионный приемник практически был бесполезен, поскольку в 1942 году из-за войны большинство станций были отключены. Лишь иногда показывали какие-то передачи, но расписания не было. Если человек включал телевизор и на экране возникали полосы статических помех, это уже вызывало приятное удивление. «Вот вам и прославленный аппарат с маленьким окошком», – шутил Конрад, кивая на отключенный от сети приемник, один из примерно тысячи во всех Соединенных Штатах.

Он добился огромного успеха.

Это поместье было поистине роскошным, совсем не похожим на дома, где ему приходилось жить, даже на те, о которых он только мечтал. Его мать никак не могла привыкнуть к тому, что сын сумел так преуспеть за столь короткое время, и, навещая его, подолгу расхаживала по дому и парку, восторгаясь окружающей роскошью. Те же чувства испытывали его сестры и братья.

Родственникам и знакомым не верилось, что Конраду удалось стать таким успешным и знаменитым бизнесменом, в то же время все единодушно считали, что при его характере и трудолюбии это было естественно. Он заслужил свой успех и радовался ему вместе со своими близкими людьми. Но времени предаваться радости у него не было, слишком много дел требовало его внимания.

Конрад снял трубку и набрал 0 для вызова телефонистки.

– Мэм, я хочу заказать разговор с Нью-Йорком, – сказал он и назвал номер телефона своего старого друга Арнольда Киркби в Биг-Эппл (Большом Яблоке), как иногда называли Нью-Йорк.

– Ну, дружище, так сколько ты хочешь получить за «Таун-Хаус»? – спросил он, когда Киркби подошел к телефону.

– Ну, думаю, мы с тобой договоримся, – отвечал Киркби. – Только не расстраивай ни меня, ни себя, не называй слишком низкую цену.

Конрад помедлил, улыбнулся Артуру Форестеру и решил начать с цифры, которая вряд ли устроила бы Арнольда Киркби.

– Ну, пожалуй, – заговорил он, сильнее обычного растягивая слова, – я мог бы предложить тебе, скажем, 750 тысяч.

Киркби засмеялся.

– Ты шутишь, – сказал он. – 950 тысяч. Вот что я за него хочу. 950 тысяч.

– Это ты, наверное, шутишь? Я же был там, Арни. Практически дом пустует. Может, я и смог бы вернуть ему жизнь, но даже я не способен на чудеса. Так что – как знать. Если не продашь его мне, то кто его купит?

Киркби это понимал. Желающих снять квартиру в этом доме не было.

– Ладно, – с горечью сказал он. – Тогда 900 тысяч. Можешь забирать его за 900 тысяч. Только это моя последняя цена, – предупредил он.

– 800 тысяч, – мгновенно возразил Конрад. – Думаю, восемьсот звучит приятнее, мне всегда нравилась цифра восемь. Так что, восемьсот? Договорились?

– Боже, Конни! – ахнул Киркби. – Впрочем, ладно, пусть будет восемьсот с половиной. Эта лучшая цена, какую я могу тебе предложить. И только потому, что ты мой самый лучший друг. Так что, Кони, соглашайся, или забудем это дело.

– Ладно, дай мне время подумать, – сказал Конрад. – Рад был с тобой поговорить, Арни. Передай привет жене, хорошо? – Повесив трубку, он посмотрел на Артура Форестера и торжествующе поднял большой палец. – Но пусть старина Арни поволнуется в ожидании моего ответа. К чему торопиться, верно? – Конрад встал и, подойдя к столику, наполнил два бокала шерри, один из которых передал Артуру. – За «Таун-Хаус», – сказал он, чокаясь с Артуром.

– Точно, за «Таун-Хаус»! – согласился Артур.

История совершения Конрадом Хилтоном самой важной сделки в Лос-Анджелесе и сегодня представляет интерес. В середине января 1942 года – сразу по возвращении Конрада в Лос-Анджелес после поездки в Техас к матери и во Флориду к брату – Арнольд Киркби намекнул, что, может быть, решит продать одно из своих самых крупных приобретений, «Таун-Хаус». Это кирпичное здание в тринадцать этажей с роскошными апартаментами, декорированными в смешанном стиле Возрождения и ар-деко, высилось в районе Уэстлейк Лос-Анджелеса.

Впервые Конрад узнал об этом доходном доме в 1937-м, когда киноактер и ловкий бизнесмен Лео Карилло пригласил его погостить в своем поместье, расположенном в каньоне Санта-Моника. Построенное в 1929-м крупным нефтепромышленником Эдвардом Доени по чертежам архитектора Норманна Олпау, это престижное здание с дорогими апартаментами, обращенное одной стороной к прекрасному парку Лафайет, из-за депрессии переживало трудные времена. Интересует ли оно Конрада? Да, сказал он Арнольду Киркби, интересует. Но сначала ему нужно на него посмотреть, что он и сделал, вернувшись в Лос-Анджелес.

«Таун-Хаус», окруженный по периметру стройными пальмами и расположенный рядом с модным бульваром с изысканными ресторанами и роскошными магазинами, поразил его воображение. Однако, когда Конрад вошел внутрь и стал расспрашивать служащих, выяснилось, что практически дом пустует – еще один характерный признак того времени. Люди были напуганы, бомбившие Пёрл-Харбор японцы подошли слишком близко. Все опасались, что если им удастся уничтожить на Гавайях военный флот страны, то затем они вторгнутся в Техас. В результате всего этого экономика Лос-Анджелеса была сильно ослаблена. Единственным светлым пятном была киноиндустрия, продолжавшая бурно развиваться с 1930-х по 1940-е годы, несмотря на то что многие ее директора (Фрэнк Капра, Джон Форд, Джон Хьюстон и Уильям Уэлмен) и талантливые актеры (Кэрол Ломбард, Джимми Стюарт, Тайрон Пауэр, Кларк Гейбл, Лесли Говард и Роберт Тейлор) ушли на фронт.

И все же такой оптимист, как Конрад, был уверен, что эти трудности долго не продлятся. И он не собирался из-за временных затруднений потерять это здание, способное приносить большую прибыль. Он заметил, что на кораблестроительные и авиастроительные заводы со всей страны съезжаются рабочие, инженеры и промышленники.

Вернувшись во Флориду из поездки в Калифорнию, Конрад встретился с Артуром Форестером, который был не только его пресс-секретарем, но и советником в вопросах бизнеса. Обсудив с ним сделку, Конрад позвонил Киркби и сделал ему предложение. Поторговавшись, Киркби назвал ему свою цену – 850 тысяч.

– Как думаешь, у него было достаточно времени подумать? – спросил Конрад у Артура.

– Конечно, – засмеялся Артур. – Кони, хватит мучить его неизвестностью.

Конрад снова заказал междугородний разговор и, когда Киркби подошел к телефону, сказал ему:

– Ну, дружище, твоя цена в 850 тысяч принята… Сегодня я вышлю тебе чек, чтобы закрепить сделку. – Улыбнувшись Артуру, он положил трубку. – Более легкой сделки у меня еще не бывало. Может, стоит применять этот способ почаще.

Вот так, всего за два междугородних разговора, Конрад Хилтон заключил очередную крупную сделку – приобрел «Таун-Хаус» всего за 850 тысяч долларов. (Большую часть этой суммы он получил от недавней продажи отеля «Сэр Фрэнсис Дрейк», легендарной достопримечательности Сан-Франциско.)

«Конрад Хилтон умел выгодно использовать ситуацию, – говорит Кэтлин Бейрд, директор Архива Конрада Н. Хилтона в Университете Хьюстона. – Он понял, что из-за перспективы японского вторжения на Западное побережье – чего люди серьезно опасались – цены на недвижимость падают, и поэтому сумел приобрести «Таун-Хаус» по цене лишь немного выше предложенной им первоначальной цены».

Как только все формальности были закончены, Конрад, как всегда после покупки новой недвижимости, произвел в отеле серьезные переделки. Так он придавал им своеобразный, собственный стиль, отличающий его отели от прочих. В «Таун-Хаусе» он устроил плавательный бассейн с пляжем из белоснежного песка и большой теннисный корт, а затем окончательно переделал этот жилой доходный дом в отель. (Разумеется, он оплатил переезд на новое место жительства тех, кто проживал в нем на момент продажи дома.) Отель сразу начал приносить доход. В то время как в 1941 году прибыль составила всего 33 тысячи долларов, в 1942-м роскошный отель Хилтона дал 200 тысяч дохода. С этого момента он постоянно приносил минимум четверть миллиона долларов дохода. Хилтону очень нравился его новый отель. Он оборудовал в нем деловые офисы и зарезервировал несколько номеров для своих друзей, где они могли останавливаться, приезжая в этот город. Он стал домом для него самого, деловых друзей и множества родственников.

Глава 8

Ухаживание за Жа-Жа

Со дня знакомства с Жа-Жа прошел уже месяц, а Конрад Хилтон не мог о ней забыть. Для него это было нехарактерно. Обычно его увлечение женщиной рассеивалось уже через два-три свидания, а после физического сближения он сразу утрачивал к ней интерес. С Жа-Жа у него не было близости, возможно, именно поэтому она продолжала его интересовать.

Когда «Таун-Хаус» окончательно стал принадлежать ему, он заехал домой к Жа-Жа и повез показать ей свое последнее приобретение. Впервые за много лет, точнее, с его брака с Мэри, он смог поделиться с женщиной тем, что составляло его гордость. Вскоре они стояли перед внушительным зданием – она в одолженной у сестры меховой шубке, он в строгом костюме и в ковбойской шляпе. На фотографии, сделанной в тот день, они выглядят нарядными, как будто это был праздничный день, а не будничная среда.

– Ну и как он тебе? – спросил Конрад. – Я только что его приобрел, – растягивая слова, добавил он.

Жа-Жа на мгновение лишилась речи.

– Это твое? – наконец выговорила она. – Это потрясающее здание теперь твое?

– Так оно и есть, – горделиво улыбаясь, отвечал Конрад, довольный ее изумлением и восторгом.

– И что ты с ним будешь делать? Может, когда-нибудь ты позволишь мне жить в нем? – спросила она, хлопая длинными ресницами.

– Может быть, – с улыбкой кивнул он.

– А может, мы поженимся? – с надеждой спросила она.

– Может быть, – сказал он.

Он не мог на нее наглядеться, упивался тонким ароматом ее французского мыла. У нее была восхитительная улыбка, изумительный цвет кожи, идеальный овал лица, вся ее стройная и пышная фигурка была полна чувственной привлекательности. Он понимал, что в ней заключался его шанс на настоящую любовь, и не собирался упускать этот шанс.

Адвокат Грегсон Баутцер, ее друг, который был с ней в день ее знакомства с Конрадом, предупредил ее:

– Только не заговаривай с ним о браке. Он убежденный холостяк. Скажи хоть слово о женитьбе, и больше тебе его не видать.

Но он не знал, что уже в первый вечер она намекнула Конраду на свою готовность стать его женой, что он за ней ухаживает, а теперь, кажется, всерьез думает об их совместной будущей жизни.

Будто восполняя потерянное время, Конрад каждый день присылал Жа-Жа цветы и каждое утро звонил ей в квартиру Эвы Габор, которая жаловалась, что он не дает ей выспаться. (В маленькой тесной квартирке сестры спали на одной кровати.) Конрад не только ежедневно заезжал за Жа-Жа, чтобы вместе поехать на ланч, но почти каждый вечер приглашал ее на ужин, после чего они отправлялись танцевать в самые модные дансинги бульвара Сансет. Никогда он так много не выезжал, как в эти дни с Жа-Жа, и вместо того, чтобы после напряженной работы отдохнуть дома, он наслаждался каждой минутой, проведенной с этой экзотической красавицей. А бедной Эве приходилось туго, ибо, возвращаясь поздно ночью домой, Жа-Жа невольно будила ее. Чуть ли не каждую ночь, когда Конрад подвозил Жа-Жа на своем белом «кадиллаке» к дому Эвы и выходил из машины попрощаться с нею, он случайно прислонялся спиной к автомобильному рожку, который оглашал темную улицу оглушительным гудком.

– О господи! Ну что за недотепа! – восклицала Эва. – Не дает поспать ни ночью, ни утром! Выходи за него, иначе я не вынесу этого и умру!

Жа-Жа тоже с удовольствием проводила время с Конрадом, осыпая его комплиментами и лестью, особыми знаками внимания и всеми способами старалась быть ему отличной компаньонкой. Действительно ли она охотилась за его деньгами? Разумеется.

– Как можно было воспринимать Конрада отдельно от его денег? – спустя годы говорила она. – Неужели меня мог заинтересовать мужчина старше меня в два раза, если бы у него не было состояния? Не думаю. Во всяком случае, в тот период моей жизни. Я была молода, впечатлительна и впервые оказалась в Голливуде.

Спустя много лет, после многочисленных браков, Жа-Жа Габор называли «самой преуспевающей куртизанкой двадцатого века».

Конрад догадывался, что ее восхищение некоторым образом связано с его состоянием. Он понимал, что она не была наивным ребенком. Еще в юном возрасте у нее были связи с влиятельными и богатыми мужчинами. Так, он выяснил, что до приезда в Штаты, когда она была еще подростком, у нее была романтическая связь с Мустафой Кемалем Ататюрком, первым президентом Турции. Затем она вышла замуж за другого человека, с которым теперь разводилась, так что ее никак нельзя было назвать неопытной и наивной.

– Мне нужен добрый и понимающий человек, – как-то сказала она. – Неужели это слишком, желать в мужья миллионера?

Но Конрад был слишком увлечен ею, чтобы задаваться вопросом, действительно ли ей нужны только его деньги. Он добивался ее, хотел быть с нею и абсолютно не воспринимал всерьез замечания о том, что она ему не пара, что она руководствуется только материальными соображениями.

Через несколько месяцев после знакомства с Жа-Жа Конрад решил познакомить ее со своей восьмидесятилетней матерью, которая по-прежнему жила в Эль-Пасо, Техас. Это говорило о том, как много стала значить для него Жа-Жа. Ему нужно было ехать в Мехико, чтобы одобрить переделки, совершенные в новом «Паласио-Хилтон», – благодаря одной сделке, заключенной в ноябре предыдущего года, он собирался открыть этот отель в Чиуауа уже в апреле. И он решил по дороге заехать с Жа-Жа в Техас.

С раннего детства сестер Габор обучали искусству привлекать к себе симпатии людей, и Жа-Жа пустила в ход все свое умение и шарм, чтобы понравиться Мэри Хилтон. Прирожденная рассказчица и выдумщица, Жа-Жа рассказывала ей о своей матери Джоли, о том, как она по ней скучает, о том, как трудно им жилось в Будапеште. В середине 30-х нацистские штурмовики Адольфа Гитлера приступили к завоеванию всего мира, и еврейской семье Габор грозила опасность оказаться в концлагере. А пока война еще не коснулась Венгрии, у них был свой бизнес, в том числе магазины по продаже ювелирных изделий и модной одежды. Они прекрасно жили в Будапеште, но скоро этому благополучию должен был прийти конец, поэтому Джоли посоветовала ей и Эве уехать в Америку. Девушка отчаянно скучает по своей семье и каждый день пишет им письма. Было видно, что она очень любит своих домашних.

Жа-Жа рассказывала, что ее сестра Магда в настоящее время участвует в движении Сопротивления в качестве медицинской сестры Красного Креста и помогает военнопленным полякам попасть в Египет, где они могли вступить в 8-ю армию под командованием генерала Монтгомери. Жа-Жа ужасно боится, что Магду раскроют и убьют, она постоянно об этом думает. Эти трогательные истории в прочувствованном изложении Жа-Жа задели сердце Мэри Хилтон. Вскоре она стала называть Жа-Жа «этой милой девочкой».

«В свою очередь, Мэри рассказала Жа-Жа Габор о тяжелой жизни своей семьи, о неудачном начале карьеры сына, об их первом бизнесе, о рискованных предприятиях и о том, как эти риски в конце концов оправдались», – вспоминал один из родственников Хилтона.

В целом Мэри Хилтон одобрила Жа-Жа Габор. Однако посоветовала сыну подумать, прежде чем брать ее в жены. «И ты понимаешь почему, – сказала Конраду мать. – Ты никогда не сможешь жениться на этой девочке. Так что выкинь эту мысль из головы, Кони. Забудь об этом!»

Глава 9

Препятствия католической веры

– Церковь не даст мне разрешение жениться на Жа-Жа, и я не знаю, что делать, – говорил Конрад.

Гостиничный магнат созвал экстренное совещание в кабинете своего особняка в Бель-Эйр. На совещании присутствовали девятнадцатилетний Ники, а также несколько деловых помощников и католический священник Лоренцо Малоне, его верный друг и партнер по игре в гольф. По словам одного из присутствовавших, Конрад заметно нервничал, на что у него были причины.

Для его брака было два больших препятствия. Во-первых, Жа-Жа Габор не была католичкой, во всяком случае, так считали большинство людей в то время.

«Я приняла учения католической церкви, – как-то сказала она, – но потом полностью игнорировала их и поступала как хотела». Надеемся, она пошутила. Дело в том, что однажды, когда Конрад спросил Жа-Жа о ее вероисповедании, она объяснила, что ее мать была еврейкой, но отец принял католичество, но не смогла этого доказать, и, честно говоря, люди не знали, можно ли ей верить. Именно тогда Конрад понял, что не может полагаться на слова Жа-Жа. Интуиция подсказывала ему, что она лжет по самому важному вопросу – относительно своей веры. Со временем он убедился, что в угоду обстоятельствам она спокойно заменяет правду ловко состряпанной выдумкой. Это подтверждает и Синди Адамс, старинная знакомая семейства Габор, которая позднее стала соавтором автобиографии Джоли Габор: «Они лгали по любому поводу. Когда я писала книгу о Джоли, Эва собиралась вступить в 44-й (Адамс, конечно, шутила) брак. У нее было подвенечное платье с глубоким декольте. И между холмиками грудей Эвы свисал огромный крест, больше чем крест на соборе Святого Петра. Поскольку Габоры евреи, я спросила: «Откуда этот крест?» И Джоли сказала: «Новый жених Эвы ненавидит евреев, поэтому в книге ты сделай нас католиками». Они всю жизнь жили вне реальности; никогда и ни в чем не были честными и правдивыми».

Вообще, вероисповедание Габоров не было непреодолимой проблемой. Хотя в то время католическая церковь не одобряла «смешанные браки», однако такие браки заключались, если пастор делал это не в церкви, а в своем доме, а также если муж или жена не были католиками, но обещали воспитывать детей в католической вере. Гораздо более важным препятствием было то, что католическая церковь не признала его развод с первой женой, Мэри Баррон, следовательно, он до сих пор считался ее супругом. Церковь не признала бы любой его будущий брак.

Для Конрада это строгое католическое правило было серьезной нравственной и духовной проблемой. Чтобы Жа-Жа стала его женой, они должны были сочетаться гражданским браком, не освященным церковью. В результате он не сможет исполнять такие католические обряды, как причастие и исповедь. Хилтон был истовым католиком и сомневался, что сможет перенести остракизм со стороны церкви. Нет, это было немыслимым. Вот поэтому он и созвал это совещание.

– Итак, джентльмены, что вы об этом думаете? – спросил он.

– Думаю, Кони, у вас нет выбора, – как вспоминают, сказал отец Малоне. – Вы не можете пойти против церкви.

– Признаться, я не привык к отказам. Но это еще не конец. Мы собрались, чтобы рассмотреть эту проблему, – сказал Конрад, будто вел деловое заседание.

– Что ж, пожалуй, в виде исключения, можно будет получить у каноника разрешение на брак, – сказал отец Малоне.

– А это возможно? – удивился Конрад.

Никто не мог сказать наверняка, но все пришли к заключению, что в данных обстоятельствах это остается единственным выходом.

– Не знаю, – сказал священник. – Получить такое разрешение будет трудно, но попытаться можно.

– Вы попробуете это сделать? – спросил Конрад. – Я только прошу, чтобы вы попытались это сделать.

Отец Малоне обещал попробовать.

Глава 10

Конрад сообщает о новости Жа-Жа

В то время католическая церковь практически не выдавала разрешений на брак, если ее каноны запрещали это. После Второго ватиканского собора, состоявшегося в 1960-х годах, такие разрешения стали более обычными. Но у нас речь идет о 1940-х годах, когда церковные запреты соблюдались еще очень строго. Однако после встречи Конрада с отцом Келли и другими официальными лицами католической церкви Лос-Анджелеса у него появилась надежда, что в знак уважения к благотворительной помощи в пользу церкви они могут найти способ обойти этот запрет. Он действительно постоянно жертвовал церкви большие средства, а в 1940-м передал на благотворительные цели более 50 тысяч долларов – огромные средства по тем временам. Так что Хилтон покинул встречу с церковниками, полный надежд и воодушевления. Он верил, что эту проблему непременно удастся решить – весь жизненный опыт говорил ему, что безвыходных положений не бывает.

Но через неделю ему позвонил отец Келли и сказал, что, поскольку он хочет заключить брак в апреле, они не успевают подготовить необходимые документы. А после более тщательного изучения вопроса выяснилось, что, даже если он перенесет свадьбу на более позднее время, вряд ли он получит желанное разрешение.

На следующее утро Конрад с Жа-Жа прогуливались в его поместье по аллее парка, вдоль которой тянулись живописные цветники. День был ясным и теплым, в синем небе плыли легкие белоснежные облака.

– Дорогая, мне надо кое-что сказать тебе, – начал он.

– Что случилось? – встревожилась Жа-Жа, уловив напряженные нотки в его голосе.

– Мне тяжело об этом говорить, но наши отношения не могут продолжаться.

– Что ты хочешь сказать?

– Я не смогу на тебе жениться, – объяснил Конрад. – Это просто невозможно.

И он подробно рассказал Жа-Жа о законах католической церкви по отношению к смешанным бракам, а также о том, что, поскольку его первая жена Мэри жива, по законам церкви он считается состоящим в браке; ему не дадут разрешения на развод.

– И ничего нельзя сделать? – спросила Жа-Жа. Как она позже вспоминает, при этом она наклонилась будто для того, чтобы понюхать цветы, а на самом деле чтобы скрыть от него слезы разочарования.

– Нет, – твердо сказал он. – Прости, Джорджия, но мы не можем пожениться.

– Тогда мне лучше уехать, – сказала она, пряча от него расстроенное лицо.

– Позволь, я провожу тебя, – предложил он.

– В этом нет нужды, я знаю дорогу. – И она быстро удалилась.

После отъезда Жа-Жа Конрад принял решение больше с ней не видеться. Теперь, когда она навсегда ушла из его жизни, его охватили противоречивые чувства. Отчасти он был доволен тем, что дело наконец решилось, но при этом у него было ощущение досады, как если бы он не сумел довести до конца сделку по приобретению отеля. С того момента, когда Жа-Жа неожиданно заявила ему, что ее отец перешел в католическую веру, он не раз ловил ее на лжи. Например, он убедился, что она умышленно уменьшила свой возраст, сказав, что ей только восемнадцать лет, тогда как на самом деле ей было двадцать четыре года. Позднее она говорила, что во время знакомства с Конрадом ей было всего шестнадцать. Можно с уверенностью сказать, что он так и не знал ее истинного возраста. Однако женщины вообще предпочитают его скрывать, так что к этому маленькому обману он отнесся довольно спокойно. Но у Конрада были строгие нравственные правила. Он часто говорил, что никогда не лжет. Разумеется, трудно в это поверить, но он хотя бы стремился к полной честности и откровенности.

Любил ли он ее? Он так давно не испытывал желания признаться женщине в любви, что уже плохо представлял себе это чувство. Но перенести такую утрату в пятьдесят пять лет было тяжело, и Конрад острее, чем прежде, ощущал свой возраст. Его терзали сомнения: готов ли он до конца своих дней остаться одиноким? И если нет, то сможет ли когда-нибудь встретить женщину, подобную Жа-Жа?

Часть II

Мэри

Глава 1

Первая миссис Хилтон

Уже больше двадцати лет Конрад Хилтон не испытывал такого влечения к женщине, как к Жа-Жа. Есть много свидетельств того, что в молодости он отнюдь не чуждался дамского общества. Занявшись законотворческой деятельностью в Санта-Фе, он с головой окунулся в вихрь светской жизни с ее бесконечными балами, где самые красивые женщины предпочитали его другим партнерам.

Во время Первой мировой войны, когда Конрад служил в интендантских войсках в Париже, при своей привлекательной внешности и сшитом на заказ мундире он пользовался огромным успехом у молодых француженок и был завсегдатаем самых модных бистро и кафе на Елисейских Полях, о которых пел великий шансонье Морис Шевалье. Но он не скрывал своей преданности католической вере, заставляя многих гадать, не по этой ли причине ему удавалось избежать супружеских уз. Создавалось такое впечатление, что женщины, за которыми он ухаживает, устраивают его лишь как партнерши по танцам, но не как потенциальные спутницы жизни. Многим его друзьям и знакомым казалось, что порой он пользуется церковью как защитой от брачных уз.

Кстати, именно в церкви он впервые заметил женщину, из-за которой вскоре пришел конец его холостяцкой жизни. В тот день церковь была полна прихожан, и его внимание невольно привлекла малиновая шляпка на даме, сидевшей в первом ряду. Он хотел последовать за дамой после службы, но потерял ее в толпе. Как он пишет в своей автобиографии: «Было что-то особенное в посадке ее головы в этой изящной шляпке, что-то необыкновенно привлекательное…»

Потеряв из виду обладательницу броской шляпки, пишет Хилтон, «по воскресным дням я поражал общину этой церкви своим благочестием. Я присутствовал на всех мессах, начиная с шести утра и до полудня. Но больше ее не видел». Но в один прекрасный день, измотанный поисками денег для оборудования отеля «Даллас-Хилтон», он отправился на прогулку, чтобы немного проветриться, и неожиданно встретил эту молодую даму, уже в другой шляпке и в обществе своей знакомой миссис Борегард Эванс, которая их познакомила.

– Это Мэри Аделаида Баррон, – сказала она, – наша родственница из Оуэнсборо, Кентукки.

В то время Мэри Аделаида Баррон – родившаяся в Кентукки 27 апреля 1906 года – была серьезной на вид девушкой крепкого, здорового телосложения. Ее длинные каштановые волосы были разделены прямым пробором и собраны в скромный узел, точно так же, как у матери Конрада, которую тоже звали Мэри. У нее вообще было большое сходство с Мэри Хилтон. Девушке было восемнадцать лет – тогда как Конраду уже тридцать семь – и, если судить по фотографиям, она не поражала красотой. Но фотокамере не всегда удается уловить свойственное человеку обаяние. В действительности Мэри была очень миловидной девушкой с выразительными голубыми глазами, изящным носиком и ясной улыбкой. Хилтон вспоминает: «На какой-то момент эта девушка со смеющимися глазами и мягким кентуккским выговором заслонила все!» Однако прошлое у нее было совсем не лучезарное.

В Оуэнсборо Мэри посещала школу, но кое-кто из родственников говорит, что она ее так и не окончила. Семья, состоявшая из отца, матери и шестерых детей, жила бедно и в поисках более плодородной земли вынуждена была часто переезжать с места на место. Ее отец Томас Баррон выращивал табак и разводил свиней, но доходов едва хватало на содержание большой семьи. К счастью, оптимистичный и веселый характер помогал Мэри не обращать внимания на тяготы и лишения, и она сполна наслаждалась жизнью вместе с многочисленными друзьями, среди которых славилась острым язычком.

«Конрад увидел в Мэри жизнерадостную натуру, способную внести новые яркие краски в его жизнь бизнесмена, поглощенного финансовыми расчетами и сложными сделками», – говорил Стэнли Такер, чья мать тоже жила в Оуэнсборо и дружила с матерью Мэри. Со временем и сам Такер стал близким другом Конрада. «Уже тогда Конрад признавался моей матери, что ему кажется, что в жизни должно быть что-то еще, помимо его крупных сделок, что у него такое ощущение, будто он что-то упускает. И, как ему тогда казалось, Мэри была именно тем, чего ему недоставало. Правда, моя мама думала иначе. Она говорила: он считал, что ему пора озаботиться созданием семьи, но в глубине души его это не интересовало. На самом деле ему нравилось его одиночество. Но в то время он считал это недостатком, который необходимо исправить. И тут он вдруг встретил Мэри».

Уезжая из Далласа, Мэри пообещала, что, когда отель будет готов, она вернется и выйдет замуж за Конрада. (И даже отдала ему в залог свою малиновую шляпку.) После ее отъезда у Конрада постепенно стали разрешаться все его финансовые проблемы, которые когда-то казались непреодолимыми. Воспрянув духом, он отправился в Атланту, где Мэри Баррон гостила у кого-то из подруг. Спустя десять дней между ним и Мэри состоялась помолвка, и к 4 августа 1925 года он вернулся в Даллас, на торжественное открытие первого отеля, который он построил буквально на пустом месте и, конечно, назвал «Даллас-Хилтон». С самого открытия отель стал пользоваться бешеной популярностью. Через полтора месяца, 19 октября, Конрад Николсон Хилтон, тридцати восьми лет, и Мэри Аделаида Баррон, девятнадцати лет, скромно обвенчались во время ранней мессы в церкви Святой Троицы в Далласе, Техас. После церемонии и свадебного завтрака Конрад повез молодую жену в турне по Америке – из Техаса в Колорадо, потом в Калифорнию, где он познакомил Мэри с Сан-Франциско, «чья изысканная красота поразила меня, тогда молодого офицера». Затем они отправились в Канаду, оттуда в Иллинойс, после чего посетили Чикаго, «так как мне хотелось, чтобы Мэри увидела совершенно другой тип американского города, кишащий людьми, оживленный торговый город, тоже способный произвести впечатление». В чикагском отеле «Ла Салль» Хилтоны увидели длинную очередь расстроенных туристов и бизнесменов, желавших попасть в популярный и, следовательно, переполненный отель. Желая поразить свою жену, Конрад достал свою визитную карточку и вручил ее посыльному. И через считаные минуты они оказались в роскошном номере на верхнем этаже, откуда открывался захватывающий вид на город. Пост президента компании «Отели Хилтона» предоставлял ему особые привилегии.

Вернувшись в Техас, новобрачные поселились в самом высоком на тот момент 11-этажном роскошном и модном здании «Стоунлей Курт», сочетавшем в себе жилые апартаменты и отель. И примерно через девять месяцев, 6 июля 1926 года, у них родился сын, которого нарекли Конрадом Николсоном Хилтоном-младшим, или Ники. «Если послушать мою жену, он был необыкновенным ребенком, – вспоминал Конрад. – Но вообще-то я и сам так думал. Он родился не таким красненьким, какими обычно бывают новорожденные, с большими глазами, курчавыми волосиками и здорово кричал».

«Кони ужасно гордился, что у него родился сын, – вспоминал Джэррод Баррон, близкий друг семьи Хилтон. – Он мечтал именно о сыне. И Ники с самого рождения стал его радостью и гордостью. Я никогда не забуду, как он смотрел на этого малыша. Мэри, бывало, говорила: «Не дай мне бог родить девочку. Не знаю, как это воспримет Кони!»

Ввиду возможного увеличения семьи Хилтоны приобрели красивый дом с четырьмя спальнями в предместье Далласа, в самом фешенебельном районе Хайленд-Парк. Спустя тринадцать месяцев после рождения Ники, 27 октября 1927 года, появился на свет их второй сын, Уильям Баррон Хилтон. «Конрад называл их двойной проблемой, – сказал Джэррод Баррон. – Когда родился Баррон, он был на седьмом небе. Конечно, это было счастливое время».

Глава 2

Развод

Отцовство не мешало стремлению Конрада Хилтона стать самым крупным владельцем отелей. К концу 1920-х годов он уже приобретал минимум по одному отелю в год. «Помимо «Далласа», «Абилин» и «Вако», – вспоминал он, – я купил «Марлин» (восемь этажей, сто номеров, за 400 тысяч), «Плейнвью» (восемь этажей, сто номеров, за 400 тысяч), «Сан-Анджело» (четырнадцать этажей, сорок номеров, за 900 тысяч) и «Лаббок» (двенадцать этажей, двести номеров, за 800 тысяч)». Тем временем произошла трагедия – младший брат Конрада Бой (Гус-младший) заболел туберкулезным менингитом. Его смерть потрясла всю семью, в том числе Конрада, который говорил, что потерял своего лучшего друга. Как мог, он поддерживал всю семью, особенно глубоко скорбящую мать, самому ему помогала держаться только работа. Мэри оказалась ему преданной женой и матерью, ухаживала за сыновьями, гладила его костюмы, готовила его любимые блюда, например тунца с тушеными овощами. Однако к осени 1929 года над ним стали сгущаться тучи. Обвал стоимости акций и Великая депрессия угрожали концом не только всему имуществу Конрада, но и его браку.

Наступили тяжелые времена, и Конраду приходилось прилагать отчаянные усилия, чтобы удержать на плаву свою империю. Он стал реже бывать дома, до ночи засиживаясь на совещаниях с членами правления, снова и снова изучая финансовые отчеты в поисках способа сохранить платежеспособность корпорации. В какой-то особенно острый момент он даже стал думать, не взять ли кредит под полис страхования своей жизни.

– Конечно, стоит это сделать. Тяжелые времена когда-нибудь закончатся, – поддержала Конрада Мэри, будто читая его мысли. – И когда все пройдет, ты окажешься сильнее и в лучшем положении, чем раньше.

«Приятно знать, – думал он, – что между нами столь полное согласие, что жена по-прежнему крепко в меня верит». Итак, он занял под страховку 300 тысяч долларов и с этими деньгами разъезжал по своим отелям, стараясь удержать их от банкротства, а Мэри оставалась дома с детьми. Однако, хотя Мэри и была рада, что он последовал ее совету, она очень расстроилась, когда однажды он отправился играть в бридж и не вернулся домой. Она придавала большое значение таким мелочам, и его отсутствие стало для нее лишним доказательством, что он не ценит семью.

Вскоре деньги, занятые под страховку, закончились, и Хилтон вернулся к тому, с чего начал, отчаянно пытаясь спасти свою империю. Каждый день приходилось решать труднейшие проблемы, и он чувствовал себя совершенно измотанным. «Не смей сдаваться, – твердила ему мать. – Кто-то выбрасывается из окна, кто-то сдается, кто-то уходит в монастырь. А вот другие молятся. И ты молись, Конрад, усердно молись».

Дела шли все хуже и хуже, а Мэри будто этого не замечала и думала совсем о другом. Она стала больше разбираться в светской жизни, чем та скромная восемнадцатилетняя девушка в малиновой шляпке, когда-то обратившая на себя внимание Конрада. За последние четыре года она превратилась в очень привлекательную женщину, похудела, перекрасилась в блондинку, сделала модную прическу, и ей хотелось, чтобы муж это видел и гордился ею. Ее перестало удовлетворять ведение домашнего хозяйства, глажка его костюмов и готовка его любимых блюд. Больше того, она жаловалась, что Конрад отдаляется, уделяет ей мало внимания. И она была права. Конрад не испытывал к ней глубоких и сильных чувств. Он относился к ней с неизменным теплом и уважением, и вместе с тем, казалось, их разделяет глухая стена. Но дело в том, что такие отношения его полностью устраивали, и он не углублялся в эти тонкости. Ему казалось, что у них с Мэри достаточно хорошие отношения, чтобы их семейная жизнь продолжалась и дальше; по его мнению, брачный союз для того и существует, чтобы в дружном семейном партнерстве растить и воспитывать детей. С Мэри ему было намного легче и спокойнее, чем со своими прежними знакомыми.

Как раз в это время Мэри очень переживала за трехлетнего Баррона – малыш решительно отказывался от еды. «Мальчики были абсолютно разными, – рассказывал Конрад. – Баррон был осторожным, спокойным и упертым, а Ники – очень подвижным, открытым и непредсказуемым». Лучше это определила мать Конрада: «Ники отличался обаянием, а Баррон – упорством». Действительно, приняв какое-то решение, Баррон упрямо держался его.

Позднее выяснилось, что Баррон лишь на время утратил аппетит, но в тот момент Мэри приходилось в одиночку справляться с бедой, так как Конрад был целиком поглощен проблемами с бизнесом. Со временем все эти маленькие проблемы, с которыми Мэри приходилось справляться без помощи и участия мужа, накапливались и вызывали у нее раздражение. Ему казалось, что между ними нет никаких проблем, но Мэри вовсе так не думала.

Впервые Конрад почувствовал неудовольствие Мэри в ноябре 1930-го, в день открытия отеля «Эль-Пасо». На торжество приехали его сестра Розмари с мужем из Нью-Йорка и другая сестра, Эва, из Бостона. Присутствовала и его мать Мэри. То, что Конрад сумел в такой тяжелый момент открыть новый отель, всем казалось просто чудом, состоявшимся благодаря финансовой изобретательности Конрада. Так что определенно основания для торжества имелись. Все испытывали оправданную радость, все – кроме Мэри.

Судя по недовольному лицу Мэри в тот вечер, можно было подумать, что ей надоело слышать о гостиницах. В какой-то момент она взяла свой палантин и, быстро выйдя из банкетного зала, поднялась на лифте в их апартаменты на верхнем этаже. Заметив это, Розмари подошла к Конраду и спросила, не думает ли он, что Мэри наскучил его гостиничный бизнес. Но ему это даже в голову не приходило. Розмари все же посоветовала брату уделять Мэри побольше внимания, ведь она еще так молода.

Конрад выслушал мнение сестры, но не понимал, что еще ему нужно делать. Он сказал, что, по его мнению, он и так достаточно заботится о Мэри, из каждой поездки привозит ей наряды и разные подарки в знак того, что и вдали думает о ней. Сестра предположила, что, видимо, Мэри нужны не столько его подарки, сколько личное присутствие, так как он постоянно разъезжает по стране или допоздна работает в конторе.

Дело осложнялось тем, что, хотя Конрад только что открыл новый отель, он не мог себе позволить иметь собственный дом. Возможно, он не всегда правильно планировал расходы, но в данных обстоятельствах делал все, что мог, для спасения бизнеса. Поэтому ему пришлось перевезти семью из роскошного гнездышка в Хайленд-Парке в один из номеров нового отеля «Эль-Пасо-Хилтон». Его мать Мэри и сестра Хелен, которая недавно разошлась с мужем, тоже занимали там одноместный номер, заказывали еду за 60 центов и делили ее между собой. И мать не жаловалась на такие ограничения, считая, что люди и без того слишком много едят. Однако его жене все это не нравилось, ей приходилось все время сидеть в отеле, связанной по рукам и ногам двумя детьми, тогда как муж проводил дни на работе. Если у него нашлись деньги на новый отель, почему он не находит их для того, чтобы у них была своя крыша над головой? А на какие средства он устроил своей матери кругосветное путешествие на лайнере? Мэри видела причину всего этого в том, что Конрад больше озабочен спасением своей гостиничной империи и благоденствием своей матери, чем положением его собственной семьи. После переезда в отель Мэри высказала все свои претензии Конраду; она была возмущена его отношением, измучена всей этой борьбой с трудностями. «Как и сама депрессия, то, что произошло между мною и Мэри, случилось не вдруг, не сразу, – вспоминал он. – Мало-помалу смеющиеся глаза Мэри все чаще становились грустными».

«Много лет спустя Эрик сказал мне, что, поскольку его отец все время пропадал на работе, его мать чувствовала себя одинокой и несчастной, – говорила первая жена Эрика Патриция Скипворт Хилтон. – К сожалению, это неприятное положение не менялось к лучшему».

Казалось уже неизбежным, что брак будет подорван неверностью. На местном благотворительном вечере Мэри познакомилась с Маком Саксоном, известным в Техасе футбольным тренером, когда-то капитаном и нападающим футбольной команды Техасского университета. Наверняка трудно было остаться равнодушной к этому высокому и сильному красавцу с темными вьющимися волосами, карими глазами и обаятельной улыбкой. Поскольку в семейной жизни Мэри приятных изменений не было, она увлеклась Саксоном. Он выслушивал ее проблемы, обедал у нее и даже проявлял интерес к ее маленьким сыновьям. Но для нее было гораздо важнее то, что он ценил ее как женщину. «Она знала, что поступает дурно, что, если об этом узнает Конрад, для него это будет тяжелым ударом, – вспоминал один из родственников Мэри. – Но она оправдывала свои отношения с Маком тем, что устала от невнимания мужа, что заслуживает большего, чем дает ей Конрад. И вот она сбилась с пути. Она понимала, что здесь нечем гордиться, и все-таки сделала это».

«Мэри приезжала с Маком в Эль-Пасо, и все чувствовали, что между ними что-то происходит, только не знали, что именно, – сказал Кен Хейнемен, игрок из команды Саксона. – Он был очень интересным парнем, нравился женщинам. И было известно, что он здорово пьет. Все, кто видел его с Мэри, понимали, что это просто беда».

«Конрад и Мэри старались сохранить брак, – вспоминал Стэнли Такер, чей отец знал Конрада в то время. – Кони не хотел развода. Он пытался делать все необходимое для этого, да и Мэри тоже, надо отдать ей должное. А в октябре 1932 года все с удивлением узнали, что Мэри беременна».

Через девять месяцев родился Эрик. Судя по дневнику Хилтона, он проявлял к этому факту полное безразличие. «Мэри ждет ребенка», – коротко записывает он, подозрительно не упоминая о своем отцовстве. Так же равнодушно отнесся он и к его рождению 1 июля 1933 года: «Эрик Майкл Хилтон родился в десять утра в больнице Св. Павла»[4]. И сразу после этой записи следует другая: «Необходимо достать что-то солидное для показа «Гринвуда». Я уверен, что приведу в порядок этот отель, если у меня появится возможность». Затем, 5 сентября: «Нет времени заехать навестить Мэри и ребенка. Звонил всем, кого только мог придумать на должность заместителя банкира. Ни на что не хватает времени».

Хотя католическая церковь категорически осуждает развод, учитывая состояние своей семейной жизни, Конрад Хилтон стал думать, как быть дальше. А тем временем Мэри уже приняла решение: она больше не желает жить с Конрадом и хочет уйти к Маку. Узнав об этом и постепенно привыкнув к мысли о расставании, Конрад воспользовался ситуацией, позволявшей ему с головой уйти в работу. Все оказалось не так уж плохо. По крайней мере, теперь он мог полностью сосредоточиться на своем поприще успешного бизнесмена, избавиться от чувства вины, что не был очень хорошим мужем. Похоже, дети любили Мака, но при этом знали, кто их родной отец, так что это тоже устраивало Конрада. Собственно, большинство людей не способно заглянуть в будущее, и Конраду ситуация начала казаться не такой уж безнадежной. Ведь он привык приспосабливаться к самым трудным обстоятельствам. Именно так он и вел свой бизнес. Однако Мэри такая ситуация не устраивала. Она заявила, что если Конрад не подаст заявление о разводе, то это сделает она.

«Дело зашло слишком далеко, – рассказывал Стэнли Такер. – Гордость не позволяла ему допустить, чтобы вопрос о разводе подняла Мэри. И поскольку ничего другого не оставалось, этим делом должен был заняться он сам. И Конрад подал заявление о разводе». Тяжело было ему, человеку, который, по его собственному признанию, каждый день начинал с молитвы, сознавать, что его браку суждено закончиться разводом. В своих мемуарах он ни словом не обмолвился о неосмотрительном поведении Мэри, охраняя ее и свое достоинство, скорее всего, ради троих детей, носящих фамилию Хилтон.

Решение о разводе было выдано 11 июня 1934 года – через одиннадцать месяцев после рождения Эрика, – положив этим конец девятилетнему браку Мэри и Конрада. Мэри предоставила вести дело о разводе юристам. Конрад, который присутствовал на слушании дела о разводе, был назначен опекуном троих детей – Ники должно было исполниться восемь, Баррону было семь лет, – такое решение считалось в то время весьма необычным. Судья Ройал Уоткинс постановил, что Конрад «может и способен заботиться и дать образование маленьким детям, и он является достойным человеком для того, чтобы заботиться, содержать и воспитывать указанных детей». Мэри оставляли только право навещать детей, «в любое время и в любом месте, приемлемом для Конрада Хилтона».

Финансовое обеспечение в отношении Мэри Хилтон было несущественным даже по стандартам 1930-х годов. Мэри получала домашнее имущество и мебель, а сам дом, где они жили вместе, отходил Конраду. Хотя состояние Конрада исчислялось в сумме больше миллиона долларов, даже притом, что большая часть его активов была неликвидной, он должен был выплатить своей бывшей жене алименты на общую сумму всего в 3600 долларов, по триста долларов в месяц.

Судя по имеющимся сведениям, Мэри ничего не оставалось, как смириться с тяжелыми условиями ее развода и соответствующим договором об опекунстве детей. Спустя годы вторая жена Конрада Жа-Жа сделает о его первом браке следующие показания под присягой: «Мистер Хилтон описывал свой развод с первой женой Мэри Баррон как очень горькое и тягостное событие. Он говорил, что она поступила с ним непорядочно, но с помощью юристов и суда он постарался обернуть их развод себе на пользу. И вообще говорил, что если кто-то ему препятствует, он знает, как ему отомстить». Еще она сказала, что Конрад «хвастался своим влиянием на суд и говорил, что может его использовать, чтобы получить то, что хочет, или заставить его делать то, что ему нужно». Но мы еще увидим, что и у самой Жа-Жа отношения с Конрадом были весьма сложными, так что к ее словам следует относиться соответственно.

Мэри Хилтон и Мак Саксон поженились через год после ее развода с Конрадом Хилтоном, 1 июня 1935 года в Форт-Уорт, Техас. И тут Конрад принял озадачившее всех решение отдать им Эрика. Своим родственникам Конрад объяснял, что ему трудно одному растить двухлетнего ребенка, так как он постоянно занят делами.

Зная, что он мог себе позволить пригласить няню или воспитателя, многие были поражены решением Конрада отдать Эрика Мэри и Маку. Но, хотя в свое время у него были сомнения в своем отцовстве относительно дочери, родившейся у Жа-Жа, насчет Эрика, видимо, у него таких сомнений не было – во всяком случае, документально это никак не подтверждается, мы имеем в виду дополнения к его многочисленным завещаниям. Каковы бы ни были причины такого решения, ясно одно: по меньшей мере ранние годы Эрик Хилтон жил отдельно от отца и братьев.

Со своей стороны, после развода с Мэри Конрад Хилтон уже никогда не был прежним. Ему всегда было трудно поддерживать отношения с женщинами, он не привык им доверять. Судя по отзывам, дальнейшие его отношения с женщинами были весьма сдержанными. Он разрывал отношения прежде, чем успевал привязаться к новой знакомой; предпочитал сам оставить ее, не дожидаясь, пока это сделает она. Время от времени у него появлялись симпатии, но это ничем не заканчивалось. Один из родственников Конрада вспоминал: «Гордость этого человека была уязвлена распадом его брака. То, что заставляет мужчину все отдать женщине – я имею в виду, по-настоящему отдать ей все, доверять ей всем сердцем, – этого больше для Конрада не существовало».

И все-таки ему хотелось изменить свое положение холостяка. Он отчетливо ощущал внутреннюю пустоту и потребность заполнить ее. Когда в его монотонную холостяцкую жизнь ворвалось очаровательное создание в лице Жа-Жа, впервые за много лет в нем что-то дрогнуло, какое-то оживление и надежда на что-то хорошее, настолько хорошее, что ему захотелось испытать это, насладиться этим. Давно, очень давно он не испытывал к женщине такого влечения. Он не знал, что из этого получится, но ни в коем случае не хотел упустить свой шанс на личное счастье.

Часть III

Жа-жа

Глава 1

Переживания Конрада

Вернемся в апрель 1942 года.

Сообщив Жа-Жа, что из-за его религиозных убеждений они не смогут пожениться, Конрад на три дня уединился в своем роскошном поместье в Бель-Эйр. Он не хотел ни с кем встречаться, не подходил к телефону, отменил все деловые встречи, что было совершенно не в его характере. Поняв, что Жа-Жа не суждено стать его женой, он погрузился в депрессию, не переставая о ней мечтать. Учитывая свойственную ему целеустремленность, умение добиваться своего, это можно было понять. Если ему говорили, что по каким-то причинам он не может приобрести понравившийся ему отель, он не только не отступался, а добивался своей цели с удвоенной энергией. Таков был его способ пробиваться к успеху. Возможно, он был избалован, считал, что ему все позволено, а скорее всего, в этом сказывался его упрямый характер. Люди вольны были думать о нем что угодно, он не обращал на это внимания, предпочитая идти своим путем. Однако сейчас на пути к его цели встала его же религия. Как всегда в минуты крайнего отчаяния, Конрад усердно молился Богу.

Всю жизнь Конрад говорил, что его «секретным оружием» в бизнесе были его тесные духовные отношения с Богом. Перед каждой крупной сделкой он молил Бога помочь ему верно оценить свои силы и возможные подводные камни, горячо верил, что ему будет внушено правильное решение. «Мало просто молить Бога о помощи, – говорил он. – Нужно уметь слышать. Назовите это интуицией или как угодно, но лично я считаю, что тот внутренний голос, который все мы слышим, это ответ на наши молитвы. Нужно жадно прислушиваться к этому голосу и принимать решения, основываясь на том, что он говорит. Мне представляется, что наша главная беда заключается в том, что мы не приучаем себя слышать этот голос. Мы принимаем спонтанные решения, мы не молимся, зачастую даже не раздумываем, а просто реагируем на сиюминутную ситуацию. Я убедился, что это неверный путь».

«Если после окончания молитвы человек чувствует себя обновленным, значит, его молитвы будут услышаны», – любил говорить Конрад. Усердно моля Бога помочь ему с проблемой насчет Жа-Жа, он действительно почувствовал себя лучше. Внутренний голос велел ему следовать зову своего сердца, говорил, что он заслуживает счастья, что, несмотря ни на что, они с Жа-жа будут вместе. «Я хочу жениться на Джорджии и верю, что Господь подскажет выход», – решил он. Душа его успокоилась, он хотел стать мужем Жа-Жа, и ничто – даже его религия – не сможет ему помешать.

Возможно, Конрад убедил себя, что будет счастлив с Жа-Жа, даже если церковь отвернется от него, что было бы для него тяжелым ударом. В таком случае не играла ли здесь важную роль сила его любви к Жа-Жа? А может, просто сказывалось его стремление добиться того, в чем ему отказано. Только он знал, что именно его поддерживало. Как часто происходит с людьми, охваченными страстью, спустя годы ему придется признать, что в то время он рассуждал не совсем здраво. В одном он был уверен: их отношения должны продолжиться. И вот он позвонил ей и сказал, что передумал, что не может жить без своей Джорджии. «Слава богу! – воскликнула она со своим милым акцентом. – Я тоже не могу без тебя жить, Кони». И они снова стали встречаться.

В конце марта 1942-го, когда они были в ночном клубе «Мокамбо» вместе с сестрой Жа-Жа Эвой и их общим венгерским другом Эндрю Солтом по прозвищу Банди, Конрад протянул Жа-Жа две маленькие коробочки с бриллиантовым кольцом в каждой. Она пришла в полный восторг. «Мне по-прежнему хотелось осыпать драгоценными камнями колени прекрасной дамы, – рассказывал он в своих мемуарах «Будьте моим гостем» об этом «безнадежно романтическом» периоде своей жизни, – и должен признаться, что я никогда не встречал женщины, более жаждавшей и достойной иметь их, чем Жа-Жа».

В одной коробочке Жа-Жа увидела крупный сверкающий бриллиант, который произвел бы впечатление на самого искушенного коллекционера драгоценностей. В другой находилось колечко с бриллиантом поменьше, но тоже достойным восхищения. Как она позднее вспоминала, ей, конечно, хотелось взять кольцо с большим бриллиантом. Однако для нее не было тайной, что кое-кто из знакомых Конрада уверен, что ей нужны только его деньги. Она обменялась с Эвой быстрыми настороженными взглядами. Разумеется, Жа-Жа знала, какое кольцо выбрала бы Эва, но решила воспользоваться случаем и показать не только Конраду, но и своим недоброжелателям, что она не настолько меркантильна, как они думают. Правда, нужно сказать, что Конрад вовсе не склонен был тратить на нее громадные деньги. Да, время от времени он дарил ей какие-то украшения, но не безумно дорогие. «Но я думаю, это изменится, когда он женится на мне, – говорила она Эве. – Наверняка такой мужчина, как он, обожает тратить деньги! Мне это тоже по душе. Значит, мы с ним подходим друг другу. Ты так не думаешь?» Эва возражала: «Жа-Жа, когда мужчина ухаживает за женщиной, он стремится понравиться ей. Если он сейчас не тратит на тебя деньги, с чего ты взяла, что будет делать это потом, после свадьбы?»

Итак, Жа-Жа выбрала кольцо с маленьким бриллиантом. «Я с огромным трудом заставила себя сделать это, – признавалась она впоследствии. – Бог видит, я хотела взять тот, что крупнее».

Зато Конрад был доволен.

– Я так и знал, что ты выберешь именно это кольцо.

– Это означает, что ты передумал насчет нашего брака? – с надеждой спросила Жа-Жа.

– Да, – с улыбкой отвечал он. – Дорогая, мы поженимся ровно через две недели.

Это было не предложение, а скорее заявление. Но Жа-Жа все равно обрадовалась и живо согласилась. В телеграмме, посланной матери, она сообщила, что выходит замуж «за владельца отелей. Теперь у меня будет роскошная жизнь». Но Эва по-прежнему сомневалась в ее выборе. Когда Жа-Жа объявила о предстоящем браке, она сказала: «Дорогая, я знаю, чего ты хочешь, но с этим человеком ты этого не получишь. Почему? Да потому что он прижимистый. То, что у него куча денег, вовсе не означает, что он станет без оглядки тратить их на женщину. Говорю тебе, Конрад Хилтон не тот, кто тебе нужен».

Жа-Жа хотелось опровергнуть сомнения сестры. Вскоре, 10 апреля 1942 года, она и Конрад Хилтон поженились в отеле «Санта-Фе» в одноименном городе, штат Нью-Мексико. Несмотря на свои опасения, Эва присутствовала на церемонии, так же как и друзья Конрада адвокаты Грегсон Баутцер и Бентли Райан.

Жа-Жа было двадцать пять, Конраду – пятьдесят пять лет. Они познакомились всего четыре месяца назад. «Наш брак был обречен еще до свадьбы», – через много лет признался Конрад.

Глава 2

По любви или из-за денег

В тот же день Конрад Хилтон окончательно подписал договор на покупку «Таун-Хауса» в Лос-Анджелесе. «Я совершил сразу две сделки, – шутливо говорил он. – В один и тот же день завладел Жа-Жа и новым отелем!»

Примерно в это же время истек срок аренды отеля «Даллас-Хилтон», и Конрад решил не продлевать его. Правда, решиться на это было трудно, с этим городом у Хилтона было связано столько дорогих воспоминаний. Ведь «Даллас-Хилтон» был первым отелем, построенным им буквально на пустом месте и носящим его имя. Но отель оказался не таким прибыльным, как он рассчитывал, а в бизнесе нет места для сантиментов.

Зато была хорошая новость в Чикаго. На следующий день после свадьбы Конрад повез Жа-Жа в город ветров, где собирался заключить сделку на приобретение шикарного отеля «Блэкстоун» на Мичиган-авеню, напротив которого стоял отель «Стивенс». Полюбовавшись на «Блэкстоун», новобрачные перешли на другую сторону улицы.

Высокое здание отеля «Стивенс» на берегу озера Мичиган, открытого в 1927 году, стоило его владельцу Джеймсу У. Стивенсу 30 миллионов долларов (больше, чем было потрачено на сооружение стадиона «Янки»). Впоследствии им управляли его сын Эрнст и другие члены семьи. Отель с 3 тысячами номеров, оборудованными ванными, был самым большим в мире, имел собственную больницу с операционными, кинотеатр, кафе-мороженое, рестораны, аптеки, салоны красоты, ателье, химчистки, боулинг, расположенное на крыше небольшое поле для гольфа и банкетные залы, способные одновременно принять до 8 тысяч посетителей. В результате Великой депрессии отель, построенный в стиле бозар, обанкротился и перешел в управление государственными структурами. Конрад страстно хотел приобрести этот отель, но это было невозможно, поскольку в 1942 году правительство приняло решение продать его военно-воздушным силам армии Соединенных Штатов за 6 миллионов долларов. После чего в отеле предполагалось устроить жилые помещения для 10 тысяч учащихся военно-воздушного училища с учебными классами, чтобы обучать кадетов во время Второй мировой войны.

Само здание отеля уже принадлежало армии, но «Корпорация Стивенс» с ее активами и пассивами была только объявлена к продаже. В принципе это было солидное вложение денег для сообразительного бизнесмена, поскольку после окончания войны правительство наверняка избавилось бы от отеля. Тот, кто сможет приобрести корпорацию, наверняка будет первым претендентом на покупку самого отеля. Понятно, что Хилтон, который предчувствовал скорое окончание войны, очень хотел прибрать к рукам эту корпорацию.

Доверенные лица корпорации настаивали на проведении «слепых торгов», что означало, что любой потенциальный покупатель делал свое предложение, не зная, какую именно цену предлагают его конкуренты. Конрад начал с предложения в 165 тысяч. Но интуиция говорила ему, что сумма слишком маленькая, и он никак не мог заглушить ее голос. После тщательного обдумывания и обращения к Богу с молитвой он назначил новую цену – 180 тысяч. Судьбе было угодно, чтобы его предложение оказалось самым высоким, и он стал владельцем корпорации. Правда, пока оставалось только гадать, когда отель сможет приносить прибыль. Пока что приобретенная корпорация приносила одни убытки – нужно было платить налоги, оплачивать просроченные счета. Приходилось всеми силами удерживать компанию на плаву до тех пор, пока военные не покинут отель и он не перейдет в собственность Конрада.

Конрад и Жа-Жа любовались грандиозным зданием отеля, и вдруг от резкого порыва холодного ветра с озера у Конрада выступили слезы на глазах. Он взглянул на молодую жену и, как он вспоминал, сказал ей: «Джорджия, скоро этот отель будет моим, вот увидишь. Прежде чем со мной будет покончено, он будет моим».

Они провели в Чикаго чудесный романтический вечер, закончив его ужином и танцами. А затем наступила их первая брачная ночь. Жа-Жа вспоминала, что Хилтон проявил себя «мужественным и сильным любовником». Наконец-то она принадлежала ему. После всех тревог и препятствий они стали супругами. Жа-Жа переживала этот момент триумфа с подлинным восторгом. Позднее она написала матери, что теперь не сомневается в том, что Конрад обеспечит ей роскошную жизнь. Она вышла замуж за невероятно богатого человека, и больше ей не о чем беспокоиться, во всяком случае, «пока она будет миссис Конрад Хилтон». Она признавалась в любви к нему, писала, что счастлива встретить человека, который тоже ее любит и «обеспечивает меня так, как ты всегда этого хотела». Она получила то, к чему стремилась, и была удовлетворена. До какой-то степени и Конрад чувствовал себя счастливым, но его восторг не был чрезмерным. Этой ночью в Чикаго он был рассеян и думал о чем-то своем.

Ночью Жа-Жа призналась ему в своей надежде, что они будут вместе до конца своих дней – во всяком случае, так она писала в своих воспоминаниях. «Эта твоя секретарша, блондинка, – вкрадчиво сказала она, нежно поглаживая его по руке. – Она мне не нравится, Кони, мне кажется, она мне завидует. Ты не уволишь ее ради меня? Мы найдем тебе секретаршу получше».

Он о чем-то думал и слушал ее вполуха, поэтому рассеянно отвечал: «Да, дорогая, конечно».

Как вспоминала Жа-Жа, она тихо прошептала:

– Кони, о чем ты думаешь? – надеясь услышать, что в ответ он скажет: «О, дорогая, я люблю тебя, люблю!»

Но он молча смотрел в потолок, и по губам его скользила улыбка. Она не понимала, что означает эта улыбка.

– О чем ты думаешь, дорогой? – повторила она.

– Господи, Джорджия! Я думаю о том, как бы купить этот отель «Стивенс»!

Глава 3

Отель «Рузвельт»

Однажды весной 1943 года Жа-Жа проснулась и не обнаружила рядом Конрада. Она обошла весь дом, но его нигде не было.

– Где мистер Хилтон? – спросила она Уилсона, дворецкого Конрада.

– О, мэм, он уехал в Нью-Йорк.

– Но он не говорил мне, что уедет!

Дворецкий только пожал плечами.

Позднее Жа-Жа скажет, что это был первый из подобных случаев – Конрад уезжал из города, даже не потрудившись попрощаться с нею. «Ничто не могло задеть меня больнее, – вспоминала она. – Я начала ясно понимать, что на самом деле он не столько думает обо мне, сколько о своем бизнесе».

У Конрада Хилтона было весьма важное дело в Манхэттене, хотя это, конечно, не могло оправдать столь небрежное отношение к жене.

Еще в середине 1920-х Конрад начал приобретать, строить или реконструировать отели в ставшем ему родным штате Техас: «Даллас», «Вако», «Абилин», «Сан-Анджело», «Плейн-вью», «Марлин» и «Эль-Пасо». В то время экономика в стране достигла расцвета, и он счел это подходящим моментом для приобретений за пределами уже освоенных территорий. Организовав в 1932 году корпорацию «Отели Хилтона», он объединил все свои владения в одну группу. Постоянно увеличивая число своих приобретений, он продолжал ставить себе новые цели, поглядывая на северо-восток, а именно на Нью-Йорк. Там он присмотрел отель «Рузвельт» в Манхэттене.

Когда Конрад обратил внимание на этот отель, названный в честь президента Тедди Рузвельта, он существовал уже девятнадцать лет и заслужил прекрасную репутацию у приезжих и известных общественных лиц, политиков и шоу-бизнесменов. Расположенный на 45-й улице, он занимал целый квартал оживленного Мэдисон-сквера. Конрад называл отель «Рузвельт» «великолепным отелем недалеко от железнодорожного вокзала Гранд-Централ, так сказать, светской львицей с работающим мужем». В его представлении не было ничего лучше крупного отеля с множеством довольных постояльцев.

К сожалению, в результате Великой депрессии и войны гостиничный бизнес Нью-Йорка находился в упадке. Но это было временное явление. И внутренний голос говорил Конраду, что если он сумеет собрать средства на покупку отеля, то колебаться не стоит. Постепенно, с каждым новым приобретением ему было все легче набрать денег на следующую покупку.

Весной 1943 года Хилтон вступил во владение отелем «Рузвельт» в 1012 номеров. Когда он сообщил об этом своему другу и компаньону по бизнесу Герндону, тот только ахнул:

– Но зачем? Почему?

– Затем, что это прекрасный отель. И потому, что у меня большой опыт, – отвечал Конрад.

– И все-таки, зачем? – настаивал его друг.

– Затем, чтобы потом купить «Уолдорф». Пока еще я к этому не готов.

Задолго до того, как в наш лексикон вошло слово «мультитаскер» (то есть человек, осуществляющий несколько проектов одновременно), им уже можно было определить Конрада Хилтона. Собирая средства для покупки «Рузвельта», он продолжал активно скупать акции «Уолдорф-Астории», на что на Уолл-стрит обратили внимание, только когда стали говорить о том, что Хилтон намерен получить с них приличную прибыль. Он приобрел акции по четыре с половиной доллара, а продал по 85. Это была не просто приличная, а громадная прибыль.

Сомнения мистера Герндона в благоразумности приобретения Конрадом отеля «Рузвельт» померкли перед потрясением, который испытали при этом известии полюбившие его постояльцы. Хилтон вспоминал: «Вообразите, каково мне было слышать, как все вокруг говорили, будто я собираюсь въехать в вестибюль на лошади или установлю плевательницы в его знаменитых ресторанах, буквально все умоляли меня бережно обращаться с моей новой дамой».

Скептики посмеивались над «этим деревенщиной из Техаса», но Хилтон оказался тем, кто смеялся последним. Под его руководством «Рузвельт» вскоре приобрел доверие внушительного списка «первых лиц» страны. Он привнес в отель такие новшеста, которые навсегда изменили представление о работе отелей – он первый установил ванны в каждом номере, первый оборудовал номера кондиционерами, первый устроил в вестибюле торговые киоски (обойдя запретительный закон) и первый снабдил каждый номер телевизором. Больше того, он использовал президентский номер отеля как свою резиденцию во время посещений Нью-Йорка, что говорило о его глубоком почтении к отелю.

Подписав все необходимые документы на приобретение отеля, Конрад позвонил Жа-Жа. С того момента, как она узнала о его отъезде в Нью-Йорк, прошла уже неделя, и они ни разу не говорили. Услышав ее холодный и недовольный голос, он ничего не понял. По его мнению, он не сделал ничего плохого.

– Ты должна понять, что у меня серьезный бизнес, поэтому иногда мне приходится срочно уезжать, – втолковывал он жене.

Как вспоминала Жа-Жа, она лишь просила его хотя бы предупреждать заранее о своих поездках. Неужели она просила так много? Конраду трудно было понять недовольство Жа-Жа. Он сказал, что, когда был женат на Мэри, то уезжал сразу, как только ему сообщали, что он где-то нужен, и она вовсе не возражала.

– Но я не Мэри! И требую к себе иного отношения, – напомнила ему Жа-Жа.

Глава 4

Брак – с его точки зрения

После того как Жа-Жа Габор обосновалась в его огромном поместье в Беверли-Хиллз, Конрад Хилтон установил основные правила их совместной жизни.

Первым делом он заявил, что они будут спать в разных спальнях. Четыре большие спальни своего дома он распределил следующим образом: по одной спальне ему и Жа-Жа, третья для сыновей Ники и Баррона и четвертая для гостей.

Некоторые знакомые поражались тому, что после всех переживаний из-за невозможности жениться на Жа-Жа Конрад сразу отвел ей отдельную спальню. Жа-Жа была крайне расстроена его решением, она хотела спать с мужем в одной кровати, ведь это так естественно. Предчувствуя ее возражения, Конрад твердо заявил, что очень дорожит своим одиночеством. Он долго жил один, привык к своему распорядку дня и не желает его нарушать. Кроме того, ему не нравились женские заботы о своей красоте. Он не хотел, чтобы его жена при нем наносила на лицо увлажняющую маску, красила ногти и делала макияж. Он находил всю эту возню скучной и эгоистичной, уверял, что наблюдение за подобными процедурами только разочаровывает мужа в красоте жены. Жа-Жа поневоле пришлось примириться с его требованиями. «Конрад был не из тех, кто готов делить свою комнату с женщиной», – говорила она позднее.

В качестве утешения Конрад предоставил жене право на свой вкус обставить ее личную спальню с прекрасным видом на поле для гольфа. Вдохновленная, по ее признанию, кинофильмом «Унесенные ветром», Жа-Жа начала с энтузиазмом покупать дорогие ткани и мебель. Отделав спальню, она принялась за другие комнаты. Единственным помещением, не подвергшимся ее агрессивным планам, осталась спальня Конрада, в которую ей категорически запрещено было входить. Ее непомерные траты на меблировку и отделку комнат стали причиной серьезного обсуждения домашнего бюджета с Конрадом.

Он вполне понимал, что Жа-Жа обожает тратить деньги, на отсутствие которых он не мог пожаловаться. Для него вопрос состоял не в том, способен ли он финансировать ее экстравагантные вкусы, а в том, насколько это оправданно, с его точки зрения. Он быстро заметил, что Жа-Жа не понимает ценности денег, во всяком случае, так, как он ее понимает. Он зарабатывал деньги тяжелым трудом. А что делала она для того, чтобы заработать на жизнь? Ровным счетом ничего. Иногда Жа-Жа говорила, что хотела бы стать актрисой, но особенного влечения к этой профессии не проявляла.

– Моя карьера – быть женой Конрада Хилтона, и я благодарна за это Богу, – сказала она своему другу Эндрю Солту.

Позднее она вспоминала: «Да, я действительно так считала. Мне было приятно быть женой очень важного человека, чье могущество росло с каждым днем, помогать в его карьере, следить, чтобы дом содержался в образцовом порядке, и занимать свое место в обществе, которому принадлежал он».

Честно говоря, Конрад и не ожидал от нее чего-то более серьезного. Его вполне устраивало, что она хочет быть светской дамой, а особенно то, что она не претендует на роль матери Ники и Баррона. Однако он считал нужным давать ей деньги только на наряды и прочее; увидев же ее расходы на обстановку дома, он немедленно наложил запрет на дальнейшие траты.

– Но, Кони, я еще не закончила!

– О нет, дорогая, все уже кончено.

Финансовые вопросы всегда были проблемой в отношениях Конрада с окружающими, особенно с членами семьи. Лично ему здесь все было ясно и понятно. Он зарабатывал деньги тяжелым и честным трудом и не собирался раздавать их всем подряд, в том числе и своим родственникам. Кто-то скажет, что это было проявлением невероятной скупости.

Он же придерживался иного мнения. Втайне (и никогда публично, ибо он был человеком очень скромным) он жертвовал огромные суммы на различные благотворительные мероприятия, что свидетельствовало о его безусловной щедрости. Мог ли скупердяй и скаредник быть таким филантропом? Он никогда не жалел денег на благотворительность, особенно в пользу католических организаций. Однако в отношении родственников и друзей он придерживался того мнения, что они должны так же усердно трудиться, как и он, и самостоятельно зарабатывать себе на жизнь, а не рассчитывать на выгоду быть его близким родственником или другом. Более того, он считал неправильным давать им деньги, ибо это может только развратить их, лишит их стимула зарабатывать на жизнь собственным трудом и умом и в результате обесценит их жизнь.

Его точка зрения подтверждалась личным опытом бизнесмена, пережившего Великую депрессию; он знал, что значит потерять все и как трудно вернуть заработанное. Это люди его поколения, которое называли поколением великих, заработали американскому доллару уважение всего мира, сделали его таким весомым. А что касается Жа-Жа, то спор о деньгах был решен быстро и не в ее пользу.

– Женщины, не умеющие обращаться с деньгами, попадают в неприятнейшие ситуации, – так вспоминал Конрад свои слова, сказанные Жа-Жа (что наряду с его расчетливой экономностью выказывало несколько высокомерное отношение к женщине, довольно обычное в то время). – И у нас с тобой таких проблем не будет.

Они с Жа-Жа занимали места в торцах длинного стола, Несколько слуг под руководством дворецкого Уилсона подавали одно блюдо за другим, незаметно убирая опустевшие тарелки.

– Я не понимаю, что ты хочешь этим сказать, – сказала Жа-Жа.

– Джорджия, – заявил он, – отныне ты можешь рассчитывать на определенный бюджет. В начале каждого месяца я буду выдавать тебе чек на 250 долларов. Можешь тратить их как тебе угодно: на одежду, парикмахера, косметику, завтраки, чаевые и все в этом духе.

Она кивнула.

– А домашние расходы – мебель, ткани, еду – ты будешь оплачивать с моего счета.

Она снова кивнула.

– Но если ты выйдешь за пределы суммы, выделенной на твои личные расходы, этот перерасход будет вычтен из твоих денег на очередной месяц. Хотя бы научу тебя разумно тратить деньги, – сказал он наставительным тоном. (Чтобы было понятнее, тогдашние 250 долларов эквивалентны сегодняшним трем тысячам, что представляется значительной суммой.)

– Конрад, я не ребенок, – вспыхнула возмущенная Жа-Жа. – И я тебе не дочь, а жена.

Интересно, что в это же самое время его сын-подросток частенько обсуждал с отцом вопрос своих расходов. Так, на днях Баррон передал отцу список своих расходов и объяснил, почему ему нужно на карманные расходы больше двух долларов в неделю, или, как он выразился, «поднять ему жалованье». На телефонные разговоры у него уходило 50 центов в неделю, и за эту неделю у него образовался долг в 20 центов, что, по соглашению, аналогичному соглашению с Жа-Жа, означало уменьшение «жалованья» в следующем месяце. В той же записке он объяснял, что тратит на транспортные расходы 82 цента в неделю. Подробно разбирая другие расходы за неделю, он приходил к выводу, что ему необходимо повысить «жалованье» на 3 доллара, то есть довести его до 5 долларов. Его рассуждения убедили отца, и тот согласился увеличить ему «жалованье», но только до 4 долларов.

Но держать жену на ограниченном бюджете было труднее, чем сына. Как он вспоминал: «Я старался убедить свою Цирцею в необходимости разумно тратить деньги, но с таким же успехом я мог обращаться к статуе в парке».

Однажды Конрад заметил счет на шесть домашних халатов из шифона. Он возмутился и стал выговаривать Жа-Жа за эту покупку.

– Да, я купила себе халаты, – с самым невинным видом призналась она. – Но они же для дома! А ты сам сказал, что все домашние расходы оплачиваются за твой счет.

Он только засмеялся в ответ на ее довод. Когда же она попыталась на том же основании потребовать права покупать подарки для «домашних друзей», то есть друзей, приезжающих к ним в гости, он просто не знал, что сказать.

– Я понял, что гламур стоит денег, – шутил Конрад, – а Жа-Жа была в высшей степени гламурна.

Но если говорить серьезно, то Конрад строго контролировал бюджет Жа-Жа. Если она тратила на свои нужды 5 или 10 долларов и относила эти расходы на счет мужа, он соответственно сокращал в следующем месяце деньги на ее карманные расходы. Она жаловалась, что это не позволяет ей тратить столько денег, сколько тратят женщины из круга Конрада, что она чувствует себя униженной, вынужденная считать каждое пенни, тогда как они нисколько не ограничивают себя в расходах. А он объяснял, что, следовательно, ей следует обуздать свои аппетиты.

Еще одна проблема, с которой столкнулся Конрад, была крайняя эгоистичность его супруги. Всю жизнь он стремился быть полезным обществу и своим участием в благотворительных мероприятиях помогал людям. Убеждал ли он людей в необходимости обращаться к Богу с молитвой, требовал ли он добросовестной службы от своих иностранных рабочих, чтобы они могли поддерживать свою семью в родной стране, он действительно заботился о своих собратьях по разуму, а вовсе не играл в этакого добродетельного бизнесмена. Тогда как Жа-Жа думала только о самой себе.

Сколько раз Конрад пытался втолковать Жа-Жа, что необходимо что-то делать для других, – как-то раз предложил ей посетить убежище для бездомных и посмотреть, что значит накормить бедняка, – но на нее его доводы не оказывали ни малейшего влияния. Она практически ничего не знала о событиях в мире, интересуясь только ситуацией в Венгрии, поскольку та могла плохо отразиться на ее семье. Ничто ее не волновало, кроме ограниченной суммы на расходы, выделяемой ей мужем. Единственной ее страстью были походы в магазины, помимо этого Конраду ничем не удавалось ее заинтересовать. Ко всему прочему, у нее был совершенно необузданный характер.

– Жизнь с ней можно было сравнить с бенгальским огнем, – говаривал Конрад о своем браке с Жа-Жа. – Красиво, эффектно, но никогда не знаешь, когда он вспыхнет. Но когда каждый день похож на Четвертое июля и то и дело вспыхивают эти фейерверки, жизнь становится невыносимой.

Он отдался своему влечению к Жа-Жа и принял это преходящее чувство за глубокую и верную любовь – по-видимому, сказалось отсутствие опыта в таких вещах. К тому же она отказывалась вступать с ним в интимные отношения до тех пор, пока они не поженятся, таким образом держа его на крючке. Ему следовало сообразить, что она по-своему манипулировала им; казалось бы, он был достаточно опытен, да и она не была невинной девочкой. Тем не менее он поддался на эту удочку. И теперь он поверить не мог, в каком ужасном положении оказался. Когда он вспоминал, от чего отказался ради того, чтобы быть с нею, – то есть от своей религии, – он не мог простить себе своей наивности.

Глава 5

Брак – с ее точки зрения

Конрад Хилтон уже жалел о своем решении жениться на Жа-Жа Габор, но то же самое можно сказать и о ней самой. Как она пишет в мемуарах, всего через несколько недель после свадьбы между ними резко прекратились интимные отношения. Много лет спустя Жа-Жа рассказала Триш Хилтон, второй жене Ники, что однажды ей стало очень одиноко и она решила соблазнить мужа. «Я набралась храбрости, – рассказывала она, – и отправилась к нему в очаровательном черном неглиже. Я хотела соблазнить его, думала, сумею ли я отвлечь его от молитвы, сможет ли он устоять передо мной. Я была Вивьен Ли, соблазняющей Кларка Гейбла. Я вошла и увидела, что он стоит на коленях и молится Богу. «Нет-нет! – сказал он мне. – Иди к себе и там подожди меня». Можешь себе представить, каково мне было? После этого он всегда запирал дверь, чтобы я не могла неожиданно войти к нему».

– Мне кажется, она говорила правду, – подтвердила Триш, которая со временем очень подружилась с Жа-Жа. – Думаю, к этому времени Кони действительно положил конец их супружеским отношениям. Разумеется, Жа-Жа было трудно с этим смириться. У нее было полное право попытаться соблазнить его и заставить передумать.

Это было нелегко. Даже когда ей казалось, что он расположен к ней, все могло внезапно измениться. Однажды они сидели за завтраком, Конрад был в своем любимом алом бархатном халате.

– Такое впечатление, что напротив меня сидел кардинал, – вспоминала она. – А я могла быть его горничной, но только не женой. Он посмотрел на меня и сказал: «Джорджия, думаю, пора купить тебе автомобиль».

Она просияла от радости. За предыдущие пару месяцев они посетили несколько автомобильных салонов, и она надеялась, что он думает приобрести для нее машину.

– О, тот красный «кадиллак», что мы видели на днях в салоне! – живо отреагировала Жа-Жа. – Он ужасно мне понравился. – Она находила, что цвет машины подходит под цвет ее волос, и этого было достаточно, чтобы купить ее.

Конрад нахмурился. Она не знала, что за день до этого разговора, когда он сказал своим партнерам по гольфу, что думает купить жене автомобиль, один циник воскликнул: «Ну, малышка наверняка захочет «кадиллак». Я в этом ничуть не сомневаюсь». Он имел в виду, что Жа-Жа попросит самую дорогую машину. И он оказался прав. Поскольку многие богатые приятели Конрада были убеждены, что Жа-Жа вышла за него из-за денег, он весьма болезненно воспринимал подобные намеки. Ему не хотелось выглядеть в глазах друзей старым дуралеем.

– Ну а я думаю, что лучше купить тебе уже подержанную машину, – сказал он жене. – Да, так мы и сделаем.

– Ну, если ты так считаешь… – упавшим голосом пробормотала Жа-Жа.

В результате миссис Хилтон получила синий «крайслер» Грегсона Баутцера, который она сразу возненавидела. Ей это казалось несправедливым, ведь у самого Конрада было две новых модели «кадиллака». Мать растила ее и сестер избалованными и капризными. А сейчас выяснилось, что Конрад Хилтон не принимает в расчет ее желания.

Жа-Жа чувствовала себя обиженной и ущемленной. Она считала, что если Конрад ее любит, то должен желать ей счастья, а по ее понятиям быть счастливой означало возможность без удержу тратить деньги на свои экстравагантные прихоти. Так ее воспитали, и, хотя она была еще молода, измениться уже не могла. Да она и не хотела меняться. Почему бы мужу не баловать ее дорогими подарками? Ведь Конрад Хилтон так богат, он может купить ей все, что она пожелает. И его отказы заставляли ее думать, что на самом деле он ее не любит.

Еще одним признаком близящегося распада их брака было то, что Конрад не проявлял к ней особой нежности и любви. Он относился к ней, как к ребенку, снисходительно и терпеливо. Для нее это было полной неожиданностью. Впрочем, их знакомство до брака длилось всего четыре месяца, так что она не могла знать, чего от него ожидать. «Конрад настолько тяжело переживал сознание, что, женившись на ней, допустил огромную ошибку, что просто не мог быть с ней нежным и ласковым, – объяснял один из его тогдашних знакомых. – Но мне казалось, что он мог бы проявлять к ней больше внимания. Однажды я был с ними на одном ужине, и, по-моему, он ни разу даже не взглянул на нее. Потом она сказала моей жене: «Мне кажется, он меня ненавидит». Жена возразила: «Нет, что ты! Он же твой муж». А Жа-Жа только покачала головой и сказала: «Это ненадолго». Услышав это, я подумал, что она собирается оставить его. Или она считает, что он готов с ней расстаться».

Жа-Жа пыталась забыться, занимаясь своими делами. «Я всеми силами старалась стать стопроцентной американкой», – объясняла она. Прежде всего, она стала брать уроки английского, желая научиться правильно произносить букву w, которая у нее звучала как v, но это ей так и не удавалось. «Я постоянно работала над этим». Затем шли уроки тенниса, гольфа, верховой езды, словом, все что угодно, лишь бы занять время. Между тем она очень полюбила поместье Хилтона, особенно устраиваемые им приемы. Они были всегда интересными и аристократичными. Так, на один из приемов Конрад пригласил маленький оркестр, который исполнял старинные итальянские менуэты, и дамы и кавалеры грациозно скользили по залу под эту музыку. «Кто еще в Америке устраивает такие приемы? – спрашивала Жа-Жа. – Его балы всегда такие изысканные, такие прелестные!» Она любила гулять по парку, разбитому вокруг дома. По всему парку росли роскошные пальмы, на каждом повороте ухоженных дорожек яркими красками вспыхивали цветочные шпалеры. Она с первого взгляда влюбилась в этот чудесный парк.

Когда Эва Габор сообщила ей, что снова выходит замуж, на этот раз за американца Чарльза Исаакса, который был биржевым маклером, Жа-Жа спросила Конрада, не может ли он устроить их свадьбу, которая должна была состояться 27 сентября 1943-го, в их поместье. Он согласился, но попросил ее не тратить целое состояние на церемонию и прием гостей. Они вместе распланировали расходы. Но, разумеется, Жа-Жа не смогла удержаться и устроила для любимой сестры поистине королевскую свадьбу. Конрад был настолько возмущен понесенными расходами, что отказался присутствовать на празднике.

В конце концов Жа-Жа нашла способ выйти за строгие рамки назначенного ей Конрадом бюджета. Она связалась с самыми известными дизайнерами и заключила с ними договоры, которые давали ей возможность брать у них напрокат наряды для особых случаев. Благодаря этому она по-прежнему блистала на приемах. Люди и не подозревали, что шикарные наряды миссис Хилтон лишь временно принадлежат ей. Дизайнеры Лос-Анджелеса и Нью-Йорка были рады, что плоды их трудов украшают блестящую красавицу Жа-Жа. Они прекрасно знали, что ее будут фотографировать, следовательно, эти платья увидят люди по всей стране. Некоторые дизайнеры даже отдавали ей платья навсегда. В результате в обществе все говорили о невероятно шикарной красавице Жа-Жа Габор. Если эту уловку действительно придумала Габор, а похоже, так оно и есть, то сегодняшние знаменитости, что величественно шествуют по красной дорожке, должны быть ей благодарны: лишь в редких случаях кандидатки на премии «Эмми», «Оскар» и «Золотой глобус» оплачивают те бесценные наряды от лучших модельеров, в которых они появляются во время церемонии.

– Люди считают, что я не имею права чувствовать себя несчастной, – сказала как-то Эве Жа-Жа.

Эва вспоминала, что они с сестрой сидели за завтраком в огромной столовой с парчовыми шторами цвета красного вина, обставленной поистине королевской мебелью, включая длинный стол, за которым могли усесться двадцать шесть человек – по двенадцать с каждой стороны и по одному в торцах. Должно быть, Эва и Жа-Жа казались себе маленькими и ничтожными, сидя вдвоем в одном его конце за зеленым салатом, поданным им Инджер, личной горничной Жа-Жа.

– Но я действительно несчастна, – сказала Жа-Жа, закурив сигарету «Кул» и протягивая пачку сестре. – Я привыкла, чтобы мне уделяли больше внимания. Какой человек дает деньги беднякам, а не своей жене?

– Такой, за кого тебе не стоило выходить замуж, – отвечала Эва, поведя рукой вокруг.

– Он единственный в своем роде человек, – вздохнула Жа-Жа. – У него только одна страсть – отели «Хилтон»!

Глава 6

Неудачная сделка

А самого Конрада Хилтона в 1943 году беспокоило не возмущение жены, а проблемы, связанные с отелем «Стивенс». Деловое чутье иногда подводило его, и примером тому может служить история с этим отелем.

Военные оставили «Стивенс» в ужасающем состоянии. Служащие военно-воздушных сил жили в нем не как в первоклассном отеле, а как в казармах. Теперь, когда правительство вновь выставило его на продажу, трудно было себе представить его былую роскошь. В огромном бальном зале военные устроили общую столовую, в результате чего он превратился в какую-то конюшню. Увидев все это безобразие, Конрад впал в отчаяние. Его «гранд-дама» превратилась в старую и немощную вдову, и вернуть ее в прежнее состояние казалось просто невозможным. И несмотря на то, что Конрад был первым в очереди на ее приобретение как владелец «Корпорации Стивенс», он решил отказаться от участия в торгах. Нелегко ему было принять такое решение – он столько лет мечтал об этом самом большом в мире отеле. Однако интуиция говорила ему, что вкладывать средства в его восстановление уже не имеет смысла.

И вдруг, к ужасу Конрада, другой бизнесмен, Стивен Хэли, бывший каменщик, ставший предпринимателем, вступил в торги и приобрел его. И хотя Конрад уже утратил интерес к отелю, теперь, когда его приобрел кто-то другой, все в нем возмутилось, и он решил во что бы то ни стало завладеть им. Больше всего самолюбие Конрада задевало то, что у Хэли не было абсолютно никакого опыта в гостиничном деле. Подумать только, человек, ничего не понимающий в этом бизнесе, оценил возможности «Стивенса», а он, Конрад Хилтон, их не увидел. Вместе с тем Конрад рассчитывал, что именно из-за неопытности Хэли отель может оказаться убыточным и тогда у него снова появится шанс стать его владельцем. Однако этого не произошло. Напротив, благодаря изобретательности и воображению Хэли – не говоря уже о миллионах, затраченных на всякие новшества, – ему удалось вернуть «Стивенсу» его былую славу, и он снова стал знаменитым на весь мир отелем.

И все-таки Конрад не мог расстаться с мыслью об отеле. Вопреки голосу разума, он сделал Стиву Хэли несколько предложений о покупке, тем самым дав ему понять, что серьезно намерен приобрести отель, что лишь заставило Хэли более решительно отказаться от его продажи. Конрада изводила мысль о своем промахе по поводу перспективности отеля, который он еще усугубил неоднократными разговорами с Хэли о продаже.

С головой уйдя в размышления об этой сделке, во всяком случае, так это представлялось Жа-Жа, Конрад совершенно не думал о жене, не скрывая ни от нее, ни от посторонних своего раздражения. Он пытался убедить себя, что не стоит из-за этого расстраиваться. Не всегда же ему получать все, чего он хочет? К сожалению, задаваясь этим вопросом, он сам же уверенно отвечал на него: «Нет, всегда!» Он вкладывал всего себя в свои предприятия, и неудачи выводили его из себя. Так уж он был создан, и ничего не мог с этим поделать.

Однажды утром в начале 1944 года, когда Жа-Жа сидела за завтраком, он вошел в комнату своей обычной быстрой походкой. Поцеловав ее в щеку, он сказал:

– На этой неделе к нам приедет отец Келли поговорить с тобой.

Жа-Жа не успела спросить, зачем тот приедет, как Конрад уже удалился. Странно! Что бы это значило?

Конрад просил священника поговорить с Жа-Жа по поводу их брака, поскольку не мог себя заставить обсуждать с ней эту тему. Воля его была парализована, он не знал, как приступить к делу, потому и обратился к отцу Келли.

Глава 7

Отель «Плаза»

Одним из тех, кого восхищала способность Конрада Хилтона превращать в золото все, к чему он прикладывал руку, был Л. Бойд Хэтч, вице-президент инвестиционного фонда «Атлас корпорейшн», главой которого был Флойд Одлум, известный как «единственный человек, наживший состояние на Великой депрессии». В 1943-м Хэтч обратился к Хилтону с предложением приобрести отель «Плаза» на паях с «Атласом». Корпорация располагала огромными средствами, но не имела опыта в гостиничном бизнесе. Как вспоминал Хилтон в своей автобиографии, «не скажу, что этот скрытый намек на мои способности оставил меня равнодушным – тем более при моем стремлении проникнуть в гостиничный бизнес Нью-Йорка». Ему было предложено, что «они получают с «Плазы» 40 % доходов, а я – 60 % и беру на себя полную ответственность за его управление. Это целиком устраивало меня».

Желание «Атласа» пригласить Конрада в компаньоны послужило для него своего рода реваншем за то, что, когда он приобрел отель «Рузвельт», скептики подняли в прессе волну насмешек, обвиняя Хилтона в том, что он отхватил кусок не по себе. Его с презрением называли деревенщиной, утверждали, что при неустойчивом положении в экономике никто не станет вкладывать средства в отели. Другие считали, что он, конечно, может иметь отели или управлять ими – в других частях страны, но только не в Нью-Йорке! Этот провинциальный чужак просто не способен понять утонченные требования высшего общества Манхэттена, утверждали они. А со своими деревенскими представлениями о красоте и комфорте он только нарушит строгий классический стиль нью-йоркских отелей. Конрад никак не реагировал на все эти оскорбления. Он не стал менять ни внешний облик отеля «Рузвельт», ни его обычный стиль работы, а только обеспечил клиентам первоклассное обслуживание, в результате чего тот стал приносить огромную прибыль, да еще внимательно просматривал бухгалтерские книги и сокращал лишние расходы. Очевидно, в случае с «Рузвельтом» он блестяще проявил свои способности и теперь, с помощью «Атлас корпорейшн», ему представился шанс приобрести одну из жемчужин своего бизнеса – знаменитый отель «Плаза».

В октябре 1943-го Хилтон и «Атлас корпорейшн» (с помощью значительного кредита, предоставленного «Метрополитен лайф иншуренс корпорейшн») приобрели великолепный 20-этажный отель «Плаза», достопримечательность Манхэттена, выходящий северной стороной на Сентрал-парк, а западной – на Пятую авеню. Цена: 7 миллионов 400 тысяч долларов (что сегодня составляет около 100 миллионов). Еще 6 миллионов Хилтон затратил на различные нововведения. Шикарный отель в традициях итальянского Ренессанса был построен в 1907 году по чертежам архитектора Генри Джейнуэя Харденберга, по словам Хилтона, за 17 миллионов, источники называют цифру около 12,5 миллиона.

Сопротивление и возмущение, с которыми встретили Хилтона постоянные клиенты «Рузвельта», невозможно было и сравнить с открытой войной, объявленной обитателями «Плазы», как только они узнали, кому теперь принадлежит их отель. Здесь Хилтон столкнулся с еще более консервативными клиентами. Они были убеждены, что любое действие Конрада Хилтона по отношению к их любимому, но увядающему отелю станет знаком разрушения их мира. А это действительно был целый мир.

Многие поколения Асторов, Вандербильтов и Гоулдов сделали «Плазу» центром своей деловой, политической и общественной деятельности, а также избранной резиденцией. Золотая молодежь из старейших колледжей Новой Англии проводила здесь уик-энды, она была надежной гаванью для состоятельных эксцентриков и известных в обществе людей, которые платили за свои апартаменты 27,5 тысячи в год (что было неслыханной арендной платой в 1943-м). Они закрывали глаза на жалкое состояние отеля, на облезшую краску, запущенные полы и неухоженную мебель, потускневшую медь и бронзу, грязные ковровые дорожки, исцарапанные и заляпанные пятнами мраморные полы, выцветшие обои и неисправный водопровод и электропроводку. Каждый раз, когда Хилтон пытался обновить «старушку», постоянные обитатели писали горы возмущенных петиций, не позволяя чужаку распоряжаться в их отеле.

Хотя в случае с «Рузвельтом» Конрад не обращал внимания на все нападки, на этот раз он болезненно реагировал на столь ожесточенное противостояние. Один из его сотрудников вспоминает совещание относительно обновления «Плазы», происходившее в его доме в Бель-Эйр в присутствии двух семейных юристов и двух представителей «Атласа»: «Мне запомнилось, что Конрад был сильно раздражен, и это было для него необычно, ведь, как правило, он никогда не терял равновесия, разве только если видел, что не в состоянии справиться с ситуацией…»

– Что же, позволить, чтобы отель у них на глазах совсем развалился? – говорил он об обитателях «Плазы», которые не допускали никаких изменений. – Потому что если ничего не делать, то так оно и будет, здание просто рухнет! Оно и так уже трещит по швам.

– А кому какое дело до их мнения? – спросил один из представителей «Атласа». – Лично мне это совершенно безразлично.

– Но мне-то не все равно! – повысил Конрад голос. – Я не могу пренебрегать общественным мнением. Я не могу допустить, чтобы ньюйоркцы говорили всем и каждому, что Конрад Хилтон деревенский выскочка, который не знает, что делает. Это плохо отражается на бизнесе. Этот отель необходимо реконструировать, но как провести все эти работы, чтобы они их не заметили? Просто не знаю, что и делать! Не ночами же его ремонтировать?

Но это оказалось удачной мыслью. Разумеется, после захода солнца проводить ремонтные работы нельзя было из-за шума. Однако большую часть обновления, например полировку старого мрамора и замену штор, занавесей и обивки мебели, можно было делать и ночью. Во всяком случае, поскольку работы велись не на глазах у жильцов, те стали более спокойно относиться к ним. Вообще все ремонтные и восстановительные работы приходилось вести с большим тактом и терпением, и стоили они немалых средств. Выделив на ремонтные и восстановительные работы 6 миллионов, Хилтон пригласил своего давнего компаньона Герндона наблюдать за их проведением.

Внимание Херндона сразу привлекли вестибюль и Дубовая комната, за которую снимавший ее брокер платил 100 долларов в неделю. Его срочно переселили в мезонин, а в его бывшем офисе снова устроили «самый уютный и очаровательный бар Нью-Йорка». В вестибюле сохранили прежнее убранство, включая музейные медные лампы, чей свет отражался в натертом паркетном полу и полированном мраморе и мебели. В подвале привели в порядок заброшенное помещение и устроили там рандеву-рум. Преображенная из жалкой конуры в элегантный зал, она, как и Дубовая комната, стала приносить 200 тысяч дохода в год. Осознавая, что все эти перемены способствуют восстановлению былой роскоши «Плазы», его обитатели поумерили свой воинственный пыл. Хилтон внимательно следил за выражением лиц людей, выходящих из лифта и оглядывающих вестибюль. Вскоре он заметил, что постояльцы перестали жаловаться, а потом даже стали подходить к нему и благодарить за проделанную работу.

Теперь, когда высокие готические потолки, резные гербы и квадратные колонны Дубовой комнаты восстановили и отполировали, вернув им прежний лоск, была возрождена и многолетняя традиция: до удара колокола, возвещающего окончание работы биржи, в нее допускались только мужчины. Разумеется, женщины тоже могли находиться в ней, но только после закрытия Уолл-стрит. Знаменитый архитектор Фрэнк Ллойд Райт, который регулярно останавливался в отеле, пришел в такое восхищение от преображенного облика Дубовой комнаты, что назвал ее «непревзойденным залом отеля во всей Америке». Когда «Атлас» и Хилтон приобрели «Плазу», в ней было занято только 61 процент номеров. После переделки эта историческая достопримечательность Нью-Йорка почти всегда была полностью занята. Это был очередной блестящий успех Хилтона, позволивший ему легче перенести неудачу с отелем «Стивенс».

Глава 8

Зловещий знак

– Что это? – удивленно спросила Жа-Жа Габор.

Перед нею стоял Конрад Хилтон и держал в руках завернутую в серебристо-золотую бумагу коробку, перевязанную такой же ленточкой.

– Это тебе, дорогая, – сказал он и протянул ей коробку. – Я понимаю, что тебе бывает скучно из-за всех этих моих гостиничных забот. Надеюсь, Джорджия, ты меня простишь.

– Ну, это зависит от того, что там внутри, – подмигнув ему, сказала Жа-Жа.

Она радостно, как девочка в день своего рождения, стала срывать упаковку. К ее восхищению, из коробки появилось длинное вечернее платье синего цвета, отделанное бисером и кружевами, от ее любимого дизайнера из Вены Хэтти Карнеги.

– Надень его сегодня вечером, и ты будешь самой обольстительной женщиной, – сказал он. – И погоди-ка! Там есть еще кое-что. Посмотри!

На этот раз Жа-Жа извлекла из коробки черные шелковые перчатки длиной по локоть, отделанные драгоценными камешками.

– О, какая прелесть! – Она поцеловала его.

– Сегодня будет замечательный вечер, любовь моя! – сказал он.

– Это твой вечер, Кони. Ты заслужил его. Я тобой горжусь, мой муж.

Он радостно улыбнулся ей. Она действительно была невероятно хороша и так любила роль миссис Конрад Хилтон, что ей незачем было пробоваться в Голливуде на какую-то другую роль.

В субботний вечер в феврале 1944-го Конрад устраивал торжество в честь открытия «Плазы» и намеревался провести его в самом отеле. По случаю этого праздника главный вестибюль был украшен красно-синими лентами и воздушными шарами и был заполнен представителями прессы со всей страны и сливками высшего общества Манхэттена. Конрад и Жа-Жа непринужденно расхаживали по залу и беседовали с гостями, принимая поздравления. Жа-Жа была в своей стихии. Конраду купил ей туалет, идеально подходящий к декору праздника. Помимо платья без бретелек с высоким разрезом, открывающим ее великолепные стройные ноги, на Жа-Жа были элегантные перчатки, поднимающиеся выше локтя. Высоко забранные медно-рыжие волосы подчеркивали изящный овал ее прелестного лица и и открывали маленькие ушки с сапфировыми серьгами. Она была грациозна и очаровательна. Казалось, он гордился тем, что находится с ней рядом, охотно представляя ее своим деловым знакомым.

– Это ваша жена? – изумленно спросил Хаттон, американский финансист и один из основателей компании «Э.Ф. Хаттон и Ко». – Как вам удалось подцепить такой розан? – Он шутливо ткнул Конрада в бок.

– Просто посчастливилось, – сказал Конрад.

– Вот бы мне так посчастливилось, – пошутил Хаттон.

Поскольку они вместе появились на публике в такой знаменательный день, казалось бы, не было причин, чтобы они не ушли вдвоем – кроме одного момента. Как вспоминала Жа-Жа, в конце вечера к ним подошел священник и заговорил с Конрадом, словно не замечая стоявшую рядом Жа-Жа. И Конрад не познакомил ее со священником. Момент был весьма неловким. Случайно ли он допустил эту оплошность? Может, он забыл имя священника? Наконец Жа-Жа протянула ему руку и с очаровательной улыбкой представилась:

– Святой отец, я миссис Хилтон, супруга Конрада.

Конрад вздрогнул, но быстро оправился.

– Да-да, святой отец, это моя жена, – запинаясь, пробормотал он.

Казалось, священник был рад познакомиться с Жа-Жа. Предположив, что она является прихожанкой кафедральной церкви Святого Патрика, он пригласил ее в любое время посетить мессу. Она сказала, что с удовольствием сделает это, и на этом разговор закончился, а священник затерялся в толпе гостей.

Жа-Жа повернулась к Конраду.

– Дорогой, будь добр, принеси мне коктейль, – сказала она с ледяной улыбкой.

Явно обрадованный предлогом покинуть ее, он поспешил на поиски лакея с подносом. Но для Жа-Жа это тоже послужило предлогом, чтобы остаться одной и поразмыслить. Что за история с этим священником? Выяснить у Конрада или подождать? Она решила подождать; к чему задавать вопросы, которые могут привести к ссоре в такой торжественный вечер. Но когда он вернулся с коктейлем, она не удержалась и спросила:

– Почему ты не представил меня этому священнику?

– А в чем дело, дорогая? – с самым невинным видом переспросил он.

– В том, что это было странно – ты не познакомил меня с этим священником, – как вспоминает Жа-Жа, сказала она.

– А, не обращай внимания, – сказал он и привлек ее к себе. – Я просто устал. – Он поцеловал ее в лоб. – Я тебя люблю. – Затем снова сказал, что ему очень лестно быть с нею рядом, будто она думала иначе. – Давай насладимся этим вечером, – закончил он.

Жа-Жа внимательно всматривалась в лицо мужа.

– Дай мне сигарету, – сказала она.

Конрад извлек пачку «Кул», раскурил для нее сигарету и с улыбкой вложил в ее подставленные губы. Но она видела, что с ним что-то происходит. Казалось, что он стыдится ее либо… Она не могла точно сказать, но «как будто ему было неловко быть со мной, – вспоминала она. – Как будто его поймали за чем-то неприличным. Меня даже подташнивало от тревоги. Я чувствовала, что-то здесь не так».

В остальном вечер прошел без сучка без задоринки, словом, очень удачно. Хилтоны закончили вечер в одном из роскошных номеров «Плазы» и на этот раз спали в общей кровати. Как будто они действительно были супругами, во всяком случае, так казалось Жа-Жа Габор. До тех пор, пока она не стала серьезно обдумывать этот странный случай.

Глава 9

Визит священника

Затем события стали стремительно разворачиваться. Перед поездкой в Нью-Йорк Конрад предупредил жену, что к ней придет поговорить священник. Она уже забыла об этом, но однажды, проснувшись, она нашла записку: «Любовь моя, сегодня к тебе придет священник. С любовью, Конрад».

В этот день с самого утра шел сильный дождь, и, когда священник без зонтика пришел в поместье, он промок до нитки. Жа-Жа приняла у него пальто и попросила дворецкого принести полотенце, чтобы гость вытер лицо. Затем они прошли в маленькую гостиную. Усевшись в кресла напротив, они долго смотрели друг другу в глаза.

– Не хочу, чтобы вы неправильно меня поняли, – наконец заговорил священник, – но должен сказать вам, что в глазах церкви вы с Конрадом не являетесь супругами.

Так Жа-Жа услышала о проблеме, воздвигнутой между ними религией Конрада, – в первый раз с тех пор, как они говорили об этом еще до свадьбы. Она не знала, получил ли Конрад разрешение на брак, так как он никогда не говорил на эту тему, но подозревала, что не получил.

– Дело в том, что еще жива первая жена Конрада, – сказал отец Келли. Разумеется, она это знала. – Конрад любит вас, – продолжал священник, – но вы должны понимать, что с точки зрения церкви он не является вашим мужем.

Жа-Жа не знала, как на это реагировать.

– Что вы хотите этим сказать? – спросила она, пытливо вглядываясь в его лицо.

Помолчав, священник сказал:

– Конрад очень страдает от сознания, что живет с вами во грехе. Но не может заставить себя признаться в этом вам.

– Но… – растерялась Жа-Жа. – Что вы хотите сказать, святой отец? Скажите мне прямо!

– Я говорю, дитя мое, что до тех пор, пока миссис Хилтон жива, Конрад вам не муж. Во всяком случае, в глазах церкви.

У Жа-Жа перехватило дыхание.

– Вы говорите, что мы должны развестись? – с трудом выговорила она.

Священник встал на ноги.

– Дорогая, я сказал то, для чего пришел, – отрывисто заявил он, нисколько не смущенный ее растерянностью. – А теперь позвольте откланяться.

И он кинул на нее осуждающий взгляд, будто она сделала что-то дурное, будто она была грешницей. Не проронив больше ни слова, он вышел из гостиной, забрал свое пальто у дворецкого и покинул поместье.

Жа-Жа терялась в догадках. Что это значит? Неужели ее браку пришел конец? Она окинула взглядом элегантную гостиную с античными статуэтками и старинными картинами и подумала, куда ей деваться, если Конрад прогонит ее. Ее окружали столь любимые ею самые изящные и дорогие вещи. Ей так нравилось быть миссис Конрад Хилтон – все эти приемы, торжества и балы, высший свет, весь стиль жизни. Все это было ее стихией, иначе она своей жизни и не представляла.

После приступа жалости к себе – как вспоминала Жа-Жа – ею вдруг овладела дикая ярость. Она быстро прошла в столовую, где позднее должна была обедать с мужем, и выбрала дорогую хрустальную лампу, которая ему очень нравилась. Он часто рассказывал, как купил ее за границей, что заплатил за нее «маленькое состояние», но она того стоила. Жа-Жа взяла ее в руки, внимательно осмотрела, а потом подняла и изо всех сил швырнула на пол. Лампа разбилась вдребезги, мелкие осколки усыпали пол. Услышав шум, на пороге мгновенно возникли слуги во главе с ее личной горничной Инджер.

– Ничего не убирайте, пусть все так остается, – приказала она Инджер. – И не вздумайте к ним прикасаться. Оставьте все как есть.

Когда вечером вернулся уставший после тяжелого рабочего дня Конрад, она не сказала ему о визите отца Келли. Конрад тоже ничего не спрашивал. Она принесла ему сухой мартини, поцеловала его в щеку, и они разошлись по своим комнатам.

Через некоторое время Конрад неторопливо вошел в столовую и замер, увидев расколотую вдребезги лампу. Он застыл на месте, судорожно соображая, что бы это могло значить. Но ничего не сказал, а просто перешагнул кучу осколков и как ни в чем не бывало уселся в конце длинного стола. Немного погодя в столовой появилась Жа-Жа в роскошном платье из черной с белым тафты. Она тоже осторожно перешагнула через свернувшийся в клубок провод в груде осколков металла и стекла, аккуратно расправила платье и уселась в другом конце стола. Затем они приступили к ужину, поглядывая друг на друга, но не разговаривая. Когда дворецкий убрал со стола, Жа-Жа встала и, высоко подняв голову, вышла, оставив Конрада гадать, что она задумала… Возможно, он заподозрил, что это не к добру.

Глава 10

Пожар

19 марта 1944-го в Венгрию вторглись нацисты. Жа-Жа сходила с ума от тревоги за родных. Хотя она была эгоистична, легкомысленна и вообще не та женщина, на которой Конраду стоило жениться, но свою семью действительно очень любила. Неделями не получая писем от родителей и сестры, она начала предполагать самое худшее. В это время у обоих супругов произошло сразу несколько событий, изменивших их жизнь.

У Жа-Жа были кое-какие связи в дипломатическом корпусе в Вашингтоне. Рассчитывая, что они помогут ей вызволить родственников из Венгрии, она попросила у Конрада деньги на поездку в столицу. Он решил не отказывать ей в такой серьезный момент. Жа-Жа с Эвой отправились в Вашингтон и провели там два месяца, пытаясь найти нужных людей.

Летом, когда Жа-Жа находилась еще в Вашингтоне, Конрад отправился по делам в Техас, а его сыновья Ники и Баррон были в военном училище, в особняке Хилтона начался страшный пожар. Больше всего пострадало крыло, где обитала Жа-Жа, – огонь уничтожил все ее фотоальбомы, письма от родственников и другие ценные вещи. Хуже того, во время пожара погибла немецкая овчарка Рэнджер, которую Жа-Жа очень любила. «Разумеется, мы отстроим дом заново, – сказал Конрад репортерам. – Но большую часть того, что потеряла моя жена, уже не вернешь». Вполне понятно, что Жа-Жа тяжело переживала эту трагедию, считая дурным знаком, что основной удар огненной стихии пришелся на ее комнаты. Она усматривала в этом метафору их семейной жизни, которая тоже была охвачена пожаром.

Когда, казалось, дела Жа-Жа шли хуже некуда, неожиданно ее с Эвой представили Государственному секретарю Корделлу Халлу, и тот пообещал оказать помощь в вызволении семьи Габор из Венгрии. Затем предложил сестрам поехать в Нью-Йорк и немного отдохнуть, пока он займется их делом. На самом деле его очень встревожил вид Жа-Жа, чувствовалось, что она на грани нервного срыва. Жа-Жа позвонила Конраду и, объяснив, что собирается в Нью-Йорк, попросила его приехать туда, чтобы обсудить их брак. Он согласился.

Глава 11

Ему не следовало это делать

Когда же Конрад прилетел в Нью-Йорк, он сразу слег с гриппом. Из-за тяжелого состояния ему пришлось жить в отеле «Плаза» в одном номере с Жа-Жа, чего он, понятно, не собирался делать. Это роковое стечение обстоятельств стало для их неудачного брака последним ударом.

Прикованный к постели, Конрад вынужден был смотреть, как Жа-Жа часами готовится то к завтраку, то к ланчу, то к чаю и, наконец, к главному событию дня, как насмешливо называл это Конрад, – к обеду. Он не мог поверить, что жена столько времени тратит на макияж, укладку волос, на примерку нарядов, подбирая к ним подходящие украшения, чтобы выглядеть соответственно каждому случаю. «Я вдруг обнаружил, что наведение красоты занимает полный рабочий день», – вспоминал он. Все эти процедуры напоминали ему «старинные храмовые обряды ацтеков». Поскольку больше ему нечем было заняться, наблюдение за приготовлениями Жа-Жа стало для него чуть ли не наркотиком. Это было равносильно лицезрению страшного крушения поезда, он не мог оторвать глаз.

Конрад был возмущен крайним эгоизмом Жа-Жа, тем более что недавно он основал Фонд Конрада Н. Хилтона, через который отныне должны были идти все его пожертвования на благотворительную и филантропическую деятельность. В фонде подолгу и серьезно обсуждали, каким мероприятиям оказать предпочтения – а тут перед ним крутилась Жа-Жа, озабоченная только тем, как она будет выглядеть в той или иной обстановке. Он вспомнил свою мать Мэри, которой приходилось трудиться всю жизнь, и впервые осознал, насколько у него с Жа-Жа разные представления о жизненных ценностях. В сравнении с его матерью Жа-Жа показалась ему легкомысленной и ничтожной. Как-то ему пришла в голову мысль: его жена знает цену всех вещей, но ничего не ценит. Последнее время Эва предлагала Жа-Жа попробовать себя в шоу-бизнесе, и Конрад согласился с ней. Тогда она сама зарабатывала бы себе на жизнь, и он мог бы ее уважать. А пока что она ничем не заслуживала его уважения. И для нее это не было тайной.

Супруги были приглашены на прием в честь губернатора штата Нью-Йорк Томаса Эдмунда Дьюи, и им предстояло решить: остаться в отеле и скучать в обществе друг друга или пойти на прием, где можно было развлечься. Несмотря на недомогание, Конрад предпочел последнее. Разумеется, Жа-Жа тоже высказалась за прием. Ради шикарного приема она способна была забыть о любых бедах и огорчениях. Кроме того, она решила, что это позволит ей лишний раз продемонстрировать Конраду свою ценность как спутницы.

Когда он появляется в обществе с эффектной красавицей, вызывающей зависть его коллег, это же что-то значит! А умения вести себя в обществе ей не занимать.

Конрад умылся, побрился, оделся, и все это за пятнадцать минут. А затем ему пришлось ждать целых два часа, пока не появится Жа-Жа.

Наконец она вышла из своей спальни – ослепительная красавица в ярко-красном вечернем платье. Платье из струящейся алой ткани с вышивкой из бисера и длинным разрезом, открывающим точеную стройную ножку, идеально подчеркивало ее статную фигуру. Волосы, крашенные в платиновый цвет, были увенчаны маленькой тиарой с бриллиантами; изящные серебряные серьги со сверкающими стразами и такая же брошь, подаренные Конрадом, делали ее образцом светской моды 1940-х годов. Довольная проделанной работой, Жа-Жа с гордостью предстала перед мужем.

– Ну, как твое мнение? – И она пару раз покружилась.

Конрад смерил ее оценивающим взглядом.

– Я вот думаю, сколько мне все это стоит, – сказал он.

Жа-Жа потеряла дар речи. И это награда за все ее труды?! Она была взбешена, и он это знал.

– О, дорогая, ты выглядишь прекрасно, – успокоил ее Конрад. – Впрочем, ты ведь всегда великолепна. Ну, мы наконец можем идти?

С этого момента вечер был безнадежно испорчен.

Общество, собравшееся на прием в отеле «Уолдорф-Астория», блистало светскими львами и знаменитостями, включая актрису Лоретту Янг и сестру Жа-Жа Эву. Однако всех затмевала Жа-Жа Габор Хилтон в ярком сногсшибательном туалете. Конрад чувствовал себя неважно, держался особняком и мало общался. Поскольку он ослабил узел галстука, выглядел он непривычно небрежным, даже несмотря на белоснежный жилет. А тем временем Жа-Жа упивалась своей ролью богатой светской дамы. Ведь это единственное, что ей удавалось лучше всего, вся ее натура идеально вписывалась в образ супруги Конрада Хилтона.

– Розового шампанского! – послышался ее возбужденный голос. – Нам нужно еще шампанского! Все пьют до дна!

– Великолепный прием, не так ли? – в какой-то момент обратилась к ней Эва. – Только подумай, сколько в этом зале денег!

Эта мысль уже приходила Жа-Жа. Осматривая всех этих богачей, она вслух спросила, может ли человек почувствовать, что ему достаточно его богатства. «И я сказала себе, нет, никогда, тебе никогда не хватит твоего богатства, – со смехом рассказывала она. – Слава богу, в Америке для всех достаточно денег! Слава богу!»

Хотя Жа-Жа всеми силами старалась скрыть, что ее муж не в лучшем состоянии, Конрад этого не оценил. Более того, он не скрывал, что жена действует ему на нервы.

– Какой у вас самый лучший скотч? – рассеянно спросил он проходящего мимо официанта.

Как только Хилтоны вернулись в отель, между ними, естественно, разразилась ссора.

– Я старалась! – как вспоминает Жа-Жа, сказала она Конраду.

Она говорила, что играла свою роль, была ему хорошей женой и партнером. Все ее любят, то есть все, кроме Конрада.

– На этом вечере ты один был безразличен ко мне.

Он оправдывался своим дурным самочувствием. Затем вышел в свою спальню и вернулся в коротком белом махровом халате, уселся перед ней в кресло и закурил сигару.

– Давай перенесем разговор на утро, – попросил он.

Жа-Жа, по-прежнему в вечернем платье, нервно расхаживала по комнате, явно решив выяснить отношения.

– А потом ты вдруг присылаешь совершенно постороннего человека – какого-то священника! – чтобы он сказал мне, что ты хочешь развестись со мной! – сменила она тему. – Ты направил ко мне этого священника?

Конрад растерялся. На деловых совещаниях он всегда знал, как вести себя в моменты возникающих разногласий. Но в семейной жизни? Нет. Главное, он не испытывал к Жа-Жа той любви, которая могла бы вызвать у него вспышку гнева, хотя бы отдаленно сравнимую с ее яростью. К тому же он действительно плохо себя чувствовал. Поэтому он просто сидел, курил свою «гавану» и с досадой слушал ее.

– И что из того, что я хочу выглядеть красивой? – продолжала она бушевать, стремительно расхаживая по комнате. – Что из того? Ты когда-нибудь давал мне почувствовать себя желанной?

Он по-прежнему не находил слов. А она, видимо, решила, что ей не удается вывести его из равновесия. Что еще нужно сделать, чтобы вызвать у этого человека хоть какие-то эмоции?

– Как ты посмел так поступить со мной?! – остановившись перед ним со сверкающими глазами, спросила она, давая волю своему необузданному венгерскому нраву. – Если ты не хотел на мне жениться, – заключила она с горечью, – не нужно было это делать, Кони! Тебе просто не следовало это делать!

Здесь он не мог ничего ей возразить. Сейчас он, как никогда раньше, понял, что ему не стоило этого делать.

Глава 12

Сколько это будет стоить?

После громкой ссоры с Жа-Жа Конрад немедленно перебрался в другой номер «Плазы». Вернувшись через несколько дней в Лос-Анджелес, он позвонил Жа-Жа и сказал, что решил покончить с их браком. Он принял это решение по многим причинам. Прежде всего, он так и не смирился с отношением церкви к его разводу с Мэри. Во-вторых, теперь он отчетливо понял беспредельный эгоизм и ограниченность Жа-Жа, что не могло возвысить ее в его глазах. Сказывалась здесь и его крайняя занятость. В своих мемуарах Хилтон признавался, что ему легче было провести переговоры по приобретению нескольких отелей, чем обсуждать с Жа-Жа, каким образом можно продлить их брак. Поэтому он решил, что если она не подаст заявление о разводе, то это сделает он. Ведь она утверждала, что устала от него, что меньше всего хочет, чтобы заявление исходило от него. «Я сама это сделаю, и с радостью», – заявила она. 3 ноября 1944-го она подала заявление о разводе, после чего было принято решение о разделе имущества и соглашение о разводе, в котором было предусмотрено, что Жа-Жа будет получать алименты в размере 2083,3 доллара в месяц.

Когда Жа-Жа вернулась в Лос-Анджелес, он выделил ей номер в «Таун-Хаусе» и избегал всякого общения с нею. Но она постоянно звонила ему с претензиями по поводу их совместной жизни. Он продолжал выдавать ей средства на жизнь, но эти суммы ее не удовлетворяли, она требовала больше и считала, что имеет на это право, хотя между ними уже было подписано соглашение о разводе. Несколько месяцев он выдавал ей по 5 тысяч в надежде, что она прекратит его преследовать, но это не помогло. Будто оправдывая старую поговорку «не так страшен черт, как взбешенная женщина», она каждый день закатывала ему по телефону скандалы, явно решив превратить его жизнь в такой же «кошмар», каким была ее жизнь в браке с ним.

Однажды Конраду позвонил близкий друг и сказал, что видел Жа-Жа с каким-то мужчиной в буфете киностудии «Уорнер бразерс», они сидели за столиком в укромном уголке, держали друг друга за руки и даже целовались. Неужели Жа-Жа завела себе любовника?

Поскольку она официально развелась с Конрадом, то вольна была поступать как угодно, во всяком случае, так подумали бы большинство людей. Но не Конрад. Он попросил своего адвоката нанять частного сыщика, который следил за ней около недели. Как вспоминал этот адвокат, судя по отчету сыщика, у Жа-Жа действительно был роман с администратором киностудии. Частный детектив доложил адвокату, что как-то поздно вечером он видел Жа-Жа в его кремовом «Мерседес-Бенц», который стоял на пустой стоянке позади студии. Он сделал несколько фотографий, и, хотя они были не очень четкие, было видно, что в салоне между Жа-Жа и администратором происходит что-то подозрительное. Видимо, затем они поссорились, так как мужчина вдруг выскочил из машины и быстро удалился. А Жа-Жа опустила голову на руль и как будто отчаянно рыдала.

– Убирайтесь вон! – закричал адвокат на сыщика, возмущенный его предположением, что Жа-Жа могла иметь интимные отношения в автомобиле. – Какого черта вы говорите такое про жену мистера Хилтона? Даже если это так, не смейте говорить такое о замужней женщине! Что это вам вздумалось?

– Но за это вы мне и платите, – возразил оскорбленный детектив. Чего еще ожидал от него адвокат, если не добрую грязную историю? Он следил за Жа-Жа целую неделю, сказал он, и мог бы еще много что о ней рассказать. – Эта леди вовсе не леди, – заявил он. – Вот что я вам скажу.

– Вон отсюда! – вскричал адвокат и захлопнул за ним дверь.

Адвокат решил не передавать Конраду скандальные подробности и фотографии, сказал только, что у его жены действительно есть какой-то любовник и что, видимо, отношения между ними не очень хорошие. Конрад сразу отправился к ней в «Таун-Хаус» и в присутствии нескольких человек, среди которых была личная секретарша Жа-Жа Лена Барелл, устроил ей сцену.

– У тебя отношения с каким-то парнем с киностудии? Говори мне всю правду! – потребовал он.

– О боже! – воскликнула Жа-Жа, взглянув на него. – Да ты не в себе!

Она предложила ему выпить бренди, чтобы успокоиться. Но он заявил, что ему нужна не выпивка, а ее ответ:

– У тебя есть любовник?

– Нет, конечно.

«Она держалась совершенно невозмутимо, – рассказывала Лена Барелл. – Помню, она была одета в вечернее белое платье, собираясь пойти в «Чирос». Она достала из сумочки губную помаду и компактную пудру и стала спокойно краситься. Конрад пришел в ярость. Как-то она сказала мне, что больше всего его раздражает, когда она при нем делает макияж».

– Так ты ответишь мне?

– А какая тебе разница? – сказала Жа-Жа, глядя в зеркало.

– Повторяю еще раз. – И он произнес раздельно, по слогам: – У тебя есть любовник?

– Нет.

– Я тебе не верю.

– Ну и что? Какое мне дело? Ведь наш брак разорван.

– Но это не дает тебе права лгать мне, – сказал Конрад, – и ставить меня в идиотское положение. – Он выглядел скорее оскорбленным, чем разозленным, что, видно, озадачило Жа-Жа. Впрочем, что нужно было, чтобы этот человек вышел из себя? Казалось, она ничем не могла вызвать в нем ярость. Ее сводило с ума умение Конрада владеть собой, и сейчас, явно ее ревнуя, он по-прежнему не выходил за рамки приличий.

Как вспоминает Лена Барелл, Жа-Жа убрала в сумочку косметику, достала из нее длинные белые перчатки, отделанные стразами, и шагнула к Конраду. Она остановилась перед ним, подняла голову и, глядя ему в лицо, спокойно и бесстрастно сказала:

– Если ты еще не заметил, я очень красива.

Мужчины увлекались ею, и она действительно имела с некоторыми из них интимные отношения. В отличие от него другие мужчины добивались близости с нею.

– С тех пор, как мы расстались, у меня был уже не один мужчина, – заявила она прямо ему в лицо. – И на этом, если не возражаешь, муженек, закончим этот разговор!

Она резко хлестнула его по груди перчатками и повернулась к нему спиной.

«Мистер Хилтон выглядел потрясенным, – вспоминала Лена Барелл. – Кто знает, говорила ли Жа-Жа правду о своих интимных связях? Но я видела, что ей хотелось уколоть его побольнее. Он сказал: «Я забуду все, что ты сказала, потому что знаю, ты это не всерьез». А она: «Ты так думаешь?»

Покачав головой, Конрад выбежал из номера и с грохотом захлопнул за собой дверь. Жа-Жа улыбнулась.

– Вот, – удовлетворенно сказала она. – Теперь я довольна. – Натянув перчатки, она протянула руки Лене, чтобы та застегнула пуговки. – Как ты думаешь, вечер будет холодным? Может, мне лучше надеть платиновую норку?

– О да, наденьте, мисс Габор, – сказала Лена. – Этот палантин вам очень идет.

– Я знаю, – раздраженно ответила Жа-Жа. – Я не о том спрашивала. Ты захватила мое лекарство?

Так она называла выписанные ей амфетамины, которые стала принимать с недавних пор.

– Да, мэм. – Лена достала из сумочки пластиковый флакон с капсулами.

Жа-Жа протянула руку, и Лена высыпала ей на ладонь две капсулы. Жа-Жа бросила их в рот и проглотила.

– Вот видишь! – гордо воскликнула она, когда они спустились вниз. – И ни капли шампанского. Как тебе это нравится, дорогая?

Глава 13

Жа-Жа помещают в больницу

Весной 1945-го Жа-Жа и Эва получили весточку от своей матери Джоли. Она, муж и дочь уже в Лиссабоне и с помощью Корделла Халла скоро отправятся в Соединенные Штаты. Из-за проволочки с документами они задержались на пять месяцев, но теперь уже скоро будут в Нью-Йорке.

– Думаю, тебе лучше поехать в Нью-Йорк и там их ждать, – сказал Конрад Жа-Жа. Он все еще сердился на нее, но считал нужным помогать ей. – Я помещу тебя в «Плазу» и живи там сколько понадобится.

Жа-Жа провела в отеле «Плаза» следующие несколько месяцев и всеми силами пыталась излечиться от депрессии, в том числе принимая лекарства, которые прописал ей доктор, – как снотворные, так и возбуждающие. Заглушая тоску, она тратила огромные деньги на дорогие наряды, на светские вечеринки и на междугородние разговоры, но все равно чувствовала себя несчастной, одинокой и неуверенной в будущем. «Меня мучила мысль, как мне жить, если я перестану быть миссис Конрад Хилтон. Я пребывала в постоянном страхе», – вспоминала она.

Во время телефонных разговоров с Конрадом она кричала на него на венгерском и несла какую-то чушь, потеряла аппетит, не могла спать и была подавлена тревогой. Казалось, она на грани душевного срыва. Эва рассказала Конраду, что однажды она собрала все свои драгоценности и вышвырнула из окна своего номера, считая их причиной своего несчастья. Ее состояние очень тревожило Эву, и, хотя она не очень симпатизировала Конраду, однажды позвонила ему и попросила помочь ей.

– О нет. Это что еще за новости? – возмутился он.

Приехав к нему в офис, Эва сказала, что с ее сестрой нужно что-то срочно делать.

Позднее, во время слушаний по делу ее сестры о разводе, Эва дала следующие показания: она сказала Конраду, что советовалась с несколькими врачами и что, по их мнению, Жа-Жа необходимо поместить в санаторий для интенсивного психического лечения.

– Другого выхода просто нет, – сказала она Конраду.

Эве не удалось убедить Конрада. Он считал, что нужно найти доктора, который точно скажет, нуждается ли Жа-Жа в таком лечении или она просто играет.

– Он подозревал, что у Жа-Жа была еще одна причина притворяться больной – помимо желания вызвать его сочувствие, – чтобы затем, сославшись на свое заболевание, выбить у него больше денег на содержание по соглашению о разводе, – говорил его адвокат Майрон Харпол. – Конечно, его взгляд на ситуацию был не очень благородным. Ему это было крайне непривычно и неприятно, и он никогда бы не признался в своих подозрениях. Но я знаю, что они у него были.

Эва Габор сказала Конраду, что уже консультировалась с врачами и что они предлагают поместить ее в больницу. Он понял, что Эва готова последовать их совету. Но поскольку он уже развелся с Жа-Жа, по его мнению, теперь последнее слово принадлежит ее сестре, как она скажет, так тому и быть. Но, не находя, что Жа-Жа действительно нужно лечить, он потребовал, чтобы в документах было зафиксировано, что это решение исходит от Эвы, а не от него.

– Полагаю, вы должны поступать так, как будет лучше для вашей сестры, но я не одобряю ваше решение, – сказал он Эве перед уходом.

– Конрад, вы ее любите? – спросила она.

– Конечно, и всегда буду ее любить. И мне очень жаль, что сейчас все так плохо складывается. Я желаю ей добра, Эва.

– Мне тоже очень жаль. Правда, – грустно сказала Эва. – Но я не знаю, чем еще я могу ей помочь.

Неделю спустя Эва позвонила Конраду и сказала, что Жа-Жа напала на нее с ножом. Они из-за чего-то поссорились, и Жа-Жа напала на нее. Ей удалось вырвать у нее нож, но теперь она страшно напугана и еще больше убедилась в необходимости лечения сестры. Поэтому она придумала, как поместить Жа-Жа в психиатрическую лечебницу.

Вскоре после этого нападения Эва и общий друг сестер Эндрю Банди привели в номер Жа-Жа некоего джентльмена в очках и представили его как Рудольфа Штейна, продюсера из Вены, пожелавшего увидеть ее, чтобы пригласить на роль в новой интересной постановке. Штейн уговорил Жа-Жа немного поспать перед обсуждением столь важного вопроса, так как она выглядит измученной. Сначала Жа-Жа оскорбилась, но потом сообразила, что даже не помнит, когда в последний раз спала, поэтому согласилась прилечь. Она легла на свою роскошную кровать в стиле императрицы Жозефины, а мистер Штейн присел рядом на стул.

– Время у нас есть, – мягко и успокаивающе заговорил он, – торопиться некуда. Вам нужно отдохнуть. Вы очень устали. С каждой минутой вы чувствуете себя еще более усталой.

Так, слушая его убаюкивающий голос, она заснула. Рудольф Штейн был, конечно, не продюсером – и Жа-Жа скоро узнала это, – а психиатром. Через несколько часов Жа-Жа очнулась в нью-йоркском санатории, где ей предстояло провести полтора месяца. Там все пошло еще хуже, как говорила она в своих мемуарах.

– Как описать кошмары этих нескольких недель и ужасы, которые под силу вообразить только Данте?! Я жила в мире смирительных рубашек, шоковой терапии инсулином, бесконечных инъекций – и с ужасом осознавала, что, хотя я все вижу, знаю, слышу и понимаю всю чудовищность происходящего, меня никто не слышит. Посетители ко мне не приходили. Никто меня не посещал, ни Конрад, ни Эва. Я чувствовала себя отвергнутой, никому не нужной.

Когда Жа-Жа вышла из санатория, она едва понимала, кто она такая.

– Я вышла в этот мир чужой, незнакомкой, – говорила она.

Она очень похудела, плохо себя чувствовала и была очень раздраженной. Но ее злоба была направлена не на Эву, а на Конрада. Она была убеждена, что это он решил поместить ее в санаторий, и не могла ни простить, ни забыть этого.

Глава 14

Развод

Через несколько недель после выписки из больницы Жа-Жа сообщили, что ее родители, Джоли и Вилмош, с сестрой Магдой уже направляются из Лиссабона в Нью-Йорк. В день прибытия ее матери в Нью-Йорк – отец и сестра плыли на другом пароходе и должны были прибыть двумя днями позднее – Жа-Жа и Эва со слезами радости встретили ее на пристани. Но иммигранты Габоры приехали практически нищими, потеряв все свое имущество, когда неприятель захватил их родину. Все, что они нажили упорным трудом за всю свою жизнь, особенно в результате семейной торговли ювелирными товарами, было у них отнято. Жа-Жа вспоминала, что Джоли привезла с собой «только соболью шубу и несколько старинных португальских вещиц из серебра, а из денег у нее была лишь одна стодолларовая купюра. Когда мы с сестрой бросились к матери в порту Нью-Йорка, она достала из сумочки эту купюру и роскошным жестом протянула их носильщику, который привез на тележке ее багаж». Джоли и остальные члены семьи были так рады, что наконец-то здоровыми и невредимыми добрались до Соединенных Штатов, что не придавали значения потерянному имуществу. Джоли и Магда остались в Америке, а Вилмош, который уже развелся с Джоли, не нашел своего счастья в новой стране, возвратился в Венгрию и там снова женился.

Эва позвонила Конраду и сообщила, что ее родственники прибыли из Венгрии, но им негде остановиться и нет денег. Как Конрад ни сердился на Жа-Жа, он сумел отодвинуть на задний план свои личные чувства и прилетел в Нью-Йорк выяснить, чем может им помочь. Он застал все семейство из пяти человек в одном двухместном номере его отеля «Плаза». Разумеется, Конрад не мог этого допустить и предоставил всем отдельные номера, а Джоли поместил в роскошном трехместном номере с тремя ванными комнатами.

– Он мог быть очень добрым и отзывчивым, – вспоминала Жа-Жа о Конраде. – Потом он любезно посмотрел привезенные мамой серебряные вещицы и все их купил у нее. Разумеется, они были ему не нужны, но он понимал, что мама будет очень рада выручить за них деньги. На эти деньги она нашла маленькое помещение на Мэдисон-авеню – между 62-й и 63-й улицами – и открыла в нем магазин «Джоли Габор», торгующий изысканной бижутерией в стиле Марии-Терезии, так популярной в Европе.

Он стал первым в ряду популярных ювелирных магазинов предприимчивой матушки Габор. «С годами мама составила состояние в миллионы долларов, – рассказывала Жа-Жа. – Приняла на работу в своих магазинах – она открыла еще один в Палм-Спрингс – мать Марии Каллас и других обедневших европейских аристократов».

К сожалению, щедрость Конрада по отношению к Джоли Габор не имела отношения к его браку с ее дочерью, он по-прежнему хотел покончить с ним. И началась борьба, обычно сопровождающая затянувшийся бракоразводный процесс.

Жа-Жа наняла самого ловкого адвоката в надежде, что он заставит Конрада заплатить ей за развод миллионы долларов. Но не только она была настроена на противостояние, Конрад тоже решил бороться.

Первым делом Конрад попросил ее отказаться от своего адвоката и нанять другого, его знакомого, которому он сам будет платить. Она отказалась это делать и потребовала, чтобы он оплачивал услуги ее адвоката, как и было принято в подобных процессах. Недовольный ее отказом, Конрад в отместку задержал деньги, которые должен был выплачивать ей по соглашению о разделе имущества. По этому же соглашению он должен был оплачивать ей в течение полугода номер в отеле по ее выбору – она могла выбирать между «Беверли-Хиллз», «Таун-Хаусом», «Плазой» «или любым другим отелем в Соединенных Штатах». Но по истечении шести месяцев ей предстояло уже самой оплачивать номер. Так что Хилтон просто дожидался этого момента. Они с адвокатом понимали, что если к окончанию шестимесячного периода не будет принято окончательное решение о разводе, а у Жа-Жа не будет денег на оплату номера, то от безвыходности она согласится на все его требования. Так и произошло.

1 августа 1945 года адвокат Хилтона Герндон сообщил письмом Конраду, что Жа-Жа очень встревожена, так как у нее совершенно не осталось денег из-за огромных расходов на бракоразводный процесс. Она заявила о своей готовности прекратить борьбу и спрашивала, когда может ожидать денег от Конрада по соглашению о разделе. Адвокат ответил, что, насколько ему известно, Конрад ей денег не переводил, и неизвестно, когда он это сделает. «Наступил момент, который я предсказывал, – писал адвокат Конраду. – Она в полном отчаянии». Узнав об этом, Жа-Жа заявила, что готова встретиться с предложенным Конрадом адвокатом. Правда, сказала она, ее теперешний адвокат заверил ее, что, если ей удастся немного затянуть время, Конрад вынужден будет пойти на серьезные уступки. На что Герндон заявил, что ее адвокат сам не знает, что говорит, что Конрад не собирается содержать ее и даже не думает вести переговоры с ее адвокатом. Когда Жа-Жа спросила, может ли он обеспечить ей хотя бы номер в отеле «Рузвельт», тот ответил отрицательно. В конце письма Герндон писал Конраду: «Советую вам сейчас подержать ее в неведении и страхе. Думаю, через несколько недель она подпишет договор о разводе без единого возражения».

На самом деле потребовался почти год полного безденежья Жа-Жа, которая с каждым днем все больше ненавидела Конрада, и только тогда она сдалась и наняла рекомендованного ей Конрадом адвоката.

17 сентября 1946 года предстояло заключить окончательное соглашение о разводе и об алиментах.

На этом последнем слушании Жа-Жа, которую называли ее настоящим именем Шари Габор, подтвердила, что у них с Конрадом нет детей. По ее словам, «спустя два месяца после их брака» он сказал ей, что не хотел снова жениться, и «очень часто» повторял ей это. Также она заявила: «За пять лет до женитьбы на мне он нанял дворецкого; у дворецкого было много дел, и он не считал нужным исполнять мои просьбы. Я попросила мужа уволить его, но тот отказался и сказал, что если мне это не нравится, то я могу уходить, но дворецкий останется». Она рассказала о пожаре, во время которого сгорело ее крыло особняка Хилтона, после чего она большую часть времени вынуждена была жить у своей сестры. Она спросила мужа, может ли она вернуться в заново отстроенные помещения, но тот ответил ей отказом. За все лето 1944 года она виделась с мужем всего два раза. Также она подтвердила, что они проживали отдельно и что примирения между ними не было.

Эва Габор также подтвердила, что Конрад «несколько раз» говорил ей, что «не хочет жениться». Сказала, что Конрад «часто бывал очень усталым», но не от работы, а «от игры в гольф». Она рассказала, что Жа-Жа «очень нервничала, плохо выглядела и не могла спать», и подтвердила, что это она приняла решение «поместить Жа-Жа в больницу», а Конрад не соглашался с ней, «так как не находил ее больной. Но я, как ее сестра, видела, что она нуждается в лечении». Она считала, что причиной тяжелого психического состояния сестры стали «ее переживания по поводу отношения к ней мужа».

Как и предчувствовал Конрад, на основании показаний Эвы о необходимости госпитализировать Жа-Жа судья обвинил его в «крайней жестокости» по отношению к жене и на основании этого постановил, что с 1 октября 1946 года ежемесячное содержание Жа-Жа должно быть увеличено до 2083,33 доллара и выплачиваться Конрадом либо до ее вступления в новый брак, либо до 30 ноября 1949 года, в зависимости от того, что наступит раньше. Также он постановил оставить ей все денежные средства по страховке, выплаченные после пожара в доме на Белладжио-Роуд, а также принадлежащие ей акции отелей «Рузвельт» и «Плаза». Конрада обязали в течение года оплачивать ее расходы на лечение. Кроме того, на него возлагалась обязанность оплатить все налоговые расходы, связанные с получением ею иммиграционных документов, что позволит ей легально проживать в Соединенных Штатах, а также 50 процентов всех расходов, связанных с оформлением иммиграции родителей Жа-Жа.

Конрад уже согласился выплатить Жа-Жа солидную сумму 35 тысяч долларов, что он и сделал еще 3 ноября 1944-го, которую она успела истратить к моменту получения решения о разводе. (Учитывая состояние Конрада, эта сумма кажется небольшой, но стоит напомнить, что сегодня эта сумма соответствует 400 тысячам долларов, что красноречиво говорит о манере Жа-Жа беспечно транжирить деньги.)

– Мне совсем не жалко этих денег, – сказал Конрад Хилтон по поводу этого решения. – Действительно, девушка из семьи Габор способна внести веселье и радость в жизнь любого мужчины – если он может себе это позволить и если ему позволяет его вера.

– Условия развода оказались для нее совершенно невыгодными! – говорила Джоли о разводе своей дочери. Больше всего мать Жа-Жа возмущало, что та не добилась разрешения постоянно занимать апартаменты в «Плазе». – Ей не предоставили даже десятипроцентную скидку на проживание в любом отеле мира! – негодовала Джоли Габор. – В любом из отелей Хилтона ей приходилось полностью оплачивать номер. Это смешно!

Как любила говорить Жа-Жа, «никогда не узнаешь, что это за человек, пока с ним не разведешься».

Одинаково можно сказать, что Конрад тоже не знал женщину, с которой разводился, поскольку Жа-Жа в это время была беременна, о чем он не подозревал. Она скрыла это не только от Конрада, но и от судьи, который вел их процесс. Тем самым она подготовила почву для многолетних споров по поводу денег между нею и человеком, которому суждено было стать одним из самых состоятельных предпринимателей страны.

Глава 15

Покупка отелей «Стивенс» и «Палмер-Хаус»

В 1946 году Конраду Хилтону было пятьдесят восемь лет. Он уже официально развелся с Жа-Жа и был полон решимости продолжать свою карьеру. Боль от расставания с Жа-Жа заглушалась самым мощным стимулом – приобретением еще одного отеля.

Конрад не переставал надеяться, что когда-нибудь отель «Стивенс» станет принадлежать ему. Хотя он недавно купил «Дейтон Билтмор» в Огайо, по его мнению, это была самая заурядная сделка и не принесла ему большого удовлетворения. Единственное, что могло действительно поднять его настроение в этот тяжелый период жизни, – это покупка отеля «Стивенс».

Еще раньше, в начале 1945 года, Конрад принял важное решение. Он отправится на поезде в Чикаго и не покинет этот город ветров, пока не завладеет «Стивенсом». Прибыв в Чикаго со своим другом Уиллардом Кейтом, он вступил в переговоры с хозяином отеля Стивом Хэли. В дальнейшем Конрад вспоминал эти переговоры как самые трудные за всю его карьеру.

Сначала Хэли заявил, что хочет нажить на «Стивенсе» полмиллиона долларов прибыли. В свое время он купил его за 4 миллиона 910 тысяч, и желает получить за него 5 миллионов 500 тысяч. Цифра устраивала Конрада, и партнеры ударили по рукам, закрепив сделку. Но неожиданно Хэли исчез и некоторое время не показывался в городе. Вернувшись, он резко поднял цену, теперь он хотел продать отель с прибылью в 650 тысяч. Конрад расстроился, однако согласился на его условия. И тут Хэли опять не явился на назначенную встречу. Проходили недели, и Хилтон терял терпение. Вновь вынырнув на поверхность, Хэли заявил, что хочет продать «Стивенс» с выгодой в миллион долларов. Конраду так хотелось приобрести «Стивенс», что скрепя сердце он согласился. И вдруг Хэли опять исчезает – уже в третий раз! Его поведение было настолько необычным и непорядочным, что Конрад просто не знал, что думать. «Кто учил этого парня вести бизнес?! – кричал он Уилларду. – Так, хватит, забудем об этом. Сделка того не стоит». И Уиллард, не веривший, что его друг способен отказаться от своей мечты, обрадовался и предложил Конраду поездить по городу и посмотреть, не найдется ли какая-нибудь недвижимость, которая сможет отвлечь друга от «Стивенса». Вот тогда Конрад и обратил внимание на «Палмер-Хаус».

«Палмер-Хаус» был еще одним высотным отелем в Чикаго в 25 этажей; он был построен в 1925-м фирмой архитекторов Холаберда и Роше, занимающихся проектированием коммерческих зданий. Этот отель, расположенный в центре Чикаго и прозванный «Петля», не менее «Стивенса» славился своим строгим и благородным видом. Войдя в его вестибюль и оглядевшись, Конрад Хилтон произнес фразу, которую не многие могли позволить себе в то время, да, пожалуй, и сейчас.

– А ты знаешь, пожалуй, я бы приобрел этот отель.

Он сказал это, даже не зная, продает ли отель его нынешний хозяин. Он решил посоветоваться со своим другом Генри Кроуном, преуспевающим бизнесменом, владельцем «Материал сервис корпорейшн», нажившим целое состояние продажей гравия, извести и угля чикагским строительным фирмам. Встретившись с Кроуном, Хилтон сказал ему, что ведет переговоры о приобретении «Стивенса», но не достиг соглашения с его владельцем. Видимо, этой сделке не суждено состояться, поэтому теперь он подумывает о «Палмер-Хаусе».

– А он что, продается? – поинтересовался Кроун.

– Понятия не имею, – ответил Конрад.

– Так давайте, дружище, выясните это. И если он продается, почему бы вам не купить оба отеля?

Конрад невольно улыбнулся. Генри Кроун был ему сродни, он тоже не видел причин отказываться от своих самых дерзких желаний. Этот энергичный и хваткий делец участвовал в строительном, банковом, электронном, нефтяном, железнодорожном и кораблестроительном бизнесах. Ему принадлежала недвижимость в Иллинойсе, Калифорнии и Нью-Йорке. Через несколько лет, в 1951 году, он приобрел за 51,5 миллиона долларов Эмпайр-стейт-билдинг, на тот момент высочайшее в мире здание. С его точки зрения, Конрад вполне мог приобрести в Чикаго два отеля, были бы деньги. И, разумеется, Конрад мог себе это позволить. Впрочем, если бы у него не хватило средств, он сумел бы их достать.

Генри Кроун познакомил Конрада с Генри Холлисом, доверенным собственников «Палмер-Хауса». Холлис не знал, продается «Палмер-Хаус» или нет, но заявил, что «мы не принимаем предложения, но и не отказываемся от них». Такое положение дел устраивало Конрада и адвоката Билли Фридмана, который помогал ему в покупке отеля «Сэр Фрэнсис Дрейк» и теперь собирался участвовать в переговорах по приобретению «Стивенса» или «Палмер-Хауса». Посовещавшись с Фридманом и другими деловыми партнерами – в том числе с Уиллардом Кейтом, президентом «Марч & Мак-Леннан, Косгроув & Cо.», страховой фирмой Лос-Анджелеса, которого Конрад вызвал в Чикаго помочь ему в сделке, – Хилтон предложил Генри Холлису за «Палмер-Хаус» 18,5 миллиона при условии, что он ознакомится с финансовыми и налоговыми документами, а также с другими отчетами корпорации. Но, узнав, что Хилтон пытался приобрести еще и «Стивенс», Холлис заявил, что правление «Палмер» не позволит изучать документы отеля человеку, который в будущем может стать их конкурентом. Хилтон сказал, что ему не удалось приобрести «Стивенс» и что, судя по всему, эта сделка вообще не состоится. Тогда Холлис согласился известить правление «Палмер» о предложении Хилтона, но ничего не обещал.

– Отлично, – сказал Уиллард, когда Хилтон рассказал ему о реакции Холлиса. – Только прошу тебя, Кони, давай не будем дожидаться ответа в Чикаго. Здесь слишком холодно. Давай вернемся в Калифорнию и погреемся на солнышке.

Конрад отрицательно покачал головой:

– Я сказал, что не уеду отсюда без отеля, и сдержу свое слово. И если это будет не «Стивенс», то хотя бы «Палмер-Хаус». Но я уеду из этой проклятой тундры только после того, как у меня появится новый отель.

– Идет, – согласился Уиллард. – Я готов на все, лишь бы поскорее убраться отсюда…

– Послушай, у меня появилась идея, – сказал Конрад. – Почему бы тебе не встретиться с нашим другом мистером Хэли и не выяснить, что там происходит с ним и с его «Стивенсом»?

– Зачем?

– Просто мне интересно. Может, стоит немного расшевелить этот город. Никогда ведь не знаешь.

И Уиллард договорился о встрече с Хэли и за стаканом виски сказал ему, что он надул Хилтона со «Стивенсом», что Конраду надоели его фокусы, поэтому он распрощался с мыслью купить этот отель. Теперь его интересует «Палмер-Хаус», так что «вряд ли он передумает». Тактический ход сработал. Хэли окончательно решил избавиться от «Стивенса». На следующий день он позвонил Конраду и сделал ему новое предложение, теперь намереваясь заработать на продаже «Стивенса» полтора миллиона. В принципе цена Хилтона устраивала, но он не мог быть уверен, что Хэли снова не исчезнет, после чего опять поднимет цену. Однако Хэли заверил его, что готов немедленно подписать контракт, гарантирующий заключение сделки. Дальнейшие переговоры прошли легко и гладко; Хилтон не успел очнуться, как его мечта завладеть «Стивенсом» осуществилась.

А дальше произошло нечто интересное.

Закончив сделку по покупке «Стивенса», Конрад встретился с Генри Холлисом, с которым обсуждал возможность покупки «Палмер-Хауса». Он смущенно объяснил, что неожиданно для него самого ему удалось приобрести «Стивенс». Он выразил надежду, что Холлис не подумает, что он солгал ему, когда сказал об утрате надежды на эту сделку.

– Мне все это кажется весьма подозрительным, – была первая реакция Холлиса.

– Речь идет о моей честности, – сказал ему Хилтон. – Мне важно ваше мнение обо мне, и я не хочу, чтобы вы думали, что я вас обманывал.

По выражению лица Холлиса было видно, что он не усомнился в честности Хилтона.

Затем Генри Холлис сказал, что он по-прежнему заинтересован в продаже «Палмер-Хауса», но, учитывая происшедшее, считает, что заслуживает более высокой цены. Конрад согласился и поднял прежнюю цену в 18,5 миллиона до 19,385. Холлис ее принял, и они обменялись рукопожатиями.

– И на этом сделка была заключена, – вспоминал потом Хилтон. – Никаких бумаг, юристов, свидетелей…

Даже Хилтону, как оказалось, было нелегко собрать средства на покупку двух отелей в одном городе. Когда он обратился за деньгами к одному из своих главных кредиторов Сэмюэлю Доаку-старшему, президенту «Эль-Пасо нейшнл банка», тот отнесся к его идее весьма скептически. По его мнению, Конрад слишком рисковал, приобретая в одном городе два отеля, которые наверняка будут конкурировать друг с другом.

В ответ Конрад заявил, что он не будет советовать Доаку, насколько близко друг от друга тому следует размещать отделения своего банка, если тот согласится не указывать Хилтону, как ему поступать со своими отелями. Кроме того, он подробно рассказал о стоимости земли под обоими отелями, об их ежегодной прибыли и предложил Доаку обдумать эту информацию. Впрочем, сказал Хилтон, ему не очень-то нужен его кредит. У него и без того достаточно средств – отчасти он блефовал, – но если Доак пожелает участвовать в сделке, то Конрад будет очень рад. Разумеется, Доак сразу согласился помочь и пообещал профинансировать обе сделки. Стоит отметить, что уже через год Сэмюэль Доак стал членом правления корпорации «Отели Хилтон».

В последний момент заключения обеих сделок оказалось, что Хилтону недостает миллиона долларов. Он попросил достать эту сумму Генри Кроуна.

– Вы – мой друг, и мне нравится, как вы ведете дело, – сказал Кроун. – У вас есть напористость, но я не сомневаюсь в вашей честности и порядочности.

Он помог Хилтону получить недостающую сумму у Первого национального банка. Один миллион долларов в 1945 году эквивалентен сегодняшним 11 миллионам. То, что Хилтон раздобыл такую громадную сумму, всего лишь поговорив по телефону с другом, еще раз доказывает, что благодаря своим личным достоинствам и упорству он мог, в случае необходимости, собрать любые средства. Вскоре он стал владельцем «Стивенса» и «Палмер-Хауса» и переименовал «Стивенс» в «Конрад Хилтон».

Глава 16

Дочь Жа-Жа

10 марта 1947 года – спустя шесть месяцев после вынесения решения о разводе с Конрадом Хилтоном – в нью-йоркской больнице «Докторс» Шари Жа-Жа Габор родила дочь, названную Констанцией (в честь Конрада) Франческой (в честь ее прабабушки) Хилтон. «Никогда не забуду, как мне в первый раз принесли Фрэнси, – вспоминала Жа-Жа. – Мне положили ее на руки, и меня окатила волна необыкновенного тепла и нежности. Я до сих пор помню, как сильно билось у меня сердце, когда она лежала у меня на руках, и всей душой полюбила это крохотное беззащитное существо. Я думала, что этот ребенок послан мне Богом, чтобы утешить меня, возместить за все, что я пережила за последние годы».

То, что Жа-Жа скрыла свою беременность во время развода в сентябре, у многих вызвало удивление. Позднее она говорила, что знала о своей беременности, но ничего не сказала, так как «судья меня не спрашивал». Как можно оценить тот факт, что с ее слов в свидетельстве о рождении дочери записано, что матери всего двадцать один год? Жа-Жа всегда оставалась сама собой. А ведь ей было уже тридцать. А также что она «домашняя хозяйка»! Когда родилась Франческа – ее всегда называли средним именем, – Конрад Хилтон открыто не признал свое отцовство. Во всяком случае, не совсем. Джеймс Бейтс, адвокат Конрада, позвонил Жа-Жа и пригласил ее на важную встречу. Согласно его словам и ее свидетельским показаниям, они встретились на следующий день. «Значительно пополневшая, она уселась на стул напротив меня, – рассказывал он, – и мы сразу перешли к делу».

– Нас с мистером Хилтоном интересует, почему вы не потребовали алименты на Франческу, – заметил он.

Жа-Жа внимательно смотрела на адвоката.

– Потому что я не нуждаюсь в них, – сказала она, осторожно подбирая слова. Затем она заявила, что она «независимая европейская женщина» и уверена, что сама сможет вырастить дочь. – Мне не нужны его деньги.

– Не нужны его деньги? – недоверчиво переспросил Бейтс. Это заявление совершенно не соответствовало той Жа-Жа, которую он знал. «Здесь что-то не так», – подумал он, как вспоминал позднее. – Вам известно, что при желании вы можете подать на мистера Хилтона в суд на получение алиментов, и мы не будем против этого возражать. – Он сказал, что они намерены договориться по этому вопросу, предполагая, что тогда Жа-Жа удовлетворится алиментами на дочь.

На этот раз уже Жа-Жа почувствовала, что здесь что-то не чисто. С какой стати Конрад пытается дать ей деньги? Это было не похоже на Конрада, каким она его знала.

– Только в том случае, если вы скажете мистеру Хилтону, что это была не моя идея, – строго глядя на адвоката, сказала она. – Потому что мне не нужны разговоры, будто Жа-Жа Габор отсуживает у Конрада Хилтона алименты на дочь. Я ничего такого здесь не говорила… Впрочем, мне нужно это обдумать.

– Не торопитесь и хорошенько все взвесьте, – спокойно посоветовал ей Бейтс.

– Непременно.

Вернувшись домой, Жа-Жа всю ночь ломала голову, почему это Конрад Хилтон пытается навязать ей алименты на содержание дочери. Она никак не могла это понять. Что за этим стоит?

Наконец Жа-Жа сообразила, что если она потребует алименты на дочь, то ей придется доказывать в суде, что Конрад ее родной отец. Другими словами, он придумал хитрый ход, который поможет узнать правду, кто же действительно был отцом Франчески. Поскольку Жа-Жа сама призналась в том, что у нее были сексуальные отношения «не с одним мужчиной», он имел серьезные основания сомневаться в своем отцовстве. Проникнув в его план, Жа-Жа пришла в ярость.

– Наконец-то я поняла, что именно вы с мистером Хилтоном пытаетесь сделать, – заявила она Бейтсу, когда они снова встретились в его офисе.

– Что вы имеете в виду? Жа-Жа, мы только хотим вам помочь. Мистер Хилтон по-прежнему считает вас своей женой. Несмотря на все разногласия.

То, что Конрад Хилтон продолжал считать Жа-Жа Габор членом его семьи, со временем сильно осложнит жизнь обоих, станет причиной многолетних споров и противоречий в их отношениях. Жа-Жа чрезвычайно важно было ощущать себя «членом семьи». Страстно привязанная к своим родителям и сестрам, она, как большинство венгров ее военного поколения, всегда стремилась иметь семью.

Если бы сейчас Конрад решительно отказался от Жа-Жа, это избавило бы их от многих лет недоразумений и ссор. Но он этого не сделал. Родившийся в большой дружной семье, он тоже понимал важность семейных уз, и уверения Жа-Жа в том, что Франческа его дочь, заставляли его чувствовать свою связь с ними – несмотря на все его подозрения. В течение многих лет он оставался неженатым, так что в некотором роде Жа-Жа и Франческа оставались для него самым недавним пополнением «семьи». И хотя впоследствии Жа-Жа не раз выходила замуж, ее единственным ребенком оставалась Франческа, которую она завела с Конрадом. Так эти два несовместимых человека оказались связаны навсегда – на горе или на счастье.

– Что ж, можете передать мистеру Хилтону, что мне не нужна его помощь, – стараясь сдерживаться, сказала Жа-Жа. – Я сама позабочусь о нашей дочери. Может, он забыл, что я достаточно долго прожила с ним и прекрасно его знаю. Отныне, если он захочет меня видеть, пусть звонит мне сам. Если, как он говорит, мы с ним «семья», то мы обойдемся без посредника в вашем лице, мистер Бейтс. А теперь прощайте. – И она стремительно покинула его офис.

Разумеется, остается вопрос, имел или нет Конрад Хилтон интимные отношения с Жа-Жа за время их раздельной жизни. Если да, то это должно было быть летом 1946-го. Она утверждала, что с апреля по август того года они встречались всего один раз и что эта их единственная встреча была интимной. Он же сказал, что действительно виделся с нею один раз, но между ними совершенно определенно не было секса. Его не было у них даже во время совместного проживания. С какой стати ему лететь в такую даль, в Нью-Йорк, чтобы иметь там с нею секс? Между тем в свидетельстве о рождении Жа-Жа записала Конрада отцом ребенка, а в графе «его занятие» указала «владелец отелей». Он не оспорил это. Вместе с тем он не считал себя обязанным признать ребенка. В его автобиографии «Будьте моим гостем», опубликованной в 1957 году, когда Франческе было уже около десяти лет, вы не найдете упоминания о рождении девочки.

Конрад Хилтон по-своему любил Франческу и защищал ее от досужих сплетников. Ведь этот невинный ребенок родился у воюющих друг с другом родителей. Он предчувствовал, что ей предстоит нелегкая жизнь. И разумеется, он равным образом заботился о чести своего имени и репутации своей компании. «Конечно, ему не хотелось публичного скандала, – сказал его адвокат Майрон Харпол. – Тогда, в 1940-х годах, царили другие нравы. Он готов был на все, чтобы защитить свое доброе имя. Если бы вы жили в то время, вы бы его поняли».

Словом, Конрад позволил Жа-Жа и Франческе считать себя членами его «семьи», главным образом для того, чтобы Франческа не чувствовала себя лишенной любви, ненужной. Но в глубине души его привязанность к девочке имела свои пределы. Не поставив мать и дочь в известность, он счел нужным внести изменение в свое завещание. В приписке к завещанию, сделанной в 1947 году, говорится: «Настоящим выражаю свою волю: ничего не оставить ребенку, родившемуся 10 марта 1947 года у моей бывшей жены Шари Габор Хилтон». Однако об этом новом условии знали лишь он и его адвокат – и пройдет больше тридцати лет, когда об этом станет известно Жа-Жа и Франческе.

Часть IV

Сыновья отца

Глава 1

Переломный момент

Понятно, что Конраду Хилтону тяжело дались переживания, связанные с браком и разводом с Жа-Жа Габор. Его угнетенное состояние усугублялось отсутствием связи с церковью. К завершению развода он чувствовал себя полностью измученным и опустошенным. Став снова свободным, он надеялся, что все душевные терзания останутся позади, что он снова сможет обратиться за поддержкой к своей вере. Но, к сожалению, это ему не удавалось. «Я даже не могу сказать, с какого момента все изменилось, – говорил он. – Не думал я, что все так плохо закончится. Ведь все начиналось так хорошо. Боже, как я ее любил!»

После развода с Жа-Жа Конрад, как и ожидали, с головой ушел в работу. Ему уже принадлежали три лучших отеля в Чикаго – «Палмер-Хаус», «Конрад Хилтон» (бывший «Стивенс») и «Блэкстоун» – и два знаменитых отеля в Нью-Йорке – «Рузвельт» и «Плаза». Теперь Хилтон обратил взоры южнее, на Вашингтон, где его внимание привлек отель «Мейфлауэр».

История этого отеля весьма примечательна. В 1922-м его начал строить девелопер Аллен Уолкер по проекту архитектора Роберта Бересфорда из компании «Уоррен и Уэтмор аркитектс», и затратил на него около 13 миллионов долларов. Открытый в 1925-м, он получил прозвище «Гранд-дама Вашингтона», говорили, что в нем больше позолоты, чем в любом другом здании, если не считать Библиотеку Конгресса, доказательством чего служили колонны с позолоченным орнаментом в вестибюле отеля. Расположенный по соседству с «Дюпон Сёркл» на Коннектикут-авеню, по мнению Гарри Трумэна, он считался «второй достопримечательностью Вашингтона»; первой, разумеется, был Белый дом.

Вскоре после открытия в «Мейфлауэре» был устроен бал по случаю инаугурации президента Калвина Кулиджа, который положил начало этой традиции на многие годы вперед. В этом отеле Франклин Делано Рузвельт работал над своей речью ко дню вступления на пост президента, в которой прозвучал его знаменитый афоризм «Нам нечего бояться, кроме самого страха». После смерти Рузвельта его преемник Трумэн имел в отеле свою резиденцию в течение первых 90 дней своего президентства, после чего перебрался в Блэр-Хаус, пока в 1948 году в Белом доме шел ремонт. Трумэн говорил о своем намерении работать на посту президента в «Мейфлауэре».

В декабре 1946-го Конрад Хилтон приобрел за 2 миллиона 600 тысяч контрольный пакет акций отеля, а затем увеличил эту сумму до 3 миллионов 500 тысяч. «Мейфлауэр» открыл Хилтону доступ в правительственные круги, как его нью-йоркские отели помогли ему проникнуть в центр деловой и финансовой деятельности страны, а благодаря отелям «Стивенс» и «Блэкстоун» он обозначил свое присутствие в Чикаго, самом важном городе Америки. Теперь ему принадлежали отели на обоих побережьях страны, и его лозунгом было «Дайте мне завоевать другие миры!».

В декабре 1946-го, сразу после приобретения «Мейфлауэр», все семейство Хилтон с друзьями и деловыми партнерами съехались в Эль-Пасо на празднование восьмидесятипятилетия Мэри Хилтон. Через год Мэри с дочерью Хелен приехала в Лонг-Бич, где остановилась в отеле «Хилтон». Там у нее случился инфаркт. Несколько месяцев она провела в больнице, ее состояние не внушало надежд. Все это время дети были рядом с нею. И 27 августа 1947 года Мэри мирно скончалась во сне.

Конрад, конечно, очень тяжело переживал смерть матери. Всю жизнь она без колебаний приходила ему на помощь, оказывая моральную и финансовую поддержку. Теперь он словно потерял опору. Он привык рассказывать матери о своих успехах, зная, что они вызывают у нее гордость за сына, теперь же его жизнь полностью изменилась. Вместе с тем он считал своим долгом ради Мэри продолжать свою деятельность и не только ставить перед собой большие задачи, но и всеми силами добиваться их выполнения. «Я должен это сделать ради нее, – говорил он тогда. – После всего, что она дала мне, это самое малое, что я могу для нее сделать».

Мэри Женевьева Лауферсвейлер Хилтон была похоронена рядом с обожаемым и верным супругом Гусом в Сокорро, штат Нью-Мексико.

После смерти матери Конрад более остро ощущал свое одиночество. Его сыновья были еще слишком молоды: Ники двадцать один год, а Баррону двадцать. Хотя между ними были близкие отношения, но оба вели независимый образ жизни. Эрику было всего четырнадцать, но он воспитывался у Мэри и Мака, и Конрад редко с ним виделся.

Именно в это время Конрад стал общаться с актрисой кинокомпании «Метро Голдвин Майер» Энн Миллер. Красивая длинноногая брюнетка, смелая и дерзкая по натуре, Энн олицетворяла собой голливудскую школу – пела и танцевала все, что придется. Она великолепно била чечетку, а поскольку Конрад обожал танцевать, его привлекла эта самоуверенная особа, утверждающая, что она способна «отбить» 500 ударов в минуту. Ему пришлись по душе и ее жизнерадостность, и хладнокровная решимость.

В свои двадцать четыре года Энн недавно расторгла свой бурный двухлетний брак со стальным магнатом Ризом Милнером и увлеклась Уильямом О’Коннором, будущим заместителем генерального прокурора штата Калифорния и правой рукой губернатора Калифорнии Эдмунда Брауна, который, кстати, и познакомил его с Конрадом.

После развода с Жа-Жа Габор и в течение многих лет в будущем Конрад видел в Энн Миллер человека, способного внести в его жизнь блеск и веселье, которые он начал ценить. Она часто появлялась с ним на светских мероприятиях, особенно на торжественных открытиях его отелей, где они очаровывали зрителей заранее отрепетированным блестящим танцем. Однако, как она уверяла, у нее не было романа с Конрадом Хилтоном. «Мы были просто друзьями, и могу добавить, замечательными друзьями. У нас были очень теплые отношения. Он выглядел и вел себя как юноша. Он всегда был центром любого вечера. Но любовь? Забудьте об этом».

Глава 2

Воспитание богатых

Конрад воспитывал своих сыновей один; эксцентричная Жа-Жа Габор вовсе не претендовала на роль их матери. А родная мать мальчиков Мэри Хилтон Саксон в это время тоже не проявляла к ним особого интереса. Однажды, в августе 1940 года, Конрад оставил подростков-сыновей на ее попечение, и по ее вине чуть не произошла страшная трагедия.

В это время муж Мэри Мак потерял работу тренера в школьной команде, и они терпели нужду. Желая хоть чем-то помочь, Конрад позволил им с маленьким Эриком на какое-то время занять номер на девятом этаже отеля «Эль-Пасо-Хилтон». Однажды Мэри пригласила Ники и Баррона к себе в отель; Конрад не стал возражать и привез ей мальчиков. Ребята провели чудесный день с матерью и маленьким братом. А вечером Мэри уснула с непогашенной сигаретой, и ее постель загорелась. Посыльный заметил дым, вырывающийся из окна на девятом этаже, и вызвал пожарных. Тем временем Мак Саксон, который спал в комнате напротив – в номере Мэри не хватало спальных мест, – проснулся от запаха дыма. Он выбежал в коридор и в прихожей номера застал задыхающихся и плачущих Мэри и Эрика. Он подхватил их на руки и выбежал с ними из номера. Затем кинулся обратно и стал искать старших мальчиков. Баррона он нашел быстро и тоже вынес подальше в коридор. Но где же Ники? Мак снова вбежал в номер, но из-за густого дыма почти ничего не видел. К счастью, Мак все-таки нашел задыхающегося Ники у окна – мальчик отчаянно пытался открыть его, чтобы глотнуть воздуха. Он схватил мальчика и вытолкал из номера, уже объятого пламенем. Хотя никто не пострадал, на следующее утро газета «Эль-Пасо геральд» вышла с кричащими заголовками.

Почему Мэри уснула, забыв потушить сигарету? Конрад подозревал, что она была пьяна. После этого случая он резко сократил время общения мальчиков с матерью, если не мог сам при этом присутствовать. Вместе с тем он перестал брать к себе Эрика, мальчик продолжал расти у Мэри и Мака. Впрочем, Эрика это не тяготило. Ведь другой жизни он и не знал, а эта вполне его устраивала.

Ники и Баррон окончили прекрасную частную школу, после чего поступили в военное училище, а Эрик учился в обычной школе. Ники и Баррон жили в огромном особняке в Бель-Эйр, а Эрик, после случая с пожаром, переехал с матерью и отчимом в новый непритязательный район Фейрлингтон-Виллидж, Западная Виргиния. Это был район, застроенный домами для гражданских служащих и семей военных, работавших в огромном здании Пентагона. Потеряв работу в школе, Мак поступил в военно-воздушный морской флот и стал работать тренером по физической подготовке военнослужащих в Пентагоне, что позволило ему с семьей получить квартиру в этом районе. Они вели обычную скромную жизнь; трудно было представить, что Эрик, младший отпрыск самого известного в Америке отельера, жил в таких простых условиях. Хотя Конрад не был особенно близок с Эриком, время от времени он проявлял к сыну внимание. Иногда он брал его с собой на Запад на праздники, связанные с торжественными датами корпорации «Отели Хилтон» или на открытие какого-нибудь отеля в другом городе.

В воспитании Эрика он практически не участвовал, зато сполна хлебнул трудностей, связанных с подростковым возрастом Ники и Баррона. Правда, иногда к ним приезжала мать его первой жены и очень помогала в воспитании сыновей. Мальчики росли способными и любознательными, любили поговорить с отцом о жизни, спрашивали, как стать преуспевающим человеком. Опираясь на собственный опыт, Конрад объяснял им, что успех приходит только в результате молитвы и упорного труда, что это была его «личная стратегия» большого успеха. Этот постулат казался им недостаточным. «Пап, но одного этого мало, – возражал тринадцатилетний Ники. – Думаю, должно быть что-то еще». Баррон был с ним согласен: «Здесь чего-то не хватает, папа». Отец с детьми подолгу сидели в его кабинете, обсуждая, чего именно не хватает в его формуле успеха. И однажды, когда Конрад ездил по делам в Нью-Йорк, он нашел ответ. Возвратившись, он позвал детей в кабинет и сообщил, что нашел недостающий элемент. «Мечта! – сказал он. – Нужно иметь мечту. Вот чего не хватало, ребята. Нужно молиться Богу, много и упорно работать и еще – мечтать». Теперь мальчики согласились с ним и одобрили эту новую формулу успеха.

Братья Хилтон обладали тонким чувством юмора, обаянием и пользовались любовью товарищей, однако учились не очень хорошо. Конрад всегда строже требовал с Баррона, чем с Ники. Он понимал, что Ники очень старается, но ему не хватает способностей. А вот если бы Баррон был прилежным, то он легко стал бы отличником. Ограниченные способности он мог понять, но расхлябанности не прощал. К промахам Ники Конрад относился снисходительно, но если подобное совершал Баррон, то это становилось предметом строгой разборки.

Конрад считал, что посредственные оценки Баррона вызваны недостатком воли. Он терпеть не мог серой посредственности и желал, чтобы его сыновья добивались отличных успехов. «Перед Богом и законом все люди равны, – говорил он 19 мая 1950-го в Ист-Лансинге в речи перед выпускниками Колледжа штата Мичиган, – но нельзя сказать, что они равны и в других отношениях. Люди во многом не равны и никогда не будут равны, какие бы законы ни принимались. Посредственность – вот та цена, которую мы платим за полное равенство. Что нужнее всего сейчас нашей стране, это избавиться от посредственности – и найти отличных граждан, отличных бизнесменов, отличных отцов, матерей и жен, отличных государственных деятелей».

У Конрада был своеобразный способ справляться с заурядными успехами Баррона в школе. Однажды он назначил Баррону встречу в своем кабинете и, словно делая внушение недобросовестному служащему корпорации «Отели Хилтон», изложил ему свои условия совместной жизни, точнее, как он писал в своей автобиографии, рассказал ему «об ответственности каждого из нас, о правах и обязанностях, поощрениях и запретах, о средствах на карманные расходы».

После того как Баррон нехотя согласился на эти строгие условия, оба подписали контракт с изложением перечисленных правил. По мнению Конрада, они с Барроном заключили твердую сделку. Но Баррон был всего-навсего подростком и частенько нарушал условия контракта, что крайне огорчало Конрада. По сути дела, его отношения с сыном напоминали его собственные отношения со своим отцом, которому трудно было угодить. В детстве и юности Конрад при каждой возможности восставал против Гуса, то же самое делал сейчас и Баррон. Порой Баррон добивался в школе приличных успехов, но отличником так и не стал. А в старших классах вообще перестал ходить в школу. Конрад был возмущен, но Баррон принял твердое решение. Он не желает оканчивать школу, и точка!

А тем временем Ники продолжал получать средние оценки, не вызывая у отца ни внимания, ни тревоги. «Почему, когда Баррон завалит экзамен, отец прямо из себя выходит, а мне он все прощает? – спросил как-то Ники своего школьного друга Эверета Лонга. – Видно, отцу все равно, окончу я школу или нет». Эверет Лонг рассмеялся: «Считай, что тебе повезло. Тебе же не нужно, чтобы отец тебя погонял». Позднее Лонг вспоминал: «Однажды Ники сказал мне: «Я могу убить человека и оказаться в тюрьме, а папа только скажет – черт бы побрал этого Ники. А вот если Баррон попадет в тюрьму, он умрет от разрыва сердца».

Вполне понятно, что вскоре Ники стал соперничать с Барроном. Если Баррон встречался с девушкой, Ники тоже стремился завести подружку. Если у Баррона появлялась новая машина, Ники тоже требовал себе новую машину. И это продолжалось все их отрочество. Ники чувствовал, что Конрад больше любит Баррона, поэтому старался перевернуть ситуацию или хотя бы быть во всем равным Баррону. «Ники мог сделать все, что захочет, только ему нужно было, чтобы в него верили, – говорил Роберт Уэнтуорт, который дружил с обоими братьями. – Он нуждался в поддержке, а дома, кажется, он ее не получал».

Несмотря на свое соперничество, оба мальчика в подростковом возрасте любили произносить речи, обращенные друг к другу и к их отцу. Конрад называл эти выступления «произнесением речи по важным предметам». Он писал: «Узнаю в этом новом поколении стремление убеждать, свойственное моему отцу. Когда Ники пытается убедить меня, своего единственного слушателя, говоря: «Решено. Нам нужны более хорошие больницы» или «Решено. У нас слишком много школ», я сразу вижу своего отца с колокольчиком, который носится по всему штату Нью-Мексико с требованием проложить хорошие дороги».

После школы оба сына Хилтона оказались на военной службе. Как только Баррону исполнилось семнадцать лет, он пошел добровольцем в военно-морской флот и вскоре был направлен в Пёрл-Харбор. Ники обслуживал радиолокатор на военном корабле «Северная Каролина», который плавал за границей. В одном из писем Конраду Ники писал: он понимает, что его личное богатство – точнее, богатство его отца – для службы не имеет никакого значения. «Приходится принимать все как есть, не важно, сколько денег у твоего отца, потому что ты служишь на одном корабле со всеми остальными. Если я был самодовольным Алеком или Барроном, а, думаю, я таким был, здесь из тебя живо выбьют весь гонор».

В августе 1945-го, когда наконец-то закончилась война, Конрад был счастлив встретить Ники и Баррона целыми и невредимыми. Однако ни один, ни другой брат не проявляли интереса к семейному бизнесу. Возможно, из-за того, что они выросли в тени невероятного успеха отца, им не хотелось конкурировать с ним. Правда, в семнадцать лет Баррон работал привратником в отеле «Эль-Пасо-Хилтон» и в гараже «Таун-Хауса», но глубже вникать в гостиничное дело он не стремился. Они с Ником, и даже Эрик, дали ясно понять, что не собираются идти по отцовским следам. Конрад был разочарован, но старался примириться с этим, считая, что «должен позволить сыновьям найти свою дорогу в жизни».

Ники и Баррон излучали юношескую энергию и обаяние. Оба выросли поразительно красивыми юношами. У Ники была внешность киногероя. Мягкий взгляд карих глаз и ослепительная улыбка никого не оставляли равнодушными. Кроме того, он всегда тщательно следил за своей прической. Густые темные волосы всегда были великолепно уложены с помощью дорогого лосьона и лишь слегка взъерошены, как того требовала молодежная мода того времени. Ему еще только предстояло стать покорителем женских сердец, а пока он походил на Бёрта Ланкастера или Роберта Митчума, только был более юным и неискушенным. Высокий и стройный Баррон с темными вьющимися волосами отличался изысканными манерами и притягательной живостью. При взгляде на каждого из братьев, одетых в безупречно пошитые костюмы, сразу чувствовалась их принадлежность к респектабельному обществу.

После военной службы Баррону удалось поступить в авиационное училище Университета Южной Каролины – в то время не требовалось представлять диплом об окончании школы, – где ему предстояло получить квалификацию пилота двухмоторного самолета. Однако через год он бросил учебу. «Мне не понравилось это училище, – вспоминал он в 1981 году, – хотя я делал большие успехи в математике. Немного неприятно, что у меня нет законченного образования, но я не так уж жалею об этом».

Несмотря на то что Баррон бросил школу, а затем и училище, свойственная ему в юности безответственность осталась в прошлом. Как только он повзрослел, в нем будто переключили какой-то тумблер, и он вдруг стал истинным сыном своего отца: у него появился интерес к успеху, целеустремленность, желание сделать состояние; при этом он был уверен, что отсутствие законченного образования ему не помешает. Конрад согласился, что способности Баррона позволят ему достигнуть успеха на любом поприще, и дал ему время понять, к чему он желает их применить. Может быть, в области авиации, что Конрада вполне устроило бы. Он верил, что Баррон найдет свой жизненный путь.

К сожалению, относительно Ники он такой уверенности не имел. После военной службы Ники хотел только наслаждаться свободой и развлекаться. Отец находил, что Ники воспринимает жизнь в розовом цвете. «Ники был из тех ребят, которые искренне считают, что все идет нормально, – сказал Эверет Лонг. – Он относился одинаково доброжелательно ко всем, хотя и соперничал с Барроном. Он говорил, что между ними идет дружеское соревнование. Только мне кажется, что Баррон так не думал, он был более жесткий. Так или иначе, а Конрад чувствовал, что Ники плывет по течению. Наконец он решил вмешаться и подтолкнуть Ники в каком-нибудь направлении. Он отправил Ники в Техас, где тот некоторое время работал в бойлерной – на системе отопления – в его отеле «Эль-Пасо». Потом уговаривал поехать в Лозанну и выучиться в «Эколь отельер» на управляющего отелем. Но Ники это не привлекало, и он упорно отказывался. Он говорил, что вот Баррона отец ни к чему не принуждает, почему же он принуждает меня. Ну, понятно почему. Баррон уже определился, а у Ники никакой цели не было».

Проучившись около полугода, Ники возвратился в Лос-Анджелес, по-прежнему не имея никакой цели. Тогда Конрад предложил ему поработать менеджером отеля в Бель-Эйр, в котором у него (у Конрада) был контрольный пакет акций. И опять Ники это не нравилось, он противился этой новой попытке заставить его заниматься гостиничным бизнесом. Однако потом он рассудил, что поскольку Баррон не занят в отцовском бизнесе, то это даст ему преимущество в соревновании с младшим братом за одобрение Конрада. И Ники против воли начал работать в отеле «Бель-Эйр», но вскоре понял, что дело ему удается. Он умел найти подход к людям, был обаятельным, веселым и приветливым. «Люди тянулись к нему, и он прекрасно управлял этим отелем, – сказал Эверет Лонг. – Он ответственно относился к делу и на этот период, кажется, заработал одобрение Конрада».

Глава 3

Предложение, от которого он смог отказаться

20 июня 1947-го, когда Баррону было всего двадцать лет, он женился на Мэрилин Джун Хоули в церкви Святого Винсента-де-Поля в Чикаго. «У ее семьи был дом в Лейк-Эрроухед, – рассказывал адвокат Конрада Майрон Харпол. – Там Баррон и познакомился с Мэрилин. Она была замечательной девушкой. В нее невозможно было не влюбиться».

В это время Мэрилин, родившаяся 11 февраля 1928 года, была хорошенькой девушкой, предпочитающей носить модные платья классического покроя. У нее были темно-русые волосы, а из косметики она пользовалась только губной помадой. Она не обладала блеском знаменитости, но от ее улыбки веяло теплом. Легко понять, почему Баррон, с возрастом ставший очень серьезным и целеустремленным, увлекся этой красивой и скромной девушкой. Благодаря невероятному обаянию Мэрилин ее друзья, в том числе актриса Кэрол Уэллс, вспоминают ее как «очаровательную девушку».

В 1948-м у них родился первый из восьмерых детей, Уильям Баррон Хилтон. А следом за ним, в 1949-м появилась Хоули Энн Хилтон. Так, уже к двадцати двум годам Баррон обзавелся счастливой семьей.

Перед рождением первого сына Баррон объявил, что долго думал о своем будущем и пришел к заключению, что, как и старший брат Ники – работавший в отеле «Бель-Эйр», – хочет заняться гостиничным бизнесом, в частности в корпорации Хилтона. К этому времени корпорация Хилтона стала открытой акционерной организацией, ее акции торговались на Нью-Йоркской бирже. Основная часть акций на сумму 2 миллиона долларов принадлежала Конраду[5].

К тому моменту, когда Баррон решил заняться гостиничным бизнесом, Конраду принадлежало двенадцать крупных отелей, девять из которых входили в корпорацию и стоили более 51 миллиона долларов. Остальные три отеля оставались независимыми от корпорации по техническим причинам, связанным с их финансированием. Конраду доставляло огромное удовлетворение, что избранные в правление служащие были людьми, начинавшими свое восхождение к успеху почти одновременно с ним и что по большей части они обязаны своим успехом его деловому чутью и предприимчивости. Среди них был Ред Эллисон, который когда-то был посыльным в отеле «Абилин», тот самый, который одолжил Конраду 500 долларов, все свои сбережения, когда во время Великой депрессии Конрад спасал компанию. Теперь он был вице-президентом компании и руководил Западным отделением. Был еще Боб Уиллифорд, который когда-то выдавал постояльцам ключи в далласском отеле. Теперь он стал исполнительным вице-президентом корпорации и вице-президентом, ответственным за Центральное отделение. И многие другие давние сотрудники и служащие Конрада Хилтона за долгую службу были вознаграждены высокими должностями в корпорации. Его референт Оливия Уэйкмен стала секретарем корпорации, а ее место личного секретаря Конрада заняла Руфь Хиннеман.

Ники вовсе не обрадовался, что Баррон тоже надумал заняться гостиничным бизнесом. Успешно работая управляющим отеля «Бель-Эйр», он наконец-то заслужил одобрение отца, а теперь прежнее соперничество возобновлялось. Ники даже сопровождал отца в деловую поездку за границу, имевшую целью открыть связи между европейскими и американскими отелями, что в 1946 году ознаменовалось основанием фирмы «Отели Хилтон интернейшнл». Как объяснял Конрад, задача этой новой компании была «проникать во весь мир и таким образом способствовать развитию как гостиничного, так и туристического бизнеса». Лозунгом его корпорации было «Мир во всем мире через международную торговлю и путешествия». Хилтон считал, что его отели не только помогут поднять экономику европейских стран, но и будут служить постоянным напоминанием о роли, которую Америка играла в победе союзников благодаря утверждению плана Маршалла и доктрины Трумэна. Вместе с формированием Северо-Атлантического союза (НАТО) эти две инициативы были направлены на восстановление городов и экономики после разрушительной Второй мировой войны. Кроме того, Конрад воспринимал свою работу как борьбу против коммунизма, этой угрозы миру, такой же опасной, как нападение нацистов на Европу всего несколько лет назад. Ники было очень важно, что отец привлек его к участию в столь великой миссии; это подтверждало, что он начал всерьез воспринимать своего старшего сына.

– Дело в том, что Ники нашел себя в гостиничном бизнесе, – вспоминал Эверет Лонг. – «Сыном» в семейном бизнесе был он, а не Баррон. И он хотел знать, с чего вдруг Баррон заинтересовался этим бизнесом. Раньше он не проявлял к этому интереса, а почему вдруг теперь?

Эта ожесточенная конкуренция между братьями вовсе не означала, что между ними существовала неприязнь. Они глубоко и искренне любили друг друга. Тем не менее всю жизнь между ними шло соперничество.

Однажды Баррон без предупреждения явился в кабинет Конрада и попросил у него работу в корпорации «Хилтон». Конрад, конечно, готов был рассмотреть его желание.

– Для начала я могу предложить тебе работу на сто пятьдесят долларов в неделю, – сказал он.

– Ты что, шутишь? – удивился Баррон.

– Ничуть. Я считаю, это справедливо. Сам я начинал с пяти долларов в месяц, но, думаю, тебе мы можем предложить жалованье повыше, – подмигнув, сказал он. – Кроме того, с этой суммы начинал Ники, и ты тоже можешь начать с любого отеля по своему выбору.

Баррон недоверчиво уставился на отца:

– Но Ники холостой, а у меня семья. У нас есть уже один ребенок, и жена ожидает второго. Так что речь идет о содержании трех человек. К тому же мне нужен повар… Да, и еще няня. Выходит, папа, мне нужно содержать целых пять человек!

Конрад только покачал головой, поражаясь безрассудности сына, считавшего, что он вправе иметь не только собственного повара, но и постоянную няню. Впрочем, он сам так воспитал сыновей, в доме всегда был штат слуг, выполнявших повседневную работу. Так что удивляться было нечему. Однако Конраду всегда было трудно примириться с тем, как рос он сам и как он растил своих сыновей, и с тем, чего они ждали от жизни в результате такого воспитания.

– Даже не знаю, что тебе сказать, Баррон. В нашей корпорации все начинают со 150 долларов в неделю, и ради тебя я не могу менять этот порядок.

– Ну а я не могу работать за такие деньги, – вставая, заявил Баррон. – Мне нужно 1000 долларов в месяц, значит, 250 в неделю.

– Извини, сынок, ничем не могу тебе помочь. – Конрад тоже встал и пожал сыну руку. Баррон уже собрался уходить, когда отец сказал: – Если хочешь зарабатывать тысячу в месяц, желаю удачи. Но если ты спустишься с облаков на землю, приходи ко мне, и мы всегда можем поговорить.

– Конечно, – сказал Баррон, явно оскорбленный.

После ухода Баррона Конрад снова уселся в кресло и усмехнулся:

– Что ж, парень хотя бы попытал счастья.

Но Баррон добился того, чего хотел, – он стал зарабатывать минимум тысячу долларов в месяц, создав со своим другом компанию «Вита-Пакт цитрус продактс» по торговле цитрусовыми. Эта компания существует до сих пор, хотя Баррон давно уже продал свою часть акций. При этом он довольно быстро вошел в этот бизнес. «Конрад очень радовался успеху Баррона, – вспоминал один из родственников Хилтона. – Он всегда рассчитывал, что оба сына когда-нибудь станут участвовать в гостиничном бизнесе, и то, что Баррон так быстро встал на ноги в новом для него деле, вызывало у Конрада восхищение». Как сам Конрад писал: «Мне было приятно думать, что если они с женой добились большего успеха, чем мои мать и отец, значит, он унаследовал частицу предприимчивости и делового чутья Гуса».

А вот Ники не знал, как отнестись к неожиданному успеху Баррона. Конечно, он был доволен, что Баррон остался в стороне от гостиничного бизнеса. С другой стороны, Баррон стал самостоятельным, женатым человеком и зарабатывал больше, чем Ники. Да еще заработал уважение Конрада за то, что пошел своим путем, а не зависел от отцовских щедрот. Ники любил брата и желал ему добра, однако с тех пор конкуренция между братьями стала еще острее.

Глава 4

Вопрос о Франческе

В июле 1947-го новобрачные Баррон и Мэрилин Хилтон приехали в Нью-Йорк и остановились в отеле «Рузвельт». Однажды у них в номере раздался телефонный звонок. Согласно позднее данным показаниям Баррона, звонивший спросил мистера Хилтона, и, когда он сказал, что мистер Хилтон у телефона, человек завел речь о расследовании, которое он вел.

– Как вы велели, сэр, я занимался делом, о котором мы говорили, – сказал звонивший.

Сначала Баррон ничего не понял.

– О чем вы говорите?

– О расследовании, сэр. Ну, о расследовании, которым я занимаюсь в связи с вашим разводом.

– Минутку, – сказал Баррон. – Видимо, вы хотели поговорить с моим отцом, а не со мной. Я Баррон Хилтон.

– То есть вы не Конрад Хилтон?

– Нет, я его сын, Баррон.

– О, в таком случае прощу прощения. – И звонивший положил трубку.

Телефонный звонок явно встревожил Баррона. Мэрилин молча слушала разговор мужа. Заметив его растерянность, она подошла и села рядом на кровать.

– В чем дело, дорогой?

– Сам не знаю, – озабоченно сказал Баррон. – Видимо, отец нанял детектива расследовать какие-то факты, связанные с его разводом с Жа-Жа.

– Вот как? – недоуменно сказала Мэрилин. Не было ничего странного, если супруг нанимал детектива во время развода, но после него? И почему он держит это в тайне? – Интересно, в чем тут дело.

– Не знаю, – сказал Баррон. – Я прервал разговор. Он думал, что говорит с Конрадом Хилтоном.

Поразмыслив, Мэрилин спросила с чисто женской интуицией:

– Думаешь, это как-то связано с Франческой?

– Нет, не думаю, – покачал головой Баррон. – Или все-таки связано?

Ни он, ни Мэрилин не могли не понимать, что Франческа была зачата в то время, когда Конрад и Жа-Жа противостояли друг другу в бракоразводном процессе, жили порознь и едва общались друг с другом.

– Сама не знаю, – сказала Мэрилин. – Но тебе лучше поговорить об этом с Конрадом.

– Наверное, – согласился Баррон, хотя ему было неприятно обсуждать ситуацию, сложившуюся у отца в конце его второго брака. Он даже не мог представить, как заговорить с отцом-католиком на эту щекотливую тему.

И Баррон не стал обсуждать с Конрадом этот звонок, просто поставил его в известность, что ему по ошибке позвонил какой-то частный детектив. Позднее Баррон объяснял: «Я подумал тогда, что еще неизвестно, касалось ли это расследование рождения Франчески. Но это так и осталось мне неизвестным. Отец никогда не говорил мне об этом расследовании».

Часть V

Элизабет

Глава 1

Прекрасная мечтательница

– Пап, ты только взгляни на эту девушку! – сказал Ники Хилтон.

Было лето 1949-го, и Конрад Николсон Хилтон-младший с отцом сидели в его кабинете особняка Бель-Эйр. Конрад занимал место за своим огромным столом, а Ник расположился в солидном кресле напротив.

– Я должен с ней познакомиться, – сказал двадцатитрехлетний наследник и протянул отцу фото, аккуратно вырезанное из газеты.

Конрад внимательно рассмотрел фотографию.

– Да, действительно, настоящая красавица, – сказал он, как вспоминал позднее. – Это ведь Элизабет Тейлор, да? – Он с добродушной усмешкой вернул сыну вырезку. – Готов держать пари, что ты даже близко к ней не подойдешь, не то что познакомишься. Ведь она кинозвезда. Ну-ка, скажи, Ники, как ты думаешь познакомиться с нею?

Ники задумчиво посмотрел на фото и улыбнулся.

– А спорим, пап, что познакомлюсь? Вот увидишь!

– Идет, – засмеялся отец. – Значит, пари заключено. – Когда сын ушел, Конрад откинулся на спинку кресла и улыбнулся. – Ну и фантазер мой Ники!

За последние годы отношение Конрада к Ники несколько изменилось. Он по-прежнему радовался целеустремленности Баррона, с удовольствием узнавал в нем свое отношение к жизни и работе. Однако теперь он и в Ники обнаружил что-то новое и приятное для себя.

Ники был беспечным весельчаком, истинным любимцем женщин. В двадцать один год он вел такой образ жизни, о котором Конраду оставалось только мечтать – ведь ему с раннего возраста пришлось трудиться. Сейчас, на седьмом десятке, оглядываясь назад, он, конечно, гордился своими достижениями, но кое о чем и жалел. Он понимал, что всю жизнь ему не хватало того, что придает жизни такую остроту и прелесть – беззаботной радости, веселых развлечений. Слов нет, ему нравилось участвовать в крупном бизнесе, добиваться успеха, выискивать очередной шикарный отель, добиваться его, как любимую женщину, и в конце концов присоединить к своей империи и придать ему новый блеск по своему вкусу. Все это доставляло ему удовольствие, льстило самолюбию, вызывало прилив гордости. Однако, размышляя о прошлом, он всегда испытывал огромную грусть, ощущение какой-то утраты. В его жизни было мало женщин. У него попросту не было ни склонности к любовным отношениям, ни времени заводить их, обычно все ограничивалось кратковременной связью. И даже если в нем вспыхивала страсть, она скорее была романтической, чем плотской. Он был женат на одной из самых красивых женщин в мире в лице Жа-Жа Габор, но так и не стал ей пылким супругом. Конечно, отчасти в этом виновато его глубоко религиозное воспитание. Но в глубине души он думал, что не это было главной причиной его холодности. Возможно, он утратил страстный интерес к этой женщине, как только «приобрел» ее. Почему же он был не таким, как Ники? Отказался бы Ники от такой шикарной женщины, как Жа-Жа? Скорее всего, нет.

Если бы Ники узнал о том, что Конрад невольно завидовал ему, он несказанно поразился бы. «Ник был как мартовский кот, – сказал один из его друзей. – Он сводил с ума каждую девчонку, с которой встречался, и все до одной были потрясающие красавицы». Ники каждый вечер проводил где-нибудь в городе, напропалую ухаживал за девушками и безоглядно тратил на них деньги. Порой Конрада это возмущало, но вместе с тем его восхищало умение старшего сына жить, не задумываясь о будущем.

«Если бы у меня было хоть немного беззаботности Ники и его умения наслаждаться жизнью, думаю, я был бы намного счастливее, – признался как-то Конрад своему адвокату Майрону Харполу. Когда Майрон заметил, что Конрад вовсе не похож на человека, обделенного счастьем, тот пожал плечами и сказал: «Ну что теперь расстраиваться. Но, признаться, мне жалко, что у меня было так мало радости в жизни и, если хочешь, мало любовных связей. По-твоему, я рассуждаю, как старый дурак?» Майрон улыбнулся. «Ты такой же старый дурак, как и все мы».

Не имея возможности повернуть время вспять, Конрад вместе с Ники переживал его молодость, обожал слушать истории его любовных похождений, до слез смеялся над его шутками и фантастическими выдумками и, главное, все сильнее привязывался душой к своему первенцу. Оливия Уэйкмен говорила Майрону: «Даже если двери в его кабинет закрыты, ты всегда поймешь, кто из сыновей пришел к нему. Если они разговаривают тихо и серьезно, значит, у него Баррон. А если оттуда доносится веселый хохот, это уж точно Ники».

Хотя Конрад побился с Ники об заклад, что ему не удастся познакомиться с Элизабет Тейлор, на самом деле он был уверен, что Ники выиграет пари. И ему этого очень хотелось.

Глава 2

Элизабет Тейлор

Очень скоро Ники доказал, что его отец ошибался. Он был упорным в своих желаниях. Выяснилось, что один из друзей Ники знал человека, связанного с кинобизнесом, и вскоре Ники получил приглашение на свадьбу актрисы Джейн Пауэлл в ночном клубе «Мокамбо» на Сансет-бульваре (где когда-то его отец подарил Жа-Жа Габор обручальное кольцо). И там его усадили рядом не с кем-нибудь, а с самой Элизабет Тейлор! Это произошло 17 сентября 1949 года, вечером, ставшим для Ники незабываемым.

Много лет спустя журнал «Ярмарка тщеславия» назвал Элизабет Тейлор «воплощенной Еленой из Трои». В семнадцать лет она была уже сформировавшейся женщиной, готовой покорить первого из тысяч своих поклонников. Она успела состояться как актриса, снявшись почти в двенадцати картинах, в основном на киностудии «Метро Голдвин Майер», таких как «Синтия», «Свидание с Джуди», «Джулия плохо себя ведет» и «Большое похмелье». К 1949-му Элизабет Тейлор знали практически все американцы. И не только из-за ролей, но из-за ее редкостной, несравненной красоты. При небольшом росте, чуть выше пяти футов, она отличалась царственной осанкой и эффектной фигуркой с полной грудью и тонкой талией, что она любила подчеркивать большим декольте и туго затянутым поясом. Даже подростком она излучала притягательную чувственность. Прелесть ее лица, едва ли не самого фотогеничного в истории кинематографа, еще больше поражала, когда вы видели его вблизи, оно было воистину обворожительно. Женщины по всему миру тщетно пытались подражать ей – иссиня-черным волосам, безупречно гладкой коже, полным и нежным алым губкам и великолепно очерченным бровям. Но самым необыкновенным были ее колдовские фиалковые глаза с удивительно густыми ресницами, невероятно выразительные. Рассказывают, что, когда еще подростком Элизабет входила в столовую студии МГМ, все, даже самые прославленные актрисы, забывали о еде, оборачивались и ахали от восторга. По всему помещению пробегал восхищенный шепоток, и все провожали ее взглядами. Где бы Элизабет ни появлялась, она постоянно производила такой эффект – как и в тот вечер, когда Ники наконец-то увидел ее вблизи.

Ее мать, актриса театра Сара Тейлор, кстати сказать не добившаяся большого успеха, постоянно занималась с Элизабет театральным искусством, доводя ее мастерство почти до автоматического профессионализма. В итоге у нее возникло ощущение утраченного детства и отрочества. В семнадцать лет она мечтала только о том, чтобы уйти от деспотичной матери, которая угнетала не только ее, но и брата девочки Говарда, и их отца Фрэнсиса. Она жаждала настоящей жизни – а не той, что запечатлена на кинопленке. Но когда она заявила матери, что больше не хочет сниматься в кино, та заявила, что это невозможно. «Элизабет, на тебе лежит ответственность. Не только перед своей семьей, но и перед всей страной».

Можно с уверенностью утверждать, что к моменту встречи с Ники Хилтоном душа юной Элизабет была переполнена негодованием и злостью. Она только что закончила сниматься в картине «Место под солнцем» с Монтгомери Клифтом и Шелли Винтерс и была полностью измучена. Фильм вышел на экраны только через два года и доказал всему миру многосторонний и яркий талант Элизабет. Играя богатую избалованную Энджелу Викерс, она выражала поразительно широкий спектр эмоций, когда та влюбилась в человека, стоящего гораздо ниже ее в социальном отношении (его играл Монтгомери Клифт, к которому она была очень привязана). По сценарию она довела героя Клифта – Джорджа Истмена – до убийства своей девушки, чтобы он смог на ней жениться. Работа над этой ролью придала Элизабет уверенности в своих силах, а публика увидела новую глубину и зрелость актерской игры Элизабет. Она безумно устала от диктата матери и студии МГМ, от СМИ и даже от публики, которая, казалось, хотела видеть в ней вечно юную девушку.

После первой встречи в «Мокамбо» Ники и Элизабет вместе были на ланче в мексиканском ресторане на Мелроуз-авеню. Он был так восхищен ею, что в тот же день прислал ей цветы. С этого дня их роман перешел в бурную фазу своего развития. Вскоре он думал и говорил только о ней одной. Он дарил Элизабет дорогие украшения, что уже в этом юном возрасте открывало путь к ее сердцу. Знакомые Хилтонов думали, что, соперничая с братом, он тоже хочет завести семью, тем самым получив еще большее одобрение отца.

– Пап, можно с тобой поговорить? – спросил как-то Ники отца после обеда.

Конрад привел сына в свой кабинет.

– Я хочу жениться на Элизабет, – сказал Ники, когда они оказались наедине. – Я люблю ее и хочу, чтобы она стала моей женой. Думаю, мы с ней будем счастливы.

Как потом вспоминал близкий друг Ники Боб Нил, которому он доверился, Конрад даже не знал, что посоветовать сыну.

– Но зачем же сразу жениться, Ники? – сказал Конрад. – Вы еще слишком молоды. По-моему, ты слишком быстро принял это решение. Вы же только недавно познакомились!

– А вот Баррон был моложе меня, когда женился, и ты не возражал, – с обидой заявил Ники.

Так оно и было, но Конрад видел в Барроне уже зрелого, ответственного человека, который мог позаботиться о семье. А в старшем сыне не был уверен. Он по-прежнему восхищался умением Ники наслаждаться радостями жизни, но сомневался в его чувстве долга и надежности чувств. Он попросил его подумать, не торопиться с решением, но Ники ничего не хотел слышать, он уже принял решение.

– Ник, ты просто не представляешь, во что ты ввязываешься с этой девушкой. Я сам был в таком положении и знаю, как это тяжело.

Он рассказал сыну, что они с Жа-Жа жили будто в стеклянном аквариуме, где каждый мог их видеть из-за вездесущих репортеров с их фотокамерами. А ведь она была известна только своей красотой, тогда как Элизабет Тейлор – знаменитая актриса, любовь всей Америки, за ней стоит мощный отдел рекламы МГМ, который фиксирует каждый ее шаг. Каждое их слово, каждый поступок станут предметом обсуждения в газетах и журналах. Им не дадут ни минуты спокойно провести наедине друг с другом, надо знать наглость этих репортеров! «Ты даже представить не можешь, во что превратится ваша жизнь!» – предостерегал его отец.

Но он обращался к глухому. Ники решил жениться на Элизабет и считал, что у них все получится. Он верил в нее и в себя. Конрад считал, что сын, как всегда, рассуждает идеалистично и наивно. Но Ники его доводы не трогали.

– И все-таки мне нужно твое одобрение, – сказал он отцу. – Пожалуйста, папа, не заставляй меня жениться без твоего согласия.

Конрад вздохнул, понимая, что придется уступить. Он предпочел бы, чтобы сын послушался его, но понимал, что тот все равно поступит по-своему. А может, все кончится хорошо, ведь один раз Ники поразил его своей отличной работой в отеле «Бель-Эйр».

– Конечно, я даю тебе согласие, – наконец сказал Конрад, но не удержался и добавил: – Только, по-моему, ты совершаешь большую ошибку.

Ники радостно просиял:

– Но это будет моя ошибка.

Мужчины встали и крепко пожали руки, но улыбался один Ники.

Глава 3

Человек, который купил «Уолдорф»

Решение Ники жениться на Элизабет Тейлор было не единственным, что волновало Конрада Хилтона в тот момент. В 1949-м перед ним вдруг открылась надежда осуществить свою давнишнюю мечту. Не только Ники вырезал из журналов фотографии и любовался ими. С далекого 1932 года Конрад хранил старую потрепанную фотографию одного отеля. Он увидел это фото в газете, когда ехал в поезде. Вырезав снимок, он надписал сверху «Лучший из всех» и положил его под стекло письменного стола в своем офисе «Таун-Хауса». Это был снимок красивейшего отеля «Уолдорф-Астория», по справедливости считавшегося тогда во всем мире отелем высшего класса и достопримечательностью Нью-Йорка. В то время Конрад не мог приобрести собственный дом и вынужден был с семьей жить в отеле «Эль-Пасо-Хилтон», но уже тогда он мечтал, что когда-нибудь станет владельцем «Уолдорф-Астории».

Он чувствовал, что все женщины его «гарема» лишь предшественницы этой, настоящей гранд-дамы его жизни. Еще на волне успеха в 1940-х годах он все прикидывал, достаточно ли у него опыта, чтобы подступиться к своей главной цели – «Уолдорф-Астории». Здание во всей красоте стиля ар-деко гордо высилось на Парк-авеню, занимая целый квартал между Западными 50-й и 51-й улицами. Это было настоящее архитектурное чудо в 47 этажей, чьи фотографии украшали бесчисленное множество глянцевых журналов, а газеты посвящали ему и знаменитостям, почтившим его своим вниманием, восторженные очерки.

Но тогда отель переживал пору своего расцвета. Теперь же многие члены правления корпорации Хилтона сомневались в целесообразности его приобретения; Конрада это не удивило, они крайне редко сразу поддерживали его идеи. За время Великой депрессии «Уолдорф» пришел в упадок и полностью так и не оправился, содержание его было убыточным. Но, как и в отношении большинства своих приобретений, Конрад интуитивно чувствовал, что его можно восстановить, после чего он станет приносить еще больше дохода, чем прежде. Сейчас же основной ценностью отеля – помимо искусной отделки, восстановить которую в 1949-м стоило громадных средств, – было его престижное имя. Слава «Уолдорфа» гремела на весь мир. Многие знаменитости считали его своей временной резиденцией во время разъездов по стране. Уинстон Черчилль, папа Пий XII и члены королевских семей разных стран восхищались не только его архитектурными достоинствами, но и безупречным обслуживанием.

Все, кто приезжал в Нью-Йорк, стремились остановиться именно в нем. (Первоначально отель «Уолдорф-Астория» находился на том месте, где сейчас высится Эмпайр-стейт-билдинг, и тоже считался лучшим отелем страны.) Однако из-за очень высоких цен большинство просто не могли позволить себе эту роскошь. «Это было обиталище для королей, – писал Конрад. – Оно делало историю, создавало новости. Оно делало все, кроме денег». Однако Конрад верил, что это можно изменить и что такая работа как раз по нему.

Конраду было очень важно приобрести этот отель. «Он считал, что если он сможет заполучить «Уолдорф», то в трудную минуту этот отель всегда поддержит его, – сказала Оливия Уэйкмен несколько лет спустя, в 1963-м. – Возможно, это излишняя самоуверенность, но мистер Хилтон считал, что отель уже ему принадлежит и что ему остается лишь покончить со всеми формальностями, чтобы он действительно стал его отелем. Таким уж он был человеком».

В то время отелем управляли две компании, с которыми Конраду нужно было вести переговоры: «Отель Уолдорф-Астория корпорейшн», владевшая самим отелем и его именем; и «Нью-Йорк реалти энд терминал компани», созданная двумя железными дорогами – Нью-Йорк Сентрал и Нью-Хэвен, – в собственности которой была земля, арендуемая отелем. Поскольку «Реалти энд терминал компани» внесла 10 миллионов долларов в строительство отеля, от нее зависело решение, кому будет принадлежать отель. Следовательно, Конраду Хилтону нужно было приобрести контрольные акции корпорации, а также обратиться к «Реалти энд терминал компани». Прежде всего, предстояло решить вопрос с владельцем отеля, который мог отказать покупателю в праве приобретения столь знаменитой недвижимости. С высокомерием, которое в последнее время стало нормой, правление корпорации заявило, что они против того, чтобы отель попал в руки человека, которому уже принадлежит несколько отелей. Новый владелец должен целиком посвятить себя «Уолдорфу». Иными словами, они опасались, что Хилтон будет уделять отелю недостаточно внимания.

Но Конрад Хилтон обладал дипломатическими способностями. Он знал, как умаслить не только ревнивых держателей акций отеля, убежденных, что, став «всего лишь одним из отелей Хилтона», «Уолдорф» утратит свое мировое значение, но и свой совет директоров, видевших в отеле «белого слона», то есть обременительное имущество, которое только понапрасну поглотит финансы корпорации. Сколько бы отелей ни имел Хилтон, какую бы прибыль они ни приносили благодаря его деловому чутью, каждый раз его желание приобрести крупную недвижимость встречалось в штыки. Разумеется, причиной такого недоверия было тогдашнее состояние экономики. Ну, и самолюбие самоназначенных хранителей наследия знаменитых отелей. В свое время такого рода люди опасались, что, завладев «Плазой», Хилтон погубит репутацию этой гранд-дамы, и, похоже, на этот раз он столкнулся с такими же опасениями по поводу будущего «Уолдорфа».

Получив решительный отказ от «Уолдорф-Астория корпорейшн», Хилтон попробовал попытать счастья с «Нью-Йорк стейт реалти энд терминал компани». Сначала он решил обратиться к Р.Е. Даугерти, вице-президенту, ответственному за недвижимость в «Нью-Йорк Сентрал», рассудив, что лучше объяснить свою просьбу одному человеку и получить какой-то ответ – пусть даже отказ, чем продолжать переговоры с аморфной и бездушной корпорацией «Уолдорф». С помощью своего доверенного консультанта Джозефа Бинса Конрад приступил к долгим и утомительным переговорам с Даугерти, стараясь убедить его, что он вовсе не собирается превратить знаменитый «Уолдорф» в заурядный постоялый двор, что, напротив, он желает сохранить его легендарные традиции, благодаря которым он стал самым знаменитым отелем в мире. Разве он не доказал свои способности на отелях «Плаза» и «Рузвельт», избавив их от сомнительного будущего и вернув им былую славу? Даугерти вынужден был признать, что в обоих случаях Хилтон проделал большую и отличную работу.

Шли месяцы, но Хилтон не добился никакого прогресса в переговорах. Летом Конрад отправился в Европу, чтобы посмотреть, какие отели можно приобрести и включить в состав своей корпорации «Отели Хилтон интернейшнл». По возвращении домой он узнал, что «Уолдорф» хочет приобрести другой магнат, или, как он выразился, «за время моего отсутствия у Королевы появился еще один поклонник, достаточно состоятельный и не имеющий других интересов, кроме нее». Хилтон понял, что, если не принять срочные меры, ему не видать этого отеля. Правление его корпорации, как и прежде, всячески противилось его намерениям. Но Конрад не пал духом, а решил потратить на отель часть собственных средств, а для получения недостающей суммы организовать «группу покупателей». То есть он стал действовать независимо от своей корпорации, что было необычно, но не так уж удивительно, учитывая его характер. Он всегда находил способ добиться своего, тем более когда положение казалось безвыходным.

Уже через несколько дней Конрад Хилтон явился в офис одного из главных держателей акций корпорации «Уолдорф» и предъявил чек от своего имени на 100 тысяч долларов на приобретение 249 024 акций по 12 долларов. Если бы сделка прошла, он стал бы владельцем контрольного пакета акций. Через двое суток его предложение было принято. Теперь Конраду предстояло набрать 3 миллиона долларов, такую цену запросили конкретно за отель. Тем временем он продолжал встречаться с представителями «Уолдорф-Астория корпорейшн» и «Нью-Йорк стейт реалти энд терминал компани» и разъяснять им свои планы, чтобы убедить их согласиться на продажу отеля.

Поскольку Хилтон развил бурную деятельность и явно готов был добиться успеха без участия своей корпорации, правление, наконец, решило тоже вступить в «группу покупателей». Медленно, но верно у Хилтона стала набираться нужная сумма в 3 миллиона, включая средства его корпорации, а также банковские кредиты и взносы страховых компаний. Но ему не хватало еще полмиллиона, и тогда он встретился со своим другом, предпринимателем Генри Кроуном, и сделал ему следующее предложение:

– Как ты смотришь на то, если мы с тобой внесем по 250 тысяч и получим этот отель?

Кроун сразу согласился внести эту сумму для своего старого друга. В итоге Конрад заплатил 3 миллиона долларов за 69 процентов стоимости «Уолдорф-Астории», а также взял на себя его долги примерно на 4,5 миллиона. А благодаря его строгому контролю над расходами вскоре его доля акций поднялась с 69 до 100 процентов.

12 октября 1949 года сделка была окончательно оформлена. Конрад Хилтон добился своей цели и стал владельцем «Уолдорф-Астории». И до конца его жизни он был известен как «человек, который купил «Уолдорф-Асторию». Томас Эвинг Дабни даже опубликовал в 1950-м его биографию под этим названием. Конрад говорил, что теперь его жизнь разделилась на две эпохи – до и после «Уолдорфа».

Очень скоро появились характерные для Конрада изменения, тактично внесенные в этот самый роскошный отель. Так, он разместил в вестибюле торговые киоски с застекленными витринами, где были выставлены предметы искусства, доход от продажи которых достигал 18 тысяч долларов. Проведя тщательное расследование, он публично опроверг слухи, будто бы служащие отеля своими кражами наносят ущерб в 100 тысяч долларов в год. Затем он установил такую систему, при которой отель приносил доходы даже при частичной занятости номеров. Опыт ему подсказывал, что при разумном управлении и планировании расходов «Уолдорф» может приносить доход, даже если в нем будет занято 75 или 50 процентов номеров.

В тот же вечер, когда Конрад Хилтон совершил самую значительную свою покупку, он и его ответственный сотрудник по связям с общественностью Артур Форестол стояли под портиком парадного входа в «Уолдорф-Асторию» на Парк-авеню. Дождь лил как из ведра. Коллеги наблюдали за тем, как привратник в красивой форме вызывал такси для постояльцев отеля, собирающихся провести где-то вечер. Несмотря на ненастье, все они улыбались. А почему бы и нет? Ведь они остановились не где-нибудь, а в «Уолдорфе»!

– Ты способен поверить в такую удачу, дружище? – спросил Артур Конрада.

Хилтон радостно улыбнулся.

– Не знаю, можно ли это назвать удачей или везением, но это действительно невероятно. Ты только подумай, где мы с тобой стоим! Я просто счастлив.

– Ну и жизнь! – Артур покачал головой. – Никогда не знаешь, чего от нее ожидать!

Конрад кивнул.

Постояльцы, ожидавшие такси, и не подозревали, что невдалеке от них стоит магнат, купивший отель, где они проживают. Конрад сиял улыбкой, стараясь запомнить этот счастливый момент. Ведь, в конце концов, ради этого он и работал; всю жизнь он вкладывал в свое дело все силы и душевную энергию ради того, чтобы видеть довольными своих клиентов.

– Пожалуй, ради этого стоит жить, верно? – сказал Артур, рассеянно глядя на прохожих, любующихся Манхэттеном в вечернем освещении.

– Что ж, в конце этого дождливого вечера всех их ожидают теплые постели в самом прекрасном отеле мира, – усмехнулся довольный Конрад. – А что может быть лучше?!

Глава 4

Плутовка

Когда в ноябре 1949-го Конрад Хилтон вернулся в Лос-Анджелес, большая часть экспертов решили, что теперь он отойдет от бизнеса. Плохо же они его знали! Справедливости ради надо сказать, что даже его доверенная сотрудница Оливия Уэйкмен недоумевала, что будет делать ее босс теперь, когда увенчал свою карьеру приобретением «Уолдорфа». «Если подумать, это настоящая вершина, – сказала она в то время корреспонденту «Ньюсуик». – Невольно напрашивается вопрос: что еще осталось делать в гостиничном бизнесе?» А вот с точки зрения самого Конрада, дел было непочатый край. Как это часто бывает у невероятно успешных людей, он ставил себе еще более дерзкие цели. Вместе с тем он стал вести более размеренный образ жизни. После приобретения «Уолдорфа», вспоминал его сын Баррон, «он взял за правило после шести вечера не заниматься делами, а предпочитал посещать танцевальные залы. Это была хорошая пора и для него, и для всех нас. Успех в любимом деле приносит огромное удовлетворение, ты невольно расслабляешься».

В новом, 1950 году Конрад решил первым делом заняться семейными делами, в частности будущим Ники. Он по-прежнему не одобрял решение сына жениться на Элизабет Тейлор, но понимал, что не в состоянии повлиять на него. «Понятно, что отец не хотел, чтобы супружеская жизнь Ника была такой же сложной, как его брак с Жа-Жа, – спустя годы говорил его брат Эрик. – Но Ник никого не желал слушать. Как сегодняшние дети, ты воспитываешь их, внушаешь какие-то правильные мысли о жизни, а они все равно делают, что им вздумается, особенно такие упрямые, как Ник».

Всем было ясно, что мать Элизабет Сара Тейлор была в восторге от перспективы породниться с уважаемыми и преуспевающими Хилтонами. Правда, семья Тейлор тоже была не из бедных. У них имелось солидное состояние еще до того, как они перебрались из Англии в Штаты. Но Сара Тейлор была крайне тщеславна, восхищалась преуспевающим американским капитализмом. И конечно, не стала бы возражать, если бы Элизабет составила в Штатах блестящую партию.

– Вы, конечно, знаете, что Элизабет снимается в картине «Отец невесты», – сказала она за обедом у Хилтонов, где обсуждалась свадьба, объяснила, что киностудия выразила желание, чтобы их свадьба была приурочена к выходу фильма на экран, и спросила, как на это смотрит Хилтон.

Конрад никак не ожидал такого поворота и поинтересовался мнением Ники. Ники только пожал плечами и сделал очередной глоток своего любимого виски «Джонни Уолкер» с черной этикеткой. Элизабет тоже ничего не могла сказать. Первым пришел в себя Баррон.

– Идея, по-моему, просто безумная! – со смехом сказал он.

Сара пропустила без внимания эту недостойную выходку и обернулась к Конраду.

– Мистер Хилтон, вы разбираетесь в деловых вопросах, – резко сказала она. – Может, вы объясните своему сыну, как работает Голливуд. – Она подчеркнула, что у Элизабет очень выгодный контракт с киностудией МГМ и студия имеет право использовать ее свадьбу как рекламу для своей картины. – Я уверена, вы как бизнесмен легко это поймете. Не так ли, мистер Хилтон?

– Но ведь не я собираюсь жениться, – сказал Конрад, не убоявшись сурового тона Сары Тейлор. – Это вне моей компетенции, – употребил он расхожее выражение того времени, что означало «Не спрашивайте меня», и повернулся к сыну: – Ну же, Ники, что ты об этом думаешь?

Ники, как всегда, только пожал плечами.

В итоге было решено, что пусть себе МГМ делает все, что ей вздумается, с этой свадьбой. Все равно за свадьбу должны платить родители невесты, а поскольку Ники было все равно, Хилтоны решили свести свои расходы к минимуму. Но они не знали, что Тейлоры тоже не будут оплачивать свадьбу. Киностудия МГМ рассчитывала, что эта свадьба станет самой удачной рекламой для очередного фильма с Элизабет Тейлор «Отец невесты», а потому собиралась взять на себя все расходы. Не желая, чтобы его перещеголяли, Конрад предложил оплатить эту свадьбу, которая обещала превзойти все свадебные приемы в «Бель-Эйр Кантри Клаб». На роскошный прием были приглашены порядка 700 гостей, которым пришлось провести в длинной очереди целых шесть часов, прежде чем они смогли поздравить новобрачных. Кроме того, Конрад великодушно оплатил свадебный круиз молодых, который они решили совершить на теплоходе «Куин Мэри», чтобы посетить все приморские города Европы. В итоге Тейлоры не потратили на свадьбу ни цента.

Вскоре после этого обеда Оливия Уэйкмен сообщила об Элизабет новость, очень его насторожившую.

– Вам не кажется странным, что эта семнадцатилетняя девушка уже успела расстроить одну помолвку? – спросила она у него.

Оказывается, за пять месяцев до встречи с Ники Элизабет Тейлор обручилась с неким Уильямом Паули, который был старше ее на десять лет.

– Об этом писали все газеты, – сказала Оливия. – Странно, что вы ничего не знаете!

Хилтон объяснил, что в последнее время он был так занят делами в Нью-Йорке и в Пуэрто-Рико, что ему некогда было читать светскую хронику. Он попросил Оливию узнать подробности этой помолвки. Вскоре она сообщила ему, что помолвка Тейлор и Паули была разорвана 17 сентября 1949-го, то есть в тот самый вечер, когда она познакомилась с Ники в ночном клубе «Мокамбо». Весьма странное совпадение! Еще днем Элизабет с Паули присутствовали на свадьбе Джейн Пауэлл, а вечером она разорвала их помолвку, после чего Паули сразу уехал из города, потому Элизабет и появилась в «Мокамбо» без спутника. А там она встретила Ники.

– Думаешь, эта особа плутовка? – спросил Конрад, имея в виду Элизабет Тейлор. – А Ник знает об этом?

Оливия пожала плечами. Тогда Конрад вызвал Ники и рассказал ему эту историю. Новость его поразила. Он не мог поверить, что Элизабет скрыла от него предыдущую помолвку, тем более что разрыв произошел в день их встречи!

– Но ей всего семнадцать! – воскликнул Ники. – Когда это она успела обручиться с другим парнем? – Подумав, он заявил: – Нет, я не собираюсь в ней сомневаться, хочу верить ей.

– Все-таки, на мой взгляд, это немного странно, – заметил Конрад. – Умный с полуслова…

Ники кивнул:

– Верно, папа. Я спрошу ее об этом.

Когда Ники задал Элизабет прямой вопрос, она сказала, что вовсе и не думала что-то скрывать от него. Ведь об этом писали во всех газетах.

– Это вовсе не значит, что я имела секреты от тебя, – сказала она.

– Я понял, что ты не стала бы мне лгать, – с облегчением признался он.

– Я никогда бы не стала тебя обманывать. Я люблю тебя, Ники!

Довольный тем, что Элизабет не намеренно скрыла от него эту новость, Ники все же подумал, не потому ли она решила стать его женой, чтобы поскорее избавиться от деспотичной матери – в таком случае она готова была выйти за первого встречного. Много лет спустя, в 1987 году Элизабет призналась: «Я отчаянно хотела жить отдельно от матери». Она часто говорила Ники, что, когда она станет миссис Конрад Хилтон, Сара будет меньше вмешиваться в ее жизнь. Эти ее соображения не очень льстили самолюбию Ники.

Надо сказать, что и с отцом, Фрэнсисом, отношения у Элизабет тоже не складывались. Это был слабовольный человек, не осмеливающийся прекословить своей жене и не имеющий в семье никакого авторитета. Возможно, она искала в муже отца, на которого могла бы положиться.

Оказалось, у Элизабет были и другие проблемы, связанные с естественными потребностями организма. Как она сама объясняла: «Я была готова к любви, к сексу, но домашнее воспитание не позволяло мне иметь любовную связь вне брака». Эти соображения тоже не очень нравились Ники. Ему хотелось думать, что Элизабет стала ему женой по любви, а не ради желания избавиться от властной матери и иметь секс, но полной уверенности у него в этом не было.

Словом, выяснилось много причин, по которым она согласилась стать женой Ники Хилтона, – и, казалось, искренняя любовь к нему была далеко не самой главной.

Сам же Ники горячо любил Элизабет. Она была с ним ласкова и мила, весело смеялась его шуткам, охотно проводила с ним время… и с восторгом приняла от него обручальное кольцо с бриллиантом в сорок карат стоимостью 10 тысяч долларов. Однако он не мог избавиться от мысли, что на его месте мог оказаться любой другой мужчина.

Глава 5

Поездка Ники и Элизабет в Техас

В то время как у Ники были оправданные сомнения по поводу брака с Элизабет Тейлор – и Конрад определенно соглашался, что он таит в себе возможные проблемы, – самого Конрада беспокоил еще один, очень важный вопрос – вероисповедание невесты. Как и Жа-Жа Габор, Элизабет не была католичкой. Ее мать была последовательницей Христианской науки, то есть сайентисткой, и растила дочь в этой вере. Конрад очень хотел, чтобы Ники с Элизабет венчались в церкви, для чего перед свадьбой ей нужно было посещать церковную школу. Кроме того, она должна была подписать обещание растить их будущих детей в католической вере. Только в этом случае они могли провести свадебный обряд в церкви.

– Не знаю, папа, как сказать ей об этом, – признался Ники. – Вряд ли ей это понравится.

Конрад сказал, что в таком случае он обсудит этот вопрос с Сарой Тейлор, и Ники понял, что лучше ему самому попробовать уговорить Элизабет. Ники оказался прав. Она довольно легко согласилась посещать церковную школу, но решительно возражала против того, чтобы их будущие дети воспитывались католиками. Но в конце концов Элизабет уступила и подписала нужный документ – всего за десять дней до венчания, из-за чего все это время Ник ужасно волновался, не уверенный, что оно вообще состоится. В знак благодарности за ее согласие Конрад открыл специальный счет на имя их первого ребенка и положил на него 100 тысяч, а самой Элизабет подарил 100 акций корпорации «Хилтон». Более того, он заверил ее, что она в любой момент может останавливаться в «Уолдорф-Астории». Так что, казалось, все закончилось к общему удовлетворению.

21 февраля 1950-го Конрад Хилтон официально сообщил Лоуэлле Парсонс, журналистке, ведущей светскую хронику, что его сын обручился с Элизабет Тейлор. Утром этого дня закончились съемки картины «Отец невесты», и Элизабет предоставили две недели отдыха на брачную церемонию, а вечером Тейлоры устроили официальный чай в своем доме «Элм-Драйв» в Беверли-Хиллз, пригласив все семейство Хилтон и своих знакомых, в том числе директоров киностудии. Этот прием сильно отличался от приемов Хилтона с их старомодными традициями. Голливудские друзья Тейлоров вели себя довольно шумно и раскованно. «Я будто в цирк попал, столько там было оригинальных личностей, – сказал потом Конрад. – Не могу сказать, что мне было скучно, нет. Но, боже, что за общество!»

В конце марта Мэри Хилтон Саксон, овдовевшая[6] мать Ники, пригласила погостить к себе в Эль-Пасо Элизабет и ее мать Сару. Разумеется, с ними поехал и Ники. Пока женщины обсуждали свадебные планы в номере отеля «Хилтон», а потом ходили по магазинам, Ники играл в гольф на поле «Эль-Пасо Кантри Клаб». Мэри нашла Сару и Элизабет очень приятными. «Они такие милые», – сказала она тогда. Когда Ники и Элизабет сфотографировались, стало ясно, что они будут восхитительной парой. У обоих были вьющиеся волосы, красивые черты и редкое обаяние – Ники со своими ямочками от улыбки, и Элизабет с необычайно выразительными глазами. Если не считать того, что Тейлоры казались Хилтонам довольно сумасбродными чудаками, казалось, этот брак будет счастливым.

Поездка в Эль-Пасо позволила Ники повидаться с братом Эриком. Как и все в городе, Эрик невероятно обрадовался случаю познакомиться со знаменитой киноактрисой. Однако поначалу Элизабет не желала видеться ни с Эриком, ни с его друзьями. Они ее просто не интересовали. Ники просил ее быть с ними любезной, но она не могла себя пересилить. «Если Элизабет находила человека приятным и интересным, она с удовольствием с ним общалась, – говорил близкий друг Ники Боб Нил[7]. – Но если человек ей не нравился, она вела себя с ним резко и бесцеремонно. Ники ее отношение к Эрику очень расстраивало. «Он мне такой же брат, как и Баррон, – сказал он Элизабет. – Почему ты не можешь быть с ним такой же милой, как с Барроном?» На что та отрезала: «А кто сказал, что я была милой с Барроном?»

«И все-таки Эрику удалось завоевать ее симпатию, – рассказывала его будущая жена Пэт Скипворт Хилтон. – Как-то раз Ники попросил Эрика составить ей компанию, пока он играет в гольф, и тот согласился. Мы часто со смехом вспоминали об этом. «Что за поручение он тебе дал, это же просто ужас!» – шутила я. Эрик рассказывал, что она была очень естественной и непринужденной, что она тонко понимает юмор. Не знаю, какие у них были отношения сначала, но только потом они очень сошлись и оставались друзьями в течение многих лет».

Вернувшись в Лос-Анджелес, Ники и Элизабет оказались под постоянным прицелом фотокамер репортеров. Отец его предупреждал, и все-таки он не был готов к столь назойливому вниманию прессы. «Господи, как ты это терпишь?!» – спросил Ники невесту, когда они зашли в отель «Билтмор», где их снова окружили репортеры. «Ничего, ты скоро привыкнешь», – отвечала Элизабет, с заученной улыбкой позируя фотографам.

– Да, пожалуй, это будет нелегко, – позднее признался Ники Бобу Нилу, сидя с ним за кружкой пива в Поло-Лонж в отеле «Беверли-Хиллз».

Нил напомнил ему, что раз он женится на кинозвезде, то принадлежит не только ей, но и ее публике.

– Черт бы их всех побрал, и публику, и репортеров! – с досадой сказал Ники.

– Ты видел, через что прошел твой отец с Жа-Жа, – напомнил ему Боб. – Только он переносил это с достоинством.

– Но я не отец! – раздраженно сказал Ники, недовольный сравнением с Конрадом. В свое время он пренебрег советами отца и теперь вовсе не хотел, чтобы люди сравнивали его брак с Элизабет и отцовский. – У меня своя манера вести себя с людьми! – И он ткнул Боба пальцем в грудь, чтобы подчеркнуть это.

– Эй, нечего срывать на мне свою злость! – воскликнул Боб Нил. – Полегче на поворотах! У нас же с тобой все в порядке.

Глава 6

Торжественное открытие отеля «Карибы-Хилтон»

Вскоре после возвращения Ники из Техаса Конрад Хилтон устроил у себя роскошный прием по случаю открытия нового отеля «Карибы-Хилтон» в Сан-Хуане, Пуэрто-Рико. Это был первый отель компании «Отели Хилтон интернейшнл» за пределами США. Возросшее значение Конрада Хилтона как ведущего американского отельера доказывалось сделанным ему Госдепартаментом и департаментом торговли предложением организовать сеть американских отелей за границей с целью стимулирования торговли и туризма. По случайному совпадению именно в это время компания «Пуэрто-Рико индастриал» предложила гостиничному сообществу США открыть в Сан-Хуане американский отель. Правительство собиралось построить отель на собственные средства, а затем передать его в управление какому-нибудь американскому бизнесмену, чтобы он применил американский опыт и технологии. Проведя переговоры с Госдепартаментом и департаментом торговли, Хилтон подал заявку на участие в конкурсе. «Отец отозвался на это предложение на испанском языке, – вспоминал позднее его сын Эрик. – Он был единственный, кто это сделал. Видимо, им [ «Индастриал компани»] это пришлось по душе, и они выбрали именно его».

Хилтон посоветовал пуэрториканцам не только построить отель, но и оборудовать его, чтобы он стал настоящим национальным отелем, а не одним из отелей Хилтона. Примерно год ушло на проектирование и строительство, что стоило более 5 миллионов долларов, и 9 декабря 1940-го состоялось открытие роскошного отеля «Карибы-Хилтон» на 300 номеров. В феврале 1950-го журнал «Отель Монтли» разместил на 12 страницах фотографии отеля и поэтажный план. И казалось, все американцы сразу загорелись желанием посетить Пуэрто-Рико.

Теперь, когда отель начал действовать, Конрад решил устроить в своем поместье прием для тех, кто не смог прибыть в Пуэрто-Рико на его торжественное открытие. На просторной территории поместья, освещенной мощными лампами, сотни служащих корпорации Хилтона в смокингах и фраках общались с гостями, угощаясь коктейлями и пуэрто-риканскими закусками, которые разносили официанты. На приеме царила радостная атмосфера не только потому, что пуэрториканский проект обещал успех – фактически, он уже через три года окупил вложенные правительством 9 миллионов долларов, – но и потому, что «Карибы-Хилтон» должен был вдохновить девелоперов всего мира использовать опыт Хилтона и открыть свои отели в других странах.

Когда Конрад, который задержался на деловой встрече в Сан-Франциско, наконец появился на вечере, Жа-Жа Габор язвительно заметила:

– Ну, понятно, он наверняка осматривал приглянувшийся ему отель. Ему все равно, что он заставляет себя ждать, уж поверьте моему горькому опыту!

Она никогда не упускала возможности уколоть Конрада. Но, поскольку она считалась «членом семьи» и обожала приемы, он постоянно включал ее в список гостей.

– Посмотри вокруг, – сказал Ники своей бывшей мачехе, подойдя сзади и слегка обняв ее за тонкую талию. На снимке, сделанном на том приеме, Ники выглядел потрясающе красивым в ослепительно-белой рубашке с шелковым галстуком-бабочкой, в смокинге и сияющих туфлях крокодиловой кожи. – Жа-Жа, мы на вершине мира! Почему бы просто этому не радоваться?

Ее лицо осветилось радостной улыбкой, когда она поняла, что это Ники.

– Ах, Ники, я просто пошутила! Ты же знаешь, Жа-Жа любит пошутить. Пойдем, станцуем ча-ча-ча. – Она обернулась и потянула его на танцевальную площадку. – Пусть здесь все с ума сойдут от зависти к нашей красоте!

Вместе с Жа-Жа на площадку вышли танцовщица Энн Миллер, актер Джимми Стюарт и актриса Натали Вуд. Танцевала и мать Элизабет, но, как все с интересом отметили, не со своим мужем, а с другим партнером. Через некоторое время Конрад заметил, что Жа-Жа и Сара обмениваются впечатлениями. Он вздохнул, покачал головой и обратился к одному из слуг:

– Окажи мне услугу, Дейв, принеси мне порцию «Дюарс Нит», и поскорее, хорошо?

Интересно было видеть, как Конрад общается со своими служащими. Блестящая память позволяла ему запоминать имена людей, даже если он встречался с ними всего пару раз. Хилтон мог спросить у служащего, как решилась проблема, которой тот поделился с ним месяцы или даже годы назад. Все, кто работал на него, отвечали ему уважением и любовью, зная его справедливость и взвешенность суждений. Так что неудивительно, что, когда под конец вечера Ники Хилтон предоставил слово своему отцу, тот был встречен бурными аплодисментами. Поднявшись на помост, сооруженный для певцов и музыкантов, выдающийся бизнесмен взял микрофон и прежде всего поблагодарил своих гостей за то, что они почтили своим присутствием его «скромный дом» по столь торжественному случаю.

– Мир меняется, – сказал далее Конрад, – и мы, живущие в этой стране и в это время, счастливы, что можем быть свидетелями этих перемен… Когда я был мальчиком, поездка на поезде из Техаса в Нью-Йорк занимала несколько дней. А сейчас? Пара часов на самолете, и вы на месте! Да, друзья, мир становится меньше. Бурное развитие авиации способствует расцвету гостиничного бизнеса. Чем больше люди путешествуют, тем больше выгоды бизнесу, не только нашим отелям «Хилтон», но и всей этой области индустрии. Мы существуем не сами по себе, не в изоляции, мы являемся частью мировой системы торговли, и, если эта система приносит прибыль, уверяю вас, мы с вами тоже не будем в убытке.

Затем он рассказал гостям о новом отеле в Пуэрто-Рико и выразил надежду, что он будет способствовать развитию там туризма, станет «надежной гаванью для туристов, приезжающих туда со всех концов света».

– Компания «Отели Хилтон интернейшнл» полностью подконтрольна корпорации «Отели Хилтон», и пусть она процветает на пользу всем нам и всей Америки! Поверьте мне на слово, это только начало! – завершил он свое выступление под приветственные клики гостей.

(Вскоре «Отели Хилтон интернейшнл» открыла отели в Мадриде, Каире, Риме, Лондоне и Стамбуле.)

Затем Конрад вызвал на сцену своих сыновей Ники и Баррона, которые низко поклонились гостям. Спустившись вниз, трое Хилтонов отошли в сторонку и в тесной компании выпили в честь торжества по бокалу доброго французского коньяка. Гости видели, как Конрад похлопал Ники по спине и от души расхохотался какой-то шутке.

Чуть позже оркестр заиграл стремительные латиноамериканские мелодии, и гости вышли танцевать. Все расступились, освобождая пространство хозяину приема и его партнерше из киностудии «Метро Голдвин Майер».

– Боже, какая прелесть! – воскликнула Сара Тейлор, с восхищением глядя, как Конрад с Энн Миллер темпераментно исполняют танец под аплодисменты гостей в ритм зажигающей музыки. – В жизни не видела такой красоты! О, эти Хилтоны умеют жить, не так ли?

Глава 7

Свадьба Ники и Элизабет

Наконец, 6 мая 1950-го в Сан-Франциско в церкви Пастыря Доброго Ники Хилтон обвенчался с Элизабет Тейлор. Как и ожидалось, киностудия «Метро Голдвин Майер» поставила великолепную брачную церемонию. Элизабет, которой 27 февраля исполнилось восемнадцать лет, выглядела ослепительно в своем свадебном наряде (за счет студии костюмер студии Хелен Роуз сшила ей из органзы легкого золотистого цвета точно такое же платье, в каком она снималась в «Отце невесты»), а на Ники был в высшей степени элегантный смокинг. Партнеры Элизабет по фильму Спенсер Трейси и Джон Беннет, как и Сара с Фрэнсисом, сияли счастливыми улыбками. Церковь была полна знаменитостей: Джанет Ли, Розалинда Рассел, Фред Астер, Джинджер Роджерс, Эстер Уильямс, Джин Келли, Дебби Рейнольдс и, конечно, Жа-Жа Габор и Энн Миллер. Одной из подружек невесты была жена Баррона Мэрилин Хилтон. Все были такими молодыми и красивыми.

– Я была просто очарована! – сказала Маргарет О’Брайен, тогда четырнадцатилетняя девочка, впервые снявшаяся с Элизабет в картине МГМ «Маленькие женщины». – Все было грандиозно, и, наверное, каждая девочка моего возраста мечтала, что когда-нибудь и у нее будет такая чудесная свадьба.

На свадьбе также присутствовали десятки сотрудников Хилтона с супругами.

– Я была испугана, – вспоминала Элизабет. – И Ник не меньше меня. Помню, я достала носовой платок и промокнула ему пот на лбу. Мне хотелось убежать, так мне было страшно. Я просто не соображала, что происходит.

У выхода из церкви столпилось столько поклонников Элизабет, что репортеры не смогли пробраться к новобрачным. Короче, это был сумасшедший дом. А Конрад со своей первой женой Мэри и младшим сыном Эриком вместе с Сарой и Фрэнсисом Тейлорами принимали поздравления и благодарили гостей за то, что они почтили своим присутствием семейное торжество.

После того как шум и суматоха закончились, Ники и Элизабет облегченно перевели дух.

– Помню, я смотрела на Элизабет и Ники и думала, какие они счастливые! – говорила Энн Миллер. – Все прошло просто замечательно, это был брак, благословенный небесами. Они были самой великолепной парой на свете и поймали удачу за хвост! Конрад соглашался, что тоже не видел более красивых молодоженов, чем его сын и Элизабет. За обедом он сказал Мэри:

– У них есть все, верно? Молодость, красивая внешность, положение, им не надо думать о куске хлеба.

Мэри наклонилась к Конраду, чтобы шум не мешал ему слышать ее, и сказала:

– А мне кажется, у них слишком много всего. Не думаю, что им будет легко с этим жить.

– Ну, что за ерунда! – пожав плечами, улыбнулся Конрад, возможно желая успокоить свою бывшую жену.

Через два дня ему позвонила Сара Тейлор и сказала, что ей не нравятся свадебные фотографии. Как заправский голливудский агент, она потребовала, чтобы Ники, Баррон, Эрик, Конрад и Мэри оделись точно так же, как на свадьбе, и приехали к ней, где их снова сфотографируют.

– Представьте, что все это происходит на прошлой неделе, – весело подбадривала их Сара.

Все уступили ее настоянию, но Конраду Хилтону ее идея не пришлась по вкусу.

Глава 8

Адский медовый месяц

Сразу после свадьбы молодые супруги Хилтон уселись в красный «мерседес» Ники и отправились в Кармель, Калифорния. Там молодожены остановились в «Кармель Кантри Клаб» и провели три недели. Они казались счастливой парой, но Ники часто видели за выпивкой, что заставляло сомневаться в его безоблачном настроении. Он с тревогой признался одному из своих друзей, что хотя очень счастлив стать мужем Элизабет, однако теперь стал задумываться, во что же он ввязался, потому что «Кантри Клаб» так и кишел репортерами, на каждом шагу подстерегающими новобрачных со своими фотокамерами. А тем временем, пока новоиспеченные супруги не отправились в свадебное пуцтешествие – разве можно было упустить такую возможность! – студия МГМ затеяла снимать фильм о молодоженах, что означало бесконечные фотосессии и пресс-конференции. Ники всеми силами избегал этих мероприятий. Однажды он сбежал с устроенного студией публичного обеда и даже из отеля, скрывшись в доме своего отца.

– Черт бы их всех побрал! – заявил он Конраду и Баррону, войдя в дом. – А вот ей нравится вся эта шумиха, – сказал он о своей молодой жене. – Нужно видеть, какое она получает удовольствие! Они так и вьются вокруг нее, фотографируют, заискивают, осыпают ее комплиментами. А меня просто не замечают! Какого черта! – И он снова налил себе любимого виски.

– Прежде всего перестань пить, – сказал ему Баррон, видя, что тот уже пьян. – Только десять утра, а ты уже успел нагрузиться.

Ники признался, что он, конечно, ожидал присутствия репортеров, но то, что происходит на самом деле, становится просто невыносимым – «стоит пожить с этим, чтобы понять, что это такое».

Искренне сочувствуя сыну, Конрад не стал напоминать ему о своих предостережениях.

– Ничего, скоро ты к этому привыкнешь и даже замечать их не будешь, – сказал он Ники. – Я всегда говорил вам: будьте выше. Нужно быть выше них. А теперь возвращайся к своей жене. Я не сомневаюсь, что ты сумеешь это перенести.

Через две недели Ники и Элизабет поднялись на борт теплохода «Куин Мэри», чтобы отправиться в «сказочное» свадебное путешествие. Ники внутренне приготовился к тому, что их постоянно будут сопровождать любопытные зеваки, поклонники, фотографы и репортеры. Однако то, что его ожидало, превзошло все его опасения. Все началось с их посадки на лайнер. У Ники было всего два чемодана, тогда как багаж Элизабет поражал воображение.

– Представляете, она путешествовала с семнадцатью сундуками! – рассказывала Нора Джонсон, дочь продюсера Нуннали Джонсона, с которым она занимала каюту первого класса. – Кроме того, у нее была личная горничная и еще не меньше десятка слуг.

Вместо того чтобы отдаться счастью обладания друг другом, Элизабет и Ники ни на минуту не могли уединиться. В какой бы уголок огромного лайнера они ни направились, их повсюду сопровождали или фотографы – получившие допуск на судно, – или другие путешественники, не сводившие с них взглядов. Хотя на лайнере путешествовали герцог и герцогиня Виндзорские, все рвались увидеть новобрачных Хилтон. Стоило им где-то появиться, как вокруг собиралась толпа зевак, рассматривая их, как зверей в цирке, и особенно, конечно, Элизабет. Даже члены экипажа корабля преследовали кинозвезду, выпрашивая у нее автограф, при этом «едва не сбивая с ног Ники», вспоминала Мелисса Вессон, тоже проводившая в путешествии свой медовый месяц.

Вся эта суматоха действовала Ники на нервы. Казалось, его молодая жена принадлежала всем, кроме него. У него создавалось ощущение, что люди подслушивают их разговоры, стоя за дверью их обширной каюты, или подглядывают за ними в замочную скважину, что было вполне вероятно. «Я женился не на девушке, а на публике!» – возмущался он.

С досады Ники начал держаться в стороне от Элизабет и сопровождающих ее репортеров. Он стал холоднее, проводил ночи за выпивкой или в казино, а новобрачная сидела в каюте и ждала его. Вскоре стали поговаривать, что Ники грубо обращается с Элизабет. За это время у него сильно испортился характер. Оказалось, он бывает очень вспыльчивым.

– Я думала, он милый и обаятельный, настоящий американский парень, – рассказывала в 1999-м Элизабет писателю Полу Теру. – Но всего через две недели он начал применять ко мне физическую силу…

– В детстве он не был таким, – сказал Боб Нил. – Это все началось постепенно. Когда он вернулся после военной службы, мы стали замечать, что стал вспыльчивым, мог разозлиться из-за какой-нибудь ерунды. Думаю, ему было плохо, что-то его беспокоило. Словом, мы его не понимали. В юности ведь не анализируешь людей, как во взрослом состоянии. Тогда нам его поведение казалось странным, но мы быстро забывали об этом. Мы особенно не вникали, что там происходит с человеком. Но теперь, оглядываясь назад, я думаю, он был очень недоволен собой. Он хотел много добиться, слишком верил в себя. И каждый раз, когда ошибался, испытывал еще большее неудовлетворение собой. Ну, вот отсюда и плохое настроение, так и начал портиться его характер. Во всяком случае, так мне кажется.

– Еще он стал много пить, наверное, он привык к этому в армии. Были уже признаки, что Ники становится все хуже, особенно во время свадебного путешествия с Элизабет.

– Его бесило, что все знают его как мужа Элизабет Тейлор, – рассказывала позднее Мэрилин Хилтон. – Он не хотел, чтобы его называли мистер Тейлор. Он был человеком самолюбивым и властным. Вообще характер у него был ужасно неровный, он мог быть страшно грубым, а потом вдруг становился невероятно добрым и ласковым.

Другие видят эту историю иначе.

– Когда они путешествовали по Европе, она три или четыре раза бросала его, – говорила Мэрилин Хилтон об Элизабет.

– Только представьте, что вы целых три месяца находитесь в ограниченном пространстве лайнера с женщиной, которая страшно недовольна вами, – сказал один из приятелей Ники. – От злости, что Ники не потакает ее прихотям, она набрасывалась на него с кулаками. А Ники не из тех парней, с которыми такое можно проделывать. Он просто даст сдачи, вот и все.

Боб Нил добавлял:

– К тому моменту, как они вернулись в Нью-Йорк, Ники все это уже до чертиков надоело, да и сама Элизабет. «Она невыносимо требовательна, – сказал он мне, когда приехал в Лос-Анджелес. – Ей просто невозможно угодить. Трудно представить себе более капризную и раздражительную особу». Так что можно точно сказать, что они не ладили друг с другом. Он даже сказал мне: «Эти три месяца я провел в аду».

По окончании медового месяца Элизабет две недели отдыхала в Нью-Йорке, чтобы прийти в себя после утомительного морского путешествия. А Ники возвратился в Лос-Анджелес.

– Ник был возмущен, раздражен, ну и соответственно себя вел, – вспоминал его отец Конрад. – Порой его одолевали вспышки гнева, и он выбегал из дома. – Он саркастически добавлял: – Когда они плыли домой, в газетах писали всякие басни об их разводе.

Однако эти слухи вовсе не были «баснями», как казалось Конраду.

Глава 9

Неудачная беременность Элизабет

Вернувшись в Лос-Анджелес, Ники сразу поехал к Конраду. Заглянув в кабинет, он застал отца на совещании с юристами. Конрад вспоминал, что Ники показался ему «поразительно юным».

– Извини, пап, – сказал Ники. – Я зайду потом. Не буду мешать твоим делам.

– Нет-нет! – возразил Конрад. – Первым делом семья.

Он извинился и попросил юристов оставить их сыном наедине. Ники сказал, что он всерьез надеялся на счастливую и дружную жизнь с Элизабет, как у Баррона с Мэрилин. Но теперь он уже ясно видит, что это невозможно; ему очень тяжело сознавать, что он в очередной раз подвел отца, он ужасно разочарован и недоволен собой.

– Поверь, пап, мне очень стыдно. Я натворил черт знает что… как всегда.

Он сказал, что, рассказывая в газетах о его поведении на лайнере, репортеры нарочно сгущали краски, желая преподнести своим читателям скандальные новости.

– Все это ложь, и сами писаки прекрасно это знают, – сказал он, стукнув кулаком по столу. – Только им наплевать, они пишут что вздумается.

Конрад, переживший подобное разочарование с Жа-Жа, хорошо понимал его.

– Ты сам знаешь, где правда, а где ложь, – вспоминал он свои слова. – И держись правды. И помни о том, что я всегда говорил тебе, Ники, будь выше этого.

Ники кивнул. Конрад «сделал все, что мог», но ему так и не удалось улучшить настроение сына. По сравнению со счастливой жизнью Баррона с Мэрилин, которая длилась уже несколько лет, отношения Ники с Элизабет были настоящей трагедией. Он чувствовал себя проигравшим, неудачником. Но Конрад, у которого было даже два неудачных брака, тоже чувствовал себя неудачником. И он вовсе не осуждал своего старшего сына, как тому казалось. Он понимал его больше, чем Баррона.

Находясь в состоянии тяжелого душевного разлада, Ники был не способен владеть собой, особенно в отношениях с Элизабет. Если она не соглашалась с ним в чем-либо или предъявляла непомерные требования, он, вместо того чтобы спокойно разобраться в ситуации, начинал орать на нее, и спор превращался в шумный скандал.

– Тогда она бросилась на Ники как разъяренная кошка, – вспоминал об одном случае Боб Нил. – Она щипала и царапала его, просто с ума сходила от злости. В конце концов Ники закричал: «Да отстань ты, сумасшедшая!» – и закатил ей такую пощечину, что она отлетела в сторону. Она завопила: «Как ты смеешь!» Ему сразу стало стыдно за свою грубость, он тяжело это переживал. А через пару дней все повторилось, и так оно и шло. Это был какой-то порочный круг.

Осенью 1999 года – спустя пятьдесят лет после развода Элизабет с Ники Хилтоном и через тридцать лет после смерти Ники – Элизабет Тейлор дала интервью Полу Теру для журнала «Беседа» (Talk), где сказала, что решила развестись с Ники из-за того, что по его вине у нее произошел выкидыш.

– Он был пьян. В тот момент я еще не знала, что беременна, так что он не нарочно ударил меня в живот, просто так получилось. Через несколько дней у меня начались ужасные боли. Я увидела ребенка в туалете. И подумала, не для этого я родилась. Бог не для того подарил мне жизнь, чтобы моего ребенка убили у меня в утробе.

Элизабет настолько расстроилась, что вынуждена была выйти из комнаты, чтобы успокоиться. Вернувшись, она извинилась и сказала: «Я рассказываю об этом впервые».

Вскоре после возвращения новобрачных из свадебного путешествия Элизабет стала сниматься в продолжении картины «Отец невесты» под названием «Маленький дивиденд отца», где ее героиня, появившаяся в первом фильме, становится беременной.

Ее дублерша Марджори Диллон вспоминает о выкидыше Элизабет:

– Это было в самом начале ее беременности. Однажды ей стало плохо во время съемки, и ее срочно отправили домой. Она вызвала дядю Ники, он был акушером, он сразу приехал, но у Лиз уже произошел выкидыш. Она лежала в постели и просила Ники остаться с ней, но он еще раньше договорился с кем-то пойти на рыбалку в море. Он поцеловал ее и сказал: «Вернусь через пару дней, а с тобой побудет Мардж». Я, конечно, осталась, и она всю ночь плакала…

Глава 10

Развод по-голливудски

– Мне кажется, тебе лучше разорвать этот брак, – как вспоминал Ники, заявил ему отец в конце ноября 1950-го. – Порой женщина способна вызвать в мужчине самое худшее. Поверь, я знаю, что говорю.

Он верил отцу.

Ведь Жа-Жа не раз доводила Конрада до взрыва ярости. Правда, обычно ему удавалось сдерживаться, и все-таки он поражался ее способности вывести его из себя. Он чувствовал, что с тех пор, как женился на Жа-Жа, стал другим человеком, и теперь такие же неприятные изменения видел в Ники.

– Кончай с этим, сынок, – посоветовал он Ники. – Сделай это сейчас, пока еще не поздно.

– А мне и не нужно это делать, – сказал Ники. – Вчера мне позвонил какой-то наглый адвокат. Она сама со мной разводится!

Конрад грустно покачал головой:

– Ну вот, все начинается с начала. Еще один развод, который церковь не признает, только теперь твоя очередь это пережить.

– Я знаю, папа. Единственная разница, что я-то больше никогда не женюсь, можешь мне поверить.

1 декабря 1950-го студия МГМ объявила, что Элизабет разводится с Ники. В заявлении Элизабет говорилось, что «возможности примирения нет». Через три недели Элизабет оформила заявление на развод, указав в нем, что в течение их короткого брака Ники обращался с ней «грубо и бесчеловечно». Она говорила о «его страшной черствости и бессердечии и своих тяжелых душевных страданиях», но не обвиняла в физическом насилии. Со своей стороны, адвокат Ники в ответе на заявление Элизабет о разводе отверг все предположения о жестокости своего клиента.

В пятницу 9 марта 1951 года, спустя всего три месяца после объявления об их разводе, Элизабет позвонила Ники и сказала, что, хотя сейчас у нее роман с режиссером Стэнли Доденом, она очень скучает по Ники. Ники не верил своим ушам. Его не столько удивило, что она скучает по нему, сколько ее новый роман. Ведь они даже не успели развестись! Это заставило его вспомнить, что они познакомились в тот самый день, когда она разорвала свою помолвку с Уильямом Паули. Правильно сказал о ней Конрад: «Эта плутовка времени не теряет».

Ее стремительно возникший роман с кинорежиссером подтвердил подозрения Ники, что, если бы не он, она вышла бы за любого другого, лишь бы освободиться от гнета матери и МГМ. Он считал, что Элизабет просто надула его, и проклинал тот день и час, когда познакомился с нею.

И вот сейчас женщина, ставшая причиной его несчастья, говорила ему по телефону, что тоскует о нем, и он невольно признался, что тоже скучает по ней. Несмотря на ужасные отношения, в глубине души они любили друг друга. Если бы все было иначе, думали они. Он хотел видеть в ней только хорошее. Так уж он был создан, он всегда видел в людях только хорошее. Она сказала, что очень жалеет о том, что происходило во время их свадебного путешествия, и что она бы с радостью повидалась с ним наедине «где-нибудь… в любом месте». Наговорив друг другу множество ласковых слов и признаний, они с Элизабет стали придумывать, где они могли бы встретиться.

Случайно совпало, что в субботу вечером Ники предстояло быть распорядителем приема в Палм-Спрингс в честь одного врача, приезжего из Чикаго, и он рассчитывал поиграть там в гольф. Согласится ли она поехать с ним? Она обрадовалась приглашению и охотно приняла его. Через пару часов они уже сидели в его красном «мерседесе» и мчались через пустыню в Палм-Спрингс. Он опустил верх, и стремительный ветер трепал ее черные волосы, когда она опустила голову ему на плечо. Страсть охватила их, он остановил машину на обочине, и в кромешной тьме под сверкающими звездами в пустыне они самозабвенно отдались друг другу. Теперь, когда забылись все их ссоры и разногласия, им трудно было противиться взаимному влечению.

Часом позже они добрались до Палм-Спрингс и остановились в «Тандербёрд Рэнч энд Кантри Клаб» недалеко от ранчо «Мираж», где находилось первое для этих мест поле для гольфа с 18 лунками. Будут ли они все-таки разводиться? Да, решили они. Им не следует быть вместе. Он многое узнал о семейной жизни; понял, что ему стоило подумать, прежде чем жениться. Судя по будущим бракам Элизабет, она этот урок не усвоила. Впрочем, в данный момент оба были счастливы. В ту ночь, в огромном коттедже в стиле ранчо – вдалеке от назойливой прессы и поклонников – Ники Хилтон и Элизабет Тейлор, пока еще мистер и миссис Конрад Хилтон, были вместе… и совершенно одни, о чем всегда мечтали.

Часть VI

Трофеи богатых и знаменитых

Глава 1

Отец всей Америки

21 ноября 1950 года Конрад выступил с речью на Национальной конференции христиан и евреев, которая проходила в его отеле «Уолдорф-Астория» в Нью-Йорке. Он назвал свою речь «Борьба за свободу», и, как заметил затем в своей автобиографии, она «проистекала из сердца, полного глубокой и неизменной любви и веры в нашу страну и в наш образ жизни».

«Существование коммунизма есть смерть для личности и похороны ее останков в коллективной массе, – заявил Конрад присутствующим на конференции. – Сейчас настал важный момент в судьбе нашей нации, в судьбе всего человечества. Люди, остающиеся свободными, должны объединиться и защищаться. В этой борьбе за свободу в нашей стране и за рубежом мощнейшим оружием будут наша любовь и вера в Бога».

Несомненно, это его друг, отельер Генри Кроун, сумел убедить Конрада, что его голос должен быть услышан. Рассказывают, что Генри Кроун встретился с Конрадом у него дома и поинтересовался, готов ли он не только заниматься своим бизнесом, но оказать воздействие на свою страну, а возможно, и на весь мир, высказав свои взгляды на политику и религию. Они долго говорили о миссии Конрада, и в дальнейшем он часто пользовался именно этим словом. Хилтон чувствовал огромную потребность высказаться против коммунизма и считал, что он сумеет убедить людей в правоте своих взглядов. И не потому, что был излишне самоуверен, просто он не испытывал сомнений, когда дело казалось защиты его любимой страны. Поскольку его считали человеком, к мнению которого люди прислушиваются, его выступление должно быть глубоко продуманным и убедительным, решил он.

Несколько недель Конрад Хилтон усердно трудился над этой речью, позднее признаваясь, что, возможно, ей все же «не хватало убедительности и профессионального блеска».

Однако опасения Конрада не подтвердились. Его речь «Борьба за свободу» произвела сильное впечатление не только на делегатов конференции, но и на читателей газет и журналов всей страны. К нему стали поступать тысячи писем, «изо всех уголков страны и от самых разных людей», как позднее заметил Конрад и писал далее: «Меня очень вдохновляли эти письма, я был поражен глубиной выражаемых в них чувств».

Одно из этих писем Конрад назвал «самым важным за всю мою жизнь». Это было письмо от юноши по имени Дэниэл Паолуччи, который писал: «Я прочитал вашу речь в «Геральд трибюн» и нахожу ее превосходной. Особенно когда вы говорите, что наша единственная надежда – это наша вера в Бога. Вы правы, и я думаю, что, если бы каждый встал на колени и обратился к Богу с молитвой, у нас действительно настал бы мир». Это письмо вдохновило Хилтона написать еще одну речь, которая стала известна сначала под заголовком «Молитва о мире дяди Сэма», а затем «Америка молится».

Хилтон, со своей убежденной преданностью американским идеалам и глубокой верой в Бога, считал, что молитва не только поможет установить мир, но и сокрушит подстрекательскую программу действий сенатора Джозефа Маккарти из Висконсина. Предлагая начать кампанию против предполагаемых коммунистов, Маккарти создал нечто вроде демагогического терроризма, который сотрясал основополагающие принципы страны. (Безответственную деятельность сенатора, который продолжал выдвигать обвинения в нелояльности граждан без каких-либо серьезных доказательств, а лишь на основе подозрений, впоследствии назовут маккартизмом.) Хилтон надеялся, что его речь «Америка молится» будет способствовать национальному патриотизму и поможет американцам выстоять в атмосфере страха и неуверенности.

В своей речи Конрад говорил: «Мы молим Тебя, чтобы Ты спас нас от нас самих. Мы превратили мир, который Ты создал нам для мирной жизни, в военный лагерь. Мы оставили Твой алтарь, чтобы служить фальшивым идолам денег, наслаждений и силы». Хилтон просил Бога «наполнить нас новой верой, новой силой и новым мужеством, чтобы мы смогли победить в борьбе за мир. Спеши же, Господи, спаси нас, пока мир не объяла тьма».

Его речь «Америка молится» передавалась по национальному радио 7 мая 1947-го, а 4 июля 1952-го была опубликована в газетах. В том же году Хилтон выступил с речью в телевизионной программе Ральфа Эдварда «Это твоя жизнь»; он один стоял на сцене, в полосатом галстуке и черном пиджаке, и выглядел скорее министром, чем бизнесменом.

10 октября 1952-го, выступая на съезде Ассоциации американских отелей в Сент-Луисе, штат Миссури, Конрад сказал: «Через сутки после опубликования речи «Америка молится» меня буквально засыпали письмами с просьбами прислать экземпляр этого яркого призыва. Письма приходили почти изо всех стран мира, из каждого штата нашей страны. Мне писали старики и молодые, богатые и бедные, военные и штатские, циники и простодушные, философы и рекламщики, раввины и священники христианской и католической церкви, ученые и безумцы из всех слоев общества, восьмилетние дети и девяностолетние старики, всего я получил 160 тысяч просьб о получении экземпляра газеты с речью, и порой эти письма вызывали у меня слезы».

Стюарт Армстронг, который позднее работал с Ники Хилтоном в «Инн дивижн» корпорации «Отели Хилтон», вспоминал: «Хотя Конрад Хилтон был очень общительным и дружелюбным, невозможно было не чувствовать его возросшую влиятельность. Ники тоже это понимал. Однажды он сказал мне: «Рядом с ним я стал казаться себе маленьким и ничтожным. А как иначе, если я вижу по телевизору или слышу про радио, как он читает эту молитву миллионам граждан? Это ошеломляет. Так что я стараюсь не думать об этом». И при этом Ники очень гордился своим отцом. Не один раз в моем присутствии его сыновья, Ники, Баррон или Эрик, говорили друг другу: «Ты можешь в это поверить?» – имея в виду огромное влияние Конрада на всю страну. Эрик говорил: «Это просто невероятно. Он же просто мой папа». Да, дома он был их папой, но в национальном масштабе он внезапно приобрел такой авторитет и влияние, что его можно было назвать «отцом всей Америки».

Глава 2

Каза Энкантадо

В декабре 1950-го – когда приближалось Рождество и очередной день рождения Конрада Хилтона – он приобрел великолепное поместье, которое три последующих десятилетия будут называть Каза Энкантадо, или Волшебный Замок. Это был роскошный двухэтажный особняк в 35 тысяч квадратных футов, построенный в современном георгианском стиле и расположенный на площади в восемь с половиной акров недалеко от Белладжио-Роуд в Бель-Эйр.

Прежде чем решиться на покупку особняка, Конрад попросил разрешения провести в нем утро, чтобы в одиночестве подумать и помолиться. Несмотря на его огромные размеры (17 спален и 26 ванных комнат!), подойдя к высоким, от пола до потолка, окнам, откуда открывался вид на чудесную панораму, Конрад пришел в восхищение от окутывающей поместье атмосферы мира и покоя. Он понял, что должен его приобрести. Дом, стоящий на вершине холма, откуда можно было видеть территорию «Бель-Эйр Кантри Клаб», был построен в 1938-м во время Великой депрессии и стоил больше 2 миллионов долларов, что по нынешним временам составляет примерно 20 миллионов. Конраду он достался дешево, всего за 250 тысяч с меблировкой. Это приобретение позволило радостно отпраздновать окончание 1950 года, который для Хилтонов оказался очень тяжелым, главным образом из-за неприятностей, пережитых Ники с Элизабет Тейлор. Как только Конрад купил этот особняк, Ники сразу переехал к нему. В просторном особняке отец и сын редко виделись друг с другом.

– Особняк был потрясающе красивым, – говорила Жа-Жа о Каза Энкантадо. – Конрад славился своим тонким вкусом. Это был настоящий дворец.

Действительно, судя по фото, сделанным, когда в доме жил Конрад, он был обставлен с роскошью и большим вкусом. В холле стояли бронзовые изображения индийских богов Дэви и Шивы работы XIV века, в фойе – две китайские вазы эпохи Минь. Салон украшали дивные вазы из датского фарфора. Стены гостиной выложены панелями XVIII века, расписанными любимым художником Конрада Жан-Батистом Грёзом, скончавшимся в 1805 году. Огромную гостиную с высоким потолком, откуда открывался прекрасный вид на «Кантри Клаб», украшали старинные венские часы XVIII века. С первого этажа на второй вела парадная, плавно изгибающаяся лестница. Великолепная спальня Конрада, расположенная на втором этаже, походила на королевскую, обтянутые золотистым шелком стены прекрасно сочетались с таким же покрывалом и портьерами, а также с шерстяным ковром золотистых тонов. Один угол комнаты занимал камин из зеленоватого итальянского мрамора.

Конрад говорил, что каждый раз, оглядываясь вокруг, он невольно вспоминал обожаемую маму, Мэри Лауферсвейлер Хилтон, думал, как бы она всем этим восхищалась. Наверняка она сказала бы, что особняк слишком велик для ее сына – и он согласился бы с ней, но все равно она пришла бы в восторг. Вряд ли она могла предполагать, что один из ее сыновей, которых она растила в жалком домишке в Нью-Мексико, добьется такого оглушительного успеха.

Гости говорили, что Каза Энкантадо скорее похож на один из громадных отелей Конрада, чем на жилой дом. Однажды маленькая Линда, дочка Эрика и внучка Конрада, свернула не в тот коридор и заблудилась. «Я как-то отстала от всех, – вспоминала она много лет спустя, – может, заметила что-то интересное, отвлеклась и заблудилась. Я испугалась, что меня не найдут». Малышка проходила комнату за комнатой, и ее все больше охватывал страх. По сравнению с ее скромным техасским домом с восемью комнатами, этот особняк в 61 помещение по-настоящему поражал. Наконец она наткнулась на лифт, но побоялась в него войти, потому что он показался ей похожим на гроб. «Мне было очень страшно, – смеясь, вспоминала она. – Я окончательно заблудилась в этом огромном доме, все шла, шла, надеясь, что увижу хоть кого-нибудь. С тех пор я запомнила, что нельзя отставать от людей, а то потеряешься».

Лос-анджелесская «Таймс» однажды написала, что Каза Энкантадо был «одним из красивейших поместий на западе от Миссисипи». Но, пожалуй, лучше сказал Ники Хилтон: «Я смотрю вокруг и говорю себе: Господи, ты только посмотри, чего добился мой папа. Если уж это не счастливая жизнь, то я не знаю, что это такое».

Глава 3

«Ему становится все хуже»

Несмотря на окружающую красоту, это не значило, что все обитатели Каза Энкантадо были счастливы.

– Мне все равно. Дайте мне чашку кофе, плесните в него коньяку и оставьте меня в покое, – однажды утром прохрипел двадцатитрехлетний Ники.

Выглядел он ужасно. Лицо заросло недельной щетиной, обычно такие ухоженные волосы были сальными и спутанными, под глазами темнели мешки. Держа во рту сигару, он сидел за массивным обеденным столом в доме Хилтона и сердито следил тусклыми глазами за старшей горничной Марией де Амате.

Мария и ее муж Хуан, садовник, жили в поместье. Их маленькая дочка Кони часто играла в песочнице с детишками других слуг и работников, которые приходили сюда на день. В то утро Мария с другой горничной, Долорес Холл, застали в кухне Ники, который был таким же, как все эти дни, – мрачным и унылым с похмелья. Она лишь спросила, что подать ему на завтрак, как он сразу окрысился на нее.

– Да, мистер Хилтон, – сказала она, стараясь не обращать внимания на его тон, и стала наливать ему кофе.

– А что это вы так нервничаете? – раздраженно спросил Ники, очевидно заметив, что у нее дрожат руки.

Но Мария вовсе не нервничала. Просто у нее был сильный артрит, который донимал ее особенно по утрам, и она с трудом удерживала в руках тяжелый кофейник.

– Посмотрите на себя, – брезгливо сказал Ники. – Зачем вы продолжаете работать, если даже не в состоянии нормально налить кофе?

Это было уже слишком. В конце концов, не он хозяин дома. Мария со стуком поставила кофейник на стол.

– Вы можете разговаривать в таком тоне с другими горничными, – твердо сказала она. – Но меня вы будете уважать, мистер Хилтон. Я не позволю вам так разговаривать со мной.

Ники сразу сник и, опустив голову, тихо сказал:

– Извините, Мария. Понимаете, у меня была тяжелая ночь.

Действительно, ночь у него выдалась очень тяжелая. Ники провел ее в спорах с горничной отеля «Бель-Эйр» Вирджинией Ларсон, высокой молоденькой брюнеткой с пышными формами, «роскошными буферами», как выражался Ники, белозубой улыбкой и кокетливыми манерами. Каждый раз, когда Ники сталкивался с ней в коридоре, они обменивались призывными взглядами. Но в отеле было запрещено заигрывать со служащими. Однако Ники жестоко страдал от одиночества и жалел себя. Он никак не мог смириться с разводом, мучился, что не сумел ужиться с Элизабет, сердился на себя, досадовал, что подвел всю семью. И считал, что он заслуживает удовольствия, а Вирджиния как раз и была подходящей для этого девушкой.

Как позднее он объяснял друзьям, он пошел искать Вирджинию и застал ее за уборкой номера. До этого они ни разу не разговаривали друг с другом, то есть практически не были знакомы. Он вошел в номер, закрыл за собой дверь и прижал ее к стене.

– Нет, нет, не здесь! – возразила она.

Но было поздно. Он уже накинулся на нее.

– Я даже не дал ей времени снять красивую форму, так что все вышло еще лучше.

Он говорил, что она охотно ему уступила, потому что потом поцеловала его в губы и сказала, что хотела бы снова увидеться с ним, только «может, в следующий раз вы сначала пригласите девушку пообедать».

Но на следующий день Вирджиния пожаловалась другим горничным, что Ники ее изнасиловал и что она хочет пожаловаться на него мистеру Конраду Хилтону. Узнав об этом, Ники решил поговорить с нею. У них состоялся крупный разговор по поводу того, что между ними произошло, причем его картина полностью отличалась от ее представления, и, когда она пригрозила рассказать Конраду про их запретное свидание, он закатил ей пощечину и назвал лгуньей. По его словам, он сразу об этом пожалел, но, опять-таки, было поздно. Удар уже был нанесен. Теперь он не мог допустить, чтобы она продолжала работать в отеле, это было слишком опасно. Поэтому он привел ее в свой кабинет, выписал чек на крупную сумму и швырнул ей, заявив, чтобы она подыскала себе работу где-нибудь в другом месте. Она так обрадовалась большим деньгам и с такой радостью рассталась с этим местом, что, когда она выбежала из кабинета, он даже подумал, не подстроила ли она ему ловушку.

И теперь, на следующее утро, он чувствовал себя полностью разбитым и проклинал себя за то, что польстился на прелести Вирджинии Ларсон.

Мария Амате понимала, что для Ники Хилтона каждый день кажется еще безнадежнее, чем предыдущий. Иногда он заставлял себя пойти на работу, но гораздо чаще он вставал, завтракал, а потом снова ложился. Как часто бывает, дни шли один за другим, и в конце концов он окончательно погрузился в депрессию, стал слишком увлекаться спиртным и пристрастился к наркотикам.

– Не говорите отцу, что я дома, – часто говорил он Марии перед тем, как закрыться в спальне. – Если он меня спросит, скажите, что я на работе.

Он выходил оттуда только на следующее утро, бледный и несчастный, и все начиналось сначала.

Позднее в тот день Конрад и Баррон встретились в кабинете и вышли поискать Ники.

– Вы видели моего сына? – спросил у Марии Хилтон.

Он уже позвонил в отель, и там ему сказали, что сегодня Ники не приходил. Мария оказалась в сложном положении. Ники специально велел ей не говорить отцу, где он, хотя сам был в спальне. Но ведь она работает на Конрада, а не на Ники. И хотя она очень сочувствовала молодому человеку, она не могла обманывать Конрада.

– Он в своей комнате, сэр, – тихо сказала она.

– Как?! Он должен быть на работе! – возмущенно сказал Конрад.

Они с Барроном поднялись на второй этаж. Вскоре Мария услышала стук в дверь, а затем сердитые приглушенные голоса. Через десять минут Конрад с младшим сыном вернулись в кухню.

– Ему становится все хуже, – сказал Баррон, глядя на опечаленное лицо отца.

– Я вижу, – сказал Конрад. – Ничего, он парень сильный и справится. Это все из-за развода. Просто ему нужно время.

– Что ж, отец, – не очень уверенно ответил Баррон. – Наверное, ты прав.

Когда Конрад вышел, он уселся за стол, налил себе кофе и закурил. Теперь уже у него дрожали руки. Он переживал, не зная, как помочь старшему брату справиться со своей депрессией. Он грустно посмотрел на Марию Амате, но им нечем было успокоить друг друга.

Глава 4

Баронесса Бетси

– Давай поклянемся, – говорил Ники Хилтон. – Давай пообещаем больше никогда не пить. – Он с любовью смотрел в зеленые глаза красивой блондинки, с которой сидел в баре отеля «Бель-Эйр». – Если нам так здорово без выпивки, к чему пить, беби? Нам ведь и так хорошо. Так что к черту спиртное!

– О, Ники, я согласна, – нежно проворковала блондинка. Она уже созналась Ники, что у нее тоже проблемы с алкоголем. – Значит, больше никто из нас и рюмки не выпьет, хорошо? Скрепим это поцелуем?

Он наклонился и крепко поцеловал ее в губы.

– Договор заключен!

Летом 1951-го Ники стало немного лучше. Теперь он находил утешение в объятиях другой юной леди с экзотическим прошлым и большими надеждами на карьеру в шоу-бизнесе. Однажды, оглядывая бассейн в отеле, он заметил блондинку с эффектной фигуркой, которая лежала в шезлонге. Ее ярко-розовое бикини – редкость в те дни – выделяло ее среди других красавиц, загорающих в тот день. Ники сразу к ней подошел и начал заигрывать.

– Видите ли, солнышко мое, этим местом заведую я, – сказал он, возвышаясь над нею. – Так что, если вам что-нибудь понадобится, обращайтесь ко мне. Меня зовут Ники Хилтон.

– Тот самый Ники Хилтон? – спросила она, села и сняла солнечные очки в форме кошачьих глаз.

– Тот самый, единственный, – криво усмехнулся он.

– Угостите сигаретой?

Он достал пачку из кармана рубашки, раскурил ее и протянул девушке. Она сильно затянулась, выдохнула струю дыма и томно откинулась на шезлонг.

– И что такой красивый и богатый парень делает, работая в середине дня? – спросила она, мечтательно глядя на него.

– Создаю все условия, чтобы такая красивая девушка могла показать себя во всей своей прелести, – сказал он, не отрывая взгляда от ее роскошного тела.

– Это у вас такая привычка, мистер Хилтон, раздевать девушку глазами?

– Мистер Хилтон – это мой отец, – лукаво улыбнулся Ники.

– А вашему отцу известно, что вы здесь занимаетесь тем, что глазами раздеваете девушек? – Она кокетливо выгнула бровь.

– Мало того что знает, он это одобряет, – быстро ответил он и подмигнул.

– Что ж, такой папа в моем вкусе, – сказала она, соблазнительно облизывая губки.

Они продолжали обмениваться шутками, а потом он пригласил ее в бар. Восемнадцатилетняя Бетси фон Фюрстенберг милостиво согласилась. Именно с Бетси Ники обменялся клятвой покончить с выпивкой.

– Такие обещания даешь, когда находишься в первой стадии влюбленности, когда голова идет кругом и жизнь кажется невероятно прекрасной! К сожалению, – говорила она, – мы держали свое обещание всего неделю. Потом, опять же, к сожалению, снова стали выпивать…

Элизабет Каролина Мария Агата Фелицитас Тереза Фрейн фон Фюрстенберг-Хедринген, родившаяся в Арнсберге, Германия, была баронессой по рождению, ее отец был германским графом, а мать из городка Юнион-Спрингс, штат Алабама. Ее родители познакомились, когда ее будущая мать отправилась на яхте на юг Франции, чтобы провести там отпуск. Переехав с родителями в Америку, Бетси посещала в Нью-Йорке школу Хэвитт. Модель, чьи фото часто появлялись на обложках французских модных журналов, а также трех номеров «Лук» (фотограф Стэнли Кубрик), она мечтала стать знаменитой актрисой. Приняв псевдоним Бетси фон Фюрстенберг, она дебютировала в Нью-Йорке на сцене театра «Морозко» в пьесе «Второй барьер». Шоу шло с января по апрель, после чего Бетси переехала в Лос-Анджелес, чтобы сниматься в кино на студии МГМ, которая сразу выдвинула ее на главные роли и поместила ее биографию с фотографией в журнале «Лайф». Когда она познакомилась с Ники Хилтоном, Бетси, как и Элизабет, была уже киноактрисой, умеющей выглядеть сексапильной и соблазнительной, а когда нужно – веселой и простодушной, скрывая довольно твердый характер.

– Я могла перепить любого мужчину, – со смехом говорила она. – В то время все мы пили. Наверное, мы с Ники не очень хорошо влияли друг на друга, так как оба здорово пили с самого начала. К тому же мы оба принимали секонал [барбитурат], который тогда был излюбленным транквилизатором в Голливуде. Да все на нем сидели. Мэрилин (Монро) просто жить без него не могла! Вскоре стало понятно, что мы с Ники не можем обходиться без секонала. Вообще, мешать его со спиртным очень опасно, но мы это делали. Скоро нам с ним стало на всех наплевать.

Хотя Конрад и Баррон не знали о том, что Бетси пьет и принимает наркотики, у них была двойственная оценка отношений Ники с Бетси. Правда, она еще не была такой известной, как Элизабет, но в Голливуде можно было стать знаменитой всего за один вечер. Похоже, Бетси была на пути к успеху, и родные тревожились за Ники.

– О нет, не начинай снова, сынок! – вскричал Хилтон, приближаясь к Ники и Бобу Нилу, загорающим у бассейна в компании с двумя девушками.

Молодые люди подняли голову и с удивлением увидели Конрада в коричневом костюме и шляпе стетсон и в тяжелых башмаках. На правой руке у него было его любимое кольцо с сапфиром.

– Пожалуй, жарковато для такой одежды, – лениво сказал Ники, снова откидываясь на шезлонг и подставляя лицо солнечным лучам.

– Баррон сказал мне, что девушка, с которой ты встречаешься, работает в шоу-бизнесе, – не отвечая на замечание сына, сказал Конрад и остановился рядом, загородив его от солнца. – Смотри не увязни в этой истории, вот все, что я хотел тебе сказать.

Ники даже не посмотрел на отца и надвинул на глаза мягкую шляпу.

– Она мне нравится, – сказал он. – После Элизабет мне было плохо. А с Бетси мне хорошо и весело. К тому же у нее классные ножки. Так что успокойся, понятно?

– Я только прошу тебя не торопиться, слышишь? Не надо спешить, хорошо?

Ники промолчал, не собираясь спорить о Бетси. И только через пару минут сказал:

– Я тебя понял, пап. Видишь, сегодня с нами другие девочки. Выходит, я вовсе не увяз, верно?

– Ладно. Просто я немного беспокоился о тебе, – сказал Конрад и ушел.

После его ухода Ники сдвинул шляпу на лоб, посмотрел на приятеля и сказал:

– Хотелось бы, чтобы иногда он видел во мне хоть что-то хорошее, а не только дурное. Для разнообразия это было бы неплохо.

Подумав, Боб отвечал:

– Вообще-то тебе было бы неплохо делать то же самое по отношению к нему. Думаю, для разнообразия это было бы неплохо.

– Сукин ты сын! – рассмеялся Ники и хлопнул друга по плечу.

Глава 5

Тень ее улыбки

– Ох, беби, извини меня за то, что вчера случилось, – сказал Ники по телефону Бетси.

Бетси была в состоянии тяжелого похмелья и едва могла говорить. Они провели бурную ночь в компании на Сансет-Стрип.

– Ты о чем?

– Ты смотрелась в зеркало? – абсолютно трезвым голосом спросил Ники.

Если отношения между молодыми людьми можно назвать нездоровыми – что в 1950-х определенно так не называли, – то они явно были таковыми между Ники и Бетси. Оба слишком много пили, принимали наркотики и часто дрались. Выслушав Ники, она с трудом встала с постели, подошла к зеркалу и с удивлением увидела, что один глаз у нее заплыл. Но она не помнила, как это случилось.

– Ну, понимаешь, одно за другое, – объяснил Ники, когда она снова взяла трубку. – Не успел я сообразить, что происходит, как ты съездила мне по физиономии, ну а я дал тебе сдачи. У меня тоже фингал под глазом. Представляешь?

– Ладно, – со вздохом сказала она. – Позвони мне попозже, мы с тобой где-нибудь пообедаем и все обсудим, хорошо?

– Договорились, беби. Прости меня. Пока.

– Вообще-то я не восприняла этот случай как предостережение от чего-то дурного, – много лет спустя вспоминала Бетси. – Это была всего вторая ночь нашей совместной жизни. Мы стоили друг друга, тянули друг друга на дно. Я топила его, а он меня. Сейчас я просто не понимаю, как мы не погибли от такой жизни. Но в наше оправдание могу сказать, что в то время было принято много пить. Никто не видел в этом плохого. Наоборот, то и дело выпивать по коктейлю считалось модным, это было неотъемлемой частью образа жизни благополучных людей.

В сентябре 1951-го Ники и Бетси объявили о своей помолвке. Они собирались пожениться в январе на борту яхты в Карибском море. Хотя Бетси сказала светской колумнистке Лоуэлле Парсонс, что она слишком взволнована, чтобы говорить, похоже, на самом деле она не думала, что они с Ники поженятся. «Я даже не уверена, что он просил меня стать его женой, – вспоминала она. – По-моему, просто мы однажды здорово выпили, и, когда вышли из клуба, на нас налетели репортеры и стали спрашивать о наших планах на будущее, и один из нас беспечно заявил: «Да мы уже обручились!» И газеты сразу написали: «Бывший муж Элизабет Тейлор женится на баронессе».

Глава 6

Если бы

После развода с Конрадом Жа-Жа вышла замуж за актера Джорджа Сандерса. Но она была им недовольна, считала его злым. Когда он получил премию «Оскар» за лучшую мужскую роль второго плана в фильме «Все о Еве», он даже не поблагодарил ее и ни слова не сказал о ней в благодарственной речи по случаю получения награды. В тот вечер, после окончания торжества, Жа-Жа сидела в одиночестве в темном опустевшем зале китайского театра Граумэн. Чувствуя себя никому не нужной, она прислушивалась к звукам, доносящимся из-за кулис, – актеры, продюсеры, режиссеры и все участники киноиндустрии поздравляли победителей, сочувствовали тем, кто не удостоился премий, наслаждались общностью своих интересов.

– Я слышала их веселые голоса и смех, – вспоминала она. – И думала: если бы я была актрисой. Если бы у меня была власть, влияние…

В те далекие 1950-е годы большинство женщин вовсе не стремились к власти. Считалось, что мужчины должны быть властными, а женщины – женственными… Разумеется, в шоу-бизнесе были женщины, которых можно было назвать сильными и влиятельными, – это великие актрисы Кэтрин Хепбёрн, Джоан Крауфорд, Бетти Дэвис, и даже до известной степени Мэрилин Монро. Видимо, когда Жа-Жа говорила о своем желании власти, она имела в виду влияние в мире шоу-бизнеса – каким обладал ее муж Джордж Сандерс, и, возможно, использовать это влияние для выгодной карьеры, чтобы не зависеть от мужчин. Правда, она была из тех женщин, которые не способны жить без мужчины. «Мне хотелось увидеть себя в зеркало такой, чтобы я могла гордиться собой, – объясняла она. – Я знала, что в этом мире меня не ждут, что мне самой нужно добиться признания».

Позднее Жа-Жа рассказывала о попытках сделать серьезную карьеру в шоу-бизнесе; признавалась, что не знала, с чего начать. Сандерс не видел в ней ярко выраженного таланта, поэтому не поддерживал ее стремление. Отдавая должное ее остроумию, он не понимал, как она может использовать это качество в шоу-бизнесе. А ее невероятная красота не была чем-то особенным на фоне остальных красавиц Голливуда. Во всяком случае, он считал, что красота ее не выделяет. По иронии судьбы, как раз тогда, когда Сандерс уехал на три месяца в Англию сниматься в фильме «Айвенго», Жа-Жа позвонил его брат Том Конвей и попросил у нее помощи.

Том Конвей собирался снимать для местной лос-анджелесской телепрограммы, которую назвал «Приют холостяка», телевикторину, где известные лица отвечали на вопросы людей, страдающих от неразделенной любви. Ему нужно было три человека, одного не хватало, и он предложил Жа-Жа участвовать в телевикторине.

Случай как нельзя больше устраивал Жа-Жа Габор. Здесь требовалось то, в чем она была сильна, – великолепно выглядеть в роскошном и модном туалете, вызывать улыбки своим венгерским акцентом и демонстрировать свое остроумие.

– Я могу и буду участвовать, – решила она, хотя очень боялась телекамеры.

В это время у нее гостила ее мать, Джоли, которая всеми силами подбадривала дочь. Но Жа-Жа продолжали одолевать сомнения. Тогда Джоли набрала номер телефона единственного человека, который мог убедить Жа-Жа использовать эту единственную возможность, человека, который сам всю жизнь смело шел на риск, – то есть Конрада. Хотя последнее время отношения между ними были напряженными, Джоли знала, что в глубине души Конрад питает к бывшей жене теплую привязанность. Но когда она сказала дочери, что Конрад у телефона, Жа-Жа решила, что он звонит, чтобы затеять с ней ссору.

– О господи, я не могу с ним разговаривать, – взмолилась она. – Он только меня расстроит.

– Но ты для него не чужая, – настаивала Джоли. – Сейчас же подойди к телефону, он ждет.

– Джоли объяснила мне, что с тобой происходит, – сказал Конрад, когда Жа-Жа взяла трубку. – Я думаю, тебе стоит принять участие в программе. Поверь мне.

Жа-Жа страшно удивилась. Она совершенно не ожидала его поддержки, тем более что за последние годы они наговорили друг другу всяких обидных вещей.

– Поверить не могу, что это говоришь мне ты, – сказала она. – Кони, ты серьезно так думаешь?

– Дорогая, с самой первой нашей встречи я считал тебя особенной. В мире нет второй Жа-Жа. Хорошо это или плохо, но ты единственная в своем роде, – с усмешкой сказал он. – Пусть вся Америка узнает наш маленький секрет. Благословляю тебя, Джорджия.

Услышав, что он назвал ее Джорджией, Жа-Жа разрыдалась. Она от всего сердца поблагодарила его и решила, что попробует свои силы. Собственно, а что она теряет?

Глава 7

Жа-Жа находит свою нишу

Благодаря участию в программе «Приют холостяка» Жа-Жа Габор за один вечер стала знаменитой. В сногсшибательном черном платье от Кристобаля Баленсиага, с браслетом, усыпанным крупными бриллиантами, с такими же серьгами и кулоном с солитером в двадцать карат, она блистала в шоу не только своей красотой, но и поразительным остроумием.

– Господи, какие бриллианты! – восхищенно воскликнул ведущий шоу Джонни Джэкобс.

– Вы про эти? – Жа-Жа приподняла руку и посмотрела на браслет. – Ну, их я ношу только на работу.

С этого момента она крепко держала аудиторию в своих ручках, затянутых в шелковые перчатки.

– Лично мне мою карьеру преподнесли на серебряной тарелочке, – говорила она.

Хотя шоу демонстрировали только на Западе, благодаря газетам и радио рассказы о ее быстрых дерзких ответах и искрометных шутках вскоре разошлись по всей стране. После этого дебюта ее пригласили в программу в качестве постоянной участницы.

Одна женщина написала в адрес программы: «Я разорвала помолвку с очень богатым человеком. Он подарил мне дом, соболью шубу, кухонную плиту и дорогую машину. Что мне делать?»

Жа-Жа немедленно ответила:

– Возвратите ему плиту.

Другая женщина пожаловалась, что ее муж коммивояжер, но ухитряется изменять ей, даже когда находится дома.

– Как мне остановить его?

– Дорогая, выстрелите ему в ногу, – посоветовала Жа-Жа.

Один мужчина сообщил, что он холостяк, что у него много нефтяных скважин, и спросил, следует ли ему жениться, так как ему только что исполнилось пятьдесят лет. Жа-Жа подумала и ответила:

– Для этого человека жизнь только начинается. Он только становится по-настоящему интересным. Вряд ли я смогу дать ему дельный совет. Для этого мне нужно встретиться с ним… лично.

Она преуспевала, газеты называли ее «самой красивой женщиной телеэкрана». За съемки в программе «Приют холостяка» ее даже наградили премией «Эмми».

«Оглядываясь назад, я понимаю, что делала в программе то, чем занималась всю жизнь: высмеивала пошлость и говорила то, что думаю, пренебрегая последствиями, – и при этом подшучивала над собой, – вспоминала Жа-Жа. – Ноэль Ковард говорил, что обладает талантом смешить людей. Похоже, у меня был талант своего рода – шокировать людей с помощью юмора и импровизаций. Мне казалось, что лучше быть самой собой, чем играть какую-то роль. Поэтому что бы и как бы я ни делала, это всегда было честно, всегда была я».

В октябре 1951 года великолепная черно-белая фотография Жа-Жа появилась на обложке журнала «Лайф». Это, конечно, означало огромную популярность, хотя она давно уже привыкла к вниманию прессы. За один месяц ее фото появились на обложках журналов «Коллиерс», «Пари матч» и «Лондон пикчер пост». Однако на этот раз причиной такого внимания был не один из ее браков и не личный скандал, а ее работа в «Приюте холостяка». В честь публикации в «Лайфе» Жа-Жа устроила роскошный прием в своем доме – и каждому гостю подарила экземпляр журнала со своим автографом. «Изумительно», – получив свой экземпляр, сказал ей Конрад, имитируя ее выговор. Она явно обрадовалась его одобрению.

– Скажи, ты мною гордишься? – спросила она.

– Конечно. Ты нашла свою нишу, дорогая. Теперь зарабатывай громадные деньги.

Это казалось ей неплохой идеей.

И Жа-Жа начала свое стремительное восхождение к славе, которому помогло предложение киностудии «Метро Голдвин Майер» сняться в фильме по бродвейскому мюзиклу «Роберта», получившем название «Приятно посмотреть» (Lovely to Look at). Роль была небольшая – она играла Миньон, француженку-горничную, – но произвела большое впечатление на зрителей и не менее внушительно отразилась на ее банковском счете – ей заплатили 10 тысяч долларов, очень высокий по тем временам гонорар. Она говорила по-французски в сопровождении титров на английском. (В фильме снималась и подруга Конрада Энн Миллер.) В 1950-х годах Жа-Жа сыграла в 18 фильмах, в том числе знаменитую танцовщицу Жанну Авриль, которую многие считают ее лучшей ролью, в получившей приз «Оскар» картине «Мулен Руж» режиссера Джона Хьюстона. А также «Лили», «Мы не женаты!» и «Три истории любви». В 1958-м она снялась в научно-фантастическом фильме «Королева Венеры» (Queen of Outer Space).

Действительно, в мире нет женщины подобной Жа-Жа. «Интересно, что однажды я встретила в магазине Кортни Лав, – рассказала Франческа, – и попросила у нее автограф для своей падчерицы. Я сказала, что Жа-Жа Габор – моя мама. И она воскликнула: «О боже! Это просто фантастика!»

Глава 8

На месте Элизабет

Между тем дела у Ники Хилтона и его очаровательной невесты Бетси фон Фюрстенберг шли не очень хорошо. Прошло всего два месяца, но Бетси ясно поняла, что будущее с Ники не сулит ей ничего хорошего. «Он был человеком очень сложным, – говорила она. – С одной стороны, я не встречала другого человека, который так верил бы в других. Хотя они с Барроном постоянно соперничали, он всегда желал ему добра, как и отцу, и всем своим друзьям. Он был невероятно добрым. На мой же взгляд, его проблема заключалась в том, что его ничто не интересовало. Он продолжал занимать солидный пост в отеле «Бель-Эйр», но практически там не появлялся, и я даже представить не могу, как он им руководил. Я оказалась в беспомощном положении. Я была очень молода и просто не знала, что делать».

Еще одной проблемой была Элизабет Тейлор.

– Он очень тяжело переживал свой неудачный брак с Элизабет, – говорила Бетси. – Однажды он сказал мне, что она была его первой любовью и что он вряд ли сможет забыть ее. Я видела, что он несколько идеализирует их отношения, они были вовсе не такими хорошими, как ему теперь кажется. Часто во время ссоры он машинально называл меня ее именем. Она заслоняла меня, загоняла в тень.

Помню, мы с ним пошли на премьеру какого-то фильма и увидели, что она тоже там, сидела где-то позади нас. Ники не хотел с ней встречаться. «Давай подождем, когда она уйдет», – едва не умолял он меня. И вот мы ждем-ждем, а, оказывается, она ждет, пока не уйдем мы! Наконец кинотеатр почти опустел, и она сидела там с кем-то и ждала, когда мы пройдем по проходу, наверное, хотела меня рассмотреть. Мы коротко поздоровались, и все. Но с этого момента вечер был безнадежно испорчен, потому что Ники погрузился в глубокую депрессию. Я начала понимать, что всегда буду занимать место Элизабет.

В начале 1952-го, когда МГМ не продлила контракт с Бетси, она вернулась в Нью-Йорк, где сыграла в шоу «Дорогие варвары». Следующие полгода она моталась между Манхэттеном и Лос-Анджелесом, но уже понимала, что ее отношения с Ники бесперспективны. Он был грустен и говорил, что отказался от надежды найти счастье. «Наверное, мне просто не суждено быть счастливым», – сказал он Бобу Нилу.

– Как ты можешь так говорить, Ники?! – воскликнул Боб. – У тебя весь мир в кармане. У тебя такая жизнь, о какой можно только мечтать! У тебя есть все – деньги, власть. Твоя семья известна во всем мире! А мы только смотрим на вас снизу вверх и мечтаем быть Хилтонами.

– Ты пытаешься меня успокоить… или расстроить? – спросил Ники.

– Тебе нужно выйти из этой проклятой усыпальницы, – заявил ему Боб. – Нужно встряхнуться, дружище. Ты слушай меня. Элизабет Тейлор даже не думает о тебе. Можешь мне поверить. Просто невозможно, чтобы эта ненормальная думала о тебе, Ник. Она трахается с кем-то другим. И ты это знаешь.

– Заткнись, Боб, – сердито сказал Ники. – Не смей так говорить об Элизабет.

– Я правду говорю.

Ники кивнул:

– Да, знаю, и все-таки не говори так о ней.

Глава 9

Скандальная выходка Ники

Весной 1952-го Конрад Хилтон устроил в своем поместье прием по случаю приобретения первого отеля в Европе, «Кастеллана-Хилтон», официальное открытие которого намечалось на 14 июля 1953 года. (За первые годы действия «Кастеллана-Хилтон» благодаря американским туристам принес больше одного миллиона долларов дохода.)

Несколько танцоров исполняли фламенко под большой оркестр, а нарядные гости – сотрудники и служащие корпорации Хилтона со всех уголков мира – наслаждались блюдами испанской кухни. На приеме присутствовали кинозвезды Фрэнк Синатра, Грейс Келли, Джеймс Стюарт и Дорис Дей. Хилтон в элегантном черном смокинге вместе с парадно одетыми сыновьями Барроном и Ники занимали гостей. Даже Эрик прилетел из Техаса.

– В то время мужчины были мужчинами, а женщины – женщинами, – говорила Бетси, которая тоже была на приеме. – Джентльмены были в безупречно сшитых костюмах, черных или серых, с накрахмаленными белыми рубашками и черными галстуками. Женщины выглядели роскошно в вечерних платьях, затянутых в талии так, что трудно было дышать. Все курили, пили коктейли, а потом разъезжались на великолепных автомобилях. Все шло отлично. Не прошло и трех часов, как мы с Ники здорово напились.

Баррон осуждающе взглянул на Ники и посоветовал ему уйти. Он боялся, что Ники опозорится и расстроит отца.

– Ты слишком много выпил, Ник. Давай я тебя провожу, – сказал Баррон и потянул его за руку.

Но Ники упирался.

– Я тебе не ребенок, – твердил он. – И нечего меня пасти.

Бетси поднялась следом за ними в одну из спален наверху.

– Ник, ты не в форме, – сказал Баррон и посоветовал брату прилечь и поспать.

– Отстань! – закричал Ники. – Я не пьян, Баррон. Я знаю, когда я пьяный, а сейчас я не пьян. Так что убирайся вон! – говорил он, едва ворочая языком. Он порывался вернуться вниз, к гостям. – Папе нужны мы все, и я, и Эрик, а не только ты, Баррон. Почему ты все время тянешь одеяло на себя?

– В таком виде ты не можешь представлять отца, – возразил Баррон и снова попросил его прилечь и проспаться.

Он вызвал горничную Марию и попросил ее принести полный кофейник горячего кофе. Потом он попытался усадить Ники на стул и осторожно потянул его за руку, но Ники вдруг вырвался, обернулся и нанес Баррону в лицо мощный удар. Все произошло так быстро и неожиданно, что они только ошеломленно уставились друг на друга. У Баррона потекла кровь из носа. Увидев падающие на белоснежную рубашку брата капли крови, Ники сразу сник.

– Черт возьми! Прости меня, Баррон! – И он заплакал. – Надо же, ударил собственного брата!

Баррон ушел.

Бетси села рядом с Ники и старалась успокоить его, но бесполезно.

– Господи, что я наделал, ударил Баррона! – бормотал он, уронив голову на грудь. – Он мне этого не простит.

– Но он же твой брат, конечно, он простит тебя.

– Но как я могу простить себя?! – обезумев, стонал он. – Бетси, я не такой, я Хилтон, я не такой подлец.

– Ты просто не сдержался, только и всего, – успокаивала его Бетси. – Все будет хорошо.

Для Ники этот случай стал сигналом, что с ним творится что-то не то. На следующий день он расстался с Бетси, раз и навсегда.

– Детка, мы не подходим друг другу, – сказал он, сидя с нею в своем белом кабриолете с красным кожаным салоном. – Мне нужно побыть одному и привести себя в порядок.

Бетси была с ним согласна, она уже несколько раз сама пыталась уйти от него, но ей не хватало воли.

– Я буду очень тревожиться о тебе, – заплакав, сказала она ему. – Мне страшно подумать, что ты останешься один и выкинешь какой-нибудь очередной номер, а я даже не буду знать, все ли у тебя в порядке. Мне страшно об этом подумать, Ник!

– То же самое я думаю о тебе, беби, – с улыбкой признался Ники.

– Ник, если вдруг я позвоню тебе среди ночи и скажу, что у меня большая беда, ты придешь? Ты придешь мне на помощь, Ник?

– Сразу же, Бетси! Я примчусь так быстро, что ты не поверишь своим глазам!

Они поцеловались, и она вышла из машины. И на этом все было кончено.

Приняв твердое решение наладить свою жизнь, Ник снова дал себе клятву не пить и не принимать наркотики.

– Все, – сказал он Конраду и Баррону. – Я не допущу повторения того, что произошло на днях. С меня довольно. Я завязываю со спиртным и с наркотиками.

Глава 10

Волшебные слова

– Вот видишь, Ник, что происходит, когда ты безрассудно выбираешь себе женщину, – говорил Роберт Уэнтфорт Ники Хилтону. Примерно через неделю после ужасного случая на приеме Конрада друзья разговаривали в гостиной поместья Хилтона. Уэнтфорт имел в виду и Элизабет Тейлор, и Бетси фон Фюрстенберг. – Говорю тебе, дружище, эти избалованные красотки тебя погубят. Тебе нужно искать другую женщину, скромную и порядочную.

Ники кивнул.

– Мама всегда говорит, что проблемы подобны снежному валу, несущемуся вниз с горы, – говорил он, затягиваясь сигаретой. – Они только все увеличиваются, пока ты их не остановишь. Ничего хорошего из моих отношений ни с Элизабет, ни с Бетси не вышло, одни неприятности и горе. И вдобавок ко всему я ударил собственного брата!

– Ну, вряд ли мы можем винить в этом Бетси, верно?

– Нет, конечно, Бобби, она хорошая девочка, правда хорошая.

Пожалуй, беда Ники Хилтона была в том, что ему с раннего детства было дано слишком много. Природа одарила его красивой внешностью, а состоятельный и преуспевающий отец роскошными условиями жизни. Как и каждый везунчик, родившийся, так сказать, с серебряной ложкой во рту, он мог выбрать себе любую дорогу в жизни. Баррон, выросший в таких же условиях, женился, завел детей и начал серьезно и осмысленно строить свое будущее. А вот более легкомысленный Ники оказался падким на блестящих красавиц Голливуда. Однако, как сказал Роберт Уэнтфорт, «Элизабет и Бетси были уже в прошлом. Мы просто вычеркнули этих сумасбродных девиц из непредсказуемой и взбалмошной жизни Ники Хилтона».

– Знаешь, Бобби, мне кажется, я был слишком груб с Элизабет, – вдруг сказал Ники. Его друг удивился этому неожиданному признанию. – Что-то со мной происходило, и она доводила меня до вспышек ярости. Я не могу гордиться тем, как вел себя с ней, скорее мне стыдно перед самим собой.

– Ну, раз ты это понимаешь, значит, больше не должен так распускать себя, верно?

Ники молча кивнул и надолго задумался. А потом улыбнулся.

– Знаешь, как-то мы были с Элизабет на приеме, и она была потрясающе красивой. Помню, я смотрел на нее с другого конца зала и думал: как же мне повезло! А она подмигнула мне и что-то проговорила одними губами. Я не понял, поэтому подошел и спросил: «Что ты хотела мне сказать, детка?» И она наклонилась ко мне и прошептала: «Я явилась сюда без трусиков». – Он щелкнул языком и хлопнул себя по колену. – Черт возьми! Мне захотелось взять ее прямо там. Ты меня понимаешь?

Друзья расхохотались.

– Да, мужчине трудно остаться равнодушным, когда ему такое говорят.

– То-то и оно, – со смехом подтвердил Ники. – Это просто волшебные слова.

Глава 11

Мейми

– В ней что-то есть, она не такая, как все, – говорил Ники Хилтон своему другу актеру Джону Кэрроллу. – Она умная и при этом очень красивая. Мне она страшно нравится.

Они сидели в квартире Ники на Норт-Дохени-Драйв в Голливуде. Был февраль 1954-го. После стычки с Барроном Ники решил уехать из дома отца и снять квартиру. Он считал, что ему нужно пожить отдельно от отца, и эта маленькая квартирка в Голливуде показалась ему отличным убежищем. Кстати, в этом же жилом комплексе жила Мэрилин Монро, которая за год до этого переехала сюда из отеля «Беверли-Хиллз». Жилой дом, построенный всего два года назад, был очень удобным, но скромным, особенно по сравнению с роскошным особняком отца. Никто точно не знал, сколько комнат было в «Каза Энкантадо», а вот в квартире Ники их было всего три – гостиная, которая служила и спальней, кухня и ванная.

– Надеюсь, Ник, ты не собираешься завязывать серьезные отношения с новой девицей, – предостерег его Джон Кэрролл. – Не забывай наше новое правило.

– Еще бы! – рассмеялся Ники. – Наше новое правило гласит: все они хороши до тех пор, пока ты не принимаешь их всерьез.

И друзья весело чокнулись.

Новой знакомой Ники была очередная голливудская красотка, на этот раз восходящая кинозвезда студии «Юнион пикчерз», двадцатитрехлетняя Мейми Ван Дорен, уже разведенная. Ее настоящее имя Джоан Люсиль Оландер, среди ее предков были шведы, немцы и англичане, а родилась она в Ровене, штат Южная Дакота. В тот вечер, когда она была признана Мисс Палм-Спрингс, на нее обратил внимание Говард Хьюстон. Мейми снялась в нескольких маленьких ролях, а в январе 1953-го подписала контракт с киностудией «Юниверсал» и дебютировала в картине Тони Куртиса «Запрещено», после чего он доверил ей более крупную роль в своем фильме «Настоящий американец».

Мейми стала знаменитой в 1954-м, когда страну и весь мир покорила Мэрилин Монро благодаря кассовым картинам «Ниагара», «Джентльмены предпочитают блондинок» и «Как выйти замуж за миллионера». Все киностудии стремились вырастить из своих эффектных блондинок конкурентку Мэрилин, самого горячего товара студии «XX век Фокс». Мейми с ее золотисто-светлыми волосами, пышной фигуркой и кошачьей грацией и обаянием была похожа на загадочную Монро. «Юниверсал» питала большие надежды превратить свою блондинку в ключик, открывающий доступ к кассовому успеху. На некоторых фото Мейми, старательно причесанная, подкрашенная и соответственно одетая, действительно казалась близнецом Мэрилин.

Начальнику рекламного отдела «Юниверсал» Элу Горовицу пришла идея привлечь внимание к Мейми кавалером, который сопровождал бы ее в Лос-Анджелес на премьеру фильма «История Глена Миллера», где играли Джимми Стюарт и Джун Эллисон. Премьера должна была состояться 17 февраля 1954-го. Он позвонил Ники и предложил ему стать этим кавалером, на что тот, уже сытый по горло голливудскими красотками, сказал, что сначала хотел бы видеть фотографию Ван Дорен. Горовец сообразил отправить ему с посыльным самые эффектные и соблазнительные снимки Мейми. И уже через несколько часов Ники связался с Элом и сказал, да, черт возьми, он согласен встретиться с этой новой секс-бомбой.

– В вечер премьеры Ник заехал за мной в своем белом «кадиллаке» с красным кожаным салоном, – вспоминала Мейми много лет спустя. – Я была взволнована, разодета в пух и прах – на мне было белое, усыпанное блестками декольтированное платье с коротким жакетом от дизайнера Сейла Чапмена.

Ники в белом смокинге с бабочкой тоже можно было принять за кинозвезду.

– У него была чудесная кожа, отличное сложение, красивые глаза и густые волосы, – рассказывала Мейми. – Он был неотразим. Мы действительно были настоящей голливудской парой. Помню, над кинотеатром «Пантажес» сияли прожектора, и, когда мы шли с ним по ковровой дорожке, фанаты пытались прорваться сквозь полицейское оцепление по обе стороны бульвара Голливуд. Это было невероятно волнующе. Они кричали «Мейми! Мейми!». А потом нас усадили совсем рядом от сцены, ряду в третьем. Это означало, что я вовсе не была такой уж знаменитой кинозвездой, как можно было подумать судя по реакции публики, осаждавшей кинотеатр. Настоящие знаменитости располагались обычно гораздо дальше от сцены. И я, конечно, расстроилась.

«О боже, – сказала Мейми смущенно, когда они с Ники занимали предназначенные им места. – Наверное, ты выбрал себе не ту звезду. Посмотри, Ники, где мы сидим».

Ники галантно взял руку Мейми и слегка сжал ее.

«Нам будет отлично друг с другом, где бы ни сидеть. – Затем он обнял ее за обнаженные плечи. – Черт, Мейми, ты же с Хилтоном! Давай веселиться напропалую!»

После премьеры они отправились в ресторан «Романофф», очень популярный в то время, поскольку его посещали звезды Голливуда. Ники, к этому времени уже привыкший к вниманию репортеров, учил неопытную в шоу-бизнесе девушку, как позировать для снимков, которые непременно появятся в завтрашних газетах.

– Он говорил мне, когда и как позировать для камеры, – вспоминала она. – И весь вечер держал меня за руку, изображая самого нежного и преданного спутника. А потом вдруг сказал: «Послушай, а не сбежать ли нам?» Мы вышли к его машине и всю ночь катались по городу со спущенным верхом, ветер бил нам в лицо, а мы разговаривали, хохотали, без конца курили и все лучше узнавали друг друга. Наконец он подвез меня к дому, где я жила с моей мамой. Он спросил, может ли он мне позвонить, я согласилась и дала ему номер телефона. Он вел себя по-джентльменски, поцеловал меня на прощание. И когда он уехал, я подумала: «Какое замечательное было свидание!»

В последующие дни мы с ним говорили много и о разных вещах. Я сразу поняла, что он буквально обожает своего отца. Он рассказывал мне о его достижениях, о гостиничном бизнесе, говорил, что гордится отцом. Я думала, как приятно познакомиться с сыном, у которого такие прекрасные отношения с отцом. Брата он тоже очень любил, даже почитал его, хотя они и соперничали друг с другом.

Боб Нил вспоминал один вечер в поместье Хилтона, когда речь зашла о Мейми. Присутствовали друзья Конрада и Ники Джон Кэрролл и Роберт Уэнтворт, а также сам Конрад, Баррон и его жена Мэрилин. Они играли в карты, пили кофе и смотрели телевизор.

– Я хочу познакомить вас с этой девушкой, – сказал Ники отцу и брату. – Мне кажется, она серьезно меня интересует.

При всеобщем молчании Конрад только пристально посмотрел на сына. Затем он перевел взгляд на Баррона, словно призывая его сказать то, о чем все подумали.

– Больше никаких актрис, – наконец заявил Баррон. – Мы же не будем разыгрывать прежний сценарий, верно, Ник?

Ник сказал, что они несправедливы. Эта девушка не такая, как другие, и когда они с ней познакомятся, то поймут это. Воцарилось неловкое молчание. В конце концов Конрад, не поднимая взгляда от карт, спросил:

– Ник, она католичка?

– Ну не всем же быть католиками, пап.

– Понятно, – пробормотал Конрад, встал, попрощался с гостями и вышел из гостиной.

«После его ухода все начали обсуждать, насколько разумно для Ники снова связаться с киноактрисой, – вспоминал Боб Нил. – Мы говорили очень доброжелательно. Ник тоже слушал нас очень спокойно, хотя общее мнение склонялось к тому, что не стоит повторять прежние ошибки. А в конце разговора Мэрилин вдруг сказала, что было бы только справедливо, если бы мы хотя бы познакомились с нею!»

Как раз недавно Баррон и Мэрилин приобрели просторный дом в стиле Тюдоров на берегу океана в Санта-Моника, этот дом раньше принадлежал начальнику производства киностудии МГМ Ирвингу Талбергу и его жене актрисе Норме Ширер. (Их соседями на Сорренто оказались Питер Лоуфорд и его супруга Пэт Кеннеди.) Ширер велела сделать дом звуконепроницаемым, чтобы Талберга, который страдал бессонницей, не тревожил шум волн, ведь дом стоял на самом берегу. «Мэрилин все боялась, что какой-нибудь сильный шторм смоет в море всю ее антикварную мебель, – вспоминал Боб Нил. – Но, к счастью, этого не случилось».

Хилтоны собирались устроить настоящий праздник в честь новоселья.

– Почему бы тебе не пригласить Мейми? – предложила Ники Мэрилин.

Баррон возражал, не хотел будить лихо. Но Мэрилин считала, что, если Ник питает к девушке такие сильные чувства, родственники должны составить о ней свое мнение.

Глава 12

Прием у Мэрилин

Примерно через неделю Баррон и Мэрилин Хилтон принимали у себя около сотни друзей и деловых знакомых. К этому времени Мэрилин превратилась из симпатичной простушки в ослепительную светскую даму. Каждую неделю парикмахер укладывал ей прическу, ее статную фигурку облачали только изысканные и дорогие наряды от самых известных дизайнеров – она приобретала их в бутиках на Родео-Драйв. Красивая внешность Мэрилин сочеталась с присущим ей внутренним обаянием. Она решила оформить этот вечер в гавайском духе и просила гостей явиться в полинезийских нарядах. Всюду были развешаны гавайские и китайские бумажные фонарики, что в сочетании с гирляндами из гибискуса и цветов лотоса создавало экзотическую атмосферу. В воздухе разносился аромат жарящегося в барбекю мяса, из вынесенного на улицу музыкального центра неслись голоса Эдди Фишера, Розмари Клуни и сестер Макгир. Мэрилин грациозно расхаживала между гостями. На ней было индонезийское платье из цветастого шелка, волосы убраны по французской моде, а лицо обрамляли крупные цветы гардении. Она уделяла каждому гостю несколько минут своего внимания.

– Когда она с тобой разговаривала, казалось, никого другого для нее не существует, – вспоминал Боб Нил. – У вас появлялось ощущение, что для нее вы самый важный и интересный человек. Но при этом она умела быть очень требовательной. Я видел, как она одним взглядом поставила на место чем-то провинившихся официантов. Слышал, как она сказала дворецкому, которого взяла на вечер у Конрада: «Уилсон, вам платят за работу, а не за разговоры с гостями!»

Пассия Ники Мейми Ван Дорен была одета в белое платье с таким низким вырезом, что не только мужчины, но и женщины не могли оторвать взгляда от ее выставленных напоказ грудей. Вместе с Мэрилин Хилтон они исполнили довольно чувственный танец хула-хула под аккомпанемент трех полинезийских музыкантов.

– Прием проходил на берегу под сверкающими звездами, – вспоминала присутствовавшая на нем Лоуэлла Парсонс. – Было просто изумительно, впрочем, как обычно на роскошных приемах Хилтонов.

Мейми вспоминала, что, пока она наслаждалась чизкейком с ананасами по-гавайски, Джон Кэрролл сказал ей, что Ники серьезно ею интересуется. «Думаю, он хочет на тебе жениться, – сказал Кэрролл. – Так что смело разыгрывай свою карту, милая, и получишь всю эту роскошь. Представляешь?» Мейми слушала его с безразличной улыбкой, а про себя думала: «Если бы я была такой девушкой, мне не составило бы труда войти в этот круг победителей и заполучить хороший кусок состояния Хилтонов, ведь его друзья просто подталкивали меня к замужеству с Ники. Мне казалось, что они могли бы лучше его защищать, ведь на кону было такое богатство. А они меня совсем не знали. А вдруг я оказалась бы охотницей за деньгами?»

Среди гостей были, разумеется, и Конрад со своей старой знакомой, жизнерадостной и энергичной Энн Миллер. Казалось, Конрад всячески избегает Мейми Ван Дорен. Разумеется, у него не было желания знакомиться с ней. В какой-то момент она сама подошла к нему, собираясь представиться, но он отвернулся к проходящему мимо официанту и попросил его принести скотч. Затем он сразу завел разговор с кем-то из гостей, так что Мейми ничего не оставалось, как удалиться.

Однако Мэрилин Хилтон сказала Ники, что Мейми ей понравилась и что они могут снова как-нибудь с нею увидеться. Ники немедленно воспользовался ее одобрением и попросил ее повлиять на отца. Мэрилин обещала ему уговорить Конрада устроить встречу с Мейми.

Через две недели Конрад скрепя сердце согласился пригласить на обед в Каза Энкантадо Ники и Мейми.

Глава 13

Обед у Конрада

– Когда мы подъехали к особняку Хилтонов, – вспоминала Мейми Ван Дорен, – я просто не поверила своим глазам. Я не видела ничего подобного. Это было что-то необыкновенное. Особняк скорее напоминал какой-нибудь отель Хилтона, обстановка была такой роскошной, что дух захватывало. Я вспомнила маленькую квартиру Ники на Дохени, где была несколько раз, и не понимала, почему он живет так скромно, когда у его отца такой огромный особняк.

Около часу они сидели в изысканно обставленной гостиной в ожидании появления Конрада, причем Ники не скрывал своего волнения, нервно попыхивая гаванской сигарой. Затем вошел дворецкий Уилсон и сказал, что обед скоро будет подан.

– Что! – вскричал Ники. – Но отец еще не вышел поздороваться с нами.

– Сожалею, сэр, но мистер Хилтон велел мне пригласить вас и вашу гостью присоединиться к нему в столовой.

– Что ж, – с досадой вздохнул Ники. – Если он так хочет. Спасибо, Уилсон.

– Затем мы прошли через лабиринт комнат в столовую, огромную, как ангар для самолетов. В центре столовой стоял массивный обеденный стол, кажется, с каждой стороны по двенадцать стульев и по одному в торцах. В дальнем конце стола сидел Конрад в строгом костюме и галстуке. У него была красивая и величественная внешность. Он встал, холодно взглянул на меня и сказал: «Добро пожаловать в мой дом, дорогая». Затем снова сел. Представляете, он ни слова не сказал Ники! Ники подвел меня к стулу в середине стола, где стояли массивная золотая тарелка и тяжелые серебряные приборы. А сам Ник занял место в другом конце стола, лицом к отцу. Нас разделяло такое пространство, что, казалось, мы вообще находимся в разных местах. Постоянно входили и выходили слуги и дворецкий, четко исполняли свои обязанности, но заметно нервничали. На стол подавалось столько еды, что просто трудно было себе представить, что это обед всего на три персоны! Его можно было сравнить с трапезой в английском дворце в начале 1900-х годов. Если ты не привык к такому образу жизни, то обстановка воспринималась как очень официальная и даже жутковатая.

– Ну-с, моя дорогая, как вам нравится кинобизнес? – спросил Конрад, когда горничная подала соус к лобстеру. При этом он смотрел не на Мейми, а прямо перед собой, в направлении Ники.

– Это очень интересное дело, – смущенно сказала Мейми. – Встречаешь множество разных людей.

– Это верно. А могу я спросить, как вы оказались в этом бизнесе? – спросил Конрад, по-прежнему не отрывая взгляда от сына.

– Ну, мне очень помог Говард Хьюстон.

Конрад по-прежнему не смотрел на нее и будто не слышал.

– Говард Хьюстон вроде как открыл ее, папа, – нервно сказал Ники.

– В самом деле? – сказал Конрад, подняв брови. – Гм… Понятно.

Так оно и продолжалось. Конрад задавал вопрос Мейми, но явно не замечал ее, и за нее отвечал Ники.

«Нужно ли говорить, что я вовсе не чувствовала себя желанной гостьей», – говорила Мейми.

После обеда у Конрада с Ники зашел неприятный разговор о бизнесе с самопишущими ручками, в который Ники недавно стал вкладывать деньги. Идея заключалась в том, чтобы в каждом номере отелей Хилтона по всему миру находились большие самописки, которые затем гости могли приобретать по льготной цене, всего одному доллару за две штуки. Однако пока что эта идея не давала прибыли. И Конрад выбрал именно этот момент, чтобы сообщить Нику о своем неудовольствии.

– Люди просто уносят эти ручки, а денег не оставляют.

Конрад понимал, что, когда человек берет имеющуюся в номере ручку и пишет ею, потом он машинально кладет ее в карман и уходит с ней. Это не воровство, а просто автоматизм.

– Но эти ручки слишком длинные, чтобы они влезли в карман, – возразил Ники и объяснил, что они предназначены для использования за столом, у них даже колпачка нет. Поэтому Ники не верил, что люди крадут их.

– Но требовать доллар за две ручки? – спросил Конрад. Лично он не стал бы платить целый доллар за две самописки. – А ты смотрел приходные книги? Судя по записям, люди явно уносят эти ручки без оплаты.

Ники только покачал головой, когда отец сказал, что тот не знает, как у него идет дело. От досады он развязал галстук, расстегнул пуговку своей накрахмаленной рубашки, и галстук просто висел у него на шее. Ему было страшно досадно, что его первая деловая инициатива подвергается такой уничижительной критике в присутствии Мейми.

– Каждое новое дело требует времени, – оправдывался он перед отцом.

– Что ж, пожалуй, – уступил ему отец. – Но инстинкт говорит мне, что из этого ничего не получится.

Ники промолчал.

(Интуиция не подвела Конрада: вскоре идея Ники окончательно провалилась.)

После тяжелого разговора с отцом Ники, пытаясь поднять настроение, пригласил Мейми осмотреть огромный дом. Конрад решил пойти с ними. Ники показывал девушке одну комнату за другой, а Конрад молчал, по-видимому все еще раздраженный предыдущим разговором. Наконец все вышли на воздух.

– Пойдемте, я покажу вам новый дом у бассейна, – вдруг нарушил Конрад молчание.

Он повел их по длинной тропинке через цветущий сад, мимо бассейна, наполненного сверкающей голубой водой, к красивому, очевидно, только что отстроенному коттеджу. Улыбнувшись в первый раз за весь вечер, Конрад сказал Ники, что он переделал гостевой домик специально для него, и, как ему кажется, Ники будет рад жить рядом с ним, а вместе с тем будет иметь возможность уединиться.

– Ну, что ты об этом думаешь, сын?

– Пап, я даже не знаю… – в крайнем смущении пробормотал Ники.

– Так давайте осмотрим его внутри, – предложил Конрад.

Открыв дверь большим резным ключом, он вошел в гостиную, Ники и Мейми следовали за ним. Обстановка гостиной была невероятно роскошной, словно специально для фото, которые должны были появиться в журнале, описывающем жизнь богатых знаменитостей. Там был даже стол для игры в бильярд. «Я не видела ничего прекраснее, – рассказывала Мейми. – Помню, я подумала: «Ничего себе домик у бассейна! Да вы меня просто разыгрываете!»

– Очень мило, папа, – сказал Ники, прислонившись к столу, затянутому черным сукном. Затем повернулся к столу, поставил шары треугольником и снял со стойки кий. Нагнувшись к столу, он примерился и нанес отличный удар. Шары раскатились в стороны, четыре попали в сетки. Он удовлетворенно кивнул и поставил кий на место. Потом повернулся к отцу и сказал, что, конечно, он в восхищении от того, как Конрад переделал гостевой домик, но все же предпочитает жить в своей квартире в Голливуде. Конрад изучающе посмотрел на него и твердо сказал:

– Ну а я настаиваю, чтобы ты переехал сюда.

Ники сразу ужасно смутился. Мейми говорила, «что он показался мне таким маленьким и безвольным перед своим величественным и властным отцом».

В замешательстве шаркая ногой по полу, он пробормотал:

– Хорошо, папа, я подумаю.

– Ну и прекрасно, – сказал Конрад. – Я распоряжусь, чтобы твои вещи упаковали и сразу перевезли сюда. – Затем, явно довольный, он взглянул на Мейми: – У меня сильно болит голова, дорогая, поэтому я позволю себе попрощаться. Был очень рад с вами познакомиться.

Она протянула ему руку, и он галантно ее поцеловал. Затем он ушел, а Ники с Мейми остались в гостиной.

Мейми восторженно рассматривала убранство домика.

– Да, – сказал Ники, огорченно покачав головой. – Действительно, здорово.

Вечером они лежали обнаженные в кровати, занимались любовью, курили и обменивались впечатлениями от странного приема Конрада.

– Мне ужасно неловко перед тобой, – сказал Ники. – Он и не думал тебя обижать, но…

– А мне кажется, тебе понравится жить в этом маленьком коттедже, – высказала свое мнение Мейми и предложила ему изменить там обстановку на свой вкус.

– Думаю, не стоит, – сказал Ники и задумался, пуская в потолок клубы дыма сигареты. Ему не нравилась мысль о переезде – он считал, что отец просто хочет, чтобы он всегда был у него на глазах. – Так ему легче за мной следить.

– А по-моему, он любит тебя. – Мейми придвинулась ближе и свернулась рядом с ним калачиком. – Как и я.

Ники нежно поцеловал ее в лоб.

– Да, наверное. Только он считает меня неудачником, – грустно сказал он.

– Это не так.

– Так. Он уважает только одно – силу.

– Но ты и есть сильный.

– Вот это я и хочу доказать, а поэтому буду жить отдельно от него.

Она понимала его.

Затем Ники стал вспоминать ранние годы. Ему было тринадцать, и отец пошел с ним в универсальный магазин, чтобы купить ему новый костюм на день рождения. Конрад и услужливый клерк ходили по отделам, перебирая пиджаки, рубашки и галстуки, а Ники сидел в кресле и нетерпеливо ждал. Наконец Конрад подошел к нему, нагруженный одеждой и со взмокшим от пота лбом.

– Я посмотрел на него, – с улыбкой говорил Ники, – и сказал: «Ого, пап, ну ты совсем измучился из-за этого проклятого костюма!» – Он засмеялся. – Я ужасно его любил. Мне так хотелось, чтобы он был мною доволен. Я только об этом и мечтал.

– Когда мы вот так лежали, я вдруг по-настоящему поняла Ники Хилтона, – вспоминала Мейми. – Он относился к своему отцу с огромным почтением, но чувствовал, что тот не испытывает к нему уважения. Меня вдруг осенило, что Ники потому так и пьет, что понимает: ничего хорошего отец от него не ждет. Ники хотел многого добиться, но каждый раз его постигали неудачи, и он уже стал думать, что отец правильно его оценивает. Разве Конрад Хилтон может ошибаться? Конрад полностью подавлял его своим авторитетом. И я поняла, что у нас с Ники нет никакой надежды. Если он так ценит мнение своего отца, а его отец меня не одобряет, значит, у меня с Ники ничего не получится. После этой ночи я отказалась от мысли о совместной жизни с Ники Хилтоном.

Часть VII

Счастливая находка

Глава 1

Традиции открытия отелей Хилтона

С годами дела у Ники шли все хуже. А вот у Конрада куда как хорошо. Ему по-прежнему сопутствовал успех, казалось, он запомнится в истории Америки как истинный пионер гостиничного бизнеса.

В 1954 году Хилтон приобрел за 111 миллионов долларов сеть отелей «Статлер», в которую входило 11 объектов. Это была крупнейшая сделка с недвижимостью после продажи отеля «Луизиана», которая имела место сто пятьдесят лет назад. На следующий год Конрад создал центральный резервационный офис, который назвал «Хилкрон». Это была неслыханная новинка. Благодаря изобретенной Конрадом системе клиент мог заказать номер в любом из его отелей в любой стране, для чего достаточно было позвонить по телефону или телеграфировать в центральный офис. В тот же год Конрад ввел систему снабжения гостиничных номеров кондиционерами, что тоже было большой новинкой, а также открыл отель «Хилтон-Стамбул», первый современный отель в послевоенной Европе. За первый год его действия приток туристов в Турцию увеличился на 60 процентов. Примерно в это же время он открыл «Континенталь-Хилтон» в Мехико и «Беверли-Хилтон» в Лос-Анджелесе.

Открытие в августе 1955 года отеля «Беверли-Хилтон», как обычно, было задумано с размахом и потребовало целую неделю подготовки. Конрад никогда не жалел денег на подобные торжества. «У нас достаточно денег для того, чтобы доставить людям удовольствие, и в этом нет ничего плохого, – говорил он своим служащим. – Нет предела совершенству. Открытие каждого нашего нового отеля должно стать культурным событием».

Торжество, посвященное открытию «Беверли-Хилтон», может служить примером того, как такие события проходили во времена Хилтона. 4 августа 1955-го съехавшиеся в Лос-Анджелес со всего мира журналисты, репортеры и служащие Хилтона прибыли к новому отелю, высившемуся на оживленном перекрестке бульваров Беверли, Санта-Моника и Уилшир. Каждому гостю вручалась программка торжественных мероприятий, которые должны были происходить с 4 по 12 августа.

Так, среди мероприятий вечера 6 августа был предусмотрен «закрытый обед» в ресторане отеля «Лескофье». Следующий день посвящался пресс-конференциям, а в 7 вечера начинался коктейль в поместье Конрада. На нем присутствовали многие знаменитости, включая компаньонку Конрада Энн Миллер, появившуюся в подаренном им изумительном изумрудном колье, а также звезды шоу-бизнеса Дебби Рейнольдс, Чарлтон Хестон, Дин Мартин, Дайана Кэрол и Лена Хорн. Кроме того, были и известные лица из всех областей бизнеса, которых постоянно приглашали на подобные события, – Кол Джозеф Кроун, владелец Эмпайр-стейт-билдинг, и Франк Фримен, президент кинокомпании «Парамаунт пикчерз». Для подробного освещения торжеств в СМИ были приглашены известные светские колумнисты Лоуэлла Парсонс и Кобина Райт.

8 августа гостям было предложено совершить экскурсию по новому отелю, затем последовали ланчи и обеды.

На следующий день роскошный ланч устроили киностудии «Парамаунт пикчерз корпорейшн» и «XX век Фокс». В тот же день в 4 часа дня все гости посетили Диснейленд. А вечером состоялся «торжественный обед» в зале «Бали» «Хилтон-отеля».

10 августа был организован ланч в честь «церемонии поднятия флага и официального открытия отеля», на котором присутствовали только джентльмены. В тот же день – «ланч только для леди» в особняке Хилтона Каза Энкантадо, хозяйкой которого была Оливия Уэйкмен. Ей помогала Мэрилин Хилтон в модном свитере из шерсти персидского ягненка, подаренном ей Барроном. Жа-Жа Габор – у которой начался бурный роман с плейбоем Порфирио Рубирозой из Доминиканской республики, из-за чего она развелась с Джорджем Сандерсом, – выглядела сногсшибательно в вышитом стразами жакете из тончайшего кашемира. Три дамы вместе встречали гостей. После ланча состоялся «хилтонский бал с шампанским», затем «вечеринка Хилтон-барбекю», «личный прием Хилтона» (мужчины только в белых смокингах) и, наконец, «особый вечерний прием Хилтона» (непременно с черными галстуками).

– Приемы, коктейли, балы следовали один за другим, так что просто голова шла кругом, – вспоминала Маргарет О’Брайен. – Все было очень красиво и интересно, хотя все эти торжества порой утомляли. А роскошь приемов просто поражала воображение. На все это затрачивались такие громадные средства, будто завтра не существовало. Все делалось по высшему классу.

Кульминация торжества происходила в воскресенье 14 августа, когда отель был открыт для публики. Конрад в элегантном смокинге стоял в конце красной ковровой дорожки и приветствовал первую пару из сотен гостей своего нового заведения.

– Сегодня вряд ли кто может устроить нечто подобное, – говорила ветеран сцены актриса Рути Ли, которая присутствовала на многих подобных торжествах Хилтона по всему миру. – Подобные торжества постоянно происходили то здесь, то там, и если вы оказывались в списках приглашенных, то вас доставляли чартерным рейсом в любой экзотический уголок мира. Поражала высокая организованность самого праздника, а ведь Конрад устраивал порой по нескольку таких открытий за год. В Голливуде люди часто спрашивали друг друга: «Вы собираетесь на очередное торжество Хилтона?» Так что вы всеми силами старались оказаться в заветном списке гостей. К счастью, меня всегда приглашали. Но вообще на торжестве всегда присутствовали почти все знаменитости города. Бывало, оглянешься вокруг и думаешь: боже, кого здесь только нет!

Обычно подобные торжества проходили гладко, но изредка случались непредвиденные инциденты, омрачающие их. Так, в июне 1963 года из-за смерти папы Иоанна пришлось прервать торжественное открытие отеля «Хилтон» в Риме. Перенос его на другую дату стоил огромных средств. Приглашенный Конрадом коллектив балета с Британских островов получил извещение об отказе буквально перед тем, как подняться на самолет, направляющийся в Рим. Из-за отмены торжеств пришлось выкинуть 1200 десертов – персиков, набитых измельченным льдом, завернутых в масло и слегка запеченных с молотым миндалем. «В тот вечер мы выбросили целую гору персиков», – со смехом вспоминал Ники.

В 1956-м во время открытия отеля в Мехико произошло землетрясение. Перепуганные представители прессы умоляли как можно скорее отправить их из страны. Одной журналистке даже понадобилась помощь психиатра. Потом она отправила Хилтону счет за лечение, и он оплатил его!

Открытие отеля «Хилтон» в Гонконге пришлось на самый разгар так называемых Трех Лет Великого Китайского Голода (1958–1961), когда в результате засухи и других тяжелых погодных условий в стране не хватало продовольствия. Многие представители прессы и гости предпочли пропустить праздник. Тем же, кто решился приехать, воды едва хватало на то, чтобы привести себя в порядок и попить. «Это была не лучшая в моей жизни неделя», – вспоминала Дебби Рейнольдс.

Отель «Хилтон-Берлин» открылся в ноябре 1958 года, в ту самую неделю, когда советский премьер Никита Хрущев заявил, что США дается полгода на то, чтобы вывести свои войска из Западного Берлина. Несмотря на последовавшую напряженность обстановки, Конрад решил не отменять торжество.

Но угрозы Хрущева оказались для Хилтона не самой большой неприятностью. Нанятый для представления в главном зале дрессированный медведь исполнял свой забавный танец, как вдруг учуял манящий запах мяса из кухни. Внезапно мишка вырвал у дрессировщика поводок и помчался по коридору на этот соблазнительный аромат, заставляя шарахаться в стороны всех, кто попадался ему по пути. Услышав испуганные крики людей, шеф-повар выбежал в коридор и столкнулся нос к носу со зверем. В этот момент дрессировщику удалось поймать мишку, который испугался не меньше шеф-повара. Когда шок от испуга прошел, шеф-повар разрыдался и потерял сознание. Три охранника Хилтона подняли его, пронесли мимо ошеломленных гостей к лифту и подняли в его комнату. «Да, на торжестве Хилтона невозможно было соскучиться», – написала в своем отчете Хедда Хоппер.

В марте 1959-го во время открытия отеля «Нил-Хилтон» в Каире внезапно налетевшая песчаная буря сорвала и унесла вдаль огромный бедуинский шатер, сооруженный в пустыне для обеда журналистов. Огромное количество жареной баранины оказалось занесенным песком из Сахары. «Ох, и не напоминайте!» – со смехом отмахнулся Конрад, когда его спросили об этом открытии.

Вот что рассказывает об этом случае Анна Джеффрис:

– Винтовой самолет – ведь у них еще не было реактивных самолетов – был до отказа забит актерами, а, как известно, они путешествуют с большим багажом. Поэтому Конраду пришлось нанять еще один самолет для нашего багажа, который следовал за нами. Когда мы прилетели в Каир, мы были потрясены его красотами. А потом вдруг выяснилось, что местные электрические розетки не соответствуют американским приборам. Готовясь к вечернему балу, я вымыла голову и собиралась высушить волосы феном, а фен не работает! Я позвонила в соседний номер своей подруге Энн Миллер, и она сказала, что у нее та же беда. И что теперь делать? В Каире стояла ужасная жара, и мы решили этим воспользоваться. Мы вышли каждая на свой балкон и там – одна блондинка, другая брюнетка – стали подставлять сырые пряди волос ветерку, задувающему с Нила. Энн сказала: «Такое не забудешь, верно?» И действительно, мы часто вспоминали эту забавную ситуацию.

– У меня сохранилось множество прекрасных воспоминаний об этом торжестве на Среднем Востоке, – говорила актриса Джейн Рассел. – Вообразите, мы поднялись на вершину пирамиды высотой примерно в 40 этажей! Мы были в полном восторге, и все благодаря щедрости Конрада Хилтона. Из Египта нас доставили самолетом прямо в Афины на открытие еще одного отеля Хилтона. Кто сегодня способен потратить такую уйму деньжищ? Я не могу представить себе ни одного сегодняшнего бизнесмена, который сделал бы такое.

Развлекая знаменитостей на своих торжествах, Хилтон одновременно совершал и социально значимые шаги. В 1958-м он открыл отель «Гавана-Хилтон» и привлек к себе внимание газет тем, что во время своей речи на ланче с кубинскими правительственными служащими и бизнесменами – кстати, он, прекрасно владевший испанским языком, произнес ее на кастильском диалекте – нанес очередной удар по коммунизму. Конрад Хилтон сказал: «Обычно рабочие работают за деньги; обычно рабочие работают на нанимателя. Но в нашем отеле «Гавана-Хилтон» мы делаем все наоборот: наниматель работает для своих рабочих».

Хилтон имел в виду, что отель «Гавана-Хилтон» не был собственностью корпорации «Отели Хилтон», а арендовал его у кубинского профсоюза службы гостеприимства. Для кубинско-американского бизнеса было необычно, что рабочие и служащие отеля имели долю в предприятии и могли приобретать его акции. То есть они становились партнерами, а не просто служащими. Конрад назвал это «новым оружием в борьбе с коммунизмом, новой командой, в которую на равных правах входят владелец, управляющий и рабочий, что противоречит теории противостояния классовых интересов, которую выдвинул мистер Карл Маркс». Он заметил, что за всю свою жизнь Маркс никогда не имел своего предприятия и никогда не работал наемным рабочим, «но, не имея личного опыта, он умудрился на протяжении целого столетия заставлять сотни миллионов людей испытывать друг к другу непримиримые классовые противоречия». Он был рад заявить, что «проект, который мы осуществляем сегодня, опровергает Маркса, коммунистов и всех, кто отстаивает их убеждения».

«Выступая с речью в Гаване, Хилтон впервые открыто критиковал коммунизм за границей, – писал в газете «Лос-Анджелес экзаминер» Винсент Флаэрти, тоже бывший гостем на этом ланче. – Хилтон уже покинул Кубу, но это замечательное 30-этажное здание остается молчаливым, но мощным напоминанием всего, что он сказал».

Глава 2

Баррон на пути к успеху

С тех пор как в 1940-х отец отказал Баррону в работе в своем бизнесе, так как он потребовал слишком большого жалованья, молодой человек решил найти свою дорогу в жизни. Но жена просила его хотя бы подумать о том, чтобы войти в семейный бизнес.

– Это твое наследие, – сказала она ему однажды за обедом. – Ты же знаешь, что после смерти папы (Конрада) тебе с братьями придется заняться этим бизнесом, так что я не понимаю, почему ты упрямишься, – резонно говорила она. – Я допускаю, что сейчас ты не думаешь о деньгах и власти, но можешь мне поверить, что другие об этом думают и постараются перехватить корпорацию Хилтона, если ею не займутся сыновья. Твоя семья всю жизнь занималась гостиничным бизнесом, пора бы тебе это понять.

В конце концов Мэрилин Хилтон убедила мужа. И Баррон принял предложение Конрада стать вице-президентом и заняться снабжением его отелей телевизорами. «Наша сеть отелей стала первой в стране, когда в каждом номере имелся телевизор», – вспоминал он позднее. В то же самое время Баррон принял участие в организации бизнеса кредитных карточек, в который Конрад вложил большие средства, в результате чего он стал важнейшим бизнесом страны.

В конце 1950-х стали бурно развиваться компании, выпускающие кредитные карточки – в том числе «Америкэн экспресс» и «Динерс клаб», но лишь в 1960—1970-х ими стало пользоваться большинство населения. В 1958-м Конрад начал разрабатывать бизнес «Карт-Бланш кредит» и предложил Баррону пост президента этой компании. Это позволяло ему стать полноправным членом империи «Хилтон» и внести свой личный вклад в новое и важное предприятие – он обретал полную самостоятельность, хотя и работал бы в отцовском бизнесе. Разумеется, не последнюю роль в этом решении сыграло и его желание получить одобрение отца. «Для сыновей всегда было очень важно заслужить уважение отца, – объяснял один из родственников Хилтонов. – Они очень переживали, когда допускали какие-то промахи и Кони был ими недоволен. Я серьезно думаю, что они готовы были вывернуться наизнанку ради того, чтобы отец мог ими гордиться, настолько это было для них важно».

– Деньги утратили свою актуальность, – сказал в это время Баррон. – Сегодня люди предпочитают использовать преимущества кредита.

Однако на новом поприще Баррона подстерегали определенные трудности. Возможно, из-за того, что «Карт-Бланш» значительно опередила свое время, в следующие шесть лет она принесла убыток на 2 миллиона долларов, хотя и считалась более престижной картой по сравнению с карточками «Америкэн экспресс» и «Динер клаб». Поскольку эта карта выдавалась лишь самым платежеспособным клиентам, ею пользовалось сравнительно небольшое количество людей. Вскоре правление корпорации вынудило Баррона уйти с поста президента компании, что стало для него тяжелым ударом. Однако, оставаясь членом правления, в 1965-м Баррон сумел удачно продать компанию «Карт-Бланш» «Ситибанку», получив прибыль в 16,5 миллиона долларов, и, как он затем вспоминал: «И сразу корпорация снова стала считать меня героем». (Хотя в 1979-м Хилтон выкупил компанию, в 1980-х карта прекратила свое хождение.) Начиная с 1958-го Баррон Хилтон всегда играл важную роль в семейном бизнесе, занимался ли он «Карт-Бланш» или другими предприятиями Хилтона. Наконец, в 1966-м он заменил отца на посту президента американского отделения корпорации «Отели Хилтон».

– Он был очень серьезным человеком, – говорил один из его служащих. – Когда он входил, у всех было такое ощущение, будто это входит его отец. Он внушал почтение своей манерой держаться. Он был дружелюбным, умел понимать людей. Но если с Ником люди обращались запросто, то с Бароном это не проходило. Люди его смущались. А когда он был с женой, то и вовсе робели. Он был высоким и красивым, и она, под стать ему, шикарная красавица, и на них лежал какой-то отпечаток загадочности. От них исходил запах денег и власти Хилтонов. Они и выглядели, и вели себя как исключительно богатые люди.

Глава 3

Бурная жизнь Ники

«В течение нескольких лет и по сей день я упорно питаю надежду, что мой сын Конрад Николсон Хилтон-младший остепенится и всерьез примется за работу, решив выбрать свою дорогу в жизни, займется каким-нибудь выгодным делом и станет полезным гражданином этой страны», – писал Конрад Хилтон в своем завещании в 1955 году. Завещание предусматривало, что в случае смерти Конрада Ники получит трастовый фонд в размере 500 тысяч долларов – но с одним условием: «В мои намерения не входит, чтобы предусмотренные в моем завещании деньги были использованы понапрасну или на экстравагантный образ жизни; моя цель и глубокое желание, чтобы мой вышеупомянутый сын вел себя и устроил свою жизнь таким образом, чтобы он мог, по своему выбору, использовать к полному своему удовлетворению деньги, оставленные для него в моем завещании. В связи с этим я предоставляю моим поверенным полную свободу действий в отношении дохода по процентам, использования всех доходов и капитала Трастового Фонда, созданного в моем Завещании для Конрада Николсона Хилтона-младшего». Другими словами, если бы Ники не оправдал ожиданий своего отца, доверенные лица могли принять решение задержать выдачу ему денег из фонда или вообще не позволить ему пользоваться им.

Даже после смерти Конрад оставлял за собой право решать, живет ли Ники в полную силу своих способностей.

В 1956-м Ники был назначен вице-президентом, ответственным за гостиницы в корпорации «Хилтон», то есть ему поручалось управление тремя отелями Хилтона, находящимися рядом с аэропортами, – в Сан-Франциско, Новом Орлеане и в Эль-Пасо.

Всегда стремящийся к расширению своей огромной империи, Конрад предвидел, что в связи с бурным развитием авиапутешествий возрастет потребность в гостинице, где можно было бы остановиться на одну-две ночи. Он начал вкладывать большие средства в объекты недвижимости, расположенные вблизи аэропортов, которые многие считали недорогими мотелями, а не роскошными гостиницами. Однако Конраду претило название «мотель», потому что оно подразумевало услуги низкого качества, – и предпочитал ему слово «инн», то есть гостиница. Начавшись с «Хилтон Инн» в аэропорту Сан-Франциско, дело стало чрезвычайно успешным. Хотя эти гостиницы были не такими роскошными, как другие отели Хилтона, корпорация «Хилтон» уделяла их развитию огромное внимание.

Обрадованный тем, что отец наконец-то увидел в нем лучшее и доверил ему управление гостиницами, Ники серьезно отнесся к назначению.

– Думаю, это назначение очень помогло ему поверить в себя, – сказал Уайат Монтгомери, работавший помощником Ники в отделении гостиниц Лос-Анджелеса. – В нем проявились деловое чутье и профессиональная хватка, свойственная Хилтонам. Но он действительно слишком много пил. Он пытался убедить всех, что это не мешает ему работать, но должен откровенно сказать, что довольно часто он практически был не в состоянии заниматься делами.

– Когда Конрад улетел в Монако, чтобы представлять президента Эйзенхауэра на свадьбе Грейс Келли и принца Ренье, Ники воспользовался отсутствием отца и фактически забросил работу, – вспоминал Уайат Монтгомери. – Он был молод, хорош собою и холост. Ведь его отец играл в гольф с самим президентом Соединенных Штатов… Думаю, он считал, что имеет право бездельничать.

Вот как вспоминала первое время своего знакомства с Ники актриса Кэрол Уэллс Дохени:

– Это было в Беверли-Хиллз в ресторане «Ла Рю», присутствовали Боб Нил, актер Питер Доуфорд и отельер Генри Кроун, который поддерживал Конрада с самого начала его деятельности и помогал ему добиться успеха. Ники был очень красивым и живым парнем, и, помню, я тогда подумала: «Отличная добыча». Он умел жить. Я знала про его репутацию победителя женщин, и я решила: «Ладно, я беру это. Я определенно это беру». Еще я слышала, что его семья… тревожилась о репутации отелей «Хилтон»… и поэтому следила за ним.

Уайан Монгомери вспоминает один день в январе 1957-го, когда Мэрилин Хилтон без предупреждения пришла к Ники в его офис, объяснив, что оказалась в магазине рядом с офисом и решила пригласить Ники на ланч. Служащим было странно видеть, что члены семьи следили за ним. Когда Уайат сказал Мэрилин, что лучше ей было сначала позвонить, она посмотрела на него как на ненормального: «Да вы знаете, кто я такая?» Разумеется, не только он, но и все в офисе ее знали. Мэрилин, не поднимая взгляда, натянула перчатки. «Я подожду здесь, пока вы приведете моего зятя», – сказала она повелительно. И уселась в маленьком зале ожидания, а Монтгомери поспешил в кабинет Ники.

Уайат постучал в дверь, ответа не было. Поскольку он точно знал, что Ники в кабинете, он позвонил ему по отводной трубке. Наконец Ники снял трубку. «К вам пришла миссис Баррон Хилтон», – сообщил ему Уайат. «О нет! – с ужасом воскликнул Ники. – Что она здесь делает?»

Через минуту дверь кабинета распахнулась, и оттуда вышла взъерошенная женщина, на ходу приглаживая изящными наманикюренными пальчиками растрепанные волосы. «Я пригляделся и не поверил своим глазам, – рассказывал Монтгомери. – Это была Натали Вуд». Натали еще в детстве снялась в кинофильме «Чудо с 34-й улицы» и приобрела широкую известность после картины «Бунтарь без идеала», главную роль в которой играл Джеймс Дин. К 1957-му эту девятнадцатилетнюю красавицу с глазами олененка знали все и каждый. «Я понятия не имел, что он с ней встречается!» – продолжал Монтгомери. Не сказав ни слова, Натали промчалась мимо ошеломленной Мэрилин. Когда девушка исчезла, она спросила у Монтгомери: «Это, случайно, не Натали Вуд?» Тот пожал плечами: «Вроде как похожа».

На самом деле Ники, завидный тридцатидвухлетний холостяк, встречался одновременно и с Натали Вуд, и с Джоан Коллинз.

Джоан Коллинз приехала в 1954-м из Великобритании в Голливуд, где стала ответом студии «XX век Фокс» на Элизабет Тейлор. Она сразу приступила к съемкам в картинах «Девушка в розовом платье» и «Противоположный пол», и критики поспешили отметить ее притягательную внешность. Джоан была поразительно похожа на бывшую жену Ники, и ее долго называли «дешевой заменой Элизабет Тейлор», что ее очень огорчало. На самом деле она была очень хороша – яркая, темпераментная, поразительно уверенная в себе молодая женщина. Задолго до сексуальной революции она была известна своей сексуальностью, красотой и язвительным умом.

Ники нашел в Джоан родственную душу – она тоже обожала спортивные авто, шампанское, посещение ночных клубов и следующие за ними жаркие плотские утехи. Если Джоан звонила Ники в офис и требовала свидания, он бросал все и мчался к ней. «Я трачу на нее массу времени, – говорил он Монтгомери. – Но она того стоит».

В мае 1957-го Ники попросил Монгомери послать Джоан цветы на ее день рождения. Девушке исполнилось двадцать четыре года. Уайат выбрал роскошный букет и надписал на карточке имя Ники. Ники просидел у телефона весь день, дожидаясь ее благодарности за букет и приглашения на день рождения. Каждые полчаса он выскакивал из своего кабинета и засыпал Монтгомери вопросами: «Она звонила?», «А какой букет ты ей послал?», «Это были красивые цветы?», «Так почему она не звонит?». Но Джоан так ему и не позвонила. В конце рабочего дня Ники попросил Монтгомери соединить его с Джоан.

– Она взяла трубку и сразу стала выговаривать ему, что он не позвонил ей и не поздравил с днем рождения, – вспоминал Монтгомери. – «Но, Джоан, я послал тебе цветы!» – оправдывался Ники. И я не успел отъединиться, как услышал: «Ты представляешь, Николас, сколько людей прислали мне цветы! Мне некогда читать карточки. У меня и без того полно дел!» Положив трубку, Ники вышел к секретарю, улыбаясь и покачивая головой. «Что за бестия! Она просто бесподобна!» Но ему это нравилось, с ней было весело и интересно…

Никогда не забуду, как однажды она пришла к нему в офис. Я работал за своим столом. Джоан высокомерно взглянула на меня, молча проследовала в его кабинет и захлопнула за собой дверь. Через час она появилась, с высоко поднятой головой, плечи развернуты, груди выпирают из узкого черного платья. И снова прошла мимо, не обронив ни слова. Но, видимо, уверенная, что я смотрю ей вслед, она не оборачиваясь сказала на своем четком английском: «Наслаждайся видом. Жаль, это не будет вечно».

Об обаянии Ники говорит и тот факт, что даже его первая жена Элизабет Тейлор, которая когда-то жаловалась на его жестокое обращение, не исключила его из своей жизни. Время от времени они встречались в доме доктора Ли Сейджела и его жены Норин Нэш, особенно после ее брака с Майклом Уилдингом, до и после брака с Майком Тоддом и перед браком с Эдди Фишером, то есть с 1957 по 1959-й.

– Они приходили к нам и, сидя за столом, так мило ворковали, – вспоминала Норин Нэш. – В их отношениях все еще чувствовались нежность и любовь. Сильных чувств не было, хотя их брак оказался неудачным. Но между ними существовала несомненная духовная близость. Если вы знали Ники, то понимали, что в нем было нечто интригующее, что притягивало к нему.

Огромное значение Ники придавал своим отношениям с матерью. «Я люблю всех своих сыновей, – сказала Мэри Нику на дне рождения одного из своих внуков. – Но мы с тобой не такие, как они. У нас есть свои маленькие недостатки, верно? И, пожалуй, именно это и составляет наше отличие от остальных».

По словам свидетеля этого разговора, Ники растерянно посмотрел на мать, будто не зная, как отреагировать на ее признание. У них редко бывали такие откровенные разговоры. Возможно, день рождения внука вызвал у Мэри грусть и некоторую зависть. У нее была тяжелая жизнь; она прекрасно понимала Ники. Он так и не нашел что ей ответить.

Глава 4

Эрик: выход из тени

Было 14 августа 1958-го, окончание недельных торжеств по случаю последнего приобретения Конрада Хилтона, отеля «Беверли-Хилтон» в Лос-Анджелесе, который только что был открыт для посетителей. Вестибюль был полон людей – кто-то уже снимал номер, кто-то просто бродил, с восторгом рассматривая роскошную обстановку. Из банкетного зала доносились приглушенные звуки оркестра, исполняющего популярную мелодию Джонни Мэттиса «Шансы есть». Молодая пара в парадном платье не выдержала и заскользила под ритмичную музыку. Захваченные друг другом, не обращая внимания на взгляды посторонних, они покачивались в чувственном танце. Это было так неожиданно и прекрасно, что находившиеся в вестибюле люди зачарованно следили за ними восхищенными взглядами. Это была именно та романтическая сцена, которой Конраду Хилтону всегда хотелось отметить открытие своих отелей. Звучание прекрасной музыки, мягкое трепетное освещение, элегантность оформления – все это должно было вызывать ощущение, что, в отличие от других отелей, пребывание в отелях Хилтона дарило незабываемые воспоминания.

Искоса поглядывая на танцующих, красивый молодой человек в белом смокинге с черной бабочкой оживленно разговаривал с небольшой группой людей, заметно потрясенных всем, что здесь происходило. Он говорил, обводя холл рукой:

– Как видите, мой отец не жалеет средств, чтобы выделить этот «Хилтон» из ряда других. У нас 33 отеля в 27 городах мира. Но этот отель можно назвать жемчужиной всех отелей Хилтона. Ведь он находится в Лос-Анджелесе, столице мирового шоу-бизнеса. Вы наверняка видели здесь знаменитостей. Так что можете смело попросить у них автограф или даже фотографию. Просто скажите, что вас направил мой отец Конрад Хилтон. – Слушающие его люди улыбались и довольно кивали. Он был так красив, говорил с такой гордостью и уверенностью, что трудно было представить себе лучшего оратора от Хилтонов.

Затем в холле раздался по громкоговорителю женский голос:

– Элизабет Тейлор вызывает Эрика Хилтона. – По толпе пробежал восхищенный шепот. – Элизабет Тейлор вызывает Эрика Хилтона, – повторил мелодичный голос.

Эрик Хилтон поспешил к телефону, а ошеломленные люди спрашивали друг друга: «Она не ошиблась? Она назвала того Хилтона?» – «Странно, правда?» – «Вовсе нет, – отвечала элегантно одетая брюнетка с жемчужным колье и такими же серьгами. – Просто это еще один день в жизни моего мужа», – бросила на ходу Патрисия Скипворт Хилтон и быстро последовала за супругом.

Посторонним могло показаться странным, что Элизабет Тейлор поддерживала отношения с Эриком Хилтоном, но близкие знали, что она не прекращала своего знакомства с ним. «Эрик был очень похож на Ники в том смысле, что, раз узнав его, вы хотели продолжать с ним общение», – сказала его первая жена Патрисия, или Пэт. Она объясняла, что после того, как семь лет назад Ники попросил брата составить Элизабет компанию, они подружились, и ее бурный развод с Ники не помешал этой дружбе. Со временем Элизабет прославилась своей преданностью людям, которых она любила. Подружившись с нею, ты оставался ее другом на всю жизнь. «Они встречались каждый раз, когда Эрик приезжал в Лос-Анджелес, – говорила Патрисия Хилтон. – И Элизабет часто бывала у него дома (в Техасе). Они нравились друг другу. Она считала его бесшабашным, а ему нравился ее веселый нрав. Оба обладали одинаково развитым чувством юмора. Хотя лично я ни разу с ней не виделась. Она была другом Эрика еще до меня, и мы с ней не были друзьями. Множество людей говорили мне: «О, ваш муж Эрик мой лучший друг!» А я в жизни о них не слышала. Но уж таким был Эрик…»

Эрика Майкла Хилтона, младшего сына Конрада и Мэри Хилтон, всегда окружала атмосфера некой таинственности. Казалось, его намеренно отодвигают в тень.

Примерно в это же время Конрад назначил Эрика, которому в 1958-м было двадцать пять лет, резидент-менеджером отеля «Шэмрок-Хилтон» в Хьюстоне. Этот роскошный отель Конрад приобрел четыре года назад и установил в каждом из 110 номеров телевизоры и кондиционеры; в холлах всегда тихо звучала приятная музыка, к услугам постояльцев был плавательный бассейн длиной в 165 футов. Для человека в возрасте Эрика управление таким отелем было серьезным поручением, но Конрад считал, что настало время привлечь к семейному бизнесу и младшего сына. (Надо сказать, Ники тоже приобретал опыт руководства в этом отеле, будучи некоторое время вице-президентом «Шэмрока».) После смерти в мае 1949-го отчима Эрика Мака, второго мужа Мэри Хилтон, Конрад больше сблизился с Эриком и его семьей. Вскоре, в 1960-м, Эрик получил еще более значительный пост – главного управляющего отеля «Хилтон» в Авроре, штат Иллинойс.

Уайат Монтгомери вспоминал Эрика Хилтона как «чертовски приятного парня, красивого, уверенного и очень доброжелательного. Повзрослев, Эрик сблизился с Ником. Они часто садились в красный кабриолет Ники с белым кожаным салоном, уезжали на берег Санта-Моники, обедали в Беверли-Хиллз. Мне всегда казалось, что их близость объяснялась тем, что оба были неудачниками. Баррон – вот тот точно не был неудачником, он был победителем».

– Но если разобраться, то мы, трое братьев, не такие уж разные, – сказал как-то Ники Эрику, по словам Монтгомери.

– Н-не знаю. По-моему, мы все-таки разные, – заметил Эрик.

– Ну, не очень-то. Ведь все мы постоянно стараемся добиться одного и того же, верно? Уважения отца.

Этого Эрик не мог отрицать.

Как и Ники, Эрик пользовался особым вниманием женщин. Одной из многих знакомых Эрика была актриса Маргарет О’Брайен. В 1944-м она получила Молодежную премию киноакадемии за роль восьмилетней Тутти в картине «Встречай меня в Сент-Луисе». Она вспоминала: «Когда мы встречались, мне было семнадцать, а Эрику двадцать один».

– Я познакомилась с ним, когда остановилась в отеле «Мейфлауэр» в Вашингтоне, который принадлежал его отцу. С ним я в первый раз поцеловалась в реальной жизни, а первый мой поцелуй в кино был с Джеффри Хантером. А потом я занялась своей карьерой в кино, и мы расстались. Но у меня сохранились самые приятные воспоминания об Эрике Хилтоне.

Возможно, одной из причин охлаждения их отношений стало сильное увлечение Эрика красавицей Патрисией Скипворт, дочерью владельца страхового бизнеса в Эль-Пасо.

Пэт была высокой шатенкой с гибкой и стройной фигуркой, густые волосы красиво обрамляли ее милое личико. У нее были аристократический носик, карие глаза и большой рот, от улыбки которого, казалось, все расцветало вокруг. Что бы она ни надела, она выглядела восхитительно, поговаривали, что она была моделью. Она действительно умела носить одежду и обладала собственным стилем, который еще больше развился после встречи с Эриком.

Эрик и Пэт познакомились еще в старшей школе в Эль-Пасо, штат Техас.

– Никогда этого не забуду, – со смехом рассказывала Пэт. – Я сидела на переднем сиденье зеленого «бьюика» 1945 года выпуска, рядом с моей подружкой, которая вела автомобиль. А Эрик с двумя другими ребятами забрались на заднее сиденье. Эрик сказал: «Эй, девчонки, как поживаете?» Но я так смутилась, что не посмела обернуться. Поэтому он видел меня только со спины. Когда мы довезли их до какого-то места, где они вышли, подруга сказала мне: «Господи, какая же прелесть этот Эрик Хилтон! Почему ты не обернулась и не поздоровалась с ним? Ты видела, какие у него голубые глаза? Да, вот это настоящий красавец!»

Через неделю Патрисию познакомили с Эриком в школе. Но она не произвела на него сильного впечатления. На следующий день она снова его увидела, но он даже не вспомнил ее. Каждый раз, когда они сталкивались и их знакомили друг с другом, Эрик делал вид, что это происходит в первый раз.

– Он протягивал мне руку и говорил: «Привет, меня зовут Эрик Хилтон», – со смехом вспоминала Пэт. – И я думала: «Боже, этот парень совсем меня не помнит!» В десятом классе и на первых курсах колледжа это просто с ума меня сводило!

Когда Пэт переехала, как она выразилась, «на другую сторону горы» и стала учиться в старшей школе Остина, они перестали встречаться с Эриком в городе. Но после окончания школы в 1951-м они увиделись в «Эль-Пасо Кантри Клаб», где Эрик выкрикивал номера в игре бинго.

– Я была с мамой, когда кто-то снова познакомил меня с Эриком, и он опять сделал вид, что впервые меня видит. И я сказала маме: «Видишь, этот тот самый мальчик, о котором я тебе рассказывала. Он никак не может меня запомнить!»

Несмотря на явное безразличие юноши, Пэт испытывала к нему необычайный интерес: ей очень нравился его добрый и мягкий взгляд. Ее любопытство и симпатия к этому мальчику все росли, и она стала подстраивать «неожиданные» встречи с ним, стараясь появляться в местах, где он был завсегдатаем, в надежде завязать с ним разговор, который заставит его запомнить ее. Из этого ничего не получалось, и она буквально выходила из себя.

– Мама всегда знала, когда я оказывалась где-то в одном месте с Эриком, потому что, возвращаясь, я с досады так хлопала дверью, что весь дом содрогался. Она восклицала: «Все ясно! Должно быть, она опять встретила Эрика Хилтона».

Наконец Эрик и Пэт вместе оказались в Техас-Вестерн-колледже в Эль-Пасо, который Эрик посещал два года и который теперь называется Техасским университетом.

– Однажды, когда я сидела за ланчем в студенческой столовой, на край стола присел один друг Эрика и сказал: «Похоже, моему приятелю Эрику Хилтону никак не завести себе подружку. Ты никого подходящего не знаешь?» И я подумала: «В жизни не поверю, что он не может завести подружку. Может, он все-таки заметил меня?» И точно, на следующий день он позвонил мне и пригласил куда-нибудь пойти. Вот так мы и начали встречаться.

Интересно, что после полного равнодушия к Пэт Эрик вдруг воспылал к ней горячей любовью. И уже через две недели сделал ей предложение. И хотя сама Пэт не сомневалась в своей любви к молодому человеку, в его чувствах она не была уверена.

– Я не знала, что ему ответить. Это было так неожиданно! Я и не думала о браке. Только потом я узнала, что Эрик, как и все Хилтоны, очень решительный парень. Он никогда бы не принял мой отказ. И вот мы продолжали встречаться, и он все время уговаривал меня выйти за него, так что можно сказать, что он буквально заставил меня стать его женой.

Помимо красивой внешности у него был чудесный, веселый характер, – рассказывала Пэт об Эрике Хилтоне. – Он до сих пор сохранил свое тонкое чувство юмора. Пожалуй, это меня привлекало больше всего. С ним было очень весело. Бог видит, я соблазнилась вовсе не богатством его отца, об этом я и не думала.

В конце концов дело решила ее мать.

– Выходи за Эрика Хилтона, и дело с концом. Ты же любишь его! Помнишь, как ты приходила домой и хлопала дверью! И ведь все из-за него.

Свадебная церемония состоялась 14 августа 1954-го в соборе Святого Патрика в Нью-Йорке. Присутствовали родители Пэт, Конрад и Мэри Саксон, Баррон с Мэрилин и Ники.

– Было просто замечательно, – вспоминала Пэт. – Конрад и Мэри гордились Эриком, и все были со мной очень милыми и дружелюбными. Я была очень рада породниться с семьей, которая так много сделала для своей страны. Мы начали с Эриком совместную жизнь, и он продолжал свою карьеру. Мы с ним шутили, что, мол, он начал с вершины гостиничного бизнеса – то есть на крыше отеля «Эль-Пасо-Хилтон», с которой он соскребал помет голубей. Затем он стал работать инженером в цокольном этаже. Он только что поступил в Корнеллскую школу гостиничного бизнеса, и вдруг его призвали в армию. И не успела я очнуться, как его отправили в Японию… и мне пришлось с ним расстаться.

Сначала это было очень трудно, – рассказывала Пэт о своем почти тридцатилетнем браке с Эриком Хилтоном. (Они развелись в 1983-м.) – Мы все время переезжали с места на место и терпели нужду. Конрад считал, что люди должны сами зарабатывать себе на жизнь. И если он и оказывал кому-то безвозмездную помощь – не стану отрицать, он ее оказывал, – но только не Эрику. Деньги, которые он одолжил на мой переезд в Японию, мы ему возвратили.

Эрику приходилось много работать, он брался за любую работу – швейцаром, поваром, оператором лифта, регистратором, стюардом… Но он готов был работать кем угодно, лишь бы в отеле, который принадлежал Хилтону. У нас был небольшой домик, и Конрад время от времени приезжал к нам в гости из Лос-Анджелеса. Не могу сказать, чтобы между ним и Эриком были очень близкие отношения. Не то чтобы они были напряженными; просто создавалось впечатление, что они не очень понимают друг друга. При всем дружелюбии их отношения оставались суховатыми. Со мной он [Конрад] всегда был очень любезным. Думаю, у него уже до меня сложились определенные отношения с Эриком, так что я была как бы в стороне.

Мне кажется, Эрик самый мягкий из братьев. Когда я в первый раз увидела Ники и Баррона, меня поразило их отличие от Эрика. Они были агрессивными и властными, а Эрик был более спокойным и мягким. Он объяснял это тем, что у его братьев с детства перед глазами был отец, которому они стремились подражать. «А я рос с мамой и отчимом. Мы тихо и скромно жили в пригороде, как все обычные люди. У братьев были все соблазны богатства, у меня же ничего этого не было». И он говорил об этом без сожаления и горечи. «Я не поменялся бы с братьями местами», – всегда говорил он. Но Эрик вечно был оптимистом и говорил, что это у него от отца.

Глава 5

Неприятный разговор о Франческе

10 марта 1958 года Франческе Хилтон исполнялось одиннадцать лет. Она была веселой и живой девочкой с длинными вьющимися волосами, обожала мать, которая была для нее центром вселенной. Жа-Жа старалась заботиться о ней, но материнские обязанности давались ей с трудом. Она уделяла дочери мало внимания, даже не спускалась утром в столовую, чтобы позавтракать с ребенком.

– Выйти к завтраку?! – однажды воскликнула Франческа. – Но она завтракала в постели, а я к этому времени уже была в школе…

Родительские заботы затрудняли Жа-Жа, вечно поглощенную собственной особой. И хотя как мать она сознавала свои недостатки, ее расцветающая карьера требовала такого внимания, что ей трудно было найти баланс между карьерой и материнским долгом. Многие фильмы с ее участием снимались в Европе, и Франческа ездила вместе с ней, что позволяло девочке получить более полное представление о мире. Как раз в это время Жа-Жа состояла в браке с известным плейбоем Порфирио Руберозой, который вскоре закончился разводом. Но, как ей казалось, она делала для Франчески все, что могла.

Во всяком случае, когда наступал очередной день рождения дочери, Жа-Жа не жалела средств на торжество. Каждый раз Жа-Жа предлагала Франческе новую тему для праздника. Она приглашала на этот день знаменитостей и испытывала огромное удовольствие, так что получался не столько день рождения дочери, сколько торжество в ее честь как матери. В один год день рождения устраивался в стиле вестерн, в другой – в испанском духе, либо это был цирковой праздник или маскарад. Поскольку на этих праздниках собиралось до пятидесяти шумных детей, превращающих ее дом в Бель-Эйр в полный кавардак, Жа-Жа решила, что одиннадцатый день рождения Франчески будет «официальным приемом».

– Все дети мечтают поскорее стать взрослыми, – сказала Жа-Жа. – На этот раз они станут взрослыми за один вечер.

Поэтому девочек попросили прийти в бальных платьях и в длинных белых перчатках, которые они не должны были снимать в течение всего вечера, а мальчиков – в смокингах с бабочками. Жа-Жа надеялась, что в такой одежде они будут вести себя как взрослые и не устроят в конце вечера обычную кутерьму.

Однако через неделю разыгравшееся воображение Жа-Жа стало фонтанировать новыми идеями:

– А если пригласить двенадцать музыкантов, чтобы дети танцевали под музыку?

Сказано – сделано.

– А если пригласить Эдди Фишера?

Сказано – сделано.

– А что, если «С днем рождения» споет для Фрэнси Пэт Бун, ведь он ее самый любимый певец!

Сказано – сделано.

Знаменитости любили Жа-Жа Габор. Она была веселой, общительной и любого могла заставить сделать что-то для нее. И СМИ ее тоже любили. Достаточно было услышать, что Жа-Жа собирается устроить потрясающий праздник на день рождения дочери, как журнал «Лайф» объявлял это важным культурным мероприятием и отправлял на него своих фотографов и репортеров, а затем в номере от 31 марта отдавал этому событию целых три страницы.

Неудивительно, что праздник имел такой оглушительный успех.

– Но это так… необычно! – воскликнула Мэрилин Хилтон, обращаясь к Жа-Жа, тогда как официанты бегали с серебряными подносами, уставленными бокалами с имбирным пивом и гранатовыми коктейлями. – Какая свежая идея! Как ты догадалась устроить такое!

– Ну, если ты задумала устроить вечер, то нужно делать его с помпой! – улыбнулась Жа-Жа. – Иначе «Лайф» и не подумает явиться, не так ли?

Что тут можно было возразить?

Позднее «Лайф» писал: «18 приглашенных девочек, благовоспитанных дочерей своих мам из кинобизнеса, прибыли в этот дождливый вечер в дом мисс Габор в Бель-Эйр. Когда всем уже казалось, что здесь будут присутствовать только девочки, Франческа, истинная дочь своей матери, пригласила подружек: «Пойдемте встречать мальчиков».

Жа-Жа была сфотографирована в тот момент, когда она наклонилась к Франческе – в розовом с белым бальном платье с короткими пышными рукавами – и помогала ей разворачивать изящно упакованные подарки, принесенные отпрысками таких знаменитостей, как Ван Джонсон, Дик Пауэлл, Дебора Керр и т. д., пришедшими на праздник со своими родителями. Из музыкального центра раздавались песни «Пикник» и «Сладкое время» в исполнении сестер Макгир, а Жа-Жа давала интервью не только репортеру «Лайфа», но и журналисту от Ассошиэйтед Пресс.

– Моя дорогая дочь – зеница моего сердца, – говорила Жа-Жа, смешивая два выражения – зеница моего ока и свет моего сердца. – Как видите, все мы – одна большая и счастливая семья. И Конни пришел, вон он стоит. – Она указала на высокого мужчину в ковбойской шляпе, растерянно озирающегося, будто в жизни не видел подобного детского праздника. – А еще здесь Ники и Баррон с Мэрилин.

После обеда – жареные цыплята с картофельным пюре – взрослые и дети собрались на деревянном помосте, который Жа-Жа велела соорудить на каменном полу в библиотеке. Здесь уже сидели оркестранты. Жа-Жа поднялась на помост в роскошном вечернем платье с невероятно глубоким декольте. Она рассказала несколько анекдотов, пожалуй, слишком фривольных для детской аудитории, зато взрослые выслушали их с явным удовольствием.

– Как видите, я отличная домохозяйка, – сказала она, обводя рукой вокруг. – Я разведена и сама содержу этот дом!

И еще:

– Я верю в большую семью. У каждой женщины должно быть хотя бы три мужа!

Когда ее спросили относительно красующейся у нее на платье бриллиантовой броши, она сказала, что это подарок.

– Вообще я не принимаю подарков от незнакомых людей, – сказала она. – Но ведь никто не совершенен!

Она знала, как вызвать смех.

Затем, став серьезной, Жа-Жа объявила:

– Я очень рада представить вам моего доброго друга. Уверена, что вы каждую неделю смотрите его телепрограмму. Леди и джентльмены! Мистер Эдди Фишер!

Под бурные аплодисменты на сцене появился Эдди и исполнил два своих хита – «Сердце» и «Ты мне нужна сейчас».

После его выступления вынесли торт – огромный и пышно изукрашенный, как торт на королевской свадьбе, а гости стали петь Франческе «С днем рождения». И вдруг, в самый торжественный момент, раздался телефонный звонок. Это звонил из Нью-Йорка Пэт Бум. Программа гастролей помешала ему приехать, поэтому было решено, что он споет Франческе свое поздравление по междугородному телефону.

– Такого замечательного для рождения у меня еще не было! – радостно воскликнула Франческа, выслушав по телефону песню «своего любимого певца».

Около десяти вечера гости стали разъезжаться, а Франческа и Конрад вышли из дома, чтобы побыть вдвоем. Они начали играть на просторной лужайке, а Жа-Жа наблюдала за ними из открытого окна, стоя рядом с адвокатом Грегсоном Баутцером, своим старым другом, который приехал на праздник с женой, актрисой Данной Винтер. (Много лет назад Баутцер ухаживал за Эвой Габор в тот вечер, когда Жа-Жа в первый раз встретилась с Конрадом. Он присутствовал на их свадьбе.) Держа в одной руке бокал с коктейлем, другой Конрад бросал Франческе красный мячик. Девочка то ловила его, то промахивалась. Тогда она вприпрыжку бежала за ним и бросала его отцу. Они искренне веселились и чувствовали себя друг с другом легко и непринужденно.

– Посмотрите на них, – с довольной улыбкой сказала Грегсону Жа-Жа. – Они отлично ладят, не так ли? – Она закурила сигарету. – Семья очень важна, вы согласны, Грег? – Затем крикнула дочери в окно: – Фрэнси, не смей пачкать перчатки. Они из настоящего шелка! Я только что купила их у «Магнина»!

– Да, им явно хорошо друг с другом, – сказал Грегсон, глядя на дочь с отцом.

– Я понимаю, что день рождения получился слишком пышным, – сказала Жа-Жа. – Но я хочу, чтобы у Франчески была счастливая жизнь. Я думаю, этого заслуживает каждая девочка. И для ребенка так важно иметь отца, вы согласны, Грег?

– Конечно. И, господи, каким же глупым бывает Кони, – сказал он, покачивая головой.

– Что вы хотите этим сказать?

– Ну, иногда он говорит, что Франческа его дочь, а то вдруг заявит, что это не так, – рассеянно сказал Грегсон, словно думал вслух.

Жа-Жа вперила в Грегсона пытливый взгляд.

– Что это значит? – вся подобравшись, спросила она. – Когда это Кони говорил, что Франческа не его дочь?

– Ну… Я имел в виду… – Грегсон смутился. Он, такой умный и выдержанный юрист, высказался совершенно некстати и досадовал на себя. – Я просто хотел сказать. что порой он чувствует себя ее отцом. а иногда – нет. Только и всего.

– Но вы сказали не так, – строго заметила ему Жа-Жа. – Вы сказали, что иногда он думает, что Франческа не его дочь. Вот что именно вы сказали.

– Но он вам говорил что-то в этом духе? – спросил он.

– Нет, – быстро ответила Жа-Жа. – Он ни разу мне это не говорил. Да взгляните на них. Он так мил с ней, и она так его любит. – Она добавила, что Конрад всегда приходит на день рождения Франчески и, насколько Жа-Жа может судить, он ее по-настоящему любит. – Мы же одна семья! Да я убила бы его, если бы он сказал, что она не его дочь! Я не шучу, Грег! Я убила бы его! – закончила она, согласно ее отчетливому воспоминанию об этом разговоре.

– Ладно, не будем портить праздник, – примирительно сказал Грегсон. – Сам не знаю, с чего я так сказал. Забудем об этом. – Затем он наклонился к ней и тихо сказал: – Посмотрите вокруг, Жа-Жа. У вас отличная жизнь, детка. Вы добились своего. Так радуйтесь! Какая вам разница, о чем там думает Конрад Хилтон!

И Грегсон постарался как можно скорее удалиться.

Оставшись одна, Жа-Жа продолжала внимательно наблюдать за Кони и Франческой, которые увлеченно играли в мячик. Они выглядели такими веселыми и довольными друг другом, как самые настоящие отец и дочь. Одной ей было известно, о чем она тогда думала, но, как она рассказывала много лет спустя, пока она курила и смотрела на бывшего мужа и свою дочь, ее терзала сильная тревога.

Глава 6

Совет Натали Вуд

– Ты уверена? Ведь это очень важное решение. Тебе нужно хорошенько все обдумать.

Дело происходило вечером 4 ноября 1958-го. Известная актриса Натали Вуд, когда-то встречавшаяся с Ники Хилтоном и сохранившая с ним дружеские отношения, старалась образумить восемнадцатилетнюю девушку по имени Триш. Случилось так, что, встречаясь с Ники, Натали неожиданно полюбила актера Роберта Вагнера, известного своей красивой мальчишеской внешностью и прической со старательно взбитым коком. Год назад, вскоре после разрыва с Ники, Натали и Роберт поженились. Теперь Натали считала себя достаточно опытной, чтобы дать дельный совет Триш, влюбленной в наследника Хилтона.

Девушки сидели на не очень удобном викторианском диванчике на две персоны, отделанном черным с позолотой, в роскошном номере отеля «Уолдорф-Астория» в Манхэттене, где Натали остановилась вместе со своим молодым мужем. Ники и Триш Макклинток тоже остановились в этом отеле, чтобы весело провести конец недели в Нью-Йорке. Они встречались уже два месяца и, несмотря на разницу в возрасте – Ники было уже тридцать два года, – Триш по уши влюбилась в него. Несколько дней назад она согласилась стать его женой. Все произошло так стремительно, что никто из родственников ничего не понял. Особенно разволновался отец Триш, который был всего на шесть лет старше Ники. Но для Триш это не имело никакого значения, она твердо знала, что хочет стать женой Ники Хилтона.

Женщины разговаривали после весьма суматошной ночи. Накануне Ники, Баррон, Р.Джи, как называли Роберта Вагнера, и актер Ник Адамс (который позднее будет сниматься в телесериале «Бунтовщик») обедали с дамами в изысканном ресторане. Несмотря на то что каждый из них выпил по нескольку коктейлей, все были в приподнятом настроении, но не пьяны. Однако, когда они вернулись в «Уолдорф», Ники и Баррон начали вдруг хохотать, как будто только теперь сказалось действие алкоголя. В конце концов Ники с Барроном стали шумно возиться, как мальчишки. Баррон вдруг поскользнулся на валявшейся на полу газете и рухнул на спину. Все произошло совершенно неожиданно. Только что братья хохотали и в шутку боролись друг с другом, и вот уже Баррон лежит на полу. Все встревожились, решив, что он получил серьезную травму. Ники мгновенно протрезвел, помог брату добраться до лифта, вызвал такси и привез его в больницу. Его невеста Триш, Натали, Р.Джи и Ник Адамс остались в номере.

Когда Баррон и Ники вернулись, выяснилось, что опасения компании были обоснованны – у Баррона перелом ноги. Хотя Ники и радовался, что не произошло ничего более страшного, он расстроенно попрощался с друзьями и помог Баррону с загипсованной ногой доковылять до его номера. Затем они с Р.Джи вышли на террасу полюбоваться ночным видом города, предоставив Натали и Триш вести свои женские разговоры за чашкой кофе.

Сегодняшняя история вызвала у Натали опасения по поводу романтических отншений между Триш и Ники. В свои двадцать лет Натали была не намного старше Триш, но обладала большим жизненным опытом, поскольку с пяти лет участвовала в острой конкурентной борьбе шоу-бизнеса. А благодаря отношениям с Ники ей были известны его недостатки, незаметные из-за его привлекательной внешности и беспечного поведения.

– Скажи, а как ты ладишь с Ники? – спросила она.

– Прекрасно, – сказала Триш. – Он отличный парень.

– Да, это верно, – согласилась Натали. – Парень он действительно замечательный, только у него есть проблемы. Ты уверена, что готова справиться с такими вещами?

– Что ты имеешь в виду?

– Ты никогда не видела его пьяным?

Но именно в тот вечер Триш впервые видела, как Ники выпивает. И ее это нисколько не встревожило.

– Дорогая, но это проблема! – сказала Натали и рассказала, что они с Ники встречались, что она хорошо его знает, что он страдает сильным пристрастием к алкоголю, с чем «не каждая женщина справится». Она сомневалась, готова ли Триш столкнуться с такой проблемой.

Триш растерянно молчала, предположив, что, как и все актеры, Натали склонна драматизировать ситуацию.

– Что ж, – наконец решила Триш. – Если у него есть проблемы, я с ними справлюсь.

– А что тебя так в нем привлекает?

– Я еще не встречала человека, который так искренне верил бы, что вообще люди всегда поступают правильно, справедливо, – ответила Триш и призналась, что сначала ей понравился идеализм Ники, а потом уже она полюбила самого Ники. – Я люблю его, и это самое главное.

– О боже, – улыбнулась Натали и покачала головой, удивляясь наивности Триш. – Пойми, одной любви недостаточно. – Она взяла Триш за руки и сказала, что когда-то она тоже так думала. Но затем ей пришлось убедиться, что любовь не самое главное. – Для семейной жизни нужно нечто большее.

Но Триш стояла на своем:

– Нет, я его не брошу. Я вижу, кем он может стать, и хочу ему помочь.

Натали пожала плечами, словно говоря, что лично она не верит в такую помощь, и посоветовала Триш не очень торопиться с замужеством. Триш согласно кивнула.

– Вот и хорошо, – сказала Натали и взглянула на тарелочку с тортом. – Давай попробуем, это кофейный торт, по-моему очень вкусный…

В глубине души Натали, видимо, понимала, что Триш оставит ее совет без внимания. И подобно ей, Патрисия, или Триш, Макклинток на собственном опыте усвоит жестокий урок. А для Триш, выслушивающей советы одной из самых популярных актрис, которая всего три года назад была номинирована на «Оскара» за роль в картине «Бунтарь без идеала», это был всего-навсего первый из счастливых моментов ее жизни. Она невеста, а потом и жена Ники Хилтона! Следующие одиннадцать лет Триш будет всеми силами доказывать, что Натали ошибалась и что порой достаточно и одной любви.

Глава 7

Триш

Патрисии, или Триш, Макклинток было семнадцать, когда летом в одну из суббот 1958-го она познакомилась с Ники Хилтоном на скачках в Дель-Маар, Калифорния. Выросшая в богатой семье, нажившей состояние благодаря банкирскому и нефтяному бизнесу, Триш привыкла вращаться в светском обществе. Оба ее родителя окончили колледж, мать встречалась с Джозефом Кеннеди, старшим из братьев Кеннеди, погибшим на войне, а ее бабушка была заместителем казначея Соединенных Штатов. Триш росла в окружении услужливых горничных и слуг в огромном особняке в Оклахоме, училась в привилегированной частной школе Этель Уолкер в Коннектикуте, которую окончила с блестящими оценками. Во время каникул она путешествовала по Европе с матерью, недавно разведенной и снова вышедшей замуж за актера и продюсера Бродвея, игравшего в мюзикле «Саут Пасифик», Уильяма Горация Шмидлэппа. В течение трех лет он состоял в браке с киноактрисой Кэрол Лэндис, но в 1948 году она покончила с собой, приняв повышенную дозу наркотиков. Иногда Триш приезжала в Калифорнию, где вместе с дедом и бабкой отправлялась в среду и в субботу на скачки. Они абонировали ложу 203, находившуюся прямо под ложей, которую занимали директор ФБР Эдгар Гувер и его протеже, заместитель директора бюро.

Мужчины всегда обращали внимание на Триш. Высокого роста, с ясными карими глазами и черными волосами до плеч, она была стройной и изящной. Ей был присущ особый стиль и какая-то изюминка, притягивающая к ней взгляды. Вместе с тем она вовсе не была гламурной девицей голливудского типа. Напротив, в ней чувствовалась какая-то благородная простота. Все эти черты в сочетании с искренним и живым характером делали ее необыкновенно обаятельной.

Однажды в субботу ее дед – который был членом правления Федеральной резервной системы, а как президент Первого национального банка Эль-Пасо – банкиром Конрада Хилтона – заметил на скачках другого члена правления в обществе Ники Хилтона. Все были представлены друг другу. Вот так Триш и познакомилась с высоким красавцем Ники Хилтоном, который был намного старше ее.

– Возьмите эти деньги, – Ники протянул девушке хрустящую банкноту в сто долларов, – и поставьте их на любую лошадку по своему выбору.

Если он хотел произвести на нее впечатление, то это ему не удалось.

– Нет, не надо, – сказала Триш, скорее заинтригованная, чем оскорбленная. – Если хотите, можете дать мне на ставку два доллара, а не сотню. – Затем спохватилась: – Постойте! Мне вообще не нужны ваши деньги. У меня есть свои!

Он засмеялся и сказал, что ему нравится ее живость и отсутствие кокетства. А она призналась себе, что находит его очень интересным.

– Только, на мой взгляд, он был слишком старым, – вспоминала она позднее. – Ему было тридцать один, когда мы встретились, и мне, в семнадцать лет, он казался уже стариком. А среди моих поклонников не было ни одного старше двадцати лет. Я никогда бы не появилась в обществе с человеком, которому уже за тридцать!

Однако они весь день разыгрывали и подкалывали друг друга и познакомились ближе. Они снова встретились в следующую среду и затем в субботу.

– Но во мне еще не проснулось никакого интереса, – вспоминала она. – Ни малейшего. Мы разговаривали с ним, он флиртовал, но меня это не волновало.

– В тот день, в субботу, он сказал, что вечером собирается на вечеринку и хотел бы, чтобы я согласилась пойти с ним в качестве его девушки. Вечеринку устраивает Натали Вуд, сказал он. Это меня заинтересовало. Затем он сказал, что вечеринка будет в духе веселых девяностых. Я сказала, что у меня нет подходящего платья. Но он заверил меня, что у нас с Натали одинаковый размер и что он попросит ее дать мне на время один из ее костюмов из студии «Уорнер бразерс». Мне все это очень понравилось, и я, конечно, согласилась пойти.

Однако вскоре Триш пришлось разочароваться. Когда она сказала о приглашении Ники своему отцу, Фрэнку Гранту Макклинтоку, тот сразу отказал ей.

– Он сказал: «Даже не думай. Ты не пойдешь на вечеринку с человеком, который тебе в отцы годится». И все, разговор был окончен. Мне было всего семнадцать лет. Что было делать? Отца невозможно было уговорить. Пришлось позвонить Ники и сказать, что свидание отменяется. Он ужасно расстроился, но продолжал за мной ухаживать.

В течение ближайших месяцев Ники и Триш продолжали встречаться только на скачках. В июле ему должно было исполниться тридцать два, а ей в августе восемнадцать. 14 сентября 1958-го Триш вернулась в Нью-Йорк, где должна была начать обучение в колледже Брайарклиф, и остановилась у матери с отчимом. На следующий день ей позвонил Ники, сказал, что скучает по ней и хочет продолжать отношения, хотя бы по телефону. Но очень скоро снова стал ухаживать за нею.

– И не успела я оглянуться, как по уши влюбилась в него, – вспоминала она. – Для меня это было полной неожиданностью, ведь совсем недавно он не вызывал у меня интереса. Когда же я осознала, что люблю его, все стало развиваться невероятно стремительно. Я была молода и впечатлительна, мне все это казалось новым и романтичным. И вот, как раз перед Хеллоуином 1958 года Ники сделал мне предложение.

Глава 8

«Женщина, которая подарит жизнь моим детям»

Ники Хилтон впервые встретил такую девушку, как Триш Макклинток. Во-первых, она не употребляла ни крепких напитков, ни наркотиков, во-вторых, не сквернословила. К тому же была девственницей. «Она просто монашка», – говорил о ней Ники.

После ярких светских красавиц Ники друзья и родственники были ошеломлены его выбором. Он привык общаться с более искушенными женщинами. Хотя Триш была очень симпатичной, ее никак нельзя было назвать шикарной красавицей. От нее не исходила чувственность и уверенность, как от ее предшественниц: Элизабет Тейлор, Мейми Ван Дорен, Бетси фон Фюрстенберг, Натали Вуд и Джоан Коллинз. Если верить газетам, этот список можно было бы продолжить. Триш не была эффектной, но невероятно привлекала искренностью и детским простодушием. «Она – дыханье свежего ветерка», – говорил Ники Бобу Нилу, когда они сидели в пивном баре «Пабст» в октябре 1958-го, незадолго до того, как он попросил руки Триш.

– Но она совсем не в твоем духе, – возразил Боб. – В ней нет того блеска, как в твоих обычных девушках.

– Да уж, – усмехнулся Ники. – Если посмотреть на мой послужной список, то не так уж он и хорош, верно? Думаю, пора меняться.

– Да ты разве любишь ее? – поинтересовался Боб. – Я ничего такого не вижу, Ник.

Ники затянулся сигаретой, обдумывая замечание друга.

– Любви придают слишком большое значение. Вот подумай, я был страстно влюблен в Элизабет, а чем это закончилось? А теперь мне нужно нечто большее, чем просто страсть. Я думаю, она – та женщина, которая подарит жизнь моим детям.

Бобу запомнилось это непривычно поэтическое выражение.

– Он был настроен очень серьезно, – вспоминал Боб. – Думаю, это желание исходило из глубины его души.

Очевидно, в тридцать два года Конрад Ники Хилтон наконец повзрослел и начал искать что-то более серьезное, чем временные сексуальные отношения с женщинами. Он начал поговаривать о детях, о том, что ему нужна женщина, которую он мог бы не только любить, но и уважать, которая стала бы хорошей матерью для его детей.

– Ты можешь себе представить Элизабет Тейлор матерью? – сказал он Бобу Нилу. – Никогда! (На самом деле к этому времени у Элизабет было уже трое детей и, судя по всем отзывам, она была прекрасной матерью.) А Триш? Можешь представить ее в роли матери? Безусловно! Где мне найти другую такую девушку?

Триш Макклинток отличало также то, что она ничего не знала о прошлой жизни Ники и, следовательно, не могла его осуждать.

– Сначала я практически ничего о нем не знала, абсолютно ничего, – признается она. – Например, я понятия не имела, что он был женат на Элизабет Тейлор. Я узнала об этом только из газет, уже после того, как в них появилось извещение о нашей помолвке. Вот тогда я и узнала о его отношениях с Элизабет Тейлор, честное слово. [И ей можно верить, потому что во время брака Ники с Элизабет Тейлор ей было всего десять лет.] И даже после этого мы с Ники никогда не говорили о ней. Ники вообще не говорил со мной о своих бывших подругах. И мне это нравилось. Я не хотела ничего знать, и он ничего мне не рассказывал.

Но после нашей помолвки до меня стали доходить слухи то об одной, то о другой его женщине, и, сказать по правде, я не знала, верить им или нет. Я пришла бы в ужас, если бы узнала, что все эти слухи были правдой.

Можно сказать, что с этой женщиной Ники Хилтон начал жить заново. Не потому, что Триш ему верила – она была настолько наивна, что ей и в голову не приходило не доверять ему. Учитывая прежние громкие связи Ники, он был прав, говоря, что вряд ли нашел бы другую женщину, настолько равнодушную к его прошлому.

– Она его не осуждала, – рассказывал Боб Нил. – Главное, она внушила ему уверенность в себе в тот самый момент, когда он страдал от своих неудач, практически разуверился в себе. И я его понимаю. Наконец-то он мог забыть свое прошлое и начать писать свое будущее с чистого листа. И только теперь, когда его родные горячо и единодушно одобрили Триш, он понял, как сильно они за него переживали. Они почувствовали, что для него она была то, что доктор прописал, что с ней у Ники появится нормальная порядочная семья, ведь она получила такое строгое и благородное воспитание. Конрад спокойно примирился с тем, что она принадлежала к англиканской, а не католической церкви. Ее достоинства искупали различия в вероисповедании.

И по нраву Триш приятно отличалась от своих невесток Мэрилин и Пэт. Мэрилин была самоуверенной и надменной, Пэт любила блеск, а Триш была доверчивой и наивной. Однако у них были общие черты – ум и решительность. Все они были волевыми женщинами и имели твердые принципы. Разумеется, мужья не всегда принимали во внимание их взгляды. В то время, когда еще не началась борьба женщин за свободу, как правило, мужья не интересовались мнением своих жен об их бизнесе, и сыновья Хилтоны не были исключением. Однако даже если они не следовали советам своих жен, им приходилось их выслушивать. Эти женщины были не из тех, кто скромно помалкивает.

– Мы все присутствовали на вечере в Нью-Йорке [в ресторане «Колони»], где прессе было заявлено об их помолвке, – сказал Роберт Уэнтворт. – Я помню, что мать Ники Мэри была просто счастлива и очень нежна с Триш.

– Ты счастлив с ней? – спросила она сына на том вечере. Мэри, которой было пятьдесят два года, сидела рядом с Пэт и Мэрилин, когда к ним подсел Ники и поцеловал мать в щеку.

– Да, мама, очень, – сказал он.

– Неужели ты наконец-то тоже подаришь мне внуков? – с улыбкой сказала Мэри. – Как видишь, я не молодею.

– Думаю, нам этого не избежать, – засмеялся Ники.

Он встал и пригласил мать на танец.

– О боже! – воскликнула Мэри и приняла его руку. – С удовольствием потанцую с тобой.

И она под руку со старшим сыном вышла на танцпол.

Глава 9

Свадьба Ники и Триш

После предостережения Натали Вуд встревоженная Триш сказала матери о своих опасениях по поводу своей будущей жизни с Ники Хилтоном. Та полностью поддержала отца, который считал, что Триш не следует выходить за Ники. Но девушка не изменила своего решения и стала готовиться к свадьбе. Однако отец запретил им жениться в Тулсе, сказав, что ему будет стыдно перед своими друзьями и знакомыми, когда его дочь пойдет в церкви под руку с человеком почти его возраста, тем более что подружки невесты будут ее ровесницы, в то время как шаферами Ники – уже взрослые мужчины. Вместо этого он предложил устроить прием на тысячу человек в изысканном банкетном зале клуба «Саутерн-Хиллз Кантри».

После помолвки Триш решила раз и навсегда объясниться с Ники.

– Понимаешь, до меня доходят разные слухи о тебе и разных старлетках, – робко начала Триш. – И я не знаю, что ты после всех этих женщин нашел во мне. Только должна тебя предупредить, Ники, что если ты когда-нибудь обманешь меня, то я уйду и никогда не вернусь!

Ники был ошеломлен откровенным заявлением Триш.

– Хорошо, – наконец выговорил он. – Я все понял, все понял.

Ободренная кроткой реакцией Ники, Триш сказала, что в ее семье не приняты скандалы и рукоприкладство, что она к этому не привыкла и не собирается это сносить. Поэтому, если он хоть раз ее ударит, между ними все будет кончено. Ники стал по-мальчишески защищаться, считая несправедливыми упреки Триш.

– Но я никогда в жизни этого не сделаю, Триш! – возражал он. – С чего ты вдруг думаешь об этом?

– Я просто предупреждаю тебя, – стояла на своем Триш. Потом она призналась, что, хотя внешне говорила спокойно, у нее отчаянно колотилось сердце. Она не хотела потерять его, не хотела его напугать. – Просто я хочу, чтобы ты знал, как я к этому отношусь.

И Ники снова не стал с ней спорить.

– Хорошо, Триш, не волнуйся, – нежно улыбнулся он. – Я люблю тебя, Триш. У нас будет хорошая семья, и мы будем счастливы.

И она поверила ему.

Свадьба Ники и Триш – во всяком случае, та, о которой стало известно в высшем свете Нью-Йорка, – состоялась в среду вечером, 26 ноября 1958 года как гражданская церемония в отеле «Плаза». Однако ей предшествовал тайный церковный брак.

– Я никому об этом не говорила, – призналась Триш Хилтон в 2012-м. – Все эти годы я скрывала эту тайну ото всех, даже от своего отца.

Как всегда с Хилтонами, Ники должен был сочетаться с Триш браком в католическом храме, однако к этому моменту церковь не санкционировала его развод с Элизабет Тейлор. Триш объяснила, что в день их свадьбы они смогли разыскать только одного судью, который согласился провести брачную церемонию по католическому обряду, да и тот был свободен только в семь утра. Поскольку Ники не мог венчаться в католической церкви, Конрад предложил сыну единственное решение – попросить совершить обряд судью-католика – пусть даже этот брак не будет признан церковью. Поэтому в день их свадьбы в семь утра Триш и Ники в сопровождении матери Триш и Уоррена Эвиса были тайно обвенчаны судьей-католиком в его доме неподалеку от Манхэттена.

– Я согласилась на это, – рассказывала Триш. – Ники сказал, что это необходимо, и этого мне было достаточно. Отец и без того был против нашего брака. Я не знала, как он отреагирует еще и на это тайное венчание, поэтому мы скрыли это от него. После церемонии мы с Ники попрощались и расстались до вечера. Затем я надела свадебный наряд и вела себя так, как будто и не было утреннего венчания, и мы поженились. Это было немного странно. Но этого хотели Ники и Конрад, это было нужно, вот мы все так и сделали.

Конрад Хилтон позаботился о том, чтобы Триш сделала прическу у Лили Дейч, которая прославилась своими тюрбанами и держала салон-парикмахерскую в Нью-Йорке. Ее попросили нивелировать простенький облик Триш, сделать ее чуть старше и придать ей утонченный вид. И, не спросив Триш, стилистка сразу приступила к делу.

– У меня всегда были длинные темные волосы, – со смехом рассказывала Триш. – И все были взволнованы тем, что эта женщина, которая укладывала волосы только самым богатым и знаменитым дамам, собирается работать надо мной. И вот она стала меня стричь, и не успела я опомниться, как у меня появилась невероятно короткая стрижка! Мне она совершенно не понравилась. Предварительного разговора между нами не было, она делала то, что считала нужным, а я просто сидела и позволяла ей это делать! Вот поэтому я терпеть не могу мои свадебные фотографии. Только через несколько лет у меня отросли волосы прежней длины!

На вечерней церемонии Баррон исполнял роль дружки жениха, и, конечно, с ним была Мэрилин. Был Эрик со своей женой Пэт и Жа-Жа с двенадцатилетней Франческой.

И разумеется, Конрад Хилтон с Энн Миллер, а также мать Ники Мэри Хилтон Саксон. Триш шла по проходу с расстроенным отцом.

– Свадьба была прекрасной, – вспоминал Джон Кэрролл. – Триш шествовала в длинном шелковом платье, конечно, с фатой. Платье было от Диора. Она сказала мне, что они с матерью выбрали его в «Бергдорф-Гудмане». Такой прелестной невесты я в жизни не видел.

После свадьбы Конрад Хилтон устроил прием в отеле «Плаза». Все Хилтоны и их новые родственники Макклинтоки сидели за главным столом. Конрад встал и поднял бокал вина.

– Я хочу провозгласить тост, – сказал он с гордой улыбкой. – За семью!

Сидящая рядом с ним Мэри радостно улыбнулась бывшему мужу и подняла свой бокал. То же сделала Жа-Жа, тоже сидевшая за главным столом. Некоторые удивились этому тосту, ожидая, что первый бокал будет выпит за жениха и невесту. Но Хилтон опередил шафера Баррона, видимо не желая нарушить его тост.

– Да, за семью! – сказал Эрик, поднимая свой бокал.

– За семью! – радостно воскликнули все.

– И за Ники и Триш, – наконец вставил Баррон. – Долгого вам счастья. Мы тебя очень любим, Триш. Добро пожаловать в нашу семью!

Все присоединились к этому тосту, и Триш в первый раз в жизни выпила вина.

Затем Ники, Баррон, Эрик и Конрад уединились в уголке зала, чтобы поговорить между собой, что оказалось нелегко, так как гости желали поздравить Ники.

– Мальчики, хочу вам сказать, что я горжусь вами, – сказал своим сыновьям сияющий Конрад. – Должен признаться, я рассмотрел ситуацию со всех точек зрения, – став серьезным, добавил он. – И пришел к выводу, что, несмотря на все мои успехи, вы сделали то, что не удалось мне.

– Ого, кажется, я догадываюсь, на что ты намекаешь, – засмеялся Ники.

– Я тоже, – весело усмехнулся Эрик.

Помедлив, Конрад невозмутимо заявил:

– Наконец-то каждый из вас нашел жену, которая выбьет из вас всю чертовщину!

Все расхохотались и стали хлопать друг друга по плечу, а Ники оглянулся на свою молодую жену, которая неуверенно приближалась к ним. Из шестисот гостей она знала всего человек десять. Потом она вспоминала, что никогда не чувствовала себя так стесненно и неловко, как на собственной свадьбе.

– Эй, Триш, иди к нам! – И Ники потянул ее за руку в их кружок. – Со временем ты к нам привыкнешь, – улыбнулся он. – Уж поверь мне на слово!

Часть VIII

По любви или из-за денег

Глава 1

Присутствие Жа-Жа нежелательно

Приехав в Нью-Йорк на свадьбу Ники, Конрад решил пригласить Франческу на ланч в свой фешенебельный отель «Плаза», расположенный в элитном районе. Как вспоминала Жа-Жа, он объяснил ей: «Я хочу познакомить дочь со своими служащими и сотрудниками. Так что купи ей подходящее случаю платье». Жа-Жа была рада, что Конрад пожелал появиться вместе с Франческой, что сам это придумал. Это был редкий случай; Конрад не баловал дочь совместными выходами в свет. Франческа, которой было двенадцать лет, была возбуждена предстоящим развлечением. «Целых три дня она только об этом и говорила, – рассказывала Жа-Жа. – «Папа ведет меня на ланч», – без конца твердила она».

В назначенный день Конрад подъехал в своем сияющем черном лимузине к парадному входу «Уолдорф-Астории», где Жа-Жа с дочерью жили бесплатно благодаря щедрости его владельца. Следует заметить, что обычно Конрад не платил за апартаменты Жа-Жа в его отелях, что служило постоянной причиной ссор. Однако на этот раз, поскольку она была гостьей на свадьбе, то ей, как и всем остальным гостям, номера были предоставлены за счет Конрада.

Конрад ждал в машине, и вот дверца открылась, и в салон забралась невероятно взволнованная Франческа в новом наряде. Конрад сказал, что она прелестна в этом воздушном платье бело-розовых тонов во вкусе Жа-Жа, приобретенном ею в «Бергдорф-Гудмен». Водитель стал закрывать дверцу, когда Конрад услышал знакомый пронзительный голос с сильным венгерским акцентом:

– Постойте, что это вы делаете? Подождите, глупый вы человек!

И Жа-Жа Габор собственной персоной быстро проскользнула внутрь. Не только Франческа была одета для выхода. Жа-Жа с замысловатой прической и тщательно нанесенным макияжем была в очень дорогом платье из белого шелка, в белой шляпе с огромными полями, в белых туфлях и с такой же сумочкой.

– Куда это ты собралась? – спросил Конрад.

– Как – куда? На ланч с тобой и с дочерью, – беспечно отвечала Жа-Жа, расправляя платье. – А ты, я вижу, как всегда, неотразим! – польстила она.

– Извини, дорогая, – пропустив мимо ушей ее комплимент, сказал Конрад, – но ты не приглашена. Этот ланч только для нас с Франческой. – Он улыбнулся восхищенно улыбающейся дочери.

– Не говори глупости, Кони, – сказала Жа-Жа. – Мы ведь одна семья, не так ли? – К тому же, заявила она, без нее Франческа нигде не бывает, и ему это прекрасно известно. Затем она постучала в перегородку, отделяющую пассажирский салон, и велела водителю сесть за руль, чтобы они не опоздали к ланчу.

Конрад спокойно нажал на кнопку, опускающую перегородку.

– Мы никуда не поедем, пока я не скажу. – Потом поднял перегородку и попросил Жа-Жа выйти из автомобиля.

– Не выйду, – заявила Жа-Жа. – Не делай глупостей, нам предстоит прекрасный день, Кони, не порти нам удовольствие.

Понятно, это еще больше разозлило Конрада.

– Ты выйдешь или нет? Прошу тебя немедленно покинуть автомобиль.

Бывшие супруги возмущенно уставились друг на друга. Затем Жа-Жа убрала в сумочку пудреницу и губную помаду и сказала:

– Хорошо, я выйду, но вместе с Франческой.

– Пусть так и будет, – сказал Конрад и, ласково обратясь к дочери, сообщил, что их поездка переносится на другое время. – Обещаю, тогда мы будем с тобой вдвоем, только твой папа и его чудесная девочка.

Франческа заплакала:

– Мама, пожалуйста, уйди! Мы с папой потом к тебе приедем.

Разгорелся настоящий скандал в присутствии водителя.

Жа-Жа хлопнула в ладоши и крикнула:

– Тихо, Франческа! – Девочка сразу умолкла. – Пойдем, дорогая, – понизив голос, сказала Ж-Жа. – Мы обе уйдем. Мы здесь не нужны.

Открыв дверцу, Жа-Жа вышла на тротуар и вытащила наружу упирающуюся дочь. Как только они вышли, Конрад захлопнул дверцу, и машина двинулась вперед, но чуть погодя остановилась и стала сдавать назад. Дверца открылась, Конрад подал руку, и Жа-Жа с Франческой снова забрались в автомобиль. Дверца в последний раз захлопнулась, и лимузин быстро заскользил по оживленной Парк-авеню к отелю «Плаза».

Глава 2

Самая красивая женщина

Медовый месяц Ники и Триш совпал по времени с открытием последнего приобретения Конрада Хилтона, 14-этажного отеля «Хилтон» в Западном Берлине, который стоил 7 миллионов долларов. Как обычно, по этому случаю готовился большой прием с прессой. Когда было решено, что новобрачные присоединятся к путешествию и начнут свой медовый месяц в Берлине, Триш узнала, как одеваются жены Хилтонов на торжественные приемы.

– Ники подвез меня к бутику в Беверли-Хиллз, где я встретилась с Мэрилин и Пэт, – вспоминала она. – Хозяин был заранее извещен о нашем визите и о том, что нам нужно. Вот тогда я и поняла, почему женщины Хилтонов всегда так прекрасно выглядят. Любимым дизайнером Конрада была Шанель, поэтому на этот прием у нас троих были туалеты от Шанель – и дневные, и вечерние. Шанель одевала всех нас почти на все приемы. Можно сказать, что туалеты от Шанель были особым шиком женщин, принадлежащих к семье Хилтон.

В Берлине Триш впервые видела, как Ники вместе с Конрадом, Барроном и Эриком принимали гостей на приеме в честь открытия отеля.

– Я была в восторге, – вспоминала она. – Он вел себя профессионально, излучал обаяние. Помню, я подумала, что вышла замуж за особенного и всеми уважаемого человека. Тогда же я начала понимать престижность семьи, с которой породнилась, благодаря чему они общаются с самыми влиятельными людьми всего мира. Деньги. Власть. Для молоденькой девушки это немного подавляюще, и все-таки мне было очень приятно оказаться в центре внимания и встречаться с разными важными особами. Например, когда на одном из официальных обедов Ники представлял новый отель, моим соседом за столом был мэр Западного Берлина, [Вилли Брандт]. От волнения у меня голова кружилась.

К несчастью, первый вечер в Берлине был омрачен тем, что Триш впервые увидела Ники пьяным. Когда Натали предупреждала ее о пристрастии Ники к спиртному, девушка еще не представляла его в таком состоянии.

– Помню, я посмотрела на Ники и поняла, что нужно немедленно его увести. Я подошла, взяла у него десерт с мороженым и будто бы нечаянно опрокинула ему на смокинг. Потом под предлогом, что ему нужно почиститься, я как можно быстрее увела его в наш номер.

В этот момент Триш поняла, что сможет найти выход из любой ситуации, даже совершенно неожиданной.

– Тогда мне это еще не казалось проблемой, ведь это случилось в первый раз. Я чувствовала только гордость, что так быстро и ловко среагировала.

По возвращении в Штаты молодые приобрели себе в Беверли-Хиллз скромный дом с тремя комнатами и двумя ванными на Альпин-Драйв. Вскоре девятнадцатилетняя Триш Хилтон узнала, что она беременна. Супруги были счастливы. Не меньше обрадовались Конрад, Баррон и Эрик, надеявшиеся, что рождение ребенка станет переломным моментом в жизни Ники. И он действительно сильно изменился. Он не пил, не принимал наркотики, очень серьезно занимался работой и казался довольным своей новой жизнью. Конрад предоставил Триш заботам лучшего акушера Лос-Анджелеса, который принимал детей Люсиль Болл.

– Беременность моя проходила замечательно, – вспоминала она. – Я вспоминаю это время как очень радостное.

Однажды во время совещания членов правления корпорации Ники встал и сделал объявление. Он выглядел великолепно в синем пиджаке из тонкой шерсти, черных брюках и белоснежной рубашке с синим галстуком.

– У меня официальное сообщение, джентльмены, – обратился он к членам правления, сидящим по обе стороны длинного стола. – У нас новое приобретение. – Он перевел взгляд на Конрада, занимавшего место в другом конце стола. – Это здоровый и крепкий младенец. И зовут его Конрад Николсон Хилтон-третий. – Под аплодисменты присутствующих Ники подошел к отцу, который встал ему навстречу. Ники сделал то, что не пришло в голову Баррону, – назвал своего первенца в честь отца. Правда, наверное, Баррону было неловко назвать в честь отца одного из своих детей, поскольку имя их отца носил Ники. Так или иначе, но получилось, что именно Ники продлил жизнь имени Конрада Николсона Хилтона. Они с Конрадом крепко обнялись, затем Конрад разомкнул объятия.

– Ну, довольно, – сказал он с улыбкой. – Продолжим работу. Мне кажется, следующее поколение Хилтонов неуклонно растет. Так подарим ему то, что заставит их помнить нас.

Через год у молодых супругов родился второй сын, названный Майклом в честь друга Ники Мигуэля Алемана Вальдеса, который был президентом Мексики с 1946 по 1952 год, а сейчас является президентом комиссии по туризму.

Подруга Ники и Триш Кэрол Уэллс вышла замуж за Лоуренса Дохени из богатого семейства Лос-Анджелеса. Она вспоминала первые годы брака своих друзей как самые счастливые.

– Казалось, Ники с каждым годом все больше любил Триш, отношения между ними стали более нежными и заботливыми, особенно после рождения второго ребенка. Могу сказать, что он никогда не обманывал Триш. Мы с ним были очень близкими друзьями, и, если бы что-то такое было, я бы знала об этом. Но он ей не изменял. Он был искренне предан ей.

Особенно Кэрол запомнился один вечер во время отпуска на лыжном курорте в Аспене, штат Колорадо, который они проводили вчетвером – Ники с Триш и она с мужем Лоуренсом. В этот вечер она осознала, насколько Ники изменился. Они сидели рядом на диване в шале, который обе пары сняли на неделю, пили вино и болтали. Триш уселась перед диваном на ковре, разговаривала с ними и играла со своими малышами. Триш выглядела изумительно в узких черных джинсах, красной шелковой блузке с широким серебряным поясом, затянутом на тоненькой талии. Ники нежно улыбался ей. А когда она повернулась к одному из мальчиков, Ники сказал Кэрол:

– Какая Триш красавица, правда?

Кэрол полностью с ним согласилась. И тогда Ники сказал:

– Я считаю Триш самой красивой из всех женщин, которых я только встречал.

Учитывая множество красавиц, с которыми у Ники была связь, Кэрол сочла его признание комплиментом Триш.

– Как хорошо ты сказал! – улыбнулась она Ники.

И он, продолжая с любовью смотреть на Триш, сказал:

– Мне повезло, Кэрол. Я никогда так ясно не сознавал свое счастье, как сейчас, в эту секунду.

Глава 3

Жа-жа делится с триш своим знанием хилтонов

– Дорогая, с тобой Жа-Жа. Так что тебе не о чем беспокоиться!

Был вторник 16 декабря 1958-го. Жа-Жа только что приехала на помощь встревоженной Триш. Молодая женщина с ума сходила от волнения, так как через два дня ей впервые предстояло дать обед в качестве жены Хилтона. Хотя ей уже приходилось принимать гостей, но этот обед был особенным, так как в их новом доме в Беверли-Хиллз должны были собраться все члены семейства Хилтон. Ники посоветовал ей особенно не напрягаться, приготовить что-нибудь простенькое, без затей.

Оставалось всего два дня, и Триш не знала, сумеет ли она угодить своим приемом новым богатым родственникам.

– Боюсь, у меня ничего не получится, – чуть не плача, сказала она Ники. – Мне нужно хотя бы неделю.

Ники засмеялся.

– Я знаю, что делать, – позови на помощь Жа-Жа. Уж она-то знает, как устроить настоящий прием.

Триш, которая виделась с Жа-Жа Габор всего два раза, сомневалась, что эта знаменитая венгерская актриса согласится ей помочь. Но Ники заверил ее, что стоит ей позвонить Жа-Жа и намекнуть на прием, как она живо примчится.

– Можешь быть спокойна, она тебе поможет, – с усмешкой сказал он, – ведь мы – одна семья. И она была моей мачехой. Правда, довольно своеобразной.

Представив себе Жа-Жа в роли мачехи, Триш невольно улыбнулась и успокоилась.

Через час Триш позвонила по номеру телефона, который оставил ей Ники, и буквально через полчаса Жа-Жа уже сидела напротив нее в столовой. За кофе со штруделем женщины познакомились ближе, а затем Жа-Жа заговорила о Конраде. Она рассказывала, как красиво Конрад за ней ухаживал и как она жалеет, что их брак распался. Она выразила уверенность в том, что у Триш с Ники все будет хорошо, но посоветовала:

– Мужья подобны огню, они могут вырваться на волю, если за ними не следить.

Затем они перешли к обсуждению меню. Жа-Жа достала из сумочки изящный блокнотик и спросила:

– Скажи, дорогая, что конкретно ты думаешь готовить?

– Ну, Ники сказал, чтобы я особенно не беспокоилась. Что-нибудь простое, наверное.

Жа-Жа от души рассмеялась.

– Но, дорогая, с Хилтонами не бывает ничего простого!

Она объяснила, что, хотя это обед только для ближайших родственников, все равно Триш должна сделать его запоминающимся. Ведь у нее будет «только один шанс произвести на такую семью хорошее впечатление». Затем, быстро записав все необходимое, Жа-Жа заявила, что Триш понадобятся мажордом, шеф-повар и горничная. Но у Ники и Триш вообще не было слуг. Тогда Жа-Жа обещала прислать своих.

– Так, а что ты будешь подавать?

– Спагетти? – неуверенно предложила Триш.

Жа-Жа опять расхохоталась:

– Спагетти?! Ну, нет. Ты не будешь подавать Хилтонам спагетти.

В меню должно быть мясо, потому что Хилтоны любят «сытную американскую еду», а еще картофель, кукуруза и овощи! Вся типичная американская еда. Только не хот-доги.

Затем в списке появились французский хлеб, красное вино, «красивый салат» и на десерт чизкейк с клубникой.

– Да! И конечно, шампанское! Розовое шампанское! – Наконец она оторвала взгляд от блокнота и заявила: – Мы сделаем это вместе, дорогая. Все будет замечательно! Я долго была членом этой семьи, так что знаю, какие мы есть.

– Тогда вы тоже должны быть на приеме, – сказала Триш. – Обещайте, что вы придете. Пожалуйста!

– О нет, ни в коем случае! – И Жа-Жа объяснила, что, если она появится на вечеринке, где будут ее слуги, семья поймет, что это ее прием, а не Триш. А ведь для нее это очень важный вечер. – Веди себя так, будто все это ты сделала сама, – советовала Жа-Жа. – Пусть это будет нашим маленьким секретом.

Затем она вспомнила, что, когда они с Конрадом где-то встречаются, между ними частенько вспыхивают ссоры, «а ты еще не привыкла к такому, тем более в твой первый прием». К тому же в этот вечер ей нужно будет присутствовать на торжественной премьере нового фильма Фрэнка Синатры «И подбежали они» режиссера Винсента Минелли. Если она не появится, это станет разочарованием для многих людей.

«К тому же я собираюсь появиться в моей новой шиншилле!» – весело объявила она.

Целых два дня Триш Хилтон и Жа-Жа тщательно планировали всю церемонию обеда и очень сдружились. Этой дружбе суждено было продлиться целых тридцать лет.

Утром знаменательного дня Жа-Жа пожелала видеть, в каком наряде Триш думает появиться перед гостями. Триш поднялась к себе, надела платье из легкой ткани в цветочек, с широкой юбкой и с пояском на тонкой талии и спустилась вниз.

– О, какое чудесное платье! – с легким удивлением воскликнула Жа-Жа и похвалила ее вкус.

Затем она подошла к ней и кончиками пальцев провела ей по коже от начала шеи и до начала выреза.

– Видишь этот участок? Это самый сексуальный участок женского тела, – объяснила она своей новой подопечной, – не груди, хотя мне нравятся груди. А вот эта плоть повыше груди и пониже шеи – самая сексуальная. Это самое изумительное место в женщине.

Перед уходом Жа-Жа пожелала Триш удачи и обещала прислать посыльного с цветами, с красными розами, любимыми цветами Мэрилин Хилтон. Затем она обняла Триш и быстро ушла, чтобы успеть подготовиться к вечерней премьере, но напоследок дала еще один совет: «Не позволяй Конраду запугать тебя. Помни, он такой же человек, как и все».

В тот вечер Триш в первый раз принимала гостей в качестве жены Хилтона.

– Конечно, я знала, что приедут Конрад и мать Ники Мэри. Были также Баррон с Мэрилин и Эрик с Пэт, а еще двое знакомых. Всего собралось, включая нас с Ники, десять человек. Вечер прошел замечательно. Слуги Жа-Жа все делали четко и профессионально.

– Послушай, откуда я знаю этих людей? – спросил Конрад, внимательно вглядываясь в лицо одной горничной.

Мэрилин, конечно, знала, что за слуги прислуживают за столом, поскольку часто бывала у Жа-Жа, но не выдала тайну Триш, только обменялась с нею заговорщицкими взглядами.

– Понятия не имею, Кони, – ответила она. – Видимо, их наняли Ники и Триш.

– Удивительно, до чего все горничные прохожи друг на друга, – улыбнулся Конрад.

На следующий день Жа-Жа пришла к Ники и Триш на второй завтрак, который Триш устроила в благодарность за ее помощь. Ники тоже пришел – были поданы яйца по-бенедиктински, картофельные оладьи хэш браун, коттедж чиз, кофе и большой выбор фруктов.

– Было видно, что между Ники и Жа-Жа особенные отношения, – вспоминала Триш. – Жа-Жа знала его с детства, так что в каком-то смысле была ему матерью, хотя сама предпочитала, чтобы ее считали его старшей сестрой. У них было много общего, особенно их сближало понимание отношения к ним Конрада.

– Ты знаешь, твой отец не питал ко мне ни малейшего уважения, – сказала Жа-Жа Ники. Она не была, как обычно, веселой и оживленной, видимо, очень устала после вчерашнего торжества.

– Нет-нет, Жа-Жа, ты не права, – возразил Ники.

– О, прошу тебя! Он думает, я шучу, – объяснила она Триш.

Затем она сказала, что Конрад понятия не имеет о том, как много ей пришлось работать, чтобы стать актрисой. По его мнению, все это была «полная ерунда». Точно так же относится к ее карьере и третий муж Джордж Сандерс. Как-то он заявил, что она слишком глупа, чтобы сделать карьеру, а теперь, когда у нее все получилось, он не считает, что она чего-то добилась. Она вспомнила, как однажды сказала Конраду: «Знаешь, Кони, ведь я была номинирована на премию «Эмми».

– И знаете, что он мне ответил?

– Что? – спросил Ники.

– Он сказал: «Но ведь ты ее не получила, верно?» – Она грустно покачала головой и задала Ники следующий вопрос: – Скажи честно, – она серьезно смотрела на него, – ты чувствуешь, что он тебя уважает?

Вопрос, казалось, смутил Ники.

– Думаю, да, – пробормотал он и добавил, что всем членам семьи нелегко заслужить уважение Конрада.

– Но почему? – с досадой спросила Жа-Жа. – Почему вы все так жаждете заслужить уважение Конрада Хилтона? – Она никак не могла понять их желание услышать от Конрада слово одобрения. – Только вчера я сказала Триш, что он обычный человек, а вовсе не бог, как, похоже, думают все в его семье.

После короткого раздумья Ники сказал:

– Я думаю, просто нам хочется, чтобы он увидел, что его жизненный опыт не пропал даром, что мы переняли от него такие важные вещи, как, например, отношение к работе, умение ставить большие цели и добиваться их. Ведь в действительности так оно и есть. – Он пояснил, что все достижения членов его семьи самым сложным образом связаны с их высоким уважением к Конраду. – Взять хотя бы вас, Жа-Жа. Вам не кажется, что на вас повлиял папа? Что именно поэтому у вас появилось желание построить собственную карьеру, добиться успеха?

– Пожалуй, да, – нехотя сказала она и призналась, что часто мечтала пользоваться таким же влиянием и уважением, как Конрад. Он всегда говорил: «Будь лидером, думай как лидер и поступай как лидер». – Наверное, я прислушивалась к нему, ведь взгляните на меня! – Она широко развела руки. – Кто более знаменит, чем Жа-Жа? – И она торжествующе улыбнулась.

– Никого, – улыбнулся Ники. – Во всяком случае, я никого не знаю.

– Вот именно! – воскликнула Жа-Жа. – Мне бы еще немного скромности, и со мной никто бы не смог сравниться, верно?

И все дружно рассмеялись.

– Помню, в тот момент я подумала, с какой семьей я породнилась! – рассказывала Триш. – Да, немного грустно было видеть, как остро все они жаждали внимания и одобрения Конрада. Но вместе с тем в этом их единении было что-то вдохновляющее. Их связывали крепкие семейные узы, про которые говорят «на горе или на радость», и мне хотелось быть вместе с ними. Стать членом семьи Хилтон была большая честь, во всяком случае, так я думала. «Один за всех, и все за одного» – вот их девиз. Даже когда они выступали друг против друга, чувствовалось, что они горой стояли друг за дружку.

– О, он сведет тебя с ума! – говорила Жа-Жа Триш про Конрада. – Поверь мне, дорогая. Однажды ты придешь ко мне и скажешь: Жа-Жа, он все-таки сделал это. Он действительно свел меня с ума.

– И возможно, раньше, чем ты думаешь, – подмигнув, сказал Ники.

– О боже? Куда же это я попала?!

Глава 4

Успех

В декабре 1967-го Конраду Хилтону исполнилось семьдесят пять лет, знаменательная дата в жизни любого человека, когда можно немного успокоиться и уделять досугу больше времени. Но не таков был Конрад Хилтон. Он по-прежнему был полон энергии – принимал деятельное участие в работе своей компании, присутствовал на всех совещаниях и постоянно думал о новых приобретениях. Разумеется, и он не избежал некоторых возрастных заболеваний. Суставы колен были поражены артритом, а в левом плече развился бурсит. Ум терял ясность, порой он забывал имена. Зрение тоже стало сдавать, он уже доверял Оливии Уэйкмен читать ему дневные отчеты о расходах и доходах его отелей. Но он держался в прежнем весе, двигался легко и уверенно и танцевал с дамами на торжественных открытиях своих отелей, разбросанных по всему земному шару.

И вместе с тем Конрад грустил по ушедшей молодости, главным образом оттого, что не имел любви. Он был дважды женат, имел множество прекрасных подруг, но настоящую любовь, родственную душу, с которой он мог поделиться всеми своими горестями и радостями, он так и не нашел. Впрочем, он уже давно с этим смирился. Он гордился своими успехами. Ведь имя Хилтона стало такой же эмблемой американской культуры, как пепси-кола и «Америкэн экспресс».

В основном Конрад был обязан своим успехом экономическому расцвету страны, наступившему после войны. Стремительное развитие самолетостроения, приведшее к появлению в 1950-х реактивных аппаратов, сделало мир меньше, стало легче добраться до любого места, и, куда бы путешественник ни приехал, ему было приятно оказаться в привычной и уютной обстановке отеля «Хилтон». Практически невозможно подсчитать, сколько денег приносили эти отели. Например, за первый туристический сезон 1953 года отель «Кастелана» в Мадриде принес доход на сумму, превышающую 1 миллион долларов. Открытый в 1955-м отель «Стамбул-Хилтон» увеличил приток туристов в Турцию на 60 процентов.

В первый послевоенный период занятость американских отелей составляла 90 процентов, но к к концу 1962-го эта цифра снизилась на 30 процентов. Но «Хилтон» по-прежнему держался среди первых, хотя за границей значительно выросли цены на номера и заработная плата. Это не значит, что у него не было конкурентов. Так, у Шератона было на 9 отелей больше, чем у Хилтона, в мире ему принадлежало 69 отелей. Но у него было меньше номеров (всего 29 тысяч) и гораздо меньше отелей за границей (всего 14, из которых 11 находилось в Канаде). «Это в основном американский оператор, – говорил Ники Хилтон о своем конкуренте. – И прекрасно. Но мы действуем иначе». Аэролинии «Пан Америкэн» тоже имели свою сеть отелей под названием «Интерконтиненталь», из которых 19 отелей находились за границей. Но и эта сеть предоставляла клиентам гораздо меньше номеров, и ни один из конкурентов не расширял свою сеть так стремительно, как Хилтон.

От Сан-Франциско до Нью-Йорка, от Берлина до Тринидада, от Пуэрто-Рико до Нила – всюду можно было встретить отели Хилтона. Только в 1962-м его отели открылись в Тегеране, Лондоне, Портленде, штат Орегон, Роттердаме, Риме, Афинах, Гонгконге, Токио и в Нью-Йорке, где только что заработал «Нью-Йорк-Хилтон», стоивший 57 миллионов, из которых корпорации «Хилтон» принадлежало лишь 25 процентов, – она руководила им по контракту об управлении. В 1963-м планировалось открытие отелей в Милуоки, Гонолулу и в Монреале. Последний находился в аэропорту, который являлся собственностью сети гостиниц, а потому был в ведении Ники Хилтона.

В том же 1963-м, в июне, предстояло провести два больших приема по случаю открытия отелей в Гонконге и в Токио. К концу 1963-го корпорация «Отели Хилтон» владела, арендовала или управляла 60 отелями в 19 странах, в них было более 40 тысяч номеров и работали 40 тысяч служащих. В отличие от отелей «Палмер-Хаус» в Чикаго, «Конрад-Хилтон» (бывший «Стивенс») и «Шэмрок-Хилтон» в Хьюстоне, которые целиком принадлежали и управлялись Конрадом Хилтоном, остальные отели принадлежали ему по договору найма или по контракту об управлении.

Стоит упомянуть и о высоком доверии, которым пользовалось имя Хилтона к концу 1963-го по всему миру. Например, многие опасались останавливаться в «Нил-Хилтон» из-за плохой питьевой воды. Но когда они убедились, что в любом из отелей Хилтона они найдут надежный водопровод и электричество, прямую телефонную связь и другие признаки комфорта, не говоря уже о таких исключительных, как кондиционеры и холодильник в каждом номере, где они в любое время могут сделать себе лед, большинство сомнений было устранено. Со времени своего открытия отель «Нил-Хилтон» внес более 12 миллионов долларов в доходы от иностранных туристов. В отелях «Хилтон» работали люди всех национальностей, из всех слоев населения; они вместе зарабатывали деньги и вместе их тратили – таков был девиз Конрада, принятый для его международных отелей: «Мир во всем мире благодаря торговле и путешествиям». Или, как сказал его друг Генри Кроун журналу «Лайф» в 1963-м: «Следом за «Корпусом мира» отели Кони Хилтона по всему миру сделали Соединенным Штатам больше, чем что-либо другое. И Госдепартамент первым должен это признать».

Хотя в истории страны 1963 год запомнился как самый трагический из-за убийства президента Джона Кеннеди, он оказался годом расцвета туристического и гостиничного бизнеса. В конце этого года доходы корпорации «Отели Хилтон» составили 289 миллионов долларов, что в наши дни эквивалентно двум с лишним миллиардам. Сюда входят все отели в стране и за рубежом, а также гостиницы и такие подконтрольные корпорации компании, как «Карт-Бланш», находившиеся в ведении Баррона Хилтона. Конраду и его семье принадлежало около трети акций компании, а остальные делились между инвесторами, среди которых самым крупным держателем акций был давний друг Конрада гостиничный магнат полковник Генри Кроун.

Глава 5

Соперничество братьев за влияние

– С огромным удовольствием представляю вам нового председателя исполнительного комитета «Хилтон интернейшнл» моего сына Ники Хилтона, – торжественно произнес Конрад Хилтон. – Или, как я предпочитаю его называть, Конрада Хилтона-младшего.

Вечером 1 октября 1966-го Конрад Хилтон устроил роскошный прием в своем поместье Каза Энкантадо по случаю выдвижения своих старших сыновей. Баррон получил пост президента и руководителя исполнительного комитета американского отделения корпорации «Отели Хилтон», а Ники – председателя исполнительного комитета международного отделения. В белоснежном смокинге с черным галстуком Конрад выглядел таким свежим и бодрым, что трудно было предположить, что скоро ему исполнится восемьдесят лет. Хотя он по-прежнему был председателем правления корпорации «Отели Хилтон», недавно он ушел с поста президента и руководителя исполнительного комитета, который уступил Баррону, чтобы больше внимания уделить самому важному, международному отделению компании, во главе которого теперь стал Ники Хилтон.

Гости, перед которыми выступал Конрад, собрались в одном из самых живописных садов его поместья, под черным небом, усеянным тысячами звезд, а вдали высились стеклянные здания Вествуда. Торжество не было шумным. Скорее, оно должно было представлять достоинство реальных достижений в мировом бизнесе. Вместе с тем все ощущали атмосферу успеха и были взволнованы. Время было счастливое, и, казалось, все это понимали. Более ста гостей в официальных костюмах наслаждались спокойной и утонченной атмосферой вечера под тихо звучащую музыку.

На новом посту Ники Хилтону предстояло руководить всеми отелями «Хилтон», расположенными в двадцати пяти странах. Практически он стал работать в международном отделении с начала 1966-го, но официальное назначение состоялось только этим вечером, в октябре. Это была большая ответственность, но Конрад, как и совет директоров корпорации, считали, что сорокалетний Ники оправдает доверие. С тех пор как семь лет назад Ники женился на Триш Макклинток, он усердно трудился, чтобы восстановить свой престиж в глазах не только Конрада, но и младших братьев. Теперь его целиком занимали мысли об отелях «Хилтон». Он успешно руководил гостиничным отделением, за последние три года увеличив его доходность больше чем на 30 процентов. Вместе с тем он по-настоящему глубоко полюбил Триш и своих сыновей Конрада и Майкла.

На вечере, посвященном назначению Ники и Баррона на высокие посты, присутствовали многие служащие и члены правления, в частности крупный отельер Генри Кроун с женой Глэдис, с которой он счастливо жил с 1946-го, первая жена Конрада Мэри Саксон, мать Ники, Баррона и Эрика, а также его вторая жена Жа-Жа с Франческой. За полгода до этого Жа-Жа развелась со своим уже пятым мужем, нефтяным бароном из Чикаго Джошуа Косденом-младшим. «Мы полюбили друг друга, – объясняла Жа-Жа. – Но потом я его разлюбила, а он меня – нет!»

Официанты разносили гостям высокие хрустальные бокалы с шампанским «Вдова Клико» и изысканные закуски. Ники Хилтон, неотразимый в черном костюме с белоснежной рубашкой и черной бабочкой, подошел к деревянному помосту, верх которого был украшен эмблемой корпорации «Отели Хилтон» и присоединился к Конраду, стоящему у микрофона.

– Те из вас, кто хорошо меня знает, наверняка меньше всего ожидали, что я займу столь высокий пост в компании отца, – с усмешкой сказал Ники. – Не забывайте, что я тот самый парень, который когда-то назвал себя в газетах профессиональным бездельником.

Все засмеялись – кроме Конрада, в глазах которого промелькнула досада.

– А если серьезно, то я хотел бы поблагодарить своего отца за такое доверие, – продолжал Ники, повернувшись к Конраду. – Обещаю вам, сэр, я вас не подведу. – Затем, будто поддавшись эмоциям, он шагнул к отцу и крепко его обнял.

Конрад отстранил его и снова подошел к микрофону.

– А теперь, – сказал он, – я хочу представить вам нового президента и председателя исполнительного совета отечественного отделения корпорации «Отели Хилтон» – моего сына Баррона.

Недавно, в августе 1966-го, о Барроне говорили все газеты, когда он продал свою футбольную команду «Сан-Диего Чарджерс» за рекордную сумму в 10 миллионов долларов группе инвесторов во главе с бывшим пресс-секретарем Белого дома Питером Сэлинджером. Баррон и Конрад возглавили Американскую футбольную лигу (АФЛ) в 1959-м, когда она находилась в Лос-Анджелесе. В 1961-м Конрад решил перевести ее в Сан-Диего. Хотя оба Хилтона любили трудную борьбу, эту они проиграли. За семь лет владения клубом у них был всего один доходный год, 1964-й. И все равно цена продажи была на 3 миллиона выше той, что в 1962-м они заплатили национальной футбольной лиге. В марте 1966-го Баррон был переведен на свой сегодняшний пост в американском отделении корпорации, партнере отделения, теперь возглавляемого Ники, и ему стало некогда заниматься этими незначительными инвестициями в спорт, поэтому команду пришлось продать.

Когда Баррон уверенно направился к сцене, ему аплодировали гораздо громче, чем Нику. Затем неожиданно на половине пути к сцене – как будто это было задумано – к нему присоединилась Мэрилин, мать их восьмерых детей, в длинном платье из прозрачной ткани, лиф которого был вышит бриллиантами и блестками. Они взялись за руки и, радостно улыбаясь, вместе поднялись на сцену. Платье Мэрилин мягко колыхалось от ветерка, как у богини, сошедшей с Олимпа. Они гордо стояли рядом с Конрадом, и гости подумали, что и Триш стоило быть рядом с Ники. Но, как позднее сказала Триш: «Никогда в жизни ни мне, ни Ники не пришло бы это в голову!»

– Конечно, это высокая честь, – сказал Баррон, взяв микрофон. – Как вам известно, я занял этот пост еще в марте. Но почему, вероятно, удивляетесь вы, мы объявляем об этом только сейчас? – спросил он с иронией. – Что ж, могу признаться – отец хотел иметь время, чтобы передумать.

Гости рассмеялись, штука удалась.

Баррон уже некоторое время трудился на своем посту. Первым делом он решил на 25 процентов снизить расходы на убранство отелей. Для этого он предложил ограничить цвет ковров в номерах отелей четырьмя основными оттенками, которые будут сочетаться с остальной обстановкой. И это оказалось очень умным решением, благодаря которому он сэкономил компании миллион долларов. Подобно своему отцу, который, по словам Баррона, «внутренним чутьем понимает гостиничное дело и по личному горькому опыту знает, каково это – убирать номер, стирать постельное белье и обслуживать гостей», – он понимал значение подобных, казалось бы, «мелочей».

Стоя рядом с гордой и счастливой Мэрилин, Баррон рассказывал о торговом бренде «Хилтон» и своих планах.

– Все мы здесь занимаемся гостиничным бизнесом, и нашей целью всегда будет предоставлять нашим гостям высококлассное обслуживание и развлечения.

На фоне его пятнадцатиминутной речи короткое выступление Ники показалось еще более скромным и неподготовленным.

– Мои давние и близкие знакомые знают, что для меня отец всегда является героем, – продолжал Баррон. – Другого такого человека нет и не будет. Так поздравим же Конрада Хилтона. – Под шумные аплодисменты Баррон крепко пожал руку отца. Они не стали обниматься, а просто обменялись официальным и деловым пожатием рук, что, видимо, больше понравилось Конраду.

– Могу я попросить вас подать сюда несколько бокалов шампанского? – обратился Конрад к официантам.

Когда им принесли бокалы, старший Хилтон пригласил Эрика подняться к ним. Эрик Хилтон, которому было уже тридцать три года, успешно руководил отелем «Шэмрок-Хилтон» в Хьюстоне, чей доход увеличился на 10 процентов, отчасти, как объяснял Эрик заинтересованным гостям, благодаря открытию год назад аэропорта Хьюстон. Они с Пэт по-прежнему жили в Техасе; Конрад вызвал их ради торжества.

Когда перед гостями предстали все четверо Хилтонов – и, конечно, Мэрилин, – Конрад поднял свой бокал в сторону Ники и Баррона.

– За Уильяма Баррона Хилтона и Конрада Николсона Хилтона-младшего! – провозгласил он. – Хочу, чтобы вы знали, что все вы вызываете у нас гордость. Желаем вам огромного успеха на новом поприще!

И все торжественно выпили за Баррона и Ники.

Ники было явно неловко рядом с Мэрилин в великолепном туалете. Очевидно, он и не подумал появиться на сцене вместе с Триш. Теперь же он почувствовал себя в тени не только из-за блестящей речи младшего брата, но и его идеи пригласить Мэрилин участвовать в торжественном моменте его успеха и почета. Быстро сообразив, как поправить дело, Ники подошел к микрофону.

– Говорят, что за каждым мужчиной стоит сильная женщина, – нерешительно начал он. – И мне повезло иметь за своей спиной самую сильную женщину в мире, и, думаю, она тоже может к нам присоединиться в этот момент. Триш, иди к нам, – уже уверенно закончил он.

Стройная изящная фигурка Триш грациозно двинулась к сцене. На ней был простой, но изящный наряд – белая юбка и шитая блестками черная блузка, он составлял резкий контраст с шикарным туалетом Мэрилин. Поднявшись на сцену, она поцеловала Ники, затем обняла Баррона, Эрика и Конрада. Когда очередь дошла до Мэрилин, та весело потянулась к ней и слегка коснулась ее щек губами, как это принято у светских дам, после чего взяла ее за руку. Теперь, восстановив равновесие на арене действий, Ники снова обрел уверенность в себе. Он подошел к жене и поцеловал ее в губы. Гости разразились бурными аплодисментами.

Ники решил не сдаваться в соперничестве с младшим братом. В данном случае он определенно выиграл борьбу – благодаря благородному изяществу своей прелестной жены.

– Ну, довольно этой старомодной музыки, – сказал Ники, снимая черный галстук и расстегивая верхнюю пуговку рубашки. – Ребята, – обратился он к музыкантам, – вы знаете твист?

Еще бы! Это был самый новый и модный танец. Как только они заиграли, Ники потянул Триш на танцпол, чтобы показать остальным, как его танцевать. Вскоре его примеру последовали остальные. Отбросив накидки, сумочки и пиджаки, а вместе с ними всю формальность обстановки, свойственную традициям особняка Хилтона, все увлеченно исполняли темпераментный танец, а в центре под веселый смех гостей танцевали Конрад с Жа-Жа. Это был незабываемый вечер.

Глава 6

Огорчения Франчески

Дочь Конрада Франческа Хилтон вместе со своей матерью Жа-Жа Габор тоже присутствовала на торжестве по поводу повышения по службе Баррона и Ники. Гости вспоминают, что она была замкнутой и даже немного мрачной. У девятнадцатилетней Франчески по-прежнему были проблемы с матерью.

Жа-Жа по-своему любила дочь, и та отвечала ей взаимностью. Но по мере взросления Франчески между ними возникали ссоры из-за эгоизма Жа-Жа, из-за ее нежелания уделять дочери больше внимания. Жа-Жа была полностью поглощена своей карьерой в шоу-бизнесе и тщательно оберегала свой публичный образ. В частности, она буквально выходила из себя, когда ее по ошибке принимали за сестру Эву, которая стала одной из звезд модного телешоу «Зеленые просторы». Все сразу перестали считать Жа-Жа «оригинальной». Зрители находили, что сестры вполне взаимозаменяемы: у них одинаковый венгерский акцент, одинаковые шутки, одинаково эффектные фигуры и одинаково уложенные волосы, крашенные в платиновый цвет. По мнению Жа-Жа, сестра переняла у нее этот цвет. Даже их мать Джоли, которая всегда отдавала предпочтение Жа-Жа и не скрывала этого, писала в своих мемуарах: «Они одинаково выглядели, говорили и вели себя. Их часто путали друг с другом, и обеим это страшно не нравилось. Порой даже я не могла их различить».

Жа-Жа стоило больших усилий, чтобы продолжать участвовать в 1960-х и в 1970-х в различных ток-шоу, например в шоу Мэри Гриффин и Майка Дугласа, и каждый раз вести себя более ярко и дерзко. Ведь именно телевидение позволило ей стать популярной после того, как начатая ею в 1950-х яркая карьера в кино не получила продолжения. Правда, она продолжала сниматься, но главных ролей ей уже не предлагали. Она все чаще появлялась в качестве приглашенной звезды на комических программах вроде «Бонанзы» или «Остров Гиллигана» и даже в комической криминальной программе «Бэтмен!».

Проблемы были и дома. Например, Жа-Жа имела привычку внушать Франческе, что она неадекватна, требуя от дочери, чтобы та приобрела «загадочный образ Габор». С этой целью она заставляла Франческу делать более модные и эффектные прически, носить вызывающие туалеты и, главное, строго следить за своим весом. Но Франческу не соблазнял образ «раскрашенной куколки». Она была обыкновенной девушкой и пыталась найти свою дорогу в жизни как самостоятельно мыслящий человек. При этом она прекрасно знала свою мать и любила ее, несмотря на все ее недостатки.

Весна 1966-го была для Франчески трудным периодом. Она отдыхала на курорте Хэмптонс со своей теткой Эвой, с которой очень дружила. Между тем у Жа-Жа было много работы, она снималась в фильмах Picture Mommy Dead и Drop Dead Darling, вышедшем под названием «Ариведерчи, беби». К тому же она недавно разошлась со своим четвертым мужем Гербертом Хантером, президентом правления «Струтерс Уэлл корпорейшн» из Нью-Йорка, и сразу вышла замуж в пятый раз за уже упоминавшегося техасского нефтебарона Джошуа Косдена-младшего. Хотя мать и дочь находились далеко от друга, они не переставали ссориться по телефону. Конрад не очень сочувствовал дочери. Его письмо Франческе от 30 апреля 1966-го поражает резким тоном. Он благодарил Франческу за ее последнее письмо и обещал как можно быстрее приехать к ней. Но затем он сразу спрашивал, сколько она сбросила фунтов и каков теперь ее вес. Он закончил письмо фразой «Моя любовь к Жа-Жа и еще больше к тебе», но, прежде чем, как обычно, подписаться «Твой любящий папа», напомнил Франческе, чтобы она обязательно сообщила ему о своем весе.

Легко можно понять, как это письмо уязвило Франческу, которая, как все девушки ее возраста, стеснялась своего веса. Жа-Жа была настолько ею недовольна, что сократила ей деньги на карманные расходы. Франческе не хотелось в конце лета возвращаться в дом матери в Лос-Анджелесе. Узнав об этом, Жа-Жа пригрозила позвонить Конраду. Тогда 5 мая 1966-го Франческа сама позвонила отцу. В это время он находился по делам в Нью-Йорке в своих апартаментах в «Уолдорф-Астории». Туда и позвонила ему Франческа.

Глава 7

Оливия обращается к Жа-Жа

Конрад внимательно выслушал рассказ дочери о своих проблемах, но, видимо, ничем не мог ей помочь. История их отношений показывает, что, как только он чувствовал, что Франческа собирается попросить его вмешаться, он сразу дистанцировался от нее и ее проблем. Почувствовав, что сейчас последует серьезная просьба, он сразу сказал: «Передаю трубку Оливии [Уэйкмен, его помощнице], может, она сумеет тебе помочь».

Франческа объяснила Оливии, что мать сократила ей деньги на расходы, и призналась, что не знает, вернется ли она летом в Лос-Анджелес. Они обсудили несколько идей, но ни к какому результату не пришли. Затем Оливия предложила, что она поговорит с Жа-Жа, с которой поддерживала хорошие отношения, но Франческа не ожидала от этого никакой пользы. После разговора и Франческа, и Оливия ужасно расстроились. Оливия решила, что ей нужно обязательно поговорить с Жа-Жа.

В конце 1940-х именно Жа-Жа убедила Конрада нанять Оливию. В вечер своей свадьбы Жа-Жа потребовала у Конрада, чтобы он уволил свою секретаршу-блондинку и взял вместо нее Оливию. Истая католичка, Оливия одиннадцать лет работала администратором в лос-анджелесском клубе «Джонатан». Отец Лоренцо Малоне из колледжа Лойолы порекомендовал ее Конраду. («Вам важнее, чем клубу, иметь хорошего секретаря», – сказал священник Конраду.) Маленькая современная женщина с каштановыми волосами, затянутыми в узел, она не представляла Жа-Жа угрозы в ее браке с Конрадом, так что женщины всегда ладили друг с другом. Поэтому Оливия надеялась, что ее длительные и добрые отношения с Жа-Жа не пострадают от ее вмешательства в личную жизнь бывшей жены ее патрона. Она сразу села за машинку и на бланке отеля «Уолдорф-Астория» напечатала письмо Жа-Жа.

В этом письме от 5 мая Оливия писала, что не видит другого выхода, как написать ей, Жа-Жа, хотя та может подумать, что «я вмешиваюсь в вашу жизнь, но, думаю, вы знаете, что я люблю вас настолько, чтобы действовать только ради вашей пользы». Затем она рассказала о звонке Франчески Конраду, который, немного поговорив с дочерью, предложил ей поговорить с Оливией. О том, что, по словам Франчески, Жа-Жа «больше не хочет о ней заботиться», что Жа-Жа уже несколько раз сокращала ей содержание. Что Франческа собирается летом ехать в Лондон, но, поскольку ей негде там остановиться, она думает устроиться на работу в отеле «Лондон-Хилтон» и снимать там номер. Оливия объяснила Франческе, что из этого ничего не выйдет, так как сотрудникам компании не разрешается жить в принадлежащих ей отелях. Тогда Франческа сказала, что, если она не может поехать в Лондон, а Жа-Жа не хочет, чтобы она приехала к ней в Лос-Анджелес, может, ей можно будет провести лето в имении отца Каза Энкантадо. Оливия с сожалением объяснила девушке, что «Конраду это не по вкусу, что с тех пор, как сыновья его стали взрослыми, он не позволяет им жить с ним и даже сестрам запрещает приезжать к нему без предупреждения, так как с возрастом все больше предпочитает жить в одиночестве».

Вообще-то Ники жил у Конрада после развода с Элизабет Тейлор. Потом, когда он уехал, Конрад переделал для него гостевой домик, но Ники отказался возвратиться в поместье отца. Хотя Конрад определенно хотел, чтобы сыновья жили независимо, он не отказывал им в гостеприимстве, если им негде было жить. Он был не очень общительным, и все-таки сестры изредка и недолго гостили у него. Но с Франческой все было иначе, он действительно не хотел, чтобы она приехала в Каза Энкантадо.

«Надеюсь, она на меня не обиделась, – писала Оливия, оказавшаяся замешанной в личные дела Хилтонов. – Она была со мной очень любезна, но чувствовалось, что она расстроилась и растерялась. Мне очень хотелось бы ей помочь, но вы понимаете, что при всем моем желании руки у меня были связаны».

В заключение Оливия просила у Жа-Жа прощения за «свое вмешательство», но она считала, что Жа-Жа следует знать об этом. Она подписалась: «С любовью, Оливия».

Глава 8

«Какая еще Жа-Жа?»

Жа-Жа немедленно ответила на письмо Оливии.

«Дорогая Оливия, я вовсе не считаю, что вы вмешиваетесь в мою жизнь и в жизнь моей дочери», – писала она и выражала радость оттого, что Франческа обратилась за помощью к Оливии. Она благодарна Оливии за ее «роль посредника между Франческой и ее отцом, поскольку, видит бог, мне эта роль никогда не удавалась». Растить ребенка «в наш век» довольно трудно, особенно учитывая, что она воспитывает дочь без отца и к тому же постоянно занята в шоу-бизнесе. Однако, поспешила она добавить, она вовсе не оправдывает ни себя, ни дочь. Как только Конрад вернется в Лос-Анджелес, она намерена встретиться с ним и обсудить проблемы Франчески. Она благодарила Оливию за заботу о Франческе, подписалась «любящая Жа-Жа», а в постскриптуме приглашала Оливию как-нибудь вместе пообедать. «Нам с вами будет о чем поговорить. Возможно, вы слышали, что с тех пор, как мы с вами виделись в последний раз, я сменила не то одного, не то двух мужей».

Узнав, что Конрад возвращается в Лос-Анджелес, Жа-Жа, как и обещала, стала ему звонить, чтобы договориться о встрече. Не сумев до него дозвониться, она без предварительной договоренности явилась в Каза Энкантадо. Дворецкий Конрада Хьюго Менц, незадолго до этого сменивший Уилсона, сказал ей, что Конрада нет дома, что он находится в своем офисе. И Жа-Жа немедленно отправилась в офис Хилтона в Беверли-Хиллз.

Войдя в офис Конрада, она застала Оливию Уэйкмен на ее обычном месте в приемной перед кабинетом ее бывшего мужа. Женщины тепло поздоровались, Жа-Жа сделала ей комплимент, сказав, что она очаровательно выглядит. Затем сообщила, что два дня назад приехала из Европы и сегодня днем снова уезжает, поэтому очень торопится.

– Пожалуйста, скажите Кони, что к нему явилась королева драконов, – со смехом попросила она, пребывая в отличном настроении.

– Да, конечно.

Войдя в кабинет Конрада, Оливия доложила, что пришла Жа-Жа и сидит у него в приемной.

– Какая еще Жа-Жа? – спросил он.

– Жа-Жа Габор, кто же еще, – усмехнулась Оливия.

Через открытую дверь Жа-Жа слышала его вопрос и встревожилась. Он что, шутит? Нет, быть такого не может!

– С ним что-то случилось, – сказала она Оливии, когда та снова вышла в приемную. – Скажите, что с Кони? – в тревоге спросила она.

– Да ничего, все в порядке, – сказала Оливия.

– Но, Оливия, он так странно выразился! – не отставала от нее Жа-Жа. – Разве он не знает, кто я такая? Господи, уж не признак ли это старческого слабоумия? Скажите мне, Оливия, я член семьи и имею право знать.

– Пожалуйста, Жа-Жа, успокойтесь, – сказала Оливия, не желая вмешиваться. – Да вы сейчас сами его увидите.

И она проводила ее в кабинет Конрада.

– Кони, дорогой, ты прекрасно выглядишь, – как всегда, кокетливо воскликнула Жа-Жа и, усевшись на край его письменного стола, перекинула ногу за ногу.

Оливия вышла, оставив их наедине.

Никто не знает, о чем они говорили. Но позднее Жа-Жа заявила, что на ее просьбу, чтобы Франческа пожила у него «хотя бы неделю», Конрад ответил категорическим отказом. Он твердил, что Жа-Жа полностью отвечает за Франческу и он не желает вмешиваться в ее воспитание. Ей так и не удалось добиться его согласия. А поскольку Эве Габор нужно было ехать по делам на Запад и освободить свой дом в Хэмптонсе, Жа-Жа пришлось взять Франческу с собой в Европу. Перед отъездом Жа-Жа попыталась серьезно поговорить с дочерью. «Я твоя мать, – сказала она, – веришь ты мне или нет, но я очень люблю тебя. Я не хочу видеть, как ты постоянно расстраиваешься, пытаясь перетянуть отца на свою сторону. Это не получится. Тебе следует удовлетвориться существующими отношениями с отцом и не желать большего. Как много лет назад сделала я сама».

Глава 9

Простая жизнь

Холодным ноябрем 1966 года по одной из улиц на окраине Лос-Анджелеса брела женщина в длинном сером пальто и с желтым платком на голове. Подойдя к скромному дому, она медленно поднялась на крыльцо. Хотя ей было только пятьдесят девять лет, выглядела она значительно старше, и каждый шаг давался ей с заметным трудом. Несмотря на простую одежду, в ней чувствовалось достоинство, вызывающее уважение. Следом за ней шла молодая, прекрасно одетая леди, готовая подхватить старушку, если та вдруг споткнется. Пожилая женщина порылась в сумочке и достала ключ, затем отперла дверь в скромную квартирку с двумя спальнями.

– Дом, милый дом, – улыбнулась она.

Квартира была чистой и опрятной, но скудная меблировка говорила о том, что ее обитательница с трудом сводит концы с концами. В одной из спален стояли двуспальная кровать и две прикроватные тумбочки с лампами. Во второй – лишь кушетка и столик с лампой. В квартире было всего четыре окна, в кухне, в гостиной и в спальнях.

– Конечно, мне хотелось бы иметь окошко и здесь, – сказала женщина, входя в крошечную ванную комнату. – Но я привыкла обходиться и без него.

Эта женщина давно уже привыкла «обходиться без» многих вещей. Соседям трудно было представить, что в этом незавидном доме жила Мэри Саксон, бывшая жена одного из самых богатых, влиятельных и известных бизнесменов в мире – Конрада Хилтона. Мэри Саксон была матерью трех молодых людей, которых Конрад гордо называл своими сыновьями.

– Мне здесь нравится, – сказала Мэри своей невестке Триш Хилтон, снимая пальто и вешая его на крючок за входной дверью. – Хотя здесь не очень-то красиво. – Она показала на коричневый ковер с грубым ворсом. – Он у меня недавно, месяца три назад, но надо было видеть, какую борьбу я вела из-за него с хозяином! – Она засмеялась. – А потом он вздумал представить мне счет за ковер. Но, можешь быть уверена, я ни цента ему не заплачу!

Стены гостиной были выкрашены в мрачный темно-зеленый цвет. Кушетка, чайный столик со стопкой вырезанных из газет бланков конных скачек и два стула явно знавали лучшие времена.

Центром гостиной был черно-белый телевизор в деревянном корпусе на резных ножках.

– Видишь, что у меня есть? – спросила она, подойдя к нему, и объяснила, что сын Эрик подарил его в день ее рождения. Он хотел купить ей цветной телевизор, но она категорически отказалась, не желая, чтобы он тратил свои деньги на такую ерунду. – Цветной телевизор – это просто глупость. Если я захочу увидеть цвета, я просто выгляну в окно. Меня и этот устраивает.

Телевизор был покрыт большой кружевной салфеткой, а на ней аккуратно расставлены фотографии в простых рамках. Мэри показала на свадебные фотографии Баррона и Мэрилин, Эрика и Пэт. Затем взяла одну фотографию и сказала:

– А это мы с Маком, когда поженились. – Прижав фото к груди, она призналась, что очень по нему тоскует, и рассказала, что когда-то у нее должны были родиться близнецы, но… случился выкидыш. – И я потеряла своих малышей, – грустно проговорила она.

Триш услышала это в первый раз. Видимо, в семье предпочитали не говорить об этой трагедии.

– Я не знала, – смущенно сказала она.

– Ничего, ведь это было так давно.

Она поставила фотографию на телевизор и взяла другую.

– А это вы с Ники, вскоре после вашей свадьбы. Какой красивой парой вы были, дорогая!

Триш Хилтон рассматривала фото, мысленно возвращаясь в то особенное время.

– Господи! – воскликнула она. – Кажется, с тех пор прошла целая жизнь! Какой Ники здесь красивый, правда?

– Он и сейчас хорош собою, – суховато сказала Мэри и вернула фото на место. – Как видишь, у меня здесь фото всех моих внуков, которых я просто обожаю! – Она показала на стены, увешанные фотографиями смеющихся малышей, и каждого назвала по имени, будто демонстрируя хорошую память. Каждый новый внук доставлял ей радость и счастье, сказала она и снова подошла к телевизору. – А здесь ты видишь всех, кого я любила, – с гордостью сказала она.

Триш обратила внимание, что среди этих снимков не было портрета одного члена семьи – Конрада, но ничего не сказала.

Кое-кто из знакомых Мэри считали, что Конрад Хилтон мог бы больше сделать для своей бывшей жены. Разумеется, они исходили из того, что к 1966 году его состояние насчитывало порядка ста миллионов, так что он мог обеспечить Мэри Саксон более благополучную жизнь. Естественно, им казалось несправедливым, что он живет в роскошном поместье, тогда как Мэри ютится в скромной дешевой квартирке. Но он не помогал ей не потому, что до сих пор таил обиду за ее измену. Просто он заработал свое состояние тяжелым и упорным трудом и не собирался делиться им даже с сыновьями, не говоря уже о бывших женах.

Впрочем, Мэри Саксон никогда не просила денег у Конрада.

– Мальчики давали ей все, что она хотела, – рассказывала одна из ее невесток, Пэт Хилтон. – Если ей что-то было нужно, она звонила сыновьям, но речь никогда не шла о деньгах, а о каких-то необходимых вещах. Помню, однажды ей понадобился кондиционер, и она позвонила Ники. Он приехал и установил его. Мальчики заботились о ней, да и мы, их жены. – Однако больше всех проявлял к ней внимание Ники, который был очень к ней привязан. «Она никогда ничего не просила, – сказал один из ее родственников. – Ники сам заботился о ней, потому что был ее любимчиком».

– Она была не совсем обычной матерью, – рассказывала о ней Триш. – Любила ездить на скачки, играть в карты и в кости, ценила хорошую шутку. Не знаю, какой она была в молодости, но в старости она была замечательной женщиной. Порой мне хотелось спросить ее, изменила бы она что-нибудь, если бы ей пришлось начать жизнь заново? Но я так и не решилась причинить ей боль таким вопросом. Нас связывали очень близкие отношения. Я любила ее.

Глава 10

«Все будет хорошо, брат»

Роковым воскресным утром 20 ноября 1966 года Мэри Саксон позвонила Триш Хилтон. Ники только что ушел играть в гольф, поэтому к телефону подошла Триш.

– Со мной что-то не то, Триш, – сказала Мэри. – У меня ужасные боли.

Встревоженная Триш велела ей немедленно лечь в постель.

– Я сейчас приеду, – сказала он, хватая на бегу пальто и шляпку.

Приехав к дому Мэри, Триш увидела, что дверь распахнута. Она нерешительно вошла и огляделась, надеясь увидеть Мэри на кушетке. Сердце у нее замерло – Мэри там не было. Триш увидела ее в другой комнате. Мэри сидела на диване и смотрела прямо перед собой остановившимся взглядом.

– Боже, что с вами? – спросила она свекровь.

Та ничего не ответила, только покачала головой. Триш бросилась в кухню к телефону и вызвала скорую помощь.

«Скорая» приехала только через четверть часа. Уложив больную на носилки, санитары накрыли ее белой простыней.

– Нет, эту руку оставьте! – тихо сказала она и взяла Триш за руку. – Скажи моим мальчикам, что я их люблю, – прошептала она. – Ты сделаешь это для меня?

Триш со слезами обещала выполнить просьбу Мэри. Мэри кивнула и слабо улыбнулась. Санитары поместили ее в машину. Когда дверцы машины закрывались, она помахала на прощание своей невестке.

Едва сдерживая слезы, Триш последовала за «скорой» в больницу Святого Джона в Санта-Монике. Через полчаса в приемную вышел доктор и спросил кого-нибудь из родственников Мэри Саксон. Он был явно расстроен. Триш подняла руку и вышла вперед.

– Я ее невестка. С ней все в порядке? Я могу забрать ее домой?

– К сожалению, у вашей свекрови случился тяжелый сердечный приступ, – сказал доктор.

– Но она выздоровеет? – спросила Триш.

Он покачал головой:

– Мне очень жаль, мэм, но мы думаем, она не переживет эту ночь.

– Как?! – не веря своим ушам, проговорила Триш, едва устояв на ногах. – Но это невозможно! Еще вчера она прекрасно себя чувствовала. Мы с ней ездили в магазин, и она прекрасно себя чувствовала!

Триш стала звонить родственникам, чтобы сообщить страшную весть. Первым делом она дозвонилась до Ники в «Бель-Эйр Кантри Клаб». Стараясь не напугать его, она сказала, что его мать попала в больницу, поэтому ему нужно поскорее приехать. Затем сообщила об этом Баррону, который был дома с Мэрилин. Наконец, она позвонила в Хьюстон Эрику и Пэт. Поскольку ему было далеко ехать, она сказала ему все, как есть: его мать перенесла тяжелый сердечный приступ и вряд ли доживет до утра. Он разрыдался и попросил держать его в курсе.

– Ты позвонила папе? – спросил Ники, через полчаса вбежавший в приемный покой.

Триш объяснила, что не стала ему звонить, она считает, что это должен сделать он, Ники. Тот согласился с нею.

– Родная, мне так жаль, что все это свалилось на тебя, – обняв жену, сказал Ники.

И тут Триш собралась с духом и решила сказать ему всю правду.

– Ники, твоя мама может не дожить до утра.

Он смотрел на нее во все глаза, словно не верил ее словам.

– Доктор сказал… она… она умирает.

Слезы выступили у него на глазах, и он воскликнул:

– Не может быть! Мама. Она еще такая молодая, ей всего пятьдесят девять! – Он вдруг показался Триш испуганным мальчиком.

Она нежно обняла его.

– Нужно позвонить Конраду, – прошептала она ему на ухо. – Ники, ты должен позвонить отцу. Иди же!

Она подтолкнула его, и, с трудом переставляя ноги, он побрел к телефону-автомату.

Тем временем приехали встревоженные Баррон и Мэрилин.

– Что с мамой? – спросила Мэрилин у Триш. – Как она?

Триш рассказала о положении дел. Стоявший за женой Баррон без сил опустился на стул и закрыл лицо руками.

Положив трубку, Ники подошел к родственникам с застывшим лицом.

– Знаете, что сказал отец? Он не приедет, – потрясенно пробормотал он.

– Ты уверен? – Мэрилин исподтишка посмотрела на Баррона. – Это действительно так, Ники?

– Да, – сказал Ники. – Он попросил меня держать его в курсе.

Возникла неловкая пауза.

– Что ж, так и сделаем, – проговорил Баррон. – Будем держать его в курсе, как он сказал.

Семья ждала сообщений. А тем временем врачи решили не переводить Мэри в палату. Они были уверены в ее скорой смерти, поэтому решили оставить больную в отделении интенсивной терапии. Ники, Триш, Баррон и Мэрилин несколько часов поочередно сидели с ней рядом в маленькой палате, где она лежала под наркозом на узкой койке. Наконец, когда все они были в комнате ожидания, к ним вышел хмурый доктор и сообщил скорбную весть: Мэри Саксон скончалась.

– Нет! – воскликнул Ники. – Не может быть! – Рыдания не давали ему говорить.

Баррон только скорбно качал головой, и Мэрилин бережно обняла его.

Стараясь держаться, Триш подошла к Ники и положила ему руки на плечи.

– Ники, ты должен попрощаться с мамой. Пойди к ней.

– Нет, я не могу, не могу, – заливаясь слезами, пробормотал он. – Пожалуйста, Триш, не заставляй меня. Я просто не могу.

Баррон подошел к старшему брату и обнял его.

– Мы сделаем это, Ники. Не бойся, мы сможем это сделать. – Триш и Мэрилин грустно смотрели, как братья собираются с силами. – Пойдем, Ники. Мы нужны маме. Все будет в порядке, братишка.

Сыновья Хилтона медленно направились к маленькой, отделенной занавеской палате, и Баррон продолжал успокаивать брата:

– Все будет хорошо, брат, все будет хорошо.

Часть ix

В отцовском доме

Глава 1

Проблемы с Ники

После смерти матери Ники Хилтон погрузился в тяжелую депрессию. Мэри всегда была ему надежной опорой, в любой момент он мог ей довериться, и вот ее нет! В надежде смягчить боль утраты, Ники снова принялся пить и принимать наркотики, в частности секонал. В то время секонал принято было назначать известным клиентам, занимающимся напряженной работой. Поскольку Ники уже давно принимал наркотики, Триш не видела в этом проблемы. Она считала, что Ники в хороших руках, так как доктор Ли Сигл и его сорокасемилетняя жена Норин Нэш были его хорошими друзьями.

– Ники страдал тяжелой бессонницей, – вспоминала Норин Нэш, – и мой муж всячески ему помогал. Хотя секонал помогал ему расслабиться, все-таки, мне кажется, ему слишком много его прописывали. Но нужно иметь в виду, что Ники не покупал наркотики где-то на улице, чтобы поднять себе настроение, а получал их от доктора, который постоянно наблюдал его. Мой муж заботился о Ники и часто давал ему таблетки, содержащие только сахар и снотворное средство. Однажды для излечения бессонницы он направил его к гипнотизеру. Он любил его как сына и всячески стремился ему помочь, но это было очень трудно.

На второй год совместной жизни Ники и Триш во время отдыха, который они проводили в Акапулько, произошел случай, который надолго запомнился Триш. Ники много пил и одновременно принимал большое количество секонала, и в результате ему стало очень плохо. Испуганная Триш спустила в туалет все таблетки. Хуже этого она ничего не могла придумать. Позднее она вспоминала: «У него начались судороги, и я подумала, что он умирает. В конце концов один мексиканский доктор выписал ему секонал, и мы стали давать ему наркотик маленькими дозами, пока он не пришел в себя».

– Хотя Ники по-прежнему появлялся в офисе, – рассказывал Стюарт Армстронг, друг и заместитель Ники, когда тот возглавлял гостиничное отделение корпорации «Отели Хилтон», – после смерти Мэри он стал очень рассеянным, не таким энергичным. Мэри говорила мне: «Сейчас у Ники тяжелый период, но он выдержит. Боюсь только, что Кони так не думает». Она была права. Конрад действительно уже не надеялся на перемены к лучшему в состоянии Ники. К тому же совсем недавно Ники с Триш приобрели великолепный особняк в Холмби-Хиллз за 450 тысяч долларов (сегодня это более 3 миллионов). Так что ко всем сложностям добавились и финансовые затруднения.

Назначение на новый пост в корпорации налагало на Ники совершенно новые обязанности именно в тот момент, когда он был меньше всего готов к этому. Зачастую он был просто не в состоянии явиться на службу. «Я беру отгул, – говорил он, – и могу себе это позволить. Компания принадлежит моему отцу». Баррон покрывал его. «Баррон больше всех старался скрыть от Конрада, что Ники не вышел на работу», – говорил Боб Нил.

– Помню, однажды мы нигде не могли найти Ники, и вместо него в тот день работал Баррон. И вдруг в офис неожиданно пришел Конрад, – вспоминал Боб Нил. – Узнав об этом, Баррон сказал нам, что ему нужно скрыться, и выбежал через заднюю дверь, чтобы не столкнуться с отцом. Чуть позже он откуда-то позвонил Конраду в офис и сказал, что Ники сидит у него, то есть в очередной раз выручил брата. Он специально ушел из офиса, чтобы создать Ники алиби.

Но как Баррон ни старался, ему не всегда удавалось скрывать от Конрада отсутствие Ники.

– Однажды Ники пропал на целую неделю, – рассказывал Боб Нил. – Мы понятия не имели, где он может быть. И боялись самого страшного – что он умер в каком-нибудь притоне. Баррон и Мэрилин с ума сходили от страха. И нам ничего не оставалось, как позвонить Конраду. Но мы сказали, что он взял отпуск. Наша выдумка оказалась неудачной. «Да как он посмел взять отпуск вне графика?» – возмутился Конрад. Он рассердился не меньше, чем если бы узнал, что Ники просто исчез.

Наконец, больше чем через неделю, Ники явился в офис как ни в чем не бывало. Конрад проходил мимо его кабинета, увидел его и набросился с выговором за то, что тот без предупреждения улетел в отпуск. «Какой отпуск? – удивился Ники. – У меня были дела. Не был я ни в каком отпуске. С чего ты решил?» Конраду этого было достаточно. «Да ты понимаешь, сколько дел ты пропустил? Это тебе не игрушки! Важный международный бизнес требует ежедневного руководства, и ты отвечаешь за него». Ники признал свою вину и обещал восполнить свое отсутствие усиленной работой, но Конрад все равно был очень недоволен им.

– Ники небрежно относился к работе, и Конрад не мог с этим примириться, – вспоминала Норин Нэш. – Речь шла о громадных деньгах – миллионах, сотнях миллионов. Я хочу сказать, их корпорация представляла собой высший эшелон крупного бизнеса и власти. Им нельзя было тратить время на какие-то глупости.

– Может, ему просто не по силам ответственность, которую мы на него возложили, – предположил однажды Баррон в разговоре с Конрадом в присутствии нескольких служащих.

Три недели Ники ежедневно являлся на работу, но потом снова пропал на целых четыре дня.

– Проблема в том, что он не в состоянии с собой справиться, – возразил Конрад. – Просто не знаю, что делать…

Глава 2

Twa поглощает «Хилтон интернейшнл»

– Рад сообщить, что этот год был самым успешным для отделения «Хилтон интернейшнл», – сказал Ник Хилтон на собрании директоров корпорации «Отели Хилтон».

Дело было в начале декабря 1966 года. Ники сидел в одном конце стола, Баррон – в другом, по обеим сторонам длинного стола красного дерева расместились по шесть членов совета. Конрад занимал кресло рядом с Барроном. Ники, как глава международного отделения, делал ежегодный доклад о деятельности компании высшим руководителям концерна.

За последние пять лет, объяснил он, доходы компании превысили 143 миллиона. При этом только за один 1966 год, когда работу компании возглавил Ники, отделение принесло 122 миллиона прибыли! За отчетный год в 35 заграничных отелях Хилтона остановилось 4,8 миллиона гостей. Строилось еще 11 отелей, и еще 25 находились в стадии планирования.

– Просто невероятно! – с восторгом воскликнул один из директоров, Генри Кроун.

Ники уверенно и довольно улыбнулся.

– А 1967 год станет еще более успешным, – заявил он и рассказал о своих планах по маркетингу на следующий год, а также о других мерах для привлечения клиентуры. Он стремился к тому, чтобы человек, планируя свой отпуск или деловую поездку, отдавал предпочтение отелям «Хилтон».

Когда Ники умолк, Баррон улыбнулся и показал брату большой палец. Лицо Конрада оставалось непроницаемым. Он сидел погруженный в свои мысли и лишь изредка машинально кивал.

Невозможно было отрицать, что под руководством Ники международное отделение действительно добилось большого успеха. Но Конрад понимал, что доброе имя Хилтона и стремительное возвышение его империи были обязаны некой инерции успеха, которую не мог ослабить даже глава отделения, который часто отсутствовал на работе. Только представить, чего бы оно добилось, если бы Ники добросовестно занимался делами! Конрад не мог не задать этот вопрос своим коллегам. Баррон и Эрик растерянно переглянулись. Они любили брата и не хотели его ограничивать. Однако, видимо, снисходительность Конрада по отношению к своему тезке имела какие-то пределы.

Ники же вроде и не подозревал о том, какую реакцию его отношение к работе вызывало у отца. Вечером после отчетного доклада он вместе с Триш и их подругой Кэрол Уэллс Дохени обедали в ресторане «Чейзен» в Западном Голливуде. Он был в отличном настроении, рассказывал о своих грандиозных планах, о новых идеях по распространению сети отелей за рубежом.

– Думаю, что следующий год будет для нас необыкновенно удачным! – сказал он.

– Похоже, вам обоим нравится быть представителями «Хилтон интернейшнл», правда? – спросила Кэрол, видя сияющие лица Ники и Триш.

– Вообще я об этом и не думала, – сказала Триш. – Но это действительно очень приятно и интересно. – Она пояснила, что ей нравится путешествовать, принимать участие в открытии новых отелей, знакомиться с новыми интересными людьми. Это нравится и ей, и Ники. – Даже не знаю почему…

– Зато я знаю, – вставил Ники. – Потому что мы с тобой отличная команда! – И он устремил на жену восхищенный взгляд.

– Ну, не знаю, – застенчиво проговорила Триш. – Это ты звезда своей семьи, и всегда ею был, – улыбнулась она своему обаятельному супругу.

– Верно, Ники! – воскликнула Кэрол. – Ты у нас как. как Кеннеди! Ты обладаешь такой же харизмой и магнетизмом!

Ники покраснел от смущения.

– Я тут ни при чем, – скромно заметил он. – Просто нам повезло оказаться в нужный момент в нужном месте.

Конец 1960-х годов был расцветом для американской индустрии путешествий. Количество людей, пользующихся авиарейсами, было рекордным, особенно после того, как все авиалинии приобрели гигантские аэробусы. Теперь любой человек мог с легкостью добраться до самых отдаленных уголков мира, были бы деньги на самолет и на номер в отеле.

С увеличением самолетных рейсов международная авиакомпания «Пан Америкэн» основала свою сеть отелей «Интерконтиненталь», что позволило ей получать еще больше прибыли. Идея компании состояла в том, что она доставляла пассажиров прямо к своим отелям, которые арендовались или покупались ею по всему миру – всего их было 36, – предоставляя не только удобства, но и скидку при покупке авиабилета. Эта сеть отелей была для Конрада как кость в горле. Дело в том, что она действовала в тех же частях света, что и «Отели Хилтон», приобретая, но чаще арендуя отели за границей, привлекая местных девелоперов для проектирования, строительства и обновления этих отелей, а затем заключала договор с местными властями на их аренду и управление. Пока что, к 1967 году, «Интерконтиненталь» не замахивалась на приобретение отелей в США, поэтому хотя бы здесь Конраду удавалось удерживать свое первенство. Однако он сознавал, что идея совместить путешествия самолетом с предоставлением номера в отеле была очень продуктивной. Он досадовал, что эта идея не пришла ему в голову – ведь он всегда гордился своим предвидением и лидерством в гостиничном бизнесе.

Эту досаду немного смягчило обращение к нему в конце 1966-го представителей компании TWA, «Транс уорлд эйр-лайнс инк.», главного конкурента «Пан Америкэн», с просьбой рассмотреть возможность их совместного бизнеса. IWA тщательно изучила стремительно развивающуюся сеть отелей «Хилтон интернейшнл» и нашла целесообразным сотрудничать с этой знаменитой компанией. Это позволило бы ей конкурировать с «Пан Америкэн» без создания собственного гостиничного бизнеса, а просто воспользоваться брендом Хилтона. Речь шла о сумме в 200 миллионов долларов, и Конрад, который по-прежнему стремился к расширению бизнеса, заинтересовался этим предложением.

Глава 3

Надоело быть непонятым

В конце 1960-х противоречивое отношение Конрада Хилтона к старшему сыну еще больше осложнилось. Это можно было понять. Ведь большую часть уже взрослой жизни старшего сына Конраду приходилось иметь дело с его непредсказуемым поведением. И Конрад просто устал от всех этих проблем.

Боб Нил вспоминал один тревожный вечер в ноябре 1966-го, когда он стал свидетелем тяжелого разговора Конрада с Ники. Нил и Ники находились в гостиной большого особняка Ники и смотрели по телевизору передачу об убийстве Кеннеди. Эдгар Гувер только что сообщил о том, что имеются все доказательства того, что Ли Харви Освальд действовал в одиночку.

– Чушь! – воскликнул Ники. – Стрелявших было минимум два или три человека. Они должны были прикрывать друг друга.

Друзья обсуждали заговор об убийстве президента за чайным столиком, где стоял хрустальный графин с виски и их пустые стаканы. Когда вошла Триш и сказала, что неожиданно пришел Конрад, Ники присвистнул и, усмехнувшись, сказал: «Здрасте!»

Следом за ней в гостиной появился Конрад, как всегда продтянутый и энергичный. Бросив взгляд на столик, он остановился и посмотрел на Ники:

– Смотри не переборщи с этим, завтра рабочий день.

– Пап, да я только чуть-чуть, – слабо возразил Ники.

– Ты в этом уверен? – Конрад остановился перед сыном, сложив на груди руки и закрыв собой экран телевизора.

– Присаживайся, папа, – пригласил Ники, пытаясь умиротворить его. – Почему бы тебе не расслабиться?

Отказавшись садиться, Конрад начал расспрашивать сына о какой-то парижской сделке, касающейся корпорации. Но Ники не был настроен на деловой разговор. Он сухо сказал, что документы по парижской сделке находятся у него в офисе и он не заучивал их наизусть.

– Придется тебе подождать до завтра, когда я приду на работу, – сказал он, по словам Боба Нила.

– Когда я был в твоем возрасте, я все держал вот здесь. – И Конрад указал на свою голову. Затем он сказал, что, когда начинал бизнес, он был в курсе всего, что происходило, потому что «именно так мы и работали в мое время».

Намеренно ли Конрад цеплялся к Ники? Может, и нет. Но Ники обиделся.

– Что ты хочешь этим сказать? – раздраженно спросил он.

– Ничего, – сказал Конрад. – Просто разговариваю со своим сыном.

Ники встал.

– Слушай, я знаю, что ты мною недоволен, – с вызовом сказал он. – Но ты видишь это, прямо перед тобой? – Он указал на себя. – Это лучшее, что у меня имеется, и с этим мне приходится работать.

Конрад серьезно смотрел на Ники, будто стараясь понять сказанное. Затем повернулся и направился к двери.

Ники испугался и сразу сник:

– Подожди, пап! Постой! – Он кинулся за ним. – Ну, подожди, папа!

Неизвестно, о чем они говорили, выйдя из гостиной. Однако разговор был явно неприятным, судя по расстроенному виду Ники, с каким он вернулся и сел рядом с Бобом.

– Напрасно я вспылил, – пробормотал он, спрятав лицо в руки. – Просто я почувствовал себя в его глазах полным и безнадежным неудачником. – Он налил себе виски.

– Но это не так, – возразил Боб. – Не стоит себя недооценивать. Отец считает, что ты отлично работаешь, иначе он не повысил бы тебя в должности.

Ободрения друга не помогли.

– Я устал оттого, что меня не понимают, – сказал Ники со слезами на глазах. – Ни отец, ни брат, вообще никто. Это меня изматывает. – Он закрыл лицо руками, будто вот-вот разрыдается. Но он не заплакал или… не смог заплакать.

Друзья заговорили о старении, о его грустных последствиях. Ники признался, что никогда не думал, что с возрастом его отец так изменится.

– Он всегда был человеком, с которым можно было найти общий язык. А сейчас стал таким придирчивым, таким неуживчивым. – Затем его вдруг осенило. – Послушай, он, наверное, боится. Точно, Боб. Он боится смерти! Но, черт! Я тоже. Я тоже не готов умереть, дружище.

Боб заверил друга, что у него «впереди еще долгая жизнь».

– Знаешь, чего я хочу? – с озорной улыбкой сказал Ники. – Чтобы, когда мне будет восемьдесят лет, я задал такую же взбучку своим сыновьям и им пришлось бы молча снести ее. И мне будет плевать на них, потому что так уж оно заведено, верно?

Друзья рассмеялись и, чокнувшись, опрокинули еще по порции виски.

Глава 4

Ничего личного

В середине января 1967 года Конрад Хилтон и Чарльз Тиллингаст-младший, председатель правления TWA, достигли принципиальной договоренности о поглощении TWA компании «Хилтон интернейшнл». Сделка предусматривала, что TWA выпустит на каждую акцию «Хилтон интернейшнл» 0,275 обыкновенной акции TWA и половину привилегированной акции TWA нового выпуска. Такой обмен акциями давал корпорации «Отели Хилтон» минимум 250 миллионов долларов дохода и гарантировал, что ее зарубежные отели сохранят имя Хилтона. И многие директора – хотя, конечно, не все – сохранят свою работу. Но отделение «Хилтон интернейшнл» отныне будет принадлежать не Конраду Хилтону, а TWA.

Фрэнк Вангеман, работавший в это время в корпорации «Отели Хилтон», вспоминал:

– Как первый вице-президент и, соответственно, один из директоров корпорации я участвовал в принятии решения. Поэтому был свидетелем этой сделки, о которой Конрад Хилтон впоследствии очень жалел. TWA сказали нам: «Если вы продадите нам ваш бизнес за рубежом, то с нашим опытом работы по всему миру новая компания будет развиваться быстрее, что будет выгодно вашим акционерам». И Конрад согласился на это…

Для Ники Хилтона это была ужасная новость. Поскольку он руководил зарубежным отделением, следовало ожидать, что либо он потеряет свой пост, либо будет значительно понижен. Любой вариант означал серьезное изменение в его жизни. Как выразился поверенный Хилтона Майрон Харпол:

– Неминуемо должно было обостриться библейское соперничество между братьями Барроном и Ники. Но, – поспешил он добавить, – у мистера Хилтона и помимо Ники были причины продать свою зарубежную собственность. Сначала Кастро национализировал отель «Гавана-Хилтон», а затем было совершено нападение на его отель в Каире. Он говорил мне, что начинает опасаться за свои отели за границей.

Эта тревога тоже сыграла роль в принятии решения о продаже компании, как, разумеется, и разочарование в Ники.

Майрон Харпол не принимал участия в этих щекотливых переговорах, но, как поверенный Конрада, был в курсе происходящего. Он рассказывал:

– Баррон одобрял эту идею, считал, что она принесет корпорации большие деньги. Конрад полностью был согласен. К сожалению, в результате этой сделки роль Ники в компании значительно снижалась. Вспоминая об этом сейчас, думаю – учитывая непредсказуемый характер Ники, – что, наверное, следовало более тщательно взвесить, как такое изменение отзовется на его самолюбии и самооценке. Но Ники вел довольно безалаберный образ жизни, и это делало его уязвимым. Он так доверял людям, что даже не осознавал, что ему грозит.

Соображения власти и денег для Ники не имели такого большого значения, как для Конрада и Баррона. Его больше волновало одобрение отца.

– Но если вы не понимаете значения власти и денег, вы не можете быть преуспевающим Хилтоном, – пояснила Норин Нэш. – У Конрада и Баррона на это были одинаковые взгляды. Баррон часто говорил: «С деньгами приходит власть, а с властью – деньги». Ники же был более эмоциональный, не такой рассудочный. Многие его решения были приняты под влиянием чувств, а не разума. Тогда как Конрад и Баррон были одного склада, более жесткого и рационального.

– Когда шли эти переговоры, мы с Ники были в Африке, на открытии отеля «Хилтон» в Рабате, – вспоминала Триш. – Поскольку я изучала французский, я произнесла на этом языке речь по случаю открытия отеля. Ники очень гордился мною. Мы были чем-то вроде королевской четы, встречая гостей на одном из самых пышных приемов для прессы в истории отелей Хилтона. Но Баррон и Конрад там не присутствовали. Хотя нам это показалось странным, Ники воспринял это как знак доверия. «Значит, они считают меня достойным партнером, если отправили меня сюда одного», – сказал он. К сожалению, оказалось, их отсутствие объяснялось совершенно другими причинами.

– Я люблю тебя! – сказал Ники жене в новогодний день 1967 года за праздничным столом с шампанским. Они не подозревали, что несет им этот год. В тот момент они чувствовали себя невероятно счастливыми, и это было самым главным. – Хочу, чтобы ты это знала, Триш, и верила в это всегда, до конца твоей жизни.

Триш была растрогана неожиданным откровением мужа.

– С чего ты вдруг решил мне это сказать? – спросила она, сморгнув слезы.

– Потому что мне давно нужно было это сделать, – сказал он. – Прости, если иногда я вынуждал тебя думать, что не люблю тебя. Поверь, я знаю, как тяжело, когда любимый человек разочаровывает тебя. Поэтому прошу у тебя прощения.

Что говорить, конечно, Ники не был идеальным мужем. Характер у него был неровный, вспыльчивый, а его пристрастие к алкоголю и наркотикам вынуждало его жену постоянно быть настороже. Но Триш неустанно вела, как она это называла, «борьбу за добро», любила и всячески поддерживала своего мужа. При всех своих недостатках он никогда ее не обманывал и ни разу не ударил, как и обещал ей много лет назад. Он доверял ей так, как никому другому. Он благословлял землю, по которой она ступала, был убежден, что она просто не способна на зло. Поэтому она всегда была готова помочь ему, поддержать. Скоро Ники предстояло почувствовать, что Триш нужна ему, как никогда раньше.

Глава 5

Откровенный разговор

– О том, что Конрад и Баррон продают отделение Ники, мы узнали, по-моему, в начале февраля 1967 года, – вспоминала Триш Хилтон. – С нами эта сделка не обсуждалась. Ники увидел статью в «Тайм» [в номере от 27 января 1967 года], вот так и узнал об этом. Нам только и оставалось, что ошеломленно смотреть друг на друга и думать: почему?! Это был очень страшный момент, полное крушение всех надежд. Я сказала: «Ники, я в тебя верю, ты человек очень сильный, ты перенесешь это, и все наладится». – «Верно, – сказал он. – Я это перенесу». На самом деле он был просто потрясен, раздавлен.

Понятно, что Ники сразу договорился о срочной встрече с Конрадом и Барроном. Он взял с собой на встречу Боба Нила, как он объяснил, в качестве свидетеля. Желание Ники иметь свидетеля предполагает, что он решил бороться за свое будущее в компании. Все прошли в кабинет Конрада; он сидел за своим столом, остальные – напротив.

– В чем дело, папа? – начал разговор Ники.

Как рассказывал Боб Нил, Конрад и Баррон переглянулись, как бы решая, кто заговорит первым. Затем Баррон сказал:

– Послушай, это просто-напросто выгодная сделка. Ничего личного, поверь, Ник. – Он добавил, что как-нибудь в другое время они втроем обсудят стратегические причины такого решения. А сейчас они с Конрадом хотят, чтобы Ники понял одно: «это решение не направлено против тебя лично».

– Ты что, издеваешься надо мной? – рассердился Ники. – Что значит «ничего личного»?! – Он напомнил Баррону, что еще года не прошло с того торжественного приема, когда он был объявлен главой международного отделения корпорации, о произнесенных речах, о тостах в его честь. На следующий день об этом появилось сообщение в прессе, и он приступил к работе. – А теперь ты будто заявляешь всем: «Забудьте об этом, оказывается, Ники Хилтон не способен вести эту работу. Просим извинить за дезинформацию». По мне, так это очень даже личное!

– Ник, ты меня не слушаешь, – возразил Баррон. – Повторяю тебе, дело не в тебе, а в выгоде компании.

– Может, нам немного успокоиться, – вмешался встревоженный Боб Нил. Он напомнил, что все они родственники, что они любят друг друга. – Прекрати, Баррон, – обратился он к нему. – Это же Ники, твой брат!

– Не твое дело, Боб, – раздраженно заявил тот.

Вернувшись к теме разговора, Ники сказал, что, на его взгляд, это слияние не принесет им ничего хорошего. Но если уж они так решили, ему придется смириться с этим. Однако у него остается главный вопрос: почему все было решено без него?

– Ник, мы хотели привлечь тебя к переговорам, – объяснил Баррон, – но не могли тебя найти.

Затем он сказал, что ни он, ни Конрад никогда бы намеренно не приняли такого важного решения у него за спиной, но ведь Ники сам знает, что он постоянно куда-то пропадал. Ники растерянно смотрел на него, словно не зная, что на это возразить. Неужели с ним действительно нельзя было связаться? Казалось, он не мог точно это вспомнить.

– Повторяем тебе, Ник, это вовсе не против тебя, – вставая, сказал Конрад и предложил поговорить об этом позже, когда все успокоятся, – и желательно без Боба Нила. – А пока на этом все, – заключил он.

– Все?! – вскричал пораженный Ники. Он тоже встал и сказал: – Пойдем отсюда, Боб. Я не обязан это слушать.

– Нет, погоди! Можно же что-нибудь придумать, – ответил тот, стараясь утихомирить друга. – Мы не можем просто так уйти!

– Нет, Боб, с меня хватит, – отказался Ники. Уже стоя в дверях, он посмотрел на отца и брата и сказал: – Я достаточно серьезно работал на компанию и заслужил того, чтобы меня поставили в известность, вот все, что я хочу вам сказать.

С этими словами он выбежал вон вместе с Бобом Нилом.

– Ник, подожди! – воскликнул Баррон и бросился вслед.

Ники остановился.

– Я беспокоюсь за тебя, – сказал Баррон, положив руку брату на плечо. – Приходи сегодня вечером, и мы поговорим об этой истории. И захвати с собой Триш. Пообедаем вместе с Мэрилин. Часов в восемь, идет?

Ники посмотрел на него и кивнул, по-видимому уже успокоившись. Одного ласкового слова Баррона было достаточно, чтобы у Ники изменилось настроение. Как будто он только в этом и нуждался. Видно было, он чувствовал себя совершенно измученным.

– О’кей, Баррон. Увидимся вечером.

– И смотри не опоздай! – Баррон улыбнулся ему и хлопнул по плечу.

– Ладно, пока. – Ники тоже улыбнулся, но слегка натянуто.

– Присмотри за ним, ладно? – попросил Баррон Боба и поспешил вернуться к Конраду.

Глава 6

Вопрос решен

Тщательно обдумав тяжелый разговор с отцом и братом и набравшись духа для неминуемого противостояния, Ники Хилтон стал искать себе союзников. Ему нужно было заручиться поддержкой достаточного количества членов правления, которые могли наложить вето на сделку о поглощении. Как ни странно, самым надежным и твердым союзником Ники оказался давний близкий друг и коллега Конрада, полковник Генри Кроун. Бывший владелец Эмпайр-стейт-билдинг и давний член совета директоров корпорации «Отели Хилтон», Кроун тоже считал большой ошибкой продажу отделения «Хилтон интернейшнл», о чем прямо заявил Конраду. По случайному совпадению, Говард Хьюс из TWA недавно именно Кроуну предложил приобрести контрольный пакет акций TWA, но он отказался, считая эту компанию недостаточно надежной и стабильной.

– Джентльмены, – обратился Ники к совету директоров на совещании, посвященном этой сделке, – давайте спокойно поговорим о деле, забыв о своих личных чувствах. Вы согласны? Отлично. – И он подчеркнул, что в настоящее время огромное множество людей путешествуют по всему миру и что количество туристов и бизнесменов, пользующихся отелями в разных частях земного шара, будет только увеличиваться. Поэтому корпорация ни в коем случае не должна покидать завоеванные ею позиции в международном бизнесе.

Генри Кроун решительно поддержал его и, указав на огромную сеть зарубежных отелей Хилтона, заявил, что в данный момент было бы огромной ошибкой отказаться от них.

– Но ожидается, что акции TWA будут расти в цене, – защищая идею сделки, возразил Баррон. – А это будет выгодно всем нам.

– Джентльмены, в жизни мне часто приходилось идти на риск, – сказал наконец Конрад и объяснил, что, хотя настоящее решение явно рискованное, оно представляется ему «выигрышным».

– Но, отец, речь идет о том, что наши зарубежные отели потеряют право на имя Хилтон, – возразил Ники и напомнил, сколько труда ему стоило сделать это имя международным брендом. – Объясни, почему ты на это идешь?

– TWA намерена конкурировать с «Пан Америкэн» на новых рейсах в Китай, а там у нас тоже есть отели, которые ждут своих клиентов, – отвечал Конрад. – К тому же в ближайшие несколько лет TWA собирается приобрести большое количество гигантских «Боингов-747». Ник, люди летают самолетами, вот в чем тут соль…

– Я это прекрасно понимаю, – сказал Ники. – И в каждой стране у нас есть отели, готовые принять их. Так зачем же мы все их отдаем в руки TWA?

Какие бы доводы ни приводились в обоснование целесообразности сделки, они не убедили ни Ники, ни Генри Кроуна, которых поддерживали и несколько директоров корпорации. Однако все эти разговоры были пустой формальностью, ибо вопрос уже был решен.

Глава 7

Триш идет к Конраду

Триш Хилтон решила помочь мужу и, преодолев страх перед Конрадом, надумала приехать к нему в Каза Энкантадо. Этот шаг требовал мужества, так как Конрад был человеком эпохи, когда мнение женщины, тем более в вопросах бизнеса, не принималось всерьез. Она не могла рассчитывать, что в свои восемьдесят лет он вдруг изменится и прислушается к ее совету. С другой стороны, мнением Оливии Уэйкмен он, похоже, не пренебрегал, так что попытаться стоило. «Наверное, мне нужно было десять раз подумать, прежде чем решиться на этот шаг, – вспоминала она впоследствии. – Но мне он казался единственно верным, поэтому я скрыла от Ники свое намерение – он наверняка стал бы меня отговаривать».

При входе в громадную гостиную Конрада она впервые показалась Триш какой-то обветшалой. «Здесь явно ощущалось отсутствие женской руки, – рассказывала она позднее. – Казалось, Конрад не менял мебель с тех пор, как обосновался в поместье. Все вокруг по-прежнему поражало изысканной роскошью, характерной для богатой виллы где-нибудь на юге Франции, но сразу было видно, что здесь живет закоренелый холостяк. Даже портьеры выглядели пыльными и поблекшими. Гостиная определенно нуждалась в обновлении».

– Спасибо, что приехала вовремя, – поздоровавшись с Триш, сказал Конрад. – Ты знаешь, я не выношу, когда меня вынуждают ждать.

Он был в превосходно сшитом костюме и держался со старомодной вежливостью.

– Конечно, знаю, Конни, – улыбнулась она, обняв своего свекра.

– Сам я в жизни ни разу не опоздал на встречу, – усмехнулся он.

Они уселись в кожаных креслах лицом друг к другу. И, слегка откашлявшись, Триш приступила к тщательно заученной речи.

– Я знаю, что вы любите своего сына, – осторожно начала она. – Поэтому очень прошу вас, пожалуйста, не поступайте так с Ники.

– А как, по-твоему, я ним поступаю? – нахмурясь, поинтересовался Конрад.

– Ну, я имею в виду эту сделку с TWA… Она ведь не отменена, да?.. Я хочу сказать. – Триш осеклась, и Конрад с невозмутимым лицом ждал, когда она придет в себя.

Затем она сказала, что это слияние кажется ей плохой идеей, что Ники очень тяжело это переживает.

– Но как эта сделка касается тебя, Триш? – Он с любопытством смотрел на нее, будто действительно хотел это понять.

Ники – ее муж, объяснила Триш, следовательно, все, что беспокоит ее мужа, волнует и ее. «В этом вся его жизнь!» – подчеркнула она.

– Ну, лично я далеко в этом не уверен, дорогая, – сказал он. – Но даже если это так, прости меня, если я скажу, что вряд ли ты вправе обсуждать этот вопрос.

– Почему?

– Да потому что мы с тобой никогда не говорили о делах, и не думаю, что сейчас стоит это делать.

– Но…

– Прошу тебя. Я не хотел тебя обидеть, просто старался быть откровенным.

– Но. Я.

– Я очень люблю своего сына, – продолжал он. – И могу тебя заверить, что позабочусь о нем, как всегда заботился о своих сыновьях. А теперь. – Он встал. – Мне было очень приятно видеть тебя, дорогая. – Он поцеловал ее в щеку и взял ее руки в свои. – Уверен, ты сама найдешь выход, не так ли? Передай от меня теплый привет вашим разбойникам.

И Конрад всем своим видом дал понять, что встреча окончена.

– Нет, подождите! – Триш собрала все свое самообладание. Разговор прошел совсем не так, как она думала, и она хотела повернуть его по-своему. – Я думаю только о вашем сыне. Я люблю его, ради него сделаю все что угодно и очень тревожусь за его состояние!

Конрад бесстрастно слушал ее. Он считал, что бизнес есть бизнес и никак не связан с чьими-либо проблемами, даже семейными.

– Ну, так мы закончили, дорогая? – спросил он. – Или тебе есть еще что сказать? – Глядя на нее с терпеливой улыбкой, он выждал несколько секунд.

– Нет, – сдалась она. – Я сказала все, что хотела.

– Хорошо, – сказал Конрад, улыбнулся, кивнул ей и вышел, оставив ее одну в гостиной.

Через минуту вошел Хьюго Менц.

– Вы позволите проводить вас? – спросил он с заметным немецким акцентом.

Он повел Триш через анфилады комнат к массивным парадным дверям. Триш вышла наружу и обернулась, чтобы попрощаться с ним. Но не успела она произнести и слова, как дворецкий со стуком закрыл за ней двери.

Глава 8

Ники думает судиться со своей семьей

9 мая 1967 года сделка между TWA и «Хилтон интернейшнл» была совершена. Это означало, что Ники потерял свой пост. TWA предложила ему должность члена правления директоров с весьма ограниченным кругом обязанностей. В то же время Конрад по-прежнему оставался президентом корпорации «Отели Хилтон», а Баррон – главой отечественного отделения. Баррон ставил себе поистине головокружительные цели. В речи, произнесенной в мае 1967 года перед Американским астрономическим обществом в Далласе, он рассказывал о задуманном им отеле, который назвал «Лунный Хилтон» – отеле в сто номеров, сооруженном под поверхностном слоем почвы на Луне. «Почти во всех отношениях он будет таким же, как наземный «Хилтон». Как бы это ни казалось невероятным, он говорил почти всерьез. «Послушайте, у моего отца в 1940-х и 1950-х годах рождалось много идей, которые казались людям просто дикими, – объяснял он. – А сегодня эти идеи стали привычными и применяются по всему земному шару. Мы, Хилтоны, мыслим масштабно. Это всегда было нашим преимуществом».

Тогда как Баррон позволял себе самые дерзкие планы, Ники чувствовал себя бесконечно униженным.

– Мы узнали, что Ники собирается возбудить дело против Баррона, обвинив его в том, что он настроил Конрада против него, Ники, – рассказывал давний поверенный Конрада Майрон Харпол. – Это должно было быть дело против Баррона, возможно, и Конрада, а скорее всего, против всей фирмы. Он уже разговаривал с влиятельными адвокатами, которые, конечно, держали нас в курсе относительно его намерений. Если бы он действительно возбудил это дело, это стало бы полной катастрофой и для семьи, и для компании. Баррон с Конрадом стремились любой ценой избежать этого, но прекрасно понимали ужасное состояние Ники. Невозможно было сказать, на что он пойдет.

Друзья Ники пытались отговорить его от этой мысли, предполагая, что судебный процесс только все ухудшит.

– Отец и брат дали тебе шанс проявить себя, – однажды в пылу спора заявил ему Стюарт Армстронг. – Ты представляешь, какие громадные деньги они тебе доверили, назначив тебя руководителем международного отделения? Сотни миллионов! А ты подвел их, пренебрег их доверием! Так будь же мужчиной, Ник! Научись отвечать за свои поступки.

Неудивительно, что Ники смотрел на ситуацию совершенно иначе.

– Я начал пить и принимать наркотики только после того, как они выхватили у меня компанию! – оправдывался он.

– Извини, но, если помнишь, я был рядом и все видел, – возразил его старый друг. – Так что не городи ерунду. Могу тебя уверить, что если ты подашь на свою семью в суд, то потеряешь все, абсолютно все!

– А я тебе скажу, что мне уже нечего терять. Я до пепла сожгу весь их мир! – с горечью сказал он. – Добро пожаловать, друг мой, на темную сторону. Потому что сейчас мы смотрим именно на нее.

– Но у тебя семья, жена, двое сыновей! В случае неудачи пострадаешь не только ты один.

Не поддавшись на уговоры друга, через несколько дней Ники назначил встречу с известным в мире шоу-бизнеса адвокатом Артуром Кроули. Они встретились в доме Ники, и адвокат был потрясен его видом. Последний раз они виделись много лет назад, и тогда Ники был юным и беззаботным повесой. Теперь же он выглядел разбитым стариком. Ники заявил, что не остановится, пока не добьется справедливости. «Он чувствовал себя преданным и униженным и совершенно не владел собой, – позднее говорил Кроули. – Я сказал, что, прежде чем затевать процесс, ему необходимо пройти курс лечения в реабилитационном центре и вернуться к нормальной жизни. А там уже мы посмотрим, что можно сделать. Я считал, что в его тогдашнем состоянии он не может вступать в борьбу с родственниками. Он только доказал бы правоту их сомнений в его способности руководить крупным бизнесом». Ники лишь отмахнулся от совета адвоката и заявил, что не отступится.

– Послушай меня, – сказал Артур Кроули. – Время бежит быстро, а жизнь коротка. Так что опомнись и займись собой. Ты же Хилтон, тебе не подобает быть такой развалиной. И я не собираюсь молча смотреть, как ты разрушаешь себя и свою семью, понимаешь, не собираюсь!

– В таком случае проваливай ко всем чертям, – вскричал Ники. – Убирайся вон, слышишь?

Хотя в результате продажи компании Ники получил акции на сотню тысяч долларов, по сравнению с доходами «Хилтон интернейшнл» для него это была незначительная сумма. Однажды вечером он излил свои чувства Норин Нэш, жене своего врача Ли Сигла.

– Как они могли так поступить со мной? – Они сидели в их доме за бокалом мартини. Ники выглядел изможденным, погасшим. Он прислонился головой к плечу Норин, как маленький мальчик, пытающийся найти поддержку у матери. – Я никогда бы не сделал им такого, – сказал он, видимо имея в виду Конрада и Баррона. – Никогда! Ты же знаешь меня, верно?

– Даже не знаю, что тебе сказать, – в замешательстве отвечала Норин. – Может, в этой сделке действительно нет ничего личного.

Она пыталась найти слова, которые могли бы утешить Ники, ослабить его боль, но сама уже понимала, что главными здесь действительно были соображения бизнеса, а бизнес не принимает в расчет чьи-то личные чувства, особенно в такой мощной семейной династии, как Хилтоны. Ей казалось, что Ники провинился перед Конрадом и Бароном, обманув их ожидания, и теперь они заставляют его расплатиться за это. И все-таки она не понимала, почему бы им открыто не сказать Ники, что он сам все испортил. Поразмыслив, она пришла к заключению, что причиной этого могли быть их сомнении в способности Ники вынести эту суровую правду. Он и без того страшно пал духом, каково ему будет услышать, что он сам виноват в своем крушении? «Мне тогда подумалось: может, они тем самым оберегают его… Я и сейчас считаю, что отчасти так оно и было».

Глава 9

Из принца в нищего

Жизнь опрокинула все расчеты на то, что в результате поглощения TWA компании «Хилтон интернейшнл» акции первой поднимутся в цене. Напротив, через полтора года после завершения сделки они упали с 87 долларов до 43. «Главная проблема заключалась в ОПЕК, – позднее скажет гостиничный магнат Дональд Трамп. Правда, в то время Трамп еще учился в колледже, но все, кто изучал гостиничное дело, знали о неудачной сделке Конрада Хилтона. – Цены на нефть резко взлетели, и это тяжело отразилось на авиаперевозках. Акции TWA так и не оправились. По-моему, в 1974 году они рухнули до 5 долларов за штуку».

А тем временем авиалинии «Пан Америкэн» и компания «Интерконтиненталь отели» продолжали процветать, не ощущая конкуренции со стороны нового альянса TWA – Хилтон. Другие авиакомпании «Америкэн» и «Юнайтед» тоже извлекали большие доходы благодаря тому, что их руководители и топ-менеджеры обладали железной волей и отдавали все силы развитию и повышению эффективности своей отрасли, не отвлекаясь на гостиничный бизнес.

Несмотря на бурный расцвет авиапутешествий в конце 1960-х и в 1970-х годах, они не приносили дохода Конраду Хилтону и его корпорации. В результате сделки с TWA Хилтон утратил свое право на имя за рубежом. В ближайшие годы стало ясно, что Ники Хилтон был прав, выступая против этой сделки. Даже Баррон вынужден был признать в 2010 году: «Не всякая сделка оказывается удачной, к примеру, продажа нами «Хилтон интернейшнл» фирме TWA в 1967 году».

Фрэнк Вангеман, тогдашний первый вице-президент корпорации, называет эту сделку «нашей грубейшей ошибкой». «Вскоре у TWA как авиакомпании начались серьезные финансовые проблемы, тогда как «Хилтон интернейшнл» – а по сути, весь международный гостиничный бизнес – приносил огромные доходы. Мы просто не понимали всю ценность «Хилтон интернейшнл».

Майрон Харпол так выразился об этом: «Со стороны обоих Хилтонов – и Конрада, и Баррона – был допущен грандиозный просчет, и все мы это понимали. Они тоже это видели».

Задумывая сделку с TWA, Конрад и Баррон предполагали, что с открытием новых отелей за границей возникнут проблемы, и они не ошиблись. В течение многих лет «Хилтон интернейшнл» управляла зарубежными отелями по договору об аренде. Она не приобретала отели в свою собственность, а только управляла ими. Теперь же управление ими перешло к TWA. Неудивительно, что правления директоров некоторых отелей возражали против такого изменения. Ведь у Конрада Хилтона была собственная система управления, которая доказала свое преимущество. И хотя TWA обещала применять те же стандарты, кое-кто из владельцев отелей считал совершенную сделку нарушением их контракта с «Хилтон интернейшнл». В результате возникло множество судебных тяжб, которыми приходилось заниматься Ники Хилтону, поскольку он входил в совет директоров TWA и продолжал отвечать за деятельность «Хилтон интернейшнл». «Разумеется, он был недоволен, – вспоминал позднее Фрэнк Вангеман. – Раньше руководство международным отделением находилось полностью в его руках, теперь же ему приходилось гасить пожар, вызванный нашей сделкой».

– Видишь эту грязную кучу? – показав на высокую груду документов, сказал как-то Ники Стюарту Армстронгу, который зашел к нему в офис. Пепельница на столе была полна окурков, Ники был в рубашке с расстегнутой верхней пуговкой и закатанными рукавами. – И все из-за этой проклятой сделки!

– А в чем дело?

– Ты меня спрашиваешь? – возмущенно отвечал Ники. – Я говорил им, что это провальная идея. Но разве меня станут слушать!

– Что ты хочешь сказать?

– А то, что это семейный бизнес, а Конрад Хилтон – глава семьи, так что мое мнение никого не интересует. А в результате я имею вот это!

Ники объяснил другу, что сейчас выступает посредником между «TWA – Хилтон Интернейшнл» и компанией «Токио электрик экспресс рейлвей лимитед», которую все называют «Токуи». «Токуи» только что сообщила, что разрывает двадцатилетний контракт с «Хилтон интернейшнл» на управление отелем «Токио-Хилтон», так как она не согласна со сделкой о слиянии. «Мы хотели иметь бизнес с Конрадом Хилтоном и поэтому заключили этот контракт, – сказал один из ее представителей. – Мы не заинтересованы в ведении бизнеса с TWA». Больше того, «Токуи» была акционером «Джэпен айрлайнс», которая является конкурентом TWA в Японии. Ники рассказал Стюарту, что «Токуи» несколько раз предупреждала о прекращении действия контракта с «Хилтон интернейшнл» в том случае, если эта сделка будет подписана. Поэтому удивляться ее решению не стоит. А теперь Хилтону остается только возбудить иск против «Токуи» за разрыв контракта.

По осунувшемуся лицу Ники было видно, что он страдает от бессонницы. Стюарт ни о чем не спросил, но догадался, что Ники принимает секонал.

– Ты ужасно плохо выглядишь, – сказал он.

– Господи, подумать только, что мы собственными руками вырыли себе эту яму! – горько воскликнул Ники, пропустив мимо ушей его замечание. – Мы были за границей королями – у нас были деньги, влияние, могущество. А теперь… теперь мы просто нищие!

Стюарт намекнул, что, поскольку Ники заработал на этой сделке акции, ему незачем торчать здесь. «Хватит тебе продавать эту проклятую мечту, Ники, брось ее».

Но Ники будто не слышал его – глаза его затуманились воспоминанием.

– Мне было лет пятнадцать. У отца работал шофер, который одновременно исполнял обязанности дворецкого, его звали Уилсон. Этот парень здорово разбирался в машинах, знал о них буквально все.

И он рассказал, как однажды он с Барроном уговорил Уилсона показать им, как разобрать мотор одного из самых любимых автомобилей Конрада, кабриолета 1931 года выпуска. Под его руководством они полностью разобрали весь двигатель. Но когда Уилсон стал объяснять им, как его снова собрать, ребятам уже надоела эта грязная возня. Через неделю из деловой поездки вернулся Конрад и обнаружил, что в гараже повсюду валяются детали от двигателя его любимой машины. За обедом он строго заявил сыновьям: «Надеюсь, за время моего отсутствия вы чему-то научились, потому что теперь вы должны собрать кабриолет заново».

– И мы с Барроном как черти целую неделю вкалывали в этом гараже, – с усмешкой вспоминал Ники. – И все-таки собрали двигатель! Мы так собой гордились, что едва дождались отца, чтобы показать ему свою работу!

Конрад вошел в гараж с довольной улыбкой, сел в машину и вставил ключ зажигания. И через пару секунд двигатель задымился, а из-под днища закапал зеленоватый бензин. Он сразу выключил зажигание, вылез наружу и, отгоняя дым рукой и кашляя, сказал: «Молодцы, ребята! Именно этого я и хотел – чтобы вы хотя бы попытались это сделать».

Друзья рассмеялись.

– Я нужен отцу, – сказал Ники, возвращаясь к прерванной работе. – Да и Баррону тоже. Может, это еще один шанс… – Он не договорил.

– Какой шанс? – спросил Стюарт.

– Не знаю, – смущенно пробормотал Ники. – Может, хотя бы попытаться это сделать.

Глава 10

Триш снова пытается поговорить с Конрадом

Это случилось 4 ноября 1967 года. Отпирая дверь своего дома, Пэт услышала, как внутри звонит телефон. Распахнув дверь и бросив на стол покупки, она схватила ближайшую отводную трубку.

– Мистер Эрик Хилтон дома? – спросил женский голос.

– Нет. У телефона его жена, Пэт.

– Значит, вы невестка Ники Хилтона?

– Да! – встревоженно подтвердила она. – А что с Ники? Что с ним случилось?

– К сожалению, должна сказать, что ваш шурин находится в больнице. – Женщина представилась старшей медсестрой палаты неотложной помощи в главной больнице Палм-Спрингс, где у Хилтонов был семейный дом для отдыха. – Вы можете связаться с вашим мужем?

Пэт, которая с Эриком жили в Хьюстоне, сказала, что ее муж уехал по делам в Даллас, но она, конечно, позвонит ему, но сначала попросила рассказать, что с Ники.

Пэт все время боялась подобного известия. К этому времени Эрик был уже главой юго-западного филиала корпорации, поэтому ему приходилось постоянно ездить из Калифорнии в отели, расположенные на юге страны. Каждый раз, приезжая в Лос-Анджелес, он старался проводить с братом как можно больше времени, так что они с Пэт знали, в каком тяжелом моральном состоянии находился Ники.

– К сожалению,