Book: Страшные истории для девочек Уайльд



Эллис Нир

Страшные истории для девочек Уайльд

Купить книгу "Страшные истории для девочек Уайльд" Нир Эллис

Моему папе, Питеру Ниру, с вечной любовью

И памяти Изолы Франчески Эмили Уайльд

(1857–1867)

«Она слышала, как растут маргаритки»

Allyse Near

Fairytales for Wilde Girls


Печатается с разрешения литературных агентств Cutrtis Brown UK и The Van Lear Agency LLC


Copyright

© Allyse Near, 2013 Cover illustration

© Courtney Brims


Часть I

Седьмая Принцесса

Тому, что видишь, верь лишь наполовину, а тому, что слышишь, не верь совсем.

Эдгар Аллан По

Как Изола Уайльд повстречалась со смертью

Однажды поздно вечером Изола Уайльд вместе со своим старшим братом Алехандро смотрела телевизор, когда в прямом эфире Двенадцатого канала показали самоубийство.

Мальчик-подросток в кожаной куртке, с волосами цвета барханов и веснушками, похожими на настоящие песчинки. Камера взяла крупный план, и силуэт парня на секунду расплылся, будто в мутном пьяном взоре, а затем снова обрел резкость.

Плечи Изолы Уайльд напряглись. Руки сжались в кулаки, готовые нанести упреждающий удар. Она чувствовала, что знает этого парня. А он знал ее.

Но они никогда не встречались.

Он находился на окружной ярмарке в часе езды к северу от родной деревушки Изолы, Авалона. Парень выбрался из ярко освещенной кабинки на вершину чертова колеса и стоял среди сверкающей паутины стальных конструкций. Он не выглядел испуганным. Даже не трясся.

Собравшаяся толпа уроборосом сомкнулась вокруг колеса. Некоторые зеваки направили на парня телефоны и фотоаппараты, записывая на видео неслышимые последние слова. Красные огоньки, похожие на змеиные глаза, пожирали добычу, чтобы потом отрыгнуть. Темные глаза самоубийцы мерцали, словно пламя свечи, взгляд перебегал то на землю, на которую скоро упадет его тело, то на направленную на него телекамеру, то прямо в объектив на Изолу, которая завороженно ловила его взгляд.

Она: свернувшись на груде подушек, в полосатых носках и летних трениках, покусывая цепочку на шее.

Он: стоя на краю пропасти.

А потом парень шагнул вперед, и ветер засвистел вокруг камнем летящего вниз тела, словно шепча: «Я люблю тебя».

Алехандро слишком поздно понял, что происходит, и резко склонился над Изолой, словно пытаясь защитить ее от столкновения, как будто он мог бы принять неуклонно приближающееся к земле тело на себя.

На вершине колеса пустая кабинка болталась из стороны в сторону, потревоженная прыжком самоубийцы. А может, ее раскачивал призрак, навеки заключенный в ней и обреченный бесконечно кататься на херфордширском чертовом колесе.

«Бывают судьбы и похуже», – думала Изола, пока Алехандро без конца сыпал извинениями за чужую смерть, а крики толпы накладывались на речь появившихся в кадре перепуганных репортеров, которые ослабляли узлы галстуков, внезапно ставших похожими на удавки. Изола Уайльд помнила мужчину, упавшего в мясорубку на скотобойне в центре города. Перемешивались ли его кости в механизме дробилки вечно, пока призрак вновь и вновь переживал страшную смерть? Да и каково это человеческому призраку – обитать на скотобойне? Там небось не протолкнуться среди колышущихся привидений забитых свиней и волооких коров, выпускающих пар эктоплазмы из пастей и, сбивая копыта, выстукивающих по полу: «Нет, здесь нет места для еще одной бедной души».

Изола Уайльд смотрела телевизор со своим братом Алехандро.

Она была единственным ребенком в семье.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ИЗОЛА УАЙЛЬД: Шестнадцать лет.

Место жительства – Авалон. Крашеная блондинка, белая ворона и главная героиня этой истории.

МАМА УАЙЛЬД: Близнецы по гороскопу. Средних лет и все еще хороша собой, но красота померкла за годы, минувшие с тех пор, как ей поставили диагноз. Любит запивать лекарства лошадиными дозами джина.

ПАПА УАЙЛЬД: Разнорабочий. Бородач. Однажды стащил у жены несколько таблеток, чтобы проверить, не покажется ли жизнь хоть немного лучше из гущи тумана. Разочаровался, убедившись, что все вокруг стало только расплывчатее.

Занавес поднят. Декорации

АВАЛОН, неприметная деревушка на юго-западном побережье Англии, притаившаяся на дне долины в окружении густых лесов и холмов, похожих на тени морских чудовищ.

Самый высокий холм зарос густым ЛЕСОМ ВИВИАНЫ, который суеверные местные жители считают населенным призраками, а скептики – просто жутковатым. В обход чащи вьется грунтовая дорога – единственный путь, которым можно добраться до улицы за холмом, если не хочется битый час плутать в густом лесу. Ни у кого такого желания и не возникало, за исключением ИЗОЛЫ УАЙЛЬД.

ВИВИАНА, в честь которой назвали лес, была прелестной девушкой, навеки заточившей волшебника Мерлина в могучий дуб. Возможно, насекомые прогрызли кору и полакомились разлагающимися кишками Мерлина, а потом стряхнули пыльцу волшебной крови со своих сверкающих жучиных крылышек прямо на листья деревьев, по которым ползали крохотными влажными ножками. А может, сама Вивиана поселила все виды магии в своем лесу, ибо он радушно принимал всех заколдованных и зачарованных существ, которым случалось в него попасть.

АВРОРА-КОРТ, крохотная улочка, разделенная пополам густым лесом. Сейчас на ней осталось лишь четыре дома. В доме номер тридцать шесть живут УАЙЛЬДЫ, а номера с первого по тридцать пятый, скорее всего, поглотила природа, голодными лозами пробившись сквозь гнилые половицы.

ТРИ ОСТАЛЬНЫХ ДОМА НА АВРОРА КОРТ: один сдается, второй украшен новенькой табличкой «Продано», а в третьем обитает старый затворник, которого НАША ГЕРОИНЯ называет СТРАШИЛОЙ РЭДЛИ. Иногда он выкрикивает библейские стихи и апокалиптические пророчества, если видит Изолу в саду, а порой его фигура маячит у нее за окном.

Дом номер тридцать шесть – двухэтажный и побит непогодой. Парадная дверь покосилась – слишком уж часто молодые жильцы барабанили в нее, не жалея сил. За садом уже давно почти не следят, но там все равно буйствует растительность.

И этот дом за темными лесами был заколдованным замком, оплетенным изгородью из терний. На втором этаже томилась в башне принцесса: свечи здесь несли дозор на подоконнике, а дверь всегда запиралась только изнутри.

Свадьбы, вечеринки, другие сборища

Наступил последний день каникул, и люди приветственно захлопали, когда золотистые занавеси сумерек сомкнулись, оставив очередное лето снаружи. Грядущую вечеринку живо обсуждали несколько недель, улицы Авалона гудели от сплетен и предвосхищения, но, как и всегда в жизни молодых, ожидание оказалось лучше самого праздника.

Эдгара затащил на вечеринку его друг Пип Сатклифф. Эдгар еще не стал Эдгаром Алланом По – это случилось позже, словно Большой праздник знаменовал не конец спектакля, а лишь антракт перед вторым актом. До Изолы и После Изолы.

Из колонок грохотала музыка, гости пререкались по поводу плей-листа. Работала дым-машина, лучились синие прожекторы, в бокалах с сидром и джином позвякивали кубики льда, а шпильки застревали в толстом пушистом ковре.

Эдгар, простой парень Эдгар, стоял над блестящей чашей хромированной кухонной раковины. Виски жгло желудок. Эдгар не особо любил алкоголь. Холодное пиво в его левой руке было скорее для вида – он не хотел показаться полнейшим занудой.

Неподалеку какой-то парень, не снявший темных очков даже в неосвещенной кухне, привалился к холодильнику, разрушив стройный порядок украшавших его магнитов и фотографий, и попытался завязать беседу с девушкой.

– Куришь? – спросил ее парень.

– Только пассивно, – отозвалась девушка.

– Ну, то есть травку?

– Как ты меня назвал?

Эдгар фыркнул в раковину, скользкую от чьей-то розовой блевотины. Парень ушел, а Эдгар посмотрел девушке в глаза. Та подмигнула.

Что увидел Эдгар, впервые узрев Изолу Уайльд

С ног до головы – хрустальную Золушку. Хрустальные туфельки, синие хрустальные губы, хрустальный зонтик в руках. Неподвижные оборки бального платья из плексигласа.

Пол вибрировал от басов: электрическим током они жужжали в подошвах ботинок Эдгара и сотрясали позвоночник. Больше не было ни слов, ни мелодии – только шум и бешеный барабанный бой, вторивший сердцу Эдгара, внезапно припустившему вскачь.

Затуманенный виски, светомузыкой и синей дымкой взгляд прояснился, и Эдгар понял, что с Золушкой у незнакомки не так уж много общего.

Густая масса кудрявых волос, таких светлых, что при мысли о количестве пергидроля у Эдгара зазудела кожа головы. Радужные сполохи на кончиках, словно растаявшие разноцветные драже. Темно-синяя губная помада, подчеркивающая океанский цвет праздничного наряда. Бокал шампанского с долькой лимона на кромке. А на цепочке на шее – похоже, миниатюрная золотая карета.

Когда стробоскоп включился снова, пронизав комнату синими лучами, возможная карета превратилась в вероятную тыкву. Эдгар и незнакомка опять встретились взглядами, и ему почудилось, будто что-то в ее лице пробило полночь: зрачки стали черными колоколами на часовой башне, отбивающими двенадцать ударов.

– Гм, привет, – поздоровался Эдгар, подходя ближе. Подмигивание Изолы небрежной искрой подожгло буйные заросли его надежд, тотчас заполыхавшие степным пожаром. – Привет, – повторил он и по-дурацки взмахнул рукой. Вообще-то у него никогда не получалось флиртовать, но в тот вечер он чувствовал себя еще более неловко, чем обычно. Виски в желудке сгущалось и уже грозило створожиться.

– Я не курю, – объяснила она, – но все равно спасибо.

– Э-э… Ну, я тоже не курю, – промямлил Эдгар.

Девушка пожала плечами.

– Мне нельзя. Брат меня сразу убьет.

– А-а, – протянул Эдгар. – Бережет тебя?

– Не хуже бронежилета.

Оба неловко потупились и отхлебнули из своих бокалов.

– Я – Эдгар.

– Ага, – с загадочной улыбкой постучала она по носу. – Так и подумала, что твое лицо мне знакомо.

Эдгар сглотнул: на кого же он похож, такой неуклюжий и бледный? Он как мог небрежно прижал пивную бутылку ко взмокшему лбу и выдавил:

– О… Мы знакомы?

– He-а. Но я тебя знаю. Я читала твои книжки. – Он непонимающе посмотрел на нее, а девушка приподняла бровь, пальцем оглаживая кромку бокала, словно волшебную лампу Аладдина. – Эдгар Аллан По?

– О, типа, «Ворон» и все такое?

– Ну да. Хотя это и не лучшее из твоих сочинений.

Эдгар неловко рассмеялся и тут же замолчал, услышав эти булькающие звуки.

– Я – просто Эдгар.

С механическим шорохом комнату вновь заполнил дым, скрыв обоих туманом, словно пришедшим сюда с далеких болотистых пустошей. Незнакомка протянула сквозь марево ладошку для рукопожатия, и в свете прожектора мелькнули обкусанные до мяса ногти, покрытые лаком с блестками.

– Я – Аннабель Ли.

Под утро, когда вечеринка уже содрогалась в агонии, Эдгар, преодолев лабиринт переплетенных ног и пустых бутылок, добрался до чудесным образом опустевшего кресла и поискал имя таинственной девушки в Интернете. Только тогда до него дошло.

И всегда луч лупы навевает мне сны

О пленительной Аннабель Ли.

И зажжется ль звезда, вижу очи всегда

Обольстительной Аннабель Аи.

И в мерцаньи ночей я все с ней, я все с ней,

С незабвенной – с невестой – с любовью моей —

Рядом с ней распростерт я вдали,

В саркофаге приморской земли[1].

Не красавица

В ванной было так же туманно, как и на вечеринке по случаю окончания лета два дня назад. И удушающе жарко, словно липкий воздух поступал по трубам из тропиков. Лужи воды, мокрые полотенца. Бруски мыла с прилипшими светлыми волосками.

Девочка по частям: кукольно-тонкие ноги, бритвенный порез на коленке. Торчащие бедренные кости. Бледные руки, умащенные клубничным лосьоном для тела.

Она намотала полотенце на голову как тюрбан. Зеркало запотело от пара, и Изола Уайльд подняла руку, чтобы его вытереть, но, передумав, схватилась за раковину и наклонилась ближе к запотевшему стеклу. Отражение мутное, словно анонимный свидетель в вечерних новостях или информатор из среды мафии на месте свидетеля. Изола в программе защиты свидетелей. Анонимная Уайльд. Она могла бы быть кем угодно.

– Зеркало, зеркало, что на стене, – нараспев протянула она, стараясь, чтобы голос звучал так же туманно, как расплывчатое отражение. – Кто красивее всех в стране?

В тумане поплыли слова, и под ловкими пальцами древнего волшебства, заключенного в стенах, на зеркале начали проступать буквы:

ДЕВОЧКИ-ПОДРОСТКИ ВСЕГДА НЕКРАСИВЫ

– Одета ты или нет, я захожу, Изола.

Изола уже вытирала зеркало, когда без дальнейших церемоний мама Уайльд распахнула дверь. Ее всклокоченные после сна волосы превратились в гнездо сказочных грез, под глазами темнели круги. Но зеркало все равно должно было назвать ее самой красивой: даже больная, почти прикованная к постели, мама Уайльд все равно сохраняла отблеск былой привлекательности и зерно очарования. Так выглядела бы стареющая Мэрилин Монро, если бы ей вовремя промыли желудок.

Однако все лучшие, с точки зрения Изолы, мамины фотографии были сделаны до того, как ей поставили диагноз. Смазанные края, длинные ресницы, накрашенные улыбающиеся губы, веснушки на носу. Конец восьмидесятых: мама лежит на кровати, держа в руках телефонную трубку с проводом, – и никаких пузырьков с пилюлями на тумбочке. И слегка округлый живот без серебристых растяжек, оставшихся после беременности.

– О, хорошо, что ты не голая, – сказала мама. – Идем, ты не успеешь как следует причесаться до школы.

– Спасибо, что встала, чтобы повидаться со мной сегодня, мама.

Мама Уайльд кисло улыбнулась. Стащила с Изолы импровизированный хиджаб и начала вытирать ей волосы, пальцами распутывая колтуны.

– Почему у тебя синяки под глазами? Опять подралась?

Изола потерла глаза костяшками пальцев.

– Нет, просто спала в макияже.

На самом деле «спала» – это сильно сказано. На вечеринке Изола долго не задержалась, но потом почти до света бродила в лесу, а когда, наконец, улеглась, сон тотчас раздробился на туманные картинки карнавала и мальчиков, что срывались с высоты над блистающей огнями землей, раскинув руки для полета.

– Так поздно легла? – чуть насмешливо откликнулась мама, пытаясь отлепить с ее мокрого затылка очередную прядь волос. – Ты только отцу не говори. Онто думает, ты к полуночи уже десятый сон видишь, и слава богу. Да, кстати! Он не знает, что ты смотрела в пятницу ночью эти ужасные новости.

Изола удивленно вытаращила глаза, а мамины пальцы замерли, не доплетя косу. Взгляды матери и дочери встретились в отражении, и Изола поняла, что правда написана у нее на лице так откровенно, словно волшебное зеркало отразило все ее мысли.

– Все нормально. Просто не говори отцу, – прошептала мама, выпутывая пальцы. Наклонилась ближе и большим пальцем убрала хлопья туши с нижних ресниц дочери. – Ты же знаешь, насколько он… чувствителен к таким вещам.

* * *

Мама успела спуститься первой и уже хлопотала у плиты, вся воздушная в своем халате. В духовке что-то запекалось. Мама прикрыла кухонной лопаткой зевок, внимательно следя за потрескивающей в сковороде яичницей.

– Добрый день, – поздоровалась мама, подмигивая в сторону часов.

– Добрый, – отозвалась Изола.

Отец прятался за утренней газетой, заслонившись ото всех чернилами кричащих заголовков: странные имена детей знаменитостей и мировые трагедии. Не поднимая глаз, он грязным ботинком выбил из-под стола табурет.

– Завтракать будешь?

– Хочешь яичницы, Изола? – спросила мама.

– Нет, спасибо.

Услышав это, отец выглянул из-за края газеты, подозрительно хмурясь.

– Вчера что-то случилось?

– Да ничего особенного, – отозвалась Изола, усаживаясь на стул.

– Ему интересно узнать об особенных мальчиках, – театрально прошептала мама. – Чтобы проехать мимо их домов и посмотреть… ну, ты поняла.

Изола лукаво усмехнулась.

– Папа? Ты же познакомился с мамой на вечеринке, когда вы оба были примерно моего возраста, да?

Отец пробормотал что-то неразборчивое.

Мама слегка поникла. Отвернулась к плите, лопаткой вскрывая желтки.

Изола едва не прожгла газету взглядом, пытаясь телепатически сказать ему: «Поговори с мамой. Скажи ей хоть пару слов».

– Завтра снова в школу, – резко сменил он тему. – Пора привыкать ложиться на закате, Изола. – Он отбросил газету, одним глотком допил кофе и встал.

Изола услышала знакомую поступь его рабочих ботинок и наморщила лоб.

– Ты же не собираешься на работу? Сегодня воскресенье.

– Взял пару сверхурочных.

Учебный год еще не начался, а он уже брал смены, чтобы подольше оставаться вне дома и не видеть маму. Начиналось все со сверхурочных, потом плавно переходило к дальним командировкам. Теперь, когда каникулы закончились, он не хотел сидеть с мамой взаперти без Изолы, которая хоть немного разряжала печальную атмосферу.

Мама водила руками над сковородкой, словно пытаясь поймать поднимающийся от яиц жар. В кухне, казалось, повисли какие-то застарелые невысказанные слова.

Изола опустила глаза, пока отец собирал себе обед. Она узнала фотографию на первой полосе. Темная глубокая ночь, переливающееся огнями стальное колесо, неясный силуэт наверху, похожий на птенца, боящегося впервые в жизни взлететь…



Моррис, домашний кот, скользнул вокруг ног Изолы, и она дернулась, выныривая из тяжелых мыслей. Кот мяукнул, и мама выгнала его за дверь в построчную, где стояла миска с кормом. Отец поставил в раковину чашку из-под хлопьев. Оставленная без присмотра яичница зловеще зашипела.

– Папа? Сковорода.

Папа Уайльд вскочил и поспешил к плите, что-то бормоча себе под нос.

– Тупица, – рыкнул он, соскребая подгоревшую яичницу в мусорное ведро.

Изола сердито посмотрела ему в спину. Ей жутко не нравилось, как он говорил о маме. Сегодня она хотя бы встала и попыталась заговорить, а отец давно уже оставил все попытки.

Части тела

Сливовое дерево в садике Изолы Уайльд умирало.

Это продолжалось уже три года; иногда оно, словно Лазарь, со стоном поднималось из могильного сна и на ветвях его созревали сочные плоды, как будто древесный сок сгущался в огромные фиолетовые натеки. Потом сливы переспевали и падали, а дерево уходило еще немного глубже в землю, и его ветки становились серыми, как покинутые коконы бабочек. Ветер больше не свистел радостно в его листве, а шептал, словно понимая, что танцует у смертного одра.

День открывался перед Изолой – последнее воскресенье свободы. Отец уехал, а мама вернулась наверх, и дом теперь напоминал «Ужас Амитивилля»: даже с лежащей в кровати мамой он порой казался совершенно пустым.

Изола закрыла глаза и скрестила ноги в асане, которой мама научила ее, прежде чем навсегда забросить йогу (так же, как до того – акупунктуру, а еще раньше – золофт: было время, когда она одержимо хваталась за всякое чудо-средство в надежде отыскать панацею). Очертания воображаемой богини стали четче: корешки, пробивающиеся из-под волос, загорелая кожа, грязь под ногтями.

Послышался знакомый шорох одежды, и Изола открыла глаза, смаргивая солнечный свет, скопившийся в глазницах, словно капли дождевой воды.

В чахлой тени сливового дерева стоял Алехандро и улыбался сестре самой грустной из всех своих грустных улыбок.

– На этот раз она, похоже, и впрямь умирает, – тихо сказала Изола.

– Похоже на то, – кивнул Алехандро и, помолчав, как будто через силу добавил: – Знаешь, когда моя мама болела, она всегда садилась и делала себе красивую прическу. Говорила, что болезнь привлекает визитеров, и ей хотелось выглядеть достойно.

Изола удивленно посмотрела на него. Она не так уж много знала о его семье, о его Прежней Жизни. Конечно, в общих чертах история была ей известна, но подробности она слышала впервые.

Алехандро присел на корточки рядом с Изолой – слишком благовоспитанный, чтобы усесться прямо в грязь.

– А когда мои сестры грустили, она всегда заставляла их взять себя в руки, пойти и сделать завивку.

– Представляю, как они злились!

– Еще бы! Они этого терпеть не могли. – Алехандро еще немного помолчал. – Но, по-моему, от нарядной одежды маме всегда становилось лучше.

– Ну, если думаешь, что это поможет… – Изола расцепила скрещенные ноги и начала подниматься.

– Что именно, querida[2]?

Но Изола уже умчалась в дом, а когда вернулась, Алехандро и сам все понял, увидев у нее в руках пакеты с рождественскими украшениями, с зимы пылившиеся на чердаке.

Алехандро и Изола обмотали дерево гирляндами, зная, что лампочки не зажгутся, если не включить их в сеть, но надеясь, что под солнцем цветное стекло заиграет бликами. Привязали шары на ветки, где должны были зреть сливы, украсили блестящими звездами ствол. Обмотанное мишурой дерево стало похоже на закутанного в перьевые боа трансвестита.

– Может, еще ангелочка на верхушку? – предложил Алехандро.

– Ни в коем случае! – покачала головой Изола. – Вся эта религиозная символика – ни к чему. Будет только напоминать ему о неминуемой смерти.

– Но все Рождество – это и есть религиозная символика, Изола!

– Кроме того, – будто не слыша, продолжила она, – оно не умрет.

– Но ты же только что сказала… – В кармане платья у Изолы что-то зажужжало, и Алехандро спросил: – Пчела?

Изола снова покачала головой:

– Лоза.

Вытащила вибрирующий мобильник и открыла сообщение в папке входящих.

«Жткие ковровые ожоги после вчршн тусовки» – жаловалась Лоза.

«Звучит двусмысленно» – напечатала в ответ Изола.

Лоза ответила смайликом и добавила:

«Ожог птч я упала с лестницы на ковер у всех на глазах, птм пришлось притвориться, что я специально.

Рука похожа на манго (размер и цвет), птч я на нее приземлилась, а ты все пропустила. Чего ушла так рано?

«“Ковровый ожог” звучит как ЗППП», – ответила Изола.

«Ха-ха, хочешь поиграть в загадки? Ты пропустила отпадную ночь».

«А ты завтра не придешь в школу».

«Нврн. Мама ткчто сказала, что у меня вроде как запястье сломано!!! Бг-г».

Алехандро перегнулся через плечо Изолы, якобы пытаясь дотянуться до стеклянных фигурок Сайты.

– Ты рано ушла? – полюбопытствовал он.

Изола сунула телефон в карман.

– Надо было вообще не ходить.

– Почему?

– Да потому что! – Изола досадливо махнула в сторону окна на втором этаже, задернутого занавеской. – Мама совсем расклеилась, и у папы теперь опять дела.

– И что, это все – из-за какого-то светского мероприятия? – Алехандро удивленно выгнул темную бровь.

– Светское мероприятие… Когда ты так говоришь, я чувствую себя дебютанткой! – фыркнула Изола и, присев в реверансе, скорчила противную рожу.

– Но если не ходить на балы, то как обзавестись поклонниками?

– Вот потому-то папа и дуется. Поклонники, ха-ха! – Изола закатила глаза. – Можно подумать, они за мной табунами ходят.

– Когда дело доходит до брака, отцы всегда переживают, – рассудительно заметил Алехандро. – Не так-то легко передать родное дитя в чужие руки.

– До брака?! – вскинулась Изола.

На вечеринку пошла только потому, что если бы осталась дома, то привлекла бы больше внимания. Когда-то Алехандро сказал ей, что по его опыту, люди вечно озабочены пустыми местами. Вещами, которых у них нет, гостями, которые не приходят на праздники. В Авалоне все крутится вокруг того, кто кого не трогает и кто кому чего не говорит.

– Я туда заглянула совсем ненадолго, – сообщила Изола, рассеянно соскребая с ветки умирающего дерева натек живицы. – Потом я пошла в лес. Дедушка сказал, что в табуне родился новый жеребенок – мол, очень красивый.

– И ты его нашла?

– Нет, – призналась Изола. – Но там было так тихо, прямо до жути! Словно все животные выме…

Она осеклась и подпрыгнула от неожиданности: из кроны дерева, отчаянно щебеча, выпорхнула стайка зябликов. Птицы почуяли неладное до того, как Изола и Алехандро услышали шум – рокот, переросший в рев, словно под землей просыпался тролль.

Справа, из-за леса, где асфальтовая дорогая переходила в грунтовую, на улицу выехал фургон, натужно изрыгающий клубы черного дыма. Наконец, воющий двигатель умолк: машина остановилась у дома напротив. За фургоном следовали два автомобиля: скромный «универсал» с привязанным к крыше шезлонгом и элегантный городской седан.

– Новые соседи, – изрек очевидное Алехандро, с живым интересом разглядывая упакованную мебель. Те, кто загружал фургон, явно знали толк в тетрисе. Каркас кровати с грохотом приземлился на подъездную дорожку; следом рухнул со столба почтовый ящик – неуклюжим грузчик зацепил его краем деревянного стола. И зола пожала плечами:

– Передай мне оленя.

И продолжила наряжать дерево, пряча под украшениями и мишурой проплешины на коре и быстро буреющие листья. На новых жильцов она изо всех сил старалась не смотреть, прекрасно зная, каково это – когда на тебя таращатся. Но все-таки она не выдержала. Подняв глаза на соседский дом из-под нарядных веток, она увидела:


• парня с черными волосами, сутулого с похмелья;

• парня, которого до сих пор видела только сквозь голубой туман.


Он перетаскивал вещи из «универсала» в дом. Бесконечные коробки с пожитками. Таинственными сокровищами.

Изола все еще пялилась на него, когда он достал из багажника очередную партию груза и зашагал к дому. Но тут парень внезапно развернулся – возможно, краем глаза заметив солнечные блики на разукрашенном дереве, – и посмотрел сквозь редкие ветви прямо на Изолу.

Алехандро он не увидел. Его не видел никто и никогда.

Парень помахал ей, не поднимая руки, – только пошевелил пальцами. Под правой мышкой у него был зажат розовый скейтборд, а под левой – коробка с надписью «ЧАСТИ ТЕЛА». Он дошел до конца своей подъездной дорожки, но дальше не сделал ни шагу. Изола ответила тем же – асфальтовая дорога между ними внезапно стала непреодолимой преградой, смоляной рекой Стикс.

Портрет Изолы Уайльд глазами трезвого Эдгара Аллана По

Он сразу же ее узнал. Темнота, шум и алкоголь лишь отчасти наводят морок. Днем Золушка выглядела как девочка:


• с волосами, похожими на оригами. Будто какая-то японская школьница сбрызнула ладони холодным лаком для волос и попыталась придать каждой пряди форму некоего зверя. Все животные получились дикими, хоть иди и охоться. В сравнении с шевелюрой фигура девочки казалась хрупкой и безупречно аккуратной;

• с изогнутыми бровями, подведенными карандашом цвета швейцарского шоколада, слишком темным по контрасту с вытравленными волосами;

• с десятками алых лент, вплетенных в снежно-белые кудри;

• с грязными босыми ногами и в перепачканном кремовом платье;


И она была одна (если не брать во внимание умирающую сливу, наряженную, словно увядающая распутница) и как будто совершенно довольна своим одиночеством.

Парень: оценка

Изола Уайльд отлично знала, что по одежке, да и по внешности вообще, судить о человеке бесполезно – если только вам не нужно определить, в какую именно эпоху тот скончался. Но она все равно отметила несколько отличительных черт Эдгара Аллана По, которые не разглядела прошлой ночью в дымном микрокосме кухни:


• парень был здоровенным. Высоким, широкоплечим, с крупными руками, слегка полноватым;

• он носил брекеты: серебристые замочки поблескивали как бриллианты;

• у него были большие торчащие уши с заостренными кончиками, словно у эльфийского подменыша;

• боевой шлем кудрявых черных волос.

• отчетливо сутулые плечи, словно, горбясь, парень пытался стать менее заметным.


– На этот раз скажешь свое настоящее имя, ясно-глазка? – окликнул парень.

Изола присела в реверансе и слегка улыбнулась:

– Изола Уайльд.

Он фыркнул, и стало понятно – не поверил.

– Тогда я буду называть тебя Номер тридцать шесть, ладно?

– А ты, значит, новый Номер тридцать семь?

Эдгар Аллан По, он же Номер тридцать семь, кивнул. Из коробки с надписью «ЧАСТИ ТЕЛА» выпал джойстик от игровой приставки, и новый сосед Изолы поспешил спрятать его обратно.

– Эдгар! – Из дома вышла женщина среднего возраста, сутулая, как ее сын, со свежими пятнами краски на разноцветной хипповской юбке. – Ты мне нужен! Порция лезет к столовым приборам, а ты и сам знаешь, что она может натворить с ножами!

Эдгар Аллан По снова помахал Изоле, едва не уронив коробку. Попытался приподнять ношу чуть выше и крикнул:

– Увидимся, Аннабель Ли!

Изола вернулась к дереву и принялась вешать на сучки золотые колокольчики.

– Ты сказала ему свое настоящее имя, – тихо заметил Алехандро. Он прятал лицо за блестящей звездой, предназначенной для верхушки, но Изола по тону понимала, что он чувствует. Если бы она понюхала воздух, то учуяла бы этот запах, исходящий от Алехандро, словно сладковатый одеколон. Он буквально источал аромат ревности пополам с большой дозой любви и сильного желания защитить Изолу. Не только от царапин, тошноты и самоубийств по телевизору, но и от парней, от мужчин.

Алехандро оберегал Изолу, как и положено брату, – а он был братом Изолы с тех пор, как ей исполнилось четыре. Ее любимым братом. Первым из шести.

Изола в изоляции

Когда-то давно уже была одна Изола Уайльд, скончавшаяся в преклонном возрасте девяти лет в 1867 году. Младшая сестренка знаменитого Оскара. Вторую Изолу назвали в ее честь.

М1ама Изолы любила Оскара Уайльда и всегда говорила, что, не будь он мертвым геем, она бы вышла за него замуж не раздумывая. Современная Изола часто задавалась вопросом, какой бы стала Изола девятнадцатого века, если бы дожила до более солидного возраста. Девять лет. Каждый год – словно одна кошачья жизнь.

Вторая Изола думала, что первая – настоящая – Изола Уайльд стала бы выдающейся леди, если бы судьба подарила ей такой шанс. Драматургом, поэтессой, художницей. Она была бы остроумной и саркастичной, как и ее брат, и писала бы мрачные и тяжелые книги с бархатистым лесбийским подтекстом, за которые ее, возможно, тоже бросили бы в тюрьму. Мятежница, лгунья, жертва, лидер. Как любой настоящий художник.

Вторая Изола не умерла в девять лет. На ее десятый день рождения по газону скакали дети с кусками покрытого глазурью торта и шустро лопали воздушные шары, парившие над землей на высоте щиколоток. Мама Уайльд, сидя в росистой тени сливы, усадила дочь на колени и прошептала ей на ухо о необходимости прожить свою жизнь вдвойне ярко – за себя и за свою предшественницу с трагической судьбой.

Став подростком, Изола слишком ярко красилась и страдала от чрезмерной худобы. Угловатые длинные конечности, словно набитые соломой, – как у куклы вуду, сделанной по образу модной девчонки.

Она носила армейские ботинки с черными шнурками и время от времени изобретала собственную моду. Ей только недавно исполнилось шестнадцать, и она обитала в собственной тайной вселенной, которую доктор однажды назвал «фантастическим полетом воображения». Родители давно позабыли о совете доктора подыгрывать Изоле в ее выдумках, но для нее вымышленный мир остался реальным и порой казался даже более материальным, чем твердая земля под ногами. Ее второе имя было Лилео. Лиле-о.

Изола любила то, что другим людям не нравилось, особенно если говорить о внешности. Она обожала неправильные прикусы, веснушки и круглые животики, растяжки и родимые пятна, косолапость и эльфийские острые уши.

Мама Уайльд всегда говорила, что изъяны – это изюминки. То есть нечто хорошее.

«Идеальных снежинок не бывает», – часто повторяла она, имея в виду, что люди с недостатками похожи на снежинки: все они уникальны. Или холодны.

Изола Уайльд была не просто холодной – ледяной. Лизнув себе запястье, она всегда ощущала на языке привкус соли. И она точно знала, как стала ледяной девочкой. Помнила это, как старый фильм, как прошлую жизнь.

Скульптор вырезал ее из куска айсберга, потопившего «Титаник». Он придал ей черты своей покойной дочери, чьи легкие однажды наполнились кровью до отказа: легкое покашливание в изящный кружевной платочек, крохотное алое пятнышко, точь-в-точь как то, что в один печальный день унесло и ее мать.

Закончив свою работу, скульптор перевез Изолу – Ледяную принцессу – из своей зимней мастерской в маленький домик на берегу залива и там, в зимней стуже, порывистой и холодной, будто фата невесты, брошенной у алтаря, не смел ни растопить печь, ни разжечь камин, чтобы не увидеть, как статуя заплачет и слезы потекут по ее ледяным рукам, словно кровь из рассеченных вен.

Когда зима подошла к концу, люди нашли синего, замерзшего насмерть скульптора и ледяную девочку с навеки застывшей злобной улыбкой на мертвых губах, такую красивую, что всем показалось неправильным прятать ее в холодном домике с видом на море. И ее перевезли на деревенскую площадь, и даже в самые жаркие летние дни она совсем не потела.

Но это была просто сказка.

Мертвая девочка

По дороге в школу во вторник Изола нашла в лесу Вивианы мертвую девочку.

Истощенное тело, заморенное голодом, как жертва концлагеря, висело на дереве. Не на веревке и не на длинной, как у Рапунцель, косе – нет, девочка сидела в тесной птичьей клетке, привалившись к облезлым прутьям раскрашенной решетки. Одна нога в полосатом чулке свисала наружу, покачиваясь, словно маятник.

На эту клетку Изола наткнулась, пока шла по следу невидимого стада. Она сошла со своей обычной тропы и кралась через лес в надежде, что вот-вот впереди мелькнет радужный хвост или послышится тихий перестук копыт. Она точно знала, что стадо где-то рядом. Оно обитало в лесу уже много лет. Но даже Изоле до сих пор так и не удалось его выследить – даже ей, единственной девочке в Авалоне, знавшей о единорогах!

Но при виде клетки она позабыла о стаде. Стоя под деревом, она считала, сколько раз качнется нога – маятник смерти, отмеряющий свои зловещие минуты. Лица Изола не видела – только грязную темную челку и серое платье. Она оглядела почерневшие серебряные пряжки на черных туфлях и стрелки на чулках – стрелки, которые бедная девочка не могла перевести назад. Изола нерешительно потянулась к ней.

– Если ты так и будешь здесь стоять, наверняка опоздаешь, – раздалось за спиной.

Она и не слышала, как он подошел: тень в полуденном зените. Изола опустила руку и прижалась к древесному стволу. Сплетенные ветви как будто сомкнулись вокруг нее в колдовском объятии.

– Иди в школу, – сказал Алехандро, вглядываясь в клубок спутанных ветвей в поисках сука, к которому была привязана клетка.



– Но нельзя же оставить ее просто так! – возразила Изола. – Надо снять ее отсюда.

– Ей уже ничем не помочь, querida. Иди, я останусь с ней. Нужно посмотреть…

Изола давно уже усвоила, что с самым старшим, самым мудрым и упрямым из всех ее братьев лучше не спорить. Она зашагала прочь по ковру из листьев, лишь иногда оглядываясь на Алехандро, который как завороженный стоял под деревом и смотрел на неподвижное тело в клетке.

Изола знала, что он хочет понять. Он хочет знать, вернется ли эта девочка. Останется ли в мире живых ее призрак.

Иногда было сложно сказать, простой ли это труп или будущий призрак.

Но привидений Изола Уайльд не боялась.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

АЛЕХАНДРО: первый принц. Обожаемый страж, призрак юноши.

МЕРТВОЕ ТЕЛО: девочка, клетка, тайна.

Впервые Изола увидела привидение в четыре года; возможно, были и другие, егце раньше, но тех она не запомнила. И самым первым призраком, которого она встретила, был Алехандро: обаятельный молодой человек из викторианского Лондона, красивый, с оливковой кожей, доставшейся от мамы-испанки, и одетый как денди под стать своему отцу, вечно расфуфыренному, как павлин. Алехандро умер в двадцать четыре года в опиумном притоне, захлебнувшись в луже абсента, в которой плавали крашеные страусиные перья. Такая смерть полностью соответствовала образу его короткой жизни.

* * *

Школой Святой Димфны заправляли монахини. Они учили девочек, занимались административной работой и жили на территории школы, в нерабочее время порхая по двору, как слухи. Ученицы замечали их повседневную жизнь крошечными урывками: мокрые старушечьи бюстгальтеры на бельевой веревке в укромном дворике, корзина лимонов в кладовке, негасимые свечи в маленькой часовне.

Было странно снова туда вернуться. Отчего-то каждый раз, выходя за кованые ворота в последний день учебного года, Изола не могла себе представить, что осенью снова в них войдет. Лязг за спиной казался ей концом главы, а впереди открывался чистый лист, на котором еще предстояло написать продолжение истории. Но вот она снова в школе, а Лоза сдержала обещание и не явилась, так что Изола все уроки до обеда просидела за партой одна.

Войдя на перемене в школьную часовню, Изола миновала сестру Мари-Бенедикт, старомодно одетую и с деревянным распятием у бедра. При ходьбе монахиня чем-то постукивала, и Изола не могла понять, стучат ли это друг о друга лишенные хрящевой ткани старческие кости или же бусины четок на испещренной пигментными пятнами шее. Встретившись с Изолой взглядом, сестра Мари торопливо перекрестилась.

Изола осталась одна вдыхать спертый воздух, пахнущий свечным воском и ангельской пылью, – историю сомкнутых в молитве потных рук и сошедшей с колен грешников грязи. Изола обошла часовню, разглядывая портреты святых на стенах. Бледные лица, обращенные к небу; рафаэлитские ангелы-крестоносцы с пылающими мечами.

В проходах висели портреты святой покровительницы школы: хрупкой ирландской девочки с блаженным взглядом, которую отец-язычник обезглавил, когда она отказалась вступить с ним в кровосмесительную связь. Благочестивая малышка лишилась головы в пятнадцать лет. Димфна покровительствует принцессам и психически больным – интересное сочетание. Отчасти из-за таких, как эта святая, Изола терпела религию. А еще – из-за часовни. Даже в своем одиночестве Изола каким-то образом чувствовала, что нарисованная девочка на ее стороне.

Кто-то приклеил записку к раме самого большого портрета святой Димфны. Изола подошла ближе, чтобы прочитать послание. Оно было заключено в пузырь у самого рта нарисованной девочки, и теперь святая Димфна молила любую забредшую сюда ученицу: «Эй, девочка! Не теряй головы!»

Изола хихикнула, и смех гулким эхом прокатился по часовне. Неудивительно, что сестра Мари перекрестилась, едва встретившись с ней взглядом. Выходя из часовни, Изола постаралась не забыться и не обмакнуть кончики пальцев в чашу со святой водой. Священная жидкость не обожгла бы ее словно кислота, но наверняка ударила бы током. Разряд статического электричества вместо удара молнии. Отчетливое предупреждение.

Прозвенел звонок, по коридорам разнесся топот спешащих на урок учениц. Изола тоже направилась к своему классу, но на третьем этаже ее внимание привлекло что-то черное, похожее на расплавленную смолу. Оно просачивалось из-под двери туалета, которым никто не пользовался. Не замечая черного пятна, девочки наступали на него, но оно не расплескивалось и не меняло очертаний, а лишь подбиралось все ближе к Изоле.

Свет в коридоре замигал.

Одетые в синюю форму девочки расходились по классам, а Изола все стояла на месте, как неподвижный камешек, застрявший посреди ручья.

Дождавшись, пока последние школьницы скроются из виду, она открыла дверь в туалет, на ходу пытаясь припомнить, почему им никто не пользовался. Насыщенный влагой воздух, полутьма; стены, расписанные признаниями в любви, оскорблениями в адрес других девочек и грубыми карикатурами на монахинь. На одной из стен висел большой ржавый бак – древняя мусоросжигательная печь, от которой пахло дымом, хотя ее никогда не включали. Уродливые люминесцентные лампы мигали и здесь, отбрасывая тени на влажный пол и выхватывая из полумрака две фигуры.

Женщина в черном стояла спиной к Изоле и рассматривала себя в заляпанном зеркале. Увидела в отражении вошедшую и улыбнулась, а Изола удивленно воскликнула:

– Руслана!

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

РУСЛАНА: третий принц. Фурия и неистовая воительница. Ко всем своим обещаниям Изоле относится как к клятвам на крови.

– Здравствуй, Изола.

Свет лампы дрожал, словно крылья мотылька. Руслана была созданием тьмы, и вполне понятно, что свет, пусть даже и электрический, благоразумно избегал ее.

Из шести принцев Руслана была самой пугающей и самой могущественной. Она выглядела как человек, пока не присмотришься получше. Темные глубоко посаженные глаза, похожие на камешки со дна океана. Птичьи когти вместо ногтей. Жесткие черные волосы, которые она никогда не расчесывала, заплетены в косу. Глаза густо подведены черным, на предплечьях – выцветшие татуировки. Темно-вишневые губы с острыми краями, способными отрезать конечность. В мочках ушей – самоцветы. И под одеждой – целый арсенал оружия.

Руслана носила огромную чернильно-черную накидку с капюшоном, которая казалась живой: подол словно сам по себе шевелился, поглощая все, что попадалось ему на пути. Однажды Руслана показала Изоле изображения фурий в старинных греческих книгах: птицеподобные старухи, убивавшие мужчин только потому, что те были носителями Y-хромосомы. Цель самой Русланы была более конкретной.

И вот эта фурия в темных одеждах стоит перед зеркалом: затянутая поясом талия, юбка с разрезом до бедра, серебряный воинский нагрудник. Не призрак, потому что никогда не была человеком, Руслана воплощала сам дух женского возмездия.

Но правила, которые в свое время установил Алехандро, распространялись и на нее.

Никто из тайных братьев Изолы не навещал ее в школе, как бы она ни нервничала перед публичным выступлением и как бы им ни хотелось посмотреть, как она участвует в гонке с препятствиями на осеннем спортивном карнавале. Алехандро уже давно и недвусмысленно настоял на своем: братьям нет места в той жизни, которую Изола ведет без них.

– Она так и не впишется в общество, – сказал он тогда, – если мы все время будем рядом.

– Что ты здесь делаешь? – Изола пыталась сдержать волнение: с хорошими новостями Руслана сюда бы не пришла. И действительно, фурия тяжело вздохнула и привалилась к грязной раковине. Накидка из ночного мрака всколыхнулась и стала еще темнее.

– Насчет той девочки, – сказала Руслана. – Алехандро показал мне тело.

– Вы выяснили, что с ней случилось?

Высокая женщина мрачно кивнула.

– Птицы знают, – промолвила она. – Они рассказали феям, а те были очень рады поделиться со мной.

– Не сомневаюсь, – нахмурилась Изола. Слишком уж явно эти создания радовались, когда случалось что-то ужасное.

– О, не будь к ним слишком строга, – ласково упрекнула ее Руслана. – Знаю, эти крошки порой чересчур драматизируют, но вряд ли они стали бы лгать о таком. Хотя, возможно, кое-что и приукрасили…

– Расскажи.

– В лесу Вивианы живет ведьма, – сообщила Руслана. – Не настоящий человек, а какое-то злобное существо. Говорят, она поселилась там недавно. Она любит музыку, и теперь все птицы в лесу умолкли и попрятались – боятся, что она их переловит. И вот эта лесная ведьма похитила девочку с прелестным голоском, посадила ее в клетку, как певчую птицу, и заставила петь ей песни. Когда девочка вконец охрипла и потеряла голос, ведьма бросила ее умирать.

Руслана примостилась на краешке раковины и скрестила невозможно длинные ноги. Сама того не заметив, она перешла на тон сказительницы и заговорила напевно, совсем как мама Уайльд в далеком детстве, когда читала дочери сказки.

– Недели, а может, и месяцы все птички в лесу слушали, как девочка поет. Когда пение смолкло, они собрались вокруг клетки и предложили принести пленнице семян и жучков, чтобы она смогла выжить и дождаться спасения. Но девочка сказала им: «Пожалуйста, выклюйте мне глаз и отнесите моему отцу. Он волшебник, и он поймет, что надо сделать».

Птицы принялись спорить, но девочка прохрипела истерзанным горлом: «Отнесите мой глаз отцу, чтобы он увидел все то, что видела я. Тогда он узнает, кто меня погубил». И тогда вороны и воробьи выклевали ей правый глаз своими острыми клювами, а потом из жалости расклевали ей запястья, и нашли тонкие жилы, по которым текла кровь, и вытянули их, словно червячков. Полуслепая и безголосая, девочка быстро истекла кровью, а птицы отнесли ее глаз отцу, королю маленькой бедной страны. Он оплакал свою дочь, но поблагодарил воробьев и призвал придворного шамана, чтобы тот провел ритуал и показал королю все то, что пережила его дочь. И в отражении мертвой радужки король увидел лесную ведьму и узнал в ней свою первую жену и мать его дочери – прежнюю королеву маленькой бедной страны. Король увидел, как она привязывает к дереву их родное дитя; увидел, как она заставляет их родное дитя петь до смерти.

Руслана мрачно побарабанила когтями по растрескавшейся фаянсовой раковине. Изола нахмурилась: история была душераздирающей, но высокой фурии наверняка доводилось слыхать кое-что и похуже. С чего бы именно этот случай так ее огорчил?

– Что не так, Руслана?

Фурия скрестила мускулистые руки на груди и опустила глаза.

– Слишком близко, – буркнула она после долгой паузы. – Она умерла в лесу Вивианы… Не могу понять, как это прошло мимо меня.

– Ты же не отвечаешь за всех девочек в мире.

– Но за тебя отвечаю. Я должна была заметить. Должна была почувствовать ее боль.

От тихого стука по стеклу обе вздрогнули. Плагц Русланы чернилами пополз к окну, и фурия одернула скользкую ткань, а затем подошла и открыла створку. Крошечный шарик розового света впорхнул в туалет и опустился на плечо фурии.

– Ты ей рассказала? – задыхаясь, прощебетало маленькое существо.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ЦВЕТОЧЕК: пятый принц. Остроумная фея, обожающая сплетни и театральность.

– Изола, ну разве не потрясающе? – продолжила Цветочек. – Убийство прямо у нас на пороге! – Яркий шарик света померк, и стала отчетливо видна миниатюрная девушка, цепляющаяся за косу Русланы. – Как в тех страшных сказках! – с улыбкой добавила она, не пытаясь скрыть свой восторг.

В последнем фея была права – и впрямь похоже на сказки братьев Гримм. Но «потрясающе» – все-таки не то слово. «Уж эти мне чокнутые феи…» – проворчала про себя Изола.

– И знаешь что? – продолжала щебетать Цветочек, дергая фурию за волосы, – Ведьма тоже до сих пор в лесу!

Изола покачала головой, внезапно ослабев. Лес всегда манил ее, словно она незримой пуповиной была связана с его землей и тишиной. Но теперь ей вдруг показалось, что он ее предал, приютив убийцу и допустив, чтобы бедная девочка истекла кровью в птичьей клетке. Лес мог бы позвать на помощь, но так и не дал никому знать о своей беде даже легким ветерком в сосновых иглах.

– Тихо, – шикнула Руслана, и Цветочек шустро захлопнула рот, как всегда беспрекословно подчиняясь огромной повелительнице ночи. Руслана плотнее запахнула накидку, и лампа под потолком перестала трещать и мигать. Прежде чем исчезнуть, фурия проницательно посмотрела на Изолу и тихо, печально сказала:

– Не возвращайся сегодня домой через лес, Изола.

* * *

Изола позвонила Джеймсу – второму в списке людей, которым доверяла.

На первый звонок никто не ответил. Она снова набрала номер, и на сей раз Джеймс снял трубку мгновенно. Он все еще дулся на Изолу и всеми возможными способами ей это демонстрировал.

– Что, – проворчал он, даже не утруждая себя вопросительной интонацией.

– Потусуемся?

Когда закончились уроки, Джеймс ждал у ворот и хмуро курил. Все девочки бросали на него взгляды. Некоторые даже вздыхали, явно пораженные присутствием юноши на территории школы, пусть и всего лишь на границе владений монахинь.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ДЖЕЙМС СОММЕРВЕЛЛ: второй принц. Статус отношений: в настоящее время натянутые.

Это был Джеймс: нервные пальцы, шрамы от угрей, футболка с вечно растянутой горловиной, словно он каждый день спасался от удушья. Худощавое, как у Игги Попа, тело, мышцы, похожие на панцири насекомых. Самый старый друг Изолы из плоти и крови и ее второй воображаемый брат.

При виде Изолы на его лице отразились противоречивые эмоции: до странного концентрированное счастье боролось с показной апатией.

– Привет, – пробубнил Джеймс (апатия победила). Докурив до фильтра, он затоптал окурок каблуком и оставил его, словно подарок на память, у ворот.

– А подружка где? – негромко поинтересовался Джеймс, когда они с Изолой зашагали прочь от старой монастырской школы.

– Вне игры.

– Ах да. Наслышан про ту вечеринку, – кивнул Джеймс, почесывая щетинистую щеку.

На Главной улице они зашли в маленькое кафе и купили капучино в стаканчиках из тонкого картона. Изола заглянула в соседний цветочный магазин и, пока флорист отвернулся обрызгать розы, стянула пучок фиолетовых гиацинтов. Спрятала их в рюкзак и вернулась к Джеймсу. Они двинулись дальше.

Джеймс жил в шумном спальном районе. Мужчина в оранжевой робе спиливал последнее на улице дерево, а рядом строились три новых дома – три огромных скелета, выставившие напоказ голые кости. От этой индустриальной какофонии Изола скривилась, пытаясь не представлять вой бензопилы криками умирающего дерева. «Это не лес Вивианы, это совсем другое место», – жестко напомнила она себе, но все равно невольно ускорила шаг.

Мужчина на стремянке оскорбительно присвистнул, когда они проходили мимо. Все рабочие рассмеялись.

Краем глаза Изола заметила, как жилы на шее Джеймса вздуваются, а руки сжимаются в кулаки. Но она даже не замедлила шага – не хотела устраивать скандал. Если Джеймс разозлится, то будет остывать еще не один час. Уже в конце улицы она оглянулась через плечо и показала наглецам средний палец.

Дворами они пропетляли до дома Соммервеллов, который стоял в стороне от городских улиц, уходящих в долину. На улице, где жил Джеймс, тоже не осталось ни одного дерева.

Комната Джеймса была на втором этаже: причудливый гибрид доживающего последние дни музыкального магазинчика, кинотеатра и уютного маленького наркопритона. В углу ленивый питон терся холодным животом о стенку террариума. На телеэкране круглосуточно мелькали кадры из фильмов Тарантино, словно лоскуток китчевых обоев с движущейся картинкой.

Наверху было жарко; казалось, в воздухе витают невысказанные слова о ее последнем визите. Воспоминания мелькали, будто кадры из любимых кинофильмов Джеймса. С того дня они не разговаривали, и Изола вернулась сюда, не подготовившись как следует. Ни извинений, ни обещаний забыть о прошлом и начать все с чистого листа. Другая девочка избегала бы Джеймса до тех пор, пока свежепролитая неловкость не высохла бы окончательно. Но Изола не была другой девочкой и не верила, что такая неловкость может испариться совсем.

Одним словом, Изола не продумала примирение.

Джеймс растянулся на кровати, как всегда незаправленной. На лице его заиграли отсветы от экрана, где в сотый раз шло «Криминальное чтиво». Изола села на ковер и тяжело задышала, внезапно занервничав. Какой черт ее дернул сюда заявиться? А потом она вспомнила, почему сегодня днем не пошла домой через лес и из-за чего так обеспокоилась, что даже позвонила принцу своего детства…

Рука Джеймса свисала с кровати, покачиваясь рядом с Изолой, которой до дрожи хотелось по ней хлопнуть. Она снова встала и зашвырнула рюкзак в дальний угол. Комната Джеймса по цвету напоминала синяк: шторы плотно задернуты, единственный источник света – болезненно-синее свечение экрана. Изола провела пальцем по стопке DVD и прищурилась, разбирая названия на корешках. Почти все эти фильмы она уже видела – а, значит, Джеймс пересмотрел каждый из них с десяток раз. Изола пропихнула палец в щель на крышке террариума. Питон лениво приоткрыл один глаз и снова закрыл, величественно игнорируя вторжение.

Изола улыбнулась и решила взять питона за образец для подражания: научиться жить, как он, не заботясь ни о чем. Тратить больше времени на сон на теплых плоских камнях.

– Хороший совет, змей.

– Что? – переключился на нее Джеймс. – Что ты сказала?

– Да так, дурака валяю, – ответила она.

Джеймс покачал головой.

– Блин, ты говоришь так много странного.

– «Блин» – по-прежнему твое любимое слово? – заинтересованно спросила Изола. – Мне вот нравится слово «правдоподобие». А Толкин говорил, что самое красивое словосочетание – «подвальная дверь».

– Его, очевидно, никогда не запирали в подвале.

Изола снова перевела взгляд на питона.

– Есть мыши?

Джеймс взял пульт и приглушил Тарантино.

– Ты собираешься мне рассказать, что произошло?

Изола покачала головой.

– «Нет, ничего не произошло» или «нет, не собираюсь»? – переспросил он и, так и не дождавшись ответа, задал следующий вопрос: – Ну, а что сегодня было в школе?

Змея подняла голову, как завороженная следя взглядом за кольцом, болтающимся на ожерелье Изолы.

– Да ничего особенного, – отозвалась Изола. – Я сходила в часовню и пообедала под старым органом. Одна монашка, между прочим, отвела взгляд, когда меня увидела, – добавила она с притворной обидой.

– Наверное, удивилась, что тебя гром не разразил, – хохотнул Джеймс. – Как там та другая монашка тебя однажды назвала? Дикаркой? Дикарка Уайльд…

В мгновение ока Изола вновь, как наяву, увидела деревья, услышала зловещий скрип подвешенной клетки. Шорох шагов Алехандро. Чириканье воробья, выклевывающего красную ниточку вены и выхватывающего глазное яблоко из глазницы.

Вспомнив, что надо дышать, она отвернулась к террариуму. Джеймс не заметил – он снова уткнулся в телевизор, хотя видел этот фильм уже столько раз, что мог бы произносить реплики в один голос с актерами.

– Я сегодня нашла в лесу труп, – произнесла Изола, сдвигая стеклянную крышку террариума. – Можно его достать?

Перестрелка на экране заполнила паузу.

– Изола, что ты сказала?

– Можно его достать? – Она уже залезла в террариум, вытащила питона и обернула вокруг шеи, словно огромный гротескный шарф. Змея заерзала, пытаясь устроиться у нее на шее поудобнее.

Джеймс протянул руку за пультом, и экран погас. Молчание тянулось, будто резина.

– Изола! – Джеймс, наконец, обрел дар речи. – Труп? Ты это серьезно?

Изола упорно отводила взгляд.

– A-а. Да, это правда. – Она словно обращалась к питону, а не к Джеймсу.

– Но ты… кому ты об этом рассказала?

– Тебе.

– Изола! Я… Проклятье… С тобой все нормально?

Любопытная маленькая голова питона исчезла под рубашкой Изолы. Пытаясь вытащить проказника из бюстгальтера, она рассеянно отозвалась:

– Со мной-то – да. А вот с ней – нет. Она была в птичьей клетке… привязанной к дереву.

Слова повисли в воздухе, как те ноги в полосатых чулках, и Изола осознала, насколько странно и нелепо это прозвучало здесь, в комнате Джеймса. Она услышала протяжный выдох и, наконец, повернулась лицом к другу.

Пепельное лицо Джеймса, казалось, расслабилось под ее взглядом; остекленевшие глаза моргнули, увлажняя пересохшие роговицы.

– Блин, – снова сказал он, – из-за тебя у меня чуть инфаркт не приключился. И зачем… зачем ты это делаешь? – Облегчение миновало: теперь Джеймс смотрел на нее сердито. – Зачем рассказываешь сказки так, будто говоришь правду?

– Но это правда). – горячо запротестовала Изола. – В последнее время везде одни трупы: сначала то самоубийство в прямом эфире, а теперь вот это. Мертвая девочка до сих пор в лесу, могу тебе показать…

– Ты видела то самоубийство? Ну, на ярмарке? – обеспокоенно перебил Джеймс.

– Да, но…

– Изола. Посмотри на меня. – Он артикулировал так четко, будто разговаривал с глухой. – Ты утверждаешь, что правда нашла в лесу труп?

– Да, и эта девочка на самом деле была принцессой и…

Джеймс резко встал, кровь отхлынула от его лица.

– Где ты этого наслушалась? Кто тебя пичкает этой ерундой?

В эту минуту он походил на папу Уайльда. Изола почувствовала, что краснеет, и в свою защиту произнесла:

– В последний раз ты мне даже не поверил…

Джеймс истерически хохотнул.

– Дай-ка угадаю: тебе об этом трупе рассказали феи? – Он прищелкнул пальцами. – Как там ее звали? Цветок? Цветочек?

Изола поморщилась, уже зная, что он скажет дальше.

– Изола, Цветочка не существует.

Изола невольно бросила взгляд на свой рюкзак, в котором лежали украденные гиацинты.

Несколько лет назад Джеймс потребовал от нее объяснений: зачем она постоянно ворует цветы? Изола рассказала ему, что обязана кормить садовую фею по имени Цветочек. Цветочек с радостью слопала бы весь укромный садик мамы Уайльд, и, чтобы этого не допустить, Изола приносила домой цветы из леса Вивианы и тайком срезала их в чужих садах и на ухоженных клумбах школы Святой Димфны. Иногда она заглядывала в цветочный магазин на Главной улице и притворялась, что внимательно изучает пакетики с семенами и специальные предложения ко Дню святого Валентина, а сама тайком совала душистые лепестки в карман блейзера.

Даже после того, как Джеймс над ней посмеялся, Изола не стала скрывать, что по-прежнему ворует цветы. Они нужны Цветочку, и что тут еще объяснять?

Внезапно с этой змеей на шее Изола почувствовала себя очень глупой – совсем как Ева. Зря она разболтала Джеймсу о феях, о своих тайных друзьях. Он решил, что она чокнутая.

А ведь он и половины всего не знал.

Изола раскрыла ему свою тайну только потому, что проводила с ним слишком много времени. Джеймс часто замечал, как она отвлекается и как улыбается пустым углам. И что-то подтолкнуло ее рассказать ему о крохотной маленькой подружке, но Джеймс, конечно же, не поверил, да и с чего Изола на это надеялась? Он видел все-все фильмы о Питере Пэне, но так и не поверил в страну Нетинебудет.

Когда-то Джеймс и сам жил среди зелени, но теперь его лес вырубили – этот квартал превратился в плешь на макушке долины. Может быть, именно поэтому мир Изолы казался ему лишь фантазией.

Изола опустила глаза, а Джеймс потер переносицу, унимая раздражение. Что-то в душе Изолы содрогнулось от отвращения и захотело уползти куда-нибудь подальше зализать раны: Изола заметила злость во взгляде Джеймса и поняла, что эта частица души оледеневает, чтобы не чувствовать больше ничего.

– Изола… Перестань уже, наконец, молоть чушь! Ты говоришь совсем как твоя мамаша!

Понадобилось время, чтобы снять с себя рептилию, поэтому эффектно хлопнуть дверью не получилось. Когда питон наконец-то отлепился от шеи, Изола сунула его в террариум и молча удалилась. Остановившись на подъездной дорожке, она с досады пнула переднее колесо машины Джеймса, а затем написала пальцем на грязном ветровом стекле:

ПРОСТИ

И.Л.У.

Украшение смерти и Девочки иного рода

В пятницу днем Изола обнаружила, что мама Уайльд добавила к смертному одру сливы рождественский вертеп и расставила в сухой листве полосатые леденцы-посохи – пластмассовые вперемешку с настоящими. Мятные полосы напомнили Изоле о чулках мертвой девочки, и ее передернуло. Она прошла мимо сливы по ухоженному палисаднику, который в ее воображении всегда был тайным садом с невидимыми каменными стенами. Все здесь – дело рук мамы, каждый цветущий куст жимолости или жасмина. Мама давно перестала ухаживать за растениями, но теперь сад казался еще краше, цветя вопреки всему.

– Эй, Изола! – крикнул кто-то из кустика лаванды. – Мне нравится, что ты сотворила со сливой! Украшать смерть – настолько в твоем духе!

Винзор. Изола, как всегда, просто прошла мимо: с этой задиристой садовой феей она была на ножах, сколько себя помнила.

Мама проспала большую часть субботы. Отец взял дополнительную смену. Солнце стеснительно выглядывало из-за туч, а Изола разложила клетчатый плед в тени сливы. Открыла свою любимую книгу и начала листать страницы, выбирая, что бы почитать.

Самая любимая книга Изолы:

les Fables et les Contes de Fées de Pardieu

или «Басни и сказки Пардье»

Автор: Лилео Пардье

Воспоминание: Изола – совсем еще кроха с молочными зубами и пахнущая молоком. Вьющиеся без плойки волосы и перепачканные милые платьица. Подрастая, она требовала перед сном сказку о героях, которых любят все дети: о Русалочке, о Гензеле и Гретель, о Красавице и Чудовище…

Даже тогда мама Уайльд не скрывала презрения к сказкам, написанным кем угодно, кроме Пардье.

– Фу, – с отвращением фыркала она, присаживаясь на кровать дочери. – Послушай меня, Изола. «Красавицу и Чудовище» сочинили для того, чтобы примирить юных девушек с браком по расчету. Вот что эта сказка вкладывает в умы впечатлительных девочек: «Не бойся, что твой муж вдвое старше тебя, или некрасивый, или страшный! Если будешь милой и послушной, то вполне может оказаться, что он заколдованный принц!»

Совет, который мама повторяла чаще всего:

«Никогда не будь такой, Изола. Никогда не выбирай чудовище или волка, полагаясь на ничтожную вероятность, что он тебя не съест».

Изола быстро поняла, что единственные сказки, которые мама всегда рассказывает с удовольствием, написаны Аилео Пардье. Мама рассказывала их по памяти, в переводе с французского, на котором они были написаны.

Наконец получив драгоценную редкую книгу Пардье в подарок на свой десятый день рождения, Изола с ужасом поняла, что сказки в книге слегка отличаются от тех, что рассказывала мама, причем совсем не так, как можно было ожидать. Мама никогда не вымарывала неприятную правду даже из тех классических сказок, которые все же изредка читала Изоле перед сном: Златовласку раздирали на куски или она ломала шею, выпав из окна медвежьей избушки, а охотник всегда не успевал спасти Красную Шапочку. Но сказки Пардье она, наоборот, слегка смягчала, подсвечивая ту правдивую тьму, которая никогда не пыталась зажечь свечи, никогда не пробовала скрасить несчастливый конец или прикрыть ужас моралью. На деле же эти сказки раз за разом напоминали, что зло порождает зло, с хорошими людьми часто случаются неприятности, а злодеи время от времени торжествуют. И, самое главное, что быть девочкой в этом ужасном мире – это все равно что быть одновременно принцессой, злой королевой, героиней, уродливой падчерицей, ведьмой, феей, ребенком и матерью: эдакая взрывоопасная смесь, бомба, перевязанная ленточкой и неумолимо отсчитывающая секунды – тик-так, тик-так! – за высокими стенами замка.

Рано или поздно она взорвется – как вскоре случилось и с мамой.

Огромная книга была в кожаном переплете с золотым тиснением. Ее словно сбросили с книжной полки лесной колдуньи, когда беснующаяся толпа разнесла ее домик, а хозяйку за волосы утащила на деревенскую площадь и посадила на смазанный маслом кол. Каллиграфическая надпись на первой странице гласила:


Дорогая читательница!

Эти сказки, басни и воспоминания так или иначе правдивы. Эти истории – о тебе и обо мне. В них ты встретишь:

– девочек, которые убивают;

– девочек, которых убивают;

– живых девочек

– и девочек иного рода.


Изоле всегда нравилась последняя строчка – «девочек иного рода», красивый эвфемизм вместо простого «мертвых». Мертвых во всех смыслах этого слова, в каких только возможно.

На последней странице книги размещалась фотография автора. Лилео Пардье сидела на диванчике на крыльце и курила гвоздичную сигарету, а дым поднимался вверх голографическими стрекозами. Глаза густо подведены черным карандашом, словно кровью тролля. Черные волосы уложены в графичный боб. Сапоги, как у киборга. Эпилог: прищуренные глаза и скрещенные руки и ноги, тощие, как у лягушки.

Лилео совсем не походила на сказочницу – скорее на Снежную королеву, разъезжающую по небу в карете и меняющую сердца на снег. Внезапно Изоле захотелось (почти больше всего на свете, даже больше того, чтобы выздоровела мама) сунуть руку в щель во времени и пространстве, в крохотный портал, спрятанный в корешке книги, и вытащить Лилео Пардье на свет прямо за ее жесткие французские волосы. Они будут липкими, словно у новорожденной, и Лилео и Изола, разлученные десятилетиями, океанами и смертью близнецы, наконец воссоединятся.

Изола вырвала несколько травинок и прикусила язык, остановившись на первой же странице. Первая же сказка в книге затрагивала две любимые темы Изолы: смерть и принцесс. Легкий ветерок утих, приготовившись слушать, и Изола начала читать украшенной сливе, словно посетительница у больничной койки пациента:



Сказка наоборот. Судьба угрюма, как братья Гримм. У фей не бывает хвостов – только пушистые зеленые шкурки, глаза-самоцветы и несметные богатства.

Принц имел очаровательную привычку запирать принцесс в башне. У него были ядовитые глаза цвета фейскои шкурки и ведьминых яблок, покрытых росой.

Это иероглифы.

Слова-картинки. Вы все знаете эту историю.

Принцесса заперта в башне, у нее длинные волосы и кроваво-красные губы. Волшебные зеркала – плохие советчики, как говорила Кассандра. Принцесса думала о побеге, но на своих хрустальных ножках никак не могла бы убежать далеко.

Фея-крестная, зеленокожая и с рубиновыми глазами подарила ей шелковое платье и наперсток с волшебной пыльцой. Пыльцы немного, полететь не получится, но парить – вполне.

Мачеха бежит ее спасать. Драконы с забитыми копотью глотками. Стрелы влетают в бойницы башни. Розы оплетают древки стрел. Кто-то любит принцессу.

Но мачеха запутывается в непроходимой изгороди роз. Тело гниет в колючих кустах.

Неспящая красавица долго не ложится спать. Бессонная красавица. Звезды – плохие советчики, как говорила Кассандра. Хрустальные ножки начинают трескаться от бесконечной ходьбы туда-сюда и вальсов, которые ее заставляет танцевать принц.

Шелковое платье вскоре превращается в рубище. Принцесса вдыхает золотистую дурманящую пыльцу и воспаряет к потолку своей комнаты в башне. Среди теней и паутины она набирается смелости.

Голубоглазая блондинка мастерит из своей косы веревку. Все крюки в башне и все камни, из которых она сложена, походят на книгу, рассказывающую лишь одну трагическую сказку. Несколько часов веревка покачивается на ветру, потом волосы рвутся, и тело падает на землю. Розы у подножия башни, могила Недремлющей красавицы. Наконец уснувшей.

Постель из роз стала последним пристанищем для Спящей красавицы.

Как только ее хрустальные пальчики врезались в могильную землю, вспыхнул мятеж. Восстание, огонь и железо. Принца линчевали в бальном зале – задушили волосами покойницы. Монархия осталась в прошлом. Отныне королевство само выбирало себе правителя.

И, конечно же, народ усадил на трон волка.

Мертвая девочка. Часть II

Мертвая девочка из леса сидела на подоконнике в комнате Изолы. Комнату освещала луна, похожая на дирижабль.

Изола увидела девочку как искру света феи Динь-Динь – лунный зайчик от серебряного украшения на запястье гостьи заплясал на лице спящей Изолы и насторожил ее, словно маяк, предостерегающий о скалах и опасных берегах.

Изола проснулась, сбросила одеяло и села.

Обе ждали, пока заговорит другая. Луна затаила дыхание, пахнущее звездами.

– Привет, мертвая девочка, – наконец произнесла Изола: хозяева должны быть вежливыми.

– Привет, девочка с бьющимся сердцем, – отозвалась незваная гостья. – Колотится, как барабан, так громко. Прикрути его, а?

Изола не знала, что на это ответить. Призраки часто говорили странные вещи, словно вели беседу в полусне, одной ногой отчаянно цепляясь за порог мира живых, откуда их так бесцеремонно вышвырнули. Иногда они ошибочно принимали Изолу за своего давнего друга или врага. А иногда связывали свои судьбы с красной ниточкой ее жизни, и тех, кто делал так, она привыкала называть братьями.

Мертвая девочка на подоконнике слегка изменила позу, устроившись поудобнее. Луна и уличные фонари очерчивали ее силуэт. Кукла из театра теней, только в полосатых чулках.

– Ты видишь призраков, странное маленькое создание. Интересно, почему? – Одна полосатая нога качнулась и пнула книжный шкаф. Бледные губы скривились в недоброй усмешке. – Глазастая И-зо-ла. Должно быть, ты особенная.

– Я просто внимательная, – пожала плечами Изола.

Серебряный браслет на запястье покойницы походил на кандалы. Половинка наручников. Наверное, девочка заметила взгляд Изолы, потому что подняла руку с болтающимся «браслетом» и велела:

– Подойди и посмотри.

Изола с опаской выбралась из кровати и, остановившись в центре комнаты, с безопасного расстояния рассмотрела запястье собеседницы.

– Это браслет с брелоками, – гордо пояснила мертвая девочка.

Серебряные брелоки изображали фазы луны: каждый крепился к браслету цепочкой, а все вместе они мелодично позвякивали, когда девочка встряхивала рукой. Вокруг запястья в строгом порядке шли молодой месяц, растущая луна, половинка, горбатая луна, полнолуние и старая луна, идущая на ущерб.

– Красивый, – похвалила Изола. – Как тебя зовут?

– Красивый, да? – Девочка пропустила второй вопрос и улыбнулась браслету. – Его мне мама подарила.

– О.

Лицо девочки все еще трудно было разглядеть за темными волосами, но она по-прежнему казалась тощей, как Смерть на диете, а сорванный голос шуршал, как обертки от конфет. Феи не солгали.

– Так как тебя зовут? – снова попытала счастья Изола. Как она давно поняла, призракам нравилось говорить о себе. Их истории, лица и имена – единственное, что осталось от них в мире живых. – Я – Изола.

– Я это уже знаю, ты меня что, не слушала? – рявкнула мертвая девочка, стукнув кулаком по подоконнику. – А мне говорили, ты умная!

– Прости, – извинилась Изола, хотя не чувствовала себя виноватой. Алехандро всегда советовал ей быть осторожной в разговорах с незнакомыми привидениями – некоторые из них были способны на ярость и насилие, и лучше исходить из того, что они все такие. Если речь о призраках, все незнакомое опасно.

Словно устав от общества Изолы, мертвая девочка подобрала ноги под себя, готовясь спрыгнуть с подоконника.

– Что ж, если ты все-таки умная девочка… – Она склонила голову и улыбнулась Изоле. Луна подсветила пустую глазницу. – …то будешь держаться подальше от проклятого леса.

Тихие голоса

– Где ты был все выходные?

– А что? – Алехандро взъерошил ей волосы. – Скучала по мне, querida?

Изола тут же пригладила прическу и хмуро ответила:

– Нет. Ко мне приходила гостья.

Алехандро наклонился и поцеловал ее в щеку. Изола вытерлась.

Под глазами у Алехандро постоянно темнели круги, совсем как у Изолы по утрам, если она не смывала тушь перед сном. У обоих были тонкие жеребячьи ноги, вот только худоба Алехандро объяснялась юностью, прошедшей в наркотическом угаре. Его сногсшибательный костюм (в котором он и умер) являл собой последний писк викторианской моды. Алехандро каждый день привносил в свой облик что-то новое, хотя тот простой факт, что он мертв, навеки делал его неизменным. Свой темно-фиолетовый шейный платок он повязывал то как галстук, то как повязку на голову, то как нарукавник. По-разному закалывал бриллиантовые запонки на кружевных манжетах и карманах пальто, иногда выстраивая их в созвездия. На день рождения

Изолы он выложил бриллиантами на накрахмаленном лацкане цифру «16».

Когда они вошли в лес Вивианы, Алехандро молча забрал у Изолы рюкзак. Вечный джентльмен.

– Итак, могу я полюбопытствовать, кем ты меня заменила?

– Соберись я тебя заменить, то выбрала бы кого-нибудь поживее ее – той девочки, которую мы видели на прошлой неделе. Мертвой, в клетке.

Алехандро напрягся.

– Что ей было нужно?

– Ну, сначала она попросила сделать так, чтобы мое сердце билось потише. А потом велела держаться подальше от проклятого леса.

Алехандро нервно подергал шелковый шейный платок.

– Я не стану делать ни того, ни другого, – заявила Изола, встряхивая белыми, как снег, волосами. – Это мое сердце. И мой лес. Я пришла сюда первой.

– Мне это не нравится, Изола. – Брови Алехандро сошлись на переносице. – Если Цветочек сказала правду о том… что случилось… Подобная смерть может плохо влиять на людей. Ломать их.

Изола слишком хорошо помнила свисающую из тесной клетки ногу. Она поежилась и отрывисто бросила:

– С каких это пор Цветочек хоть что-то понимает?

– К феям стоит прислушаться, Изола, – продолжил увещевать ее Алехандро. – Голосок у них тихий, но они не бросают слов на ветер.

Изола лишь повела плечами. Она не хотела верить, что это правда… но все же она своими глазами видела пустую глазницу и слышала скрипучий голос, похожий на старую пластинку с записью девичьей речи. – Что сталось с телом?

– Я его оставил на корм единорогам.

– Жестоко, – пробормотала Изола.

– Она уже мертва, querida. Думаю, более жестоко позволить стаду голодать еще одну зиму.

* * *

Лоза наконец-то появилась в школе, вернувшись к занятиям позже всех. Она бережно поддерживала согнутую руку в гипсе, словно драгоценного птенца.

– Семь дней постельного режима? Из-за этого? – поддразнила ее Изола.

– Я не тратила время зря! – обиженно отозвалась Лоза. – Вот, смотри! Я стала амбидекстром.

Она весь день писала на уроках левой рукой и плохо скрывала свою радость, вручая учителям листки, исписанные белибердой, хотя каждая монахиня раздраженно ей втолковывала, что можно не сдавать вообще ничего. Лоза восприняла это как вызов и начала писать контрольную по математике, зажав ручку в зубах.

Урок рисования после обеда Изола провела, лениво разрисовывая гипс Лозы: темно-фиолетовые грозди винограда, розовые феи, пустая птичья клетка…

– Жаль, что ты все пропустила, – тем временем тараторила Лоза. – Было так смешно: я подбежала и столкнула Магеллу в бассейн, а она выскочила из воды и погналась за мной, а я – по лестнице наверх, налетела на Элли Блайт Неттл – помнишь ее? – и упала со ступенек. Было до одури смешно, только рука жутко болела, но я вроде как напилась и уже не соображала.

– Прости, что я все пропустила.

– Почему ты всегда так быстро сваливаешь? Так нельзя! Люди начнут подозревать…

– Что?

Лоза расплылась в улыбке Чеширского кота.

– Что ты – Бэтмен!

Лоза была единственным плюсом школы Святой Димфны. Религиозного воспитания Изолы не получила: ее крестили только для того, чтобы успокоить набожную бабушку, которая через несколько лет воспарила в строгий консервативный рай, которого так и не обрела на земле. В школу Святой Димфны отец решил отправить Изолу после целой череды подростковых беременностей в местной общеобразовательной школе; видимо, он полагал, что католические школьницы никогда не беременеют и даже смотрят на парней косо.

В этой строго католической, битком набитой монахинями, однополой и пропагандирующей воздержание, антидарвинистской и антиизоловской школе первый день Изолы прошел так.


: бывший женский монастырь с тайными бомбоубежищами времен Второй мировой и древними лестницами, которые вели в никуда, но сносить их не разрешалось. Комната смеха с витражными окнами и асбестом под половицами.

В ухоженном палисаднике стоял потрясающий фонтан, посвященный памяти жесточайшей из монахинь, учившей еще маму Уайльд в бытность ее школьницей.

– И еще она была ужасной, в первый же день разбила мне костяшки пальцев, – сказала мама, когда Изола зашла в ее полутемную спальню, чтобы попрощаться перед уходом в школу, и в конце концов забралась к ней под одеяло.

– Как это?

Мамины глаза, припухшие со сна, распахнулись шире.

– Знаешь, поводов было много.

За волшебным отпугивающим мужчин забором в садике монастырской школы три принца ждали, чтобы пожелать Изоле удачи и попрощаться. Это был единичный случай: Алехандро, конечно, не собирался отступать от своего правила, запрещавшего Детям Нимуэ вторгаться в другой мир Изолы. Но он понял, что она нуждается в подругах, которые пожали бы ее потную ладошку на прощание, и сделал исключение.

Руслана стояла у фонтана: серебряный нагрудник поблескивал на солнце, заплетенные в косу волосы змеились по спине. Над плечом парил пузырек розового света – Цветочек. Золотистая чешуя Кристобелль сверкала в воде фонтана, а русалочий хвост перехватывала розовая ленточка.

– Все будет хорошо, – заверила Руслана, наклоняясь поправить складки на юбке Изолы.

– Натопай на любого, кто тебя обидит! – пропищала Цветочек. Топот был ее ответом на все Большие Неприятности, и она была уверена, что такие огромные существа, как люди, способны растоптать любые раздражители.

– Удачи, дорогая, – промурлыкала Кристобелль, посылая Изоле воздушный поцелуй из-под воды. Изола потянулась за пузырьками, и они лопнули на ладони, охладив ее влагой.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

КРИСТОБЕЛЛЬ: четвертый принц. Красивая русалка и, возможно, серийная убийца, одержимая романтикой, несмотря на последствия собственной любовной трагедии.

Цветочек облетела вокруг головы Изолы, а Руслана в последний раз нервно поправила ее школьный галстук.

– И не делай ничего, чего не сделала бы я, – напутствовала Руслана.

Изола вопросительно подняла взгляд на возвышающуюся над ней фурию.

– Но ты способна на все.

Черные губы Русланы растянулись в улыбке.

– Вот именно.

Изола так никогда и не привыкла называть их сестрами; сестра – это монашка-садистка, которая била маму по рукам, а сестры в сказках почти всегда были злыми, поэтому Руслана, Кристобелль и Цветочек навсегда остались для Изолы братьями-принцами. Защитниками, которые мокрыми от слез глазами гордо смотрели, как их маленькая сестренка-принцесса надевает ранец и сливается с толпой девчонок в синей форме.

Первая встреча Изолы с властями предержащими прошла предсказуемо. На одном дыхании монахиня – сестра Кэтрин Винсент, позже ставшая для Изолы просто сестрой Кей, – высказалась по поводу прически новой ученицы, длины ее юбки и высоты носков, «которые, кстати, разные, юная леди; вы что, хотите быть наказанной в первый же учебный день, вы же представляете эту школу и производите такое ужасное первое впечатление».

– Как вас зовут?

– Риган, – мило улыбнулась Изола. – Как девочку в «Изгоняющем дьявола».

Изола не выносила фильмов ужасов – они, казалось, проникали в ее сны всякий раз, когда она осмеливалась посмотреть на экран хотя бы сквозь пальцы, – и не смотрела «Изгоняющего дьявола», но ей хватило коварства, чтобы противопоставить растиражированный массовой культурой сатанизм угрозам одной из морщинистых Христовых невест.

Разомкнутые сердца

Изола ждала Лозу на обычном месте, чтобы пройти оставшийся до школы десятиминутный путь вдвоем.

Автобусная остановка располагалась в неблагополучном районе города напротив клуба под названием «Точка Джи», устроенного в здании бывшего завода. Здесь редко проверяли документы, и в народе бытовало мнение, что единственная цифра, интересующая охранника на входе, – вовсе не возраст посетительниц, а размер их лифчиков.

Рядом с клубом находился бывший муниципалитет, который теперь маскировался под святое место; неоновая вывеска на входе, напоминающем дешевую гостиницу, гласила: «Церковь Разомкнутых Сердец».

Одинокий мужчина с зализанными волосами и пачкой листовок в руке остановил цепкий взгляд на Изоле за секунду до того, как подошел автобус. Булавку на его воротнике украшал символ церкви – красное сердце с золотой замочной скважиной в центре. Едва лишь посмотрев в глаза Изоле, он сунул ей в руки памфлет, а она подавила желание тут же бросить бумажку в сточную канаву.

– Вы слышали о нашей церкви? – обратился к Изоле мужчина. Его улыбка казалась приклеенной. – Похоже, мисс, вам не помешало бы спасение души.

– Спасибо, не нуждаюсь, – ответила Изола, обходя его, поскольку Лоза уже вышла из автобуса и плыла к ней в море синих форменных платьев с плиссированными юбками.

Мужчина бледными пальцами схватил Изолу за запястье, чем изрядно ее напугал, и прошипел:

– Ты нуждаешься в спасении, ведьма.

– Гертруда! – с деланым акцентом позвала Лоза. – Дорогая, это я, Миллисент! Ну что за дурацкая привычка вступать в секты? – Она выдернула из рук Изолы листовку и цыкнула, вчитываясь в ее содержимое. – Гертруда, Гертруда, как не стыдно! Пятая секта за неделю! Держи себя в руках, помни о своей программе двенадцати ступеней! – Смяв бумажку в кулаке и швырнув ее в сторону урны, Лоза взяла Изолу под руку и потянула прочь, резко бросив через плечо: – А вы, сэр, – потакатель!

Торт, трава, очки: интерлюдия

В отличие от большинства жителей Авалона Миэко Розу Томояки при рождении не крестили. Во-первых, ее родители были синто-буддистами, а во-вторых, свое имя она получила в восемь лет. Через две недели после переезда семьи Томояки в городок Розе пришло непонятное письмо от незнакомки, написанное крупными буквами: приглашение на восьмой день рождения какой-то девочки по имени Изола Уайльд.

Мама Уайльд решила поиграть в Матушку Гусыню и от имени своей дочери пригласила одинокую новую соседку на праздник. Роза нервно сжала руку своего отца, когда у калитки их встретили женщина и девочка.

– Привет! – поздоровалась именинница, балансируя на цыпочках. – Я – Алиса Лидделл!

– Нет, ты не она, Изола. Здравствуй, Роза, я так рада, что ты смогла прийти! – Мама Уайльд указала отцу Розы на шезлонг: – Мистер Томояки, садитесь, пожалуйста…

– Шучу! Я – Изола. – Именинница улыбнулась японской скромнице. – Мне нравятся твои очки.

Роза застенчиво потрогала свои новые очки и не ответила, как будто маленькие стеклянные круги были стенами, а не окнами.

– Тебе тоже нравится фиолетовый? – Глаза Изолы, похожие на блюдца, казалось, округлились еще больше. – О, они цвета винограда! Очень подходят под твое имя, Лоза!

– Она не Лоза, – поправила мама Уайльд, – а Роза.

Роза хихикнула и с того момента навсегда стала Лозой. Роза, новенькая из Японии, в очках и застенчивая, превратилась в Лозу Томояки, болтушку с гладкой черной стрижкой каре. Она до сих пор носила очки в фиолетовой оправе и была лучшей подругой Изолы Уайльд, а новое имя так к ней приросло, что даже на испещренных поправками сочинениях, которые ей возвращали учителя, под жирными единицами красовались пометки: «ЛОЗА, ЗАЙДИ ПОСЛЕ УРОКОВ!»

Дети Нимуэ

Когда мама Уайльд была маленькой, ей никогда не разрешали праздновать день рождения. Ее мать, глубоко религиозная женщина, настаивала, что единственным особенным и безгрешным человеком на земле, достойным ежегодного празднования, был младенец Иисус. Прошли годы, мама Уайльд выросла и прославилась на весь Авалон великолепными праздниками, которые устраивала для единственной дочери: зеленые лужайки в разгар лета и роскошные торты с написанным глазурью возрастом именинницы. Мама Уайльд приглашала всех.

Но в последний раз подобный праздник состоялся на десятилетие Изолы. Потом мама слишком плохо себя чувствовала – после того, что случилось.

Но Изола прекрасно помнила эти вечера. Одним из любимых в ее памяти остался пятый день рождения. Тематикой праздника были феи – традиционные, из классических сказок, – и все девочки надели короны из цветов, сплетенные мамой Уайльд, а мальчики, потрясавшие скипетрами Оберона, вставили бутоньерки в петлицы. Изола встречала гостей у калитки с почтовым ящиком, а ее мама складывала подарки в художественную груду на складном столике.

Матушка Синклер, пухлая шотландская медсестра из дома номер тридцать девять, прибыла в цветастом сарафане и с улыбкой до ушей. Обладая внушительным бюстом, она славилась крепостью своих объятий и в тот день чуть не задушила Изолу, прижав ее к своей пышной груди.

Когда миновала лихорадка срывания упаковок и разрезания лент, все подарки Изолы выложили на траву, чтобы другие дети тоже могли на них взглянуть и поиграть с новыми игрушками, Изола заметила, что матушка Синклер сидит в густой тени тогда еще прекрасной сливы и обмахивается пухлой рукой, а в другой сжимает маленькую розовую коробочку.

– Иди сюда, посмотри, что у меня для тебя припасено! – позвала она, и Изола проковыляла к ней и плюхнулась у ног. Матушка Синклер вручила ей коробочку, Изола жадно сорвала бумагу и увидела потемневший серебряный футляр для украшений.

– О, какая красота! – восхитилась подошедшая мама Уайльд, в ярком солнечном свете казавшаяся лишь черным силуэтом. – Поблагодари миссис Синклер.

– Спасибо, – послушно сказала Изола.

– Это музыкальная шкатулка, – сияя, пояснила матушка Синклер. – Открой же ее, Изола.

Изола открыла коробочку, но оттуда не полилась механическая музыка, а выпорхнул ярко-розовый пузырек. Он подлетел к кончику носа Изолы, клюнул веснушку и громко сказал:

– Какая же ты огромная! Почти такая же большая, как матушка Синклер!

– Вот, – помогла мама Уайльд, забирая из липких ручонок Изолы подарок. – Ее надо завести… О, как мило!

Шестеренки механизма вращались, проигрывая колыбельную – незнакомый мотив, который все они откуда-то знали, словно он всегда играл фоном в их мечтах, – а крошечная девочка с прозрачными крылышками порхала вокруг головы Изолы, внимательно ее изучая. Изола тоже молча разглядывала летунью: она никогда не видела подобных существ.

– Я заберу ее в дом, Изола. Слишком ценная вещь, – сказала мама Уайльд, когда мелодия пошла по второму кругу. – Чудесный подарок, матушка Синклер.

Когда она ушла, матушка Синклер оглушительно расхохоталась так, что груди задрожали как желе.

– Я так и знала, – выдохнула она. – У тебя все на лице написано, Изола Уайльд! В этом я никогда не ошибаюсь. Ты и впрямь Дитя Нимуэ.

Изола поняла только одно: матушка Синклер обо всем догадалась.

– Как… как вы?..

Матушка Синклер постучала себя по носу.

– Видала я, как они собираются и летают туда-сюда из твоего окна и обратно…

– Вы имеете в виду принцев? – спросила Изола, но тут же спохватилась и зажала рот ладонью: отец всегда злился, когда она о них упоминала.

– Принцы, говоришь? Ты их так называешь? Мы зовем их Детьми Нимуэ.

Изола встала на колени.

– Чьи-чьи дети?

– Нимуэ! Ты никогда не слышала о Нимуэ? Ты ведь живешь совсем рядом с ее прекрасным лесом.

– Но ведь это лес Вивианы.

– У старушки Нимуэ много имен. – Матушка Синклер хлопнула себя по коленке и наклонилась вперед. —

Нимуэ и Вивиана – одно и то же. В старых легендах ее зовут Владычицей озера, дочерью магии и тайны. Волшебник Мерлин любил ее, и Вивиана – то есть Нимуэ – хитростью выспросила у старого колдуна все его волшебные приемчики, а потом заманила его в очарованный лес и заточила в могучий дуб.

– В этот лес? – распахнула глаза Изола, указывая пальцем на деревья.

– Возможно, – кивнула матушка Синклер. В ее глазах плясали искорки. – Никогда не знаешь наверняка. Говорят, ее дети появляются из места, где Озеро встречается с Деревом. Все они – волшебные создания, как бы их ни называли – призраки, феи, пикси, гоблины, сирены или кто там егце. Но иногда они – просто люди, такие, как я и ты, малышка. Это крохотное Дитя Нимуэ, – добавила она, вытягивая палец, на который тут же приземлился розовый пузырек и принял образ девочки, – зовут Цветочек. Она из маленького народца.

– Маленького народца? – непонимающе переспросила Изола.

– Из фей, милая.

Цветочек сделала книксен, придерживая крошечную юбку из листка, и улыбнулась Изоле всем своим телом, включая заостренные ушки, пальцы ног и глаза. Изола никогда не видела ничего подобного.

– Ты мне нравишься, – громко объявила фея. – А я тебе?

– Э-э… да.

– У тебя очаровательный сад.

– Спасибо. Моя мама…

– Ага, – мечтательно протянула Цветочек. – Выглядит таким вкусным.

Она перелетела с руки матушки Синклер на колено И золы, где тут же свернулась калачиком и начала грызть ногти на ногах.

– Цветочек много лет составляла мне компанию, а я не давала ей голодать, – хихикнула матушка Синклер. – Но я скоро вас покину и вот подумала, что тебе не помешает егце один… как ты там их назвала? Ах да, принц.

Изола нервно глянула на чумазую фею.

Цветочек вытащила большой палец ноги изо рта и заявила:

– Я хочу есть.

– А чем ты питаешься?

– Больше всего люблю жимолость.

Изола вопросительно посмотрела на матушку Синклер.

– Просто цветы, малышка. Чем красивее, тем лучше. Она мало ест. Только следи, чтобы никто не принял ее за вредителя и не опрыскал пестицидом! – Она встала с пластмассового стула, потянулась и на секунду замерла, глядя, как по рукам двигается тень. – Веди себя хорошо, Цветочек, букашка ты моя, – улыбнулась матушка Синклер. – И еще раз тебя с днем рождения, Изола Уайльд. – Она осторожно погладила кончиком пальца головку феи, потом провела ладонью по голове Изолы и направилась прочь.

– А куда вы, матушка Синклер? – окликнула ее Изола. – То есть почему вы больше не сможете быть с Цветочком?

Пухлая леди из дома номер тридцать девять обернулась и хохотнула.

– Благословенна будь, маленькая Дочь Нимуэ, – я возвращаюсь домой!

Две недели спустя матушку Синклер похоронили на Высоком кладбище на лысом холме с видом на городок. На покойнице были ортопедические ботинки, а на груди красовалась брошка с портретом Флоренс Найтингейл. Ее муж, будущий Страшила Рэдли, долго говорил о борьбе жены с болезнью: «Попытки победить рак всегда называют борьбой, но моя красавица-жена не верила в войну». Он описывал ее сад и землю, въевшуюся в морщины матушки Синклер. Рассказывал, как она умудрялась делать так, чтобы цветы цвели круглый год. Говорил о ее связи с землей и о любви к детям и животным, объятиям и подаркам, лесу Вивианы.

Стоя в третьем ряду сзади, Изола думала об огромной груди матушки Синклер и о музыкальной шкатулке с таинственной феей внутри. Человеческое Дитя Нимуэ вернулось от озера и дерева в землю.

Цветочек проливала крохотные розовые слезы в нагрудном кармане Изолы.

До этого Изола была на похоронах лишь однажды – в четыре года, когда умерла ее бабушка.

– Не бойся, – сказала тогда мама Уайльд, а слезы текли по ее лицу, пока она успокаивала Изолу, гладя по спине, – она умерла во сне.

Мама имела в виду, что бабушка не мучилась перед смертью, но той ночью Изола боролась со сном, боясь закрыть глаза. Она натянула одеяло до подбородка и смотрела, как тени пляшут по стенам комнаты.

– Алехандро, – тихо спросила Изола, чтобы не услышала мама, – что случится, если я умру во сне?

Дух всегда являлся на ее зов, но он не смог заверить Изолу, что не позволит этому случиться. Пока она не расстроилась еще больше, он вытащил из нагрудного кармана две незнакомые золотые монеты.

– Плата перевозчику, querida, – просто сказал он, кладя деньги на прикроватную тумбочку. – На случай если ты умрешь во сне.

Бабушкины похороны прошли пышно и торжественно; лицо безучастного Иисуса на окне напоминало витраж. Бабушка в гробу была на себя непохожа – перестарались с гримом. Будь она жива, то скривилась бы и сказала, что выглядит как уличная бродяжка.

Прежде чем закрыли крышку, Изола сунула в гроб папин кошелек, надеясь, что бумажных денег хватит на билет в один конец.

Похороны матушки Синклер были совсем другими – земными и благоуханными, а под черными пиджаками пришедших скрывались яркие наряды. У могилы Изола щупала в кармане прохладные монеты, те самые, которые год назад ей дал Алехандро. Тогда она не понимала и еще долго не поймет, насколько они ценны: то был последний подарок, который Алехандро получил от своих младших сестер. Изола кинула в глубокую могилу веточку жимолости, в цветах которой скрывались две монетки из ее собственной свиньи-копилки.

Тик-так

Визг. Глухой удар об землю.

– Они пожирают мое время!

Изола надела рюкзак на плечи и выбежала из дома.

– Что такое? Что случилось?

– Мой ревень! Эти противные кролики! – воскликнула мама Уайльд, вытирая лоб рукой в садовой перчатке, и лоб тут же испачкался. – В следующий раз они заберутся в розмарин, вот увидишь.

Она снова врезалась тяпкой в землю, возмущаясь тем, что грызуны опять совершили набег на ее садик. Изола успела заметить пыльные хвостики, исчезающие в кустах. Один черный кролик шустро нырнул под крыльцо дома Эдгара Аллана По. Изола уже давно его не видела: она уходила в школу намного раньше, чем он, а на обратном пути задерживалась в лесу дотемна.

– О-о-о, эти кролики! Знаю, ты их любишь, Изола, но, клянусь, если я их поймаю… – Мама изобразила, будто кого-то душит. – Я сверну их пушистые шейки и приготовлю наваристый суп из крольчатины!

Изола поцеловала маму и зашагала дальше по тропинке. Когда она подошла к калитке, улыбка увяла – как уже начал увядать по краям мамин сад. Видеть маму в таком состоянии было одновременно и приятно, и горько. С одной стороны, здорово, что она вышла из дома и снова занялась давно заброшенным садом, который был уже не тем безоблачным раем, что когда-то. Но Изола знала, что маниакальная стадия скоро закончится, и чем дольше она продлится, тем глубже мама погрузится в депрессию потом. В бесконечном цирке ее жизни чем выше она взлетала, тем больнее падала. Сегодня она гимнасткой в блестящем в свете софитов трико взмывала высоко над своей болезнью, но завтра с высокой долей вероятности будет корчиться, как таракан под сапогом, раздавленная невыносимым бременем печали.

В последнее время маятник болезни раскачивался все сильнее и сильнее, и Изола боялась, что скоро часы сломаются.

* * *

Разуваясь в прихожей после школы, Изола уже знала, что маятник пошел вспять и качнулся в другую сторону. В раковине высилась груда немытых тарелок. Дом был неприветлив и стерилен, кухня – холодной, поскольку ужин в ней никто не готовил.

– Как дела в школе? – задал отец дежурный вопрос из гостиной. Слова сопровождались шелестом газетных страниц.

– Мы с Лозой притворились, что у нас болят животы, чтобы не ходить на физкультуру, – отозвалась Изола, стоя на пороге гостиной и пожимая плечами. – Но сестра Кей сказала, что мы уже использовали эту отговорку на прошлой неделе. Наверное, монахини теперь отслеживают наши циклы.

Сверху донесся знакомый шум воды. Мама раздевалась в ванной. Изола не поднимала глаз, как и ее отец. Он пролистал газету до спортивных новостей, что-то бурча про слабую футбольную команду, и только тогда Изола позволила себе взглянуть вверх и помечтать о рентгеновском зрении, чтобы видеть сквозь потолок. Возможно, если всмотреться пристальнее, то удастся прошить взглядом фаянсовую ванну и веснушчатую мамину кожу, чтобы отыскать печаль, свившую себе гнездо в красном сплетении кишок, депрессию, которая разрасталась как метастазы. Изола хотела целовать их, чтобы они скукоживались, вырезать их бритвенноострыми губами, как у Русланы.

Не было секретом, что мама психически больна. И после рождения Изолы ей стало только хуже.

Иногда поздно ночью Изола прижимала большие пальцы к глазам и, сосредоточившись, составляла образы из электрических разноцветных вспышек под веками. Так она вспоминала, как жила внутри мамы. Розовые стенки матки, сверкавшие звездами, словно Изола плавала в космосе; розовый цвет, нежный, как тело моллюска; эмбрион – песчинка, постепенно превращавшаяся в жемчужину.

Раньше в маме зрели и другие жемчужины, но они не твердели, а размягчались и просачивались сквозь пористые стенки. Мама заботилась и об этих детях, но втайне от всех: она лелеяла их в себе, спрятав между органами, и они шлепали по ее стареющим суставам, накапливались в стволе мозга. Этим семенам и саженцам не суждено было расцвести или стать деревьями.

Только Изола оказалась живой и настоящей – не выкидышем, не мертворожденной, не ложной беременностью. Когда она появилась на свет, заплакали все, кроме самой новорожденной. Медсестры снова и снова продували ее дыхательные пути в поисках несуществующего препятствия.

– Тихая маленькая принцесса у вас, миссис Уайльд, – с улыбкой сказала медсестра, и Изолу наконец-то положили в мамины потные руки: крохотную, с морщинистыми кулачками, с голубыми под младенческой пленкой глазами. Волосы торчали, облизанные единорогами, а личико казалось обеспокоенным.

– Моя принцесса, – ахнула мама, одурманенная анестезией и эндорфинами. – Моя Изола.

Изола распахнула дверь ванной и окинула комнату взглядом: теплый свет, запах геля, мыла и свечей.

Мама лежала в старомодной ванне на львиных лапах, прячась за ширмой с рисунком в японском стиле. Видны были только части тела: с одной стороны – пальцы ног, с другой – пучок заколотых темных волос. За ширмой – стройный силуэт, грудь и колени.

Изола подошла к ванне, где мама лежала среди шапок пены, поцеловала ее в распаренную щеку, окунула в воду пальцы, чтобы проверить температуру (как всегда, почти кипяток), и спросила, не нужно ли маме чего.

– Врача, чтобы удвоил дозировку, – вздохнула мама, а потом рассмеялась и по-балетному подняла ногу. Мыльная вода закапала на банный коврик. В этой ноге Изола увидела всю мамину жизнь – в мозолях на пятке, в нежно-фиолетовом лаке на коротко подстриженных ногтях, в выцветшем ножном браслете, сплетенном из ниток на берегу какого-то далекого пляжа еще в медовый месяц.

– Расскажешь мне сказку, Изола?

Изола могла помочь маме лишь немногим, но ее голос был одним из лекарств: умиротворяющий, завораживающий. Все истории, которые она рассказывала, заканчивались хорошо. Изола не считала себя одаренной сказочницей, но черпала вдохновение в словах Лилео Пардье, словно вампир, сосущий чернильно-черную кровь, и сочиняла на ходу, пока вода в ванне не остывала до комнатной температуры.

Изола до боли любила свою маму. И когда маме бывало плохо, эта боль становилась сильнее. В депрессивные периоды мама Уайльд была греческой трагедией во плоти. Она валялась в постели целыми днями и забиралась в ванну в неурочные часы, отмокая там, вместо того чтобы спать, и тщетно пытаясь смягчить вросшие слишком глубоко шипы.

Чайная свеча подплыла к пальцам Изолы, и та всколыхнула воду, чтобы огонек двинулся дальше: крошечная буря, зажатая между узкими стенками ванны.

– Давным-давно, – тихо начала Изола, – жил-был мальчик по имени Алехандро, который очень любил свою сестру.

Мальчик: со второго взгляда

Осень маршировала по долине, словно армия в багряных шинелях. С дерева в палисаднике дома номер тридцать шесть уже облетели почти все ленточки блестящей мишуры. Почти все листья побурели и опали. Слива словно раздевалась; грустная старая стриптизерша, обнажающая костлявое тело перед равнодушной толпой.

Сжимая книгу сказок Пардье, Изола шла к дереву, чтобы посидеть среди корней. Но ее место оказалось занято. Там сидело что-то мохнатое и тихо сопело. Изола наклонилась над зверьком. Тот дрожал с закрытыми глазами. Мордочка перепачкалась фиолетовым, а в лапках животное сжимало забродившую сливу.

– Это ты – тот маленький проказник, который съел мамин ревень? – спросила Изола у окосевшего черного кролика. Подобрала сливу, которую тот уже погрыз, – почти вся гнилая. – Прости, зайчик, но этот фрукт есть нельзя.

Изола вытянула руку, чтобы погладить мягкие ушки зверька. И тут одновременно случились две вещи: кролик при ее прикосновении резко вскинулся, оскалился жуткой пастью с черными клыками и злобно зашипел, а по двору пронесся крик, яркий и недостижимый, как звезды.

Изола вскочила – кричали через дорогу, – а черный кролик размытым пятном помчался к лесу через поляну с одуванчиками, семена которых на ветру отрывались от соцветий и улетали прочь.

Крик повторился. Воображение Изолы обросло перьями и полетело в лес, где висел труп, и к окну, где девочка-призрак ей угрожала. Держись подальше от проклятого леса.

Изола подбежала к дому номер тридцать семь: крики доносились с заднего двора. Крепко прижимая к себе книгу сказок, словно рыцарский щит, она на цыпочках обошла дом, держась ближе к забору из сетки-рабицы и слегка согнувшись, чтобы не зацепиться за проволоку волосами.

Снова раздался крик, но теперь уже другой. Радостный. Похоже, это дети – маленькие По. Изола с облегчением выдохнула и развернулась, собираясь отступить.

– Ты кто?

Изола удивленно опустила глаза на обладателя хмурого голоса – мальчика с песочного цвета волосами, преградившего ей путь. Ребенок сурово смотрел на нее из-под челки, явно остриженной не в парикмахерской, а мамиными руками.

– Я – Изола, – ответила она по возможности жизнерадостно. Ей никогда не удавалось ладить с детьми: сложно было постоянно изображать веселье. – У вас тут все в порядке?

– Было просто прекрасно, пока тут не начала шастать ты, – огрызнулся хмурый маленький По. – Кто тебя вообще сюда звал?

– Я, придурок.

Изола резко развернулась. На узкой дорожке вдоль дома появился Эдгар Аллан По.

– Иди сюда, Аннабель Ли, – с неподдельной радостью позвал ее Эдгар.

– Она сказала, что ее зовут Изола, тупица, – проворчал мальчик, театрально закатывая глаза.

Изола замерла, увидев просторный задний двор, усеянный игрушками и полусобранной мебелью. Садовые инструменты и перевернутый вверх корнями саженец были разложены вокруг глубокой ямы посреди двора.

– Шевелись, – рявкнул мальчишка, протискиваясь мимо Изолы. – Тупая блондинка!

– Эй! – Эдгар попытался поймать пробегающего мимо брата за плечо. – Маленький засранец… – Он снова развернулся к Изоле: искренняя улыбка так и не сошла с его лица. – Зашла пожаловаться на шум, соседка?

Изола скрестила руки на груди.

– Мне показалось, вас тут убивают.

– И ты бросилась на помощь? Очень смело с твоей стороны. И даже оружия с собой не взяла! – Он вытер перепачканные землей руки о джинсы и вгляделся в золотое тиснение на обложке книги в руках Изолы. – Разве что вот этот кирпич. «Лес фаблес…»

“Les Fables et les Contes de Fées de Pardieu”. Это значит «Басни и сказки Пардье».

– О, круто.

– Читал?

– Даже никогда не слышал о таких.

– Шутишь? Ты не знаешь Лилео Пардье? Не читал ни единой ее сказки? – Изола начала торопливо перечислять названия, а изумление на лице Эдгара все росло и росло. – «Леди из племени единорогов»? «Седьмая принцесса»? «Талисманы»? «Принц-волк»?

– Эдгар! – взвизгнула девчушка, которая раскачивалась на качелях, с каждым взлетом обозревая густой лес за домом. Изола узнала ее звонкий голосок: именно она кричала. – Эдгар, я их вижу! Они бегут в лес!

– Что случилось? – поинтересовалась Изола.

– Иди сюда. – Эдгар подвел ее к яме. Изола ожидала увидеть сверкающий метеорит или упавший спутник НАСА, но узрела лишь лабиринт полуразрушенных катакомб.

– Мы пытались посадить яблоню для мамы и случайно разрыли кроличью нору. Они все выползли наверх, словно пушистые зомби, и Порция испугалась. Это она, – добавил Эдгар, указывая на девочку на качелях. Ее темные хвостики бешено мелькали в воздухе, словно вертолетные лопасти. – Ей шесть лет. Кассио ты уже видела – ему десять. Не парься, он всех ненавидит.

Изоле еще не доводилось видеть Эдгара так близко при свете дня. Он слегка сутулился, словно брошенный у алтаря жених. Изола тут же представила себе красивую девушку в кружевном платье с медово-золотистой фатой: вот она бежит по проходу прочь, бросив обиженного Эдгара во взятом напрокат смокинге с сиренью в петлице.

Его лицо словно сошло со страниц историй о привидениях. Кладбищенские глаза, острые скулы, будто из городских легенд, рот, похожий на закрытый гроб. Улыбка была искренней, но казалась чужеродной. Для Изолы пытаться изображать счастье было все равно что носить кольцо не по размеру: как-то раз она надела такое и потом весь остаток дня пыталась снять его с пальца.

– Познакомься, Порция: это наша соседка из тридцать шестого дома, – представил Изолу Эдгар. – Из того дома с нарядным деревом, которое тебе так нравится. Она говорит, что ее зовут Аннабель Ли.

– Нет-нет, меня зовут Изола!

– Эдгар тебя нарисовал, – как ни в чем не бывало прощебетала Порция. – В своем блокноте, я видела! – Она перестала раскачиваться и спрыгнула на землю, разметанные ветром хвостики легли на плечи. – Думаю, ты ему нравишься! – бесхитростно добавила она.

Крылья и странствия

Мама тихо плакала. Ее слезы напоминали увертюру перед началом мюзикла. Изола открыла музыкальную шкатулку и в ожидании, пока всхлипы за стеной не утихнут, еще раз прослушала безымянную мелодию – на шкатулке не было ни логотипа, ни гравировки с названием оперы, откуда взяли этот фрагмент.

Полуночный телеэфир. Поле битвы для страдающих бессонницей. Дикторы по-прежнему вещали с розами в петлицах и чрезмерно нарумяненными щеками. Они обсуждали случившееся в прошлом месяце самоубийство английского подростка и то, как аморальные конкуренты показали его в прямом эфире. Говорящие составляли список Того-Что-Нужно-Сделать и примеряли на себя броню крестоносцев, готовых спасти молодежь от нее самой, стучали кулаками по столу и чеканили пункты списка. Долой издевательства, наркотики, секс, депрессию, Интернет, СМИ, правительство и грязь, которую показывают на бездуховном конкурирующем канале!

Изола спустилась выпить воды. Отец не спал: его силуэт, подсвеченный уличным фонарем, выделялся на фоне окна гостиной, за которым шелестела наряженная слива. Отец сцепил руки за спиной. Казалось, он чего-то стесняется: так он выглядел всегда, когда сталкивался с очередным доказательством эксцентричности своей дочери. А когда мама одобряла ее поведение, он только еще больше сердился.

Изола подождала, пока он задернет шторы и уйдет в свою комнату, а потом тихо прокралась наверх, плотно запахивая халат.

Изола не совсем понимала, зачем старается ходить бесшумно. Отец все равно никогда ничего не замечал.

* * *

Утром по дороге в школу Изола начала думать, что единороги куда-то перебрались. Их жизни в лесу уже довольно давно что-то угрожало. И она бы не стала винить дезертиров за побег.

Она пыталась не думать о клетке с телом, о ноге, торчащей между прутьями. Мертвая девочка оставалась здесь, в этом тенистом сумраке, похожем на декорации к сказкам братьев Гримм. Но, судя по словам Алехандро и других братьев, Изола должна выкинуть ее из головы. Ничего не случится.

Листья шуршали под ногами, и Изола воображала, что одета в платье из языков пламени с длинным шлейфом, пожирающим лесную глушь. Она обожала эту чащу, густой подлесок и паутину. В лесу Вивианы обитали опасные существа, которые, в отличие от ее братьев, никогда не искали человеческого общества. В лучшем случае они относились к людям безразлично, и принцы то и дело заклинали Изолу не разговаривать с лесными обитателями, когда она одна.

Здесь водились дикие лебеди, которые при луне превращались в прекрасных юношей. Изолу давно предупредили, что эти парни будут пытаться выманить у нее поцелуй и с ним украсть семь лет ее полудрагоценной жизни.

Сегодня по лесу шастали лесные черти – маленькие соломенные человечки, похожие на кукол вуду. Они жили под землей и выходили на поверхность, только если в ночном небе виднелся Юпитер. Изола слышала, как они шебуршат в траве. Жар-птицы взмахивали дымящимися крыльями и выдували пепел из потайных дупел.

В лесу Вивианы постоянно царила тьма, и даже Изола иногда терялась в его лабиринте. Вот и сейчас лишь по особым приметам она поняла, что добралась до сердца леса.

Декорации

Дьявольское Чаепитие: кольцо ядовитых мухоморов вокруг маленькой полянки, где листва над головой – тонкая, как кисея.

Колодец Желаний: на самом деле никакой не колодец, а пруд с кристально-чистой водой, где любила загорать Кристобелль.

Жизнесмерть: красивое дерево, каждый раз меняющее облик. Как и слива в саду Изолы, иногда оно казалось умирающим, а на следующий день так и бурлило жизнью, и Изола узнавала его только по колокольчикам, которые сама привязала к нижним веткам широкими рубиново-красными лентами.

Мост Вздохов: дерево, растущее от корня другого могучего ствола, близнец-паразит. Верхушка его согнулась настолько, что ушла под землю мшистой аркой, ведущей в другое измерение.

Именно у Моста Вздохов Изола и нашла ту тесную клетку, подвешенную на суке старого дуба, и увидела заключенную в ней девочку.

Теперь, остановившись под мостом, Изола подняла голову. Ничего, только веревка с измочаленными концами. Никакого тела – наверное, единороги до него и впрямь добрались, как предсказывал Алехандро.

Но клетка тоже куда-то исчезла.

Дитя семьи Уайльд

Наваждение началось с однажды услышанной истории, как это чаще всего и бывает.

Мама рассказывала Изоле сказку Лилео Пардье о седьмой принцессе. Седьмое дитя любимых народом короля и королевы, их первая дочь, была похищена стаей драконов, падких на сокровища. Драконы пообещали через неделю съесть пленницу, если королевская семья не заплатит выкуп: все золото, что есть в королевстве.

Король и королева тут же предложили драконам все золото из своей казны – жизнь любимой дочери для них была бесценна.

– Но вскоре они поняли, что выполнить требование драконов невозможно, – вещала мама, драматически повышая и понижая голос, – потому что в королевстве у моря жили светловолосые люди, на холмах росли желтые полевые цветы, у воды тянулись пляжи с золотым песком, а драконы жаждали получить все золото: и волосы, состриженные с голов крестьян, и желтые цветы, срезанные со стеблей, и весь песок из дюн до последней песчинки, и, конечно же, каждый лучик солнца, освещающий маленькое прибрежное королевство.

– Жадные драконы, – вздохнула пухлощекая четырехлетняя Изола. – Бедные люди. Им пришлось бы жить лысыми и в темноте!

– И к тому же без цветов. Ужасно, правда?

Мама погладила Изолу по голове и продолжила:

– К счастью для принцессы, у нее было шестеро старших братьев – или, как полагали они, у них была маленькая сестренка. Первый брат-принц, самый смелый, сказал королю и королеве: «Я спасу величайшее сокровище нашего королевства. Мне не нужно ничего, кроме вашего благословения». Второй принц, любивший своих братьев и сестру всем сердцем, вышел вперед и сказал: «Тебе понадобимся мы». За ним шагнули третий брат, волевой и спокойный, четвертый, честный и добрый, пятый, заботливый и надежный, и шестой, талантливый и разговорчивый. Король и королева опечалились, но отпустили сыновей, опасаясь, что дети погибнут, если не получат родительского благословения. Братья-принцы решились отыскать свою сестренку-принцессу, стоившую дороже золота и томившуюся в когтях драконов, – отыскать и спасти ее мечами и общими силами, что были убедительнее любых сокровищ.

Веки Изолы уже смыкались. Влажные голубые глазки. Кожа, бледная как разбавленное молоко. Мамины пальцы запутались в ее волосах, мягких, как грива водяной лошадки.

– Спокойной ночи, Изола. Завтра почитаем дальше.

Изола умудрилась не заснуть еще несколько минут, чтобы адресовать вопрос своему тайному другу, с которым познакомилась несколько недель назад.

– Эй, Але…

Рябь во мраке – словно камешек всколыхнул воды пруда. Внезапная теплота присутствия другого человека, избавившего от одиночества.

– Да, мисс Уайльд? – Тогда он еще не называл ее «querida» – даже Изолой не смел называть.

– Алехан-до… – Изола в ответ коверкала его имя. – Что такое «брат»? Это то же самое, что принц?

– В каком-то смысле – да. Брат – это тот, кто защищает, – ответил Алехандро, присаживаясь в изножье кровати.

– А сестра?

– Маленькая принцесса, нуждающаяся в защите. Девочка вроде тебя.

Изола перекатилась на спину и высунула из-под одеяла подбородок.

– Мне защита не нужна!

– Нет. – Алехандро покачал головой и разгладил одеяло Изолы, совсем как мама. – Но ты ее заслуживаешь.

До переезда Уайльдов в дом номер тридцать шесть Алехандро жил там уже давно, пугая обитавших тогда в доме наркоманов. Сид и Нэнси вселились туда последними из череды жильцов, которых Алехандро пытался отвратить от дури, сгубившей его самого. Когда у Сида случилась передозировка, а Нэнси с криками убежала в чернильно-черный лес, Алехандро воспринял это как знак и спрятался на чердаке, свернувшись как плод в пыльной матке, и принялся ждать сна или тления, ада или рая – суда.

И Изолы.

Позже он решил, что в этом и состояла цель его жизни (после смерти) – защищать сестренку-принцессу от всех драконов в мире. И он честно исполнял этот долг больше двенадцати лет. У Изолы были волосы и песок, солнце и цветы. Но защитить ее от самого королевства Алехандро не мог.

Потом появилась Руслана. Страдания женщин гнали ее с места на место, вынуждая странствовать по всему свету. Чувства незнакомых людей рыболовными крючками цеплялись за ее губы, и те навсегда окрасились в черный цвет запекшейся крови. И вот однажды, под покровом особенно темной ночи, она проскользнула в дом семьи Уайльд. Руслана почуяла тревогу за маму Уайльд, которая уже тогда устала от сражений, ежедневно бушевавших на поле битвы в ее собственной голове.

Увидев фурию у окна, Изола – к отчаянию Алехандро, всегда доверчивая – пригласила незнакомку войти и послушать мамину сказку на ночь. Удивившись, что ее заметили, Руслана не стала входить в комнату, а осталась сидеть невидимкой на подоконнике и слушать рассказ мамы Уайльд о шестерых братьях, храбро пробирающихся по пустынным землям, болотам и джунглям в поисках своего златовласого сокровища.

Какой же Руслана была необыкновенной! Более плотная, чем Алехандро, она могла показываться и касаться людей когда пожелает, – в отличие от привидений, незаметно для человека проходящих через его тело. Иногда ее огромный плащ, живой, как час ведьмовства, тянулся к Изоле и обнимал ее. Изоле это придавало сил – Руслана не любила, когда ее трогали, поскольку ее тело было машиной для убийства, но все равно могла успокоить Изолу, окутывая ее своими тенями.

Руслана никогда не говорила, сколько ей лет и откуда она родом. Она лишь качала головой и плотно сжимала черносмородиновые губы, когда Изола задавала ей такие вопросы, и повторяла, что останется лишь дослушать сказку. Но и двенадцать лет спустя она все еще была рядом. Как Руслана призналась позже, она попалась на крючок, услышав слово «герой», поскольку в реальном мире герои встречались очень редко. Кроме того, Руслане было приятно, что Алехандро решился защищать Изолу от всех опасностей. Так воительница стала второй невидимкой, постоянно присутствующей в жизни Изолы.

Однажды, когда мама ушла, а Руслана материализовалась, чтобы подоткнуть Изоле одеяло, Изола произнесла вслух то, о чем уже довольно давно думала.

– Родители заботятся о нас, – сонно пробормотала она, – но защищают нас братья.

– Правда?

Изоле нравился низкий спокойный голос Русланы, ее идеальный английский со странным акцентом – смесь народов и культур.

– Алехандро – мой брат. Вот почему он здесь. И Джейми – тоже. – Прошла минута. Изола вырвалась из сонного молчания и робко спросила: – А ты будешь моим братом, Руслана?

Фурия воинственно фыркнула.

– Я – женщина, Изола Уайльд!

– Значит, нет?

Как мама и Алехандро, Руслана разгладила одеяло Изолы, которое беспокойные ножки и ручки так и норовили смять. Наклонилась ближе, словно желая поцеловать Изолу на ночь, но всего лишь выпятила губы, черные, как у Мортиции Аддамс. Тогда Изола еще не знала, что Руслана соблазняла женоубийц и целовала их этими губами, взрезая плоть и тем самым восстанавливая справедливость: жизнь за жизнь.

– Почту за честь, маленькая принцесса.

С двумя хранителями из потустороннего мира Изола стала вдвойне чудаковатой. Папа Уайльд часто думал, что его единственная дочь, дитя семьи Уайльд (он так и не получил желанного сына), сошла с ума; «братья», о которых она постоянно твердила, могли быть раздвоением личности. Откуда, думал он, в четыре, пять или шесть лет девочка может знать об опиумных притонах? Как ей удается различать виды пауков, распознавать съедобные цветы и угадывать, из какой далекой страны приплыли водоросли, качающиеся по волнам, словно выброшенные в море трупы?

Папа Уайльд всегда задавал эти вопросы, которые в его устах превращались в копья обвинений, летящие в маму, хоть он и пытался облечь их в менее обидную форму. «А все твои сказки. Этими чертовыми выдумками ты только растравляешь ее фантазию!»

Когда мама и папа Уайльд в очередной раз поссорились, Руслана ощутила тянущую боль в животе – зов расстроенной девочки. По сравнению с тем, что Руслана испытывала прежде, эта боль была легкой, но близость страдалицы ее обостряла.

Изола стояла у лестницы в своей светлой пижаме – никто не заметил, как она прошлепала сюда из комнаты и остановилась послушать.

Крики уходили ввысь, словно жар и дым. Муж нашел больничные выписки о тайно сделанной женой операции – теперь у него никогда не будет сына.

Не говоря ни слова, Руслана подхватила вздыхающую маленькую Изолу и обняла ее. Вихрящийся плащ щупальцами обвил крошечное тельце. Девочка закуталась в тени – она никогда не боялась темноты.

* * *

Так, мало-помалу у Изолы собралось шестеро братьев – как у седьмой принцессы в сказке. Двое из них были призраками, один – русалкой, один – феей, один – фурией, и один – настоящим живым человеком. Они приходили и уходили, исчезая на долгие недели, а иногда и на целые сезоны, как того требовала их природа.

Изола ревниво подозревала, что у них где-то есть и другие сестрички-принцессы, которых надо защищать, но братья уверили ее, что дело не в этом. Просто они вдобавок приходились братьями надгробным плитам, тайным садикам, убийцам и потрошителям, морю… Короче, им непременно требовалось появляться и в других местах.

Изола знала, что принцы до ужаса легко могут о ней забыть – в конце концов, они чувствовали не по-людски. Призраки медленно задыхались во временных петлях; по-детски непоседливые феи были слишком маленькими, чтобы испытывать угрызения совести за бегство; русалки сходили с ума, если не повиновались зову моря; Руслана была фурией, и поэтому ей изо дня в день приходилось мстить за других девочек и женщин, не имея ни минуты покоя.

Принцы не были ей ничего должны. Их связывала с нею не кровь, а лишь тонкая красная ниточка дружбы.

Возможно, когда Изола была маленькой, она нуждалась в них по-настоящему. Но сейчас – дело другое. Сейчас она просто хотела, чтобы братья оставались рядом. Заслуживала ли она такой большой свиты? Изола сознавала, что ведет себя эгоистично: она привязала принцев к себе, словно брелоки к браслету, и заморозила свое сердце, не пуская в него других людей, не позволяя себе привязанностей. Она давно поняла, что лучше быть ледяной принцессой, чем обычной девочкой, открытой всем ветрам, даже теплым.

Братья-принцы очень ее любили, и Изола, как и все дети, воспитанные в любви и заботе, никогда не задавалась вопросом, за что. Про себя они все гадали, не совсем понимая: почему именно Изола? Что она им дала такого, чего в один прекрасный день не заберет ее смерть?

Они нашли себе хрупкую живую девочку, тогда как на самом деле просто искали теплый, дышащий воздухом и все еще живой второй шанс. Но теперь что-то связывало их с ней, и эта связь возникла почти сразу.

У Изолы были любящие родители, но братья даже тогда уже чувствовали, что она нуждается в другом. В них, ее братьях. Отец был слаб – он не мог управиться ни с дочерью, ни с женой. А с мамой все обстояло еще хуже: в ней тикала бомба, и все понимали, что рано или поздно время истечет.

В первый же раз взглянув Изоле в глаза, каждый принц взял на себя ответственность. Да, разумеется, Кристобелль была свободна как морская пена, у Русланы оставались ее зловещие обязанности, Алехандро успел поделиться любовью с настоящими сестрами, дедушка Ферлонг с каждым днем подходил все ближе к распутью, для Цветочка Изола была кормилицей, а для Джеймса – подругой с надеждой на нечто большее. Но, несмотря ни на что, участие принцев в будущем подопечной даже не обсуждалось.

Ее счастье было счастьем и для них, и это определяло все.


Часть II

Кукольный дом

Невидимое – единственная реальность.

Эдгар Аман По

Кролики Гиневры

Осеннее небо было цвета жженой сепии, высокая луна походила на бумажный фонарик, а лес окрасился кровавым багрянцем. Эдгар часто замечал Изолу во дворе дома номер тридцать шесть: волосы скручены в пучки-оданго, как в мультфильме «Сейлормун», по бокам свисают хвостики. Иногда она читала или ходила по муравейникам, а иногда – и то и другое одновременно: глаза не отрывались от толстой книги, а тяжелые ботинки заставляли муравьиных сержантов, генералов и солдат спешно оборонять дозорные башенки, казармы и траншеи. Иногда Изола раскрывала бутоны цветов, словно охотясь на Дюймовочек.

Было в ней что-то одновременно знакомое и незнакомое – загорелая Белоснежка, Золушка в армейских ботинках. Хрупкая, но сильная, волшебная и настоящая одновременно.

Однажды днем она оказалась в саду не одна. Изола и девочка с прямыми черными волосами стояли на коленях и, почти прижавшись друг к другу лбами, вглядывались в кусты. Обе были странно одеты: Изола выбрала длинное синее платье, а ее подруга водрузила на голову красную бумажную корону. На секунду Эдгар задался вопросом, не проходит ли у них какой-то маскарад, но прежде чем он решился подойти и спросить, из дома выскочила Порция и перебежала дорогу. Его сестренка довольно крепко привязалась к Изоле Уайльд, Девочке из Дома Номер Тридцать Шесть, и Эдгар поспешил за ней, смущенный, но довольный тем, что нашел удобный предлог для визита к соседям.

– Зола! – крикнула малышка.

Изола повернулась и подняла глаза, прищурившись на по-осеннему яркое солнце.

– Порция, смотри, – позвала она, ничуть не сердясь за вторжение. Она молитвенно сложила бледные руки и убрала большие пальцы, чтобы туда можно было заглянуть. Порция склонилась над ней, но тут же подскочила и отпрыгнула.

– Фу! Это мерзкий жук!

– Кузнечик, – поправила ее Изола и вытряхнула насекомое на ладошку девочки.

Порция с притворным испугом взвизгнула. Румянец на щеках выдавал ее восторг.

– Шевелится! Касс! – заверещала она и резко бросилась через дорогу, крепко сжимая кулак, чтобы пленник не сбежал. – Кассио! Он шевелится!

– Значит, это ты – новый сосед. – Азиатка обтерла испачканные ладони об голые ноги и протянула ему руку. – Я – Лоза.

– Эдгар.

– Знаю. – Лоза широко улыбнулась, продемонстрировав зубы. За стеклами очков мелькнул проблеск узнавания, и Эдгар внезапно вспомнил, где ее видел.

– Как твоя рука? – невинно спросил он, и Лоза зашлась хохотом.

– Видишь, Зола? Это было самым ярким событием всей вечеринки! – воскликнула она, и Изола сдержанно улыбнулась. – Итак, – Лоза вновь повернулась к Эдгару, – откуда ты знаешь Геллу?

– Она встречается с моим лучшим другом, Филиппом.

– Божечки, с Пипом? Он – ходячая легенда! Все пытается давать мне советы, как цеплять девчонок. Просто опупительно. – Она сцепила руки в замок. – В садоводстве разбираешься?

Эдгар пожал плечами:

– Мама беременна, и поэтому ей надо помогать. Но большинство растений, которые сажаю я, погибают. У меня вроде как тяжелая рука.

– Проклятый черный палец, – мрачно кивнула Лоза. – Ну, это не беда, потому что мы пытаемся придумать, как остановить нашествие кроликов.

Словно по команде черный зверек выскочил из кустов, пронесся мимо ребят и на всех парах помчался к лесу. Эдгар отметил любопытный взгляд, которым Изола проводила мохнатого вредителя.

– Ну, то есть да, они очень милые, но уничтожают огород Изолиной мамы, – продолжила Лоза.

Теперь Эдгар смог лучше рассмотреть нелепые костюмы, но смысла их по-прежнему не понял. Обе девочки были в школьной спортивной форме, но поверх нее Изола надела прозрачную синюю ночную рубашку в пол, похожую на побитое молью платье утопленницы из Камелота.

– И ради этого вы ушли с королевского бала?

Изола как будто только теперь осознала нелепость своего прозрачного наряда и неуклюже поддернула рукава.

– Вообще-то, с осенней спортивного карнавала. Это костюм моего Дома. Я из дома Гиневры, синего дома, – зачем-то пояснила она.

– И что, хорошо получается?

– Не-е-ет! – рассмеялась Лоза. – Они просто отстой. Наши маленькие отщепенцы, прости господи.

– Да, они – отстой. А я не соревнуюсь, – будто защищаясь, сказала Изола.

– Платье придает иллюзию гордости за свой дом, – пояснила Лоза и пафосно указала на ленты на своей груди. – Дом Артура. Красная команда. Безоговорочные победители.

– А, да… кое в чем я все-таки соревновалась, – будто бы вспомнила Изола. Она приподняла подол платья, чтобы показать Эдгару испачканные ноги, и продемонстрировала стершиеся ладошки. – Перетягивание каната!

– Сестра Кей ей пригрозила, – усмехнулась Лоза, вздернув бровь. – «Может, в комнате для наказаний вы обретете гордость за свой дом, мисс Уайльд!» – басом передразнила она монахиню и тут же расхохоталась, содрогаясь всем телом.

Они втроем принялись шарить по кустарнику, прочесывая пальцами высокую траву. Потревоженные кусты шелестели, из них выскакивали все новые и новые кролики. За кроликами последовал геккон, которого Лоза тут же подхватила и усадила на плечо Порции. Малышка снова завизжала, восторгаясь знакомством с дикой природой. Наконец, в кустах остались только опустевшие коконы, мумифицированные трупики мух и старая паутина.

Эдгар перечислил все мамины ухищрения: заборы из сетки-рабицы, живые изгороди из зарослей краливы, таблички с вежливыми просьбами не есть те или иные растения, опрыскивание сада разведенным водой табаско. Последний вариант показался самым простым. Убедившись, что сад очищен от живности, они взяли пульверизаторы, наполнили их смесью табаско с водой и опрыскали стебли и листья растений красными капельками, похожими на разбавленную кровь. Конечно, кролики еще сюда наведаются, но, попробовав острый соус на вкус, вряд ли скоро вернутся.

Когда Изола завела Порцию за дом в поисках хорошего места, чтобы выпустить геккона в естественную среду обитания, Лоза села на пятки и бесцеремонно обратилась к Эдгару:

– Так, каковы твои намерения, панк?

– Э?

Лоза на октаву снизила тон и свела брови, изображая кого-то другого:

– Вы собираетесь жениться на моей дочери, мистер Эдгар?

– Э, что? Я…

Лоза щелкнула пальцами, и вся ее серьезность улетучилась.

– Прости! Всего лишь пытаюсь подготовить тебя к неизбежной встрече с мистером Уайльдом. Он постоянно изображает плохого полицейского, так что не принимай на свой счет.

– А-а… – отозвался Эдгар, чувствуя, как горят щеки.

– Конечно, мой вопрос по-прежнему актуален, – снова рассмеялась Лоза, заметив его смущение. – Эй, да не парься ты так! Я просто приглядываю за лучшей подругой. Я ее просто обожаю. Хотя это нелегко, особенно после… – Она многозначительно кивнула в сторону второго этажа дома Уайльдов. Эдгар запрокинул голову, глядя на зарешеченные окна с плотно задернутыми шторами. – Хотя не то чтобы со мной было легко дружить. Но Изола меня не бросила. Когда девчонки в школе поняли, кто я такая.

– О чем ты?

– Даже просто «иностранкой» и то достаточно сложно быть, – вздохнула она с улыбкой, осветившей все ее лицо и внезапно увлажнившиеся глаза. – А уж когда на тебе появляется ярлык «единственная лесбиянка в школе»…

Дружба: интерлюдия

Лоза помнила, как много лет назад, когда они с Изолой были маленькими, миссис Уайльд шла с ними по Главной улице к автобусу, на котором они собирались на целый день уехать на пляж Кровавой Жемчужины. Стоя на перекрестке в ожидании сигнала светофора, миссис Уайльд взяла дочку за руку и кивнула Лозе, которой Изола тоже протянула ладошку и сказала: «Держись, чтобы не улететь!»

Сейчас-то Лоза понимала, что это была всего лишь уловка ради безопасности на дороге, что асфальт на самом деле не лишает гравитацию силы, как утверждала миссис Уайльд, а маленькие девочки не смогут заякорить друг друга, как бы крепко ни держались за руки. Годы шли, и Лоза постепенно отвыкла хвататься за руку подруги, хотя, ступая на асфальт, иногда по-прежнему чувствовала, как в животе образуется пузырь невесомости.

В тринадцать лет Изола сорвала со стены распятие и запустила им в Бриджит Маккейд, которая прошипела: «Лесбиянка!» – в спину проходящей мимо Лозы. В те дни едва проклюнувшаяся сексуальность Лозы внезапно стала ее определяющей характеристикой во враждебных стенах школы. Лоза и Изола дружили к тому времени уже пять лет, и последние три года дались им невыносимо сложно: семейство Уайльд отгородилось от общества стеной деревьев, а Изола из шумной озорной умницы превратилась в молчаливую тень, напоминающую закрытый бутон, запертый в подвале, где он не мог ни расцвести, ни увянуть и словно остановился в развитии. Она перестала смотреть людям в глаза, избегала прикосновений, уворачивалась от объятий и больше не плела Лозе косички, сидя позади нее на уроках.

Но в ту секунду, когда Бриджит вскрикнула и прикрыла ладонью наливающийся под глазом фонарь, Лоза осознала, что всегда – всегда! – будет любить Изолу Уайльд, и поклялась по возможности оказывать ей поддержку. Они обменялись почти незаметными улыбками, прежде чем сестра Кей выволокла Изолу из класса. После уроков Лоза ждала подругу у кабинета директрисы, слушая приглушенные вопли, доносившиеся словно из-под воды. Лоза ковырялась в трещинах обивки старого винилового стула, не сводя глаз с портрета святой Димфны над журнальным столиком, и думала, что каждая святая когда-то была нескладной, неуверенной в себе толстопопой девочкой с жирной кожей, ничем не отличаясь от многих поколений новых девочек. Лоза смотрела на портрет и ждала, что Димфна подмигнет или усмехнется, чтобы выразить солидарность с несвятыми девочками из будущего. Но святая не шевельнулась, и когда полчаса спустя подруги молча шли по Главной улице мимо Церкви Разомкнутых Сердец, Лоза взяла Изолу за руку, не сказав ни слова, и посмотрела сначала налево, а потом направо, прежде чем ступить на мостовую.

Изола сжала ладошку подруги в ответ.

И снова знакомство

На следующей неделе Изола с нечесаными волосами, словно у героини японского мультфильма, сидела в конце подъездной дорожки и не сводила глаз со страниц книги.

Эдгар заехал на скейтборде во двор, поздоровался с Изолой и продолжил кататься туда-сюда по асфальту. Влажные дубовые листья застревали в колесах и цеплялись за джинсы. Он едва не упал, наехав на скрытую листвой ветку. «Будь крутым, Эдгар», – твердил он себе, восстанавливая равновесие и ожидая, когда же Изола Уайльд с ним заговорит.

Прокатавшись и прождав ровно пятнадцать минут, он взял доску под мышку и подошел к Изоле. Она даже не подняла головы, когда его тень упала на копну ее волос.

– Эй, Изола, можно один вопрос?

Изола подняла на него прищуренный взгляд:

– Да?

– Почему ты живешь здесь, на опушке глухой чащи и все такое?

Словно сошедшие с натюрморта губы Изолы слегка растянулись в улыбке.

– Раньше мы жили посреди леса, но городской совет заставил нас переехать. Пряничные домики не подходят для социально ответственной жизни.

– А, – понимающе постучал себя по носу Эдгар. – Значит, ты ведьма.

– Так говорят.

Эдгар рассмеялся, но Изола его не поддержала.

Он передвинул скейтборд, чтобы она рассмотрела его повнимательнее. Доска была ярко-розовой – точная копия летающего скейта из фильма «Назад в будущее-2». Локти Эдварда пестрели красными шрамами от эффектных падений.

– А ты откуда переехал? – спросила Изола, щурясь против солнца.

Эдгар сел рядом с ней, закрыв собой ослепляющие лучи, и указал на дальние холмы.

– С другой стороны долины. Всего двадцать минут езды отсюда. Даже школу менять не пришлось.

– А почему вы переехали?

– Моя мама – потомственная хиппи. В ее свидетельстве о рождении записано «Цветок Лотоса».

Узкие губы Изолы вновь растянулись в улыбке.

– И?

– Около нашего дома начали строить радиовышку. Мама свято верила, что нам во сне поджарят мозги. Она на полном серьезе думала сделать для нас шапочки из фольги.

– И перевезла вас сюда из соображений здоровья и безопасности? – хмыкнула Изола, словно услышав в его словах какую-то иронию.

– Что?

– Да ничего. – Она забросила книгу в траву и с любопытством посмотрела на Эдгара. – Как тебя зовут по-настоягцему?

Эдгар насмешливо приподнял бровь и надменно процедил:

– Да я же знаменит! По-моему, ты говорила, что читала все мои книжки. – Он принялся очищать колесные оси скейтборда от листьев. – Эдгар Ллевеллин. И вполовину не так оригинально, как Изола Уайльд.

– Это вовсе не оригинально. Мама назвала меня в честь сестры Оскара Уайльда.

– Да ладно? Она тоже была писательницей? Чем она занималась?

– Ничем, – подавленно вздохнула Изола. – По крайней мере, я об этом ничего не знаю. Она умерла совсем юной.

– Как и все лучшие люди, – добавил Эдгар.

Вдалеке раздался рев, словно где-то просыпалось чудовище. Верхушки деревьев испуганно затрепетали.

– Это машина? – недоверчиво спросил Эдгар и тут же добавил: – Странно, неужели я прожил тут всего месяц и уже настолько отвык от звуков цивилизации?

Он вытянул шею, когда вдали показался автомобиль, движущийся по извилистой дороге в объезд леса. Сквозь клубы пыли проглядывал ржавый красный металл; к крыше были привязаны две доски для серфинга.

– Ага, – кивнула Изола, и лицо ее против воли озарилось улыбкой.

Автомобильный динозавр описал круг вокруг дома номер тридцать шесть и резко въехал на подъездную дорожку. Из водительской двери вышел парень с бледной от сидения в четырех стенах кожей и мокрыми после душа волосами.

– Джейми Соммервелл! – окликнула его Изола. – Как тебя занесло в эту глухомань?

Парень нервно побарабанил пальцами по крыше автомобиля.

– Давай, Изола. – Он сел обратно в машину, наклонился и распахнул пассажирскую дверь. – Сегодня вроде нормальная погода для серфинга. – Он похлопал по потрескавшемуся кожаному сиденью. – Садись, красотка.

– Ты же знаешь, что у меня почасовая оплата?

– В какой валюте, банкнотах «Монополии»?

Изола завела глаза под лоб так театрально, что они едва не выкатились на асфальт, словно шарики из голубого мрамора, и махнула рукой в сторону машины.

– Эдгар, это Джеймс. Обычно он ведет себя не так по-свински.

Парень в машине резко кивнул Эдгару, перевел взгляд на Изолу и предупредил:

– Карета отправляется, Зола.

– Погоди! – Она вскочила, отряхнула юбку от пыли и поспешила скрыться в доме.

Джеймс и Эдгар посмотрели друг на друга.

– Ничего машина, – похвалил Эдгар.

– Ничего шутка, – холодно огрызнулся Джеймс. – Я и так в курсе, что эта тачка – кусок дерьма.

Повисла неловкая пауза. Эдгар моргнул, глядя на свое искаженное отражение во вмятине на капоте. Джеймс повозился с магнитолой, и из колонок загремели «The Smiths». Аккорды поползли по кустам на Аврора-корт, запутались в паутине, заполонили почтовые ящики.

Изола быстро вышла из дома, схватилась за хлипкую пассажирскую дверь машины и вопросительно посмотрела на Эдгара.

– Плавать умеешь?

– Примерно как Джефф Бакли[3].

Из горла Изолы вырвался хрипловатый смешок, похожий на пойманную в сачок бабочку.

– Ну, мы едем на пляж. Хочешь с нами?

Она бросила на пол машины широкополую соломенную шляпу. Эдгар заметил купальник, полотенце и потрепанную книгу. Покачал головой.

– Точно? Мы с радостью взяли бы тебя с собой, правда.

– He-а, мне надо посадить для мамы еще несколько деревьев.

– Ну ладно. Постарайся больше не рубить кроликам головы.

Эдгар поехал к своему дому. Добравшись до почтового ящика, который по-прежнему стоял согнутым, словно его тошнило письмами, Эдгар услышал за спиной визг тормозов.

Изола изо всех сил пыталась открыть окно, но стекло застряло, и она крикнула в узкую щель:

– Эй, Эдгар?

– Да?

– Ничего скейтборд! – Она подмигнула, и Джеймс дал по газам.

К воде и ветру

Когда Изола проводила время с Джеймсом, ее жизнь превращалась в лоскутное одеяло. День перемешивался с ночью, время текло по-иному и казалось иногда почти осязаемым, словно губка, которую можно сжать в кулаке.

Старая машина Джеймса – изначально выкрашенная в гоночный ярко-красный цвет, самый быстрый на свете, – называлась «Пепито», а на капоте у нее красовалась аэрография усов. Джеймс вез Изолу к морю. Две доски для серфинга опасно балансировали на крыше, ветер залетал в салон сквозь щель в неплотно закрывающейся пассажирской двери, а из колонок неслась музыка любимой группы Изолы – «Смите». Джеймс всегда ставил их диск, когда ездил с Изолой.

Изола направила на себя зеркало заднего вида. Как она и предполагала, старший брат сидел сзади, сложив руки на груди поверх безупречно выглаженного костюма, и смотрел в окно на серпантин скал. Алехандро обычно увязывался за Изолой в поездки, но никогда не задерживался в пунктах назначения: он совершенно не доверял автомобилям, всю земную жизнь проездив в запряженных лошадьми каретах. Изола улыбнулась и уже не впервые пожалела, что Джеймс не может с ним познакомиться.

Джеймс нахмурился и поправил зеркало, но позволил Изоле закинуть ноги на приборную панель; она с наслаждением почесала пальцы о бардачок и улыбнулась другу, вспоминая, каким похожим на себя сегодняшнего он выглядел при первой встрече. Даже тогда, в нежном пятилетием возрасте, у него было сморщенное, постоянно недовольное лицо, а вокруг распространялся сладкий запах печенья. Каждый день Джеймс крепко сжимал в руках новую игрушку из «Звездных войн».

Они встретились на детской площадке в саду, под не самым внимательным надзором скучающей двадцатилетней воспитательницы, читающей желтую прессу и постоянно закатывающей глаза в ответ на детские вопросы, Изола залезла на самое высокое дерево, неверно рассчитала прочность ветки на верхушке и свалилась на землю. Она смутно помнила, как терла глаза, пытаясь прогнать головокружение, а мир вокруг расплывался. Потом она услышала скрежет шестеренок под землей и тихий болезненный шепот сломанной ветки.

А над ней нависал Джеймс (тогда – маленький Джейми), стискивая руку Изолы в потной ладошке. Карие глаза встревоженно оглядывали пострадавшую. Изола медленно моргнула, силясь сфокусировать взгляд на дереве над головой, и почувствовала, как по щекам бегут невольные слезы. Вечные хмурые морщинки на лице Джеймса слегка разгладились – не совсем, но большего Изола от него так и не дождалась до сих пор.

Не прошло и недели, как Изола заразила Джеймса ветрянкой, а Джеймс позволил ей подержать одну из его игрушек; они вместе болели, и делились бутербродами, и были неразлучны.

Но сейчас…

После того, как Изола убежала из дома Джеймса, они не разговаривали несколько недель. Джеймс был не из тех, кто станет за кем-то гоняться, а Изола постоянно забывала, что нужно на кого-то злиться. Машина выглядела чище обычного – возможно, он наконец ее помыл, найдя на пыльном окне написанное пальцем извинение. Изола знала этот мотив, мелодию их отношений – притворись, что ничего не было, общайся как ни в чем не бывало.

Для купания на пляже Кровавой Жемчужины было слишком холодно, но темноволосые серферы – искатели приключений в похожих на тюленьи шкуры костюмах – покачивались на зеленовато-серых волнах. Алехандро выпорхнул из машины и попрощался с Изолой на иностранном языке, пока Джеймс натирал воском доски.

Пена клубилась, словно сливки на холодном кофе. Волны накатывали на песчаный берег, засасывая редких пловцов в открытое море. Спасатели то и дело вбегали в воду. Песок впивался в подошвы обломками ракушек и рыбьими косточками. На северной оконечности пляжа громоздились кучи водорослей, среди которых гнили икринки и морские звезды.

Большую часть прошлого лета Изола, Лоза и Джеймс провели здесь, поедая пропитанную лимонным соком рыбу с картошкой и наблюдая, как вечерние грозы прокатываются над верхушками яхтенных мачт. Волосы Изолы стали жесткими от соли, и она месяцами не могла их расчесать. Лоза наступила на коралл, раскроила ногу и несколько недель ковыляла на костылях. В компании местных наркоманов и выпускников философского факультета они сидели вокруг горящего синим пламенем костра, спорили о конспирологических теориях про высадку на Луну и обсуждали, почему на самом деле не стоит основывать бойцовский клуб. Иногда все вместе наблюдали за дельфинами или устраивали соревнования по серфингу, а Лозу дважды ужалила медуза.

Едва закончившееся лето этого года по сравнению с прошлым казалось гнетущим. На рифе колыхались ядовитые красные водоросли, несколько дельфинов выбросились на берег. Лоза часами занималась с репетиторами, поскольку ее родители твердо вознамерились повысить успеваемость дочери, а Джеймс держался отстраненно. Изола не знала, в чем именно провинилась перед ним, пока однажды Джеймс не попытался поцеловать ее, а она отшатнулась и поняла, что невзаимные чувства начинают перерастать в ненависть, – вот она, дьявольская алхимия! И теперь вместо легких воспоминаний о приятных деньках прошлое лето превратилось в особенное благословенное время, в которое можно вернуться мыслями, спасаясь от страха.

Джеймс был отличным серфингистом. На его доске красовался изогнутый плавник, а на носу выделялись царапины, которые, по утверждению Джеймса, остались после смертельной схватки с акулами. Изола же подозревала, что друг просто налетел на скалы и не хочет этого признавать.

Сама она не могла похвастаться достижениями. В основном она барахталась на мелководье, лежа животом на старой доске Джеймса и дожидаясь, пока волны не прибьют ее к берегу. Без костюма для серфинга бледная кожа Изолы становилась восковой, а кожа на пальцах шла морщинами.

Но все равно пляж был ее самым любимым местом.

Она забросила доску на берег, вошла в воду и просто легла на спину с закрытыми глазами, постепенно превращаясь сначала в ледяную скульптуру, а затем – в айсберг. Соленая вода затекла в уши, погрузив мозг в незнакомый раствор, и, напрягая слух, Изола услышала, как кричат и молотят по воде выжившие пассажиры «Титаника». Эта паника навсегда впиталась в морскую пену, словно отпечаток ископаемого листа на камне.

Изола скучала по воде. Алехандро запер окно ее спальни, чтобы мертвая девочка больше не приходила, и теперь Изола тосковала по запаху приближающегося дождя и влажных опавших листьев, липнувших, словно жвачка, к стенам дома.

Мертвая девочка больше не появлялась, но окно оставалось закрытым.

Изола прикрыла глаза, но тут ее подбросило вверх внезапной волной. Кашляя, она вынырнула. Глаза горели от соленой воды. Песни китов резонировали в голове и налипали на кончики волос статическим электричеством. Изола подумала о гигантских кальмарах, которых никто не видел живыми, и о русалках, которых никто не видел мертвыми. Подумала о Кристобелль, воплощении шторма. Когда-то Изола встретила ее на этом самом пляже.

* * *

Изоле шесть лет. Отец отряхивает песчинки с корешка детективного романа. Мама стоит по колено в бирюзовой воде и бережно окунает Изолу в океан.

Изола помнила соль, мерцавшую в золотистых волосках на маминых руках, и полоски от бикини у нее на плечах. Помнила голову, которая поднялась из глубин, когда Уайльды обследовали лагуны в скалах во время отлива. Клубок ярко-красных водорослей. Изола наклонилась ближе – нет, не водорослей, а волос. Единственный глаз не отрываясь смотрел на нее из-под спутанных прядей.

– Здравствуй, дитя моря, – пробормотала Кристобелль: пузырьки лопались на ее языке, изо рта вытекала струйка соленой воды.

Изола так и не стала ни хорошей пловчихой, как Лоза, ни серфингисткой, как Джеймс, но Кристобелль научила ее долго оставаться под водой, собирая ракушки и гоняясь за рыбками, пока над головой проплывало размытое толгцей воды солнце. Когда русалка держала ее за руку, Изола могла находиться под водой сколько угодно – казалось, от вечно холодной кожи Кристобелль исходят пузырьки воздуха, так что Изоле всегда было чем дышать. Под водой густые волосы Кристобелль казались живыми: пряди постоянно шевелились, обматывались вокруг ракушек и подносили их к единственному глазу русалки – и даже трогали Изолу за плечо, когда Кристобелль хотела привлечь ее внимание.

Изола брыкалась, силясь подражать хвосту русалки, и мечтала, чтобы ее кожа тоже переливалась золотыми чешуйками, волосы можно было использовать как оружие, а идеальная грудь так же ложилась в бюстгальтер из ракушек.

Когда Кристобелль вступила в ряды братьев-принцев, Изола удивилась, узнав, что русалка уже знакома с Русланой.

– О, это было сто лет назад, – вздохнула Кристобелль, нежась вечером вместе с Изолой в ванне. Изола сидела, подтянув колени к груди, потому что русалка занимала много места, а ее чешуя под пузырьками воздуха была очень холодной. – Ну, Руслана прибыла, чтобы расследовать исчезновение одного красивого молодого моряка. Она умеет распознавать, когда в таких делах замешаны женщины. О да, она отличный сыщик. Знаешь, что она сказала, когда нашла меня в пещере?

– И что же?

Кристобелль обнажила жемчужные зубки:

– «Ты расправилась с ним даже лучше, чем смогла бы я».

* * *

По дороге домой заднее сиденье пустовало. Изола забросила ноги на приборную панель; все еще влажная кожа поблескивала в свете заходящего солнца. В старых колонках грустно пел Моррисси, а Изола и Джеймс безрассудно мчались в закат.

«Дело всегда в девушке» – совет от Святого Пипа

Лучший друг Эдгара Пип Сатклифф обладал восхитительными глазами, похожими на стеклянные перископы. Он носил неряшливые вязаные шапочки и выглядел как один из тех парней, за которыми скучающие охранники неотвязно ходят по магазину. При этом он прямо-таки фонтанировал бесполезными знаниями, выдавая обрывки информации, собранной за целую жизнь вмешательства в чужие дела. Друзья называли его Пипом Святым Гуру. Он беспрерывно генерировал чушь, но если вслушиваться в его слова внимательно, то в потоке бреда можно было отыскать крупицы здравого смысла, как бриллианты – в дымящейся навозной куче.

– Пип! – окликнул его Эдгар. – Нужен твой совет.

Эдгар развалился на девятнадцатилетнем диване в квартире Пипа, жившего в самом центре Авалона. Оливково-зеленый диван Пип притащил домой со свалки в чужом дворе. В нем почти не было пружин, а от обивки пахло чем-то незаконным. Святой Пип называл его «удачным приобретением».

– К счастью для тебя, приятель, доктор сегодня принимает. – Пип чистил овощи над раковиной в примыкающей к гостиной кухне. Новоявленный шеф-повар вышел, бросил Эдгару морковку и нож, плюхнулся рядом с ним на диван и принялся кромсать морковку для рагу. – Так что там у тебя?.. Магелла, детка, сделай чуть-чуть потише.

Магелла Лейвери, которую все звали просто Геллой, была красивой чернокожей девчонкой из Уэльса с обаятельной живой улыбкой. Эта беззаботная подружка Пипа и была гостеприимной хозяйкой нашумевшего Большого праздника: втайне от родителей, пока те отдыхали на Барбадосе, она закатила вечеринку у себя дома. На следующее утро в ванной обнаружились битые пивные бутылки, в родительской спальне – парочка незнакомцев, а в бассейне – облако блевотины.

«Счет за ущерб выставили сотни на три, – радостно рассказывала она тем вечером. – Но вечеринка вышла чумовая».

Сейчас Гелла сидела в старом кресле-мешке (выгодная покупка на онлайн-аукционе, если самовывозом, возврату не подлежит) на другом конце комнаты и увлеченно резалась в видеоигру.

– Ты не вправе мне указывать! – крикнула она в ответ. – К черту патриархат! – Гелла прибавила громкости, и парни потонули в жутких завываниях зомби и визге цепной пилы.

Пип пожал плечами и крикнул Эдгару на ухо:

– Так в чем дело?

– Ну, в общем, есть одна девушка…

– Дело всегда в девушках, Эдди, – перебил его Пип, включая образ гуру. – И всегда будет, понимаешь? От Евы в райском саду до вавилонской блудницы, сечешь?

– Кого-кого?

– Ты что, никогда не читал Апокалипсис? – Большие глаза Пипа чуть не вылезли из орбит. – Жесткая книга, чувак. Эта телка разъезжала на драконе. Я думал, ты о ней слышал. Она словно сошла с твоего рисунка… – Пип королевским жестом велел: – Продолжай, сынок.

– В общем, есть одна девушка, которая мне очень нравится. Она…

– Симпатичная?

– Красивая. И загадочная – кроме нее на нашей улице больше никто не живет.

Пип заерзал на диване и пристально уставился на друга глазами-перископами.

– Загадочная девчонка, которая живет в лесу? Звучит забойно.

– Что-что? – окликнула его Гелла, рассеянно оглянувшись.

– Говорю, звучит отстойно, – исправился Пип. – Гелла, берегись, зомби идут!

Слишком поздно. Экран залило кровью, и Гелла вздохнула, обнаружив, что придется проходить уровень сначала. Она бросила джойстик и развернулась к парням.

– Итак, мой сладкий горошек… – Гелла всех называла противными сюсюкающими словечками вроде «медовый пирожок» или «сахарная сливка», словно официантка среднего возраста, беспрестанно выдувающая пузыри из жвачки. – Кто же эта счастливица? Или, судя по твоему описанию, стоит сказать «лесная нимфа»?

Эдгар опустил ноги на пол и развернул плечи.

– Кстати, она была на твоей вечеринке. Ее зовут Изола Уайльд.

– О! Да, она лучшая подруга одной моей знакомой, Лозы. Милая, но очень тихая. Все говорят, она немного странная. Лоза за нее горой стоит, но эта Изола, похоже, из терехнутой семейки. Честно говоря, все знают что-то о ней, но ее саму никто толком не знает. У нее, кажется, даже странички на Фейсбуке нет, – шепотом добавила Гелла.

– Чем тебе следует заняться, так это насобирать камешков, – серьезно начал Пип, – и соорудить эффектное гнездо…

– Это у пингвинов, Пип, – перебила его Гелла.

– О, точно… ну, тогда просто пригласи ее на свидание!

– Куда? – вздохнул Эдгар. – В Авалоне совершенно некуда пойти.

– Тогда пригласи ее в гости, – пожал плечами Пип. – Проведи с ней время, неважно где.

Эдгар пальцами ноги потеребил потрепанную кромку ковра, в свое время подобранного на обочине пустой дороги.

– Ну же, Эдди! Просто будь собой. В этом случае, если твое чувство останется без ответа, ты по крайней мере будешь знать, что в тебе ее отпугнуло – внешность или характер!

Эдгар бросил в Пипа заляпанную чаем подушку.

– И это все, что может посоветовать Святой Гуру?

Приготовившись кинуть подушку в ответ, Пип замер и принюхался:

– Черт, что-то пригорело.

Лунные мелодии

Проснувшись от тихого неразборчивого пения где-то поблизости, Изола поначалу подумала, что это мама слушает в ванной радио – такое с ней иногда случалось, даже в три часа ночи. Изола выбралась из кровати, боясь оставлять маму наедине с водой и электричеством, но в ванной оказалось темно и сухо, и не горела ни одна свеча.

А пение все лилось. Девичий голос.

– Кристобелль? – прошептала Изола. Как и все русалки, Кристобелль воображала себя сиреной и частенько учила Изолу старым песням морского народа. Пела Изола не лучше, чем каталась на доске по волнам.

– Изола, – отозвался голос, не принадлежащий Кристобелль. – Сюда.

Она вернулась в свою комнату. Третий принц, Руслана, стройный силуэт у окна, поманила ее к себе.

Призрачная девочка, чье тело Изола нашла в лесу, с прямыми волосами и в грязной одежде, стояла на лужайке и по-волчьи выла на луну тарабарскую колыбельную. Возможно, когда-то у нее был красивый голос, но теперь из глотки извергался лишь срывающийся хрип. Иногда девочка вскидывала руку, чтобы вытереть с подбородка свежую струйку крови.

Изола не чувствовала к ней ничего, кроме жалости.

– Бедняжка, – выдохнула она, жалея, что ничем не может помочь несчастной. Повернулась к Руслане: – Ты же фурия, ты должна расследовать такие дела. Можешь узнать, чего она от меня хочет?

Руслана покачала головой, не сводя с полуночной певицы густо подведенных глаз.

– Против ее воли – увы, нет.

Отцовство: интерлюдия

Папа Уайльд налил в стакан янтарного бренди и взболтнул его. Через два часа все равно вставать – имеет ли смысл возвращаться в постель? Может, стоит проверить, как там дочка. Он слышал, как она ходит по комнате на втором этаже.

Он вздохнул, отставляя пустой стакан на кухонный стол. Едва ли дочка признается, что ее беспокоит, даже если он поднимется наверх и спросит. Когда-то Изола была разговорчивым ребенком с богатым словарным запасом и четкой дикцией, подходящей даже для публичных выступлений в залах без микрофонов. Но после своего десятого дня рождения, после того, что случилось с ее матерью, Изола затворилась на втором этаже, и было время, когда папа Уайльд думал, что она больше никогда не спустится, что жена и дочь ушли туда, откуда он не в силах их вызволить, что голос Изолы никогда уже не заполнит пустоту этого проклятого дома, два этажа которого теперь походили на два круга ада.

Папу Уайльду достался лимб – приют мертвых философов и некрещеных детей (когда-то теща говорила, что Изола попадет туда, если ее немедленно не отнесут в церковь и не окрестят).

Он налил себе еще один стакан.

Интересно, почему он ожидал, что Изола навсегда останется такой? Впрочем, может, все объяснялось переходным возрастом: вся эта молчаливость, холодность, странный режим сна. Десятый год ее жизни папа Уайльд провел, откашливаясь на пороге и оставляя на столе стаканы с молоком и неумело намазанные джемом бутерброды. Но он так и не привык подниматься наверх, когда дочка плачет, не может уснуть или бьется в цепких золотых клешнях истерики. Свою комнату Изола полюбила только теперь: до этого спальня никогда не была для нее любимым убежищем – да и зачем, когда на периферии зрения постоянно маячил сумеречный лес? В конце концов, папа вызвал к ней врача и отобрал у дочери книгу жены.

А потом произошла перемена, такая резкая, что он не сразу понял, что к чему: в одиннадцать лет Изола спустилась вниз, бледная, хорошенькая и не по возрасту печальная. Папа пытался ее откормить, но Изола отдавала еду птицам. Она была собой, но не совсем – теперь в ее душе поселилось неведомое спокойствие, украденное у девочек из чертовой книги сказок.

Или, быть может, все дело было в доме, который глубоко дышал, но только по ночам. В какой-то момент папа Уайльд твердо решил перевезти семью в другое место. Конечно, он ожидал, что Изола будет плакать, но к ее ярости не был готов: дочка задержала дыхание и вся посинела, а потом поклялась, что никогда его не простит, если он увезет их с мамой из леса.

Прежняя Изола заплакала бы, но эта, новая, лишь выпрямила худенькую спину – и папа Уайльд перестал звонить агентам по недвижимости. Семья осталась жить в доме номер тридцать шесть, в этом ужасном доме с ненадежной проводкой и моргающими лампочками, с пятнами на потолке от воды, пролитой в ванной на втором этаже. А лес подступал все ближе и ближе.

В ролях: Эдгар Ллевеллин (камео)

Раз: проведи с ней время.

Два: просто будь собой.


Святой Пип дал ему эти советы, даже не раздумывая, но Эдгар все равно принял их на веру, как слово Божие.

Каждый раз, когда Эдгар выходил забрать редкую почту, Изола оказывалась возле ящика: щипала себя за драные чулки, копошилась в счетах, отсортировывала рекламные листовки и складывала письма в алфавитном порядке. Когда Эдгар выносил мусор, она ворковала с котом, пытаясь заманить его в дом. Оба улыбались и краснели, а разделяющая их улица с каждым днем словно становилась уже.

* * *

Изола прислонилась к входной двери спиной и улыбнулась. Постепенно она привязывалась к семейству из тридцать седьмого дома: к мамочке-хиппи и ее мужу в деловом костюме и при галстуке, к забияке братцу, которого Изола часто замечала в засаде с пультом в руке (мальчишка поджидал сестру, чтобы безжалостно напустить на нее радиоуправляемый вертолет), и к девочке, которая постоянно визжала, чтобы привлечь внимание Эдгара: «Смотри, как я раскачалась! Смотри, как я десять раз подряд прыгну через скакалку! Смотри, сейчас я стукну Кассио вот этой палкой! Смотри, как я наряжаю киску Изолы в чепчик, – нет, нет, я не издеваюсь над котиком!».

И к Эдгару. Неуклюжему доброму Эдгару с брекетами на зубах, превращавшими его речь в невнятное бормотание. Эти стальные брекеты гармонировали с золотой цепочкой на шее Изолы. Высокий и нескладный, черные вьющиеся волосы постоянно падают на глаза. Мясистые руки, постоянно встающие дыбом волоски на предплечьях.

Изола заметила, что у Эдгара широкая грудь и плечи дровосека, словно ему не впервой вырезать девочек из волчьих утроб.

Мама Уайльд сидела в кровати с раскрытой книгой на коленях. Было видно, что она не читает, но Изола все равно улыбнулась шире: мама хотя бы взяла книгу, и это уже было хорошо.

– Чему это ты так радуешься? – поинтересовалась мама.

– Да так.

– Хм, не верю. – Казалось, мама немного обиделась. – Дело в этом пареньке из дома напротив, да? – Она улыбнулась, и ее глаза блеснули ярче – впервые за много месяцев. Но в лице таилось еще что-то, какая-то странная напряженность: словно улыбка зажгла свечу, и теперь воск медленно таял.

Изола на улице

Когда ноябрь уступил место декабрю, Изола нашла в замерзшем саду первого задушенного воробья. Его голова была свернута клювом к спине, словно у бесноватого. Поначалу Изола винила своего кота Морриса, который иногда – с самыми благими намерениями – оставлял для нее отвратительные подарки вроде мертвых мышей и лягушек. Но потом она заметила на горлышке птахи отметку в виде полумесяца. Крохотный лунный шрам, словно тот, кто задушил птицу, носил браслет с брелоками.

Изола положила маленький трупик в выстеленную салфетками обувную коробку и закопала под сливой, а Моррис между тем что-то вынюхивал вокруг неглубокой могилы.

В ту ночь Алехандро и Руслана оба пришли держать караул у окна, и втроем они слушали странные песни призрачной девочки, неразборчивые, но гораздо более громкие, чем в прошлый раз. Они по-прежнему не знали, чего она хочет. Сочувствия? Мести? Или просто слушателей, которым придется по душе ее срывающийся полузадушенный голос?

* * *

Но на следующую ночь в доме номер тридцать шесть зазвучали совсем другие полночные мелодии. Перебор струн наводил на мысли о затхлых блюзовых барах и о мозолях на кончиках пальцев. Изола услышала первые ноты, когда уже готовилась ко сну, и еле успела сдержать радостный визг. Она кинулась к окну, выбралась на крышу и дождалась, пока шестой принц допоет свою песню до конца.

ДЕДУШКА ФЕРЛОНГ: шестой принц. Призрак пожилого мужчины и верный друг восьминогих.

В своем темно-сером пальто и натянутой до бровей фетровой шляпе он сидел, беспечно свесив ноги с края крыши.

Дедушка Ферлонг был пожилым цветным джентльменом, скончавшимся от рака легких (накрахмаленные больничные простыни, сочащаяся из груди смола). Трубка, мандолина и сухой кашель последовали за ним на тот свет. Дедушка Ферлонг был университетским преподавателем и знал все о пауках. Он умел различать их по узорам паутины и знал, как быстро свернется кровь укушенного пауком. Именно восьминогие в свое время привлекли его в лес Вивианы, и там же его встретила Изола, когда он перебирал струны в такт плетению сетей.

Стоило ему убрать пальцы со струн, как музыка оборвалась.

– Привет, дедушка!

– Давно не виделись, Голубоглазка! – Дедушка Ферлонг улыбнулся, обнажив прокуренные зубы. – Слыхал про твою незваную гостью. От болтливой малютки из твоего сада, как ее там, розовая такая…

– Цветочек.

– Да-да. Она все мне рассказала – как обычно, в красках, – кивнул дедушка Ферлонг, запуская морщинистую руку в карман за старомодной трубкой. – Ия посторожу тебя несколько ночей, моя маленькая леди.

Трубка всегда завораживала Изолу. Когда дедушка поджигал ее единственной спичкой, с которой его похоронили (серная головка никогда не чернела), из трубки валили клубы разноцветного дыма, словно у Синей Гусеницы из «Алисы». Каждый раз дым менял запах, но никогда не вонял, как настоящий табак.

Сегодня дым был ядрено-оранжевым и благоухал ванилью, сандалом, травой и мелом, словно потусторонние ароматы проникали в брешь между мирами, сквозь неплотно закрытое окно в вечность.

– О, привет, дорогая, – промурлыкал призрак, подставляя ладонь черному комочку. Изола увидела блеск черных глазок и тоненькие ножки любимицы дедушки Ферлонга.

– Привет, госпожа Ферлонг, – поздоровалась Изола с паучихой. Та жила в горшке с розовым кустом у парадной двери и всегда терпеливо ждала своего хозяина.

Дедушка загадочно усмехнулся и погладил госпожу Ферлонг по спинке. Минуту спустя паучиха поползла по его руке и устроилась на теплой трубке.

За спиной раздался перестук – по черепице шагал Алехандро.

– Окна наверху крепко заперты. Она не проникнет внутрь без твоего позволения. – Первый принц сел рядом с шестым. – Здравствуйте, мистер Ферлонг.

– И тебе привет, мой юный друг, – поздоровался дедушка Ферлонг. Предложил Алехандро затянуться, но тот, как всегда, покачал головой и ответил:

– Прошу прощения, я бросил.

Призраки смотрели на яркие звезды, а Изола – на занавешенные окна дома номер тридцать семь. На улицу надвигался густой черный лес. Один из двух фонарей-близнецов на Аврора-корт слабо помаргивал.

– Думаете, она – осколок? – внезапно спросила Изола, задаваясь вопросом, почему этим никто еще не поинтересовался.

«Осколки», или «отзвуки», – это наполовину живые призраки, о которых братья всегда предупреждали Изолу. Это люди, которые умерли, еще не успев сформироваться как личности, – непредсказуемые, запутавшиеся, застрявшие во временной петле. Осколки не могли ни меняться, ни продолжать развиваться, и заражали все вокруг своими чувствами – настолько сильными, что не давали им самим оторваться от земли.

Дедушка Ферлонг был самым сведущим из братьев Изолы, несмотря на ограниченность образования. Он был искушенным, но не пресыщенным жизнью.

– Ну-у-у, не знаю, – протяжно ответил он. – Судя по всему, она и вправду продолжает проигрывать какие-то события своей жизни. Но мне говорили, что она прекрасно понимает, где находится – и кто такая ты, Голубоглазка.

– Она умерла совсем недавно, – добавил Алехандро. – Может быть, она еще не успела смириться с фактом.

– Тогда зачем вообще возвращаться сюда призраком? – спросила Изола.

Она чуяла запах соленого дождя, что копился в брюхах наползающих с моря свинцовых туч. Холодные черепичины вгрызались в ноги. Изола поежилась.

– Не бойся, милая, – успокоил ее дедушка Ферлонг. Осторожно, чтобы не потревожить госпожу Ферлонг, затянулся, вытянул губы и выдул несколько обручальных колец дыма в сторону дома По. Ярко-оранжевый дым менялся в цвете, постепенно становясь токсично-желтым. – Я побуду здесь, пока нужен тебе, Голубоглазка. Она – просто девчонка. К тому же покойница. Не надо ее бояться.

– Не забывайте, – серьезно сказала Изола, – что она наполовину ведьма.

– А наполовину – принцесса, – задумчиво добавил Алехандро. – Неплохо, querida. Возможно, мы нашли тебе ровню.

* * *

Дедушка с большим интересом выслушал, что наговорила Изоле мертвая девочка. Особенно его заинтересовало упоминание о злобе, которую вызвало у гостьи бьющееся сердце Изолы. Некоторые призраки, пояснил он, ненавидят живых за то, что те так беспечно распоряжаются тем, чего мертвые лишены. Бьющимися сердцами. Горячей липкой кровью. Возможностью измениться.

Ночной дозор дедушки Ферлонга, похоже, оправдал себя. Шли недели, а покойница не появлялась. Лишь иногда слышалось ее пение, словно доносившееся из океанских глубин. Изола чувствовала себя в безопасности, когда дедушка Ферлонг наигрывал на крыше религиозные гимны и распевал серенады луне, уговаривая ее показать немного больше – то луч серебристого света, то кратер-другой следующей ночью.

Гипнотический перебор струн привлекал к дому номер тридцать шесть все больше фей, и, в конце концов, по ночам в саду начались вечеринки. Цветочек, обычно спавшая в музыкальной шкатулке на книжной полке Изолы, садилась и прижималась к холодному окну. Ее кузине Винзор иногда разрешалось присоединиться, и крошечные светлячки мигали нежно-розовым и изумрудно-зеленым в такт аккордам, а за окном порхали феи всех цветов радуги. Согласие продлилось недолго, потому что Винзор просто не умела себя вести. Уже на третью ночь она поймала ползущую по корешкам книг божью коровку и начала отрывать ей лапки.

– Вон отсюда, ты… ты кровожадная фея Динь-Динь! – зашипела Изола, подгоняя Винзор к щели в стене.

– Да она все равно играть не умеет! – Фея показала зеленый язычок и в качестве прощального подарка швырнула на кровать Изолы трупик насекомого.

Каждую ночь Изола засиживалась допоздна, со слипающимися глазами читая книгу сказок. Она старалась окончательно себя измотать, чтобы не видеть снов. Но сон о том, как она стоит перед загадочной дверью, все равно приходил. Она выдыхала, и дверь распахивалась, приняв тайный пароль – присутствие Изолы, ее теплое дыхание. Ее ослеплял яркий свет, и она просыпалась, чувствуя липкие пальцы на горле и сладковатый запах собственного несвежего дыхания.

Резко проснувшись от того же сна уже в третий раз за две недели, Изола задержала дыхание до тех пор, пока не услышала сквозь стук колотившегося сердца заунывный плач мандолины на крыше.

Изола заглянула в родительскую спальню. Мама лежала на своей стороне кровати. Ее живот под одеялом поднимался и опускался маленькими толчками. Изола отметила еще одну ночь, во время которой мама не умерла во сне.

Рассказ русалки

Лоза вынырнула в конце дорожки: волосы убраны под шапочку, глаза спрятаны за очками для плавания.

– Ну, как я?

– Неплохо, – ответила Изола и показала ей циферблат водонепроницаемого секундомера.

Лоза слегка понурилась и тихо ругнулась.

«Неплохо» никогда не означало «достаточно хорошо». Соревновательная жилка в Лозе была настолько сильна, что, казалось, определяла всю ее суть. Лоза до седьмого пота тренировалась в гимнастическом зале под бодрые симфонии Моцарта и плавала в городском бассейне Авалона, а Изола засекала для нее время.

Лоза приподняла очки; кожа под ними сморщилась от хлорки, из стекол потекла вода.

– Тебе правда не скучно?

Изола покачала головой. У нее была любимая книга и целый сонм мрачных мыслей, не дававших заскучать. Ей не нравилось плавать в бассейне – он казался океаном для узников, а хлорка придавала волосам зеленоватый оттенок.

– Давай, Миэко, – приказала она, обращаясь к Лозе по ее первому имени. – Туда и обратно, марш!

– Но…

Изола щелкнула секундомером, и Лоза торопливо поплыла прочь – соревновательный дух требовал принять вызов.

Там, где только что трепыхалась Лоза, расцвела копна красных волос, и русалка улыбнулась Изоле.

– Итак, – произнесла Кристобелль, устраиваясь на тумбе для ныряния, – что происходит с парнем?

– С Джеймсом? – уточнила Изола, присаживаясь рядом с ней. – Не знаю, он по-прежнему…

– Нет-нет, не с ним! – Русалка вильнула хвостом, и золотистые чешуйки ярко блеснули.

– Тогда с каким еще парнем?

– Сама знаешь – с тем парнем.

Кристобелль радостно подмигнула Изоле единственным глазом – ярко-красным, на несколько оттенков светлее ее волос. Правый глаз прикрывала бледно-розовая ракушка в форме сердца – вернее, под ней скрывалось место, где когда-то был глаз. Его выколол мужчина, укравший сердце Кристобелль, – молодой моряк, рыбак, которого она любила издалека. Житель побережья, с солью в крови, он любил оба мира – его ноги твердо стояли на земле, но ботинки медленно наполнялись водой.

Тоска привлекла Кристобелль слишком близко к его кораблю, и она попалась в сети. Моряк прижал ее к палубе и увидел в ее левом глазу будущее – видение славы и богатства, во сто крат превышающего любовь в его настоящем. «Я стану владельцем прекрасной русалки в бродячем цирке уродов», – думал он, больно сжимая ее плечи.

Испуганная Кристобелль извивалась, кричала и била его могучим хвостом. Моряк ударил ее по лицу, и в ее потрясенном правом глазу увидел другие картины будущего: воплощенную ярость моря, бурные черные волны и затонувший в полночь корабль. Свою смерть в цепких руках русалки, ее кроваво-красные локоны на своем горле.

Он крепко зажал русалку и ножом выколол ей правый глаз – предвестник ужасного будущего. Моряк пригрозил, что если она не прекратит сопротивляться, он чешуйка за чешуйкой срежет ее чешую ржавым ножом, выпустит страдающие от безнадежной любви кишки на палубу и выставит ее в цирке уродов как чучело морской ведьмы.

Он успел забрать у нее только глаз, прежде чем обещанное будущее настало. Кристобелль сумела опутать его волосами и утащить за борт. Она хранила его скелет в подводной пещере, время от времени наведываясь туда, чтобы продеть водоросли между его ребрами, возложить на череп венок из кораллов и отдаться ненависти, смеху и горю над останками самого любимого врага.

Отчего-то Кристобелль по-прежнему обожала саму идею любви.

– Он приятный, – сказала Изола, – но будет нечестно втягивать его во все это.

– Во что?

– Ну, ты знаешь. – Изола повела рукой в символическом жесте, описывающем ее мир. – Все это.

– Ты к нему неровно дышишь, – поддразнила Кристобелль.

– А еще ко мне прицепилось злобное привидение, – возразила Изола. – Он заслуживает большего, чем такую, как я, да еще и с мертвячкой в придачу.

Лоза вольным стилем плыла обратно. Кристобелль скользнула в воду и понимающе подмигнула И золе.

– Это будет в высшей степени неразумно, – добавила Изола. – Разум говорит «нет».

Русалка улыбнулась, подчеркивая еще один изъян своего лица – родинку на щеке, куда ее любимый когда-то моряк воткнул крюк, чтобы пленница перестала кричать.

– У разума и души, – мудро сказала Кристобелль, прежде чем нырнуть, – нет ничего общего, кроме гласных.

Девочки с пляжа Кровавой Жемчужины

В легендах Авалона говорилось о русалке с пляжа Кровавой Жемчужины – мстительной гадине, которая топила посмевших взглянуть на нее мужчин, утаскивала детей в подводные пещеры, насылала на женщин бесплодие, заманивала корабли на скалы, портила улов рыбы и накликала бури. Говорили, что она насыпает песок в розовую впадину на месте своего правого глаза и поливает его кровью своих жертв. Эту кровь она замораживает в водах арктических морей и прикрывает глаз нежно-розовой ракушкой, а раз в год отковыривает ракушку и находит под ней белорозовый камешек – кровавую жемчужину. Эти жемчужины русалка нанизывает на пряди своих волос, отсчитывая годы своего заключения в прозрачном море, – словно отметины на стене тюремной камеры или зарубки на изголовье кровати.

– Кристобелль, – как-то раз спросила у русалки восьмилетняя Изола, – ты и есть Русалка с пляжа Кровавой Жемчужины?

Выпутывая яркие волосы из прибрежных камней, Кристобелль рассмеялась.

– У меня много имен, querida, – отозвалась она, подражая акценту Алехандро. – Мудрый не станет обращать внимание на сплетни, но у такой репутации, как моя, есть и преимущества.

Она не сказала ни «да», ни «нет», и тогда Изола ее не поняла, но теперь, в шестнадцать лет, вспомнила слова русалки, задумавшись обо всех тех ярлыках, что наклеивали на нее девчонки своими резкими взглядами: «странная», «черствая», «а вы слышали о ее матери?». Репутация. Неважно, правда ли то, что о вас говорят, – важно лишь то, как эти слухи использовать.

* * *

Центр Авалона утопал в воде. Нескончаемый дождь смыл половину рождественских украшений со сливы. Остальные Изола унесла в дом и украсила ими искусственную елку в гостиной. Она знала: это поднимет маме настроение, потому что зима всегда вгоняла ее в депрессию.

Вместо украшений Изола начала строить алтарь у корней дерева. Она поставила туда фотографии сливы разных лет, на которых та мерилась ростом с Изолой – малюткой Изолой с двумя хвостиками, Изолой в школьной форме, моргнувшей от вспышки фотоаппарата, сердитой Изолой-подростком, избегающей смотреть в объектив.

Дождь усиливался, и потихоньку начал дуть ледяной ветер, поэтому Изола прибила к стволу зонт, чтобы защитить алтарь со свечами и подношениями, а к корням степлером приколола копию фотографии из своей любимой книжки: женщина в черном, в панковских кожаных брюках в обтяжку и тяжелых ботинках, способных разрушать королевства.

Когда выдался погожий день, Изола вновь принялась читать сливе сказку (на этот раз выбрав историю, в которой природа была одним из персонажей, а героиня – из тех, кто убивает), чтобы попытаться поднять боевой дух несчастного дерева.

Прочистив горло, Изола прижалась ближе к стволу и начала читать:



Как и у них, ее волосы переливались всеми цветами радуги, а надо лбом подобно тиаре торчал маленький белый рог – знак принадлежности к племени.

Единороги нашли ее еще младенцем, дрожащим от холода кульком, лежащим у корней плакучей ивы. Младенец был липкий и холодный, а непривычные их взглядам конечности быстро синели. Единороги приняли ее за недоразвитого жеребенка с розовато-белой шкурой и странно плоской мордой.

Главой стада был старый единорог по имени Мрак. Бесстрастными черными глазами он смотрел, как его подруга Луна облизывает странное создание. Прикосновения горячего языка, казалось, вырвали его из каменных лап смерти. Оно плакало, оно было живым Потом оно пошевелилось – и единороги поняли, что непонятное создание похоже на человека, хотя и не совсем

Мудрый Мрак объявил, что странное существо называется «Леди». Они так и не узнали, кто ее родил, – кобыла-единорог или человеческая женщина, поскольку мать Леди так и не нашлась, хотя всю ночь стадо прочесывало лес в поисках окровавленной роженицы, но так и не увидело ни потеков серебристо-голубой крови, ни следов человеческой леди.

Шли недели, найденыш уютно устроился в густой гриве Луны, а единороги спорили, как бы назвать приемное дитя. С той первой ночи она больше никогда не плакала, а просто с серьезным видом разглядывала стадо большими яркими глазами. Ее первым словом было «Мрак», и она не проговорила его, а пропела голоском, похожим на росу, туман и кометы.

И именно Мрак предложил подходящее имя, по-единорожьи витиевато пропев:

Ты – наша Леди, ты – наш мир,

Ты все для нас на свете.

Должны тебе мы имя дать,

И это имя – Леди.

Нам будешь петь, как менестрель,

Принцессою кружиться.

Хрупка, как леди, и нежна,

Но на охоте – львица.

Единороги любили малышку, несмотря на ее отличия от остальных. Она принадлежала к племени единорогов, по меньшей мере отчасти, и именно эту часть соплеменники ценили превыше всего. В сумерках она охотилась с самыми сильными самцами, а на рассвете играла с жеребятами, пропуская разноцветные гривы сквозь странные пальчики.

Девятнадцать лет прошло с того дня, как единороги нашли ее в лесу, и она по-прежнему поспевала за их галопом, только топтала землю не копытцами, а аккуратными беленькими ступнями. Все вместе они мчались быстрее ветра, словно отравленные стрелы.

В детстве Леди каталась на спине Луны, пока не осмелела до того, чтобы пересесть на Мрака и, вцепившись в его буйную радужную гриву, носиться по лесу галопом. Он был самым быстрым, самым сильным и самым старым единорогом.

Когда пришли охотники, первым исчез именно он.

* * *

Старая Луна нервно поигрывала хвостом. Ее встревоженное дыхание обдавало жаром затылок Леди. Мрак пропал два дня назад. Луна и Леди спрятали стадо в пещере самоцветов, а сами двинулись по прощальному следу, отмеченному каплями серебристо-голубой крови Мрака. След привел их к плакучей иве, которую Леди считала материнским деревом, и к шестнадцати охотникам, стоявшим полукругом.

Мрака нигде не было видно.

Как поняли Луна и Леди, охотники тоже принадлежали к странному людскому племени, но глаза и гривы их были цвета земли, а из гладких лбов не росли рога. И одеты они были во что-то странное, чего не встретишь в девственном лесу.

«О дерево-мать, – думала Леди, – прошу, лиши их своей тени. Пусть охотники покинут наш дом».

Но пришельцы вальяжно разлеглись на траве, прихлебывая из мехов, и принялись мериться трофеями.

Луна зубами потянула Леди за гриву, и они молча отступили в лес.

Лунный свет. Духота. Слишком жарко, чтобы уснуть. Леди хотела свернуться под шелковистым боком Мрака. Он был воплощенный холод, как морская соль, как ветра с берегов далеких ледяных островов, как плывущие по небу грозовые тучи. Лишившись Мрака, стадо утратило компас и очутилось в темной ночи без путеводных звезд.

Леди пела песни и играла с жеребятами, но еще она умела охотиться и ходила на промысел одна, не говоря об этом никому, даже старушке-Луне. Во время охоты она пела, обращаясь к лесным птицам и извиняясь перед рыбами, которым вспарывала животы.

Когда на поляну, где стадо остановилось на ночь, пролились первые лучи солнца, Леди вернулась с охапкой рыбы, ягод и корешков для своих собратьев. Старая Луна куда-то ушла – примятая трава на краю поляны напоминала о том, что мать единорогов провела там всю ночь.

Леди разбудила стадо, и все вместе они молча отправились на поиски Луны – Леди шла впереди, а Водоросль и Жемчужина, самые старшие единороги после Мрака и Луны, не отставали от нее. У плакучей ивы они не нашли охотников, а увидели только тонкий кровавый ручеек, стекающий к корням.

Леди упала на колени и отгребла от корней дерева пропитанную кровью землю. Ее дерево-мать не будет питаться от ее матери-единорога.

* * *

Один за другим единороги исчезали по ночам. Леди водила стадо к скалистым берегам, прятала его в пещерах под водопадами и в лесной чаще. Но каждое утро обнаруживалось, что пропал кто-то еще, оставив лишь следы борьбы и кровавые отметины на земле.

Леди перестала спать, а днем снова и снова водила перепуганных единорогов с места на место, но ради охоты стадо разделялось, и всякий раз возвращалось одним единорогом меньше. Стадо стало единым организмом, постепенно теряющим конечности и органы, а Леди чувствовала, что ее странное тело тоже меняется – часть его она похоронила в лесу, другую подвесила на дерево, третью утопила в реке. И так продолжалось до тех пор, пока от нее не осталась только тень, неподтвержденный слух.

И, наконец, исчезло все стадо – кроме одного, последнего единорога.

Крошечный жеребенок родился у Водоросля и Жемчужины; в честь деда, Мрака, его назвали Сумраком. Водоросль пропал в ночи, и Леди посвятила свою жизнь уходу за малышом. Она не отпускала его от себя ни на шаг. Днем она добывала еду, охотилась и пела, а по ночам гладила черную шерстку Сумрака, кормила его с рук перетертыми ягодами и мясом и тихо пела малышу ласковые песенки. Сама Леди старалась спать как можно меньше. Они страдали от нехватки еды и надежных убежищ: жеребенок был слишком мал, чтобы быстро бегать, слишком слаб, чтобы карабкаться по скалам и слишком истощен для долгих переходов или продолжительной охоты. Леди прижималась к нему щекой и чувствовала биение сердца под блестящей шкурой – не такой холодной, как у Мрака, но прохладной, словно соленый пруд. Разбавленный Мрак.

Шестнадцать единорогов пропали. Родного стада Леди больше не было. Убежища закончились. Леди и Сумрак добрались до лесной опушки.

* * *

Леди почуяла дым и запах жженой плоти. Мясо, но испорченное – что-то восхитительно теплокровное зажарили так, что оно обуглилось на огне. Сквозь листву опушки Леди пригляделась повнимательнее, а жеребенок тем временем тыкался носом ей в поясницу. Впереди виднелась бревенчатая изба – по рассказам Мрака Леди знала, что это такое: что-то вроде капкана, в который люди шли добровольно, окружая себя мертвой древесиной и искусственной листвой. Леди не нравился этот запах, идущий из трубы на крыше деревянного дома. Для единорогов дым означал начало лесного пожара, и они всегда бежали от него на холмы или ныряли в водопады и там, сбившись в кучку, тряслись от страха.

И Леди задрожала.

Пришла ночь. Голодный и усталый жеребенок капризничал: он прикусил Леди пальцы, когда она попыталась его погладить. Они смотрели, как дым густеет, и вдыхали его изменившийся запах. Надвигалась зима, и малыш тоже дрожал – не от страха, как Леди, а от холода. Ей не хотелось, чтобы маленький Сумрак замерз до смерти. Он был последним жеребенком из стада, крошечным сыном Водоросля и Жемчужины, последней звездочкой Мрака.

Потом в избе что-то зашевелилось, открылась дверь, и шестнадцать охотников в меховых шкурах вышли во тьму, возбужденно переговариваясь. Леди задержала дыхание, когда они шли мимо. Потом послышался треск поленьев в огне.

Сумрак мелко дрожал. Без теплых тел товарищей по племени он не переживет эту суровую зиму. Его шкурка стала ледяной, и это пугало.

Леди боялась охотников и их странного жилища, но потерять Сумрака она боялась еще больше и потому заставила его встать и повела в избу.

Внутри в незнакомом каменном сооружении пылал огонь, а вокруг стояли тарелки с мясом и плодами и стаканы с вязкой фиолетовой жидкостью.

А на стенах висели насаженные на колья головы шестнадцати единорогов.

Жеребенок упал перед камином, слабый и дрожащий, и плотно сомкнул веки.

Леди тоже присела на корточки. Все ее несуразные члены неудержимо тряслись, а на губах молчаливыми чернилами отпечаталось имя Мрака. Его голова красовалась в центре, и золотой рог по-королевски торчал из опущенного лба.

Под взглядом Леди голова Мрака моргнула холодными черными глазами, шея чуть изогнулась, и Мрак посмотрел прямо на Леди, которая когда-то не слезала с него днями и ночами и знала каждую мышцу и каждый бугорок на его могучей спине.

Единорог открыл мертвый рот и заговорил своим обычным певучим голосом:

Тобою мы гордимся, наша Леди,

Но попросить тебя должны, прости.

Охоту на охотников открой,

Коль Сумрака захочешь ты спасти.

Рядом с ним была Луна. Дорогая мать-единорог опустила длинные ресницы и пропела:

Должна все сделать так, как я прошу,

Когда опасность будет позади.

В лес из стекла и черного металла,

Без страха, Леди, ты вперед иди.

Другие насаженные на колья головы тоже начали оживать. Единороги склоняли шеи, смотрели на Леди сверху вниз и пели в унисон:

Приказываем, кровь врагов пролей,

За нашу кровь, пролитую не раз,

И маленького Сумрака спаси,

Лишь так ты сможешь отомстить за нас.

Тебя мы очень любим, наша Леди,

Ты нам была на счастье рождена,

Но, Леди, когда все они умрут,

Себе отрезать будешь рог должна.

Она в слезах встала на колени, оплакивая своих любимых, свое стадо, лишившееся могучих плеч и быстрых ног.

Единороги еще несколько раз пропели свой совет. Мрак одарил Леди задумчивым взглядом, немного подождал и закончил:

Будь счастлива потом и не грусти,

Ведь рядом будем мы с тобой всегда.

Все сделай так, как мы тебя просили,

Когда пройдет опасность и беда.

Не бойся, Леди, но отрежь свой рог

И Сумрака собою защити.

В лес из стекла и черного металла,

Должна ты после этого идти.

Она не услышала мерной поступи шагов, не заметила возвращения охотников, пока они не ввалились в дверь, смеясь и крича, сваливая на пол добычу и окрашивая стены густой кровавой краской. Один отвязал со спины ружье – Леди знала это слово от Мрака: как-то раз, когда он объяснял ей, что такое зло, «ружье» горячим сгустком ненависти сошло с его уст, – и Леди, подхватив Сумрака, бросилась прочь, натыкаясь на мебель. Она подобралась и выскочила из окна, выбив стекло своим телом и рассадив руки до крови. Малыш выпрыгнул следом, не порезавшись, но дробь все-таки его настигла…

Они ринулись в лес, и на бегу Леди пела, призывая на помощь всех обитателей чащи, знавших ее голос. У водопада она умолила русалок и водяных нимф спрятать Сумрака под водой, но не дать ему утонуть. Они безмолвно обступили малыша и обвили его своими бледно-зелеными руками и волосами-водорослями. Синие чешуйки на руках и щеках русалок поблескивали в тусклом лунном свете. Над водой оставалась только голова жеребенка. Его грива была короткой и взъерошенной, не такой буйной, как у Леди, и еще не доросла до коротенького рога. Сумрак с презрением сверлил Леди взглядом: он был еще слишком юн и не понимал, что происходит.

Птицы летали по лесу и своим мелодичным чириканьем сообщали Леди, где находятся охотники. Жители чащи сновали по кустам и просили деревья ничего не скрывать от Леди, и те послушно раздвигали полог листвы, чтобы лунные лучи проникали под их сень, освещая Леди дорогу. Ей этого было достаточно.

Слово ввергло ее в заблуждение: она считала, что охотники – это люди, которые могут убивать добычу так же, как умела она. Оказалось, нет; и в ту ночь Леди играючи расправлялась с ними, хотя охотиться не ради пропитания для нее было внове.

Охотников было шестнадцать, и Леди потратила немало времени, чтобы выследить их поодиночке. Она заманивала своих врагов в скалистые расселины и холодные речные затоны, загоняла на деревья, в зыбучие пески и пещеры. И, настигнув свою жертву, каждый раз пела ей песню на единственном языке, понятном этим существам, – на языке убийства. Она пригвождала их к земле и пела, пока они не умрут. Ее голос походил на кровь – теплую, пузырящуюся кровь, которая темнела, густела и душила их насмерть. И Леди казалось, что за секунду до того, как она пронзала рогом очередного охотника, в его глазах мелькало понимание.

Шестнадцатый оказался самой легкой добычей. Напуганный кровавыми песнями Леди и предсмертными воплями товарищей, он несся к избе. Леди ждала его на пороге в ореоле тепла и света пылающего в камине огня. Охотник замер, увидев ее. Леди, как ей и было сказано, отрезала свой рог, и теперь стояла обнаженная, укрытая лишь разноцветной гривой, и смотрела на ошеломленного мужчину. Тот глазел на ее тело – которое она всегда считала угловатым, не до конца оформившимся, – и его взгляд говорил об ином. Леди протянула к нему руку и подманила к себе ласковой колыбельной, похожей на волшебную падающую звезду.

Последний охотник упал в ее объятия, а другой рукой она занесла над жертвой сливочно-белый рог.

Несколько дней Леди и жеребенок шли на дым и едкий запах жженого мяса и, наконец, добрались до леса из стекла и металла, о котором говорила Луна. Он назывался «город», и там Леди продала на суматошном базаре свою гриву и рог, зная, что они непременно отрастут.

Немного поторговавшись, первая в жизни Леди безрогая леди подвела ее к лестнице, и впотьмах Леди повела Сумрака наверх, в комнату, похожую на жилище охотников. Но на полу здесь лежало что-то похожее на мягкий мох, а вода текла в неглубокие чаши по велению Леди.

Леди приласкала усталого жеребенка, погладила его по носу, заплела гриву в косички, а Сумрак уткнулся ей в колени, и они уснули на полу, покрытом фальшивым мхом, оставив окна открытыми настежь, чтобы в комнату вместе с ужасным запахом города проникали ветер, холодный лунный свет и чувство дома.

На следующий день спозаранку Леди украсила комнату, чтобы стала похожей на лес: нарвала полевых цветов в сквере неподалеку, набросала лопатой комья земли на странный пол, а позже, пока жеребенок грыз морковку, украденную с чужого огорода, развесила по стенам свои трофеи.

Головы шестнадцати охотников в ряд.

Тень Эдгара

И вот он снова посреди усыпанного листьями двора, со своим розовым скейтбордом, похожий на проказливую тень. Ветер развевал кудрявые волосы. Асфальт был скользким после дождя. Изола сидела под умирающим деревом и читала, пряча улыбку между страницами книги, пока Эдгар небрежно выделывал трюки по двору, но на грохот и вскрик она среагировала, вынырнув из сказки.

Эдгар растянулся у дома Страшилы Рэдли. Задние колеса сломанного скейтборда быстро катились прочь.

– Эдгар! Как ты?

Изола поспешила к нему и попыталась помочь сесть.

– Что такое? Что болит? – озабоченно спросила она, нависая над ним.

– Моя гордость, – простонал Эдгар.

– «Скорую» вызвать?

– Нет, – скривился он. Покачал головой и, увидев сломанную ось, добавил: – Но моей доске не помешает катафалк.

Морщась от боли, он потянул за штанину, на которой быстро разрасталось темное пятно.

Изола отдернула его руку и закатала ткань. Посередине голени зиял порез: кровь и ошметки кожи, как будто сырая мясная пицца.

– Круто, – выдохнул Эдгар, разглядывая рану.

– Круто?!

– Ага. – Он слегка поерзал, и нога задрожала. Сквозь стиснутые зубы он с напускной бравадой выдавил: – Даже не болит.

– Жди здесь, – приказала Изола и уже хотела встать, но Эдгар схватил ее за руку.

– Погоди! Мама в доме… нельзя, чтобы она это увидела!

– Почему?

– Просто… просто отведи меня к себе домой. Пожалуйста. Если мама увидит, что я пошел кататься и случилось вот такое… – Он умоляюще воззрился на Изолу.

– Но, Эдгар, рану нужно зашить… – недоумевающе начала Изола. – Тебе надо в больницу.

– Нет! – Кровь отхлынула от лица Эдгара и прилила к ноге, сочащаяся из раны струйка словно стала краснее. – Ее можешь зашить ты.

Изоле невольно пришла на ум Венди Дарлинг, которая в детской пришивала отставшую тень Питера Пэна к его грязным ногам. Она побледнела.

– Что? Нет! Эдгар, я не могу!

– Пожалуйста. – Он сжал ее руку обеими ладонями – венерина мухоловка из плоти. – Прошу, Изола.

Изола покачала головой.

– Я могу ее очистить, но…

– Ты ведь шьешь себе платья?

– Это не одно и то же!

– Но принцип одинаковый.

– Почему ты не хочешь в больницу? – требовательно спросила Изола, уже почти решив оставить его в канаве и сбегать за мамой По.

– Не выношу больниц, – признался Эдгар, и боль в его голосе однозначно не имела ничего общего с раной. – Кроме того, моя мама… я тебе уже говорил, она перевезла нас сюда потому, что боялась каких-то радиоволн. Если она увидит мою ногу, то утащит нас на Луну.

Изола прикусила губу. Эдгар, скривившись, выковырял из раны камешек.

– Знаю, выглядит премерзко, прости, – извинился он. – Ты боишься крови?

– Э-э, нет, – честно ответила Изола. С кровью у нее сложились тесные отношения. Лес Вивианы таил в себе множество опасностей. Изола все детство лазала по деревьям, скатывалась с холмов и заходила босиком в прудики с галечным дном. Все шрамы на теле Изолы имели свою историю, и она точно помнила время и место, где заработала каждый из них: порезы, царапины и ссадины, синяки, припухлости и сочащиеся кровью ранки.

Она даже помнила свою первую менструацию. Четверг, разгар лета и удивительная влага между ногами. Добравшись до ванной и сняв одежду, Изола увидела, что ярко-красная кровь четкими буквами выписала свой автограф, отпечатав его на внутренней стороне обоих бедер, будто картинки с бабочками из детского сада.

– Ну же, Изола. Пожалуйста.

– Что ж… – Она заколебалась, но все-таки помогла ему встать. – Пожалуй, не будем расстраивать Цветок Лотоса.

Эдгар вяло улыбнулся – лицо его приобрело почти тот же оттенок, что и зубы.

– Цветок Лотоса нельзя расстроить, можно только выкорчевать.

Внезапно затворник выскочил из своей лачуги, встал на пороге, раскорячившись, как паук, и заорал:

– Прочь от моего дома, дочь Иезавели! – Он ткнул скрюченным пальцем в сторону И золы. – Иезекииль, глава тринадцатая, стих двадцатый. Посему так говорит Господь Бог: вот, я – на ваши чародейные мешочки, которыми вы там уловляете души, чтобы они прилетали, и вырву их из-под мышц ваших, и пущу на свободу души, которые вы уловляете, чтобы прилетали к вам!

Эдгар повернулся, чтобы посмотреть на отшельника, и тут же скривился, нечаянно опершись на больную ногу.

– Эй! – Он бросил на Изолу недоуменный взгляд. – Он же только что тебя оскорбил?

– Цитатой из Библии, так что вряд ли это считается, – пожала плечами Изола.

– А ты, парень! – Страшила Рэдли обратил гнев на Эдгара: – Откровение, глава восемнадцатая, стих двадцать третий. И свет светильника уже не появится в тебе; и голоса жениха и невесты не будет уже слышно в тебе, – он погрозил Изоле пальцем, – ибо волшебством твоим введены в заблуждение все народы!

– Идем, – поторопила Изола. – Еще не хватало с ним ругаться. Остатки его мозгов испарились после смерти жены.

Они зашагали к дому номер тридцать шесть: Эдгар хромал, Изола поддерживала его, а Страшила Рэдли крикнул им вслед:

– Ворожеи не оставляй в живых!

– Исход, глава двадцать вторая, стих восемнадцатый, – простонала Изола, уже устав тащить Эдгара на себе. – Он мне это годами талдычит.

Детская Изолы

«Так вот как это делается», – думал про себя Эдгар.

В этом замке в лесной чаще кровь юного воздыхателя – единственная цена, которую можно уплатить за право войти в покои принцессы. Коридор, ведущий к спальне, был увешан большими зеркалами и семейными портретами. Эдгар успел увидеть лишь размытые силуэты семьи из трех человек.

Комната Изолы оказалась именно такой, как он себе представлял: плавильный котел с клубничными блесками для губ и планшетками для спиритических сеансов. Эдакий кислотный трип с логотипом «Хелло, Китти». Повсюду стояли чашки с остатками чаинок – туманные образы будущего.

Изола осторожно усадила гостя на кровать и принесла из ванной аптечку, набитую и обычными в таких случаях медикаментами – пластырями, бинтами, пинцетами, каплями для глаз, – и довольно непривычными, вроде компрессионного бандажа, лангетов от змеиных укусов, стерильных тампонов для глаз и иллюстрированной инструкции по проведению ампутации в полевых условиях.

– По крайней мере, ты готова ко всему, – подколол Изолу Эдгар. – А где убежище на случай зомби-апокалипсиса?

– В подвале, – ответила Изола, усаживаясь на пол и протирая влажным тампоном рану на ноге Эдгара. – Там же ружья, бухло и консервированные мозги – ну, знаешь, чтобы заранее попробовать их и привыкнуть к вкусу.

Ее волосы были подобраны наверх шапкой кудряшек, а ногти украшал лак трупно-лилового оттенка. Недавно она сменила стиль Лолиты на образ разочарованной богини: мешковатые футболки с броскими надписями вроде «Вампиры кусаются» и «Свободу Марии-Антуанетте»; армейские ботинки, выкрашенные баллончиком в золотой цвет и декорированные стразами и миниатюрными британскими флагами; небрежно нанесенная алая помада, словно Изола только что ела малину.

Эдгар наблюдал, как Изола очищает ссадину от грязи и содранной кожи, а потом протирает спиртом иглу и вдевает в ушко нитку.

– Прости, – пробормотал он. – Я и правда ненавижу больницы.

– Все нормально.

Игла проколола кожу. Эдгар рефлекторно напрягся, но не проронил ни звука.

Пока Изола усердно накладывала швы, он разглядывал россыпь веснушек на ее руках и ощущал мозоли на занятых шитьем пальцах. На шее Изолы при более близком рассмотрении оказалась не тыква, как раньше думал Эдгар, а массивное золотое кольцо на цепочке.

Вблизи он понял, что у Изолы белесые ресницы, но она скрывала это под толстым слоем черной туши. Эдгар видел мягким пух на линии роста ее волос и на затылке, видел темные корни, проглядывающие под нордическими выбеленными волосами, родинку на мочке левого уха, свежевыдавленный прыщик на подбородке.

Она такая красивая! Только слепой мог посчитать ее невидимкой, что бы там Изола себе ни думала.

Сейчас она напоминала девочку Венди, аккуратно пришивающую тень к ногам диковатого мальчишки в детской. Эдгар опустил глаза как раз в ту секунду, когда нить натянулась.

– Ты накладываешь швы, как Франкенштейн, – пожаловался он.

– Доктор Франкенштейн, – поправила его Изола. – Уверена, он учился на врача вовсе не для того, чтобы его вечно ассоциировали с чудовищем.

– Я как раз чудовище имел в виду.

– Типичная ошибка – называть чудовище Франкенштейном. Серьезно, Эдгар, или читай классику, или не ссылайся на нее!

Улыбка на лице Эдгара тут же сменилась гримасой боли, и он отвернулся, чтобы не смотреть на деяния рук Изолы. Оглядел комнату и заметил снимок маленькой Изолы с родителями. Мама Изолы выглядела как ее более взрослая копия, только темноволосая – Эдгар так до сих пор ее и не видел. Да и отца – всего несколько раз, и то мельком. Дом номер тридцать шесть походил на кукольный домик-переросток с обстановкой, словно специально сделанной напоказ. Эдгар уже заметил царившую здесь тишину и успел соскучиться по возне брата и сестры, по той суматохе, которая ни на секунду не прекращается, если в доме живут дети.

Изола продолжала молча зашивать рану. Будущий шрам изогнулся кривоватой ухмылкой.

Прошла минута, прежде чем Эдгар решился вкрадчиво задать вопрос:

– Так что, этот чувак, Джеймс, – твой парень?

– Парень, но не мой. Просто друг, – ответила Изола. – Мы сто лет знакомы. Хотя в последнее время часто ссоримся.

Эдгар попытался высказать предположение, подтверждения которому получать не хотел:

– Милые бранятся?

– Скорее, обычные трения между людьми, которые провели вместе слишком много времени и знают недостатки друг друга назубок, – пояснила Изола, мило улыбнулась и добавила: – А кто из неиссякающего потока ваших гостей – твоя возлюбленная?

Эдгар рассмеялся. К нему никто не приходил. Слишком уж далеко Аврора-корт была от остального мира – клочок полуобжитой земли в глуши, куда было непросто добраться, а уж выбраться оттуда – и вовсе сложно.

– У меня не было девушки. Ну, после смерти Ленор, – вздохнул он.

Взял с тумбочки книгу с вытисненным золотом названием на французском и английским переводом под ним. Фолиант раскрылся на последней странице, и Эдгар увидел женщину с резкими чертами лица, черными волосами и кошачьими глазами. Снимок крепился к странице одним уголком. Эдгар его приподнял.

– Ух ты! Здесь что-то написано.

– Нет! – Изола молниеносно накрыла его руку своей, прижав фотографию к странице. – Я знаю и не хочу это видеть!

– Что? Почему? – Эдгар попытался отогнуть уголок снимка.

– Потому что не вынесу, если узнаю, что там! Понятно?

– Наверное, просто посвящение какому-нибудь прежнему владельцу книги или что-то вроде граффити…

– Или записка от Лилео Пардье!

– А если так, неужели ты не хочешь ее прочесть? Ты же обожаешь эту писательницу.

– Да, и именно поэтому не хочу раскрывать ее секрет! – Изола выхватила книгу из рук Эдгара и прижала к груди. – Эти сказки – очень редкие, даже во Франции. Может быть, Лилео издала книгу за свой счет. А она умерла молодой. Больше никаких ее сказок не существует. И если на обороте фотографии – и впрямь записка от нее, то это единственные в мире слова Пардье, которых я еще не читала. Неужели ты не понимаешь, почему я не хочу их читать, а желаю, чтобы ее последние слова остались для меня загадкой?

Изола затолкала книгу под кровать и вернулась к стежкам. Эдгар мысленно сделал себе зарубку больше никогда не упоминать Лилео Пардье.

Молитва язычницы

В саду дома номер тридцать шесть валялись новые трупики птиц. Теперь не только воробьи, но и крохотные певчие птички, вороны, и даже синица. Все со сломанными шеями; звонкие голоски высосаны, а на глотках отпечатались лунки-полумесяцы, ставшие своеобразной визитной карточкой убийцы. Гнездо с тремя беззащитными неоперившимися птенцами.

Изола собрала их всех вместе. Одна птица лежала в розовом кусте, вся исколотая шипами, словно жертва средневековой «железной девы», другая качалась в липкой паутине на ветвях жимолости. Всего десять. Изола закопала их у корней сливы. Земля уже подмерзала. Обломав все ногти, Изола продолжила копать ямку, вгрызаясь в грунт окровавленными пальцами.

Ей не шли на ум ни подходящие эпитафии, ни стихотворения, ни слова утешения. С фотографии, приколотой к стволу степлером, густо накрашенными глазами из-под взъерошенной челки на нее взирала Лилео Пардье.

Раньше Лилео была для нее просто талисманом, брелоком на удачу, но теперь стала чем-то большим. Святой заступницей вроде святой Димфны в монастыре, превращенном в школу для девочек.

– Прошу, Лилео, – прошептала Изола, молитвенно сложив испачканные землей руки. – Убереги их от нее. Птичек, семейство По и принцев.

Как только она произнесла это вслух, в голове тут же пронеслось: похоже, странные события и наваждения происходят чаще, когда она проводит время с соседом из дома напротив. А что, если трупики птиц – это предостережение насчет Эдгара?

Внимая маргаритковым побегам

На рождественские каникулы Эдгар уезжал. Он сбросил Изоле сообщение с просьбой зайти к нему после обеда, пока он не уехал. Шел дождь, и единственный красный глаз Кристобелль задорно подмигивал Изоле из луж на дороге.

– Кыш, – прошипела И зола, шлепая ногой по луже, которая оказалась глубже, чем предполагалось. Грязная вода брызнула на подол платья.

– Гляди, – сказал Эдгар, подводя ее к кратеру на заднем дворе дома номер тридцать семь. – Все перестраивают, умные разбойники.

Кроличья нора была уже не катакомбами, а скорее метрополисом. Кратер остался нетронутым, но зверьки вырыли новые туннели и построили затейливые, хотя и хрупкие мосты и переходы. Изола присела, чтобы внимательнее рассмотреть плоды их кропотливого труда, и разглядела в темноте пушистые хвостики.

Она потянулась погладить грызуна, но тут же вспомнила клыки черного кролика под сливой и шустро отдернула руку.

– Куда едешь на каникулы? – спросила она Эдгара.

– В Рим, к маминым родным. Буду скучать по снегу, – тоскливо отозвался он.

Изола поежилась, думая о надвигающихся буранах. – Ненавижу снег.

– Тогда ты точно ненавидишь веселье, – фыркнул Эдгар.

– Снег – это не весело, а… холодно!

Эдгар засмеялся:

– Значит, будь он теплым, ты бы его любила? Изола пожала плечами:

– А если бы еще и дождь по температуре был как вода в ванне, то да, зима была бы отличной.

* * *

– Я так рада наконец с тобой познакомиться, Изола, – поздоровалась Цветок Лотоса, позвякивая бусинами, вплетенными в косу. – С переездом, потом вот с этим, – она погладила сильно выступающий живот, – а теперь еще и со сборами в эту дурацкую поездку, я все никак не успевала. Какое у тебя милое имя! Изола… – повторила она, пробуя имя на вкус, и, погладив бугор под блузкой, добавила: – Милая, милая, ты тоже прелесть…

– Когда родится ребенок? – спросила Изола Эдгара, когда они пошли наверх.

– Не раньше апреля. В конце концов мама всегда останавливается на шекспировском имени. Только вечно парится, чтобы вторые имена у нас были достаточно «уникальны». – Он покачал головой.

– И какое же у тебя второе имя?

– Обещай, что не будешь смеяться.

– Обещаю.

– Смех.

Подавляя взрыв «второго имени Эдгара», Изола прижала пальцы ко рту и самым серьезным тоном, на какой только была способна, поинтересовалась:

– А из какого произведения «Эдгар»?

– Из «Короля Лира».

– Вряд ли я читала.

– Да это просто дичь какая-то. Толпа персонажей, которые носятся туда-сюда и строят из себя умалишенных. И спецэффекты елизаветинской эпохи – грозы и все такое. Ах да, и еще мерзкая сцена вырывания глаз.

Изола подумала о красивом моряке, склонившемся над перепуганной, извивающейся на палубе Кристобелль, и о том, как воробей выклевал голубой глаз девочки, болтающейся в клетке на дереве. Ее передернуло.

– Эдгар – принц.

Изола резко развернулась, чтобы посмотреть ему в глаза. Эдгар подхватил ее, предотвращая падение, но Изола успела вцепиться в перила и одновременно выдохнуть:

– Что?

– Ну, в «Короле Лире», – пояснил Эдгар, глядя на нее, и в уголках его глаз появились мелкие морщинки беспокойства. – Персонаж, в честь которого меня назвали.

– О. Да, конечно же.

Изола отвернулась, и Эдгар поравнялся с ней, чтобы завершить подъем вместе. Его рука все еще парила над поясницей Изолы.

– Твои родители тоже последовательны в выборе? Твоего брата случайно не Оскаром зовут?

В его глазах плясали лукавые искорки. И как Эдгар запомнил то, что она сказала столько месяцев назад в тумане и светомузыке последней летней вечеринки? Изола не знала, что сказать. Нельзя допускать тех же ошибок, что с Джеймсом…

– Честно говоря, у меня нет брата, – сказала она, но это прозвучало не так твердо, как ей хотелось бы, а скорее как «земля плоская», или «я ненавижу сказки», или «с тех пор как мама заболела, я ее больше не люблю».

– Я так и думал, – кивнул Эдгар и улыбнулся. Он не казался ни рассерженным, ни удивленным. – Про семью врешь, про свое имя врешь… А точно ли ты девочка-подросток?

– Ты меня раскусил. На самом деле я призрак испанского щеголя, который умер в злачном опиумном притоне пару сотен лет назад.

Эдгар повел Изолу в свою комнату, и в разговоре повисла короткая пауза – словно щель между зубами. Изола решила чуть-чуть приоткрыть завесу правды – немножко, чтобы Эдгар сумел ее принять, не став вторым Джеймсом Соммервеллом.

– Моя мама… Она болеет из-за меня.

– Что? – удивился Эдгар.

– Ну, болезнь уже зрела в ней, но исподволь, незаметно. Когда я родилась, то… заразила ее снова.

«Ребенок-паразит, – подумала Изола. – Нужно было мне растаять, чтобы мама осталась здоровой».

– Ты – не болезнь, Изола Уайльд!

Эдгар словно прочел ее мысли. Возможно, брекеты улавливали потоки сознания?

Комната Эдгара напоминала художественную мастерскую. Там пахло красками и углем, мелками и глиной. На стенах висели плакаты: огромные анимешные роботы из восьмидесятых, вооруженные герои и их грудастые подружки из легендарных космоопер. Книжный шкаф был набит эпической фантастикой, дешевыми ужастиками и разными изданиями серии о Гарри Поттере, потрепанными из-за многократного перечитывания. На полу валялись драные джинсы всех оттенков черного.

Эдгар с Изолой занесли на обуви в комнату грязь со двора, и Изола представила, как весной сквозь ковер прорастут травинки и лесные цветы.

Эдгар сбросил ботинки и провел ладонью по ране, которая уже затягивалась, превращаясь в рубец.

– Знаешь, – язвительно сказала Изола, – я ожидала, что твоя нога позеленеет и отвалится.

Эдгар покраснел.

– Прости, что заставил тебя ее зашивать. Когда мама пошла на очередное УЗИ, папа помог мне прошмыгнуть в соседний кабинет, где меня ждала врач. Мне потребовались уколы антибиотиков, но доктор сказала, что я прекрасно справился. Все спрашивала, умею ли я вышивать крестиком. – Он скривился и прикрыл рану штаниной, но Изола успела заметить татуировку на его обнаженной щиколотке и наклонилась посмотреть поближе: фигуристая русалка с морскими звездами на сосках, сидящая на валуне выступающей косточки.

– Ух ты, – указала на рисунок Изола, – потрясающе.

– Потрясающе уродливо, – недовольно насупился Эдгар. – Скоро сойдет.

– Не хочу тебя расстраивать, – вздохнула Изола, – но мылом ее не смоешь.

– Как насчет терки? – Эдгар ухмыльнулся, перехватив испуганный взгляд Изолы. – Да не волнуйся, она не настоящая. Просто рисунок. Я напился, и мой друг Пип убедил меня потренироваться. Вот, погляди. – Он закатал джинсы до колен. Над русалкой на коже темнели звездолет, кельтский крест, тигр, египетский анх и осьминог, всасывающий мачту пиратского корабля.

– Ух ты! Все сам нарисовал? – Изола присмотрелась к присоске на щупальце осьминога, разглядела усы на хищной тигриной морде. – Ты отлично рисуешь. Правда, просто блеск!

– Спасибо. – Эдгар повел плечами, словно сбрасывая с них тяжелую ношу похвалы. – Пока ты здесь, хотел показать тебе кое-что еще. – Он открыл ноутбук и несколько раз кликнул мышью. – Знаешь, что Оскар Уайльд написал стихотворение о своей сестре Изоле? Называется «Да покоится с миром», читала?

Изола покачала головой, и Эдгар начал читать с экрана вслух:

Ступай легко – она под снегом

Теперь лежит

И, маргаритковым побегам

Внимая, спит.

Коса поблекла золотая,

Ржа в волосах,

Краса и молодость былая

Отныне прах.

Как лилия была ты белой,

Снегам под стать,

И женщиной едва ль успела

Себя сознать.

Тяжелой гробовой плитою

Сдавило грудь,

Один я сердце беспокою,

Твой пройден путь.

Покойся с миром! Лирой или

Сонетом я

Тебя не трону – там, в могиле,

Вся жизнь моя[4].

Изола уставилась в будущее и голосом, словно прорывающимся из-под толщи воды, произнесла:

– Наверное, я его уже слышала, но не помню где.

Она подошла к опасно наклонившейся Пизанской башне блокнотов рядом с незаправленной кроватью Эдгара и без спроса открыла верхний, случайно оставив на первой странице угольный отпечаток пальца. Рисунки Эдгара оказались такими же детальными и красивыми, как и временные татуировки. Листы блокнота пестрели апокалиптическими городами, имперскими всадниками и выгоревшими солнцами. Гладиаторы с оленьими рогами. Странные блондинки в стеклянных платьях.

Внимание Изолы привлек карандашный набросок дикарки в пуленепробиваемом нижнем белье, сидящей на шишковатой голове дракона.

– Руслана, – улыбнулась Изола.

– Что?

– Ничего. – Она постучала пальцем по рисунку. – Нравится мне ее наряд. Кого-то она мне напоминает…

– Блудницу?

– Кого-кого?

– Вавилонскую блудницу. – Эдгар как попало разложил по кровати подушки и принялся складывать в стопку полузаконченные картины, чтобы придать комнате видимость чистоты. – Из Библии. Пип мне о ней рассказал. Люблю такое безумие.

– Тогда тебе точно понравятся сказки Лилео Пардье, – заметила Изола, проводя кончиком пальца по злобной усмешке «блудницы».

Неожиданно дверь спальни открылась и вошла миссис Ллевеллин, держа под мышкой какую-то гремящую коробку. Эдгар и Изола выпрямили спины, а Изола поспешно закрыла блокнот, словно их поймали на горячем.

– Привет-привет, – ласково промурлыкала Цветок Лотоса, улыбаясь Изоле.

Изола опустила голову, не в силах избавиться от ощущения, что между нею и Эдгаром протянулась какая-то интимная паутина, которая лопнула при шорохе двери по ковру.

– Ты всегда забываешь, – прошептала миссис Ллевеллин, ставя коробку перед сыном. Эдгар покраснел и пробормотал в ответ что-то неразборчивое. Его мама вздохнула и так же шепотом добавила: – И не надо стесняться.

Когда миссис Ллевеллин ушла, Изола с интересом заглянула в коробку и едва не вздрогнула, увидев ее содержимое.

Таблетки. Упаковки, пузырьки и коробочки, и на всех ярлыках – имя Эдгара. Сам он уже поспешно выдавливал пилюли из блистеров, глотал их и запивал водой из стакана, опасно покачивающегося на палетке акварельных красок. Он молчал, а Изола ни о чем его не спрашивала, погрузившись в воспоминания об ужасном прошлом, когда мама принимала двойные дозы лекарств: перестук вытряхиваемых из пузырьков пилюль эхом доносился до спальни Изолы, шкафчик в ванной был забит до отказа, а мама тайком совала все новые и новые таблетки под язык.

Наконец Эдгар принял последнюю пилюлю. Посмотрел на Изолу и нахмурил брови, все еще румяный от стыда. Одним глотком допил воду и быстро сказал, подавляя отрыжку:

– Это все легальные препараты.

– Ты принимаешь больше таблеток, чем моя мама, – прошептала Изола.

– Мне сделали операцию, – пожал плечами Эдгар. – Пересадка почки. Я ходил желтым почти весь прошлый год.

Изола представила его таким: Эдгар с кожей, похожей на страницу старой нечитаной книги. Удивленная его прямотой, она спросила:

– И это твоя ежедневная доза?

– Угу. – Эдгар задрал рубашку, и Изола на миг опустила глаза, но тут же вновь перевела взгляд на его лицо. Ей не хотелось смотреть на уродливый шрам у него на животе, и она заметила, что у Эдгара уже покраснели даже уши. До нее вдруг дошло, что он стесняется в этом признаваться, словно операции нужно стыдиться.

– Выглядит сурово, – произнесла Изола, и Эдгар неловко улыбнулся и фыркнул, когда она добавила: – Вроде хардкорной татуировки: не иглами, а прямо ножом.

Пока Изола набирала ванну для мамы, Кристобелль, как обычно, явилась посплетничать, и Изола описала ей рисунки на теле Эдгара. Русалка играла плавниками и заинтересованно слушала.

– Морские звезды на сосках? – хихикнула она и подхватила свои груди ладонями, вытянувшись в ванне, которую Изола готовила для мамы. Русалка была абсолютно голой, не считая вплетенных в волосы красных и белых жемчужин. Но Изола уже давно привыкла к ее роскошной наготе. – И как прикажешь им держаться?

Той ночью, прежде чем улечься спать, Изола написала на давно уже оскверненной розовой стене над кроватью новые слова: «Морские звезды на груди». Изола вела дневник не в блокнотах, а на стенах своей комнаты, где его мог бы прочитать любой, но куда никто не заходил. Отец никогда не поднимался на второй этаж, где жили Изола с мамой, так что их женственность свободно росла, вилась и душила комнаты своим неукротимым буйством.

Почти все надписи на стенах уже были неразборчивы: странные выражения на иностранных языках, дурные юношеские стихи и кладбищенские эпитафии теснили друг друга, непрестанно сражаясь за место под солнцем. Изола записывала все, что мама просила ее запомнить. Фраза «Не ешьте мое время» все еще выделялась, написанная блестящим синим маркером поверх более старой, но не менее любимой цитаты Сильвии Плат. Изола была уверена, что однажды под вязью слов не останется ни единого пятнышка розовой краски: безумные каракули выкрасят в черный всю стену живым воплощением того, как она представляла себе творческий кризис. Бесконечные слова, потерявшие смысл без разделяющих их пробелов.

Изола вела бы свой дневник в идеально-синем небе над головой, будь у нее самолет, пишущий в небе дымом, или хотя бы метла Злой Ведьмы, словно кричащая: «Сдавайся, Дороти!» Изола не возражала, чтобы люди видели ее записи и читали их. Но даже если она выразила бы свои мысли в небе, никто в мире не посмотрел бы вверх. Чем больше она хотела поведать людям, тем решительнее они отводили глаза.

Викинг

Побитая жизнью слива показалась из-под тающего снега, теперь уже официально мертвая. Изола положила две серебряных монеты между ссохшимися корнями.

Дерево умирало долго, но Изолу его кончина все равно потрясла и ввергла в молчание. Папа Уайльд сам вызвался выкорчевать бренные останки. Изола наблюдала за ним из кухонного окна, пока он потел, силясь вонзить лопату в мерзлую землю. Потом они с братьями-принцами собрались, чтобы похоронить сливу по обычаю викингов: нашли самое сухое место на заднем дворе и разожгли костер. Отсветы пламени танцевали на оконном стекле маминой комнаты, но мама Уайльд так и не спустилась.

Изола много лет не видела открытого огня – только уголек на кончике сигареты Джеймса. В доме номер тридцать шесть имелся фантастически шикарный камин, но огонь в нем разжигали редко. Изола не разрешала. Слишком боялась.

– Что ты имеешь в виду? Почему боишься? – спрашивал ее тогда отец.

– Потому что, – отвечала ему пятилетняя Изола, выпячивая подбородок и топая крохотной ножкой, – в трубе живет страшный дракон!

– Драконов не существует, – ворчал отец.

– Нет, они настоящие! И огонь зажигать нельзя, потому что драконам нравятся темные тесные места, а если мы его разбудим, он разозлится!

Успокоить ее могла только мама. Она усаживала Изолу к себе на колени и зажигала спичку, поднося ее к кирпичной стене, и оранжевое пламя, словно по волшебству, танцевало на маминой ладони. Пробуждая огонь в камине, мама спокойно объясняла И золе, что в закопченной трубе нет спящих драконов, на чердаке не прячутся чудовища, безобидные тени вовсе не нарочно принимают такие гротескные формы, а под кроватью живут только тапочки.

Но теперь, когда мама загнала себя в ловушку из одеял на втором этаже, пауки заплели камин паутиной, а если Изола внимательно прислушивалась, ей опять начинало казаться, что в трубе кто-то ворочается.

Изола взрослеет

Рождественские каникулы подошли к концу; Эдгар регулярно посылал ей весточки (иногда до отвращения теплые), поддразнивал насчет морозов в Авалоне и делился размытыми фотографиями семейства Алевеллинов. Изола улыбалась, разглядывая снимки с хмурой Порцией, отшелушивающей со лба лоскутки обгорелой кожи, с дешевыми пластмассовыми сувенирами, которых матушка По накупила с десяток, с бесталанными подростковыми граффити на бесценных памятниках древности.

Мертвая девочка больше не показывалась, и Изола задавалась вопросом, связано ли это с отъездом Эдгара. Так или иначе, она чувствовала, что вдали от нее Эдгар в безопасности, и мысль о том, что это она, Изола, чем-то портит Эдгару жизнь, постоянно маячила на задворках сознания.

– Она появилась, когда Эдгар сюда переехал, – сказала Изола, беспокойно выколупывая песчинки из плитки. – Возможно, для него лучше держаться от меня подальше.

– Не забывай, Голубоглазка, – сказал дедушка Ферлонг, сидевший рядом с ней на крыше, – эти создания с расколотыми душами могут быть очень завистливы и ревнивы. Но это не значит, что ты должна отказываться от мастера Ллевеллина. – Внезапно смутившись, он выпустил бирюзовое колечко дыма и пробормотал: – Если захочешь поговорить со мной, ну, знаешь, о мужчинах или о плотской любви…

Изола возмущенно взвизгнула и дернулась, отчего чуть не свалилась с крыши.

– Дедушка! Эдгар просто… То есть, не надо проводить со мной Большой Разговор. Мне шестнадцать с половиной!

– Ты права, Изола, – ворчливо отозвался дедушка Ферлонг, внимательно глядя из-под полей шляпы, как дым улетучивается с Аврора-корт, словно убегая от неловкого разговора. Изола потихоньку выдохнула с облегчением, но тут старик добавил: – Твой папа сам тебе все расскажет, когда ты подрастешь.

* * *

В первый учебный день нового семестра Изола раздвинула шторы, и на глаза тут же навернулись слезы от яркого солнца, освещающего мокрые скользкие дороги. Машина Эдгара стояла у дома, и Изола устало улыбнулась, радуясь его возвращению. Поковыляла в ванную, но в коридоре упала, поскользнувшись на лужице вытекшей из-под двери воды.

– Что… О господи, мама, – пробормотала Изола, поднимаясь. От промокшего ковролина пахло сыростью и плесенью. Ручеек воды змеился к лестнице.

Изола распахнула дверь. Яркий электрический свет вновь ее ослепил, но даже сквозь черные точки в глазах она увидела знакомую картину: мама нежится в ванне.

Ее голова свесилась набок, а глаза были плотно закрыты.

– Мама! – завизжала Изола. – Мама! Проснись!

Изола ринулась к ванне, обхватила обнаженное тело мамы и постаралась усадить. Отвела руку и залепила матери пощечину, за которую была вознаграждена вскриком.

– Ай, Зола! – пискнула мама, отворачивая лицо с расплывающимся красным пятном и постепенно приходя в себя.

– Мама! – Словно холодные пальцы сжимали сердце Изолы, выдавливая жизнь из спящей там крохотной красной птички. Вместо облегчения Изолу захлестнула буйная ярость. – Что ты, черт возьми, творишь? – закричала она. – Ты тут всю ночь просидела? Ты же могла утонуть! О чем ты думала?

– Не смей так со мной говорить! – заплетающимся языком пробормотала мама Уайльд, и ее ресницы захлопали, как крылья бабочки. – Я – твоя мать.

– Так веди себя как мать! Господи, мама, да что с тобой такое?

Изола нагнулась и выдернула затычку из слива. Вода начала уходить.

– Ночью решила полежать в ванне и, должно быть, уснула…

– Не хочу этого слышать! – Изола по-детски заткнула пальцами уши, а сердце сжалось еще сильнее. Страх прошел, с мамой все нормально, но почему с каждой секундой она чувствует себя все хуже и хуже? – Просто замолчи и попробуй встать. – Изола попыталась ей помочь, но мама по-прежнему беспомощно полулежала. – Мама, это глупо. Ты могла умереть… О, где же папа, когда он тебе нужен?

Но Изола понимала, что даже если бы отец был дома, он бы не побежал наверх. Он уже слишком много раз ставил маму на ноги как в прямом смысле, так и в переносном.

Застонав от напряжения, Изола, наконец, подняла маму. Завернула в белое полотенце и принялась растирать сморщенную кожу.

– Прости, Изола.

– Все нормально, – рассеянно отмахнулась Изола, хотя уже устала слышать эти два слова в связке. – Я просто не понимаю, как ты могла тут спать? Тут же холодно и шумно… Может, твое лекарство слишком сильное? Когда ты в последний раз была у доктора Азиза?

– Мне так жаль, Изола, – слабо отозвалась мама.

Изола помогла ей дойти по коридору до спальни, которую по-прежнему считала родительской, хотя мама давно спала там одна. Последние пять лет отец провел в гостевой комнате внизу и никогда даже не поднимался наверх, чтобы проведать жену.

Изола облачила маму в халат и уложила в постель. Включила электрическое одеяло и прочитала инструкцию к таблеткам на тумбочке: «Может вызывать сонливость. Во время приема не рекомендуется управлять транспортными средствами и заниматься работой, требующей повышенной концентрации внимания».

– А также принимать ванну, вставать с постели и быть взрослым, – сказала бутылочке Изола под аккомпанемент мерных вдохов и выдохов спящей мамы и вышла, оставив дверь открытой.

Спустилась вниз: отец уже ушел на работу. Вволю напившись кофе, собрала все имеющиеся в доме острые предметы: ножи, бритвы, ножницы, перламутровую вилку для устриц, канцелярский нож, украшенный стилизованной головой Нефертити.

Вернулась наверх: перекатила маму в безопасное положение, как поступают на вечеринках с перебравшими алкоголя, чтобы они не проглотили языки и не захлебнулись рвотными массами. Рассказала маме несколько сказок, хотя она ничего не слышала, и сварила суп, чтобы покормить больную, когда та проснется. На всякий случай даже позвонила на горячую линию по вопросам отравления.

Весь день она проходила в школьной форме, и заломов на юбке хватило, чтобы вечером отец ни о чем не догадался.

На следующее утро Изола послушно стояла с опущенной головой, боясь не удержать и прервать тираду сестры Кей. Монахиня чуть ли не выпускала пар из ноздрей, словно бык из старого мультфильма.

– Бесстыдная, высокомерная, отвратительная! – Для пущего воздействия при каждом слове монахиня била палкой по брусчатке двора. – Пропускать занятия без уважительной причины – это плохо, но не позвонить и не взять трубку – еще хуже! Насколько мне известно, – выплюнула сестра Кей, грозя Изоле костлявым пальцем, – ты – на грани исключения, и с каждым днем подходишь к ней все ближе!

Прозвенел звонок, и Бриджит Маккейд проплыла мимо к выходу в сопровождении обычной свиты пожирательниц времени. Бриджит злобно ухмыльнулась. Изола еле удержалась, чтобы не отсалютовать ей в ответ.

Еще на втором году обучения в школе Святой Димфны противостояние между Изолой и Бриджит обострилось настолько, что сестра Кей позвонила в дом номер тридцать шесть, чтобы обсудить конфликт. Трубку взял папа Уайльд и потом весь вечер кричал на Изолу: он ведь так тяжело работал, чтобы заплатить за обучение дочери! И почему она вечно лезет на рожон? Почему бы просто не обращать внимания на этих девчонок?

Наверху мама затащила Изолу к себе в кровать и сказала: «Зола, если ты и правда не хочешь там учиться, то тебе не обязательно возвращаться в школу Святой Димфны. В конце концов…

Еще один хороший совет от мамы:

«Из водосточной трубы шампанского не нальешь».

Изола тогда униженно шмыгнула носом, вытерла слезы рукавом и спросила, что это значит.

Мама объяснила, что из совершенно плохой жизненной ситуации невозможно взять ничего хорошего. Потом обняла дочь, привлекла к себе и сонно пробормотала, что если Изола хочет, то может остаться здесь, с ней.

Прижимаясь ближе, Изола возразила, что все не так плохо, – и действительно, у нее ведь была Лоза. А к Лозе Бриджит относилась вдвое хуже, так какое Изола имеет право бежать, словно крыса с корабля?

С тех пор Изола прекратила отвечать на подколки Бриджит и ее подпевал и прятаться во время уроков в часовне или в туалете третьего этажа. Она научилась ни на что не обращать внимания.

Но жизнь все равно не стала похожей на шампанское, и Изола заставляла себя глотать день, словно обязательное противное лекарство, – совсем как мама.

Пока сестра Кей продолжала ее отчитывать («И одерни юбку, подол задрался слишком высоко!»), мимо проплыла престарелая сестра Мари-Бенедикт.

Та самая монахиня, которая перекрестилась, встретив Изолу в часовне.

– Я молюсь за тебя Пресвятой Деве и святому Доминику, дорогая, – прошептала она.

Изола никогда не обращала особого внимания на сестру Мари – единственного призрака в школе Святой Димфны. Монахиня была всего лишь осколком, застрявшим во времени, и мало что могла сказать.

Начался урок религиоведения. Лоза листала книгу, в которой описывались все святые заступники. Палец прошелся по странице, где были перечислены Святые на букву «Д».

– Доминик… Дом… Может, она о святом Доминике Савио?

– Может быть. А он кого защищает?

– Он – святой покровитель юных преступников. Звучит подходяще.

Изола шлепнула ее Библией.

– Умер в пятнадцать лет, – продолжила читать Лоза. – Облом. О, гляди, тут есть его последние слова: «Ах, как прекрасно то, что я вижу!»

Осколки

В траве под окном Изолы слышался шорох – кролики поедали мамин ревень, тихо шурша лапками по мокрой лужайке.

Изола проснулась, чувствуя на губах соленый привкус дождя. Села в темноте и потерла сонные глаза.

Окно было наполовину открыто, и черная трава внизу колыхалась штормовым морем. Изола потянула носом, вдыхая приятный морской воздух. Она не совсем понимала, что пробудило ее ото сна. Лишь через несколько секунд до нее дошло, что не так: в саду было тихо.

Никакой музыки с крыши.

Изола включила бра. Жилка на шее подергивалась, как от змеиного укуса.

– Эй! Девочка с бьющимся сердцем!

Удар – призрачная девочка врезалась в окно, едва не снеся его с петель, и Изола не смогла подавить испуганного крика. Девочка сидела на подоконнике, словно кошка, подобравшаяся для прыжка. Ноющая дыра на месте ее глаза впитывала, как губка, красноватый свет лампы.

– Заткни его наконец! – взревела призрачная гостья, и по ее подбородку потекла густая красная жидкость. Кулаки молотили по разделявшему их стеклу.

Изола вскочила.

– Что?

– Твое чертово сердце! – Покойница прижала ладони к ушам и скорчила мученическую гримасу. – Оно колотится так громко!

Крик нарастал, пока стекло не лопнуло, разбрызгав осколки по всей комнате. Изола почувствовала, как сильные руки обнимают ее и прячут от этого дождя, закрывая телом. Она запрокинула голову и встретилась взглядом со своим защитником. Дедушка Ферлонг. Сейчас, сминая ее в объятиях, он больше не казался хрупким старичком – призраком-вдовцом, блюзменом и любителем пауков. В его глазах пылала ярость.

Отпустив Изолу, он развернулся и бросился к окну, столкнувшись там с мертвой девочкой, которая тут же разразилась странным полувизгом-полусмехом. Вдвоем они упали во мрак, а Изола ринулась следом и всем весом обрушилась на подоконник.

– Дедушка! – закричала она, но два силуэта исчезли в пасти теней, а Изола слишком далеко высунулась из окна и непременно упала бы со второго этажа, если бы ее не подхватили и не затащили обратно в комнату, на постель. Оказавшись в безопасности, Изола поняла, что ее подошвы изрезаны стеклом, по которому она бежала к окну босиком. Дедушка защитил ее от самых больших осколков, и теперь обрывки его серого пальто усеивали пол между кусками стекла и рубиновыми каплями.

– Алехандро, – ахнула Изола, когда над ней нависло знакомое озабоченное лицо. Постаралась глубоко вдохнуть, словно дыша через соломинку. – Та девочка… и дедушка Ферлонг…

– Тихо, querida, тихо, – успокоил ее Алехандро, прикрывая Изолу собой.

Изола глянула через его плечо на провал в стене, где совсем недавно было окно: острые зубцы стекла, в основном мелкие, но один длинный осколок остался в раме, похожий на кинжал или распятие и красный от дедушкиной крови…

– ИЗОЛА! – рявкнул снизу папа Уайльд. Она чуть не вскочила, но Алехандро положил руку ей на плечо. – Что ты там творишь? Четыре утра!

– Ничего! Прости! – крикнула она в ответ, но происходящее вряд ли можно было назвать «ничем», да и виноватой Изола себя не чувствовала.

А музыка на крыше умолкла окончательно.

«Седьмая принцесса»: отрывок

– Первым драконом, – начала юная мама Уайльд, – была Тишина.

Изола восторженно слушала, распахнув большие, как блюдца, глаза.

– Братья шли пешком и останавливались на ночлег до темноты, не зная, что издалека за ними следит стая драконов, которая строила планы, как бы не дать принцам добраться до драгоценной добычи. Первый дракон ждал на дне глубокой реки, которую принцы побоялись переходить. Они начали готовиться ко сну, и шестой брат, самый младший, талантливый и разговорчивый, пошел к реке набрать воды. Там он встретил первого дракона, Тишину, которая вежливо предложила ему обсудить условия освобождения принцессы. Дракон подманил принца к кромке воды, и сладкозвучный голос шестого брата больше никогда не радовал своими переливами подлунный мир.

Неспящая красавица

Когда Изола сказала своей прикованной к постели матери, что из разбитого окна тянет холодом, мама Уайльд улыбнулась и откинула угол одеяла, приглашая дочь к себе.

Короткий сон, которым удалось забыться, только вымотал Изолу еще больше. Казалось, будто он неожиданно подкрался и обнял ее со спины так же крепко, как дедушка Ферлонг в тот последний жуткий миг. Изола проснулась на рассвете и вернулась в свою комнату. Села на кровать и уставилась в окно на блеклое солнце. Холодный ветер трепал ее волосы и тюль и гонял по полу осколки стекла. Изола внезапно поняла, что находится в комнате не одна. На нее печально смотрели Алехандро, Руслана и… Изола удивленно моргнула.

– Цветочек? Рановато ты вернулась. Зима еще не прошла.

– Все нормально, – пропищала фея, и Изола с неожиданным раздражением подумала, а не поспешила ли Цветочек вернуться из теплых стран только для того, чтобы не пропустить разгорающуюся драму.

Изола потерла глаза и внезапно заметила, что Кристобелль – тоже здесь. Русалка сидела на стуле и, явно испытывая неудобство, поливала грудь и хвост водой из стакана.

– Кристобелль, – обратилась к ней Изола с легкой улыбкой. – Как ты?

Цветочек уже поспешила на помощь и принялась макать кончики ярко-алых волос русалки в стоящую на столе вазу.

– Все будет хорошо, дитя моря, – ответила Кристобелль так же устало, как чувствовала себя Изола.

Все братья-принцы были здесь, кроме Джеймса. И дедушки. Изола почувствовала, как сжимаются ребра, словно кто-то вставил шуруп в тайную замочную скважину в ее позвоночнике.

Алехандро заговорил первым:

– Прошу прощения, друзья мои. Я ее недооценил.

– Она опять всю ночь не давала Изоле спать, – тихо произнесла Руслана, сурово глядя на Алехандро, как будто в том была его вина. – Так больше не может продолжаться.

– Я не против немножко пострадать бессонницей, – заверила Изола, опускаясь на кровать.

Алехандро устроился рядом с ней.

– Когда я был жив, – прошептал он, – гадатели утверждали, что на человека, проклятого бессонницей, каждую ночь смотрит соловей.

Изола подняла глаза на первого принца, пока все остальные оживленно перешептывались.

– Почему соловей?

– Люди Викторианской эпохи верили, что соловьи никогда не спят, потому что поют всю ночь.

– Странные люди, – нахмурилась Изола.

– Во многом поэтому они считали не случайным, что национальная героиня, которая тем и прославилась, что ночами не спала, ухаживая за ранеными, носила фамилию Найтингейл – «соловей».

– Винзор сказала, что однажды видела ее прямо перед рассветом, эту Флоренс Найтингейл! – запищала Цветочек, перепорхнув к Изоле на коленку, и Изола опустила глаза, недоуменно сведя брови:

– Откуда ты знаешь, кто такая Флоренс Найтингейл?

– Матушка рассказала, – гордо прочирикала Цветочек.

– Ах да.

Матушка Синклер, любимая опекунша Цветочка, всю жизнь проработала медсестрой. Она часто брала подопечную в кармане с собой в больницу и отпускала полакомиться букетами, которые посетители приносили больным. Воротничок матушки Синклер всегда украшала брошь с портретом Флоренс Найтингейл.

Изола бросила хмурый взгляд на фею:

– Дорогая, мы сейчас о настоящих соловьях. То есть о птицах, а не о людях.

– А я – о людях! О Флоренс Найтингейл! – настойчиво повторила Цветочек, и Изола невольно улыбнулась, но тут же вновь посерьезнела, когда фея громко добавила: – Флоренс-Соловушка, которая поет всю ночь, как соловей, утащила дедушку Ферлонга!

Изола сглотнула гневные слова, напомнив себе, что Цветочек, вероятно, до сих пор перевозбуждена от всего происходящего. В конце концов, она была такая кроха! Несколько эмоций сразу в нее попросту не помещались.

Изола обвела всех взглядом.

– Где он?

Повисла напряженная пауза. Изола посмотрела на самого старшего брата. Тот встал с кровати.

– Алехандро?

– Мы не знаем, querida, – покачал он головой.

Руслана, набычившись, подпирала стену и пожевывала острую как бритва нижнюю губу.

– Отличный предлог! – рявкнула она. – Я очень довольна, что мы, наконец, избавились от этого труса!

– Руслана…

– Он бросил ее, Алехандро, и не пытайся подсластить пилюлю! – Фурия машинально выхватила кинжал с кривым лезвием. – Не знаю, куда он направился и почему не позвал нас на помощь, – да и, честно говоря, мне наплевать. Если он когда-нибудь вернется, ему придется держать ответ передо мной!

Цветочек перепорхнула на руку Русланы и принялась рассматривать свое отражение в клинке.

– Может, он испугался и поэтому удрал?

– И не решился нам сказать, – фыркнула Руслана.

Изола, конечно, знала, что все призраки рано или поздно уходили – блекли, как оставленные под дождем картины, выцветая до того, что их больше не могли увидеть наделенные зрением Нимуэ. Даже осколки, эти задержавшиеся на земле после смерти сгустки злобы, со временем могли исчезнуть. Но дедушка Ферлонг? Неужели он выбрал бы такой момент для того, чтобы окончательно покинуть бренный мир?

– Действительно, он терпеть не мог сантиментов и долгих прощаний, – признал Алехандро и тут же добавил: – Но так ни в коем случае не поступил бы, не предупредив хотя бы Изолу.

Руслана посадила Цветочка к себе на плечо и убрала кинжал в ножны, отводя от призрака сердитый взгляд.

– А она могла как-то ему навредить? – подумала вслух Кристобелль и печально стряхнула капельки воды с золотой чешуи. – Признаюсь, я не все понимаю о вас, духах, но он ведь уже мертв.

Злясь на собственное бессилие, Алехандро вздохнул и сказал:

– Я не знаю.

Все замолчали, а Изола записала дату и имя дедушки на стене-дневнике, у которой стояла кровать. Под ней она нацарапала мантру:

ДУРНОЙ ГОЛОВЕ СОН ПОКОЯ НЕ ДАЕТ.

– Наверное, поговорка правильно звучит как «дурная голова ногам покоя не дает», querida.

– Я предпочитаю свой вариант, – возразила Изола, и голос ее дрожал под стать рукам, чертившим надписи на стене. – И потом, неужели ты считаешь, что я смогу хоть на минуту уснуть, когда тут шныряет это существо?

– Винзор здесь уже давненько, – усмехнулась Руслана.

Цветочек возмущенно затрепыхалась, услышав насмешку над своей кузиной.

Изола уткнулась лицом в ладони.

– Что мне делать? Раньше я никогда не сталкивалась с воинственными привидениями. – Она почувствовала, как просел матрас под весом Алехандро, вновь примостившегося в изножье кровати.

– К счастью, ты не знала меня, когда я только умер… – пробормотал он.

Изола подняла глаза. Словно услышав секретное кодовое слово, Руслана вскинула руку и поймала порхающую по комнате фею за прозрачное крылышко (отчего Цветочек недовольно запищала). Затем подхватила на руки Кристобелль, которая устало выдохнула:

– Будь благословенна, Руслана. Пусть твои моря всегда будут солеными…

И вся троица тактично исчезла, пройдя сквозь стену.

– Когда видишь свое безжизненное тело… с тобой происходит что-то странное, – тихо сказал Алехандро. – Прошу тебя, querida, пойми: когда человек становится призраком, это ужасный удар. Со мной было именно так, а ведь я умер не насильственной смертью. Я умер в погоне за удовольствием, не думая о маме, папе и маленьких сестрах: Лусии, Хасинте, милой Франсиске…

– Алехандро, я… – Изола не знала, что сказать. Она никогда не слышала в голосе брата такой горечи. Она легонько коснулась его рукава, чтобы дать призраку понять, что разделяет его боль.

– Ты должна запомнить еще одно, – прошептал он. – Та девочка в лесу не просто умерла. Она была убита, а это не обычная смерть, querida. Убийство ранит душу глубже, так как оно противоестественно. Нежеланно. А эту девочку вдобавок предала собственная мать – человек, которому она должна была доверять душой и телом.

– Что? – вскинулась Изола.

– Потому что мать, которая выносила и родила…

– Нет, какая еще мать? – Изола повернулась и провела пальцем по словам «лесная ведьма» на стене, записанным сразу после того, как Руслана поведала ей историю мертвой девочки.

– Руслана сказала, что эту девочку – Флоренс, или как там вы ее называете, – убила ее мать. Но я знаю всех Детей Нимуэ, бывавших в этом лесу, – и среди них я ни разу не встречала никакой ведьмы.

* * *

На следующий день на лужайке не было мертвых птиц, но обнаружилось кое-что другое.

Кролик, черный с проседью, как густые брови дедушки Ферлонга. Задушенный. На его горле была затянута проволока. Изола распутала ее, не переставая гладить кролика по голове, словно ему все еще требовалось утешение, где бы он ни был.

Изола изучила орудие убийства. Струна для мандолины.

Изола похоронила кролика в яме, оставшейся от выкорчеванной сливы, и ничего не сказала братьям.

Девочки и единороги

Лежа в постели, Изола перечитывала «Леди из племени единорогов» в красноватом свете бра. Новое окно было крепко заперто на две щеколды. В комнату вошла мама Уайльд. Выглядела она немногим лучше, чем слива в свои последние деньки. Отчего-то она похудела, и щеки ее напоминали неглубокие могилы.

– Что читаешь? – спросила мама, хотя совершенно точно знала ответ. Изола не расставалась с этой книгой, и из-за темного переплета и золотого обреза ее было сложно спутать с любой другой.

– «Басни и сказки Лилео Пардье», – заученно протараторила Изола, и мама с расстроенным видом прикусила нижнюю губу.

– Пора бы тебе от нее отдохнуть, – пробормотала она, обеспокоенно почесывая свои веснушки. – Подобное безумие заразно.

Изола приподняла бровь. Мама заговорила совсем как отец в очередном припадке по поводу «этих чертовых сказок!».

– К счастью, у меня иммунитет. – Изола подвинулась, и мама забралась к ней под одеяло, обвив дочь руками, ногами и волосами.

Была одна история в книге Пардье, которую Изола терпеть не могла. «Королева росомах» – целый трактат о матерях и дочерях, где на каждой странице, а то и в каждом абзаце все заканчивалось плохо, снова и снова. Мама говорила, что Пардье сочинила эту сказку, когда у нее случился «голубой» период творчества – совсем как у Пикассо. На страницах сказки женщины кромсали друг друга на лоскуты и ленты. Изола ненавидела эту историю, и во многом потому, что та была единственной, которую ей пришлось читать самой: мама никогда не рассказывала «Королеву росомах» перед сном. Может быть, если снять с этой сказки ностальгический флер, она оказалась бы всего лишь горьким любовным письмом, которое одна француженка когда-то написала другой, но у Изолы от «Королевы росомах» начинался зуд. Иногда она и сама злилась на маму, но ненавидеть ее? Изоле такое бы и в голову не пришло. Она жалела тех, кто не любит своих матерей. Не иметь матери – это все равно что потерять всех шестерых братьев одновременно. Кто тогда будет о нас заботиться?

– Не хочу, чтобы ты ходила в этот лес, – прошептала мама.

У Изолы в горле встал ком. Значит, мама тоже почувствовала неладное: зло за окном, девочка во тьме.

– Просто у меня плохое предчувствие, – встревоженно продолжала мама. – Сейчас там небезопасно. Прошу тебя, Зола.

Изола пообещала не ходить в лес, обняла маму и укачала.

Когда-то все было по-другому. Словно близнецы, они чувствовали боль друг друга и видели одинаковые бессмысленные сны. Мама плакала, когда Изоле делали укол или когда она обдирала коленку, а порой даже чувствовала боль дочери заранее, до того, как что-то случится.

Но все это осталось в прошлом. Если Изола падала и приходила домой показать маме пропитанные кровью чулки, мама больше не поджидала у окна, нервно сжимая собственное колено, а лежала в кровати или в ванне, наполненной пеной.

Иногда она плакала, но эти слезы не имели к Изоле никакого отношения.

Окровавленные коленки и исколотые вены стали обыденностью: их заслонила другая, слишком сильная боль. Даже теперь, лежа под пуховым одеялом, Изола чувствовала, как кровать покачивается, словно палуба корабля, пока мама зарывается в матрас, уходя в себя.

– Расскажи мне сказку, – хрипло говорит мама, и Изола заводит историю, но не сказку Пардье, братьев Гримм, Андерсена или Перро, а новую, авторства Изолы Уайльд, в которой присутствуют испанские щеголи, жестокие моряки и парни, названные в честь шекспировских героев. Жужжит прялка, а Изола с мамой смотрят в потолок, пока цветные нити сплетаются в единый гобелен слов, и выдуманная вселенная впервые оживает на глазах.

* * *

– Пап, сможешь сегодня отвезти меня в школу? Отец выбирает хлебные крошки из русой бороды.

– Тебе же нравится гулять по лесу.

– Не сейчас. Мне там страшно. Кроме того, и мама, и Але… – Изола зажала рот рукой, но было уже поздно.

Отец нахмурил брови, и из его глаз ушла вся теплота. Подбородок выпятился вперед, и кустистая борода заколыхалась.

– Что я тебе говорил, Изола? – взревел папа Уайльд. – Ты уже слишком взрослая для воображаемых друзей!


Часть III

Невеста и мрачняк

Всякая утонченная красота… всегда имеет в своих пропорциях какую-то странность.

Эдгар Аллан По

Смерть ходит с кудрями

Изола ни на секунду не оставалась одна. Братья-принцы сменяли караул по часам. Те, кто не сторожил Изолу, искали следы дедушки Ферлонга, но никто из Детей Нимуэ не видал его, не слышал перебора струн мандолины и не улавливал в воздухе ароматного дыма трубки.

Изолу по-прежнему окружала смерть.

Когда ей было девять, Уайльды поехали в Лондон к новому доктору – новой надежде. Они проезжали мимо дома, где поэтесса Сильвия Плат когда-то заткнула мокрыми полотенцами щели под дверьми, чтобы до ее спящих детей не добрались невидимые щупальца газа из духовки. Чтобы до них не дотянулись пальцы смерти, которая жила в ее крови желанием-паразитом, одержимостью, готовой при любой возможности сменить одного носителя на другого.

Некоторое время Изола считала, что Сильвия Плат походила на нее и своими глазами видела тот иной мир, который был открыт Изоле, матушке Синклер и Лилео Пардье.

– Привет, Сильвия Плат.

– Привет, Изола Уайльд.

Даже расставшись с жизнью, Сильвия Плат сохранила уложенную элегантной волной челку, но смерть разгладила складки на платье и обеспокоенные морщинки на лбу. Какое-то время Сильвия с Изолой сидели на скамейке у клиники, пока папа Уайльд читал газету и обкусывал заусенцы вокруг уже сгрызенных под корень ногтей. Изола и Сильвия шептались о том, откуда взялось то, что между ними общего. Матушка Синклер говорила, что подобный дар исходит из места, где Озеро встречается с Деревом. До четырех лет Изола считала это место истоком всех сказок.

Сильвия сказала, что не знает, откуда взялся ее дар, но эта магия питала и ее стихотворения, и вольные мысли, и тягу к саморазрушению.

Ее муж – страдалец, превратившийся в изменника, – называл ее внутренний мир космическим цирком. Этот величественный внутренний мир, магический мир Нимуэ, этот неоновый костный мозг она иголкой выковыривала из своих костей и, дождавшись, пока тот затвердеет, лепила из него стихи.

Сильвия Плат и впрямь была похожа на Изолу, но иногда Изола тревожилась из-за того, что все ее героини мертвы.

Изола твердо верила, что второй ее пример для подражания, Лилео Пардье, тоже была Дочерью Нимуэ – иначе как ее сказки могли содержать в себе столько правды?

Призывать незнакомого призрака сродни попытке разбудить лунатика: дух может воспринять Изолу и ее сверхъестественных друзей как угрозу. Но удержаться она не смогла – задумка кружила ей голову до тех пор, пока в конце прошлого лета, еще до встречи с Эдгаром и Флоренс, Изола не попыталась вызвать дух Лилео Пардье на спиритическом сеансе. Она пригласила к себе Джеймса, и хотя тот, как заведенный, твердил «нет, нет, нет», все равно не убирал пальца с доски. Огромные оленьи глаза Джеймса отражались в стекле, словно спиритический круг был дулом ружья, нацеленного ему в лоб.

Она решила вызвать дух Лилео после того, как мама попыталась сжечь ее любимую книгу. Изола камнем упала на пол и выхватила том из камина до того, как тлеющие страницы привлекли внимание дракона, который уже начал ворочаться и облизываться, поглядывая на аппетитные язычки пламени. Слезы вопросительными знаками стекали по щекам Изолы. Мама не смогла объяснить, зачем это сделала.

Почетная гостья так и не явилась. Торт раскис, чай остыл. В ту ночь Изола в одиночестве сидела над усыпанной крошками спиритической доской и снова читала вслух сказки.

Шоу ужасов

Ночи теперь постоянно проходили в сражениях. Под пение мертвой девочки Изола не могла уснуть, даже когда Алехандро мурлыкал по-испански ей на ухо. Она не знала, о чем он говорит – рассказывает ли сказку, доверяет ли тайну или просто перечисляет список покупок, – но шепот все равно ее успокаивал, а иногда в потоке речи различались знакомые слова – princesa, querida, bella… Синонимы Изолы.

После слов Цветочка все привыкли называть ночную гостью Флоренс – «мертвая девочка» звучало слишком панибратски, учитывая то, как покойница ломилась в пузырь их жизни, как яростно стремилась прорваться внутрь.

Всю ночь Флоренс пела, и для Изолы ее песни были воем пожарной сирены.

Короткое забытье прерывалось кошмарами: двери открываются, свет исчезает, и Изола больше ничего не видит за испанскими монетами на глазницах; подводную пещеру заливает прилив; рука, за которую Изола хватается в панике, оказывается бесплотной.

Когда перед рассветом начинали чирикать птицы, чей перепуганный щебет еще не оборвала жестокая рука в серебряном браслете, Изола понимала, что даже словам Алехандро – и Лилео Пардье – не удалось принести ей покой.

Эдгар Аллан По и восставшая Мона Лиза

У Эдгара имелась коллекция посмертных масок, в том числе Моцарта, Бетховена, знаменитого фальшивого Робеспьера и Незнакомки из Сены – утонувшей французской девушки с загадочной улыбкой на устах. Он увидел проблеск узнавания в глазах Изолы и радость, отраженную в каждом из ее зубов, когда она улыбнулась Незнакомке на стене – бестелесной, бессмертной, прекрасной.

Эдгар и Изола попримеряли маски, съели приготовленный в микроволновке попкорн, посмотрели фильм с братьями Маркс, покидали дротики в потолок.

– Слушай, – сказал Эдгар, прицеливаясь в плакат с самураем в углу потолка, – в пятницу у меня день рождения.

– Поздравляю, – отозвалась Изола. – Кстати, Водолей из тебя слабоват. Еще чуть-чуть – и были бы Рыбы.

– Ну, в общем, я совсем недавно узнал, что буду праздновать. Семья уезжает, оставляет мне дом, и все такое прочее.

– И что за праздник у тебя будет? С клоунами и тортом? Торжественный ужин? Алкотрэш?

– Не знаю, все планирует Гелла. Сейчас достает какую-то краску, светящуюся в темноте. Никто не верит, что в такой глуши есть электричество.

Изола плохо прицелилась, и ее дротик угодил в дальнюю стену. Она сняла маску Незнакомки.

– В лес никто соваться не будет?

– Не могу обещать от лица тридцати с чем-то пьяных тел, но…

– Я не шучу, Эдгар Аллан По! – рявкнула Изола. – Скажи им, пусть держатся подальше от проклятого леса!

– Хорошо, хорошо, – быстро ответил Эдгар, испугавшись резкой смены ее настроения. – Почему ты не спишь? Телик по ночам смотришь? Или кошмары снятся?

– Что-то вроде того.

Изола уронила маску на ковер и перед уходом стряхнула туда же нераскрывшиеся кукурузные зерна. Незнакомка жалостливо улыбалась Эдгару.

Он рассерженно вгляделся в ее мертвое французское лицо:

– Чего лыбишься?

«Folie», что по-французски значит «безумие»

– Душевное здоровье, – отрывисто бросила сестра Кей. – Возьмите пятерых на выбор – и один из них непременно будет страдать психическим расстройством. А все остальные будут знать хоть одного душевнобольного.

– Я уже знаю, – певуче протянула Бриджит.

Спустя полгода после того, как на передвижной ярмарке покончил с собой веснушчатый парень в кожаной куртке, душевное здоровье молодежи до сих пор оставалось горячей темой для обсуждения. Психологи ездили по школам, появились новые телефоны доверия и списки возможных причин самоубийства: проблемы с девушкой или парнем, травля, проблемы в семье, лекарства, сумасшествие, наследственность, дружба, вражда и школьные заботы сливались в единый коктейль неправильного решения.

– Господи Иисусе, – начала Лоза, когда они с Изолой вышли из класса. – Что за молодежь пошла! Сколько же у нас проблем? – Она начала перечислять, загибая пальцы: – Если ты не жиртрест, то у тебя депрессия. Если нет депрессии, то расстройство питания.

А если в наличии расстройство питания – ну, по крайней мере, ты не жиртрест.

Изола выпучила глаза:

– Лоза! Это уже не черный юмор, это настоящий нигилизм! Ты начинаешь говорить как Джейми.

– О-о-о, спасибо за комплимент, – усмехнулась Лоза и коротко кивнула в знак благодарности. – Куда вообще пропал старина Соммервелл? Сто лет его не видела.

Изола только пожала плечами.

– Пригласи его на вечеринку у Эдди. Ну, вроде как твой плюс один.

– Не думаю, что это будет уместно, – заколебалась Изола.

– Вот черт, – притворно расстроилась Лоза. – Наверное, ему стоило об этом упомянуть в моем приглашении.

– Но ведь он не рассылал приглашений.

Лоза лишь подмигнула и пропела:

– С днем рождения, Эдди!

* * *

Изола знала, что Джеймс откажется, даже если у него нет никаких планов. Но все равно испытала облегчение, когда он сказал, что не сможет пойти.

– Что ты купила ему в подарок?

– Пока ничего, – ответила Изола, чувствуя, что телефон под ухом раскаляется. – Лоза советует мне выпрыгнуть из гигантского торта.

На другом конце Джеймс хохотнул.

– Полагаю, удовольствия от твоего общества ему будет достаточно, принцесса.

Принцесса. Слышать это обращение от Джеймса было как ножом по сердцу. Джеймс, который навсегда останется ее Джейми – вторым принцем, любящим братом.

Они были так близки – и сейчас умело изображали дружбу. Землетрясение – самый крупный прокол за все годы дружбы – случилось всего за несколько недель до мертвой девочки в клетке, до парня, спрыгнувшего с колеса обозрения. Безумие соприкосновения губ.

МЕСТО ДЕЙСТВИЯ: воспоминания сменяются кадрами старой кинопленки, потрескивающей и блеклой. В темной комнате в очередной раз мелькают сцены из «Криминального чтива» – на этот раз эпизод в закусочной. Из колонок доносится надсадный голос Чака Берри. Крашеная блондинка и долговязый парень танцуют медленный танец, повторяя происходящее на экране. Он хватает ее за руку, и она, смеясь, крутится на месте.

КРУПНЫМ ПЛАНОМ: девушка улыбается, а парень наклоняется к ней. Его губы касаются ее рта, и она отшатывается.

ОТВЕТ: пленку заедает. Хичкоковские скрипки берут высокую ноту. Теперь это фильм ужасов, малобюджетный, но культовый. Глаза девушки похожи на блюдца. На континентах внутри глаз сменяются жизнь и смерть. Наконец, парень отворачивается. Его лицо похоже на посмертную маску. Фильм на экране продолжается как ни в чем не бывало.

Гаснет свет, и пленка вспыхивает.

Саван для певчих птиц

Утром восемнадцатого дня рождения Эдгара тридцать мертвых птиц лежали в ряд от окна Изолы до парадной двери дома Ллевеллинов. Перевозбужденная Цветочек подняла Изолу на рассвете, и та выбежала в утренний туман, замотавшись в простыню, которая как плащ развевалась на ветру. Мяукающий Моррис несся за хозяйкой. Изола собрала всех птиц в импровизированный мешок из простыни – все задушенные, с выпученными пустыми глазами и высунутыми язычками – и пошла хоронить их на месте, где когда-то росла слива. Но старая усыпальница уже не вмещала новые трупики, так что Изола прокралась на задний двор дома номер тридцать семь и запихнула птиц вместе с простыней в яму, вырытую для яблони, но пустовавшую все эти долгие месяцы.

Эдгар, Изола и вечеринка. Часть II

Луна царила в прозрачном небе – одинокая пластмассовая невеста на черничном свадебном торте. Луна без звезд, как принцесса без свиты, и уже не в первый раз Изола ее пожалела.

На Аврора-корт никогда еще не было так шумно. Музыка доверху заполняла трещины и, как твердо верила Изола, эхом доносилась до самой преисподней. В строгом информационном письме, разосланном всем приглашенным Магеллой Лейвери, гостям предписывалось явиться в белом для «оптического эффекта», что бы это ни значило.

«Невесты носят белое», – напомнила себе Изола и, чтобы подчеркнуть идею, купила изрядно поношенное свадебное платье и обрезала подол, распорола модные в восьмидесятые рукава-фонарики и оторвала бисерную вышивку, испачканную свадебным тортом, за годы превратившимся в окаменелость. Надевать фату Изола не стала, только оставила подходящий к наряду венок из тряпичных розовых роз, которые попыталась выкрасить в насыщенный красный цвет, гармонирующий с туфлями (она никогда не соблюдала дресс-код полностью), но в итоге передержала краску, и розы стали темно-фиолетовыми, почти черными, как на погребальном венке.

Алехандро и Руслана тщательно осмотрели двор в поисках Флоренс, пока Изола проверяла макияж в зеркале в ванной. Зеркало радостно сообщило ей, что она выглядит «довольно симпатично», и Изола написала на нем свои инициалы вульгарной ярко-красной помадой.

Наконец дойдя до дома номер тридцать семь, она поняла, что опоздала.

– Пробки на дорогах? – усмехнулся поджидающий в дверях Эдгар.

– Просто жуткие, – вздохнула Изола.

Эдгар местами светился, словно у него под кожей то тут, то там образовались светящиеся в темноте опухоли. На самом деле это, конечно, была краска, светящаяся в ультрафиолете, – еще одна модная штука, вроде временных татуировок. Кто-то плохим почерком накорябал на густых кудрях Эдгара «ЭДДИ», а на щеке вывел цифры 1 и 8, после которых поставил три восклицательных знака.

У входной двери стояли банки с потеками неоновой краски по бокам – светящимися червячками всех цветов радуги.

– Она безопасна для кожи, – заверил Изолу Эдгар. – По крайней мере, мне так сказали.

Из-за его спины выскочила Лоза с кукольными накладными ресницами и нарисованными на щеках голубыми сердечками. За ней следовала Гелла, с головы до пят истыканная оранжевыми точками, словно наглоталась светлячков и те расползлись по всему организму. Обе с визгом кинулись к И золе и принялись разукрашивать ее кожу и волосы. Гелла нарисовала ей светящиеся синие губы, как у гейши, а Лоза умеренно покрыла волосы розовой краской.

– Ты похожа на трагическую невесту, – поддразнил Эдгар, рассматривая венок на голове Изолы. – Ждущую своего… мрачняка. – Он хохотнул над собственной шуткой.

Наконец приведя Изолу в надлежащий вид, подруги повели ее в дом. По стенам были развешаны инфракрасные прожекторы, и внутри краски светились ярче. Гости с затейливыми узорами на предплечьях оставляли друг на друге отпечатки рук. Все светились в темноте, как рожденные в джунглях ангелы.

Эдгар провел Изолу сквозь толпу – опьяняющее смешение красок и тел, вливающих в себя пинты алкоголя. Зеркала и окна скрывали черные драпировки, чтобы отражения никого не сбивали с толку. Лоза заливисто хохотала, широко открывая рот и показывая ядовито-зеленый от абсента язык.

– Гляди, – сказал Эдгар, остановившись, чтобы взять с журнального столика кусок грязной бумаги. – Страшила Рэдли прислал мне открытку ко дню рождения.

На ней корявым почерком было нацарапано: «Исход 22:18».

Изола почувствовала, как что-то ползет по ее плечу, и скосила глаза: по коже двигалась яркая соломинка, которая медленно подбиралась к напитку в ее руке, словно любопытная клювастая птичка, и наконец нырнула в бокал.

– Пип! – воскликнул Эдгар.

Между ними встал долговязый парень со свисающей из уголка улыбающегося рта соломинкой.

– Нужно добавить сюда абсента, – обратился он к Эдгару. – Сделай даме приличный коктейль, ну же.

Приторно-сладкий запах травки окутывал друга Эдгара хипповским одеколоном. У Пипа были длинные растрепанные волосы, а на лице мерцал зеленым неоном рисунок черепа, такого объемного и красивого, что автором боди-арта, несомненно, мог быть только Эдгар.

Виновник торжества засмеялся, выхватил у Пипа мокрую соломинку и бросил ее под ноги танцующим. Указал на Изолу:

– Пип, это…

– Изола Уайльд. – Пип встал на одно колено, взял Изолу за руку и поцеловал пластмассовый камешек на ее кольце-настроении. Он произнес ее имя, словно детектив, вычисливший преступника, которого давно подозревал. – Лицо, что породило тысячу «если»… – Нарисованный поверх его губ оскал черепа улыбнулся Изоле. – Я так много о тебе наслышан от Эда – серьезно, он такой сплетник! Рад объявить, что в реальности ты ничуть не хуже очаровательного видения, которое описывал Эдгар в своих сладкоречивых – и порой бесконечных – одах твоей красоте.

«Итак, – подумала Изола, – очень милый и словоохотливый наркоман».

– Изола – Святой Гуру Филип Сатклифф, или просто Пип, – представил друга Эдгар, когда тот встал. – Прости, что он такой придурок. Если начнет тебе надоедать, пожалуйся Гелле.

– Я ничуть ей не досаждаю, – обиделся Пип. – Когда это я кому-то надоедал?

– Например, сейчас. Смотри, кольцо почернело, – усмехнулся Эдгар, указывая на руку Изолы.

Пип на секунду задумался, почесывая светлую щетину на подбородке.

– Справедливо, – заключил он. Повернулся, выхватил у кого-то искрящийся бенгальский огонь и опустил зажженным концом в пиво Эдгара. Затем, словно неряшливый волшебник, вытащил откуда-то маленький бумажный зонтик и водрузил на бокал Изолы.

– Адью, любовнички! – Пип на прощание приподнял воображаемую шляпу и исчез в толпе.

За минуту до полуночи Святой Пип влез на стол и поднял бокал с разбавленным алкоголем пуншем.

Тост от Святого Пипа:

– Итак, сегодня исполняется восемнадцать лет с того дня, как Эдгар Ллевеллин в последний раз был у женщины между ног… – По толпе прокатился добродушный хохот. – Но как бы это ни было печально, он все равно самый крутой из всех присутствующих, за исключением меня!

Конечно, аплодисменты.

Пришла Элли Блайт Неттл, в своем гранжевом прикиде крутая безо всяких дополнительных усилий, и объявила, что принесла мясной пирог вместо торта, так как всем было хорошо известно, что матушка По не терпела в доме мяса. Элли Блайт – имбирного цвета дреды, россыпь веснушек и серебряное колечко в брови – была милой, но острой на язык, как леденцовая карамель. Для Элли Блайт на дворе по-прежнему стояли девяностые, а Курт Кобейн отдыхал между альбомами, а не надгробными плитами[5]. Кроме того, она была открытой лесбиянкой – тогда как самая большая поклонница Элли, Лоза, все еще не определилась со своей сексуальной ориентацией. Сейчас, осмелев от алкоголя, Лоза истерически захихикала, когда Элли Блайт махнула дредлоком в ее сторону, и почти сразу Изола потеряла подругу в толпе.

Гости развели на заднем дворе костер в яме с кроличьей норой, сложив туда мокрые саженцы лимонов, которые миссис Ллевеллин так и не посадила. Костер взметнулся синим пламенем. Изола напряженно смотрела на него, но птицы в своем саване сгорели незамеченными. Она увидела, как их пепел летит к небесам, и решила, что кремация для них – лучший вариант. Их дом – небо, а не земля.

Алкоголь лился рекой, голоса становились все громче. Парочка, которую привела Лоза, – Синдзи Хонда и Миранда Ленкич, – ели один кусок мясного пирога на двоих и смущенно держались за руки: все знают, что целоваться с полным ртом неудобно. Гости растаскивали банки с краской, и каждый раз, когда Изола заворачивала за угол, кто-то из разрисованных гостей пытался забрызгать ее зеленоватой кровью светлячков или ярко-красными ошметками мышц. По мере того как хитросплетения узоров на телах превращались в единые размытые пятна разных цветов, становилось все сложнее отличать друзей от незнакомцев. Из-под лестницы прямо перед Изолой выскочил голый по пояс парень в посмертной маске Бетховена.

Изола рассмеялась, но девочка позади нее испуганно взвизгнула.

– Что за придурок! – проворчал знакомый голос.

Изола нырнула в кухню, пока Бриджит Маккейд ее не узнала. Во рту скопилась слюна, голова шла кругом. Зачем Эдгар позвал Бриджит, на свой праздник? Он никогда не говорил, что они знакомы. Изола решила найти Лозу, чтобы предупредить ее о присутствии врага.

Эдгар залез с головой в холодильник, разыскивая какой-то особенный сок в бесконечных рядах стеклянных бутылок. Изола тронула его за плечо, и он от неожиданности вскинулся и ударился головой о полку.

– Ай! О, привет, – сказал Эдгар, потирая макушку. Улыбнулся, дерзко выловил несколько ягод голубики со дна бокала Изолы и сунул их в рот.

– Видел Лозу?

Эдгар помотал головой и показал на уши.

– Что?

– Я спросила, – крикнула Изола, становясь на цыпочки, чтобы дотянуться до его уха, – ты видел Лозу?

– А что? – крикнул он в ответ. – Тебе скучно?

Кто-то закрыл кухонную дверь, заглушив музыку. Гость у раковины открыл бутылку шампанского, пробка полетела в сторону холодильника, и Эдгар рефлекторно притянул Изолу к себе. Пробка пролетела на волосок от ее головы и врезалась в нутро холодильника, разбив пару бокалов.

– Как тебе может быть скучно, – как ни в чем не бывало продолжил Эдгар, – когда я только что спас твою жизнь? Эта вечеринка смертельно опасна.

Шампанское водопадом лилось из холодильника. Эдгар наступил в шипучую лужу и поскользнулся. На этот раз Изола подхватила его, и он удержался на ногах, но столкнулся с Изолой лбами. Они засмеялись и не отпрянули друг от друга.

На брекеты Эдгара попало немного краски, и его улыбка светилась в темноте. Полный рот звезд.

– И кто только что спас кому жизнь?

– Полагаю, один-один, – ответил Эдгар.

Они по-прежнему стояли лоб в лоб, вдыхая запахи друг друга. Эдгар потянулся к руке Изолы, но заколебался и вместо этого достал из бокала крохотный коктейльный зонтик.

Спустя секунду Изола сказала:

– У меня в туфлях шампанское.

– И у меня.

Эдгар засунул бумажный зонтик ей за ухо. Его пальцы на секунду коснулись ее кожи, все еще холодные после исследования холодильника. И внезапно стало неважно, что она наткнулась на Бриджит, но не смогла отыскать Лозу: Изола была с Эдгаром на его дне рождения, оба светились в темноте, а она не купила для него подарок.

Часы двенадцать бьют

– С восемнадцатилетием, Эдгар Аллан По.

Из колонок играла «Ложись и жди» группы «Смите» – песня, предназначенная для медленных танцев и отдыха в лавандовых полях.

Эдгар нахмурился:

– Эдгару Аллану По уже, по-моему, лет двести…

Совершенно неожиданно Изола закрыла ему рот поцелуем. Ее губы покрывал тонкий слой сахара и пыльцы фей. Эдгару казалось, что сквозь тонкие прозрачные веки он видит, как неоновые потеки с их рук и тел отрываются от кожи и освещают две фигуры, вращаясь, как обручальные кольца или спутники, сошедшие с орбиты после столкновения двух планет.

Пульс подрагивал в горле, словно ужаленном медузой, и Эдгар притянул Изолу к себе, углубляя поцелуй. Он вдыхал головокружительный запах духов и слышал звон и перестук стекла – оболочка Золушки, ее бальное платье, потрескивала от подола до талии, где лежала рука Эдгара. Не бальное платье, как он вскоре понял, а невидимый стеклянный колпак, удерживавший Изолу внутри, а всех остальных – снаружи.

Она отпрянула, словно он ее укусил. Эдгар посмотрел на нее и незаметно прошелся языком по зубам, молясь про себя, чтобы Изола не оцарапалась о его металлические брекеты.

Изола покраснела и прошептала:

– Обожаю эту песню.

– Знаю, – кивнул Эдгар: он как-то услышал, что Изола включила у себя «Смите», и быстро скачал себе их дискографию.

Егце больше разрумянившись, Изола тыльной стороной ладони вытерла накрашенные губы.

– Так ты, э-э, видел Лозу?

– Она, наверное, с Пипом, – сказал Эдгар, когда смутное воспоминание об этом зашевелилось где-то на задворках разума. – Он сказал, что собирает волчью стаю или еще какую-то дичь в этом же духе, и повел кучку придурков в лес Вив…

Изола вырвалась из его объятий и закричала:

– ЧТО?

Бокал выпал из ее ослабевших пальцев, а кто-то за спиной в шутку крикнул:

– Такси!

Но Эдгар не засмеялся, а Изола была в ярости.

Ни следа хлебных крошек

– Эдгар, ты шутишь? Ты же обещал! – завизжала она и понеслась сквозь толпу. Толкнула какого-то парня, который облил своим напитком Бриджит, а та, в свою очередь, плеснула прямо в его пьяное лицо содержимым своего стакана.

Изола не остановилась. Ее окружали размытые светящиеся силуэты. Она промчалась мимо кучки людей в коридоре, сбила вешалку для шляп и снесла светильник.

Холод тут же пронизал ее до костей, когда она выскочила за порог дома номер тридцать семь и побежала в ночь, впиваясь каблуками в лужайку.

– Изола! Подожди! – закричал ей вслед с порога Эдгар.

– Ты обещал, Эдгар! – Ее голос эхом отразился от внешнего кольца деревьев – плотной стены между Аврора-корт и лесом Вивианы, между быстро темнеющей вселенной Изолы Уайльд и клаустрофобически сжимающимся мирком всех остальных.

Зачем она его поцеловала? О чем тогда думала? Ведь именно она проявила инициативу, а его губы лишь дали давно готовый ответ на внезапный вопрос ее поцелуя. А потом голос Моррисси оборвался, музыка замедлилась, окружающий мир окрасился в сепию и затрясся, словно кадры поврежденной кинопленки, а где-то на задворках сознания голос, жуткий сорванный голос захрипел из окровавленного рта: «Он заслуживает большего, чем мертвую девочку, Изола Уайльд…»

Тогда Изола ахнула и отстранилась, а теперь уже неслась по подлеску, и от ее топота лисы и кролики разбегались, словно влюбленные подростки, которых спугнул фонарик полицейского. Она видела сполохи света, словно призраков, танцующих между деревьями вдалеке. Сначала Изола подумала, что это феи, но потом поняла: ребята из идиотской волчьей стаи Пипа взяли факелы из костра, чтобы освещать себе путь.

Она побежала на свет, но толпа внезапно разделилась, и огоньки теперь вспыхивали то там, то сям. Внутренний компас Изолы был залит алкоголем, и магнитная стрелка бестолково металась. Изола прижала руки к ближайшему дереву и спросила его, куда идти дальше, но оно тоже казалось растерянным – на самом деле говорило оно так тихо, что Изола едва слышала его за грохотом собственного сердца.

Возможно, Флоренс была права.

– Изола! Изола!

Розовый бриллиант камнем упал с небес ей на плечо. Изола попыталась объяснить, что случилось, но в боку закололо так сильно, что она не смогла выдавить ни слова – только тяжело дышала. Но Цветочек все равно ее поняла. Крылышки феи затрепетали. Цветочек всегда обожала драматические ситуации.

– Следуй за мной, принцесса! Я поведу!

Изола побежала за феей, а не за хаотичными сполохами огня. Злобные корни деревьев словно восставали из земли, чтобы хватать ее за ноги и цепляться за подол ее платья трагической невесты. Почему лес так себя вел? Злился на нее, что ли? Неужели деревья считали, что это она вызвала сюда безумную призрачную девочку? Флоренс нигде не было видно, и хотя Изола беспокоилась о себе, соседях и шестерых своих братьях, она никогда не переставала думать, как влияет неупокоенный призрак на лес.

Изола бежала, стараясь держать глаза открытыми и не моргать. Равнодушная беззвездная ночь окутывала ее чернильным одеялом, а Цветочек летела слишком далеко впереди, поэтому Изоле приходилось пробираться на ощупь, борясь с паникой, охватывающей карту в ее памяти, на которой были нанесены препятствия, исковерканные названия улиц и редкие языки пламени.

Изола сбросила туфли и побежала – яркое пятно в чернильной тьме знакомого и любимого леса, которого теперь боялась.

Впереди хаотично метались тени. Факелы, горящие ветви, мерцание тел, покрытых светящейся краской. У Изолы закружилась голова.

А затем визг чего-то розового.

– Возвращайся, Изола, возвращайся!

– Что? – Изола резко остановилась. – Цветочек?

Откуда-то спереди доносился неестественно громкий смех Лозы. Гелла громко называла кого-то сладким горошком и сахарной куколкой.

Пип заплетающимся языком кричал:

– Я видел «Ведьму из Блэр» и знаю, что будет дальше!

Элли Блайт начала насвистывать мотивчик из фильма ужасов. Изола споткнулась.

Розовое свечение Цветочка куда-то подевалось – теперь Изола шла только на голоса, которые опять начали утихать.

– Сюда, сюда! – своим звонким голоском позвала Цветочек. – Я их нашла, Изола, скорее!

Выдохнув, Изола рванула через чащу и наконец добралась до своей цели – горящего факела. Но брошенного, воткнутого в землю в центре круга из грибов.

Ни Лозы. Ни Цветочка. Даже Флоренс не было видно.

Изола стояла посреди Дьявольского Чаепития.

Замогильное хихиканье донеслось из-за пределов круга, и Изола резко развернулась. Листья под ногами не шуршали. Изола посмотрела вниз.

Перья.

Блестящие ангельские перья, черные, серые и пестрые. Перья сотен птиц, ощипанных наголо и брошенных – несъедобные объедки трапезы покойницы.

Изола прижала туфли к груди – тонкие шпильки были ее единственным оружием.

– Цветочек? – позвала она, озираясь по сторонам. Еще громче: – Лоза? Ты здесь? Это Изола!

Огонь продолжал ненасытно пожирать ветку. Никто не отозвался.

– Лоза! – заорала Изола, сложив руки рупором. – Цветочек!

В свете факела мухоморы отбрасывали высоченные тени. Тень самой Изолы стала длиннее, и внезапно рядом с ней появилась другая тень странной формы, уходящая в небо…

Изола медленно подняла глаза.

Над Дьявольским Чаепитием, свисая с верхушки дерева, качалась длинная цепь связанных за ручки и ножки мертвых фей, обмякших и больше не мерцающих. Светящаяся пыльца осыпалась на землю, словно омертвевшие клетки кожи.

К концу жуткой веревки из фей была привязана пропавшая белая птичья клетка, а в ней лежали сломанная мандолина дедушки Ферлонга и крохотное платьице из лепестков маргаритки.

«Седьмая принцесса»: отрывок

– Вторым драконом, – сказала мама, – было Предательство. Глубокой ночью, пока все остальные спали, пятый принц сидел и смотрел, как луна взбирается по лесенке из звезд. Он думал о своей сестре и о том, смотрит ли она сейчас на ту же луну. На крыльях попутного ветра к нему прилетел второй дракон и, протянув принцу золотой коготь, древним голосом прошептал: «Поверь мне, я не такой, как мои братья, и хочу вам помочь. Я отведу тебя к сестре».

Надежность была главной добродетелью пятого принца, и одновременно его бичом. Принц, который хранил все секреты сестры как подвески на ожерелье, поверил второму дракону. Не став будить братьев, он сел на дракона – и больше ему не довелось хранить никаких тайн.

Изола в интенсивной терапии

Юная пациентка, которую на рассвете привезли в благотворительную больницу Авалона, страдала от обезвоживания и провалов в памяти. Она в одиночестве провела ночь в лесу Вивианы.

Ее нашел отец.

– Она не вернулась домой, – со смущенным видом рассказал он. – Я проснулся, узнал, что в комнате ее нет, и сразу понял, где она.

Медсестры уложили Изолу в кровать, воткнули ей в руки капельницы и начали осторожно допытываться: «Можешь мне сказать, дорогая, я ничуть не буду тебя винить, если ты приняла что-то запрещенное – может, какую-то таблетку? – и не захотела признаваться в этом доктору».

На стене висел памятный портрет матушки Синклер. Изола чувствовала себя одной из бледных истощенных девушек в крыле для кровопусканий, словно сошедшем со страниц давно прочитанной исторической книги. Капельницы, словно пиявки, высасывали кровь, а Изола лишь смотрела невидящим взглядом в потолок, пока ее поедали заживо.

Хотя в крови не нашли следов запрещенных препаратов, в истории болезни записали отравление алкоголем, усугубленное холодом и обезвоживанием.

Изола с капельницей в вене полулежала на больничной койке. Низкорослый индиец в очках перелистывал ее больничную карту.

– Видимо, Изола, – спокойно произнес доктор, не поднимая глаз от записей, – ты сказала медсестре, что тебя зовут Флоренс?

Изола пожала плечами. Доктор Азиз. Врач ее мамы.

– Ты также сказала, что заблудилась в лесу, – хотя, по словам твоего отца, знаешь эти места как свои пять пальцев, – потому что забыла оставить дорожку из хлебных крошек?

Изола вспомнила всегда срабатывающее оправдание Джеймса.

– Люблю черный юмор, – пожала она плечами.

Доктор Азиз с интересом поднял на нее глаза.

– Давненько я тебя не видал, – резко сменил он тему. – Хотя сам этому рад – в моей сфере деятельности никто не хочет слишком часто наблюдать одного и того же пациента. Надеюсь, с тобой все хорошо. Но ты очень бледная. Как у тебя со сном?

Доктор Азиз был отличным врачом. С пациентами он вел себя безупречно: всегда дышал на стетоскоп, прежде чем приложить холодную железяку к спине, и утверждал, что ни разу в жизни не ломал иглу во время укола.

Но ему так и не удалось вылечить маму Уайльд.

– Дурной голове сон покоя не дает, – машинально ответила Изола, но тут же засмеялась и сжала трубку капельницы, надеясь, что жидкость потечет быстрее и поможет ей поскорее встать на ноги. – В последнее время сплю меньше, чем обычно. Неприятности дома, – многозначительно добавила она, надеясь, что врач спишет ее странное поведение на отношения с матерью, а не на одержимость.

Насколько Изола помнила, в кругу Дьявольского Чаепития она простояла всего несколько минут, однако почему-то очнулась уже на рассвете, с синеющей от холода кожей, шипами в подоле платья и насквозь промокшая. Она так и не нашла в себе сил двигаться, пока не пришел папа и не спас ее.

Когда пакет с физраствором опустел, доктор Азиз отсоединил катетер и сказал, что папа Уайльд вернулся на работу, но ему можно будет позвонить на мобильный телефон, когда Изола захочет поехать домой. Врач наложил мультяшный пластырь на сочащуюся кровью ранку на сгибе локтя и по-доброму предостерег Изолу на будущее:

– Алкоголь и лес несовместимы, мисс Уайльд.

По пути к двери он оставил на тумбочке свою визитку. Приглашение. Невысказанные утешительные слова.

Официально выписанная, Изола спустилась на первый этаж и сделала звонок, которого боялась до дрожи.

* * *

Старая красная машина с нарисованными на капоте усами въехала в зону парковки автомобилей «Скорой помощи» и со второго раза припарковалась. Джеймс открыл пассажирскую дверь – он так и не починил наружную ручку. Изола села.

Прошлым летом Джеймс оставлял на приборной панели компакт-диски, и они расплавились под обжигающим солнцем, как мягкие часы Сальвадора Дали. Получилось забавно: словно творение какого-то художника-абсурдиста на алтаре пепельницы «Пепито». Изола смотрела на отражающиеся в оконном стекле крохотные радуги, старательно избегая взгляда Джеймса.

– Итак, – наконец начал он, в ритме сердца барабаня по рулю пальцами с обкусанными ногтями. Сердце билось быстрее обычного – насыщенная выдалась ночка.

– Да, зря ты не пришел.

– А что бы я там делал? Тебя сторожил? – сразу ощетинился Джеймс.

– Нет, – тихо отозвалась Изола, прислоняясь головой к окну. – Ввязывался бы в неприятности вместе со мной.

Вечерний наряд Изолы весь пестрел пятнами, словно монетами, нашитыми на свадебное платье гречанки. Бледные потеки краски на предплечьях скрывали следы уколов, оставшиеся после анализов крови. Подошвы сверкающих красных туфелек навеки пропитались запахом шампанского.

Изола забросила ноги на приборную панель и задумалась, восхищалась ли когда-нибудь Дороти своими бледными щиколотками, выступающими из туфелек цвета блестящей крови, и представляла ли она себе ноги мертвой злой волшебницы, которая носила эти туфельки до нее. Туфли мертвой ведьмы, вот что она носила. Что и говорить, не Золушка! А волшебница Глинда – отнюдь не фея-крестная.

– А это у тебя откуда? – показал Джеймс на колени Изолы. Обе ноги опоясывали кольца синяков, похожие на возрастные кольца на срубе дерева.

– Не знаю. – Изола потянула за подол платья и накрыла колени ладонями. – Наверное, с прошлой ночи.

Пока Джеймс следил за дорогой, Изола тайком изучала свои ноги. Ткнула в пару синяков – от прикосновения те болели и желтели. Свежие черные синяки опоясывали всю ногу, словно полоска на чулке.

* * *

Алехандро был вне себя.

– Я потерял своих сестер! – бушевал он. – Но, видит Нимуэ, тебя я не потеряю!

Покраснев от сердитых слез, Изола выбежала на улицу, не уверенная даже, на кого или на что злится: на отстраненность отца, безответственность Лозы или на тон Алехандро.

Визитку доктора Азиза она швырнула на холмик над неглубокой могилой безвременно почившей сливы.

СМС: интерлюдия

изола изола изола изола изола изола изола

изола

куда ты вчр пропала?

ну же, я тебе кучу смешного расскажу

только что говорила с джейми, он сказал,

ты была в больнице??

изола, что случилось???

пожалуйста, сними трубку

я пыталась набрать домашний, но никто

не берет. Пжл, напиши, что все нормально.

Как ты?

Эдгар-потрошитель

Отец оставил записку – почерком скорее медведя, чем обеспокоенного родителя: «Я очень в тебе разочарован».

Вечером он вернулся домой в ярости.

Изола слышала, как несколько раз стучали в дверь, но на второй этаж доносилось гулкое эхо папиного голоса – посетителей к ней не пускали. Изола видела Лозу, затем приехавших вместе Элли Блайт, Пипа и Геллу. Эдгар тоже заходил. Его мама, Цветок Лотоса, принесла кастрюлю с рагу, которое папа Уайльд с благодарностью принял, но гостью быстро выпроводил.

Эдгар был единственным, кто додумался поднять глаза на окно комнаты Изолы. Она нерешительно помахала. Он вытащил из кармана мобильный и указал на него. Изола покачала головой – отец конфисковал ее телефон, утверждая, что ей надо спать, а не отвлекаться, но она расценила лишение связи как еще один воспитательный момент.

Уже сгустились сумерки, когда Эдгар вышел на связь.

Свесив голову с кровати, Изола читала вверх ногами книгу Шарлотты Бронте, когда свет в доме напротив неожиданно заморгал.

Изола сползла с кровати, подошла к окну и распахнула его настежь. Тут же раздался лязг меча, извлекаемого из ножен, и в вихре чернильного плагца материализовалась Руслана.

Тишина.

– Изола, – обратилась к ней Руслана. – Что случилось? Что ты увидела?

– Пока ничего, – Изола прищурилась, когда свет в спальне Эдгара сначала часто-часто замигал, а потом погас. В ночном небе раздался скрежет металла, и Изола заметила темный силуэт радиоуправляемого вертолета, зависшего над спутниковой тарелкой дома номер тридцать семь.

Изола фыркнула от смеха и тут же прикрыла рот: нельзя, чтобы отец заглянул ее проведать, только не сейчас, когда игрушечный вертолет по кривой траектории летит к ее окну. Под кабиной опасно раскачивалась небольшая коробочка.

Эдгар направлял вертолет к окну Изолы, но игрушка вильнула вверх и приземлилась на крыше. Тьма продолжала сгущаться, и наверх полезла Руслана, пока Изола внимательно высматривала пилота, но все занавески в доме По оставались задернуты, а Эдгара нигде не было видно.

Руслана принесла потрепанный вертолет Изоле, и та быстро отвязала от него посылку. Внутри лежал небольшой портрет Изолы – нарисованное яркой пастелью лицо давало понять, что Эдгара вдохновил ее образ на вчерашней вечеринке.

К портрету прилагалась короткая записка.


!

Как себя чувствуешь? Ты не поверишь: нам с Пипом удалось все убрать и спрятать сломанные и разбитые вещи во дворе, так что родители даже не сильно ругались, когда вернулись сегодня днем от бабушки. Но когда Аоза позвонила и рассказала, что с тобой случилось, маму переклинило. Она говорит, что отныне мне запрещено праздновать дни рождения, а это значит, что я навсегда останусь восемнадцатилетним.

Короче, я надеюсь, что тебе уже лучше. Прости, что я такой идиот. Пытался зайти тебя проведать, но твой папа, похоже, хочет меня убить. Может, я и ему пошлю рисунок. Я не совсем рассмотрел его лицо, но он, наверное, похож на тебя, только с бородой, да?

Э.А.П.

P.S. Надеюсь, браслет тебе понравился! Я подумал, что он улучшит тебе настроение, особенно если сегодня у тебя на другой руке похожий. Можешь носить их как воинские напульсники. У меня их штук сто, так что жалеть не буду.


Внутри конверта Изола нашла тонкий пластиковый больничный браслет с именем Эдгара, датой его рождения и госпитализации. Этот браслет был выдан в прошлом году в больнице Матери Божьей Святого Сердца.

– Должно быть, со времен операции по пересадке, – предположила она, застегивая идентификационный браслет на левом запястье.

Руслана улыбнулась. Фурия была серьезной, стоической и редко улыбалась, но когда это случалось, она выглядела потрясающе – настоящее чудо света.

Изола играла с больничным браслетом, пока описывала Руслане захлестнувшее ее чувство.

– Не знаю, почему я это сделала. То есть не понимаю: хотела ли я его поцеловать? И хочу ли повторить? Может, это все алкоголь или мрачные мысли о ней и о тех птицах… и я просто искала утешения? – Изола заколебалась, гадая, не прозвучит ли это странно и не покажется ли она безумной, как мама, если продолжит. Но Руслане сказать можно, фурия смеяться не будет. – Но я вроде как… слышала ее голос у себя в голове.

– Чей голос?

– Флоренс. Я боюсь, что она…

Руслана потеребила украшенный драгоценными камнями медальон-скарабей и присела на краешек кровати Изолы.

– Не трать нервы на это чудовище, – пророкотала она. – Пусть она справилась со старым Ферлонгом и Цветочком, но меня она не одолеет.

Ее щека подергивалась, словно фурия изо всех сил сдерживала слезы.

Изола наклонилась, чтобы погладить длинные черные волосы фурии. Она знала, почему Руслана так ценит Цветочка и ее сестер – крохотных созданий, происходящих из однополой женской расы, которым никогда не приходилось бояться смерти от рук своих мужчин. Защита слабых была природным инстинктом Русланы, выдававшим ее сострадательное сердце, которое фурия усердно прятала за внешней невозмутимостью.

Руслана отвернулась, и Изола отвела взгляд, чтобы фурия могла спокойно взять себя в руки. Провела по кольцу синяков на коленке и нахмурилась. Как бы это объяснить? Флоренс к ней не приходила… Но каким-то образом пробралась к ней внутрь.

– Тебе понравился поцелуй?

Изола вздохнула.

– Не то слово.

– Этот парень – Джек-Потрошитель, милая. – Изола удивленно покосилась на Руслана, и та ласково постучала ей по носу. – Это значит, что он вырвет тебе сердце.

Изола кивнула и оглянулась на рисунок, подаренный соседом через дорогу. Слипшийся от блесток локон упал ей на лицо, и Изола тряхнула головой, пытаясь сбросить с волос розовые искорки.

– Погоди, принцесса. – Руслана придержала голову Изолы, и ее дыхание застыло на острых краях губ. – Цветочек.

– Что? Где? – Изола выгнула шею, оглядывая комнату в поисках знакомого розового шарика.

Руслана провела длинными ногтями по кудряшкам Изолы, собирая ядовито-розовую пыльцу.

– Это пыльца Цветочка, – тихо сказала она, раскрывая ладонь, чтобы Изола смогла взглянуть. – Я узнаю ее цвет где угодно.

Бритвенно-острые губы теперь тряслись. Изола притворилась, что не замечает.

– Они никогда никому не дарят свою пыльцу, даже Детям Нимуэ вроде тебя. Говорят, что она может лечить хороших и убивать плохих. – Руслана втерла немного пыльцы в руки Изолы, прежде чем сомкнуть их. – Используй ее с умом, принцесса.

Секс, наркотики и Лоза Томояки

Отец все еще был дома, когда Изола спустилась к завтраку. Удивительно, но он сварил подслащенную кашу и подтолкнул тарелку Изоле, когда она устало опустилась на свой стул.

– Уверена, что готова идти в школу? – ворчливо спросил он, почесывая поросшую щетиной щеку. – Если не хочешь, все нормально…

Изола отвела взгляд.

– Со мной все хорошо, пап. Доктор сказал, у меня просто обезвоживание…

– Могла бы мне позвонить.

– Все нормально, Джеймс был неподалеку, и я не хотела…

– Не только в этой ситуации, Изола. Если ты теряешься или… ну, в общем, думаешь, что твои друзья затевают какую-то глупость… И неважно, через дорогу ли я, или на другом конце города, или сплю, или еще где… В общем, всегда звони.

Изола насыпала в кашу еще ложечку сахара и уткнулась в стакан с апельсиновым соком, заливаясь румянцем.

– Спасибо, папа.

Он подождал, пока она доест, и громко откашлялся. Ключи позвякивали на пальцах.

– Идем. Я тебя довезу. Лес выглядит как-то… скверно.

Изола открыла было рот, чтобы поспорить (и откуда это внезапное желание ее защитить?), но тут же резко его закрыла: сейчас в лесу Вивианы небезопасно даже днем и даже когда братья-принцы рядом.

* * *

Лоза поджидала Изолу у шкафчика, вытаращенными глазами высматривая подругу в коридоре. Изола уже заметила ее и затерялась в толпе учениц в форменных синих платьях. Отчего-то она нервничала и, как ни странно, сердилась.

– Привет, Лоза, – тихо поздоровалась она, и подруга испуганно дернулась.

– Изола! Привет! Как ты? Что с тобой приключилось? Почему ты не отвечала на звонки?

– Телефон конфисковали, – ответила Изола, открывая шкафчик.

Отец вернул мобильный еще накануне вечером, и Изола прочитала все встревоженные сообщения от Лозы, но не ответила – и до сих пор не понимала почему.

– Ох, Зола, я пыталась тебя навестить! Джейми мне позвонил и удивился, когда я сказала, что даже не в курсе событий. Мне так жаль… Я знаю, ты пошла за нами, но мы просто дурака валяли и вовсе не заблудились. Никогда бы не подумала, что ты… Ну, то есть, ты же в этом лесу чуть ли не живешь! Мне и в голову бы не пришло, что ты можешь потеряться… Знаю, я отвратительная подруга, но я перебрала и даже не понимала… О черт, прости!

Изола почувствовала холодок, пробежавший по спине.

– Ты просишь прощения, – ледяным тоном начала она. Лоза, покусывая нижнюю губу, смотрела на подругу растерянно и все еще с беспокойством. – За то, что чуть не погубила себя или меня?

Во взгляде Лозы мелькнул страх, и Изола почувствовала, что щеки у нее краснеют, как надкусанные яблоки. Как же объяснить полную беспомощность, которая ее охватила, когда волчья стая ушла с вечеринки в лес Вивианы? И куда бы обратить свой гнев? Ведь Изола сердилась уже не столько на Лозу, сколько на саму себя – за то, что вообще все это допустила.

Лоза подверглась смертельной опасности, а Изола даже не могла ей рассказать, что к чему.

Разве не сама она виновата в том, что потревожила покойницу и навлекла на себя ее бессмысленный гнев? Куда бы Изола ни пошла, опасность следовала за ней. Эдгару куда безопаснее было бы оставаться рядом с радиовышкой, где он жил раньше, или даже на больничной койке после операции на почке, потому что там Изола не могла бы до него добраться…

– Я же сказала вам держаться подальше от проклятого леса!

Изола сорвалась на крик; идущие мимо девочки замедлили шаг, наблюдая за разворачивающейся сценой, а Лоза все бледнела, пока Изола постепенно осознавала, как что-то маленькое, теплое и темно-фиолетовое внутри нее превращается в лед.

– Изола, прошу, послушай. Эдгар вчера мне звонил – он не мог с тобой связаться и до чертиков переживал! И… – Лоза слегка поникла, но тут же вскинула подбородок и заявила: – И я тоже. Пожалуйста, Изола, прости, что я не заметила твоего отсутствия, но прошу тебя, перестань кричать, все на нас смотрят, а ты впадаешь в истерику…

ИСТЕРИКА: душевное расстройство, в переводе с греческого «бешенство матки».

Безумие и женственность, похоже, всегда ходят парой.

Рассвирепев, Изола выкрикнула:

– Нет! Я не такая, как моя мама!

– Что? Я не… Изола, подожди!

* * *

Сидя в одиночестве за партой на консервативном уроке сексуального просвещения, сложно было сосредоточиться на выхолощенном механическом описании женщин – инкубаторов по производству младенцев – или секса по обязанности, а не желанию. Девочки за спиной шептались. Они знали, что Изола провела субботнее утро в больнице. Конечно, этим их осведомленность ограничивалась, однако они все равно перекидывались фразами вроде «промывали желудок», «вусмерть нализалась», «шлюха» и «отмороженная».

– Говорят, она переспала с именинником, – прошипела одна девочка.

– Возможно, не смогла придумать подарок получше, – ехидно отозвалась другая.

– Или подешевле, – язвительно ввернула Бриджит, и злобные смешки посыпались И золе в спину, словно комочки жеваной бумаги. Ноги все еще болели, и она знала, что если поднимет подол, то обнаружит новые синяки, опоясывающие бедра черными полосками.

Ключ и замок мамы Уайльд

После этого отец каждый день отвозил Изолу в школу и забирал ее оттуда домой.

Изола прижималась щекой к стеклу, пока они ехали по усыпанной гравием дороге, и смотрела на проносящийся за окном лес («Мой лес!» – сердито думала она), как на смертоносную глухую чащу. Отец не запретил Изоле ходить туда, но без обязательных прогулок дважды в день лес Вивианы, казалось, ускользал из-под ее власти, и она ерзала на сиденье, вертя ручки магнитолы и гадая, не означает ли это странное чувство банальный страх.

* * *

Однажды вечером мама Уайльд оставила записку, похожую на письмо с требованием выкупа: вырезанные из газеты буквы, наклеенные на лист бумаги.


«Ушла в церковь.

Вернусь позже. С любовью, мама».


– Папа, а у нас есть церковь?

– Да, католическая, – буркнул отец, выбирая из бороды кукурузные хлопья – еще один приготовленный для И золы «ужин».

– Я имею в виду такую, куда мы должны ходить.

Отец кашлянул в кофейную чашку и покачал головой. Поджаристые хлопья, словно рыбий корм, всплыли на поверхности кофе.

– А мама?

– Думаю, ее воспитали верующей. Ее мать была очень набожна. Говорила, что перестанет с нами разговаривать, если мы тебя не окрестим.

Та самая бабушка, которая воплощала собой консервативный мир, но отказалась от земных мечтаний, сделав на высохшей груди татуировку «НЕ ВОСКРЕШАТЬ».

О чем мама Уайльд спросила мужа (а Изола подслушала), когда приближалась очередная годовщина бабушкиной смерти:

– Думаешь, это было что-то вроде самоубийства? Не то чтобы она решила сама оборвать свою жизнь, а просто… не захотела ее продолжать?

Изола многозначительно посмотрела на свое отражение в чайной чашке. Она не думала, что это сработает так быстро. Всего лишь накануне ночью нарядная мама в слезах полулежала в шезлонге и пила вино цвета вод Сены. Иногда в депрессии она вела себя нарочито демонстративно: гладила пальцем ободок бокала, словно французская аристократка в ожидании мадам Гильотины, и хрусталь переливался ангельскими трелями. И зола подсыпала в следующий мамин бокал полный наперсток пыльцы фей, подаренной Цветочком.

Внезапно проснувшийся интерес к церкви, возможно, нельзя было назвать первым шагом на пути к выздоровлению, но все же хоть что-то изменилось.

И, похоже, пошло на лад.

* * *

Мама Уайльд в застегнутом на все пуговицы пальто и с разрумянившимися на морозе щеками громко хлопнула дверью, извещая о своем прибытии.

– Мама! – воскликнула Изола. Хотя она и репетировала этот возглас весь вечер, скрыть потрясение все равно не удалось. – Куда ты ходила?

– Разве ты не нашла мою записку?

– Да, и когда увидела ее, подумала, что тебя похитили!

Мама положила сумку на диван и одной рукой размотала шарф.

– Нет, детка, я пошла туда по собственной воле. Это маленькая церквушка неподалеку от твоей школы. Ее название показалось мне интересным – я прочитала о ней в Интернете.

Сумка сползла с дивана, и ее содержимое высыпалось на пол: тюбики губной помады, журнал о знаменитостях, буклет о еженедельных собраниях.

Минула долгая череда дождливых четвергов с тех пор, как мама выходила куда-то за границу розовых кустов у крыльца. Слишком много времени она провела взаперти для таких неожиданных находок: косметики, журналов и внезапного нового увлечения.

Изола подозрительно прищурилась:

– А по соседству там, случайно, не какое-то злачное заведение? И над входом – омерзительная вывеска?

Мама искренне рассмеялась, а потом заарканила Изолу шарфом и поцеловала в ямочку на щеке.

– Все нормально, Зола. Я не вступила в тоталитарную секту. Просто выпила чаю с новыми для себя людьми.

Изола утащила буклет в свою комнату и со стоящим за спиной Алехандро прочитала:

«Одержимость и другие душевные болезни, о которых вам не скажет ваш врач.

Душевное здоровье – это то, чем занимается наша церковь».

На буклете красовался логотип: красное сердце с татуировкой в виде замочной скважины – Церковь Разомкнутых Сердец.

Подсказка от луны

Несколько раз в неделю после школы Изола заходила в цветочную лавку на Главной улице и тайком обрывала головки тюльпанов. Она оставляла их на подоконнике своей спальни, в уголках каждой комнаты и даже у мышиных нор на чердаке.

Но, как и дедушка Ферлонг, Цветочек не возвращалась.

Винзор приходила чаще обычного; похоже, она твердо верила, что если кузина вернется, то только в дом номер тридцать шесть. Изолу радовало, что фея не оставляла надежды, но обстоятельства, к сожалению, их не сблизили. Честно говоря, Винзор стала еще более несносной.

Кольца из синяков, казалось, опутали ноги Изолы навечно. Когда она на них нажимала, они больше не становились желтовато-белесыми, но все равно болели, а время от времени появлялись новые и новые. Полоски синяков теперь шли от бедер до коленей. Изола надставила подолы всех своих коротких юбок. Еще время от времени она чувствовала острую боль в горле, словно ее душили, как птицу.

– Что это? – спросила развалившаяся в ванне Кристобелль.

– Что? – Изола повернулась к зеркалу и увидела на шее красную отметину в виде полумесяца. Стерла с зеркала пар и крепко сжала полотенце.

Кристобелль поманила Изолу к себе, и та послушно наклонилась. Русалка провела ногтем по ярко-красному полумесяцу.

– Похоже на засос, – хихикнула она, и Изола отстранилась.

– Мертвых птичек тоже кто-то целовал, – добавила Винзор, без приглашения протиснувшаяся в ванную в щель под дверью.

Изола бросила в нее зубной щеткой, но фея ловко увернулась.

– Убирайся, Винзор!

– Я только высказала предположение. Я тоже видела всех этих птичек, кроликов и все такое прочее, принцесса Задавака. – Винзор обнажила клыки. – Может, и ты пойдешь той же дорожкой.

– Я сказала, убирайся! – Изола вытащила из шкафчика мухобойку и угрожающе ею помахала.

Зеленые глаза феи заискрились.

– Может, именно поэтому твои принцы ушли. Может, она избавляется от них, чтобы расчистить путь к тебе.

– ВОН! – Изола распахнула дверь ванной, в облаке горячего пара вышвырнула фею за порог и закрыла дверь. Заткнула щель под ней мокрым полотенцем и сердито посмотрела на Кристобелль:

– Спасибо за сочувствие, Белль!

– Всегда пожалуйста. – Кристобелль небрежно вильнула хвостом в свеженалитой для мамы Уайльд пенной ванне и внезапно сказала: – Кстати, я тут заглядывала в прудик в лесу Вивианы.

Изола с потрясенным видом отвернулась от шкафчика:

– Когда?

– Сегодня. Обстановка, мягко говоря, жутковатая. Мертвая.

– Не говори так, – пробормотала Изола, вновь отворачиваясь.

В последнее время Кристобелль так и сыпала жестокими словами. Изола злилась на себя за то, что навлекла на всех беду в виде Флоренс, и гадала, не разделяет ли это чувство и русалка.

Изола нашла то, что искала, – отцовскую бритву. Внимательно осмотрела лезвие. Первоначальный всплеск маминого счастья сошел на нет, как и прежние проблески разума; она продолжала посещать еженедельные собрания, но по возвращении двигалась затор-моженно. Несколько быстрых омовений в душе вскоре вновь уступили место долгим ваннам, и Изола нервно ждала очередного неизбежного срыва. Короткий всплеск активности зловещим предсказанием напоминал, что падение в бездну депрессии будет тяжелым.

– Прости, Изола. – Русалка подняла руки и поманила ее к себе. – Пожалуйста, подойди.

Изола спрятала лезвие за волшебное зеркало, которое тут же нахмурилось в облаке пара, словно острый край его задел.

– Извини, – прошептала Изола. Переставила склянки на полочке, шагнула к ванне и присела на бортик.

Кристобелль наклонилась вперед и холодными пальцами взяла Изолу за подбородок.

– Вы только посмотрите в эти светящиеся глаза! – вздохнула одна, вглядываясь единственным красным глазом в лицо Изолы. – Знаешь, а ведь раньше я была красивой.

– Ты и сейчас прекрасна, – промямлила смущенная Изола и отвернулась от русалки. – Пойду я, мама в любую секунду может войти.

Длинные пальцы русалки обхватили скользкий бортик ванной, нежно-розовые ногти клацнули по кафельной плитке.

– Изола, – медленно произнесла Кристобелль; слоги словно капли воды стекали с ее языка.

– Кристобелль, – передразнила ее Изола, закатывая глаза. – Перестань, у меня нет на это времени.

Русалка вытянула руку и ласково перебросила волосы Изолы ей за спину. Огромный красный глаз немигающе смотрел на Изолу. Кристобелль улыбнулась и снова произнесла:

– И-


зо-


ла.

Со скоростью пули Кристобелль схватила Изолу и затянула к себе в ванну. Вильнула и всем весом своего холодного тела прижала жертву ко дну.

Под водой Изола открыла глаза и испугалась. Она попыталась сопротивляться, брыкаясь и царапаясь, но вынырнуть никак не удавалось. Зажала в кулак прядь волос Кристобелль – и красные локоны тут же ожили, обвившись вокруг горла Изолы. Утопающая попыталась позвать на помощь Алехандро, но изо рта вырвались лишь пузырьки. Изола дергалась, барахтаясь в воде, но высвободиться из хватки русалки не

получалось. Алые волосы, похожие на водоросли, уже забили весь рот и ползли по дыхательным путям к легким…

Наконец Изола зацепилась ногтями за ракушку в форме сердца, прикрывающую отсутствующий глаз Кристобелль, и оторвала ее. Сквозь мыльную воду Изола увидела зияющую впадину – такую же, какую любимый моряк Кристобелль оставил ей вместо сердца.

Широко раскрытый единственный глаз русалки горел огнем. В нем вспыхнула ярость, а затем что-то еще. Русалка подняла руку, провела пальцами по пустой глазнице и с потрясенным видом отшатнулась, освободив Изолу от тяжести своего тела. Вода в ванне взметнулась, как цунами, и Изолу стошнило мыльной водой на кафель. Она скорчилась, жадно хватая ртом воздух.

Почувствовав прикосновение к плечу и услышав шепот: «Принцесса, мне так жаль», – Изола рванулась вперед и оттолкнула Кристобелль. Русалка превратилась в пену, ладони Изолы коснулись дна, а дверь ванной распахнулась.

– О, ты налила для меня воды, спасибо, – устало пробормотала мама. – Но… Ой, Изола, что случилось?

– Я упала, – выдохнула Изола, не в силах прекратить водить руками под водой, словно проверяя, не спряталась ли русалка на мелководье. Успокоившись, она неловко выбралась из ванны.

Мама поцеловала ее в макушку.

– Глупышка, – улыбнулась она, не в силах понять, что по щекам дочери текут не струйки мыльной воды, а ручейки горячих слез.

Призывы не сработали. Как ранее дедушка Ферлонг и Цветочек, Кристобелль не отвечала на единственное слово, которое всегда действовало, – на свое имя. Изола, завернувшись в полотенце поверх мокрой одежды и все еще трясясь после последней встречи с Кристобелль (и одновременно боясь больше ее не увидеть), звала русалку по имени в каждой комнате дома. Она открыла все краны, наполнила все раковины, оставила на полу цепочку мокрых следов, но русалка так и не объявилась.

Изола позвонила единственному человеку, на которого могла рассчитывать.

Она выскочила из машины, прежде чем Джеймс успел заглушить двигатель, и помчалась по дюнам, взрыхляя песок и наступая босыми ногами на осколки ракушек и кострища, оставленные любителями отдохнуть на природе.

– КРИСТОБЕЛЛЬ! ВЕРНИСЬ!

Изола бежала по темному пляжу, приложив руки рупором к губам, и звала своего четвертого принца:

– БЕЛЛЬ! ПОЖАЛУЙСТА! ПРОСТИ! ВЕРНИСЬ!

Но отвечали ей только западный ветер и, быть может, кит, плывущий где-то вдали, тонущее судно да запертый в подводной пещере скелет.

Джеймс догнал Изолу уже у скал, где она стояла по колено в воде, сжимая подол платья. Светящиеся неоном медузы проплывали мимо в ночном параде. Джеймс вытащил из внутреннего кармана куртки пачку, провел по сигаретам пальцами. Каждая палочка вздрогнула от внезапного холода и страха неминуемой смерти. Выбрав везучую жертву, он зажег спичку и зажал мученицу от табачной промышленности в замерзших губах.

– Ты что-то потеряла? – прошептал он, и это прозвучало так искренне, что Изола разрыдалась, а Джеймс не обнял ее и только продолжал глядеть на горящий кончик сигареты, словно боясь обжечь подругу, если подойдет ближе.

«Седьмая принцесса»: отрывок

– Третьим драконом была Жестокость.

Плети дождя колотили по оконному стеклу, и фундамент дома сотрясала дрожь.

– Пятый брат, самый добрый, бродил по лесу в поисках ягод, когда наткнулся на третьего дракона. Тот лежал в поле, качая переднюю лапу и подвывая от боли.

Из свинцовой тучи вырвалась молния. Ночное небо походило на боксерский ринг. Мама продолжила:

– Дракон взмолился о помощи, и из-за природной доброты принц осторожно приблизился к пострадавшему. Бормоча утешительные слова, он протянул руку к окровавленной чешуе дракона – и больше никогда уже не совершил ни одного доброго поступка.

Предательство

Руслана и Алехандро сверлили друг друга взглядами, стоя на разных концах комнаты. Принцы внимательно прислушивались к происходящему за стенами, ожидая, что случится – с Изолой, с кем-то из них или с обоими. Рука фурии не сходила с рукояти меча, а Алехандро частенько поглядывал на стены, словно пытаясь вычленить узоры в орнаментах, на плакатах и в проплешинах между ними.

– Окно было открыто, – тихо сказал Алехандро.

Руслана резко повернулась к нему:

– Что?

– Той ночью, когда Ферлонг должен был присматривать за ней, – произнес Алехандро, не отводя взгляда от стены. – Он уже ушел, а окно оставалось открытым достаточно, чтобы это существо пробралось в дом.

– Тогда Ферлонг предал нас, как и Цветочек с Кристобелль, – холодно отрезала Руслана.

Изола вскочила с кресла-мешка и закричала:

– Нет! Они бы так не поступили! Я… я не знаю как, но это она их заставила!

На нее накатило странное облегчение, когда ни один из оставшихся принцев не возразил, – она чувствовала себя увереннее при мысли, что ее любимые братья действовали не по своей воле.

Два принца сошлись в центре комнаты, настороженно глядя друг на друга.

– Могу ли я тебе доверять?

– Не больше, чем я тебе.

– Ты намереваешься причинить ей вред? – прямо спросил Алехандро.

– Я не допущу, чтобы ее тронули хоть пальцем, – прорычала Руслана. – Флоренс… или кто угодно другой.

Все услышали угрозу в ее голосе, и хотя никто не поднял на другого руку и даже не повысил голос, Изола встала между принцами, приготовясь разнимать кажущуюся неизбежной драку.

В напряженной тишине до них донеслось неразборчивое пение призрачной девочки: детские потешки и громкие проклятия словно краской забрызгивали фасад.

Не сводя друг с друга глаз, Руслана и Алехандро обменялись рукопожатием, быстро и по-деловому.

– Я караулю первой, – заявила Руслана тоном, не допускающим возражений. – А ты иди и узнай все, что сможешь, об этой девчонке.

* * *

Над домом растянулось звездное небо – скринсейвер Господа Бога. Хотя Винзор совсем недавно вела себя слишком вызывающе даже по сравнению со своей обычной вздорностью, Изола неохотно разрешила ей переночевать в старом гнездышке Цветочка в музыкальной шкатулке. Винзор, в свою очередь, снизошла до того, чтобы подождать непременного возвращения кузины в ее любимом местечке.

Как это обычно и бывает, именно Винзор заметила бледно-розовые блестки на лужайке – слабое свечение больной феи. Оно разбудило Винзор, выдернув ее из обычных снов о вкусных розах. Фея выпрыгнула из любовно сложенных перышек и наперстков и громко взвизгнула:

– Цветочек! Это она!

Изола тут же проснулась, на ходу удивившись тому, что вообще смогла уснуть. Она неуклюже встала и поспешила к окну, где уже порхала Винзор. Пока мысли оформлялись в слова, внутри нее образовался маленький теплый пузырек надежды.

– Это Цветочек, Изола! – нетерпеливо закричала Винзор и, натужно дыша, приоткрыла раму.

Сквозь узкую щель могла протиснуться только фея, но Флоренс именно этого и ждала. В щель скользнула бледная рука, и с быстротой прячущейся в высокой траве змеи сбила Винзор с ног и вцепилась длинными ногтями в горло Изолы, вкачивая в нее токсины ужаса, страха и, как ни странно, гнева.

Изола попыталась закричать, но полузадушенный всхлип странно напомнил сорванный голос Флоренс, которая тем временем взбиралась по стене.

– Милые песни он пел, тот дядька на крыше. – На губах мертвой девочки выступила кровавая пена.

– Где… он? – выплюнула Изола между судорожными вдохами.

Девочка схватила ее за волосы, пытаясь перекинуть через подоконник.

– Пошел той же дорогой, что и маленькие птички, которые надоедали мне своим мерзким чириканьем! – бешено выпучив глаза, завизжала она. – И ты тоже отправишься туда же, ты и твое ужасное сердце, потому что не соблюдаешь тишину и не убираешься из моего леса!

Шорох, свист, брызги крови – в тенях спальни материализовалась Руслана, которая рубанула по руке назойливой покойницы длинным кривым кинжалом. Внезапно оказавшись на свободе, Изола упала на пол; над ней стоял Алехандро, который тут же закрыл окно, но не смог заглушить скрежета длинных ногтей Флоренс по карнизу. Однако шум продолжался недолго, потому что вскоре незваная гостья не удержалась и снова соскользнула вниз.

Руслана накинулась на Винзор.

– Что ты наделала? – рявкнула она, и даже Алехандро съежился, услышав ее сокрушительно резкий голос.

Винзор пискнула и спряталась за музыкальной шкатулкой.

– Я просто… Мне показалось, что там за окном была Цветочек…

– Цветочек мертва, – припечатала Руслана. Изола не смогла сдержать испуганного вздоха, и Алехандро крепче прижал ее к себе. – И ты пойдешь тем же путем, если попытаешься еще раз выкинуть подобный фортель!

– Руслана… – начал Алехандро, но теперь фурия развернулась к нему: плащ из теней развевался по ветру, глаза почернели.

Когда Алехандро не вымолвил ни слова, она снова обратилась к дрожащей от страха фее:

– Убирайся! Видеть тебя не могу.

– Но…

– ВОН!

Винзор икнула и зеленым светлячком нырнула в щель под дверью.

Всю ночь мертвая девочка стояла босиком на подмерзшей лужайке и скребла длинными ногтями по стенам. Черная дыра ее рта исторгала неразборчивые строчки песен.

Изола свернулась калачиком в кровати, прижав ладони к ушам. Ее била дрожь. Алехандро накрыл ее руки своими, шепча колыбельные на испанском. Руслана стояла в карауле у окна: кинжал поднят в не знающих усталости руках, по рукоятке мерно стекает кровь.

Изола не думала, что уснет, но ей удалось задремать.

Приближался рассвет, мир окрасился синим, когда Изола резко проснулась от вопля Русланы:

– НЕТ!

Снова раздался скрип открываемого окна. Изола подскочила. Алехандро уже встал, и она понеслась к окну следом за ним.

То, что Изола увидела на лужайке, заставило кровь застыть в жилах.

Мертвая девочка изловила светящуюся розовым фею, поймав ее за прозрачные крылышки. Фея, казалось, еле мерцала – розовая, почти как Цветочек, но не совсем.

Флоренс улыбнулась им, смакуя перепуганные взгляды, подняла пищащую фею ко рту и перекусила пополам.

Руслана задрожала.

– Руслана, нет! – закричала Изола, но фурия уже пришла в движение. Все ее тело затряслось, когда волосы высвободились из косы и затрепетали на ветру, поднятом ее сверхъестественной яростью. Плащ из клубящейся тьмы изменился – теперь он превратился в перья и, казалось, рос прямо из плеч огромными черными крыльями. Острые ногти вытянулись, и Руслана разжала кулаки, явив миру красные как кровь ладони. Белки глаз полностью почернели. Фурия разомкнула острые, как бритва, губы и исторгла из груди леденящий душу вой.

Внизу Флоренс уже проглотила тельце феи и слизывала с губ кровь. Изола была уверена, что все это она провернула нарочно, чтобы спровоцировать Руслану, – и у нее получилось: фурия проявилась в полной мере – ужасная, прекрасная и движимая местью, единственным полностью наполняющим ее чувством, топливом, подпитывающим ее вечную жизнь.

Изола схватила Руслану за трясущуюся руку. Алехандро тут же заставил ее разжать пальцы и оттащил Изолу от ангела мщения. Руслана испустила яростный крик и выпрыгнула из окна.

– Алехандро! Верни ее! – взмолилась Изола.

В глубине души она знала, что Руслана может не вернуться никогда. Ее глаза могут уже не побелеть, а ногти – не укоротиться. Она может навсегда остаться всего лишь фурией, рыщущей по свету в поисках неотмщенных девочек, забывшей об Изоле и о том, что такое быть братом-принцем.

Но Алехандро, казалось, растерялся. Они вдвоем поспешили обратно к окну и увидели, как Руслана встает в полный рост, не сводя убийственного взгляда с мертвой девочки. Та лишь облизнула испачканные кровью губы и рассмеялась.

– Разве ты не должна мстить за девочек вроде меня, фурия? – насмешливо протянула она. – Где тебя носило, когда я звала на помощь?

Руслана взревела и бросилась вперед, забыв о своем оружии. Она налетела на Флоренс, нацелив на нее длинные острые ногти, с которых капала кровь.

Изола ощутила холод, который словно схватил ее за руку и ласково провел по шее. Отчасти она надеялась, что мертвая девочка убежит или растворится в ночи, но та выдерживала все удары и только приплясывала вокруг Русланы, не прекращая смеяться. Как же им избавиться от этой мертвой ведьминой дочки? Как им уничтожить привидение?

– Руслана!

– РУСЛАНА! – одновременно выкрикнул Алехандро, заглушив тихий зов Изолы, и Изола с фурией замерли – они никогда не слышали, чтобы он повышал голос. – Тебе нельзя бросать Изолу!

Вот и все: перья поникли, крылья вновь превратились в плащ. Руслана моргнула, вновь обретая человеческий облик, и белки ее глаз снова посветлели до лилейной белизны.

Но призрак мертвой девочки исчез.

Истинная природа

Лес Вивианы постигала та же судьба, что и сливу в саду Изолы и Сильвию Плат.

Смерть была медленной и мучительной. Ее запах разливался на многие мили по долине, оставляя в небе мольбы о помощи.

Руслана ушла зализывать раны; Алехандро сказал, что фурия ужасно смущена тем, что потеряла самообладание, особенно в присутствии подопечной. Изола же, хоть и слегка испугалась внезапного превращения брата-принца в злобное существо, не могла ни в чем подозревать Руслану – свою воительницу с длинными бледными ногами и скрытым ото всех сострадательным сердцем.

Спустя неделю, после долгих уговоров, Алехандро отвел Изолу в лес. Но они прошли всего несколько шагов – и колючий кустарник встал перед ними сплошной стеной. Алехандро не шевелился, пока Изола водила руками по земле, трогая увядшие цветы и траву – выпавшие от химиотерапии волосы ракового больного. Пожухшие за зиму листья по весне раскрывались не зелеными, а черными. Деревья рождали отравленные фрукты и ягоды, и Изола нашла еще несколько мертвых кроликов с пеной в раскрытых пастях и их детенышей, умерших от голода в холодных норах.

Теперь в лесу больше не пели птицы. Куда ни кинь взор, везде пустые гнезда и гниющие ульи. Мертвый лес.

И все из-за одной мертвой девочки.

* * *

Госпожа Ферлонг сидела на своем обычном месте – в горшке с розовым кустом около входной двери. Мама Уайльд так и не пересадила розы в землю – болезнь сразила ее раньше, однако цветы и в плену чувствовали себя неплохо.

– Рада, что вы по-прежнему здесь, – обратилась Изола к паучихе, плюхаясь на ступеньку. – Иначе я бы уже поверила, что выдумала дедушку Ферлонга.

Госпожа Ферлонг, как обычно, ничего не сказала, а только зашевелилась в паутине, выпуская липкую нить.

«Куда он пропал?» – казалось, читала Изола мысли паучихи.

– Не знаю, простите.

Паучиха продолжила плести свою сеть, извиваясь то в одну сторону, то в другую. Через несколько секунд стало видно, что она выткала полумесяц.

– Ах это? – Изола провела рукой по шее и красной метке, которая ничуть не побледнела с тех пор, как Кристобелль впервые на нее указала. – Надеюсь, просто еще одна глупая выходка этой мертвой девочки. Не беспокойтесь обо мне.

Госпожа Ферлонг долго смотрела на нее всеми восемью глазами. А потом выткала последний символ – сердце.

– Спасибо. Я тоже вас люблю.

Мадам Гильотина

Изола не спала.

– Не смей шевелиться! – прошипел голос, висящий над ней в темноте, словно шляпка гриба, и Изола вынырнула из дремы.

– Руслана?

Голубые глаза Изолы отразились в лезвии кинжала – широком и внушающем ужас. Жесткие черные волосы фурии щекотали ей лоб. Изола слышала напряженное дыхание – совсем не похоже на Руслану.

Фурия сидела над Изолой на корточках, решительно сжимая в красных ладонях рукоятку кинжала. Она мелко дрожала, не от холода или страха, а от ярости, которая предшествовала превращению. Одна ее рука пыталась опустить кинжал, а другая тянула его вверх, и фурия пыхтела от натуги, сражаясь сама с собой.

– Руслана, – повторила Изола.

– Принцесса, – прошептала фурия, которая теперь дрожала всем телом, и маленькие взрывы сотрясали ее всю, пока чей-то чужой гнев пытался побороть ее верность Изоле.

Изола подняла руку, чтобы прикрыть лицо. Руслана тут же опустила кинжал ниже – острие подбиралось все ближе к правому глазу И золы, нависнув над ним жутким дамокловым мечом.

– Нет, нет, я не стану, я не хочу, – простонала Руслана, еще крепче стискивая потными ладонями рукоять кинжала. Ее крылья высоко вздымались над кроватью, и одно-единственное черное перышко упало на щеку Изолы.

– Я понимаю, – прошептала Изола и задохнулась – лезвие придвинулось еще ближе. – Я знаю, в этом нет твоей вины.

Холодная сталь кинжала коснулась ее переносицы. Кончик целился в широко раскрытый глаз.

Короткий испуганный вздох – но издала его не Изола. Горячие слезы закапали на ее лицо, потекли по волосам.

– О, Изола, – прошептал голос сверху.

Плотная тень исчезла, на кровати больше никто не сидел.

– Что случилось, querida? – нетерпеливо спросил Алехандро, явившийся на две минуты позже, чем нужно. – Где Руслана? Почему ты плачешь?

«Седьмая принцесса»: отрывок

Четвертым драконом был Гнев.

– Осталось всего три принца, и ни один из них не знал, что именно случилось с младшими братьями, но все трое считали, что те не вернутся, и каждый про себя поклялся избежать участи пропавших принцев. Больше не разлучаясь ни на минуту, они шагали по изведанным проселочным дорогам своего королевства, но время шло, поиски по-прежнему оставались бесплодными, и принцы начали ссориться. Они приближались к логову драконов, и никто не знал, какой дорогой лучше пойти, хотя каждый взахлеб доказывал собственную правоту.

Лошадка-качалка в углу комнаты печально моргала всякий раз, когда Изола отводила взгляд; Изола прищурилась, пытаясь поймать игрушку на горячем.

– Устав от жарких споров старших братьев, третий принц, самый спокойный и рассудительный, предпочел не ввязываться в очередную бессмысленную свару и отправился в путь в одиночку. Этот выбор стоил ему жизни: за своей перебранкой братья не услышали, как он звал на помощь, и третьему принцу больше уже никогда не довелось разрешить чей-либо спор.

Откровение

Спрятанный под розовой рубашкой большой живот матушки По походил на готовый расколоться арбуз. Мама Эдгара трудилась в огороде, осторожно удобряя травы.

– Привет, Изола, – поздоровалась Цветок Лотоса. – Не возражаешь, если… – Она протянула руку, и Изола помогла ей выпрямиться. Матушка По, пошатываясь, встала. Казалось, что неестественно выпячивается не живот, а все остальное тело.

– Что вы выращиваете, миссис П… Ллевеллин? – спросила Изола, едва не назвав садовницу По.

– Помимо ребенка? – Цветок Лотоса улыбнулась и указала на землю. – Вот тут будет базилик, а там – немножко укропа, шалфей и мелисса – о, мелисса. Очень милое название, и как имя ничего… – Ее взор затуманился, и она, переваливаясь, ушла в дом.

Изола еще минуту постояла в саду, охваченная ядовитой паникой. Цветок Лотоса – такая приятная. Эдгару повезло с матерью. Ее огромный живот был красивым, а идеальная семья – полной и цельной. Что с ними станется, если Изола не справится? Что станется с Эдгаром?

Она поднялась в его комнату, где повсюду громоздились холсты, забрызганные темной краской, словно место преступления. Эдгар готовил подборку для экзамена по рисованию, и Изола решила тихо присесть и понаблюдать за тем, как он трет подбородок испачканным в краске пальцем, сосредоточенно глядя на холст.

Изола полистала его блокноты. Уголь, краски, мел и коллажи из бумаги. Разглядев рисунок получше, Изола решила, что Блудница совсем не похожа на Руслану. На самом деле ее лицо казалось уродливым – загадочная изнанка красоты, вроде супермоделей с торчащими ребрами или цветов с ядовитым тягучим нектаром.

Изола задержала взгляд на апокалиптических рисунках. Они больше не казались ей просто плодами воображения: то были настоящие пророчества. Лежа в постели по утрам под неразборчивое успокаивающее бормотание Алехандро, она смотрела на постепенно розовеющее, как кровь больного лейкемией, предрассветное небо и представляла конец света. Пустые дома на пустых улицах. Руины и кислотные дожди. Обезглавленные тюльпаны, сломанные музыкальные инструменты. Ванна, наполняющаяся черной водой; яма – раньше в ней росло дерево, а теперь набиралась сил будущая правящая аристократия преисподней. И в этом ужасном мире горела только одна свеча – свеча в окне единственной выжившей девочки на планете, принцессы мертвого королевства, запертой в башне.


Часть IV

Убить космический цирк

Ну, не говорил ли я вам, что вы полагаете сумасшествием лишь крайнее обострение чувств?

Эдгар Аллан По

Изола в растерянности

Мама Уайльд смотрела по телевизору постановочное изгнание бесов (авторы программы выдавали его за настоящее). Девочка-панк в черном платье корчилась на голой кровати. Ее лодыжки вращались, словно на шарнирах. Она рвала на себе волосы и закатывала глаза так, что видны были только блестящие белки.

– И как именно это помогает? – с неизменным скепсисом поинтересовалась Изола.

– Они полагают, это что-то вроде гриппа, – объяснила мама, кладя в рот ложку подтаявшего мороженого. – Вроде как нужно хорошенько пропотеть, чтобы выздороветь.

Шли часы, но ни Изола, ни мама Уайльд не ложились спать. Изола ждала какого-то сигнала от мамы, намека на нормальность (ну, хотя бы относительную), но ничего не происходило.

Мама переключила канал на документальный фильм о жестоком обращении с животными. На полу скотобойни хрипели коровы. Все сливалось в единую картину агонии.

– Я знаю, каково тебе, – выдохнула мама, думая, что Изола ее не слышит.

– Тебе становится хуже, – осторожно сказала Изола, изо всех сил пытаясь говорить так, чтобы слова не прозвучали обвинительно.

Явственнее, чем когда-либо прежде, маму окутывала цветная аура, выходящая за пределы тела; ее личность и безумие небрежными мазками цветных мелков прорывались сквозь границы, так что Изола могла бы легко узнать ее в толпе и почувствовать ее присутствие в темноте.

– Прости, Зола. Я стараюсь…

Изола ей поверила. И позвонила доктору Азизу.

* * *

Консультация у врача обернулась напрасной тратой времени. Вместо того чтобы рассказать доктору об ухудшении собственного состояния, мама Уайльд высказала беспокойство по поводу дочери. Доложила, что Изола не спит, а смотрит по ночам идиотские телепередачи или читает странные сказки, после которых видит кошмары, словно проникающие извне под ее сомкнутые веки.

«О, если бы это было так», – думала Изола, но вслух не могла проговорить ни слова. Только не в этом сверкающем чистотой кабинете врача, где на стенах висят сертификаты в рамках и рисунки благодарных здоровых детей!

Оба взрослых в кабинете молчаливо выражали обеспокоенность. Волнение – самый невыносимый аромат. Когда он исходил от других людей – и если Изола понимала, что беспокоятся о ней, – у нее только начинала болеть голова.

Доктор Азиз спокойно и ласково произнес:

– В твоем состоянии нет ничего дурного, Изола.

Наверное, после Русланы он – самый вежливый человек из ее знакомых.

Двумя неделями ранее Изола видела, как плачет ее старший брат. Когда она сказала ему, почему ушла Руслана (зрение по-прежнему было затуманено слезами фурии, которые Изола не нашла в себе смелости вытереть), на лице Алехандро впервые отразился страх. Испанец ушел в себя, погас, как падающая звезда, и свернулся калачиком в изножье кровати.

Светлая и утренняя

– Спасибо, что заехал, Джейми.

– Ты шесть гребаных лет не называла меня Джейми, – фыркнул он.

– Да? Ну, ты ко мне не заходил примерно столько же.

Он пожал плечами и спрятал руки в карманы, как будто правда была написана у него на ладонях.

– Был занят.

Изола знала, что это неправда и он все еще злится на нее, но услышала что-то новое в его голосе – лед между ними начал таять.

– Значит, ко мне? Или хочешь погулять в лесу Вив?

Изолу накрыла волна тошноты, змеями расползшаяся по животу, пока они садились в машину.

– Нет. Куда-нибудь подальше отсюда. Я так устала от окрестностей!

Пока мотор «Пепито» прогревался, Джеймс перечислил варианты: пляж, местный парк, «Точка Джи».

– Нет, нет и однозначно нет, – отмела их все Изола, сползая с пассажирского сиденья и укладывая ноги на приборную панель (синяки скрывались под колготками).

Джеймс сделал последнюю затяжку и выбросил окурок из окна.

– Постой-ка… На другом конце города сейчас передвижная ярмарка, – вспомнил он. – Может, туда?

– Давай. – Изола глубоко вдохнула, заставляя себя произнести это вслух: – Но только как друзья. Ты ведь считаешь себя моим другом?

На удивление, Джеймс усмехнулся.

– Конечно. Что бы между нами ни происходило.

В кармане Джеймса мелодично позвякивала мелочь. Они приехали на ярмарку в последний день перед закрытием: назавтра та уже отправится дальше.

Хаотично мерцающие фонари, длинные ряды аттракционов, игровые автоматы, настроенные на минимальный процент возможного выигрыша. Под ногами, словно юркие мальки, сновали дети.

Изола купила с лотка сладкой ваты и принялась отрывать кусочки липкой сахарной субстанции и класть их в рот. Они таяли на языке, эфемерные, как ее сны. Сахар растекался по венам, словно героин. За несколько секунд нейроны полностью зарядились, и Изола смогла сосредоточить внимание на происходящем вокруг. Она почти физически ощущала, как расширяются зрачки, движутся по сосудам кровяные тельца и оживают мышцы, соединительные ткани, суставы и сухожилия, из которых она состояла. Внутри нее царил кровавый карнавал.

Сердце нетерпеливо билось в грудной клетке. Изола и Джеймс встали в очередь на карусель, и, пока стояли, Изола думала, каково было бы достать сердце из груди и наконец заставить его замолчать. Каково было бы держать его в руке – влажную птицу, королевский рубин.

Она чувствовала, что кто-то смотрит на нее с высоты, но не смела поднять глаз. Она и так знала, кто там.

Это было то самое место.

Та самая ярмарка, где веснушчатый подросток спрыгнул с верхней точки сверкающего огнями колеса обозрения, и в мир Изолы просочилась смерть. Инфекция, проникающая в организм сквозь мелкую царапину, – то, что доктор Азиз называл первой стадией. Семейная история.

Изола выбрала на карусели лошадку, чем-то похожую на предводителя стада единорогов, – вот только в последний раз она видела его, когда ей было девять, худого как скелет и умирающего от голода. Алехандро не уставал повторять, что единорог все еще жив, но наглядных свидетельств этому не было. Изола наклонилась, обвила руками холодную шею игрушечной лошади и зажмурилась, защищая глаза от лучей прожекторов, плясавших, словно бесноватые дервиши. Даже здесь и сейчас она не могла спрятаться от Детей Нимуэ.

Опустив взгляд, чтобы не смотреть на мрачно темнеющий силуэт на колесе обозрения, Изола попыталась притвориться, будто перенеслась в прежние времена.

Та ночь состояла из обрывков воспоминаний, похожих на кусочки шоколадной плитки: аттракционы, качели, вагончики, взмывающие в небо кабинки, оптические иллюзии, попкорн и яблоки в карамели. А потом Джеймс взял ее за руку и привлек к себе слишком близко, но Изола машинально отстранилась.

Изола и Джеймс: наконец-то разговор

– Прости, Джеймс, но я не могу. Ты мне нравишься, конечно, очень нравишься! Ты не понимаешь… Я очень тебя люблю, ты – мой брат. Ты так долго был мне братом!

– И только братом, видимо, навсегда и останусь. – Джейми…

– Это так, да?

– Да… Прости.

– Хватит.

Его бесконечный список причин

Яд прорвался наружу в словах, выслушивать которые Изоле было невыносимо. Что она всегда была ведущей и не желала меняться. Что всегда использовала его, когда нуждалась в компании и утешении, и никогда не держала дистанцию, не намекала, что большее недозволительно, – ив этом ее вина. Почему она так красива? Почему так сильно хочет причинить ему боль?

Изола не перебивала. Джеймс был вторым принцем – братом, как она всегда ему говорила, хотя он никогда не понимал всей серьезности этого титула и важности своей роли в воображаемой иерархии Изолы.

Она отчаянно хотела верить, что одержим именно Джеймс – как до него покинувшие ее Руслана, Кристобелль, Цветочек и дедушка Ферлонг. Но он не был Сыном Нимуэ. Флоренс его не знала и не могла причинить ему вреда. На Джеймса Соммервелла не влияло ничего, кроме его собственных чувств, и он не мог с ними справиться, как и она не могла ответить на них взаимностью.

Джеймс злобно ощерился:

– Ты – не настоящая девушка. – Швырнул окурок в пыль и затоптал. – Ты – иллюзия. Призрак умной, милой, настоящей девушки, которой могла бы стать Изола Уайльд.

– Первая Изола, – пробормотала она.

– Нет, ты! Единственная Изола!

Это снова распалило Джеймса; теперь он кричал, и изо рта у него, словно летучие мыши из пещеры, вырывались застарелые обиды. Изола тут же почувствовала, как похожие на водоросли волосы ползут по извилистым коридорам дыхательных путей к ее легким, и услышала трели мандолины, аккомпанирующей надтреснутому голосу.

Лицо Джеймса превратилось в посмертную маску убийцы – еще один брат, еще одна измена. Он причинит ей боль, как это сделали остальные своими словами, поступками, а иногда и руками, и Изола не в силах пройти через это вновь и стать принцессой, убитой не драконами, а собственными же братьями.

Она заблудилась в единственном месте, которое могла бы назвать домом, – в лесу, который знала как свои пять пальцев. Кровь пульсировала в избитых ногах, шея горела, ребра казались холодными как металл, а уши разрывались от воображаемой бомбежки, когда она рванулась прочь с криком:

– Нет! Прошу, пожалуйста, не причиняй мне зла! Не убивай меня!

Вокруг кружили незнакомые лица, потрясенные, но зачарованные, словно свидетели самоубийства того парня. Вполне возможно, что это те же самые зеваки.

Самым потрясенным из всех был Джеймс. Он разжал кулаки, и его лицо сказало все без слов на языке, которым сам Джеймс даже не владел.

Ослепленная слезами, Изола побежала. Растолкала очередь и ворвалась в пустую кабинку колеса обозрения. Пока оно крутилось, натужно скрипя под восторженные возгласы пассажиров, Изола Уайльд сидела, плотно зажмурив глаза, и открыла их, только достигнув высшей точки.

Как она и предполагала, парень сидел в набитой людьми кабинке. Прямо напротив Изолы – соприкасаясь с ней коленями. На лице его читалось беспокойство.

Вблизи его веснушки казались темнее – а может, это кожа была светлее. Длинные ресницы и ямочки на подбородке. Абсолютно нормальный подросток, не одержимый ничем, кроме печали.

– Зачем ты это сделал?

Парень опустил глаза.

– Проблемы в отношениях? – Изола икнула, вспоминая список причин, о которых говорили в школе. – Травля? Сложности дома? Лекарства?

Она посмотрела на землю далеко внизу. На языке появился вкус бессмертия, и Изола сглотнула его – рюмка текилы, высосанная из костей Смерти сквозь крохотные дырочки, которые мы сами сверлим своими рискованными поступками.

– Наследственность? Предательство лучшего друга? Парень, которого ты любил как брата, проникся к тебе другими чувствами? Твои принцы тебя бросили?

Его глаза походили на тюремные камеры, манящие Изолу к себе, чтобы навечно сделать пленницей.

– Неважно почему. Серьезно. Потом это становится уже неважно.

Не говоря больше ни слова, они обнялись. Изола и парень катались на колесе обозрения, не выпуская друг друга из объятий, не вытирая слез и не глядя вниз.

«Седьмая принцесса»: отрывок

– Пятым драконом, – тихо проговорила мама, – была Ненависть. Два принца – вот и все, что осталось от кавалькады королевских отпрысков, отправившихся на поиски седьмой принцессы. Их охватила паника. Второй брат был самым любящим, и всепоглощающая любовь сделала его страстным, а страсть – безрассудным. Он отчаянно желал отыскать сестру и вернуть домой, пока она и вся семья не пострадали еще больше. Чтобы выгадать время, он захотел ехать через самые опасные земли, но старший брат, верный и непреклонный, заявил, что они не сойдут с обозначенного королем пути. Принцы спорили и кричали друг на друга, и ослепленный любовью второй принц…

– Не надо! – взвизгнула Изола, умоляя сказочного принца не совершать ошибку.

Но мама закончила:

– Принц внял голосу своего сердца, а не трезвому рассудку брата, и это завело его в пасть к пятому дракону, и второй принц больше уже никогда никого не полюбил.

Вставшие часы

Изола еще никогда не чувствовала себя такой одинокой. Она оказалась отрезанной от всех: как ни пыталась, в обществе Лозы никак не получалось оттаять. Изоле было не по себе; она просовывала под маску большие пальцы, но та не снималась.

Изола избегала Эдгара; после случившегося с Джеймсом она вновь отчаянно хотела уберечь соседа от неотступно следовавшего за нею зла, хотя и понимала, что скоро растеряет решимость. Она нуждалась в утешении и только оттягивала неизбежный визит в дом через дорогу, цепляясь за Алехандро, свою комнату и толстую книгу сказок, с которой почти не расставалась.

Тем временем мама Уайльд проводила дни в кровати, ночи – в ванной, а вечера – в Церкви Разомкнутых Сердец.

Походы в церковь не имели ничего общего с теми концентрированными выбросами энергиями, что сопутствовали маниакальной фазе болезни. Изола подозревала, что мама втайне верила: где-то в церкви спрятано лекарство из жидкого золота. Может быть, намазанное на краешки старых монет в чаше для пожертвований или замороженное в слитках, спрятанное внутри алтарных свечей или в створках дверей исповедален, а то и погребенное среди записей личных откровений с сеансов групповой терапии.

Изола не могла осуждать ее попытки принять желаемое за действительное, но все равно обижалась. Как это мама не видит страданий дочери, когда Изола годами облегчала ее, мамину боль?

Отец даже не замечал, что мама покидала дом номер тридцать шесть.

Они просто жили вместе под одной крышей, но каждый – в своей скорлупе.

* * *

Неизбежное наступило в марте. Возвращаясь из церкви, мама хлопнула дверью слегка сильнее обычного и с небывалым энтузиазмом сбросила пальто.

– Представляешь, насколько эти люди наглые! – воскликнула она. – Экзорцизм, Изола! Они попытались подвергнуть меня экзорцизму!

– Чтобы ты пропотела как следует, что ли? – неуверенно переспросила Изола.

– Идиоты! – бушевала мама. – Я просто хотела попробовать сменить обстановку – и вот пожалуйста, на тебе! О, Изола, обещай, что никогда не свяжешься с религиозными психами, особенно такими, которые верят в одержимость!

– Ты же сама отправила меня в католическую школу, – озадаченно заметила Изола. – Совершенно несовременную. Именно в это они там и верят.

Отпрыски весны

Весна привнесла в образ Изолы воздушный налет женственности: открытые плечи, белые платья и волосы, заплетенные в косы, – она играла в девственницу-самоубийцу с жеребячьими босыми ногами. Короткие светлые волоски на бедрах поблескивали в солнечном свете. От нее пахло персиками, а на руках она носила браслеты из бархатных шнурков и камешков, видимо, найденных давным-давно в лесу.

Но весна принесла и кое-что еще.

Эдгар дал ей подержать пухлого розового младенца.

– Изола Уайльд, – объявил он, – поздоровайся с Паком Вивьеном Ллевеллином.

Малыш Пак заворочался, проснувшись в колыбельке из ее рук. Высунул крошечные пальчики из рукавов распашонки. Молочно-серые глаза попытались сфокусироваться на лице Изолы, но потом ребенок сонно моргнул и сосредоточился на золотом кольце, болтающемся на цепочке на ее шее.

– Пак – это из пьесы «Сон в летнюю ночь», а Вивьен – это, по мнению мамы, тоже мужское имя, – пояснил Эдгар, доставая из-под дивана макет. – Честно говоря, мне и самому кажется, что со временем они становятся все страныне и страныне.

Изола ничего не сказала. Она смотрела на ребенка с выражением ужаса на лице.

Эдгар подавил вздох и немедленно устыдился за свое разочарование. Иногда разговор с Изолой походил на монолог на кладбище – как будто его слушало множество ушей, но из-под земли не доносилось ни одного призрачного голоса.

Что-то с ней было не так, но Эдгар ничем не мог ей помочь, кроме своей доброты. По крайней мере, именно так сказала Цветок Лотоса о милой светловолосой соседке и о женщинах в целом, когда он признался матери, что Изола с каждым днем все больше от него отдаляется.

Вот что сказала Цветок Лотоса:

– О, милый, если даже поэты не смогли разгадать тайну женской души, то куда уж тебе?

Прояви к ней доброту и будь всегда готовым выслушать, если она захочет поговорить.

Но высосать из нее чудаковатость не получится, Эдгар.

Это же не яд.

Договор расторгнут

Лес Вивианы выглядел еще хуже, чем в последний раз. Изола не ступала под сень деревьев с кошмарного окончания вечеринки по случаю дня рождения Эдгара – отец, принцы и инстинкт самосохранения вынуждали ее держаться оттуда подальше.

Ей пришлось продираться сквозь заросли ежевики; она даже не узнавала половину трав и ветвей, из которых выросли такие непроходимые стены.

Вдоль Моста Вздохов распустились ядовито-красные цветы. Изола отвела глаза от ярко-красного кольца мухоморов вокруг Дьявольского Чаепития, не желая вспоминать проведенную там ночь. Хуже всего пришлось Жизнесмерти – бессмертное дерево посреди леса быстро угасало. Его ветви оголились, а из трещин в коре вытекала темная густая смола, похожая на кровавые слезы Девы Марии с церковного двора. Колокольчики, которые Изола когда-то привязала к стволу, больше не звенели, даже когда она потрясла их, зажав в кулаке.

Весна сходила с гор в долину уверенным потоком пахучих цветов и теплого ветра, но королевство Вивианы она обошла стороной. Изола выбралась из колючего подлеска и зашагала обратно к дому, но, услышав за спиной странный шум, обернулась.

Громко застонав в унисон, пограничные деревья склонились и сплелись ветвями с соседями – обмен рукопожатиями, негласные договоренности, – образовав плотную стену, сквозь которую Изоле не пройти.

Они отгородились от нее.

Наконец-то – официальный отказ.

– Я не виновата! – закричала Изола. – Это не я ее сюда привела!

Полуночный фонтан

Ей нужно было выбраться из дома. Подальше от мамы, которой становилось все хуже, от кислого лица Алехандро, от вечно пропадающего на работе отца, от громкого пения Флоренс и от неприступного леса, похожего на старого друга, не отвечающего на звонки (кстати, да, настоящий старый друг и впрямь не отвечал на звонки) и от нервно отводящей взгляд Лозы.

Лоза долго и отчаянно пыталась возродить дружбу. Но, в конце концов, она отдалилась, боясь показаться навязчивой, и отношения между ними теперь напоминали волков, укушенных при луне: Лоза стала подругой-оборотнем, появляющейся только в полнолуние. Разговоры свелись к минимуму и в основном состояли из вопросов Лозы, как у Изолы дела и не хочет ли она о чем-нибудь поговорить. Изола чувствовала, что расстраивает подругу, отвечая, что все хорошо. Даже когда они садились за одну парту, Лоза все равно выглядела отверженной.

Хорошо не было. Изола жила словно без кожи. Она не могла закрыться ни от чего.

Но даже в эти непростые времена Эдгар оставался рядом. Ближе к полуночи он прислал набранное прописными буквами СМС с приглашением погулять. Связав непослушные кудри в хвостики, похожие на оленьи рожки, и надев на голову венок из липких маргариток, И зола вышла к нему.

– Идем, я тебе кое-что покажу. – Подмигнув, он добавил: – И это не грязный намек.

Эдгар буквально на днях получил водительские права и одолжил у отца блестящий черный автомобиль. Они мчались по Главной улице, и на секунду Изола подумала, что Эдгар везет ее в «Точку Джи». Она уже собиралась сказать, что у нее нет липового удостоверения личности и достаточно большой груди, но автомобиль проехал мимо подрагивающего от громкой музыки клуба, тяжелую металлическую дверь которого украшали свежие потеки блевотины.

– Прости, Эдгар, я знаю, тебе нравится Гарри Поттер, но это не школа волшебства, – сказала Изола. – Школа Святой Ди на ночь закрывается.

– Ошибаешься, – возразил Эдгар. – Во-первых, – он быстро взобрался на кованый железный забор, – проникнуть сюда ночью не составит труда. А во-вторых, – он протянул Изоле руки, и она с благодарностью приняла помощь, – Гарри Поттер мне не просто нравится: я его обожаю.

Изола засмеялась, отряхивая одежду.

– Проникновение со взломом. Потрясающее свидание.

– Ну, вообще-то, нет. Мы же не идем внутрь. Это больше похоже на… гм-м… прогулку с элементами паркура.

Эдгар повел Изолу по садовой тропинке в сторону монастыря в готическом стиле, постоянно оглядываясь через плечо, словно Орфей, проверяющий, идет ли за ним его мертвая жена.

Изола отчетливо понимала, что Эдгар намеренно загораживает собой школу.

– Что такое? – спросила она, улыбаясь, несмотря на подозрения. – Зачем ты меня сюда привел?

Эдгар остановился, положил руки на плечи Изолы и развернул ее, поменявшись с ней местами. Изола слышала за спиной журчание фонтана.

– Помнишь, как-то раз ты сказала, что ненавидишь зиму?

– Потому что терпеть не могу снег.

– Но теплым он бы тебе понравился? – Эдгар лукаво улыбнулся. – Я тут подумал, раз уж нам не удалось провести зиму вместе, то мне не представилось возможности тебя переубедить. Поэтому…

Он снова развернул Изолу, чтобы, наконец, продемонстрировать ей свой сюрприз: мемориальный фонтан сестры Мари-Бенедикт, в который подмешали мыльный порошок, теперь журчал пеной. Целым морем пушистой белой пены.

– Нравится? – нервно усмехнулся Эдгар. – Ради тебя пришлось несколько раз проникнуть сюда без разрешения.

– Теплый снег… – зачарованно протянула Изола, зачерпывая ладошкой пену.

– Вдобавок пахнет лавандой и, теоретически, делает одежду чище, – добавил Эдгар, до невозможности гордый своим детищем – зимней ночью в апреле.

Взявшись за руки, они вошли в облако пены и двинулись ощупью, пока ноги не коснулись камня, подавая знак – можно забираться в фонтан.

Они приделывали друг другу бороды из пены и пытались играть в снежки, но пахнущие цветами пузырьки лопались в руках. Эдгар и Изола смеялись, брались за руки и танцевали – и из припаркованной машины до Изолы доносились отголоски песни «Смите» – «Этот свет никогда не погаснет». Эдгар улыбался так естественно, что казался И золе похожим на какую-то из ее карт Таро, но она не могла вспомнить, какой аркан, из какой колоды и что именно он обозначал: судьбу или смерть.

– Почему ты это делаешь? – Ее слова походили на легкие семена одуванчиков – белые, пушистые, устремляющиеся вверх.

– Что именно?

Изола перестала танцевать, а Эдгар перестал смеяться. Она приподнялась на цыпочки, чтобы всмотреться в его лицо.

Парень с чудовищными скулами и непомерно длинными руками. Такой, который будет настаивать, чтобы его похоронили вместе с любимой в гробу в форме сердца лицом к лицу. Романтик даже вопреки смерти.

– Что именно делаю? – повторил он.

– Так хорошо ко мне относишься. Ты заслуживаешь большего, чем…

– Чем ты?

Изола чувствовала, что стоит на краю черной дыры – огромного немигающего глаза вселенной. Она глубоко вдохнула и произнесла:

– Чем мертвая девочка.

Эдгар тряхнул кудрявой головой и со смехом переспросил:

– Что?

Он поцеловал, ей руку обжигающе-горячими губами. Снова взял ту же руку, прижал ее к груди Изолы и громко сказал:

– Слушай! Ты это слышишь? – Схватил другую руку и прижал к своей мокрой груди. – А это? Ты жива. Мы живы. Слушай.

– Так громко, – прошептала Изола. Их губы встретились, и она была уверена: не будь у них дыхания друг друга, они утонули бы в этом весеннем снегу.

* * *

Тело Эдгара было несовершенным, теплым и интересным. Волосы на щиколотках почти стерлись из-за скейтерских кед. На тыльной стороне коленей – экзема. Под ногтями – траурные полоски угля. Ногти на ногах неаккуратно накрашены бирюзовым лаком – Порция постаралась. Шрамы от ветрянки и падений со скейтборда. Старый рубец на животе.

– Донорский орган, – тихо пояснил Эдгар. – Умер кто-то молодой, ему было всего около тридцати.

Изола подняла голову с его мощной груди. Прежде он не упоминал о скончавшемся доноре. Она ждала продолжения.

– Ну, то есть, конечно, я был рад, узнав эти новости. Нет ничего хуже, чем торчать в списке ожидания; из больницы звонили посреди ночи и мы ехали туда, меня готовили к операции, а потом врачи приходили и говорили, что орган поврежден, или несовместим с моим организмом, или достался кому-то, кто умирает немного быстрее меня.

Изола провела пальцем по шраму, представляя свой палец скальпелем, чтобы не думать о том, как Эдгар лежал под наркозом в ярко освещенной операционной.

– Неудивительно, что ты ненавидишь больницы, – тихо сказала она.

– Ага, – вздохнул он, крепче обнимая ее за плечи. – И, как я уже сказал, было так здорово наконец заполучить эту чертову почку, но… порой меня до сих пор мучают угрызения совести, – выдавил он, пытаясь выразить свои муки словами. – Ну вроде как я, типа, желал этому человеку смерти… – Он с трудом сглотнул, глядя в потолок.

– И твое желание сбылось, – шепотом закончила Изола. Снова провела по шраму, словно расстегивая его, чтобы увидеть внутри чужие органы. – Но, – так же шепотом добавила она, – разве в каком-то смысле они до сих пор не живы, эти люди? Хотя бы по частям.

* * *

Она проснулась на рассвете и обнаружила матушку По за медитацией на соломенном коврике в гостиной. Должно быть, вибрация паркета под осторожными шагами Изолы потревожила ее нирвану, потому что когда Изола попыталась прошмыгнуть мимо нее в коридор, мама Эдгара, не открывая глаз и не шевелясь, жизнерадостно вопросила:

– Уверена, что не хочешь остаться на завтрак, дорогая?

Обильный завтрак у матушки По:

– клубничный коктейль;

– половинка грейпфрута;

– овсянка;

– бесплатный урок медитации;

– необычайно раскрепощенный разговор о важности контрацепции.

Матушка По вручила Пака Изоле, пока сама хлопотала на кухне. Потеряв дар речи от чудесного вертлявого малыша и либеральных взглядов матушки По («Пожалуйста, зови меня Цветком Лотоса»), Изола не стала указывать на ошибочность ее выводов. Они с Эдгаром не занимались сексом. Изола думала об этом, но, в конце концов, ей оказалось достаточно просто лежать рядом с ним и разглядывать в лунном свете его обнаженное тело, так и не показав ему своих синяков и отметин в виде полумесяцев.

Последний герой

Вот он, наконец-то, – якорь. Хрупкое счастье, соломинка в бурном потоке, за которую она могла крепко держаться, даже когда самого Эдгара не было рядом.

Изола и Эдгар часами говорили обо всем. Даже когда ребенок спал и им приходилось шептаться, лежа на полу под бормочущие на минимальной громкости фильмы, – даже тогда они чувствовали друг друга. Пока Изола заплетала в косичку прядь своих мультяшных волос, Эдгар поедал ломтики персиков. Пальцы сплелись, но тут в церкви вдалеке прозвонили колокола, и влюбленные разъединили руки.

Единственное отцовское правило – «Никаких ночевок!» – последовательно нарушалось с той самой первой ночи, проведенной Изолой в объятиях Эдгара. Конечно, папа Уайльд об этом не знал: Изола просыпалась на рассвете, украдкой прокрадывалась домой и сминала простыни, чтобы создать иллюзию мирного сна в своей постели.

Изола стеснялась рассказать Алехандро о своих отношениях с Эдгаром. «Руслана и Кристобелль с удовольствием бы посплетничали», – с внезапной болью в животе подумала она.

Алехандро снова подолгу пропадал где-то. Больше всего Изола не любила, когда он уходил по ночам. Они спорили, но в итоге он всегда исчезал, и воздух без него становился холодным, а по возвращении призрака – замирал.

В такие ночи Алехандро настаивал, чтобы с Изолой оставалось единственное существо из Детей Нимуэ, хоть на йоту достойное доверия. Винзор всю ночь дулась, и Изола не чувствовала себя в безопасности; если бы Алехандро предупреждал ее о своих планах заранее, она бы оставалась ночевать у Эдгара.

Винзор все равно не годилась в телохранители. Однажды ночью, когда Алехандро отправился в Шотландию обсудить с призраками друидов изгнание какого-то навязчивого духа, Изола поймала Винзор на попытке стащить из комода английскую булавку. Фея утверждала, что хотела сделать из нее крохотный штык для защиты от агрессивного паука. Впервые в жизни Изола порадовалась, что рядом нет дедушки Ферлонга: тот бы обиделся на Изолу, узнав, что она не прибила паршивку на месте.

Краткий экскурс в мятущийся разум испанца

– Я так рада, что ты вернулся, Алехандро! Прости, что накричала.

Алехандро, первый и последний герой, присел на краешек кровати Изолы и приложил палец к губам, другой рукой вертя серебряную пуговицу жилета. Изола не знала, чего ему стоило уйти – ив какую цену обойдется остаться. Алехандро требовалось отвлечься, и он пытался мысленно перенестись куда-нибудь в солнечное место, вроде Испании.

– Хотя я и вправду ненавижу Винзор.

Алехандро улыбнулся и отошел к окну, укрепляя разум в ожидании худшего. Но в полночь, когда принцесса наконец уснула, а Флоренс продолжила шепотом распевать свои песни на лужайке, его рука, словно чужая, развязала галстук и петлей затянула его вокруг шеи Изолы. Алехандро смотрел, как Изола открывает глаза, разбуженная прикосновением холодного шелка и внезапным давлением. Ее глаза, переливавшиеся радугой в лунном свете, сказали все без слов.

Чтобы не убить ее, Алехандро пришлось собрать в кулах всю свою любовь до последней капли. Руки обмякли, он опустился на пол и промолчал до утра. На улице Флоренс хохотала во всю мощь своих легких, наполненных кровью.

Когда Изола открыла глаза и посмотрела прямо на него, на секунду Алехандро перенесся в прошлое, вспомнив, как он лежал, задыхаясь, и холодная слюна пеной выступала на его бледных вспухших губах. Трясущиеся руки опрокинули бутылку, одежда пропиталась абсентом, а девушки, недовольно фыркая, приподняли юбки, чтобы не замочить их, пока Алехандро падал на шелковые индийские подушки. Наконец, он затих, не шевелясь и не моргая, со слегка приоткрытым ртом с влажными посиневшими губами. Прошло достаточно много времени, прежде чем его смерть заметили.

А между тем Алехандро понимал, что время идет, – девушки ушли, а с ними и его плоть, но он все равно не покинул этого мира. То заведение до сих пор оставалось раем для таких, каким был Алехандро при жизни; только трубочки с опиумом сменились чем-то в полиэтиленовых пакетиках и шприцах.

Почему же его жизнь так бездарно оборвалась в таком злачном месте? Он был довольно счастлив: любил сестер, но ненавидел себя из-за каких-то пустяков, о которых сейчас не мог даже вспомнить. Самая младшая сестренка, смуглая в мать и пухлощекая, носила в волосах ленты.

Прошли десятилетия, прежде чем его выдернул из ступора странный шум. Незнакомая машина крушила стены, как разъяренный бык, вроде тех, с какими бились на арене мужчины в его родной стране. Огромные металлические пальцы пронзали потолок, и прогнившие доски падали вокруг Алехандро, который вдруг почувствовал свое тело. Моргнул и посмотрел – как следует посмотрел – вверх на то, чего так давно не видел. На небо. Оно было голубым, как лента в волосах кого-то маленького и очень дорогого. Этот цвет громко звал, перекрикивая грохот механизмов. От долгой неподвижности руки и ноги Алехандро задеревенели, рот пересох, а глаза, казалось, стали огромными.

Он медленно сел, затем поднялся на ноги. Он стоял посреди руин – больше не было ни злачного притона, ни костей, знаменующих место его упокоения. Вынесли ли его оттуда? Он не помнил. Зачем он вообще туда пришел? Прямо перед походом в притон, когда Алехандро еще чувствовал холод, тепло и голод, – что-то там такое было с тремя девочками и самой младшей из них. Алехандро сжал кулаки, силясь вспомнить: на периферии сознания плясали видения, а он водил пальцами по каштановым волосам, перехваченным голубой, как небо, лентой. Снова подняв глаза к безбрежной сини, он вспомнил Лусию, Хасинту и свою Франсиску…

А сейчас, в настоящем времени, пришло утро, и Алехандро понял, что Изола все еще смотрит на него. Неужели ее глаза всегда были такими голубыми?

* * *

– Изола? Пожалуйста, мне надо с тобой поговорить.

Изола собиралась в школу и не стала поднимать на него взгляд.

– Знаешь, я понимаю. То, что случилось ночью. Я знаю, ты не нарочно.

– Спасибо. – У призрака перехватило дыхание. – Это… много значит для меня. Но я хотел бы обсудить кое-что другое.

Изола с силой провела расческой по волосам, все еще отказываясь смотреть на старшего брата-принца.

– Ты меня слушаешь, Изола?

– Нет! – отрезала она и затопала вниз и на улицу.

Алехандро тенью следовал за ней.

– Прости?

На улице накрапывал дождик. Изола оставила зонт дома, и под струйками воды волосы стали на тон темнее; неестественные цвета словно стекли с головы и ручейками устремились в сточные канавы.

– Нет, не слушаю. Потому что ты тоже собираешься сказать, что уходишь от меня. Не пытайся подсластить горькую пилюлю, Алехандро.

Когда они проходили мимо могилы погибшей сливы, призрак наклонился и подхватил что-то из ямы.

– Поверь мне, я этого не хочу, и вовсе не пытаюсь вести себя как джентльмен. Я пытаюсь защитить тебя единственным известным мне…

Изола развернулась к нему лицом и увидела, что он что-то держит на руках. Что-то пушистое, мокрое от дождя и чернильно-черное.

– Это… это кролик?

Создание, очень похожее на кролика, подняло голову, сморщило носик и заявило:

– Ты есть глупый девочка! Я – горгуль!

Зайчик-Бэтмен

Горгуль катался по полу спальни И золы, похожий на черное нефтяное пятно на розовом ковре.

– Я уже давненько за ним приглядываю, – пояснил Алехандро. – Садовые горгульи – очень редкий вид. Слышал, они любят сладкое. – Открыв музыкальную шкатулку, в которой Изола прятала конфеты, он выбрал карамельку, развернул и бросил на пол.

Странное существо понюхало ее, лизнуло крошечным черным язычком и быстро сунуло за щеку. Перекатилось на спину и принялось довольно сосать угощение, болтая короткими лапками.

– Что за, на хрен, садовые горгульи?

Алехандро поморщился, услышав ругательство.

– Он из Детей Нимуэ.

– Мы защищать, девочка и призрак, – хрюкнул горгуль. – Мы охранять. Держать плохих далеко-далеко.

– Совсем как каменные горгульи, которые сторожат соборы, – добавил Алехандро. Попытался передать Изоле музыкальную шкатулку, но она не взяла. Мелодия полилась сквозь ее кудри.

«Горгульи на соборах, – подумала Изола. – Совсем как Бэтмен над Готэм-Сити».

– Есть одна проблема, Алехандро, – вслух произнесла она. – Это дом, а не церковь, – и неважно, сколько благовоний я жгу.

Призрак потряс шкатулку.

– Я не прошу его защищать дом, Изола. Я хочу, чтобы он защитил тебя!

– От чего?

– Сама знаешь.

Изола одернула подол юбки и пожалела, что надела такие тонкие колготы. Синяки теперь четко выделялись на бледной коже: двенадцать черных колец, по шесть на каждой ноге.

– Думаю, ты была права, когда говорила, что она поработила всех остальных. И я не верю, что она хочет тебя убить, – тяжело выдавил Алехандро. – Скорее, мне кажется, что она хочет забрать твою жизнь себе… вселиться в твое тело!

Пораженная Изола послушалась и положила арбузный леденец на пол рядом с черным комочком.

Горгуль был пушистым и очень похожим на кролика, не считая ярко-красных глаз и острых черных зубов, из-за которых казалось, что у него полон рот лакрицы. Впрочем, зверек все равно выглядел очень мило. Правильно произнести ее имя горгуль не мог; он повторял за Алехандро, пока не научился говорить что-то вроде «Солаваль».

– Попробуй просто «Изола», – подбодрила она. – Без фамилии.

– И… Изо… – пробормотал горгуль, выпучивая от натуги глазки-бусинки. – Очень сложно. Буду звать девочка маленькая дурак!

– А я тебя тогда паразитом, – огрызнулась Изола, за что получила предупреждающий взгляд от Алехандро. Его глаза словно говорили на испанском: «Будь паинькой».

Алехандро встал на колени, чтобы прояснить новому стражу Изолы условия.

– Мы будем тебя кормить и давать крышу над головой, а в благодарность за это я попрошу тебя не подпускать одну Дочь Нимуэ к Изоле. Это девочка-подросток, у нее темные волосы, она ходит в черном платье. Удобства ради между собой мы называем ее Флоренс.

– Сделаю Флори-привидешку держаться подальше, – проворчал горгуль.

Его голосок казался одновременно и грубым, и визгливым. Он все время ворчал, а выговор его был неуклюжим, словно первая сыгранная маленьким Моцартом фортепианная пьеса.

– У тебя есть имя? – спросила Изола.

Горгуль уничижительно посмотрел на нее.

– Я садовый горгуль, тупица.

– Нет, не вид, а имя. Вроде того, что мы придумали для Флоренс.

– Нет имя. Не надо.

– И как в таком случае прикажешь тебя называть?

Маленькое создание гордо выпятило мохнатую грудь:

– Садовый горгуль!

– Что ж, придумаем имя попозже, – неуверенно пробормотала Изола. – Алехандро, можно тебя на пару слов?

Они зашли в ванную и заперлись на щеколду. Изола не стала тратить время зря – она скрестила руки на груди и требовательно спросила:

– Что ты задумал?

– Защитить тебя, как и обещал.

– И чем он тут поможет? – прошипела она. – Это просто какой-то дурацкий заяц!

– Горгуль! – донесся из-за двери вопль существа.

– Изола, помни о доброте к братьям нашим меньшим, – тихо укорил ее Алехандро, и его голос эхом отдался от влажной плитки. Пламя свечи дрожало в присутствии призрака. – Все будет хорошо. Обещаю.

– Итак, – продолжила разговор Изола, когда они вернулись в комнату. – Знаете ли, я родилась в год Кролика.

– Я не кролик! – прорычал горгуль. – Солаваль родилась в год дурака!

Следующие несколько дней горгуль пролежал на полу ее спальни. Изола точно не знала, что ему надлежит делать и когда он приступит к своим обязанностям. Она стала называть его просто Зайчиком, от чего горгуль зверел, но кличка уже приклеилась к нему невидимым ярлыком.

– Пожалуйста, просто попробуй, – прошептал Алехандро, когда Изола яростно чистила зубы. – Просто попытайся познакомиться с ним поближе. И, кстати, пока не забыл, – думаю, пришло время помириться с Лозой. Ее явно волнует твое благополучие. Она не желает тебе зла.

Изола сплюнула в раковину.

– Ладно, ладно. Достаточно советов, Святой Пип!

Блицкриг в часовне

– О, мне так жаль, – с облегчением сказала Лоза. – Я думала, ты на меня обиделась, ведь ты держалась так отстраненно, словно…

– Погоди. – По коридору лениво полз розовый дым, поднимаясь к осветительным приборам. – Школа что, горит?

– Хорошо бы, – вздохнула Лоза и неуверенно добавила: – Изола?

Изола не сводила глаз с дыма, который курился и выплетал свою паутину, словно масло в воде. Больше никто его не замечал. Струйка проплыла над ее головой, и Изола услышала запах меда, смолы и цветков вишни.

Аромат волшебной трубки дедушки Ферлонга.

Не обращая внимания на окрики Лозы, Изола, не разбирая дороги, побежала за дымом.

Несколько девочек кричали ей вслед, когда она петляла, чтобы ни с кем не столкнуться, но никто не пытался ее задержать – Изола была неуязвима, пока странный аромат витал вокруг ее головы.

– Дедушка? – громко позвала она, влетев в пустую часовню, и ее голос эхом отразился от склоненных голов изваяний святых и поднятых к небу лиц херувимов. – Дедушка Ферлонг?

Пламя горящих на алтаре свечей подрагивало, а каменный Иисус на кресте над алтарем напряг мышцы живота. Сквозь высокие окна в часовню лился свет, пуская солнечных зайчиков по полу. На потолке крутились покрытые золотой краской звезды. На деревянных скамьях лежали сборники гимнов и псалмов. Чуть дальше по проходу находился вход в бомбоубежище – память о Второй мировой войне и о старой поговорке, что Господь всегда дарует пристанище.

Розовый дым над головой стал ярко-синим, и, несмотря на тишину, Изола почувствовала нарастающее волнение. Она знала эту трубку, как куклу, с которой играла в далеком детстве; меняющиеся цвет и запах дыма всегда были разными, но всегда узнаваемыми. Школа Святой Димфны была единственным местом, куда Алехандро запрещал заходить братьям, и раз дедушка Ферлонг явился сюда, значит, что-то мешало ему вернуться на Аврора-корт.

Дверь в бомбоубежище на задах часовни со скрипом распахнулась, открыв взору Изолы ведущие во тьму ступеньки. Дым поднимался вверх из подземелья.

– Дедушка Ферлонг? – на этот раз робко позвала Изола.

Холодный пол скрипнул, когда она шагнула вперед.

Дверь распахнулась, и в часовню влетел призрак сестры Мари-Бенедикт. Монахиня наступала на подол своего одеяния, а воск со свечи стекал на ее скрюченные артритом руки.

– Спускайся, дитя! – визгливо крикнула она. – Поспеши! Бомбят! – Она потащила Изолу к бомбоубежищу, но та вывернулась и отступила к алтарю. – Бомбы, бомбы! – продолжала кричать сестра. – Что ты творишь? Неужели не слышишь сирены?

Едва с ее призрачных губ сорвалось последнее слово, как на солнце словно упала огромная тень и лучившийся в витражных окнах свет погас. Затем воздух прорезал тревожный вой, такой громкий, что Изола зажала ладонями уши, и ужасный настолько, что у нее застыла в жилах кровь.

Воздушная тревога.

Крыша часовни начала трескаться – штукатурка откалывалась, покрывая Изолу пылью, словно античную статую. Фрески пошли паутиной.

Что-то с силой сбило ее с ног. Изола перекатилась на спину, лихорадочно оглядываясь в поисках нападавшего, но в часовне не было никого, кроме монахини, которая уже спешила к бомбоубежищу. Изола ухватилась за основание алтаря, а между тем высокие свечи гасли одна за другой. Изола закричала, когда двери подвала распахнулись, и ее ногами вперед потащило по проходу, словно на невидимой веревке. Она скатилась по ступенькам, и сестра Мари захлопнула дверь.

Изола оказалась в темноте наедине с колотящимся сердцем. «Живи, живи, живи», – с каждым толчком приказывало оно.

Давным-давно, после самого первого дня в школе Святой Димфны, Изола села на краешек маминой кровати и спросила:

– Почему они построили фонтан в честь этой монахини, которая так плохо к тебе относилась?

– Сестры Мари? – ответила мама, высовывая сонное лицо из-под одеяла. – Ну, насколько я понимаю, раньше она была прекрасной женщиной.

– В смысле, раньше?

– До того, как у нее немного поехала крыша, дорогая. Сестра Мари пережила бомбежку Лондона немцами и так и не оправилась. Честно говоря, ей с каждым годом становилось только хуже. Когда она вела у меня уроки, она ненавидела шум, резкие движения, а в особенности – детей. Ведь дети, как ты понимаешь, – это сплошной источник шума и возни. Она терпеть не могла все, что выбивалось за рамки обычного. Ненавидела сказки, которые мы друг другу рассказывали. И выступила в собственный крестовый поход против того, что называла «порождением дьявола»… одним словом, ее вынудили уйти на пенсию после того, как она сожгла книги Энид Блайтон на задворках библиотеки!

Тогда Изола поняла, что монахиня – ненавидящая свою сущность Дочь Нимуэ, после смерти ставшая осколком. Узнав о ней правду, она избегала шуршащего по коридорам школы призрака сестры Мари, которая застряла в давно оконченной битве и до сих пор прислушивалась, ожидая воздушной тревоги.

Теперь трясло все бомбоубежище. Глубоко под землей сдвигались тектонические плиты. Изола представила себе расколотое пополам небо, с которого вперемешку с дождем и пеплом льется кровь.

Помимо нее, в убежище прятались и другие: девочки плакали, шептали молитвы и спрашивали друг друга, переживут ли они эту ночь. Кто-то сжал руку Изолы, и в хоре рыданий она услышала голос Флоренс, которая повторяла: «Ты привела ее сюда… Ты привела ее сюда…», – а сестра Мари перебирала четки, тараторя слова молитвы на том же языке, на котором пела свои песни мертвая девочка.

Изола кричала и кричала, стуча кулаками в дверь, пока мир вокруг не померк окончательно.

* * *

Изола открыла глаза. В ушах по-прежнему звенело. Она лежала на спине на полу часовни и смотрела на вертящиеся на ниточках золотые звезды под нетронутым потолком. Кто-то подложил ей под затылок сложенный вчетверо блейзер. Изола повернула голову и увидела, что лежит на площадке перед спуском в бомбоубежище, а внизу стоят метлы и бутылки стеклоочистителя. Костлявые пальцы коснулись ее шеи, нащупывая пульс.

– Со мной все хорошо, – пробормотала Изола, пытаясь убрать чужие руки.

– Ну конечно, – проворчала сестра Кей, подхватывая одной рукой свою трость, а другой – Изолу. Должно быть, Изола похудела больше, чем ей казалось.

У входа в часовню собрались девочки, которые принялись ахать и перешептываться, когда сестра Кей вывела Изолу в коридор. Бриджит не было видно. В толпе Изола заметила испуганную Лозу – боялась ли она Изолу или за нее?

* * *

– Моя не понимай.

Изола застонала и потерла лоб костяшками пальцев. Объяснять произошедшее Зайчику – совсем не то, что рассказывать о чем-то Алехандро. Где его вообще черти носят?

– Флоренс. Была. В моей. Школе, – отчеканила она, сползая на розовый ковер, чтобы поговорить с горгулем лицом к лицу. – И дедушка Ферлонг. Я его не видела, но…

– Не видела, – саркастично повторил Зайчик. – Ты дурак. Тебя легко поймать маленькая привидешка!

– Может, я его и не видела, но точно знаю, что он там был! – горячо запротестовала Изола. – У него есть такая трубка…

– На что клюет рыбка, дурачок? – Горгуль воззрился на Изолу глазками-бусинками. – На приманку!

– Но тут все по-другому! – отчаянно воскликнула Изола. – Теперь она трогает не только принцев, а настраивает против меня весь мир! Лес, школа… я с ума сойду, если это будет продолжаться! Мне нужно что-то сделать!

– Что?

– Убить космический цирк. Так сказал Тед Хьюз. Я должна разорвать связь между нами, пока я не… пока я не повторю судьбу Сильвии Плат!

Горгуль поднял одно ухо.

– Моя не понимай.

Внезапно Изола расплакалась – слезы было просто не сдержать. Спустя минуту горгуль положил лапку ей на колено. Первое проявление доброты с его стороны.

Она разгладила ладонью его пушистое ухо и поцеловала горгуля в лоб, умоляя о сострадании.

– Прошу, Зайчик, помоги мне.

Зайчик пристально посмотрел на нее рубиновыми глазками, впервые не огрызнувшись на кличку.

– Раньше осколка так не делать? – спустя несколько секунд уточнил он.

Изола покачала головой.

– Нет, сестра Мари всегда была безобидной.

– Значит, привидешка действует и на нее, – заключил Зайчик, поводя носом.

Недовольное выражение почти исчезло с его мордочки. Изола улыбнулась, и Алехандро вошел в комнату как раз вовремя, чтобы это увидеть. Но знай Изола, что случится дальше, она никогда не впустила бы горгуля в свою спальню.

Мир без сокровища

– Я буду неотступно тебя преследовать, – сказала Изола, лежа на кровати и тупо глядя в потолок.

Горгуль выполз из-под кровати и сел на задние лапки, тревожно принюхиваясь.

Изола уже умоляла, кричала, давила на жалость – дошла даже до самоистязания. Она показала ему самую темную сторону своей души, но Алехандро все равно собирался уйти, и эта безобразная сцена станет его последним воспоминанием о ней.

– Я буду преследовать тебя целую вечность и ты, скорее всего, не станешь возражать.

Как глубоко должна она вонзить в свою плоть ногти, чтобы он поддался? Изоле было наплевать. Если кто-то и заберет у нее мир из плоти и крови – и Эдгара, Джеймса, Лозу, маму и папу, – то пусть лучше это будет Алехандро, а не Флоренс.

– Пожалуйста, Изола… – обиженно прошептал он.

Изола слегка повернула голову, чтобы взглянуть на него. Алехандро ничего не был ей должен: ни защиты, ни доброты, ни даже своего присутствия. Он светился в розоватом свете торшера, а открытое черное окно поджидало, готовое заглотить его целиком.

– Ты не останешься одна, – ласково улыбнулся Алехандро, но в его глазах поблескивала влага. Он подергал за бриллиантовую запонку на манжете. – Горгуль защитит тебя – я заставил его дать клятву. И у тебя будет Эдгар и твоя семья. Пожалуйста, помни, что Лоза тебе не враг. Как и Джеймс, – добавил он, перестав нервно теребить манжету. – Может, ты считала его принцем, но он не такой как мы, Изола Уайльд. В конце концов, он – всего лишь человек.

Теперь призрак стоял очень близко к окну, но Изола не помнила, когда он успел отойти. Она вскочила в последней попытке удержать брата и сбила с тумбочки книгу сказок Пардье.

– Алехандро, послушай! Я доверяю тебе и знаю, что ты не причинишь мне боли! Прошлая ночь была лишь досадной случайностью! – Призрак поморщился, но Изола продолжила: – Со мной все в порядке, так почему ты уходишь? Ты от меня устал? Ты ее боишься?

– Прекрати. – Он произнес это нежно, но с силой, скрытой в одном-единственном слове. Изолу словно отшвырнуло на кровать.

Алехандро медленно присел и поднял «Басни и сказки Пардье». Изола хотела бы оставить книгу там, куда она упала, обвести ее раскрытые страницы мелом, будто место преступления, чтобы все сохранилось так же, как было до ухода Алехандро.

Принц аккуратно положил раскрытую книгу ей на колени, и руки Изолы задрожали, когда она увидела, что смотрит на страницы «Королевы росомах». До чего ужасно, что любящие люди могут друг с другом поступать так, как сейчас – они с Алехандро! Изола перелистнула несколько страниц и замерла, увидев слово «дракон». И хотя Алехандро еще не ушел и у нее оставался шанс его переубедить, Изола вспомнила, как мама ей читала…

«Седьмая принцесса»: отрывок

– Шестым драконом, – выразительно произнесла мама, – было Дезертирство. В конце концов остался только один брат, первый принц. Самый храбрый, который обещал королю и королеве, что все их дети вернутся домой. Его братья пропали, сестра так и не нашлась. И шестой дракон той ночью проник в его мысли, пока принц лежал у затухающих угольков костра. Дезертирство дразнило и кололо его издалека. Первый принц отчаялся, и храброе сердце ему изменило. Верность поискам и памяти царственных братьев испарилась, как дым от последнего горячего уголька на ветру, и принц больше не поднялся и не спас никого в этом мире.

* * *

– Изола Лилео Уайльд, послушай меня. – Алехандро положил руки ей на плечи, удерживая ее на расстоянии. – Отвечу на твой первый вопрос: я не останусь, потому что боюсь, что в моем присутствии ты – в опасности. То, что помутило рассудок моим братьям по оружию, может так же легко одолеть и меня. Это уже доказано.

Изола не могла на него смотреть. Она не сводила глаз со слов, которые мама прочитала вслух много лет назад, и по щеке одна за другой скатились шесть слезинок, падая на пожелтевшие от времени страницы. Каждая разноцветная капля символизировала потерянного принца. Желтая – как мандолина дедушки Ферлонга. Розовая – как пыльца Цветочка. Красная – как спутанные волосы Кристобелль. Черная – как губы Русланы. Темно-коричневая – как глаза Джеймса.

– Второй вопрос: скорее я устану от солнечного света.

Теперь из глаз Изолы катились разные слезы: фиолетовые, как шейный платок Алехандро, пыльно-оранжевые, как его родная страна, серые, как предрассветная лондонская гавань, и, наконец, зеленые, как могилы его трех сестер.

Алехандро расцеловал Изолу в мокрые щеки и напоследок приложился к ее безвольной руке. Вечный джентльмен.

– И отвечаю на третий вопрос: нет, я не боюсь Флоренс. Я не боюсь ничего, кроме мира без сокровища – без тебя, моя bella querida, моя маленькая седьмая принцесса.

Правила горгуля

– Правило один: никакой воды, – повелительно начал Зайчик.

– Почему?

– От воды я слабею. А много воды может убить, – зловеще прошипел он. – Правило номер дальше: никакой мамы.

– Что? Но… она же больна, она от меня зависит!

– Как давно она болеет?

– С… с моего рождения.

– Значит, сможет прожить без твоей помощи.

– Нет, говорю же тебе, не сможет! Когда мне исполнилось десять, ей стало хуже! Она нуждается во мне, она не такая, какой была…

– Что случилось? Когда Солаваль стать десять?

– Я… Я…

– Что случилось?

– Да не знаю я! – взорвалась Изола. – Все, что я помню: она была счастлива, а потом все изменилось. Папа перестал спать с ней в одной комнате, а мама не вставала с постели и сняла обручальное кольцо…

Изола помнила, как однажды вошла в родительскую спальню, чтобы проверить, не умерла ли мама во сне.

Помнила задернутые шторы, спертый воздух и мерное вздымание и опадание холмиков маминой груди под одеялом.

А потом мерцание на тумбочке. Золотое обручальное кольцо, холодное без согревающего тепла руки. И зола стянула его и носила на цепочке на шее, не снимая. Если мама и заметила, то никогда об этом не упоминала.

Зайчик фыркнул, даже не взглянув на своеобразный кулон И золы, и выпалил:

– Правило номер последнее: никаких споров!

* * *

«Будь добра к братьям нашим меньшим», – учил Алехандро, и если бы эти слова до сих пор не звучали на периферии сознания, Изола еще много часов назад вышла бы из себя.

Горгуль прожил в ее комнате всего один день, а она уже боролась с ненавистью к этому кроликоподобному созданию. Он был грубым и бесцеремонным, и он нагло нарушил границы последнего островка стабильности в ее жизни – забрал у нее Алехандро и королевство девочек Уайльд на втором этаже дома номер тридцать шесть. Несмотря на очевидно близкий к человеческому интеллект, он неустанно грыз мебель, рылся в вещах Изолы и получал удовольствие, перетаскивая предметы с места на место и тем самым внося хаос в творческий беспорядок.

Обнаружив, что гость вытащил из ящиков все лифчики и игриво раскидал их по комнате, оставив на застежках следы клыков, Изола еле сдержалась, чтобы не наговорить ему гадостей, но вместо этого предложила горгулю еды.

Тот сморщил черный носик, когда она поставила перед ним блюдце.

– Это что?

– Консервированные сливы, – пояснила Изола, грозя ему пальцем. – Не думай, что я забыла. Прошлой осенью ты их ел, когда дерево еще не погибло. – Горгуль оскалился, и Изола добавила: – Я где угодно узнаю эти клыки.

Отодвинув носом блюдце со сливами, горгуль громко сказал:

– Сливы не ем.

– Тогда что, ревень?

– И ревень.

– Здесь тебе не ресторан, Зайчик.

– Горгуль!

– Ладно! И чем, черт возьми, питаются горгульи?

Горгуль обнажил длинные черные зубки и провел по ним языком.

– Мясо с кровью.

– Сырое, что ли? – неуверенно переспросила Изола.

– Нет, живое. – Он чавкнул губами, но объяснять не стал.

Изола попыталась рассказать ему, почему девочка-призрак объявила на нее охоту и захватила умы ее братьев. Казалось, горгуль твердо придерживался веры в то, что она сама во всем виновата. Как бы Изола ни старалась ввести его в курс дела – Зайчик уже вынес вердикт.

– Маленькие привидения, – проворчал он. – Маленький домик, полный призраков. Сад с вредителями.

Огромный лес с кучей народца Нимуэ, о да. И девочка не хочет от них избавиться! Глупый девочка Солаваль хочет с ними дружить…

– И как это прикажешь понимать?

Горгуль презрительно сморщил нос.

– Глупый маленький девочка дружит с народцем Нимуэ, а потом удивляется, что среди него есть и враги?

Следующие несколько часов Зайчик прыгал по комнате, привыкая к новому месту обитания. Он скакал с кровати на комод, с комода – на стол, оттуда – на подоконник, а с подоконника – на голову Изоле.

Устроившись в ее волосах, он произнес:

– Привидение Флори. Дочка лесной ведьмы. Почему ты дала ей имя?

Изола оставила попытки сбросить его с головы и задумалась.

– Потому что она – девочка, – наконец ответила она, пожимая плечами. – Когда-то она была похожей на меня. По меньшей мере имя она заслужила.

Зайчик свесился с ее лба и заглянул красными глазками-бусинками в ее голубые глаза.

– Странный ты девочка, Солаваль.

А потом случилось нечто чудесное: Зайчик подарил Изоле первую ночь без музыкального сопровождения.

Она так много услышала без пения Флоренс: уханье сов, охотящихся в ночи на мышей, и стрекот сверчков.

Алехандро не вернется. А остальных Изола и не пыталась призвать: если не вернется он, не вернется никто.

Романтика и снежинки

Ради разнообразия на этот раз они ночевали у нее – плачущий ребенок в доме через дорогу убивал всю романтику. Зайчик недовольно ворчал, потому что Изола выгнала его в сад. Отец настоял, чтобы Эдгар и Изола не выключали свет и не закрывали дверь. Они натянули на себя простыню и шепотом разговаривали.

Изола и Эдгар строили грандиозные планы будущих путешествий по миру: пеший поход по сельве Амазонки, полет на воздушном шаре над Непалом. Они замышляли наконец свести вместе Элли Блайт Неттл и Лозу, которые явно нравились друг другу. Теперь, обретя свое счастье, Эдгар и Изола воспринимали одиночество других как трагедию. Когда они целовались, Эдгар случайно продел палец в золотое кольцо на цепочке Изолы и задал вопрос, на который на сей раз она ответила, что мама перестала носить кольцо после десятого дня рождения дочери и теперь Изола хранит его как талисман, напоминающий о том, что маме нужна ее защита.

– Почти как «Властелин колец», – заметил Эдгар, и Изола скорчила рожицу, пряча украшение под воротничок.

– Я слышала, как девочки в школе над этим смеются, – с деланой небрежностью произнесла Изола. – Они говорили… Что оно сведет меня с ума, как свело ее.

Эдгар замер.

Изола задержала дыхание. Они никогда не говорили о ее матери; все эти годы Изола ни с кем не обсуждала, что происходит у нее дома: ни с Лозой, ни с Джеймсом, ни даже с деревьями в лесу Вивианы, хотя те никогда не выдавали секретов, которые она поверяла их дуплам.

– Изола Уайльд, отличаться от других – не преступление, и ты вовсе не сумасшедшая. – Он провел пальцем по ее ключице и холодной цепочке, а затем наклонился ближе, чтобы прошептать ей правду: – Ты волшебная!

В эту секунду Изола заколебалась: иррациональный внутренний голос, так похожий на голос Цветочка, требовал, чтобы она рассказала ему все – мол, Эдгар поймет. Можно позвать из сада Зайчика, и он сразу распознает сущность Эдгара, а потом Изола возьмет любимого за руку и поведет на кладбище, где они найдут свежевыползшего из-под земли призрака и будут жить все вместе на прогнившем плоту реальности.

Но голосок Цветочка заглушил подозрительный голос горгуля. «Дурочка!» – всплыл в памяти его презрительный оклик, и Изола вспомнила, как недоверчиво смотрел на нее в последнее время Джеймс, как он качал головой, щурился и сдавливал губами сигарету. Она поняла, что не может сейчас рассказать Эдгару всю правду о себе – и, скорее всего, не расскажет никогда.

Изола опустила голову, не желая смотреть Эдгару в глаза, пока тот с любовью ей улыбался. Она обвела взглядом извилистое шоссе линии его подбородка с машинами пробивающейся щетины и граффити рубцов от угрей на коже и поняла, что Эдгар – это город, в котором ей хочется жить.

– Нарисуй на мне татуировку, – предложила Изола.

– Легко. – Эдгар взял с тумбочки фломастер, снял колпачок и отодвинул простыню. Изола захихикала и прикрыла глаза, чувствуя, как скользит по руке мягкий кончик фломастера, как кожа впитывает чернила.

– Вот здесь – снежинки, рядом с тыльной стороной локтя. Может, еще одну вот здесь. – Он нарисовал красивую снежинку на выступающей косточке ее бедра. – Тайная снежинка.

– Откуда ты узнал? – прошептала Изола-Ледяная-Принцесса и прижалась ртом к его губам, прежде чем он успел ответить, но быстро отстранилась, задев нижней губой его брекеты. Она приложила к порезу салфетку, пока Эдгар рассыпался в извинениях.

– Ненавижу брекеты, но кривые зубы еще хуже. Видишь? – он потрогал небо, показывая Изоле неровные коренные зубы.

– Не знаю, – с улыбкой ответила Изола. – Мне кажется, кривые зубы выглядят очень рок-н-ролльно.

Когда они снова слились в поцелуе, губы Изолы были липкими от остатков вишневой помады, едва не выболтанного секрета и капельки крови.

«Кривые зубы и рок-н-ролл», – написал утром на стене Эдгар, прежде чем уйти домой.

Ядовитая красота

Изола услышала, как кто-то стучится в окно маленькими ножками.

– Что такое? – прошипела она, приоткрыв окно на щелочку. – Чего тебе, Винзор?

Фея упала на подоконник. Она не ответила, а ее зеленое свечение потускнело до болезненно-желтоватого.

– Винзор? – Изола осторожно подняла ее, и фея судорожно вздохнула.

– Отравленные… цветы, – простонала она.

– Что? – Изола поднесла ее чуть ближе к уху.

– Что… ты наделала? – чихнула Винзор. – Ты распылила яд… ты хотела… меня убить…

На половине крошечного личика феи проступили мерцающие зеленые вены, правый глаз побелел и сочился гноем.

– Нет, нет, конечно, нет! Я…

Зайчик запрыгнул на подоконник и с интересом спросил:

– Кто она?

– Это Винзор. Говорит, ее отравили. Зайчик, что мне делать?

– Вырежи пораженный глаз, – скомандовал горгуль.

– Что?

– Видишь, у нее в глазу яд? Вырежи глаз, а то фея умрет.

Изола заколебалась. Пощупала пульс Винзор – словно муравей под кончиками пальцев.

– И как это случилось? – непонимающе задал вопрос в пустоту горгуль.

Изола не нашла ничего меньше английской булавки, которую когда-то пыталась утащить Винзор. Изола воспользовалась булавкой и глупым буклетом об ампутациях, думая о любимом моряке Кристобелль и о короле Лире.

Зайчик сидел у нее на коленях, заинтересованно глядя на импровизированную операцию.

Глазное яблоко лопнуло как наполненный гноем воздушный шарик; Изола достала его и промыла пустую глазницу последними каплями из фляжки с водкой, надеясь, что этого хватит для спасения феи, которая ей даже не нравилась.

Сплетая сны

Той ночью она услышала, как мама плачет в ванной.

Когда Изола пошевелилась, горгуль запрыгнул ей на грудь. Его когти оказались прямо над ее сердцем.

– Не двигайся, – прорычал он.

– Но мама…

– Она или я, девочка.

– Почему? – прошептала Изола. – Почему я должна выбирать?

Позже ей снился сон, будто она держит лук, вырезанный из костей ее любимых. Она подняла его, натянула тетиву и выпустила пылающую стрелу, словно оскорбление. Стрела попала в цель, и полная луна вспыхнула шаром огня, рассыпающим искры и пепел в ночном небе.

Изоле снились похожие на Версаль школьные сады; мама на лечении, в больничной пижаме, но с улыбкой на устах, гуляет по дорожкам с катящейся рядом капельницей, полной шампанского. Потом мама поворачивается и смотрит на нее. Солнечный луч падает на ее хищные зубы, и отраженный свет взрывается белым, окутывая Изолу. Затем дверь, комната, ослепительное сияние цвета расплавленного золота. С криком Изола проснулась в своей комнате без принцев, жалея, что вообще жива.

В доме царила тишина. Мама спала, отец ушел на работу. Зайчик наблюдал за дремлющей в спичечном коробке Винзор, и в его красных глазах горел странный голодный огонек.

Изола решила выйти на улицу и попробовать на вкус травинку. Конечно, та зашипела на языке, явно отравленная.

«Ты что-то распылил в саду?» – написала она сообщение отцу.

«Да, жутко надоели эти кролики. Не мог найти твое средство, поэтому купил какой-то пестицид. Если будешь готовить овощи, пожалуйста, тщательно их вымой. А еще лучше – сходи и возьми свежих у миссис Ллевеллин».

Изола выключила телефон, прополоскала рот и пошла проверить, как там мама. Теперь стало ясно, почему она всю ночь проплакала: отец отравил ее сад. Он отравил Винзор и бог его знает сколько еще кроликов, цветов, птиц и фей.

Изола поднялась на чердак.

Чердак их дома походил на убежище Анны Франк: потайные лестницы, коробки и целые жизни, упрятанные в пенопласт и картон.

Значительная часть жизни ее мамы теперь хранилась в этих коробках. Дневники, маленькие кусочки ее личности, высушенные и законсервированные, как зародыши животных в банках или лепестки цветов, рассыпающиеся в пыль между старыми фотографиями и исписанными страницами блокнотов. Изола нашла домашнее видео мамы Уайльд о ее бурной молодости: на восьмом месяце беременности мама щеголяла на пляже в бикини, выпячивая вперед живот, словно трофей. Высохшие кусочки верхнего яруса свадебного торта. Детские вещи Изолы: побитые молью ползунки и кружевные чепчики, когда-то скрывавшие безволосую головку. Испанско-английский словарь и почерневшая серебряная флейта.

Фотографии отца – безбородого и, что еще более странно, счастливого.

Она нашла мамины старые медицинские карточки, рецепты на лекарства и рентгеновские снимки сломанной руки и растянутой спины. Также в папке отыскался ультразвуковой снимок Изолы и еще какого-то крохотного создания, которое не смогло появиться на свет.

Изола забрала снимки в свою комнату и расставила их на окне, словно витражи, пропускавшие солнечный свет через мамины внутренности.

* * *

Флоренс, Кристобелль и теперь Винзор – все теперь одноглазые… И куда только они деваются, эти глаза? Изола представила целую полянку глаз, растущих на плодородной земле леса Вивианы. Полог ресниц, моргающие веки, радужки в лепестках… Изола потерла правый глаз и случайно царапнула его ногтем. За ночь он покраснел и воспалился, весь пронизанный капиллярами, похожими на марсианские каналы.

Винзор очнулась через три дня. Усевшись в выстланном салфетками спичечном коробке, она подняла руки, чтобы потереть глаза, и обнаружила пустую глазницу.

Это было ужасно. Фея визжала, колотила Изолу кулачками и рвала на себе волосы. Изола думала, что Винзор будет бушевать, пока совсем не угаснет. Потом Винзор забралась на подоконник, оставляя острыми ручками царапины на дереве. Но когда она попыталась порвать свои хрупкие крылышки, Изола в панике приоткрыла окно, и фея выскочила на улицу.

– Винзор, вернись! – в отчаянии звала ее Изола. – Прости, что так получилось, но мне нужно проверить, выздоравливаешь ты или нет!

– НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! – пропищала фея. – Ты отравила меня и лишила красоты! Жду не дождусь, когда она тебя убьет!

Мясо и кости

К маю шею Изолы обвивал уже весь лунный цикл – те же отметины, что и у задушенных птиц, но больше и четче, словно засосы. Именно за них эти синяки примут девочки в школе. Изола присмотрелась к идеальной ущербной луне в ямочке на шее, к полумесяцу на ключице, и решила замазать отметины тональным кремом и затянуть форменный галстук по возможности туго.

В розовом кусте в паутине госпожи Ферлонг что-то поблескивало. Паучиха сплела прощальный поцелуй. Изола улыбнулась, и на этот раз улыбка коснулась и глаз.

* * *

Лоза приклеила к внутренней стороне дверцы шкафчика фотографии олимпийцев, твердо вознамерившись убрать с живота несуществующий жир до начала летних соревнований по плаванию.

Изола обхватила себя руками, глядя, как Лоза роется в стопках книг: та разыскивала домашнее задание, но, похоже, сомневалась, что оно там найдется. Обе девочки притворялись, что происшествия в часовне не было, но лицо Лозы выражало подлинное беспокойство за Изолу – и это ободряло, пусть Изоле и хотелось не давать подруге поводов для волнения.

– Ты сама не своя, – неуверенно заметила Лоза. – Заболеваешь?

«Ага, тошнит от этого вопроса», – подумала Изола, но вслух сказала:

– Все путем.

– Как скажешь… – Лоза приуныла. – Просто, Изола, не пойми меня неправильно, но ты так сильно похудела…

– А сама-то! – быстро перевела разговор с опасной темы Изола. – Выглядишь совсем как Зена – королева воинов.

Лоза усмехнулась. Изола знала, что подруга не вылезает из бассейна, тренируя мышцы рук и пресса перед грядущими соревнованиями: Лоза постоянно демонстрировала бицепсы и ей, и Элли Блайт, и Джеймсу по любому поводу.

– Думаешь, если я выиграю достаточно ленточек, сестра Кей позволит мне обменять их на хорошие оценки? – пошутила Лоза.

– Ага, а твои родители, может, забьют на все эти «академические успехи», когда ты победишь на Олимпиаде, – закивала Изола.

Помимо домов Артура и Гиневры, в школе Святой Димфны также имелись дома Ланселота (желтый) и Мерлина (зеленый). Красная пластмассовая корона, из тех, что раздали всем девочкам из дома Артура, лежала в заднем углу шкафчика Лозы. Бриджит Маккейд тоже числилась в доме Артура. Красные выигрывали каждый турнир, потому что за команду выступали сильные спортсмены, и победы были заслуженными, но Бриджит и ее подпевалы носили эти короны так, словно те положены им по праву рождения.

* * *

Изола и Эдгар прыгали на батуте на заднем дворе дома По. Пушистые волосы Изолы развевались на ветру, а Эдгар делал неуклюжие сальто, размахивая в воздухе огромными ступнями.

Прыгая, они пытались целоваться – парочка влюбленных, презревших гравитацию.

– Если тебе не нравится Гиневра, – произнес Эдгар, оторвавшись от губ Изолы, – ты всегда можешь выступать в одиночку за собственный дом.

Они столкнулись зубами. Изола засмеялась и отстранилась.

– Например?

– Ну, как Мордред.

– Напомни, кто это?

– Мерзкий плод инцеста, который убил своего отца, короля Артура.

– Ах да. Но на что еще он мог надеяться с таким именем?

Эдгар произнес по слогам:

– Мордред. Чертовски злющее имечко.

– Может, Зайчику Мордред понравится больше, – вслух подумала Изола.

– Что?

Изола тут же приникла к Эдгару в поцелуе. Казалось, они зависли в воздухе на невидимых ниточках, словно гравитация разжала свои удушающие объятия.

* * *

Может, Лоза и была права, говоря, что Изола заболевает. И зола проспала большую часть выходных и плохо себя чувствовала: голос охрип, и ей было не по себе в болезненно худом теле.

Она сняла одежду, встала перед зеркалом и, сощурившись, критически разглядывала свое отражение. Тело походило на фигуру Марии-Антуанетты после того, как рацион из пирожных, сладостей и притворства сменился строгой диетой из редких глотков лунного света, проникающего сквозь тюремную решетку.

Зайчик выполз из-под кровати, и Изола поспешила прикрыться.

– Я проголодаться, – объявил горгуль.

Изола натянула через голову рубашку, пригладила волосы и бросила:

– Так съешь что-нибудь.

– Дурочка, дай мне еды.

– Ты же не ешь ничего из того, что я тебе предлагаю. Только тоннами лопаешь сладкое. Чего ты хочешь?

Зайчик, казалось, осторожно подбирал слова.

– Сливы не ем, – медленно проговорил он. – Только если совсем оголодаю. Ревень не ем. Сладости и мясо, конфеты и потроха, о да.

– Мясо? – повторила Изола, надевая юбку. – Ладно, заскочу в индийскую закусочную по пути домой.

– Не ваше мерзкое мясо! – Красные глаза горгуля вспыхнули, и он облизал верхнюю губу. – Редкое мясо… Вкусные сырые юркие деликатесы…

– Ты о чем?

– Мясо Детей Нимуэ, – пояснил Зайчик. – Волшебное мясо, глупый девочка. Феи, фурии, гоблины, призраки, я ем их всех, да… Но немного, – добавил он, очевидно пытаясь утешить И золу. – Кусочек то там, то сям. Фей, только если они не переборщат с нектаром, а больше всего Зайчик любит единорогов – самые редкие и самые вкусные. Их мясо придает мне силы, чтобы я защищать!

Потрясенная Изола схватилась за кольцо на цепочке.

– Заруби себе на носу, – онемевшими губами промолвила она, – я дала обещание Алехандро кормить тебя и предоставлять крышу над головой. Ты никогда не говорил, что я должна убивать единорогов! Мы так не договаривались!

– Не единорогов! – запротестовал горгуль. – Единорога. Всего одного хватит надолго!

– Но они – вымирающий вид! Я сама никогда их не видела! Им так сложно выживать в нашем мире! Даже в Авалоне для них уже небезопасно! У них только недавно родился первый детеныш за много лет…

– Отлично. Жеребенок – ням-ням. Придаст мне сил надолго, девочка.

– Забудь!

– Тогда забудь о нашем уговоре! Дурочка еще глупее, чем Зайчик думал. Дурочка жертвует свой жизнь ради ребенка чудовищ!

– Они не чудовища! – закричала Изола. – Они умные и чувствительные создания! Они живые, и не тебе решать, когда им умирать!

– В таком случае дурочка сам решил умереть. – Он скрылся в комоде среди детских игрушек, которые Изола так и не отважилась выбросить. Спустя секунду она услышала шорох конфетных оберток: горгуль поедал сладости, припрятанные на черный день.

– А я-то думала, что кормить Цветочка – это жесть, – пробормотала Изола.

* * *

– Я уходить, – объявил Зайчик, словно подросток, который говорит, что уйдет из дома, но надеется, что родители станут умолять его остаться. – Без еды я теряю силы.

Изола и ухом не повела.

– Если я уйдет, ты станешь одержимой, – проворчал горгуль, – и она тебя уничтожит.

– И ты все равно собираешься уйти? – фыркнула Изола.

– Неважно. Ты уже одержимая.

Изола замерла.

– Уже давно. Она собрала вокруг тебя темную силу. Но ты сильнее, когда у тебя есть стены – призраки, русалки и все такое. Зайчик – твоя последняя стена. Нет стены – нет Изолы.

Он запрыгнул на подоконник и носом приоткрыл створку.

– Зайчик, подожди!

Он насмешливо оглянулся.

– Значит, ты все же можешь выговорить мое имя, а?

Горгуль презрительно фыркнул и соскочил с подоконника. Приземлившись, он стремглав рванул в лес, словно порыв ночного ветра. Изола швырнула ему вслед карамельку на дорожку. Ей было наплевать, что сказал мерзкий горгуль. Она сама построит вокруг себя стены.

Когда Изола вытащила из-под кровати листовку, позвонила в Церковь Разомкнутых Сердец и сказала секретарю, чего хочет, первым делом ее спросили не о душевном здоровье, а об имени.

– Люкс Лисбон.

– Будем рады вам помочь, мисс Лисбон. Вы правильно поступили, решив позвонить нам. А теперь, пожалуйста, ответьте на несколько вопросов. Верите ли вы в Бога всем сердцем?

Шива. Вишну. Афродита. Нимуэ.

– Конечно.

Акриловые ногти защелкали по клавиатуре, словно подкованные мурашки по спине Изолы. Она поежилась.

– Ага. И сколько вам лет, мисс Лисбон?

– Шестнадцать.

На проводе повисла пауза.

– Извините, – наконец произнесла секретарь. – Мы не изгоняем бесов из подростков.

«Седьмая принцесса»: отрывок

– Наконец, принцев больше не осталось. Но не осталось и драконов, потому что принцы убили их всех и теперь горячо молились мертвыми руками и губами за любимую сестру. Лежа в логове драконов, принцесса чувствовала, как братья один за другим покидают этот мир, и знала, что за ней никто не придет, и поэтому ей нужно найти в себе силы одолеть последнего и самого страшного дракона.

– Какого?

– Одиночество.

Подростковый экзорцизм

Изола посыпала солью все подоконники и пороги. Повесила на дверные ручки брелоки, а свою бутылку наполнила святой водой, взятой из школьной часовни. Немного святой воды она добавила и в то, чем пользовались родители, – в мамину ванну и папино пиво. На каждом ребре нарисовала защитные иероглифы. Что угодно. Все на свете.

Но всего этого было мало.

В полночь Флоренс постучала в окно. Изоле до смерти хотелось переломать ее костлявые пальцы.

Изола сжала в кулаке стеклянный крест – свое последнее оружие. Больше не было ни братьев, ни Зайчика. К Эдгару идти нельзя. Нельзя подвергать его опасности.

– Это ты привела ее сюда! – крикнула через стекло Флоренс. – Ты призвала мою мать в единственное место, где, как мне казалось, она не могла меня достать!

– Это не я! – завопила в ответ Изола, сползая с кровати. – Я ничего не делала! Я даже не знаю эту ведьму!

Она побежала к маме, которая дремала в своей спальне. Мама перекатилась, освобождая Изоле место, и сонно пробормотала какие-то утешительные слова. Изола зарылась лицом в набитые гусиным пухом подушки, но даже из маминой берлоги слышала пение одноглазой девочки.

Клетка, луна, полоска

Потом произошло самое худшее.

– Ешь, – проворчал папа Уайльд. – Ты тощая как жердь.

Ребра Изолы выступали как доспехи. В доказательство своей правоты отец ткнул ее в бок, и его палец будто вонзился между ребрами. Изола услышала тихий хруст.

Эдгар тоже заметил. Он наблюдал за Изолой, обеспокоенно хмуря густые брови, но ничего не говорил, и Изола была благодарна ему за тактичность, пусть и старалась надевать самую свободную одежду, отправляясь на свидания.

Пока Эдгар выбирал фильм из стопки дисков, Изола взяла с пола блокнот с рисунками и пролистала страницы. Казалось, Эдгар рисовал только ее: портреты в профиль и в задумчивый анфас, с гладкими волосами, с прической, похожей на золотую клетку, с растрепанными вихрами. Блестящие ногти, бледные светлые ресницы, редкие веснушки и отметины в форме полумесяцев – нарисованные углем на бумаге те казались родимыми пятнами.

И внезапно до Изолы дошло, что она больше так не выглядит. Нечесаные волосы свисали паклей, радужные кончики высохли и посеклись, а сама она стала слишком худой для девочки, чья улыбка на рисунках казалась сияющей.

Изола не могла примирить ужас перед Флоренс и одиночество без принцев с бабочками, которых Эдгар заставлял порхать в ее животе. Как она смела искать эти минуты счастья, когда все остальное в ее жизни стремительно катилось под уклон?

«Он заслуживает лучшего», – снова раздался в голове противный внутренний голос, и на этот раз его шепот походил на ее собственный.

* * *

Изола разделась и принялась вертеться перед волшебным зеркалом.

Ее отражение выглядело ненастоящим.

Черные полосы от бедер до щиколоток. Петля из полумесяцев на шее. Но хуже всего – туловище.

Кожа казалась прозрачно-бледной, а вместо ребер Изола видела – и ощущала – остов пустой клетки. Стальные прутья, изогнутые в форме девочки, словно манекен.

– Это не взаправду, – прошептала она. Это все – как бомбежка часовни: морок, галлюцинации.

Изола по-прежнему слышала громкий стук своего сердца, дискотечным битом отдающийся в ушах.

Убийцы

В горшке с розовым кустом госпожа Ферлонг лежала мертвой в своей паутине.

– ВИНЗОР!

Фея почти мгновенно предстала перед Изолой. Повязка из лепестка маргаритки на глазу сочилась зеленым, а сама Винзор тряслась от злобы.

– Что?

– Это ты сделала? – Изола указала на запутавшиеся в серебристых сетях части тела паучихи.

Единственный глаз Винзор опасно загорелся, и она открыла рот, приготовившись все отрицать:

– Нет, не я…

– Не смей мне лгать, чудовище! – рявкнула Изола.

– Я? – Винзор подлетела к лицу Изолы: черты лица еще больше заострились, уцелевший глаз от бешенства едва не вылезал из орбиты. – Я? Это ты чудовище, Изола Уайльд! Ты ненавидишь меня, и всегда ненавидела! Ты хочешь, чтобы я голодала, а этих мерзких насекомых любишь больше, чем меня! Ты отравила цветы, чтобы я умерла! Ты украла мой глаз и лишила меня красоты, и поэтому я тебя ненавижу!

– Уходи, – велела Изола, силясь сдержать горячие слезы. – Уходи из этого сада и из Авалона, и никогда не возвращайся.

Винзор становилась все зеленее и зеленее, словно расплавленное ядерное топливо в миниатюре, и зеленые вены уродливо вздувались на ее личике. Открыв крошечный клыкастый рот, Винзор запищала:

– НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! Неудивительно, что Алехандро бросил тебя здесь на погибель!

Рука Изолы словно сама по себе дернулась вперед и прихлопнула фею. Винзор скорчилась на садовой дорожке, крича от боли и ужаса. Изола подняла ногу в смертоносном армейском ботинке и опустила ее, раздавив фею, как опавший лист.

Вздох, вспышка сожаления.

И неожиданная волна облегчения.

Изола направилась к клумбе: надо было разыскать Зайчика.

Хищник

После первого раза стало намного легче. Зайчику хватало немногого – то крохотная рука, то кукольная ножка. Изола старалась выбирать все блестящие волосы и снимать с тел одежду из листьев и лепестков цветов. Зайчик жаловался, когда животики фей были полны цветов или нектара. Создание, обожающее конфеты, презирало естественную сладость.

– Фей сложно ловить, – пояснил он, чавкая. – Моя рад, что Солаваль ловит их для меня.

– Они всегда здесь вертелись, – пробормотала Изола, роясь в саду, чтобы приманить в него побольше добычи.

– Уже нет, – покачал головой Зайчик. – Дочка лесной ведьмы Флори ловит их и ест.

Но фей было недостаточно.

– Потом было бы здорово попробовать единорога. Проще всего убить жеребенка, – добавил он. – Его легко изловить. С его волшебным мясом моя станет сильным, чтобы тебя охранять!

Изола нагнулась, чтобы вытащить у него изо рта обрывки крылышек феи – жуткие объедки последней трапезы.

– Я уже говорила, что единорогов убивать не стану. В особенности малыша.

– Дурочка убила Винзор, – лукаво ввернул Зайчик. – Дурочка может убить все, что угодно.

У Изолы свело желудок.

– Но ты слишком мало ешь. Мясо пропадет впустую.

– Да, сразу всего я не съем, – согласился горгуль и высунул язык. – Придется закопать его и время от времени отъедать по кусочку. Недели и недели вкусного волшебного нежного мяса.

* * *

Изола уже выбрала следующую жертву. В ее музыкальной шкатулке лежала зажигалка, которую она как-то стащила у Джеймса, пытаясь отучить его от курения. Изола разожгла огонь в камине и принялась ждать. Вскоре она услышала клацанье когтей и увидела, как из трубы сыплется сажа. Похожий на ящерицу дракон сполз в камин, с любопытством принюхиваясь и облизываясь. Ярко-красная шкура, золотистые когти, сам размером с собаку.

Поймав его за чешуйчатую шею, Изола вытащила дракона из трубы и воткнула осколок стекла прямо между темными самоцветами его глаз. Дракон разорвался, как тряпичная кукла, и из зияющей раны на пол посыпались драгоценные камни.

Зайчик радостно запрыгал, когда Изола притащила ему тушу дракона. Она не хотела оставлять себе драгоценности – несомненно, выкуп за какую-то несчастную похищенную принцессу, – и поэтому зарыла их на месте, где раньше росла слива, в надежде, что однажды там вырастет дерево с бриллиантовыми косточками в плодах.

Наверху Изола нашла горгуля, играющего с золотыми когтями дракона. Подкрепившись живительным мясом волшебного создания, он снова довольно трескал сладости. Изола выполнила свою часть сделки и теперь надеялась, что Зайчик выполнит свою.

– Я одержима. Как ты и говорил, – прошептала она и постучала пальцами по холодному стальному пруту, заменившему ей ребро.

– Ага. Привидешка-Флори берет над тобой верх, – кивнул горгуль. – Она въедается в тебя все глубже и глубже, и скоро не останется никакой Солаваль – только девочка-призрак во плоти.

Изола присела и усадила горгуля к себе на колени.

– Как мне с этим покончить?

– Медленно, – вздохнул Зайчик и ласково куснул кончик ее пальца. Раньше она никогда не видела в нем сочувствия. Интересно, насколько испуганной она выглядит? А может, все дело во вкусном угощении. – Зайчик поможет. Зайчик пойдет наверх! – добавил он, приподнимаясь на задних лапках. – Высоко-высоко, как каменные горгульи в церкви, да-да!

«Седьмая принцесса»: отрывок

– Седьмая принцесса проснулась в пещере, слабая, исхудавшая, но живая. Она услышала в песне ветра голоса братьев и сначала подумала, что видит сон, пока зов не раздался снова с вершины горы. Принцесса вышла из пещеры – решимость придавала ей сил – и, тяжело дыша, полезла на гору. Братья не позволяли ей остановиться, и она добралась до вершины, где лежал, свернувшись калачиком, последний дракон. Он спал в окружении сладостей, драгоценностей, длинных прядей светлых волос и собранных в кучи костей шести принцев.

Изола испуганно спрятала лицо в ладони, но мама продолжила:

– Некоторые кости были обуглены дочерна. Драконы, очевидно, закатывали пир. Тихо, чтобы не разбудить дракона, плачущая седьмая принцесса подобрала с земли камень и отрезала свои золотистые волосы, чтобы связать самые острые кости в длинный меч размером почти с себя.

Волосы, мясо, цветы

Изола встала на час раньше обычного – все равно почти не спала – и провела этот лишний час перед волшебным зеркалом. Оно уже почти не разговаривало, только из последних сил писало короткие слова на мертвых языках. Связно оно произносило лишь пару фраз: «НЕ ХОДИ В ЛЕС», «НЕ ДОВЕРЯЙ ДЕТЯМ НИМУЭ» – справедливые предупреждения, высказанные, увы, слишком поздно.

Битый час Изола провозилась с прической, уложив волосы с помощью лака и щетки в большую светлую клетку, похожую на пустой улей. Показалась Зайчику, который важно восседал на трюмо.

– Как тебе?

Горгуль хрюкнул, и Изола усадила его в самодельное гнездо. Почувствовала, как его теплое тельце шевелится, устраиваясь поудобнее, и, к своему удивлению, поняла, что его близость успокаивает.

– Викторианские девочки сажали моя в чепчики, – пожаловался он. – Там было просторно.

– А мальчики куда тебя девали? – спросила Изола, укладывая волосы так, чтобы клетка замкнулась вокруг постояльца.

– В суп. Ну, – торопливо исправился он, – пытались, о да. Но Зайчика не так просто изловить, мисс Умница!

– К сожалению, сейчас двадцать первый век, и все обратят внимание, если я приду в чепчике.

– А вот это на твоей голове не заметят?

– О, конечно, заметят, – мрачно кивнула Изола. – Но они всегда обращали на меня внимание, что бы я ни делала.

* * *

– За этой ужасной прической мне не видно доску, – прошипела Бриджит, сидевшая позади Изолы на уроке французского.

– Что это за воронье гнездо? – пробормотала ее соседка по парте. – Выглядит совершенно безумно.

– Как и ее мамаша, – фыркнула Бриджит.

– Folie, – шепотом бросила через плечо Изола. – По-французски это значит «безумие».

Бриджит и ее подруга разинули рты, не зная, что ответить.

Острые зубки маленькими Эскалибурами царапнули Изолу по черепу.

– Хороший девочка, – раздался одобрительный шепоток из густой массы волос. – И кто теперь дурак?

* * *

Когда на следующий день отец высадил Изолу у школьных ворот, шел дождь. Прикрыв голову ранцем, Изола помчалась по садовой тропинке и пробежала по коридору, оставляя за собой грязные следы и не обращая внимания на злобные взгляды одноклассниц.

Она отнесла горгуля в туалет на третьем этаже, которым никто никогда не пользовался, и сунула под сушилку для рук. Зайчик выглядел очаровательно, но люто дергался. Его мех разгладился под струей горячего воздуха. Шерстка лишь слегка намокла, но после сушки распушилась, как у длинношерстного кота. Изола изо всех сил старалась подавить смех, но отдельные смешки все же прорывались, и возмущенный Зайчик укусил ее за палец, когда она подхватила его, чтобы вернуть в золотую клетку.

Обычно к четвертому уроку он принимался ерзать, зевать, покусывать Изолу и жевать прутья клетки. Изола начала класть в волосы сладости, которыми Зайчик мог перекусить. В понедельник она воткнула в волосы карамельную трость, которая торчала, словно деревянная палочка из прически гейши. Полоски напомнили Изоле о чулках Флоренс, и она занервничала, но Зайчик наконец успокоился.

– И она еще жалуется, что мы постоянно к ней цепляемся, – пробурчала Бриджит, проходя мимо И золы по коридору. Когти горгуля впились в макушку Изолы. Она зашипела от боли, и Бриджит кинула на нее злобный взгляд.

Зайчик приглушенно бормотал всякий раз, когда до Изолы доносился хотя бы запах духов одноклассниц, поэтому она воткнула в улей волос ярко-розовую вертушку. Цвета и движение отвлекли горгуля. Изола словно была матадором, машущим шелковой тряпкой на испанском ветру. Зайчик, со своей стороны, вел себя по-бычьи упрямо и своевольно.

Как ни странно, это сработало. Ребра Изолы по-прежнему напоминали железные прутья, но кожа с каждым днем становилась плотнее. Синяки никуда не девались, шея так и горела, а голос то и дело срывался. Но когда горгуль находился так близко и целыми днями нашептывал ей на ухо разные слова, Изоле было легче, и иногда она даже снова чувствовала себя человеком. Как и горгульи на соборах, он оберегал Изолу, и его дар отгонять духов окружил ее собственной невидимой золотой клеткой, но Изола поспешила изгнать этот образ из сознания. Она не хотела впускать Флоренс в свои мысли, опасаясь ненароком призвать упомянутого демона.

В обмен на защиту Изола расширила ареал поисков еды для Зайчика. Она по-прежнему корила себя за это, но была очень благодарна маленькому существу, выполнявшему последнее пожелание Алехандро. По дороге из школы домой она начала рыскать по чужим садам, чтобы ловить там фей, а однажды поймала лесного черта, которого Зайчик шустро заглотил и тут же потребовал добавки.

Старый сад матушки Синклер был богат магическими созданиями. Феи, раньше жившие в саду Уайльдов, перебрались сюда, опасаясь девочки-призрака. Они не боялись Изолы и только улыбались, когда на них падала ее тень.

Шли недели. Изола старалась жить нормальной жизнью. Отец, как всегда, хмурился. Мама, казалось, удивлялась тому, что Изола от нее отдалилась, но молчала. Изола виделась с Эдгаром почти каждый вечер, перед этим уговаривая Зайчика остаться дома. Тот горящими глазами смотрел, как она переходит через дорогу. Изола не знала, как он отваживает Флоренс, но горгуль определенно окреп, подпитываясь другими магическими существами, и вокруг него образовалась аура, излучающая потайную силу.

– Возможно, так называемая лесная ведьма – это сама Вивиана, – вслух подумала Изола, когда отец высадил ее у школьных ворот. Ее ноги уже давно не ступали в лес, по которому она бродила с тех пор, как научилась ходить. Изола уже почти не помнила цветов грибных шляпок на полянах, чириканья птиц в кронах деревьев и инициалов, которые ее родители в пору влюбленности выцарапали на коре Жизнесмерти.

Зайчик пошевелил лапками, крепче вцепляясь в волосы Изолы, чтобы не упасть, и проворчал:

– Чего?

– Ты меня понял. Нимуэ. – Изола сорвала с клумбы свежераспустившийся нарцисс, поднесла к носу и глубоко вдохнула цветочный аромат. – Может, это она за всем стоит. В конце концов, лес назвали в ее честь – может, она подумала, что я не заслуживаю таких братьев, и поэтому отняла их у меня.

– Вряд ли, – фыркнул Зайчик. – Нимуэ – это легенда. Совсем как Бог у людей. Все хотят сказку о неземном происхождении.

– То есть, ты в это не веришь или не советуешь верить мне?

– И то и другое.

Изола рассеянно покрутила цветок в пальцах. С болью вспомнив, что у нее дома больше нет нуждающейся в пище феи, сунула нарцисс за ухо, а не в карман.

– Тогда откуда взялся ты?

Зайчик наклонился и прикусил ухо Изолы, пытаясь вытащить оттуда цветок. Схватив его зубами, он выплюнул нарцисс на землю, думая, что этим проявляет свою заботу. Его зубки были острыми, как иглы шприцов.

– Пришел, когда понадобился глупой девочке.

Вода и камень

Наконец наступил день летних соревнований по плаванию. Изола пыталась уложить волосы в уже привычную высокую прическу а-ля Мария-Антуанетта, но ей мешало что-то у корней. Запустив руку в волосы, Изола достала то, что там запуталось, – нитку жемчуга, напоминавшую о зверствах русалки с пляжа Кровавой Жемчужины. Изола испуганно вскрикнула, и камешки упали в раковину, гремя по водостоку, словно крики утопающих.

– Я не боюсь, – сказала Изола. Затем повторила это громче, стараясь, чтобы голос не дрожал: – Не боюсь. Я тебя не боюсь.

Принцы возвращались в ее жизнь в том же порядке, в котором исчезали, – в обратном порядке первого появления. В голове непрошено всплыл образ русалки, появившейся на волнах словно океанский дух. Окровавленная, она с ласковой улыбкой звала к себе шестилетнюю И золу, протягивая к ней манящие руки. Ее Кристобелль. Но как насчет русалки с пляжа Кровавой Жемчужины – серийной убийцы с соленой кровью, которая охотилась в доках и гротах и убила бесчисленное множество людей, ослепленная ненавистью к одному человеку? Почему в этом существе проснулась необъяснимая любовь к ней, Изоле Уайльд?

Восседавший на школьном ранце Изолы Зайчик своим тяжелым взглядом пришпилил И золу к месту, словно бабочку.

– Русалка. Она пыталась причинить тебе вред?

– Да, пыталась, и у нее получилось.

– Не бойся, – заверил Изолу горгуль. – Флори поняла, что Солаваль снова под защитой, и теперь пытается натравить на нее призраков. Но моя здесь. Моя оставаться.

* * *

В раздевалке Изола застала Лозу за растяжкой. Лоза помахала ей, но Изола не нашла в себе сил улыбнуться в ответ.

Изола не принимала участия в соревнованиях. Она подделала почерк отца и написала записку с объяснением причин, и Зайчик с облегчением выдохнул. Но Изола все равно переоделась в свой костюм дома Мордреда – платье Гиневры, выкрашенное в черный цвет. Ей хотелось рассказать Эдгару что-нибудь забавное. Он посмеется, представив себе Изолу в траурном платье у бассейна, усиленно притворяющуюся воодушевленной школьным праздником.

Половину всего, что Изола в последнее время делала, она совершала исключительно ради того, чтобы было что ему рассказать.

Сев у бассейна, Изола смотрела, как Лоза взобралась на тумбу, готовясь представлять дом Артура на четырехсотметровой дистанции. Она легко победит, но, как всегда, яркая лента не имела значения; Лоза лишь хотела улучшить свой прошлогодний результат.

Сестра Кей дунула в свисток, девочки прыгнули в воду, и зрители принялись хлопать, топать и подбадривать пловчих криками. Девочка из дома Гиневры уже отставала.

Лоза доплыла до стенки и развернулась, и Изола по привычке захлопала и крикнула:

– Вперед, Лоза!

Возможно, все дело в воображении, но подруга словно поплыла быстрее, рассекая руками гладкую поверхность воды. Навстречу ей плыли другие участницы соревнования, значительно уступавшие Лозе в технике, на другом конце бассейна барахталась девочка из дома Гиневры, а в середине под водой расцветало что-то темное. Быстро разрастающееся красное облако.

– Что это?

Слова Изолы потонули в криках болельщиков, но Зайчик ее услышал. Он поерзал, чтобы посмотреть на происходящее сквозь зачесанную вверх челку.

– Что?

Ярко-красное облако двигалось вслед за пловцами.

– Похоже на кровь, – непонимающе подумала вслух Изола. Неужели кто-то ударился головой о стенку?

А затем кровь свернулась и поднялась к поверхности – разумное существо.

– Нет, – выдохнула Изола.

– Что?

– Кристобелль.

– Слушай сюда, – настойчиво произнес Зайчик. – Солаваль в безопасности. Русалка не причинит ей вреда. Не здесь.

Но Русалка с пляжа Кровавой Жемчужины направлялась к Лозе.

Изола еще не пошевелилась, но Зайчик находился слишком близко к ее возбужденному мозгу: он почувствовал, как вращаются шестеренки и принимается решение.

– Нет! – завизжал он, когда Изола вскочила и с разбегу прыгнула в бассейн.

Крики толпы под водой воспринимались словно белый шум, будто треск волн между радиостанциями, шипение в небе между ударами молний. С крепко зажмуренными глазами Изола погрузилась на дно. Когда она их открыла, на нее смотрело прекрасное лицо.

Русалка улыбнулась Изоле. Вокруг их голов в воде плавали облака волос: одно – красное, как Марс, другое – белое, как Луна.

Кристобелль глянула в дальний конец бассейна, где Лоза уже выигрывала сама у себя состязание, и Изола сжала руку русалки, в отчаянии качая головой.

В коже Кристобелль не было ни одного пузырька воздуха.

Изола хотела спросить: «Кристобелль, что она с тобой сделала?», но на ее лице читались лишь ненависть к Флоренс за этого двойника-русалку и злость на лесную ведьму за разрушенные жизни двух девочек.

Кристобелль взяла свободную руку Изолы, легко удерживая пленницу на дне бассейна. Ее волосы начали оплетаться вокруг Изолы, кандалами сковывая ее руки. Одна прядь ласково скользнула по лицу.

Кристобелль ухмыльнулась – оскал синего под водой частокола зубов, – и Изола почувствовала, как что-то сдавливает шею. Она уже не могла думать ни о чем другом, кроме неминуемой смерти. «Ну, хотя бы Лоза цела», – промелькнула в голове мысль. Русалка подняла руки – вместо ракушечных ногтей из ее пальцев торчали черные рыболовные крючки. Красная мушка на щеке, казалось, приобрела очертания полумесяца.

Они стояли нос к носу, и Изола больше не пыталась вырваться. Похожие на водоросли волосы все туже обхватывали ее шею, но как только Кристобелль поднесла пальцы-крючки к правому глазу Изолы, Зайчик пулей выскочил из копны волос подзащитной, разинув пасть в немом реве. Черные когти устремились к кровавокрасному мрамору единственного глаза Кристобелль.

Русалка завизжала, и Изола вмиг оказалась свободной от ее коварных локонов. Кристобелль отвернулась, но Зайчик успел проткнуть когтем родинку на ее щеке – след от крючка ее любимого моряка. Кристобелль снова закричала и рассыпалась на обжигающе-горячие пузырьки, а горгуль обмяк. Изола потянулась за ним, и тут чьи-то руки обхватили ее за талию.

Внезапно она словно пушечное ядро устремилась к поверхности, рассекая разделяющую миры воду с воплем идущего по родовым путям младенца. Затем до нее донеслись перепуганные крики монахинь и школьниц, а ее спасительница, запыхавшаяся Лоза, прокричала ей на ухо:

– Я могла бы побить личный рекорд, идиотка!

Изола отчаянно цеплялась за подругу. Куда же подевался ее защитник? Невольно потянувшись к кольцу на шее, она нащупала горгуля, свернувшегося у нее на груди прямо над сердцем.

Она подняла глаза на обеспокоенные лица вокруг. Прислушалась к себе и хрипло вдохнула воздух перетруженными легкими.

Сердце выстукивало соло громче, чем когда-либо.

Слабости

Зайчик ослаб, но не умер. Вынырнув, он принялся чихать и сыпать оскорблениями, но Изола шикнула на него и всю дорогу домой несла пострадавшего на руках, поглаживая мягкую шерстку и подрагивающие усики. Задев переднюю лапу горгуля, Изола поняла, почему вода причиняла ему вред.

Как и у настоящих горгулий, его маленькое тельце постепенно превращалось в камень.

* * *

Объедки. Изола выкопала спрятанную на клумбе фиолетовую фею, разорвала ее на части и принялась совать кусочки в пасть горгуля. Тот кашлял и давился, но проглотил все, а потом Изола отнесла его на чердак, обернула старыми детскими одеяльцами и села в кресло-качалку, не спуская больного с рук.

– Попрощайся с мальчиком, – прошептал Зайчик, пока они качались в тусклом свете солнца, проникающем сквозь запыленное чердачное окно.

– С кем?

– С мальчиком, который тебе нравится. К которому ты ходишь каждый день.

– С Эдгаром?

Горгуль сморщил розовый носик; имя «Эдгар» нравилось ему не больше, чем «Изола».

– Он больше не в безопасности, ведь Зайчик больше не может его защищать.

Изола резко выдохнула:

– Зайчик, ты и Эдгара защищал?

– Я есть хороший горгуль! – с отголосками былой гордости выдохнул он.

Изола прижала его к груди еще крепче.

– Спасибо.

– Но сейчас глупый девочка должен сказать мальчику «прощай», – медленно продолжил Зайчик. – Мальчик в опасности, пока Зайчик нездоров. Привидешка до него доберется.

– Да, я знаю. Хорошо.

– И привидешка сейчас попытается добраться до Солаваль. Но Солаваль сильная. Она себя защитит.

Изола кивнула, хотя горгуль уже закрыл красные глаза. Он тяжелел у нее на руках.

– Хорошо, – повторила она. – С тобой все будет тип-топ, Зайчик, обещаю.

– Зайчик, – вздохнул маленький горгуль. – Прежде никто не давал моя имени. Моя нравится имя «Зайчик».

Когда он уснул, Изола притащила для него с чердака свою старую люльку и поставила у кровати. Потом присела, чтобы медленно-медленно зашнуровать свои ботинки.

Если бы Изола собиралась выйти замуж за Эдгара, она побежала бы к нему по проходу, метя пол церкви кружевным медово-золотистым шлейфом, еще до первых нот марша Мендельсона. На десерт гости ели бы засахаренную сирень, свадебный торт испекли бы со сливовым ликером и взбитыми сливками, на горячее подали бы рыбное филе из хвоста Кристобелль, а потом молодые жили бы в дупле дерева в лесу Вивианы – вот о чем Изола мечтала в своих одиноких странствиях по тайным коридорам школы Святой Димфны.

Она перешла дорогу в последний раз.

Выдохшееся шампанское

– О, привет! – воскликнул Эдгар, открыв ей дверь.

Изола Уайльд стояла на его крыльце, как всегда красивая, но чуть более безумная, чем обычно.

Ее волосы превратились в огромное мокрое гнездо из косичек и узелков, неестественный цвет кончиков выцвел до нежных пастельных тонов, а вплетенные в прическу бусины напоминали талисманы. Выкрашенное в черный цвет платье Гиневры тоже насквозь промокло.

– Ты больше не можешь меня видеть, – прошептала она.

Эдгар открыл дверь пошире, но Изола не стала входить, поэтому он вышел на крыльцо и с тихим смешком сказал:

– Ну, ты не невидимка, поэтому…

– Я имею в виду, – чуть громче произнесла Изола, – что нам больше нельзя видеться. Все кончено.

– Что ты имеешь в виду?

– Я не хочу это продолжать, Эдгар! – Изола схватилась за волосы и зажмурилась, как будто желая оторвать себе голову. – Ты заслуживаешь лучшего!

– Что случилось?

Изола испуганно открыла глаза.

– Ничего.

– Нет, что-то произошло. Рассказывай.

Эдгар попытался взять ее за руку, но Изола отшатнулась, словно вампир от чаши со святой водой, и попятилась по ступенькам.

– Просто держись от меня подальше! Пожалуйста, не подходи ко мне!

Эдгар не мог не двинуться за ней следом. Его шаги повторяли ее, и со стороны они выглядели парой, танцующей вальс на расстоянии.

– Изола, что не так? Прошу, расскажи мне, что случилось!

– Я больше не хочу с тобой встречаться! – завизжала она, продолжая отступать со двора. Голос сорвался, на глаза навернулись слезы, а щеки залил румянец. – Все кончено!

– Почему?

– Потому что из водосточной трубы шампанского не нальешь!

– Что-что?

– Это значит, что ты не сможешь спасти добро от зла! Не сможешь спасти меня от нее\

Эдгар остановился в конце подъездной дорожки, а Изола в слезах рванула к своему дому. Асфальт, по которому она бежала, представлялся Эдгару рекой Стикс. Он пошарил в пустых карманах – монет, чтобы заплатить перевозчику, не нашлось.

– От нее? – повторил Эдгар, нацеливая взгляд на второй этаж дома через дорогу.

«Седьмая принцесса»: отрывок

Почуяв золото волос принцессы, большой дракон открыл глаза. Увидев перед собой седьмую принцессу с самодельным мечом из костей братьев, он заревел, но рев быстро перерос в оглушительный хохот. Люди в далеких деревнях побежали в укрытие, испугавшись грома и землетрясения.

– Ты больше не сможешь удерживать меня здесь! – смело заявила принцесса. – Я – седьмая принцесса, а ты остался совсем один!

– Но ты ведь тоже одна, – заметил седьмой дракон, в своем веселье выпуская из ноздрей грозовые тучи. – А я – Одиночество. Как ты надеешься меня победить?

Две Изолы

Ошеломленный Эдгар сидел за кухонным столом. Что сейчас произошло? Он чувствовал, что решение приняли за него: кто-то невидимый взял его за плечи, развернул и направил по пути, которого он не выбирал.

Одной ногой Эдгар качал колыбельку Пака, а руки невольно потянулись к карандашам и блокноту. Все еще не в себе, он начал рисовать – а затем, обнаружив, что штрихами наносит ресницы на портрет Изолы Уайльд, вырвал лист из блокнота, смял и кинул в мусорное ведро. Промахнулся – попал в Кассио, который обозвал его всеми худшими словами из лексикона десятилетнего мальчишки, пнул ведро и затопал наверх. От шума Пак проснулся и заплакал, но Эдгар подхватил его на руки, пока Цветок Лотоса не начала ругаться, и выбросил в ведро блокнот.

Когда мама попросила его сходить за покупками, он тупо кивнул, мысленно находясь совсем не в доме номер тридцать семь, а где-то в темных колючих зарослях.

Купив на Главной улице тканевых подгузников для Пака и семян для Цветка Лотоса, Эдгар зашел в городскую библиотеку. Углубился в поиски, но не нашел в каталоге ни единой книги, хотя и перепробовал все варианты написания имени «Пардье, Лилео».

Он даже не понимал толком, зачем ищет экземпляр этой книги. Вряд ли Изола снова воспылает к нему нежными чувствами, если он прочтет наизусть несколько строк из ее любимого сборника сказок. Вопреки здравому смыслу он потратил минуту на поиск в Интернете по имени и фамилии – «Изола Уайльд». Поиск принес плоды: в местной газете Эдгар обнаружил ее недавнее фото. Изола с комом сладкой ваты в руках стояла на фоне сияющей неоновыми огнями вечерней ярмарки, а рядом с ней маячил Джеймс Соммервелл. Джеймс улыбался, а Изолу, видимо, застали врасплох – ее рот был открыт, когда фотограф нажал на кнопку.

* * *

В конце Главной улицы Эдгар увидел красный автомобиль с нарисованными на капоте усами и постучал в окно. Джеймс опустил стекло и высунул руку, стряхивая пепел с сигареты.

– Чего надо?

– Джеймс? Я – Эдгар, помнишь меня?

Джеймс лениво затянулся, казалось, смеривая его взглядом, и Эдгар переложил пакеты с покупками из одной руки в другую.

– Ага, – наконец протянул Джеймс.

– Можно задать тебе вопрос?

«Ты любишь Изолу? – рвалось с его губ, до этого успев полностью заполнить разум. – И, что еще более важно, любит ли она тебя?»

– Дай-ка угадаю, – фыркнул Джеймс. – Изола крутит с тобой динамо?

Эдгар не ответил, и Джеймс довольно нервно рассмеялся, прикуривая очередную сигарету. Затянулся и продолжил:

– Слушай, скорее всего, дело не в тебе. Она просто такая. Сначала делает что-то одно, потом сразу противоположное. Словно пытается быть двумя Изолами сразу. – Его лицо стало равнодушным. – Надеюсь, ты тот, кого она ищет.

Эдгара охватило смятение.

– Я видел вашу фотографию, – выпалил он, пока Джеймс переключал передачу, намереваясь продолжить движение. – Совсем недавнюю, где вы с Изолой на каком-то карнавале. И я просто подумал, ну, вы…

Джеймс снова рассмеялся, сощурив темно-карие глаза.

– Мне нравилась эта девушка, чувак, – признался он, игнорируя невысказанный вопрос. – Я думал, что смогу снова сделать ее счастливой.

– А кто говорит, что она несчастна? – Эдгар почувствовал, что щеки краснеют от этого мнимого пренебрежения. Неужели это он сделал ее такой печальной?

– Это из-за ее мамы, приятель, – ответил Джеймс, качая головой. – Уже семь лет прошло, а она до сих пор несчастна из-за мамы.

Эдгар вспомнил слова Изолы о болезни мамы и о том, как она винила в этом себя и свое рождение. Провел рукой по голове – волосы на ощупь внезапно показались колючими – и холодно произнес:

– Ее мама не могла уберечь себя от болезни, Джеймс. В этом никто не виноват.

– Ага. Именно так Зола всегда и думала. Что ее мама не выбирала, болеть или нет. Ну конечно.

Молчание было таким же невыносимым, как и разговор. Джеймс заполнил паузу, выдохнув дым из ноздрей, словно дракон.

– Она словно пытается жить чужой жизнью, – спустя несколько секунд тихо сказал он, глядя прямо перед собой. – Не знаю, может, она подхватила это от своей психованной мамаши. Думаю, именно поэтому она постоянно меняет внешний вид, понимаешь? Как будто пытается приспособить к себе вторую личность.

– Ага, – кивнул Эдгар, и моментально вспомнил – словно обухом по голове ударили. – Типа вроде как первая Изола была настоящей Изолой… – пробормотал он себе под нос.

За автомобилем Джеймса выстроилась уже вереница машин. Водители нетерпеливо жали на клаксоны; Джеймс и Эдгар услышали это одновременно и вынырнули из глубоких вод своих тяжелых мыслей.

Когда красная машина тронулась, а окурок Джеймса вылетел из окна, словно нежное прощание, Эдгар задумался.

Неужели в этом все дело? Неужели Изола думает, что из-за общего имени с покойной сестрой поэта должна расплачиваться за годы, которые не суждено было прожить первой Изоле? Раньше она говорила, что считала, будто умрет в девять лет, и с того самого девятого дня рождения жила в подсознательном ожидании смерти, которая так и не пришла. А теперь, в шестнадцать, не знала, как жить дальше.

В брюхе волка

С наступлением сумерек Изоле стало хуже. Горло сжималось, грудь впала и остыла, а синяки на ногах пульсировали в ритме сердца. Она чувствовала, как по спине клацают драконьи когти, холодные и прочные. И все это – из-за мертвого тела, найденного в лесу по пути в школу. Все потому, что ей не хватало духа убить единорога, который все равно бы не пережил очередную зиму.

– Все будет хорошо, – успокаивала ее мама, баюкая Изолу в объятиях, пока та рыдала, не объясняя причин.

– Ага, – всхлипнула Изола, вытирая рукой нос, поглощенная мыслями о стеклянном кинжале в форме креста и о похожем на Сумрака детеныше единорогов где-то в лесу – ее обратном билете в ненормальную жизнь. – Все будет хорошо.

Зайчик свернулся в клубок под одеялом Изолы. Он почти не шевелился – все четыре лапы превратились в серый камень. Вдыхая, он хрипел, словно легкие тоже постепенно затвердевали.

– Зайчик, я тебе помогу, – прошептала она в его мягкое ушко и провела трясущимся пальцем по мордочке. – Я… – Она нервно сглотнула. – Я раздобуду для тебя еды.

Она надела черные армейские ботики, выключила свет и на секунду почувствовала покой, понимая, что братья возвращаются к ней, пусть и таким извращенным способом.

Следующим на очереди был Джеймс.

Телефон Изолы завибрировал, и она ответила, увидев на дисплее номер друга. На другом конце линии звенела напряженная тишина, и Изола предположила, что больше ничего от Джеймса не дождется. Оставив телефон рядом с горгулем, она проскользнула вниз, нетерпеливо ожидая появления Алехандро, в каком бы жутком обличье тот ни явился.

Уже сгустились синюшные сумерки, и Изола стояла на краю пропасти во все еще влажном платье девочки из дома Мордреда.

Деревья на опушке леса склонились перед ней, взывая к Изоле голосами, слишком высокими, чтобы разобрать слова – возможно, предостережения, а быть может, радостные приветствия. Изола несла фонарик и острый осколок зеркала. Она нервно щелкнула кнопкой фонарика и, устремившись вперед, своим оружием прорезала колючие заросли. Древние деревья слишком ослабли, чтобы бороться. Космический цирк явно испустил дух.

Изола коснулась обручального кольца на цепочке – оно похолодело почти до температуры стальной клетки ее ребер. Небо темнело, и по мере пути кольцо становилось все холоднее, словно компас ведя ее по расчищенной лесной тропинке.

Кольцо вывело ее к Дьявольскому Чаепитию. Детеныш единорога был там, словно ждал Изолу.

Он подрос и больше не был нежным созданием из книги сказок. Гладкая черная шкура (редкость, потому что чаще всего встречались голубовато-белые и серые единороги), короткий золотой рог, фиолетовая грива и хвост всех цветов радуги. Жеребенок стоял в центре кольца из мухоморов. Над ним висела белая клетка, такая же, какой Изола увидела ее в первый раз. Между прутьями так же торчала нога покойницы в изодранном чулке. На костях уже почти не осталось мяса.

Жеребенок с любопытством поднял голову, оторвал кусочек плоти с лодыжки и с аппетитом принялся жевать.

Изола стояла за пределами поляны, сжимая осколок зеркала так крепко, что острый край врезался в ладонь. Кровь стекала по руке, красно-черными буквами выписывая на коже пять букв ее имени.

Ножки жеребенка, слабые, как у антикварного столика, подогнулись, и он улегся в гнездо из перьев. Он раздувал ноздри, чуя волнение Изолы. Выплюнув пережеванное мясо, поднял окровавленную мордочку и черными глазами обозрел окружающий лес.

Изола шагнула вперед.

Единорог распахнул глаза. Красивые ресницы слегка подрагивали. Он не боялся Дочери Нимуэ.

Изола присела на корточки рядом с ним. Коснулась его шеи.

В доме номер тридцать шесть горгуль перестал дышать.

Изола привлекла жеребенка к себе.

– Зайчик, прости. Я не могу. – Осколок стекла выпал из окровавленных пальцев на траву и перья. Изола зарылась лицом в гриву единорога. – Сумрак, мне так жаль!

Жеребенок игриво взбрыкнул задними ногами. Ласково наклонился и уткнулся мордой в лицо И золы, не обращая внимания на бегущие по ее щекам слезы.

Изола запустила пальцы в его мягкую гриву. Поцеловала в макушку и снова прошептала:

– Мне так жаль, малыш Сумрак.

Под чьей-то ногой хрустнула веточка. Тень – на пару тонов темнее окружающей ночи. Тучи расступились, и из-под их плотного одеяла показалась полная луна.

– Кто здесь? – закричала Изола, испугав жеребенка, и принялась нащупывать на земле осколок зеркала. – Это ты, Флоренс? Нимуэ? Или лесная ведьма?

Из тени вышла женщина.

– Никто из названных тобой, дитя! – пророкотала матушка Синклер.


Часть V

Подростковый экзорцизм

Пусть слышим мы, как нам псалмы поют в тоске святой,

О той, что дважды умерла, скончавшись молодой.

Эдгар Аллан По

Оружие из костей

– Матушка Синклер!

– Единственная и неповторимая. И она вовсе не Сумрак. – Матушка Синклер рассмеялась. – Эту малышку зовут Зарей. А Сумрак – вон там, – кивнула она в сторону деревьев.

Из тени выскользнул огромный единорог, ступил на поляну вслед за матушкой Синклер и тряхнул темной головой. В серебристом свете луны его блестящая черная шкура казалась мокрой. Серебряный рог слегка светился, и Изола выключила фонарик. Единорог был стройным и мускулистым, а не таким скелетообразным, как она себе представляла.

– Сумрак, – тихо поздоровалась Изола.

Единорог хлопнул пушистыми ресницами и в ответ склонил царственную голову. Осколок в руке Изолы внезапно показался ледяным и неестественно огромным. Изола спрятала его в складках платья.

– Он теперь – предводитель единорогов, – поделилась матушка Синклер, с гордостью гладя Сумрака по шее.

– Я думала, он из сказки, – удивленно прошептала Изола.

Матушка Синклер тихо усмехнулась:

– Он, наверное, думал то же самое о тебе.

Сумрак довольно фыркнул. Витой рог засиял золотом, словно звезда, и тут же снова померк.

– Ах ты, хвастун, – хихикнула матушка Синклер, почесывая ему нос. – Пытаешься произвести впечатление на юную Леди?

– Я не Леди, – прохрипела Изола. – Я пришла сюда, чтобы убить жеребенка!

Она уже душила ничего не подозревающих фей и зарезала дракона, не причинившего ей никакого вреда. Она чуть не утопила Зайчика и едва не убила Сумрака – точнее, Зарю. С отвращением к себе она вытянула руку с осколком, который замерцал в лунном свете, словно зуб дьявола.

– О да, – задумчиво произнесла матушка Синклер, но не забрала у Изолы смертоносное оружие. – Да, но Леди из племени единорогов тоже убивала, если возникала такая необходимость. Именно так и должно быть. Но Леди всегда знала, когда стоит остановиться, – как и ты, Изола. Ты бы не причинила боли малышке Заре. Я бы не пришла сюда, если бы в тебе таилось зло. Сегодня ты продемонстрировала верность Детям Нимуэ, и, что еще более важно – доказала свою верность Ей.

– Кому?

– Нимуэ, кому же еще! – воскликнула матушка Синклер, всплескивая руками, – Госпоже этого леса.

– Нимуэ, – выдохнула Изола. – Так это она – лесная ведьма?

Матушка Синклер покачала кудрявой головой.

– Нимуэ – госпожа всех лесов на планете, дитя. Ведьма, что живет в этом лесу, поселилась здесь вопреки воле Нимуэ. Год назад она явилась сюда и обустроилась в дупле старого дерева, того самого, с красной ленточкой и золотыми бубенцами. – Матушка Синклер печально посмотрела на Изолу. – То, что живет в этом дереве, виновато в появлении Флоренс и в том, что случилось с твоими принцами. Это из-за нее в мир вышло зло, из-за нее лес оказался на краю гибели. Она – твой истинный враг. Флоренс просто подпитывалась этим злом, пока не обрела силу, чтобы забрать твоих братьев и вселиться в тебя.

– И все эти ниточки ведут к ведьме. – Изола убрала осколок зеркала в карман. Выпрямилась, топнула ногой в армейском ботинке и сказала: – Я должна добраться до этого дерева.

Мимо пролетел пыльный цветок, привлекший общее внимание. В глазах матушки Синклер промелькнула тоска.

– Как и все достойные поступки, этот дастся тебе непросто, – сказала она и, перейдя на незнакомый мелодичный язык, что-то прошептала Заре.

Малышка лежала на земле, пожевывая травинки, но встала на покачивающиеся ножки и успела лизнуть руку Изолы, прежде чем матушка Синклер подтолкнула маленького единорога вперед и, в последний раз глянув на Изолу из-под пушистых ресниц, Заря растворилась во тьме.

– Ты ей понравилась, – улыбнулась матушка Синклер. – Что ж, детка, это для тебя.

В круг влетели шесть бутонов, и каждый в воздухе преобразился – без волшебных палочек, магической пыльцы и колдовской абракадабры – в шесть парящих над землей знакомых предметов, покачивающихся в ритме сердец давних возлюбленных.

Дары феи-крестной:

Фиолетовый шейный платок Алехандро;

Горстка розовой пыльцы;

– Пыльца фей, – пояснила матушка Синклер. Изола спрятала этот подарок в карман платья, вспомнив, что пыльца может исцелять доброе и уничтожать злое.


Любимый кинжал Русланы

(фурия никогда не позволяла Изоле его трогать);

Изола взяла его, восхищаясь самоцветами на холодной стали. Рукоятку украшала гравировка «Для Изолы», и при виде этого кишки И золы сплелись в морской узел.


Красно-белая жемчужина из волос Кристобелль;

Зажигалка с инициалами Джеймса;

– И последнее, но не менее важное, – объявила матушка Синклер, указывая на парящий в воздухе подарок.


Блестящий белый лук с тремя белыми стрелами.

Изола встала на цыпочки, чтобы до него дотянуться. В ее руках лук померк, и она поняла, из чего он сделан: из дочиста обглоданных Зайчиком костей, дерева из мандолины дедушки Ферлонга, ребер утонувшего моряка Кристобелль и стальных прутьев заржавевшей птичьей клетки. Тетива – струна мандолины, туго обвитая паутиной.

– Сумрак тебя отвезет, – сказала матушка Синклер, пока Изола осматривала стрелы из гладких тонких костей.

Раздвоенные копыта единорога ударили по земле, и Сумрак моргнул зеркальными черными глазами, глядя на Изолу. Она несмело погладила его по радужной гриве. Рог снова позолотел – Сумраку было приятно.

С довольным вздохом матушка Синклер приготовилась следовать за Зарей.

– Матушка Синклер! – окликнула ее Изола. – А что мне с этим делать?

– Спасать твоих принцев, маленькая Дочь Нимуэ.

– Но… Матушка Синклер! Подождите!

Но давно умершая шотландка шагнула за пределы кольца грибов, окружавшего Дьявольское Чаепитие, и растворилась в вихре цветков жимолости, и Изола внезапно поняла, что в этой жизни они больше никогда не встретятся.

Трудный путь Изолы и Сумрака

Ветер хлестал по ногам Сумрака, летевшего сквозь ночь. Изола крепко обхватила его шею и изредка моргала, уткнувшись лицом в разноцветную гриву, такую же прохладную, как она всегда себе представляла. Копыта выстукивали по земле мерный эльфийский марш, испанское болеро.

С деревьев свисали странные лианы, похожие на петли лассо. Сумрак мчался вперед, и Изола чувствовала, как сокращаются мышцы его ног, как перекатываются под ней его гибкие кости. Ветви деревьев как нарочно цеплялись за волосы Изолы и хвост единорога. Пауки сплели огромную сеть в кустарнике, такую плотную, что Сумрак резко остановился, испуганно выпуская пар из ноздрей.

– Тихо, тихо, все хорошо, стой! – Изола вытащила кинжал Русланы и наклонилась, чтобы рассечь серебристые сети. Сумрак в страхе тихо заржал. – Все нормально, Сумрак, не шевелись!

Она разрезала спутавшую его передние ноги паутину, и Сумрак поспешил вперед, ударяя копытами по земле в ритме колотящихся в унисон сердец коня и всадницы.

Изола не узнавала эту часть леса. Здесь на бревнах и мхе цвели ядовитые красные цветы, и когда Сумрак наступал на них, в воздух поднимались струйки багряного дыма.

На Изолу нахлынула внезапная усталость. Мозг словно залил холодный расплавленный свинец. Вскоре он начал стекать ниже, собираясь в твердые шарики в ладонях и подошвах, и Изола устроилась на спине Сумрака поуютнее, вплетя пальцы в его гриву. Единорог замедлил бег, перейдя на рысцу, и принялся оглядываться по сторонам, словно выискивая, где бы прилечь. Хватка Изолы на рукояти кинжала ослабла, и острие резануло ее ладонь. Изола тут же встрепенулась, растерянно моргая, а затем достала шелковый платок Алехандро и накрыла им ноздри и пасть Сумрака, а сама задержала дыхание и вжалась лицом в мягкую гриву. Поняв, что выбрались из удушающего поля дымных цветов, оба глубоко вдохнули чистый воздух, и странную усталость внезапно как рукой сняло.

Впереди послышался долгий вой, стремившийся, казалось, прямо им навстречу. Изола прикрыла глаза, вспоминая воздушную тревогу в школьной часовне, но Сумрак не сходил с тропы. Они вышли на небольшую полянку и увидели там «Пепито», ржавую машину Джеймса, смятую как жестянка после удара о дерево. Зажатый клаксон непрерывно гудел, лобовое стекло было разбито вдребезги. Из-под двери вытекал тонкий ручеек крови, устремляясь прямо к корням древней ивы.

– Джеймс! – выкрикнула Изола, но Сумрак продолжил бежать, недовольно фыркнув, когда Изола неуклюже попыталась спешиться на ходу. Через секунду призрачное свечение его рога осветило чей-то силуэт на тропинке. Сумрак от испуга попятился, и Изола чуть не упала.

Осоловелый Алехандро преграждал им путь, невидяще глядя перед собой. Его бледные губы приоткрылись, и на подбородок стекла струйка слюны.

Сумрак тряхнул головой и лягнул стоящего на тропинке испанца. Изола испуганно вскрикнула, но Алехандро просто упал на кучу листвы, дергаясь от заполнившей вены отравы, а Сумрак перепрыгнул через агонизирующее тело и помчался дальше во весь опор.

– Это все не взаправду, это глюки, – пробормотала Изола, и ее слова унесло порывом ветра, взъерошившим гриву единорога. – Это просто значит, что мы приближаемся к цели.

Теперь вместе с ними бежали и другие животные, осмелевшие от присутствия единорога. Рыжие сполохи мелькали между копыт – из подлеска выскакивали лисицы. Кролики выпрыгивали из нор, птицы вылетали из тайных гнезд. Яркие, как самоцветы, глаза сов неотступно следили за бешеной скачкой, а пыхтящие волки бежали по следу копыт. Змеи ползли по опавшим листьям, крысиные когти скребли по камням, небо заволокли крылья летучих мышей – все лесные жители радовались Изоле и подбадривали ее визгами, писками и подвываниями. Древние деревья качались, ободрительно поскрипывая, а месяцами прятавшиеся под кустами цветы наконец высунули головки из травы, распустили бутоны и добавили свои мелодичные голоски в общий хор.

Дети Нимуэ тоже присоединились к всеобщему ликованию. Соломенные лесные черти спешили за Изолой, а в свисте ветра слышались нежные голоса

фениксов, поющих и выдыхающих раскаленный воздух, который обдавал Изолу и Сумрака ласковым теплом. Белые перья мужчин-лебедей устилали тропинку, и копыта Сумрака втаптывали их в землю.

Жители леса сопровождали их до самого очага болезни, отравившей весь лес, и остановились лишь на самой границе спутанных ветвей и мрака. Посреди поляны Жизнесмерть казалась чернее полуночи. Ее голые ветви буйно разрослись, из трещин в коре вытекала смола. Луна в чернильном небе в просвете между верхними ветвями казалась надкушенной.

Окружающие деревья зашелестели, чтобы нарушить внезапно повисшую тишину. Изола легко спрыгнула со спины Сумрака и похлопала его по крупу. Единорог отошел к деревьям, его рог потускнел, а настоящая луна отразилась в настороженных черных глазах.

– Наверное, это оно и есть, – вслух произнесла Изола, накладывая стрелу на лук и поджигая ее наконечник драгоценной зажигалкой Джеймса. Огонь моментально вспыхнул, и Изола натянула тетиву, целясь в воображаемое сердце Жизнесмерти.

Изола выстрелила как раз в ту секунду, когда в нее врезалось что-то тяжелое. Стрела пронзила землю у корней дерева, а Изола упала, но тут же откатилась подальше.

Флоренс – гниющее лицо наполовину спрятано под грязной челкой.

– УХОДИ! – закричала мертвая девочка, поднимаясь одновременно с Изолой.

Но Изола не собиралась отступать. Теперь она понимала, что лесная ведьма мучила Флоренс точно так же, как та теперь мучила Изолу. С этим нужно покончить.

– Флоренс, послушай! – закричала Изола, отталкивая покойницу. – Убив ведьму, я освобожу тебя! Она держит тебя здесь, помнишь?

– Помнишь? – лающим голосом передразнила Флоренс, сжала кулаки и мощным ударом в челюсть снова сбила Изолу с ног. – Ха! С чего бы это? Ты же не помнишь!

Изола подняла глаза и увидела в трясущейся руке Флоренс стеклянное распятие.

– Но ты должна дать мне убить…

Изола откатилась в сторону, когда Флоренс резко опустила осколок зеркала, словно осиновый кол, готовый пронзить сердце вампира. Осколок воткнулся в землю. Секунду Флоренс пыталась его вытащить, но отшатнулась от летящего в нее кинжала. Изола пнула ее, сбив с ног, и на этот раз они поменялись местами: безоружная Флоренс – на земле, а Изола с кинжалом Русланы возвышается над ней. Тяжело дыша, обе девочки уставились друг на друга и бесконечно долгую минуту не двигались.

– Давай же! – выплюнула Флоренс. – Бей! Чего ты ждешь?

Изола опустила кинжал.

– Матушка Синклер права, – просто сказала она. – Ты мне не враг. – Она отвернулась от призрачной девочки и зашагала к упавшим на землю костяным луку и стрелам. Нагнулась, подожгла наконечник второй стрелы и натянула тетиву.

– Что ты делаешь? Не смей…

Прежде чем Флоренс успела договорить, вторая стрела вонзилась в Жизнесмерть, и дерево тут же вспыхнуло пламенем.

– НЕТ! Мама! – завыла Флоренс. Она вскочила и вцепилась ногтями в спину Изолы. Костлявые пальцы сквозь платье впились в стальные ребра, оттаскивая Изолу назад.

Вспышка, крик, фонтан крови.

Осколок зеркала в грязной ладошке Флоренс окрасился алым.

Пленительные очи Аннабель Ли

– ИЗОЛА!

Она подняла руки к лицу. Бегущая из правого глаза кровь запузырилась под пальцами. Крик раздался откуда-то спереди, и Изола машинально шагнула вперед в знакомые объятия.

Не может быть, не может быть, не может быть…

– Может, – произнес взволнованный голос, и Изола поняла, что невольно озвучила свои мысли. О да, с Зайчиком, Эдгаром и мамой она чувствовала себя уверенно, но не верила, что находится в безопасности и под надежной защитой. По-настоящему безопасно было только с ним.

Изола растопырила пальцы и прищурила левый глаз, стараясь вернуть окружающий мир в фокус.

– С тобой все хорошо, – быстро заверил ее Алехандро. – И будет просто прекрасно, принцесса, обещаю.

«Где я уже это слышала?» – задалась вопросом Изола, словно в мороке. Она оглядела поляну, быстро моргая, чтобы изгнать порхающие перед глазами звездочки.

Ее принцы. Их не убили. Это только в сказке братья-принцы не успели вовремя добраться до сестры, но защитники И золы пришли на помощь своей принцессе. И впервые за долгое – очень долгое – время Изола обрадовалась, что она – не героиня сказки, что ее не придумала какая-то грустная французская писательница и драконы еще не победили.

Казалось, будто поляна забита до отказа, и грудь Изолы словно распухла от сладкой боли, давя на прутья птичьей клетки ребер. Изола не возражала против обжигающей боли в правом глазу, неразборчивых криков призрака за спиной и напуганных лиц братьев-принцев. Они вернулись к ней, и Изола была счастлива.

– Прекрати! – услышала Изола срывающийся на хрип визг Флоренс. – Отпусти!

Краем глаза Изола заметила Флоренс, барахтающуюся в стальной хватке Русланы. Фурия отпустила ее, но лишь затем, чтобы тут же толкнуть в Колодец Желаний. С громким всплеском и сполохом золотой чешуи Кристобелль могучим хвостом сбила Флоренс с ног, и русалка с фурией вместе пришпилили надоеду к краю воды.

– Пыльца! – пропищал кто-то над ухом Изолы.

Розовый шарик – Цветочек! – радостно порхал вокруг головы Изолы, а Алехандро сунул руку в ее карман, не отводя другую от лица сестренки. Изола почувствовала, как ее руку отодвинули от правого глаза, и резко втянула в себя воздух, когда в пустую глазницу посыпались зернышки пыльцы. Изола дернулась, но текущий по щеке горячий ручеек крови уже иссяк, а Алехандро снял с ее запястья шелковый платок и туго перевязал глаз, чтобы рана поскорее затянулась.

Голова уже не шла кругом; Изола окрепла и стала цельной, обменяв один глаз на принцев. К ней вернулись все, кроме Джейми, – правда, слегка дымные, будто волшебная иллюзия, и более эфемерные, чем раньше. На крахмальной манжете Алехандро сверкал бриллиант, и еще два мерцали в его глазах, обеспокоенно изучавших И золу.

– И зола, – певуче протянул дедушка Ферлонг, и она на секунду закрыла здоровый глаз, чтобы это имя, произнесенное принцем, омыло ее теплой волной.

– ОТПУСТИТЕ МЕНЯ!

Изола распахнула глаз – Флоренс кричала во весь голос и брыкалась с удвоенной силой. Прежде чем кто-либо успел вымолвить хоть слово, Изола вырвалась из объятий Алехандро и приземлилась на колени на поросший камышом берег. Подняла руку и изо всей силы ударила Флоренс.

– Да что с тобой такое? – загремела Изола, когда Флоренс вновь истерически завизжала. – Что ты с нами сделала?

– Изола… – снова произнес дедушка Ферлонг, и в этих трех слогах отчетливо слышалось нежелание старика потакать насилию. Но Изола подняла руку, останавливая его.

– Что? – зарычала она на мертвую девочку.

– Я просто… хотела… привлечь твое внимание! – провыла Флоренс, безуспешно пытаясь освободиться из железных рук фурии и русалки.

– Что ж, теперь я вся твоя, Флоренс, кем бы ты ни была. – Изола наклонилась ближе к пленнице, суровым взглядом пытаясь проникнуть под темную челку. – Что ты пыталась до меня донести?

– Изола, – внезапно вклинился Алехандро. – Подожди, думаю, я…

– Нет, нет, я не хочу! – выкрикнула Флоренс и скорчилась в грязи.

Изола не стала слушать ни брата, ни Флоренс. Схватив пленницу за волосы, она подняла ее с берега на свет, исходящий от пылающего дерева.

И, отведя последнюю прядь сальных волос от лица, подсвеченного в ночи оранжевыми отблесками пламени, Изола ахнула и попятилась, увидев наконец свою мучительницу.

Посмертные маски

– Она похожа на меня, – выдохнула Изола. – Почему… Почему она выглядит в точности как я?

Потрясенные принцы одновременно вздрогнули. Флоренс снова взвыла, спряталась за занавесом нечесаных волос, присела и закричала, уткнувшись лицом в колени. Руслана, не в силах сдержаться и не прийти на помощь страдающей девочке, потянулась было к рыдающему привидению, но, передумав, отстранилась.

– О, querida, – тихо простонал Алехандро.

– Алехандро! Почему мы с ней на одно лицо?

– Я… – Испанец сглотнул так тяжело, что кадык туго натянул ткань воротничка. Все принцы смотрели на него, и их застывшие лица начали краснеть от ярости. – Я только сейчас понял, что она… ну…

– Дорогая моя, – донесся из-за деревьев милозвучный голос, – неужели ты еще не поняла?

Изола и принцы развернулись. У пылающего дерева стояла стройная женщина. Невредимая, она отошла от чернеющего ствола, ангельски улыбаясь Изоле. Шапку кудрей на голове украшал черный венок из веток и листьев. На шее висело ожерелье из мертвых фей, на запястьях – цветочные браслеты. Растрепанные волосы напоминали Леди из племени единорогов, а хрустальные ноги были покрыты трещинами, словно у проснувшейся красавицы. Длинная юбка-паутинка и корсет из болотных трав и воробьиных косточек.

Изола отступила на шаг назад.

– Я тебя знаю.

– А я знаю тебя, – кивнула лесная ведьма и грациозно присела в реверансе. Затем вышла из всепожирающего огня и встала темным силуэтом на фоне красного жара.

– Ты – моя героиня, – выдохнула Изола. – Ты – Лилео Пардье.

Призванный дух

– Что здесь происходит? – закричала Изола. – Почему ты здесь?

Она угрожающе ткнула пальцем в сторону Лилео.

– Все будет хорошо, – улыбнулась лесная ведьма. – Обещаю.

Опять эта фраза!

– Мама! – провыла Флоренс, и Изола дернулась – что?

Кристобелль крепче прижала к себе перепачканного двойника Изолы, баламутя и без того грязную воду в пруду.

Лилео с горящим в глазах любопытством шагнула к Изоле. Казалось, она не услышала крика Флоренс.

– Я здесь потому, что ты меня вызвала, помнишь? – тихо заговорила она, и голос ее звенел, как колокольчики на красной ленте. – Тот сеанс прошлым летом? Ты хотела, чтобы я пришла, Изола. Ты сама этого захотела – после того, как увидела по телевизору самоубийственный прыжок того мальчишки.

Изола чувствовала, как затаили дыхание деревья, как примолкли в ужасе наблюдающие из темноты звери. Она запрокинула голову, чтобы взглянуть на звезды, сияющие сквозь прорехи в листве умирающего леса.

– Но я… я не этого хотела!

Лилео с любопытством воззрилась на нее:

– Тогда что ты рассчитывала от меня получить?

Принцы не шевелились, и Изоле стало интересно, чего они ждут. Больше того, чего ждала от них она? Поединка не случилось, все оружие Изолы пока что оставалось бесполезным против ведьмы с лицом кумира, похожим на фарфоровую посмертную маску. Изола оглянулась на Флоренс, чья чумазая мордашка с красным отпечатком ладони на щеке внезапно показалась жалкой и совсем не страшной.

– Никогда не знала, что у тебя есть дочь, – пробормотала Изола.

– Ты все прекрасно знала, – возразила Лилео. – Дорогая, ты – моя дочь.

Повисшую тишину нарушал только треск горящего дерева.

– Ты не моя мама! – прорычала Изола, внезапно ощутив потребность защитить пожираемую болезнью женщину в спальне дома номер тридцать шесть. – Ты – мертвая сказочница! У меня есть мама, и да, возможно, когда-то я мечтала быть твоей дочерью, а она далеко не родитель года, но она – все равно моя мама, и я ее люблю!

– Правда? – переспросила Лилео, явно тронутая этими словами. – Честно? О, Изола. Даже после всего, через что я заставила тебя пройти?

– ТЫ МНЕ НЕ МАМА! – прокричала Изола и, размахнувшись, метнула в Лилео кинжал Русланы. Лесная ведьма легко поймала его и бросила в траву, даже не взглянув на клинок.

– Но ведь это так, – мило продолжила она. – Дорогая, ты должна помнить…

– Помнишь ли ты? – вклинилась Флоренс.

Все посмотрели на девочку в грязи. Темные волосы, полосатые чулки, рваное черное платье. У Флоренс не было с И золой ничего общего, если не считать лица.

– Помнишь? – прохрипела Флоренс, сверля Изолу левым глазом. – Что произошло, когда тебе было десять?

– Когда мне было десять? – непонимающе повторила Изола. Вроде бы Зайчик задавал тот же вопрос – и что она тогда ему ответила?

– ВСПОМНИ! – завизжала Флоренс, и ее надтреснутый голос взорвался как сверхновая в порыве ветра.

Волосы и подол платья Изолы взметнулись, а сквозь мозг словно пропустили электрический ток. И собственным залитым кровью правым глазом она увидела играющий в голове фильм, уносящий ее далеко-далеко в прошлое.

Девушка, что была сказкой

Родившаяся на севере Франции в солнечном Лилле, Лилео не всегда носила фамилию Пардье. Она начала свой жизненный путь под фамилией отца – человека, который громогласно читал дочери проповеди, словно это его собственные ладони и ступни приколотили гвоздями к кресту. Лилео молча страдала.

Несмотря на отчаянные попытки Лилео подавить странные проявления своего характера, они все равно прорывались наружу. Одноклассники называли ее странной и говорили, что в копне темных волос она прячет воронов и черных кроликов. Их родители считали Лилео предвестницей беды, поскольку где бы она ни появлялась, за ней следовали дикие звери, и лисы и кролики совершали набеги на тщательно возделываемые поля.

Мать Лилео била дочь по щекам, если та хотя бы заикалась о мире Нимуэ или с любопытством засматривалась на порхающих по кухне фей.

– Ти es trop mettle pour les amis imaginairesl Ты уже слишком взрослая для воображаемых друзей! – кричала женщина, расставшаяся с миром Нимуэ, и Лилео росла с убеждением, что книги приносят только неприятности и миру будет лучше, если их проклятые обложки останутся закрытыми, а слова никогда не выйдут на свет.

Когда Лилео исполнилось пять, семья переехала в Лондон, но время от времени возвращалась во Францию, чтобы проводить кого-то из многочисленной родни в последний путь в величественных церквях, где пелись католические гимны, а Иисус следил за прихожанами сквозь витражи.

Именно на парижском кладбище она впервые встретилась с призраком Оскара Уайльда – первым в мире существом, проявившим к Лилео истинную доброту. Он открыл ей целый новый мир непрочитанных книг и неизученных слов.

Родители Лилео терпеть не могли видеть дочь за чтением. Их выводила из себя даже классика, рекомендованная Оскаром Уайльдом. Лилео не смела рассказать им о спрятанном под кроватью блокноте в кожаном переплете, куда записывала собственные затейливые сказки, надеясь когда-нибудь прочесть их кому-то вслух.

Родители придирались к распущенным волосам и часто укоряли дочь, что она открыто предпочитала храмы солнечных полян и алтари из полевых цветов рабскому поклонению, которого требовали страницы единственной чтимой ими книги. Подростком, уезжая на лето во французскую деревню, Лилео отказывалась целоваться с мальчишками, а они в ответ обзывали ее ведьмой, и она убегала гулять на кладбище или воровать сигареты, блеск для губ и жвачки из местных магазинов. В конце концов родители отослали непутевую дочь в известную закрытую школу в Авалоне, где жестокая монахиня била Лилео по рукам, а единственным сданным ею на «отлично» предметом был французский язык.

Вскоре Лилео узнала, что лес над долиной кишит Детьми Нимуэ. Она порвала школьную форму, пока продиралась сквозь заросли ежевики, чтобы влиться в их разношерстную толпу и поговорить с волшебными созданиями на языке, не известном никому из ее обычного окружения.

Лилео гладила красивого детеныша единорогов, которого окрестила Сумраком. Избегала похожих на лебедей парней и бросала в обмелевший пруд серебряные монеты. В лесу она встретилась с шотландкой, тоже отмеченной поцелуем Нимуэ, и познакомилась с парнем с карамельным поцелуем на губах, который так и подмывало украсть.

Лилео обменяла его поцелуй на золотое кольцо и дом рядом с любимым лесом. Но счастье так и не приходило.

Поступив в школу Святой Димфны, Лилео взяла фамилию матери. Пардье были долгой вереницей женщин, рождавших единственных дочерей. Все они были обречены на несчастливую жизнь, если пытались отрицать свои корни, которые прятались там, где Озеро встречалось с Деревом, или страдали от мужчин, которые обзывали их шлюхами, ведьмами и сумасшедшими истеричками, когда видели проявления истинной природы Пардье.

Мать Лилео выбрала первый путь: осталась замужем. И чем больше она вглядывалась в Слово Божье, тем меньше видела вокруг; и, в конце концов, Сыновья и Дочери Нимуэ изгладились из ее памяти.

Могла ли она отказаться от выбора? Она хотела сохранить и лес, и мужа, – быть может, у нее получится снять проклятие, а может, его и не существовало вовсе.

Муж отважно старался. Жить с Лилео было сложно. Он не знал, что ее тяготит, но пытался разделить с ней тяжелую ношу. Пытался переложить проклятие на себя.

Лилео гуляла по лесу и гладила свой живот, в котором зрела новая жизнь. Возвращалась домой к ночи, и муж кричал на нее, искренне не понимая, о чем Лилео думала, ведь ей предстоит стать матерью, а значит, пора уже прекращать изображать из себя лесную нимфу!

Той ночью Лилео Пардье впервые пожалела, что родилась дочерью коварной убийцы Мерлина. Ну почему она не может быть нормальной? Что на нее нашло, когда она захотела ребенка? Ведь у нее совершенно точно родится девочка с проклятьем Нимуэ в крови, которая тоже будет обречена на жизнь, полную страданий.

Мистер Уайльд терял терпение, а Лилео никак не могла сделать выбор: он или мир Нимуэ.

* * *

Лилео Пардье в полудреме лежала на лавандовой поляне близ Авалона. Легкий ветерок шевелил волосы, словно касание низко пролетевшего ангела, а маленькая дочь ползала между фиолетовыми кустиками, лопоча на детском языке. Изола часто пела на этом наречии, подражая странным словам, которые нашептывали ей цветы.

– Изола, – позвала Лилео, и малышка поползла назад, засовывая в рот собранные в кулачок лепестки.

По дороге домой Изола останавливалась, чтобы потрогать каждое незнакомое насекомое и растение в лесу Вивианы. Лилео следила за тем, чтобы дочь не сунула ничего в рот – маленькая Леди не боялась ничего в лесу, словно воспитанная единорогами.

Оазис. Маленькая дочка, стопка книг у кровати, голова идет кругом от волшебных сказок Детей Нимуэ.

Сердце Лилео, казалось, вот-вот разорвется от переполнявшего ее счастья.

Но счастье не было оберегом, и постепенно болезнь возвращалась.

Лилео принимала все таблетки, выписанные доктором Азизом, и между приемами сидела в спальне и смотрела в окно, словно запертая в башне принцесса. Иногда она рисовала в воображении собственную смерть. Целовала дикого лебедя с лунами вместо глаз, и семь лет жизни вмиг утекали сквозь зубы, но этого было недостаточно. В самые тяжелые минуты она плакала и умоляла мужа уйти и забрать с собой дочь, пока безумие не перекинулось на малютку, но мистер Уайльд твердо отказывался, и Лилео срывала с пальца обручальное кольцо и бушевала, злясь на мужа и на весь белый свет, не дающий ей покоя рядом с красивым мужем в домике посреди леса и голубоглазой дочерью, словно сотканной из пыльцы фей. Малышка могла бы похитить луну с неба, и никто бы этого не заметил, потому что красоты Изолы с лихвой хватило бы для ночи.

Лилео шла на сделки с совестью, продавая душу, словно Фауст. Когда одолевало желание сбежать из дома, она смотрела на спящую дочь. Считала ее вздохи. Касалась полупрозрачных век и пыталась разглядеть под ними сны. Когда хотелось заняться самоистязанием, Лилео залезала в ванну. Мысли затвердевали, скребя твердыми краями по черепной коробке, и Лилео размачивала их в воде, превращая суицидальные настроения в желе, способное выдержать еще один день.

Она рассказывала дочери сказки (многие она слышала от Детей Нимуэ, другие придумывала сама), и Изола смеялась, ахала, взвизгивала и хлопала в ладоши. Такой живой отклик от такой крохи! Лилео Пардье дала зарок, что не умрет, пока не увидит, что дочь пережила первую Изолу Уайльд.

Изола росла так же быстро, как и слива перед домом. Вскоре ей исполнилось девять, и зловещая дата неминуемо приближалась. Десятый день рождения Изолы. Последняя веха.

Лилео мучил страх, что несчастливое имя может повлиять на судьбу Изолы. Она пыталась гнать эти мысли прочь. Лилео больше не верила в Детей Нимуэ, но от этого они никуда не делись. Лилео не верила в пророчества. Ее Изола, вторая Изола, перейдет десятилетний рубеж.

Но повсюду ей мерещились предзнаменования смерти дочери: в хлопьях для завтрака, в надписях на стенах, в капельках пара на зеркале в ванной.

Лилео убедила в этом саму себя. Скоро Изоле исполнится десять, и свою часть сделки надо выполнить. Смерть требовала жертвы, а иначе забрала бы и вторую Изолу.

Замолкшее сердце

Изола вернулась в лес, нетвердо стоя на ногах. Видения прошлого в поврежденном глазу меркли, а настоящее перед здоровым глазом расплывалось. Она больше не могла четко видеть ни тот, ни этот мир.

– Это произошло, когда мы праздновали мой день рождения, – онемевшими губами прошептала Изола. – Мне исполнялось десять.

Последний устроенный мамой праздник: лето, зеленая трава, торт, дети. Воздух был липким, а небо – безоблачным. Гости нежились на солнышке. Изола вспомнила застенчивую Лозу и болтливого Джеймса, а также Цветочка, которая завороженно порхала вокруг голубого шарика на ниточке, привязанной к пальцу Лозы. Та не видела фею – никто никогда не видел, и Изола улыбнулась: втайне ей было жаль тех, у кого в жилах не текла кровь Нимуэ.

Мама сидела у подножия сливы, прислонившись к стволу и закрыв глаза. Когда Изола подошла, мама очнулась от дремоты, улыбнулась и раскинула руки, приглашая дочку в объятия. Ее глаза были темными, руки – слабее, чем обычно. Она так похудела, что

Изола нащупала под грудью ребра, стальные прутья клетки.

Веснушчатые плечи мамы обгорели. Она взяла руку Изолы и приложила к своей ключице. Отпечаток ладони на секунду оставил белый след на покрасневшей коже, а затем растворился в ней. Тело мамы запоминало отпечатки пальцев Изолы, копировало в себя ее ДНК.

– У меня для тебя особый подарок, Изола, – сказала мама, вручая ей красивую книгу сказок, написанную от руки самой Лилео Пардье.

Изола с любопытством открыла первую страницу, и оттуда выпал второй подарок – серебряный браслет с брелоками, каждый из которых изображал одну из фаз луны.

Пока Изола восхищалась симпатичным украшением и необычной книгой, Лилео улыбалась, а затем прижала дочку к груди и попросила прожить жизнь и за себя, и за первую, давно умершую Изолу Уайльд. А потом Лилео ушла, оставив Изолу играть с подарками. Сказала, что пролила шампанское на платье и потому должна сходить наверх – переодеться и, может, принять ванну.

Водные процедуры затянулись, и Изола в испачканном травой нарядном платье поднялась по лестнице, чтобы найти маму. Где-то на середине пути она услышала звон разбиваемого зеркала и плеск. Остановилась, посмотрела наверх и босиком помчалась на второй этаж.

Постучала.

– Мама? – позвала она и толкнула дверь ванной. Яркий свет ослепил Изолу, и на секунду она прикрыла глаза рукой. – Мама, что ты тут делаешь?

Мама превратилась в триптих: волосы, пальцы ног и между ними – пена и тень.

Мама не шевелилась.

Зашипели догоревшие свечи.

Голова на бортике ванны была повернута к двери, словно мама услышала голос Изолы. Правый глаз невидяще смотрел на девочку на пороге и сквозь нее – в мир теней, который, казалось, всегда давил на Изолу, борясь за жизненное пространство.

Мертвый взгляд мамы замер на Изоле.

Тогда-то это и случилось. Русалочьи плавники мелькнули в пенной воде, а крошечные феи спрыгнули с зажженных фитильков свечей, чтобы набить животики плавающими в ванне розовыми лепестками. Из копны маминых темных волос выпорхнула стайка воробьев, которые тут же принялись шумно носиться под потолком. Все красивое наконец проявило свое уродство. Сказки были колыбельными чудовищ. Густая кровь струилась по стенке ванны, выписывая пять букв имени Изолы на плиточном полу. Вода все еще текла из крана, и лужа подступала уже к ногам Изолы, розовато-алая от крови.

Изола взглянула на свои ладони. Кровь текла из ее вен.

По ступенькам раздались громкие четкие шаги. Отец кричал: «Нет, нет, нет!» – но Алехандро добрался до Изолы первым, обнял ее и, когда догорела последняя свеча, сказал: «Все будет хорошо, принцесса. Обещаю».

Осколки волшебного зеркала валялись в раковине. Мамина обескровленная рука до сих пор сжимала стеклянное распятие.

Изола отстранилась от Алехандро и перешла на другой конец комнаты. Лунный браслет соскользнул с запястья – он был слишком большим, до него требовалось дорасти, словно до фамильного платья или заветной мечты. Упав на колени, пока папа вытаскивал маму из ванны, Изола услышала ее – самую жуткую тишину, распространяющуюся по венам ее матери….

Тишину небьющегося сердца.

В лесу Изола заговорила.

– Моя мама умерла, – прошептала она, не в силах убрать с языка горечь печали, – вместо меня.

Лесная ведьма

Как бы Изола ни формулировала вопрос, ответ существовал только один. Вторая Изола прожила дольше, чем первая, а Лилео Пардье-Уайльд умерла вместо своей дочери: скользкая от мыла обнаженная жертва на алтаре акриловой ванны в окружении фруктовых шампуней и ароматических свечей: подношений мстительным богам, требовавшим крови для своих кубков – девственной или любой другой, плюс-минус несколько десятилетий выдержки.

– Но ты совсем на нее не похожа, – в слезах прошептала Изола. – Моя мама любила этот лес, а ты его убиваешь.

Лилео прикрыла вздрагивающие веки.

– Потому что она ядовитая, – пробормотала Флоренс, вновь привлекая к себе всеобщее внимание.

– Пожалуйста, Кристобелль, Руслана, отпустите ее, – обратилась к принцам Лилео. – Она хорошая девочка, просто расстроилась.

Фурия и русалка нерешительно разжали пальцы, и Флоренс, оказавшись на свободе, неуклюже плюхнулась в траву – порванное платье отяжелело от воды, а глаза яростно сверкали.

– Нет, – всхлипнула Изола. – Она не хорошая. Она пыталась вселиться в меня. – Никто не сказал ни слова, и Изола спросила: – Кто она?

Ответил ей Алехандро:

– Думаю, Изола, в каком-то смысле она – твой призрак. Осколок….

Изола вспомнила. Их называли «осколками» или «отголосками» – полуживых фантомов вроде тех, от кого всегда предостерегали ее братья… Непредсказуемые, запутавшиеся, зачастую попавшие во временную петлю. Неспособные меняться и двигаться вперед, осколки терроризируют всех окружающих своими чувствами – настолько сильными, что, как тяжелые якоря, держат неупокоенные души в мире живых. – Она – как маленькая частичка тебя, которая умерла, – выдавил из себя Алехандро, – когда не стало твоей мамы.

– Вообще-то, я не уверена, что же я такое, – проворчала Флоренс, пронизывая Изолу злобным взглядом. – Как думаешь, может, я – невинность? Или детство? Чего тебе не хватает, Изола, чтобы быть полноценным человеком?

Принцы хором вступились в защиту своей сестренки, но Изола не смогла разобрать слов. Люди ведь говорили, что она изменилась, правда? Что после своего десятого дня рождения стала отстраненной и холодной Ледяной Изолой?

– Мы не можем прожить вечность в разлуке, – обычным севшим голосом проскрипела Флоренс. – Но ты отказывалась вспомнить. А как только у тебя получится, то все, тебе больше не будет так одиноко. Вспомнив, кто такая я, ты вспомнишь и то, почему мы разлучились, почему никто никогда не говорил, что дорогая мамочка умерла и почему папа годами с ней не разговаривает…

Изола дернулась. Говорил ли папа с мамой в последнее время? Смотрел ли он на нее вообще? Неужели Изола выдумала их редкие пикировки? Она передернула плечами, отгоняя крамольную мысль. Так не пойдет. Не папина вина, что Изола лишилась принцев, – в этом виновата лишь она, эта странная девочка!

– Но это ты превратила мою жизнь в ад! Ты отняла у меня братьев!

Флоренс презрительно фыркнула:

– Да, и это определенно сработало. Очевидно, если их правильно замотивировать, они станут держаться от тебя подальше. Но их все равно так и тянет к тебе. Прямо-таки рвутся спасти свою сопливую маленькую принцессу от страшного и ужасного мира.

Потрясенная ее злобой, Изола отступила.

– Ты держала их так близко к себе, потому что втайне понимала: мамы больше нет. У тебя осталась только она – жалкое существо в ванне, которое осмеливается называть тебя дочерью. Она даже не настоящее привидение, а только навеки зацикленный обрывок твоих воспоминаний!

– Но…

– И папа никогда не обращал на нее внимания, да? Почти семь лет он вел себя так, будто ее не существует – потому что ее и правда больше нет, Изола, она мертва! А ты удерживаешь ее здесь, – обвинительным тоном заключила Флоренс. – И кто здесь злая ведьма, а? Ты так не хотела ее отпускать, что заперла в мире живых и эту половинку ее личности! – Она мотнула головой в сторону Лилео, которая с заплаканными глазами стояла поодаль в своем неряшливом платье богини природы. – Ту половинку, которую она хотела унести с собой в могилу, чтобы спасти от нее тебя!

Убивая Одиночество, поедая время

Выпалив это, Флоренс поднялась на ноги и бросилась прочь – пробежала мимо Колодца Желаний, промчалась под Мостом Вздохов и исчезла в темноте.

Погнавшись за ней, Изола нырнула под мост. Левый глаз видел, казалось, лучше, чем обычно. Вокруг из земли торчали пеньки, черные и тщедушные, словно горелые. На их поверхности светлели вырезанные имена.

Не пеньки, а надгробные камни.

В центре леса Вивианы находилось кладбище.

– Здесь вы меня похоронили, – тихо произнесла Лилео.

Изола от неожиданности подскочила: она не знала, что женщина пошла за ней.

– Твой отец хотел похоронить меня на церковном дворе рядом с моей матерью, но священник не позволил. – Она фыркнула. – Самоубийца в освященной земле! Только представь! Поэтому вам пришлось упокоить меня здесь, вместе с этими давно умершими странниками… и ты не навещала меня. Ты изучила каждый сантиметр леса, но никогда не проходила под мостом. Ты перестала смотреть и забыла, как видеть.

Воздух под Мостом Вздохов холодил кожу – вдали от горящего дерева, вдали от принцев.

– Мне так жаль, – пробормотала Изола.

– Нет, не жалей меня, моя принцесса! Я не хотела, чтобы ты приходила. Я всегда знала, что я такое. Я – наихудшая часть Лилео, обломок, заноза в ее душе. Поэтому я и ушла. Скиталась по миру. И никогда не собиралась возвращаться.

– Но я вызвала тебя. Мы провели спиритический сеанс…

– И она тоже явилась, – тяжело вздохнула Лилео.

Изола подошла к Флоренс, которая стояла на коленях у могилы и крошила на нее лепестки цветов, словно конфетти.

– Ненавижу ее, – всхлипнула Флоренс, – но она моя мама, поэтому я не могу ее не любить.

Изола наклонилась к надгробному камню, стараясь не смотреть на выгравированное на нем имя.

– История о твоей смерти… Зачем ты ее выдумала?

Флоренс затрясла головой:

– Это не я! Эта история была с самого начала, разве ты не помнишь «Королеву росомах»? – Она утерла рукавом нос, и внутри Изолы словно переломилась льдинка, тут же растаяв.

Сказка из ее любимой книги – та, которую Изола ненавидела и заставила себя забыть. Все это время правда была заключена в бумагу и чернила книги на полу ее спальни – видения и страхи походили на препятствия, которые реальный мир чинил лунатику. «Помни, помни…»

– Я думала, эта сказка поможет тебе вспомнить. – Молитвенно сомкнутые руки Флоренс задрожали. —

Я так злилась, что… – прошептала она. – Она не собиралась этого делать, но убила меня, Изола. Расщепила мою душу. Заточила в свою болезнь, как и тебя в этом проклятом доме.

Единственное воспоминание перышком пролетело сквозь мятущиеся мысли Изолы: как папа взорвался за завтраком, когда она упомянула своих «воображаемых друзей». Отец разозлился не на неосторожно произнесенное имя Алехандро, а на слово «мама»…

– Не позволяй ей держать тебя в клетке, – прошептала Флоренс.

Изола посмотрела на нее. Волосы цвета натуральных волос Изолы – пепельно-русого – потемнели от пыли и печали. Под слоем накопившейся грязи платье Флоренс было бежевым с пастельно-розовыми ленточками – то самое платье, что Изола надела на свой десятый день рождения.

Флоренс так долго была заперта в лесу! Она звала Изолу, но та не слышала. Она помнила о случившемся, чтобы Изола смогла об этом забыть.

Изола похоронила правду вместе с мамой, спрятала ее в гроб, под землю посреди темного леса. Болезнь. Позор. Самоубийство.

Изола кивнула своему призрачному двойнику и выпрямилась.

– Прости, – обратилась она к Лилео. – Мне очень жаль, что с тобой все так случилось. И продолжает происходить. Хотелось бы мне как-то тебе помочь.

– Так останься со мной, – прошептала Лилео, и Изола вцепилась в надгробие, чтобы удержаться на ватных ногах. Влажный камень крошился под пальцами – земной след ее настоящей мамы. – Останься с нами, – исправилась Лилео. – Будем жить здесь. Нимуэ бы этого хотела. Твои принцы тоже могут остаться. У нас будет свой мир, о котором ты всегда мечтала.

– Но я не…

– Ты не сможешь вернуться назад, – с ангельской улыбкой произнесла Лилео. – Твоя другая мама – это лишь отголосок последних лет ее жизни. Она никогда не изменится!

Изола прошла мимо нее под мостом, возвращаясь к горящей Жизнесмерти. Дерево все еще стояло, протягивая верхние ветви к небу в напрасной попытке вспороть брюхо туче, чтобы пролился живительный ливень. В небе сияла белая и круглая полная луна.

Изола представила, как выпускает стрелу и поджигает ночное светило, и задумалась, почему она никогда не замечала, насколько мир Нимуэ сплелся с настоящим миром сквозь трещины в стенах дома? Она разучилась разделять эти реальности, туго свившиеся в единую нить.

– Вы хотели бы здесь остаться? – спросила Изола у братьев, все еще потрясенно стоявших полукругом.

– Что? – пискнула Цветочек.

– Если я здесь останусь, – отчаянно попробовала еще раз Изола, – вы останетесь тут со мной?

Принцы утратили дар речи.

– Ну, теперь ты видишь, моя принцесса? – окликнула ее Лилео, выходя из-под моста. Флоренс плелась за ней.

Изола взглянула в глаза своей темной половинке, и Флоренс еле заметно покачала головой. «Держись подальше от проклятого леса».

Улыбаясь, Лилео протянула руку, и впервые Изола увидела в лесной ведьме что-то материнское, похожее на любовь.

Пульс трепыхался в горле, словно пойманная в сачок бабочка. Под ногами лежал лук, который Флоренс выбила у Изолы, защищая ненавидимую мать. Изола подняла последнюю стрелу. Наконечник светился чем-то розовым.

– Пыльца фей, – пробормотала себе под нос Изола. – Говорят, она может исцелять доброе и уничтожать злое.

– Откуда у тебя эти стрелы? – Лилео прижала руки к сердцу. – Они… они из моих костей…

Изола не ответила. Наложила стрелу на лук и натянула тетиву, чувствуя за спиной молчаливое присутствие пятерых принцев. Сверкающий наконечник засветился розовым почти как Цветочек, и впервые за все это время Лилео испугалась.

– Что ты делаешь?

– Убиваю Одиночество, – спокойно ответила Изола и пустила стрелу, которая ярко-розовой кометой рассекла ночь и вонзилась прямо в сердце Флоренс.

«Седьмая принцесса»: отрывок

Седьмой дракон, Одиночество, посмотрел на седьмую принцессу и ощерился.

– Ты не сможешь меня победить, – прогрохотал он, и рокот, словно гонг, сотряс даже его чешую. – Принцев больше нет, и ты сейчас одна на всем белом свете.

– Возможно, – храбро отозвалась маленькая принцесса, – но ты ведь тоже последний из своих братьев? А я никогда не останусь совсем одна.

Дракон расхохотался, и из его ноздрей повалил дым, заволакивая принцессу на вершине горы черным туманом.

– Может, я и маленькая! – крикнула принцесса и крепко зажмурилась, защищая глаза от горячего черного пепла. – И последняя! Пусть я не самая добрая, не самая любящая и не самая упорная, но во мне есть понемногу и того, и другого, и третьего! И пока у меня есть это все и в придачу память о людях, которые меня всем этим наделили, Одиночество никогда не сможет меня победить!

Прощальная кровь

Секунду Флоренс стояла, потрясенно дрожа. Из раны в груди что-то текло, но не кровь – скорее, что-то блестящее и розовое. Пыльца фей пожирала ее изнутри.

Лилео в ужасе вскрикнула и подбежала к Флоренс. Бледные руки сжали древко стрелы, вырывая его из плоти. Принцы и Изола хором закричали «НЕТ!», и из темноты моментально метнулась тень, блеснуло золото и раздался глухой удар – Сумрак выскочил из-под сени деревьев и пронзил сказочницу золотым рогом.

Сбитая с ног Лилео оглушительно закричала, и Сумрак выдернул из ее раны рог. Лилео с окровавленным плечом отползла в сторону, таща за собой Флоренс. Притянула ничего не понимающую жертву на колени, боясь притронуться к торчащей из ее груди стреле.

– Не умирай, моя принцесса, не умирай, – выдохнула она, укачивая девочку.

– Но посмотрите, мисс Пардье, – тихо произнес Алехандро, – она не умирает.

При этих словах розоватое свечение в груди Флоренс начало распространяться, охватывая все тело девочки, словно огонь, пожирающий Жизнесмерть. Свет

ослеплял – Изола почувствовала исходящий от двойника жар и отошла, прикрывая глаза ладонью, пока тепло и розовое мерцание не исчезли и в лесу снова не воцарилась темнота.

На руках у Лилео лежала Флоренс с выпученными от ужаса глазами – обоими глазами. Из груди девочки больше не торчала стрела, волосы очистились от крови и грязи. Она снова стала Изолой, но десятилетней, с гладкой прической, в ярком платье и с заплаканными голубыми глазами.

– Спасибо, – выдохнула она. Перевела взгляд с Изолы на Лилео и растворилась в воздухе. Лилео теперь цеплялась за пустоту.

У Изолы перехватило дыхание – что-то теплое и розовое словно ворвалось в нее, и она внезапно снова стала целой, воссоединившись со своей забытой половинкой.

– Не за что, – прошептала Изола, прижимая руки к груди. Сквозь ткань она нащупала обручальное кольцо, мирно лежащее поверх бешено колотящегося сердца.

– Не понимаю, – пропищала Цветочек, заглушая тихие всхлипы Лилео. – Почему ты просто не убила ведьму?

– Потому что, – пророкотала Руслана, – она предпочла матери себя.

При этих словах сказочница неуклюже встала. Ее всю трясло. Кровь из раны текла на грудь – черная, как чернила для сказок, что она оставила после себя и забрала с собой.

– Я все равно не… – не унималась Цветочек.

– Потому что, – перебила ее Изола, – убей я Лилео, Флоренс осталась бы здесь. Неисцеленная и озлобленная. Она всегда пыталась бы навредить мне, стремясь до меня достучаться. – Она повернулась к Лилео. – Но Флоренс держала здесь и тебя. Тебя преследовала вина за содеянное, приняв образ твоей маленькой дочки.

Потрескивание огня заполнило паузу.

– Мама, – обратилась Изола к лесной ведьме, – ты убила себя, но не меня. Тебе больше не в чем себя винить, потому что твоя вина ушла вместе с Флоренс.

– Но я…

– И со мной все хорошо, – заверила ее Изола. – Я тебя прощаю.

Вот оно, заклятье снято. Корона из сучьев на голове Лилео зазеленела, грязь комьями начала отваливаться от кожи, дыры на рваном платье затягивались, а из глаз, как и у Изолы, текли горячие слезы. Из линий на ладонях и трещин в хрустальных ступнях заструился свет.

– Правда?

Теперь золотистое свечение лилось из мимических морщинок, пробивалось из внутренних уголков глаз, просачивалось из-под ногтей. Лилео посмотрела в сторону опушки – туда, где на Аврора-корт стоял дом номер тридцать шесть.

– Мы с ней связаны. Если уйду я, не станет и ее.

– Хорошо.

– Правда?

– Не совсем. Не знаю, что я буду без нее делать. – Руки Изолы дрожали, и она вцепилась в Алехандро, чтобы не выдать своего волнения. – Но я могу жить без нее, потому что она умерла без меня. Пора тебе прекратить себя мучить. Ну, то есть да, немного угрызений совести тебе не повредит – ты и правда натворила дел и теперь никогда не сможешь к нам вернуться. Но… – Краем глаза Изола глянула на первого принца. Алехандро всегда знал, что сказать.

– Но также ты должна гордиться, – торжественно произнес он, – потому что оставила после себя дочь, достаточно сильную, чтобы справиться с этим тяжелейшим испытанием.

– И радоваться, – добавила Кристобелль, – потому что теперь она точно не падет жертвой того же дракона, что и ты.

– И чувствовать себя любимой, – пропищала Цветочек, – потому что все это время она видела в тебе лишь хорошее.

– И благословенной, – присоединился дедушка Ферлонг, в знак уважения снимая шляпу, – потому что провела с ней целых десять лет.

– И, наконец умиротворенной, – завершила Руслана, – потому что она готова отпустить тебя во всех твоих обличьях.

Лилео Пардье прижала руки к сердцу.

– Я любила тебя, – прошептала лесная ведьма, темнейшая часть маминой души. – И всегда буду любить.

Она глубоко вдохнула, затем выдохнула. Ослепительный свет вырвался из ее тела, и Лилео Пардье начала рассыпаться – словно живописно разлагающийся на быстрой перемотке труп. Золотистые хлопья летели ввысь, пока она не растворилась вся, как до нее – матушка Синклер и Флоренс, а ее прах не ушел в землю у корней Жизнесмерти.

Изола упала на колени.

И в эту секунду, ровно в полночь, в лес Вивианы пришла весна.

Все начало просыпаться: цветы распускались, словно маленькие красные сердечки, листья вырывались из почек, густая трава стремительно полезла навстречу небу. Унылые ветви деревьев устремились ввысь, снова воспрянув к жизни. Жизнесмерть задрожала, пожирающее ее пламя угасло, и волшебное дерево вновь ожило: ярко-зеленые листья покрыли ветви словно снег, а привязанные к стволу красной ленточкой бубенцы с новой силой зазвенели.

Сумрак подошел к И золе и лизнул ей челку. Капля чернильной крови с рога упала ей на щеку, словно слеза. Кролики, лисы, волки и разнообразные Дети Нимуэ обступили Изолу и Сумрака плотным кольцом.

Но Изола снова осталась одна – братья исчезли, растворившись в легком ветерке снятого заклятия. Уткнувшись лицом в ладони, она зарыдала. В доме номер тридцать шесть маленький пушистый комочек выскользнул из-под одеяла и исчез во тьме, а призрак мамы Уайльд, в последний раз улыбнувшись и с облегчением вздохнув, погрузился в пенную ванну в последний раз. Вода больше не колыхалась. А через секунду погасла последняя свеча.

Потерянная и обретенная

Эдгар почти дошел до дома. Уже перевалило за полночь, и полная луна светила с небес, освещая ему дорогу. После разговора с Джеймсом он зашел к Пипу и Магелле, и они с обеспокоенными лицами выслушали его рассказ о том, что творилось с его девушкой. Говоря, Эдгар не мог сдержать слез.

Гелла предложила довезти его до дома – что-то в пакетах с покупками явно подтаяло, – но Эдгар отказался, понимая, что прогулка поможет прочистить мозги и собраться с мыслями. Он устал, поскольку пошел самым длинным путем, зная, что совершенно точно заблудится, если пойдет в темноте через лес… и, кроме того, он ведь обещал Изоле. Желудок сжался, когда Эдгар вспомнил ее испуг той ночью, когда Лоза и остальные ребята из волчьей стаи Пипа скрылись в чаще. И хотя Изола больше не желала его видеть, он твердо намеревался сдержать данное ей слово.

Но Эдгар все равно держался поближе к сумрачному лесу. По дороге он слушал жуткие завывания животных, горловые попискивания обитателей ночи и скрип ветвей, похожий на саундтрек к фильму ужасов.

Эдгар вздохнул, когда впереди показался единственный фонарь на Аврора-корт. И уже доставая из кармана ключи, он услышал окрик:

– Изола!

Узнав знакомый голос, Эдгар бросил пакеты, развернулся и увидел Лозу и Элли Блайт Неттл. Те подъехали к дому номер тридцать шесть с противоположной стороны и остановились под фонарем. Элли Блайт осталась на велосипеде, спустив с педалей длинные веснушчатые ноги, и с явным беспокойством смотрела, как бросившая свой велосипед на газон Лоза кричит под окном Изолы.

– Лоза?

Она развернулась и поспешила к Эдгару.

Он заметил, что Лоза натянула свитер поверх пижамы, и удивленно спросил:

– Лоза, ты что, сбежала из дому?

Она нетерпеливо взмахнула рукой.

– О Эдди, пожалуйста, скажи, что видел Изолу!

Он кивнул, опуская глаза.

– Здорово, а то я так волновалась: она сегодня убежала с уроков. Что-то случилось, и она…

Элли Блайт подъехала ближе.

– Эдгар, что с тобой? – поинтересовалась она, внимательно на него глядя. Лоза вытаращилась на него и замолчала; под очками в фиолетовой оправе в ее глазах плескался страх.

Сунув руки в карманы, Эдгар потупился и пробормотал:

– Она меня бросила.

Лоза повернулась к Элли Блайт.

– Слушай, Элли, мне надо… Я тебе позвоню…

– Все путем, – кивнула Элли Блайт и наклонилась, чтобы быстро чмокнуть Лозу в губы. – Найди свою подругу. Позвони попозже, я буду переживать.

– Хорошо.

Стиснув ладошку Эдгара, Лоза затащила его на крыльцо дома номер тридцать шесть и принялась отчаянно барабанить в дверь.

– В школе сегодня что-то случилось, – отрывисто произнесла она, прислушиваясь к звукам в доме Уайльдов. – Я весь день ей названивала, но родители не разрешали мне выходить из дома… Она была будто сама не своя, и я точно знаю, что она тебя любит, поэтому вряд ли просто так совпало, что именно сегодня… – Лоза прищурилась, поняв, что Эдгар молчит, и принялась с удвоенной силой молотить ладонью по двери.

– Может, она так странно себя вела, потому что не знала, как со мной порвать, – промямлил Эдгар. Он не мог сосредоточиться на словах Лозы, поглощенный мыслями о внезапном разрыве, которого никак не предвидел. – И Джеймс вроде как намекнул, что это я сделал ее такой несчастной… Даже не знаю. – Он застонал и запустил пятерню в волосы. – Я был плохим парнем – видел ее фотографию с Джеймсом и никогда не читал этих сказок Пардье, хотя Изола вечно мне их советовала. Искал в библиотеке, но не смог найти…

Лоза перестала стучать в дверь и перевела на него взгляд.

– Конечно, не смог.

– Ага, Изола говорила, что это очень редкая книга.

– Редкая – это точно. Единственная, – кивнула Лоза.

– Как это понимать?

– Буквально: у Изолы единственный в мире экземпляр этой книги. – Лоза неуверенно приподняла брови. Эдгар расслышал в ее голосе прорывающиеся нотки беспокойства. – Она тебе не рассказывала?

– Что именно?

– Эдгар, что тебе известно о ее маме?

* * *

В спальне своей дочери в доме номер тридцать шесть папа Уайльд стоял в красном свете лампы и смотрел на исписанную хаотичными предложениями стену, похожую на вырванную страницу из песенника. Когда он сел на кровать, с тумбочки упала подхваченная порывом взметнувшегося ветра книга и открылась на одной из последних страниц – сказке про королеву росомах. Папа Уайльд поднял книгу, которую его дочь однажды уронила в лужу воды пополам с кровью.

Аккуратный почерк его жены на этих страницах был почти неразборчивым – Лилео явно спешила, записывая эту историю.

Длинные абзацы текста почти скрывались под ржавыми пятнами. «Высохшая кровь», – в страхе подумал папа Уайльд. Несколько страниц слиплись, и он сумел лишь наугад вычленить из видимых обрывков фраз конец истории, бессмысленный список указаний для Изолы, словно переданных с того света.



Она была женщиной, она была девственным лесом, она была блудницей, ведьмой, росомахой. Золотое кольцо на пальце приковывало ее к реальному миру за границей глуши и, моя Изола, эта женщина любила тебя так сильно, что хотела окутать тебя своим телом, чтобы защитить, не понимая, что ее кости сомкнутся вокруг тебя клеткой.

Дочь пела в ее птичьей клетке, пока…

Не позволяй никому оборвать твой голос. Не оставайся в клетке. Ступай тихонько по краю опушки, не заходи далеко ни в реальность, ни в волшебный мир – только так Дети Нимуэ могут обрести счастье.

Не позволяй отцу видеть то, что мелькает в твоих глазах: он узнает в этом меня и оставит тебя, моя маленькая принцесса.

Не стесняйся своих странностей.


НО НЕ ПОВТОРЯЙ МОИХ ОШИБОК.

Потерянная и обретенная Часть II

Он прекратил читать, пройдясь взглядом по первой странице.

«Как символично, – подумал он. – Сказка о девочке, чья мать оставила ее полуслепой в клетке на растерзание всему миру…»

– О, Лилео, – выдохнул папа Уайльд, роняя на колени книгу, чертову реликвию.

И хотя он ругал дочь за безрассудное поведение, он все время знал, что виновата в этом не она. Виновата его жена, его любовь, его королева. Это она похитила дочку и утащила в темный лес, и даже если бы он продал дом, погрузил вещи в машину и уехал далеко-далеко, его дочь осталась бы запертой в этой мысленной клетке за костяными прутьями, откуда ее никак не вызволить.

Он любил свою жену и ненавидел ее, Лилео, лежащую в полной ядовито-розовой воды ванне, словно в ожидании, пока дочь преодолеет последние несколько ступенек, прошлепает новыми нарядными туфельками по кровавой луже и откроет дверь, которая с тех пор никогда не закроется.

Однажды он слышал, что Пандора в конце концов сумела закрыть свой чертов ящик, и внутри осталась только надежда. У папы Уайльда оставалась только Изола, и он навесил бы на ее комнату замок, только бы защитить дочь.

Из мучительных мыслей его вырвал стук в дверь. Моргнув, папа Уайльд сбросил книгу на кровать, не заметив углубление в форме кролика на смятых простынях, и спустился вниз.

– Мистер Уайльд! – выпалила запыхавшаяся подруга Изолы (Роза или как там ее?), когда он открыл дверь.

– Изола дома? – спросил мальчик, живущий через дорогу.

– Нет, – покачал головой папа Уайльд. – Она… – Он подумал, как бы лучше сказать, но слова не шли на ум, поэтому пришлось неловко закончить: – Не здесь.

Девочка вытаращила глаза, а парень – Эдвард? Эдгар? – на секунду зажмурился, словно получив подтверждение, что случилось нечто ужасное.

– Где она? – спросил парень.

– Нам нужно ее увидеть. В школе кое-что произошло, и она… – затараторила девочка.

– Мистер Уайльд, это правда очень важно…

– Что именно? – раздался сверху усталый голос.

Все трое на пороге посмотрели вверх. На площадке второго этажа стояла Изола: в каждой складке порванного черного платья – усталость, в волосах – веточки, а из-под фиолетовой повязки на правом глазу сочится кровь.

Прекрасное

Сад был не так красив, как всегда казалось Изоле. Теперь, когда пелена спала с глаз, она разглядела запустение. Даже розы начали гнить, серые и сморщенные, словно легкие курильщика.

Заверив Лозу и Эдгара, что с ней все хорошо и да, в последнее время она вела себя странно, но, несомненно, это осталось в прошлом и она не имела в виду того, что наговорила в этом состоянии. На последней фразе Изола многозначительно посмотрела на Эдгара, а потом папа Уайльд выпроводил гостей и отвез дочь в больницу.

Всю ночь они просидели на неудобных пластмассовых стульях, дожидаясь, пока их пригласят к врачу. Изола не рассказывала, что произошло, а отец на нее не давил. Просто взял дочку за руку и принялся говорить, что надо бы как-нибудь навестить его родителей в Лондоне, затем спросил, когда Изола собирается познакомить его со своим парнем, и рассказал, что прочитал в газете о группе экологов, нанятых мэрией Авалона, чтобы наконец спасти умирающий лес.

Изола неуклюже склонила голову ему на плечо, и так же медленно, словно боясь ее спугнуть, папа

Уайльд поднял свободную руку и ласково погладил дочь по голове. Пальцами он нащупал пробор, не заостряя внимание на запекшейся крови и комьях грязи, и Изола поняла, что даже сейчас, говоря об обыденных вещах, чтобы заполнить стерильную белую пустоту больничного вестибюля, он все еще рассказывал ей сказку.

На рассвете Изола покинула больницу. На глаз наложили белую повязку, чтобы целебная мазь поскорее заживила глазное яблоко.

В комнате не осталось ни следа волшебного кролика, а окно было слегка приоткрыто, словно только что поцелованные губы. Изола ожидала найти в комнате каменную статую, но надеялась, что исчезновение горгуля означает лишь расторжение их договора, что Зайчик выжил и отправился поедать ревень в садах других девочек, которые нуждались в защите больше, чем догадывались сами.

На чердаке она вновь перебирала мамины фотографии, которые, как она поняла – и всегда знала, – были снимками Лилео Пардье, мертвой французской сказочницы. По меньшей мере, ее красота не была лишь плодом воображения. На снимках красовалась Лилео с беременным животом, Лилео в свадебном платье. Там же был ее портрет, который на похоронах стоял у гроба, и Изоле вновь стало десять, а ее матерью была Лилео Пардье или, иногда, Лилео Уайльд – когда отправители неправильно подписывали письма и счета.

Лилео, рожденная во Франции в семье истово верующих католиков, которые отвергали окружавшее ее волшебство, – наполовину девочка, наполовину чудесное создание, сотканное из ночи и звезд. Лилео вместе с мужем, чью фамилию обожала, но не взяла. Лилео, которая детенышем-жеребенком побрела в обратную сторону, из города из стекла и металла – в лес, и там попыталась построить новую жизнь. Но прошлое тяжелым бременем лежало на ее плечах; мысли и воспоминания якорями и обвивавшими шею жемчугами тянули ее обратно на морское дно. Лилео – ругательное слово, возлюбленное слово, древнее и непереводимое, то, что призывало летучих мышей и северные ветра, когда его произносили задом наперед. Волшебное имя блестящей девочки, которая не могла жить ради своей дочери и умереть ради себя.

Фотография в конце книги сказок – словно засушенный между страниц цветок. Снимок матери Изолы в дни ее панковской молодости: худая, как смерть, вся в черном, словно воровка-форточница. Мама. Мама наверху в ванне. Мама брызгает шею цветочными духами. Мама лежит в лавандовом поле, снимает ботфорты в заклепках, расчесывает волосы, лежит мертвая, словно Офелия, в остывшей воде, протягивает Изоле книгу предписаний, историй и выдумок…

Изола вспомнила, какой в последний раз видела маму: окрашенная солнцем в оранжевый, та сидела под сливой и что-то писала на последних страницах книги. В траве стрекотали сверчки, а бокал шампанского рядом нагревался в теплых лучах.

Под фотографией автора прятались последние написанные слова Лилео Пардье, как Изола всегда и подозревала.


«Я всегда буду несчастна и боюсь отравить этим и тебя. Я хочу, чтобы ты навсегда осталась такой, какая ты сейчас. Я вижу тебя, Изола: ты смеешься, улыбаешься, радуешься жизни. Вижу, как солнечные лучики запутываются в твоих прекрасных волосах. Вижу торт на твоих пальчиках и пятна от травы на босых ножках. Вижу, что мою малышку переполняет счастье… И без меня тебя ждет золотое безопасное будущее. Ах, как прекрасно то, что я вижу!»


Последняя фраза – слова святого Доминика, покровителя юных преступников, мошенников, анархистов и отчаявшихся людей, готовых совершить то, что уже не удастся исправить.

Изола распахнула дверь ванной – дверь из своего ночного кошмара: шторка задернута, лампы горят, свечи оплавились, ванна суха, как кость, а мамы больше нет.

На тайном кладбище – надгробный камень, когда-то, возможно, бывший осколком вулкана или костью динозавра. Его украшали серебристая надпись «ЛИЛЕО ПАРДЬЕ», даты через черточку и короткая грустная фраза, в которой слышались отголоски мерцания свечей, новых рассветов и вечной жизни. Того, что мигнет один раз и потухнет. Вроде смерти, чья красота объясняется ужасом, или рая, который кажется страшным, потому что находится очень и очень далеко.

Братья-принцы ушли, даже не попрощавшись, – должно быть, им было больно, но Изола страдала сильнее. Флоренс исчезла, однако каждый из братьев доказал, что внутри него таится спящий дракон, и все они убедились, что не могут полностью себе доверять.

Возможно, теперь призраки бороздят просторы Вселенной, фурия стоит по колено в крови какой-нибудь бедной девочки, русалка накликает шторм, а фея вместе с матушкой Синклер спит в зарослях жимолости.

Мамина спальня была пуста, шторы – задернуты. На тумбочке лежали лекарства с давно истекшим сроком годности, пыльные фотографии маленькой И золы и высокая стопка книг с закладками – классические сказки, Оскар Уайльд, Эдгар Аллан По, мамины сочинения и легенды Нимуэ о единорогах, драконах и девочках иного рода…

Внимая маргаритковым побегам

На похоронах Изола стояла в нарядном кружевном платье и черно-белых полосатых чулках. Она читала вслух похожим на трель полузадушенной певчей птички надтреснутым голосом, кровавым ручейком разливавшимся по проходу:

Ступай легко – она под снегом

Теперь лежит

И, маргаритковым побегам

Внимая, спит…

Во время прощания с покойной Изола тихо сидела за фортепиано в дальнем углу и одной рукой наигрывала простенькую колыбельную, которой ее научил дедушка Ферлонг, до ужаса похожую на ту, что много лет спустя Флоренс начала распевать под окном.

Одетый в черный костюм и довольно взволнованный доктор Азиз успокаивал папу за кофе с лимонным пирогом, заверяя вдовца, что сделал все возможное, и папа Уайльд не должен винить себя – иногда их нельзя спасти, как ту же Сильвию Плат. Ведь такой порыв может объясняться и спонтанной реакцией, и наследственностью, да и, наконец, просто судьбой…

Опечаленные мужчины посмотрели на И золу, и в голове у нее всплыла непрошеная ужасная картинка: мамин правый глаз, мертвый бездонный пруд, своим безжизненным взглядом словно пригвоздивший ее, Изолу, к месту. Изола тут же усилием воли вернула себя в настоящее, к бдению у гроба, холодным клавишам пианино, чашке с некрепким чаем и руке Алехандро, лежащей у нее на плече. Тогда Изола Уайльд впервые задавила в себе какое-то чувство, утопив его в глубинах подсознания. Когда оно перестало бороться, Изола набрала в грудь воздуха, открыла оба глаза и продолжила жить.

А что-то в ней уже начало умирать.

Смерть Изолы

Изола распахнула все окна в доме и открыла настежь дверь маминой спальни, чтобы выветрился затхлый запах пыли и воспоминаний. Потом долго отмокала в горячей ванне.

Той ночью, лежа в постели в обнимку с Эдгаром, Изола рассказала ему все. Все, на что Джеймс ответил бы недоверием, Лоза – беспокойством, сестра Кей – воплями об одержимости бесами, а папа Уайльд – криками, осмелься Изола об этом заговорить. Она поведала Эдгару все, что случилось с ее мамой и с ней самой, не нарушая неписаного закона Детей Нимуэ.

Парням не суждено понять все, что заботит их девушек.

Эдгар слушал, не перебивая. Занавеска была отдернута, и в свете полной луны он взял предложенную Изолой книгу и прочитал последние слова Лилео Пардье, семь долгих лет скрывавшиеся под фотографией.

– Возможно, единственная в мире предсмертная записка, в которой встречается слово «торт», – прошептал он в темноте.

Отправив его домой, Изола вылезла на крышу понюхать доносящийся из леса Вивианы запах летних цветов. За горизонт упала одинокая звезда.

Было бы здорово сидеть тут вместе с Эдгаром и таять в его медвежьих объятиях. И с мамой тоже – они бы держались за руки и тайком пили яблочный шнапс, живые и неразлучные. Эта ночь запомнилась бы и каждому из ее братьев, ушедших незнамо куда.

Изола глубоко вдохнула и задержала дыхание, представив за эти несколько секунд до выдоха, как сидит на крыше с каждым из них по очереди. Порхающая, точно пчелка, Цветочек, зависшая у щеки, как сережка цвета фуксии. Затейливо повязанный шейный платок Алехандро, шелком касающийся ее лица. Мокрые шлепки чешуйчатого хвоста Кристобелль по черепице. Клацанье черных когтей Русланы по серебряной рукояти смертоносного кинжала. Ароматный дым трубки дедушки Ферлонга, причудливо клубящийся в волосах Изолы. И Джеймс, до того, как влюбился в нее и после того, как разлюбил, – воображаемый Джейми, бледная тень реальности, который не оправдал надежд Изолы на второй, более внимательный взгляд. Даже дремлющий у нее на коленях Зайчик, шевелящий когтями и грезящий во сне о свежем мясе.

Все это Изола увидела и отпустила, и братья улетели в стратосферу вместе с ее долгим, протяжным выдохом. Ветер подхватил их, и они, взявшись за руки, длинной цепью яркого хвоста кометы понеслись вверх.

Изола старалась постоянно чем-то заниматься, но забыть было сложно. Она восстановила запущенный сад, превратив каждый цветок в надгробный камень на могиле памяти о принцах. Матушка По помогала Изоле, пока все не стало таким красивым, каким Изола всегда воображала.

Черный кролик грыз розовый куст на могилке. Улыбаясь, Изола подхватила его на руки и ласково пригладила дрожащие уши. Глаза зверька оказались, к сожалению, голубыми.

– Если когда-нибудь встретишь моего друга, – прошептала Изола, – скажи ему, что я всегда буду рада с ним пообедать.

Кролик оскалился, обнажив два ряда острых черных зубов.

* * *

Эдгар принес так и не посаженную на задворках дома номер тридцать семь яблоню и посадил ее там, где раньше росла слива. Яблоки уродились алыми и зелеными, и на каждом фрукте выделялись резные инициалы – Э.Л. и И.у. Косточки блестели черными бриллиантами, и Изола складывала их в свою музыкальную шкатулку, чтобы потом украсить ими рамку маминой фотографии.

У корней цветущей Жизнесмерти Изола закопала четыре испанские монеты, две – в шкурке кролика, две – в яблоке: для лесной ведьмы Лилео, двойника мамы, и для собственной темной половинки, Флоренс.

Лилео Пардье-Уайльд, Неспящая Красавица, наконец освободилась из заточения в башне и вернулась в свою могилу под Мостом Вздохов. Изола возложила на ее последнее пристанище венок из выросших в саду цветов.

Иногда отец приходил вместе с ней. Папа Уайльд больше не дергался в присутствии Изолы и не отдалялся в ответ на ее попытки сблизиться, так что в доме стало намного уютнее. Папа Уайльд знал: что-то изменилось, – но не был уверен, что именно. Однако он заметил, что Изола больше не носит на шее проклятое обручальное кольцо. Теперь оно лежало на его тумбочке: золото слегка потерто, а внутри – гравировка с инициалами его покойной жены.

Иногда Изоле казалось, что краем глаза она заметила Сумрака, царственного и сытого единорога, несущегося через подлесок с Леди на спине. Леди скакала на нем, словно никогда и не переставала, а ее длинные французские волосы отросли до самых щиколоток.

* * *

Изоле исполнилось семнадцать, и Эдгар лежал рядом с ней в кровати, рисуя на ее ключице кролика. Не белого торопыгу, опаздывающего к важной персоне, отчего бедные безумные девочки потом проваливались в кроличьи норы, а красноглазого зайчика, садового горгуля.

А потом Эдгар и Изола принялись рисовать друг друга на стене-дневнике возле кровати, закрашивая годы страдальческих заметок щедрыми густыми мазками. Случайно касаясь друг друга, они метили места прикосновений отпечатками испачканных краской пальцев.

Глаза Эдгара походили на глазки Зайчика, только не светились красным и не смотрели на Изолу как на десерт. Точнее, в какой-то степени именно так Эдгар на нее и смотрел, но Изоле казалось, что он хочет съесть ее не спеша, наслаждаясь вкусом сотню лет неразлучной жизни вместе.

Утром Эдгар проснулся, тесно прижавшись к Изоле и согреваясь жаром ее горячего, словно пустынный джинн, тела. Он нехотя выскользнул из-под одеяла, потянулся и гигантскими буквами вывел пастельным мелком на все еще мокрой от краски стене:

ЗДЕСЬ ПОХОРОНЕНА ВСЯ МОЯ ЖИЗНЬ

Талисман

На восемнадцатый день рождения Изолы Эдгар попросил папу Уайльда отдать ему обручальное кольцо, которое Изола носила как талисман, и украдкой стащил еще один камень – блестящую красную жемчужину, которую Изола хранила в музыкальной шкатулке, играющей прилипчивую мелодию всякий раз, когда ее открывали. Когда Изола думала, что Эдгар ее не видит, она иногда садилась у трюмо, открывала шкатулку и сжимала жемчужину так крепко, что та почти впивалась в ладонь и уходила дальше по венам.

Они устроили праздник, первый для Изолы за десять лет. Эдгар приберег свой подарок напоследок: золотое обручальное кольцо Лилео Пардье, украшенное крапчатым камешком неизвестного ему происхождения.

Ее кольцо в другом обличье. Совершенно новый талисман.

Подростковый экзорцизм

Ради разнообразия Изола на ночь отослала Эдгара в его собственную постель, а сама осталась, чтобы развернуть пришедшую по почте посылку. Внутри оказался вовсе не подарок ко дню рождения. Точнее, подарок, но для кое-кого другого.

Книга в твердом переплете с красивым шрифтом и белой бумагой. Изола провела пальцем по прохладному корешку, словно лаская.

«Сказки для девочек семьи Уайльд»

Лилео Пардье-Уайльд и Изола Уайльд

Фотография на четвертой сторонке обложки: мама на пляже Кровавой Жемчужины, а маленькая Изола обнимает ее за колени. Безбородый папа за кадром щелкает затвором камеры.

Посвящение:

В память о моей маме, Лилео Пардье-Уайльд, и обо всех девочках на земле, мертвых или иного рода.

Изола добавила к маминым сказкам несколько своих, дописала «Королеву росомах» и подарила еще нескольким девочкам счастливые развязки. Изола полночи не спала, восхищаясь новыми иллюстрациями и водя пальцами по заученным наизусть словам, в напечатанном виде таким красивым и непохожим на прежние. Скоро такие книги будут сжимать в руках другие девочки, которым не помешает сказка-другая на ночь. Может, книга дойдет и до какого-нибудь отпрыска Нимуэ, который узнает знакомых персонажей и размытую, но красивую картину иной реальности, и поймет, что он не один такой в этом мире.

– Ложись спать, – прошептал сверху знакомый голос, и невидимые руки забрали у Изолы книгу. – День выдался длинным.

Изола плюхнулась на подушку и с улыбкой ответила:

– Хорошо, хорошо. Люблю тебя.

– Ия тебя.

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, querida.

«Седьмая принцесса»: последний отрывок

– Убив последнего дракона, Одиночество, седьмая принцесса побежала так быстро, как могла на своих маленьких ножках, и вскоре ее нежные ступни оказались изранены острыми камнями, шипами и травами. Принцесса бежала по следу братьев. Она неслась по кусачему снегу и вдоль берега, и, наконец вернувшись домой, без братьев и став намного старше, заглянула в окно замка и увидела родителей, качающих в колыбельке нового светловолосого малыша.

Изола уже почти спала. Ее ресницы трепетали – она изо всех сил пыталась не уснуть до конца сказки.

– Принцесса знала, что они любили ее и скучали по ней, но она не могла рассказать им об ужасной судьбе, постигшей ее братьев. Кроме того, король и королева обрели свое счастье, и принцесса не смела разрушать их уютный мир. Все еще босая, она под покровом ночи покинула замок, унося за плечом белый, как кость, меч.


На щеках дочери Лилео уже резвились сны – театр теней, защищенный от исходящего изнутри света. Неясные очертания луны, вулканы, извергающие бабочек, и многое-многое другое в той усыпанной звездами вселенной, которая таилась внутри маленькой девочки.

– Вскоре начали ходить легенды о маленькой девочке с костяным мечом, которая защищает королевство и другие страны, выискивая и убивая драконов, освобождая села, возвращая сокровища и время от времени спасая маленьких светловолосых принцев и принцесс. – Лилео Уайльд понизила голос до шепота, бледными губами, словно крыльями бабочки, щекоча ушко Изолы. – А иногда, говорят, если посмотреть на нее под правильным углом, можно увидеть, как заходящее солнце освещает кровавую тропку у ее босых натруженных ног, по которой следом за девочкой бегут тени шестерых ее призрачных братьев.

С тех пор и до конца

Седьмая принцесса убила седьмого дракона мечом, сделанным из костей шестерых любимых братьев. Изола лишь недавно поняла, почему принцесса воспользовалась именно им. Убивать драконов костями дорогих сердцу людей – значит побеждать Одиночество воспоминаниями об ушедших любимых.

И Изола часто убивала драконов костями своей матери. Твари являлись по ночам, покусывали открытые части ее тела, выдыхали липкие обжигающе-горячие облачка дыма ей в лицо. И Изола переворачивалась, одной рукой обнимая Эдгара, а другой хватаясь за воспоминания о маме: беременная мама в алом бикини на пляже, мама читает ей сказку, мама в образе Лилео в клепаных ботфортах и с подведенными черным глазами, мама все еще любит папу и изо всех сил остается членом семьи Уайльд. Изола любила Лилео, пока драконы не уползали в свои полные сокровищ пещеры, и Изола оставалась одержимой лишь разливавшимся в груди теплом, а ее тело казалось обитой бархатом музыкальной шкатулкой для хранения сердца.

Любовь изгоняла бесов.

Капли горькой правды о маме сняли с Изолы защитный покров, а любовь вернула ей безопасность. Новые повязки были тоньше привычных. Раньше Изолу защищали принцы и волшебные друзья, туго обхватывая ее крепкими, как броня, руками. Потом, когда хранители ушли, и Изола наконец оказалась открыта миру, ей стало больно и грустно. Но теперь любовь нарастала второй кожей – новой защитной пленкой, никак не оберегающей от людской жестокости, лилейно-белыми доспехами в трещинках, сквозь которые проникала мучительная реальность.

Иногда Изола боялась будущего. Возможно, когда-нибудь она тоже полоснет по венам острым осколком стекла. Порой легкие доспехи любви крошились, словно печенье в молоке, и Изола испуганно думала, что ее разум вновь захватывает грустная Изола, дочь, случайно отравленная матерью.

Но потом снова приходило лето, и Изола клеила стразы вокруг глаз и глубоко дышала впервые за долгие месяцы.

Она видела Эдгара – пухлый живот, мягкие как японский шелк кудри. Вдвоем они ходили на кладбище с букетами лилий и покрывалами для пикника и читали там книги, вспоминая маленькую принцессу, победившую самого коварного дракона. Одиночество не бессмертно. Трагедии происходили и заканчивались. Заканчивалось все, кроме самих историй.

А иногда Изола закрывала книгу и забывала обо всем. Непричесанные волосы грязнели и тускнели, и она не ела ничего, кроме вкуснятины для заедания стресса – яблок в карамели и мороженого из зеленого чая, – а порой уходила на лавандовую поляну и лежала там, пока не понимала, что вновь готова помнить.

Она потянулась к Эдгару, и щетина на его подбородке царапнула ее по руке. Эдгар от ее прикосновения проснулся:

– Что такое?

Изола наклонилась к нему и промурлыкала в волосы:

– Я люблю тебя, Эдгар Ллевеллин.

– И я тебя люблю, Аннабель Ли.


И они жили долго, и неважно, были ли они счастливы.

Об авторе

Эллис Нир родилась в 1989 году и живет в Мельбурне (Австралия). Она изучала литературное мастерство в Университете Дикина и еще в студенческие годы стала первым лауреатом премии Джудит Родригес в номинации «Художественная литература». Несколько ее рассказов были опубликованы в литературных журналах.

Эллис пишет деконструктивистские страшные сказки, события которых почти всегда вращаются вокруг женщин, дикой природы и колдовства. Вдохновение она черпает из всего оккультного, причудливого и зловещего, из истории и классических народных сказок, полузабытых снов, фантастических миров и рассказов о привидениях.

«Сказки для девочек семейства Уайльд» – ее первый роман.


Эллис Нир: www.allysenear.com

Благодарности

Я хочу поблагодарить всех тех, кто дарил мне свою поддержку и без кого эта история так и осталась бы нерассказанной:

✔ мою семью: маму, папу, Стюарта, Уоррена, Майкла и Шелби;

✔ Джейн Рутли, Джудит Родригес и всех преподавателей литературного мастерства в Университете Дикина;

✔ моего литературного агента, милую Пиппу Мэссон, которая первой произнесла это волшебное слово: «Да!»;

✔ Аннабель Блэй и всех работников литературного агентства «Кертис Браун»;

✔ Зою Уолтон, которая помогла нам с Изолой преодолеть все трудности на пути издательского процесса;

✔ Кристину Брайонс – за ее зоркий взгляд и терпение;

✔ Кристу Моффит, Дороти Тонкин и всех замечательных сотрудников австралийского отделения «Рэндом Хаус»;

✔ Кортни Бриме с ее эстетикой грез и эксцентричной игрой темных фантазий – за то, что она вдохнула в моих персонажей настоящую жизнь;

✔ Тиффани Далтон и всех моих друзей и родных;

✔ книготорговцев, блогеров, библиотекарей;

✔ читателей;

✔ и тех, чей дух витает над этой книгой: Оскара Уайльда, Сильвию Плат и Эдгара Аллана По.

Примечания

1

Заключительная строфа стихотворения Эдгара Аллана По в переводе К. Бальмонта. Здесь и далее примеч. перед.

2

Дорогая (исп.).

3

Джефф Бакли – культовый американский музыкант, мультиинструменталист. В 1997 году, ожидая приезда своей группы из Нью-Йорка, утонул, купаясь в реке Уолф, притоке Миссисипи.

4

Перевод Андрея Фролова.

5

В действительности Курт Кобейн не был похоронен; согласно его желанию, прах музыканта развеяли по ветру.


Купить книгу "Страшные истории для девочек Уайльд" Нир Эллис

home | my bookshelf | | Страшные истории для девочек Уайльд |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 4
Средний рейтинг 4.8 из 5



Оцените эту книгу