Book: В стране чудес



В стране чудес

Сильвия Хутник

В стране чудес

Сильвия Хутник (Sylwia Chutnik) (р. 1979) — польская писательница, журналистка, культуровед, общественная деятельница. Лауреат Общественной Нобелевской премии международной компании «Ашока» за укрепление гражданского общества в Польше (2008 г.). Лауреат престижной литературной премии журнала «Политика». Рассказ «В стране чудес» опубликован в одноименном сборнике (“W krainie czarów”, Znak, 2014).

В ходе предварительного следствия установлено:

Ян Станислав С. проживал в Варшаве совместно с женой. Cупруги имели летнюю дачу в поселке Рыня (гмина Доброе). Неоднократно случались ситуации, когда Ян Станислав С. приезжал на дачу один и проводил там время, а его жена приезжала позже. Когда Ян Станислав С. был на даче один, он связывался с женой по телефону три раза в день — утром, в обед и вечером.

24 августа 2011 года Ян Станислав С. приехал на летнюю дачу в поселке Рыня один с целью распилить дерево, которое раньше повалил ветер. 25 августа 2011 года приблизительно часов в 11:00 Ян Станислав С. позвонил жене с просьбой, чтобы она купила какое-нибудь средство от комаров, когда поедет на дачу. В тот день Ян Станислав С. не звонил жене больше ни в обед, ни вечером. Барбара С. забеспокоилась, что от мужа нет звонка, и стала звонить на его мобильный телефон, но муж не отвечал. В связи с этим Барбара С. позвонила в полицейский участок в Добром и обратилась с просьбой, чтобы проверить ситуацию на ее даче в поселке Рыня. По распоряжению дежурного офицера полицейского участка в Добром в поселок Рыня выехали трое полицейских.

Когда полицейские проникли на участок, они обнаружили тело мужчины, лежащее возле поленьев распиленного дерева. Рядом с телом лежала электрическая пила для распиливания дерева.

На место происшествия была вызвана машина «скорой помощи», врач которой засвидетельствовал смерть Яна Станислава С.

В ходе проделанных на месте происшествия оперативных расследований был проведен осмотр места обнаружения тела, в процессе которого не обнаружено следов, указывающих на участие третьих лиц в смерти вышеупомянутого.

Касательно причин смерти Яна Станислава С. в ходе расследования была произведена экспертиза патоморфологом. Из полученного заключения следует, что внешний осмотр тела вышеупомянутого выявил отдельные поверхностные ссадины в области бедра и локтя с левой стороны. Вышеуказанные ссадины могли появиться в результате контакта с твердой поверхностью, непосредственной связи со смертью они не имеют. В качестве причины смертельного исхода эксперт указал острую недостаточность сердечно-сосудистой системы.

Присутствия этилового спирта в проведенном анализе крови Яна Станислава С. не обнаружено.

Когда я была совсем еще молодой, я была небольшого роста и ничему не удивлялась.

Когда я была совсем еще молодой, я писала в тетрадку стихи. Я открыла смерть темной холодной лестничной клетки. Открыла массу разных вещей. Теперь я знаю, что смерть может случиться также в кустах, в листве и мягкой траве, которая до сих пор была зарезервирована для русалок, муравьев и окурков. Она (то есть смерть) присутствует даже в невинной природе. Может, кто-нибудь этим займется, какое-нибудь правительство или общественное движение? Я настаиваю! Потому что лично я была в шоке, когда умер Ян Станислав С. Вот так взял и умер в траве. Растянулся, как тень после обеда. Распластался беспомощно под деревом.

Я поверить не могла, что это случилось с ним, потому что Ян был такой сильный и огромный. Он нередко стоял надо мной, как если бы гора надо мной стояла. И заслоняла все, что только можно увидеть. В такие моменты он говорил, что может одной рукой поднять что только захочет: большую трубу, автомобильную покрышку или меня. И я ему верила, потому что выглядел он, как герой комикса, не хватало только пелерины и рейтузов, а так был бы очень похож на Бэтмена. Он влезал по лестнице, и я верила, что сможет залезть на самое небо. Просто ему не хотелось, а потом он, наверно, не питал особых чувств к Богу.

Прошу прощения, но вы согласны, что такие, как он, не умирают?


Я как та Алиса с дефицитом чудес: если в ее жизни что-то происходит не так, она начинает то нервно расти, то уменьшается. Трусливая девчонка в жмущих туфлях и великоватом платье.

Я стараюсь закрыть глаза, случись что где-то поблизости — сразу возникает черный кот с широкой улыбкой. Замираю в своем личном коконе ответственности и обязательств. Кажется, что уже до самой смерти я останусь настолько маленькой, что помещусь под цветочным стеблем. Но тут приходит великан и начинает косить газон. Слева направо, ни травинки не остается. Цветок лежит, и не под чем теперь спрятаться.

Происходит изгнание из рая.


В нашей семье слышалось: дача. Туда надо поехать, скосить траву, внести оплату. Уезжали в пятницу вечером, но когда в Польше произошли изменения, и люди стали всюду ездить на машинах, то в пятницу уже не имело смысла. Страшные пробки в сторону Седлец. И тогда либо в субботу с самого утра, либо в ту же пятницу, но пораньше. Сначала мы ездили на белом «фиате-126р»[1]: руль как бы из дерева и коричневая обивка из кожзаменителя. Летом кожзаменитель припекал задницу и ляжки — хамский пластик с варшавского автозавода, та еще липа.

Дачу Ян Станислав и Барбара С. купили в том самом году, когда родилась я. Сначала это был только участок, неогороженный и заросший травой. Редкие столбики, вбитые геодезистом, давали представление о масштабе покупки. Немалом, если говорить только о земельном участке. Вокруг лес, в основном сосняк, в лесной подстилке полно грибов. Белые, подберезовики, подосиновики, лисички и моховики. Люди лазили по неогороженному участку, думая, что это еще общая поляна, но это уже было наше. Мы разбивали палатку, рядом ставили машину и дорожный мини-холодильник с молочными продуктами и напитками. Мало-помалу Ян Станислав огораживал территорию и строил дом. Дом привозили по частям, модель — как в Миколайках, но его быстро переделали, обшили вагонкой, навели внешнюю красоту. Особой заботой Яна была крыша, он ведь много лет проработал кровельщиком.

Крыша — это архетип. Это ощущение безопасности, повод, чтобы поддержать внутри дома порядок и чистоту. Это спасение от дождя, молний и сглаза. Когда создаешь свое место на земле, начинаешь с фундамента, но именно крыша является концом дела, точкой над «i», подведением итогов. И Ян Станислав с толем в руках влезал по лестнице, разводил в ведре всякие мази-грязи, а потом выливал их в просвет между черепицами. И сидел верхом на самом гребне, огромный и могучий. Насвистывал себе под нос старые дворовые песни. О Черной Маньке, о Стахе и Антеке. Выросший там, где кончается Охота и начинается Воля[2], между железнодорожными путями Варшавы-Западной и Щенсливицкой горкой — куда после войны вывезли груды кирпича из развалин домов, засыпали землей, вот и получилась горка, — он всю свою жизнь прожил как люмпен-пролетарий. Интеллигентные фраера не понимали, как можно ходить с краской под ногтями, с татуировками по всему телу. Не понимали, как можно сморкаться без носового платка и рубить правду-матку. Пан Ян, ну что вы такое говорите?! Говорю то, что думаю: пирог у вас не получился, невкусный он, и что я могу поделать.

Дед, перестань, тетеньке неприятно будет.

Да уж прям неприятно, чего неприятного-то, говорю, как оно есть.

Проходили месяцы, дом рос. А я, маленькая, проводила там почти все каникулы между деревьями и постукивающим дятлом. Было немного скучно, немного страшно. Тогда я залезала под стулья или стол и становилась совсем крохотной, как такое полное ничто.

Или же часами смотрелась в зеркало и тогда не чувствовала себя одинокой. Но перейти в зазеркалье совсем не хотелось. Просто мне нужна была компания, и я, не переставая, воображала, как из меня рождаются все новые и новые человеки. Как Алису, меня пригласят на чаепитие. Удивят ее, выведут из ступора.

Будучи единственным ребенком в семье, я умела играть в одиночестве, довольно рано пристрастилась к чтению, в связи с чем минуты считала в страницах. В памяти остались проблески себя самой в восьмилетнем возрасте — вот я полулежу в шезлонге и читаю «Лесси». Вспоминаю надувной бассейн и матерчатый домик, где сидели мои куклы. Иногда ко мне приходил сосед с дачи напротив, Мариуш. Он был постарше, а потом — мальчишка, с таким особо не поиграешь.

Солнце выжигало узоры в выгоравшей с годами ткани, я уже едва помещалась в своем раскладном домике. На смену куклам Барби пришли кассеты и первые бунты. Странные наряды, любимая музыка. Это история взросления, приходящего волнами. Вписанная в историю дачи, но в то же время и городская. События одно за другим происходили, как в той толстой умной книге, лежащей где-то на чердаке или в библиотеке, типа «тут найдешь все, что захочешь, да и твоя жизнь тоже записана на пергаменте». Так что будь осторожной.

Дача всегда была Летним домом, подчинявшимся всем мероприятиям по уходу за землей, по которой ходит человек. Пересаживание цветов, тачки компоста для унавоживания. Перепачканные землей перчатки висели на изгороди возле веранды. Поливалось два раза в день. Сколько же воды вылито в этот песок, а она тут же, так сказать, без лишних разговоров впитывалась в него. Страшно сухая почва. Чтобы тут что-то выросло, надо было другой землей подкормить. Зеленый длинный шланг, подключенный к крану с тылу пристройки, раздавал свои капли цветам, кустам, траве и деревьям. И длилось это бесконечно, в общем-то нудно, но в то же время торжественно и величаво. Ян Станислав, раскорячившись на своих кривых ногах, крепко держал в руках разбрызгиватель.

Сильвия, распрями-ка мне шланг, перекрутился где-то.

О, пошла вода, спасибо.


Когда я теперь подхожу к месту смерти и начинаю к нему приглядываться, то сразу перестает дуть ветер.


Лежать там

это сон какой-то

надо выйти с собакой

покрасить веранду

полить цветы

надо пойти, надо сделать

радио играет, в кружке остывает чай

а я тут разлегся

это сон, наверно

но подняться невозможно

а потом уже только

ночь фонарик скорая осмотр носилки покойницкая

всю неделю холодно

и часа два или три невыносимо жарко

ну ладно

но мне просто интересно

кто выйдет с собакой покрасит веранду польет цветы


В мастерской стоит деревянный стол с тисками и тысячью мелочей. Плюс маска сварщика. Предметы сильно выигрывают, когда их много, когда их сверх меры, когда всего не охватишь взглядом, не можешь использовать. Трудно их оценить должным образом — глаз ведь не проникнет во все эти коробочки, ящики и сумки. У барахольщика уже давно был бы бардак, но в мастерской бардак только на первый взгляд. Тут, в принципе, все имеет свою внутреннюю логику, надо лишь понять, что с чем сочетается и каково назначение. Вот коробочка от маргарина — а внутри гайки. Вот баночка, вся измазанная, — но ее ведь можно наполнить чем-то другим.

Есть также специальный широкий пояс, чтоб на деревья влезать. Человек прижимается к стволу и отклоняется на тридцать градусов. Но не падает, потому что сначала привязал себя к дереву этим самым поясом и теперь висит, отклонившись. И в данный момент может себе пилить, собирать шишки или чистить скворечники. На ногах у него старые ботинки, в каких уже не покажешься людям на глаза, но здесь никому нет дела, что в подошве дырка, а пятка стоптана.

Старая краска, черная какая-то. Наверно, для крыши. Если так, то к ней подходят слова: толь, циркулярная пила, водосточная труба, металлочерепица. Изоляционные материалы, снегозадержатели, выходы на крышу, каминная лестница, вытяжка на крыше, коньковая черепица, гребневое полотно, обработка камина. Эти слова так и кружились в воздухе на веранде, пока он шумно хлебал кофе. Отдыхал, иной раз выходил из мастерской и садился. Смотрел. Думал. Крякал и чего-то там обмозговывал. Ужасно громко зевал, похлопывал себя по животу. Ну и брюхо же я отрастил. Во, барабан какой! Совсем остыл этот кофе, я бы такой ни за что не стала пить, а он любил, две ложки сахару.

Ну и эти предметы. Повсюду его вещи. Теперь, конечно, никому не нужные, ни к селу ни к городу, бессодержательные в своей невзрачности.

Особенно эти кружки ёханые, из которых он кофе пил. Стеклянные. Раздолбала бы одну за другой. Об стенку или об пол. Сбросила б со стола, а осколки ботинком раздавила. Или об землю, и тарелки туда же. Дочиста не вымоешь, только раздражают. Напоминают. Каждый угол напоминает, охренеть можно, а ведь из города выбираешься, чтоб отдохнуть. Люди как говорят: «О, у тебя дача, вот здорово, отдохнуть можно». Верно: семья в земле ковыряется, чинит что-то, ремонтирует. А я из угла в угол слоняюсь, места себе не нахожу. Только другими командую или высказываюсь по любому поводу. Принести, отнести, приготовить обед. А так ведь ничего не делаю, не умею ничего. Обо всем рассказать могу, о каждом предмете на даче, но в руки ничего не возьму — напоминает.

Детство. В каждом углу мое прошлое.


Не знаю, как у вас во дворе, а у нас это называлось — «секретики». Но иногда говорили — «клад». Выкапывалась ямка, на дно клали лоскуток, на него — камешки, блестки, веточки, иногда даже фотки. Все это прикрывалось стеклышком, например, от разбитой бутылки. Можно было сделать целую такую галерею или устроить конкурс с подружками, чьи лучше. «Клад» — это понятно, потому что внутри что-то есть. А вот «секретики» — совсем другое дело. Тайное, не для всех. Поэтому на стеклышко еще накидывали листья или даже засыпали его землей, а место метили, чтобы потом знать, что там — галерея. Для избранных.

Пол-участка было в «секретиках». Если все перекопать, нашлась бы сотня разбитых стеклышек. А под ними частицы моего детства, потерявшие смысл. «Секретик» должен быть грязный, нежеланный, какой-то такой… незаконнорожденный. Зато мои были — офигеть, парчовые, пахнущие. Как в Америке или в дорогих магазинах.

Сгребаю листья на участке, изо всех сил вдавливаю грабли в землю. Острые зубья разрывают растительность и открывают голую землю, но под ней же ничего нет. Пропалываю весь огород, выбрасываю сорняки. Там тоже ничего нет. Всё, игры кончились.

До каких же пор это может продолжаться, прошло почти два года. Сколько ж можно размазывать себя по участку, как сопли по носовому платку. Муха в стакане. Таращит глаза, и я недоумеваю. Как же такое могло случиться? Как могло так закончиться?

И опять беспомощная Алиса стоит посреди божьего мира и поправляет фартучек. Кот-чудак трется о ее ноги.

— А почему вы знаете, что я ненормальная? — спросила Алиса.

— Потому что ты тут, — просто сказал Кот. — Иначе бы ты сюда не попала.

— А почему вы знаете, что вы ненормальный? — спросила она.

— Начнем с собаки, — сказал Кот. — Возьмем нормальную собаку, не бешеную. Согласна?

— Конечно! — сказала Алиса.

— Итак, — продолжал Кот, — собака рычит, когда сердится, и виляет хвостом, когда радуется. Она, как мы условились, нормальная. А я? Я ворчу, когда мне приятно, и виляю хвостом, когда злюсь. Вывод: я — ненормальный[3].

И Алиса превращается в кота. Плачет, вытирает нос хвостом. И думает: не надо было столько плакать. Теперь меня за это ждет наказание: могу утонуть в собственных слезах.

Плачет и смеется, совсем свихнувшись.

Вот ты как раз и тонешь, девушка, жаль слов твоих и рыданий. Возьмись-ка за работу: столько всего принесено со двора, ни к чему на кухне не притронешься — полно листьев, земли, грязи. А пылищи!


Но я иду в мастерскую. Хочу сделать себе закладку для книжки из старой пластиночки. Отрезаю и подпиливаю, насвистывая за деда. Дотрагиваясь до его вещей, необходимых для ремонта и починки.


Что у тебя? А у меня

Гайки, трубы, силикон

Перчатки, обляпанные краской, копировальный карандаш

Механическая пила

Газонокосилка

Тиски средние

Комплект ключей с полной нумерацией

Запас наждачной бумаги, грабли

Насос, тачка, фталевая эмаль

Ножницы, трубогиб, топор, перочинный ножик

Закрытые двери и

Все, что осталось от запаха березовой воды на подушке

Потому что у деда в последнее время появились залысины на лбу

А что у тебя?

У меня все эти вещи, которые уже теряют смысл


У Яна Станислава были страшно кривые ноги. О таких говорят — «на бочке выпрямляли». Как-то во дворе кто-то из ребят сообщил, что в близлежащей школе сидит балетная комиссия и приглашает детей на просмотр. Что нам мешает, сказал Янек и выбросил окурок в мусорку. Перед комиссией как раз предстали Пётрек с Копинской и Хенек, отца которого переехал трактор. Стол в гимнастическом зале был накрыт скатертью, на нем — вода в бутылках с отскакивающей крышечкой. Толстые пальцы директора школы обхватывали стакан, принесенный по случаю из конуры дворника. Дорогие гости, прибывшие аж с Медовой, уважаемые дамы и господа смотрели на стадо тощих ребят в трико, выделывающих где-то увиденные пируэты. Этакий показ типа «как мы себе представляем балет». Присутствовали также девчонки с мамашами, которые, наверно, с малолетства мечтали о пуантах и вывихнутых щиколотках. Выглядели как примерные ученицы, умеющие вытягивать тело в струночку. И вот меж них появляется Янек. Встал он перед столом и попытался выпрямиться. По залу прокатился приглушенный хохоток. Слишком коротковат свитер, изношенные кеды. Ну и ноги. Один из комиссии так даже привстал и молча воззрился на паренька, будто тот ему плюнул в лицо или надел майку с надписью «Балет — это дерьмо».



А другая дама так начала буквально верещать: «Вон отсюда, иди футбол гонять, с такими-то ногами!».

Теперь и у меня такие же ноги, хотя они скорее похожи на отцовские. Тоже не очень-то прямые, вывернутые какие-то, со странными голенями, как две ветки. Просто у меня совершенно не девичьи ноги. Если б я ходила в платьях, все бы сразу заметили — телка-то поддельная, сказали бы. Нету у меня блондинистых локонов, сладкого взгляда да и ножкой дрыгать не умею.


Это как наследие людей, не имеющих задатков к балету: высок порог для дворовых ног.


Так и в ловушку сравнений легко попасть. Что, мол, я на него похожа, одинаковое чувство юмора, вечно что-то себе под нос мурлыкала и была его любимой внучкой. Ну, была и была. Только, когда он позвонил во вторник 23 августа, в обед приблизительно, фиг была на него похожа, исключено, ничего ему не сказала, только что-то там пробормотала. И исчезла.


Со временем это выглядит как выжимка из памяти

как-то он мне сказал…

как-то он мне дал…

посмотрел на то посмотрел на это

и еще

последний разговор

алё это пани редактор?

Де-е-е-е-д

ну, ладно, кончаю дурака валять, только не забудь вытащить грибы

из сумки

и разложить в духовке

или прямо на газете

а то

бабка два кило грибов загубила, плесенью пошли

а я ему

де-е-е-е-д

а он будто опомнился

потому как говорит: а что ты сейчас делаешь

а я: работаю

а он сразу: тогда не буду мешать

и всё

а теперь я могу вдоволь наговориться

с кем?

да ни с кем

поезд ушел, на один телефонный звонок опоздала


В углу на веренде стоит шезлонг. Обычно там два стояли. В одном сидел он, в другом — я. И пили пиво. Или чай после завтрака. Напротив был огород, потом шли кусты и маленький пруд. С шезлонга можно было наблюдать за птицами, как они подлетали к воде и купались. Как перелетали через ворота и с любопытством ходили по траве. И все такое. Короче, природа. Можно было часами смотреть и чувствовать, как мысли проплывают в голове, не вызывая ненужного беспокойства.

В ту ночь, когда прокурорша уже составила все документы и когда так страшно лил дождь, было начало второго, молнии кинжалами пронзали небо и бушевали в сосновом бору, в ту ночь, я тоже уселась в шезлонг. Рядом играло «Радио Зет», но я, как только вошла, сразу его выключила. Теперь у меня все время в голове бренчит их заставка: «Радио-о-о Зэ-э-эт». Но тогда я села и смотрела в темноту кустов. И вдруг стало тихо-тихо, и вспышка, как прожектор на съемках фильма, осветила угол участка. Внимание, начинается последний акт спектакля об уходе. Двое мужчин склонились над дедом и засунули его тело в чехол. И было так: тишина, эта неслышная ослепительная молния и среди наступившей тишины звук застегиваемой молнии на чехле. Тело тогда наподобие шикарного костюма, который висит в шкафу для особых случаев. Хотя, как в чемодане, спрятано вместе с головой. И в морг.

Этот звук так отозвался у меня в голове, что я почувствовала, как кто-то взрезает мне живот и застегивает его на молнию или как будто навсегда захлопывает мне черепушку. Захотелось что-то закричать, но я не знала что.

Я собиралась подбежать к ним, но было уже поздно. И вот так я сидела в шезлонге, и оказалось, что дед сидит рядом. Смотрит вместе со мной на все это и не знает, что делать.

Вот тогда я перестала бояться.


Может, стоило бы по-другому начать рассказ? Например, так: когда бабушка позвонила в полицию в Добром, то потом перезвонила мне: «Плохи дела, дед не подходит к телефону. Что-то стряслось. Еду туда».

«Я тоже», — сказала я. И не успела еще туфли надеть, как сползла по стене в прихожей и спрятала лицо в ладонях. Ведь могло случиться все, что угодно. Мы уже это понимали. Я еще подумала: о нет, теперь-то я точно буду часто ездить в Минск-Мазовецкий, там больница, его, наверно, туда положат. Может, инфаркт, может, еще что.

Чуть позже я бежала по улице и дрожащим голосом ловила такси.

Дождь припустил, в середине пути началось форменное светопреставление, разбушевалась гроза, назло, наверно, но скорее всего из-за климата. Километрах в шести от дачи полицейский сказал по телефону, что врач уже был. Засвидетельствовал смерть.

А теперь задумаемся над этим словом.

Уже?

Смерть. Странное словечко, ничего не скажешь. Даже короткое какое-то для всего этого дела.


Возле ограды стояла полиция с мерцающей мигалкой и сосед, который поцеловал мне руку одновременно с соболезнованиями. Бабушка тут же вошла через калитку и вместе с полицейским пошла опознавать. Я тоже хотела пойти, но, как мне кажется, только один человек мог подойти, самый близкий. Бред! Захотела бы — пошла. Если честно, мне страшно было взглянуть на мертвеца, а вдруг кожа потрескается, говорят, примета такая, потом хлопот не оберешься.

Вот это как раз то, что я упустила в своей жизни, — не видела! Но что было, то было. Время назад не вернешь, не пойдешь в кусты на опознание. Сейчас можно только вырубить весь этот кустарник и скрыть грехи своего страха.

А бабушка мне потом говорила: очень хорошо, что я не пошла. Не на что там смотреть. Запомни деда живым, так оно лучше будет. И еще сказала: «Я вот до сих пор, когда ночью иду в ванную, все время вижу в темноте его лицо. Лежит себе на боку и как-то странно спит. Жуткая картина, все время он у меня перед глазами».

О том и речь. Вот что я упустила в своей жизни.


Просматриваю видео с мобилы. В какой-то момент Ян Станислав оборачивается лицом к камере и смотрит мне прямо в глаза. Аж мороз по коже.

Что ты сейчас сделаешь, Алиса? Какой пузырек выберешь?


Внезапный дождь. Что делать, непонятно, а ведь дед лежит в кустах и мокнет. Но рядом в машине полиция, не разрешает ничего трогать, потому что должен приехать прокурор. Мы с бабушкой сидим на кухне при свече, электричество из-за грозы отключили. И думаем, что делать.

— А он там мокнет, — говорю я.

А у бабушки вдруг слезы на глазах:

— Ага.

Сидим дальше. А что оставалось делать?! Неужели мы, как две психопатки, должны были прикрывать мертвого мужчину, спасать его от дождя?

Так я и не знаю, где он точно лежал.

И думается, что это до конца жизни не даст мне покоя, а потому — говорю себе на будущее — уж лучше пойти и посмотреть на тело, а то потом получится, что ты чего-то недоделал. Ощущение такое, как вроде бы ты что-то забыл, выходя из дому.

Помощники прокурорши, той, что приехала тогда в страшную грозу. Двое их. Общелкали место события. Потом, когда просматривали на цифровике разные кадры с разным увеличением, я стояла рядом. Они хотели проверить, не убил ли его кто, не было ли там третьих лиц. Интересно, что и они не верили в обычную смерть, что кто-то может вот так внезапно упасть. И нет его. А ведь столько лет жил, собирал предметы, тратился на дачу, старался. Распиливал деревья, поваленные бурей. Наводил порядок, и вдруг его нет.

— Извините, сигареткой не угостите?

— Пожалуйста.

И тут же бабушка: что я делаю, почему курю? Я ничего не сказала, только выпустила колечко в черную смоль ночи, как бы разжижая грозу.

Мужчины рассматривали снимки, а я краем глаза ухватила кадр: вокруг зелень, трава всякая, ветки, а рядом что-то оранжевое. И больше ничего. Смелости не хватило посмотреть, повернуть голову и вглядеться. Боже, даже вот на такую правду не хватило смелости взглянуть. Ничего бы со мной не случилось из-за этого снимка. Ведь в конце концов на самом деле дед лежал чуть подальше. Но я отвернулась, и знай себе пускаю колечки, как в кафе.


Потом надо было ехать на кремацию, но я тоже не поехала. Это было бы как-то бессмысленно, тогда бы пришлось самой поехать в Минск-Мазовецкий и там попрощаться с телом. Или уже сразу в Вышкув, туда, где кремация. В обоих случаях женщина из похоронного бюро обещала устроить церемонию, но не знаю, какая тут может быть церемония, когда сердце к чертям разрывается, а ты сидишь на стуле или стоишь, но в таких случаях лучше сидеть. Поехать туда на поезде? — у меня тогда еще не было машины, — это уж слишком. Все надо было осилить самой, в одиночку. Но я впервые в жизни боялась саму себя. Панически.


Теперь меня мучают угрызения совести: сначала он в одиночку умирает, потом в одиночку лежит в кустах и мокнет, потом почти две недели лежит в морге (вскрытие), а потом в одиночку горит.

Когда его уже привезли в шикарной урне, он, кажется, был возмущен. Чужой такой, к себе не подпускает.

Чего уж тут удивляться?!


Помню, идем мы на похоронах за машиной, багажник открыт, внутри урна, а сын спрашивает: «А в том ящике только голова от дедушки, правда? Целый бы он там не поместился». Я на это: его, мол, до пепла сожгли. А сын: если дед похож на песок и такой маленький, то он к нему серьезно относиться не может. Или вот еще вижу: сын мой сидит на корточках возле открытой могилы — там плита треснула и сползла в сторону. Показалась черная яма, где труп лежал. Не будем преувеличивать, трупа не было видно, но он ведь там находился, ведь кто же, извините, в могиле лежит? Сын приседал и заглядывал, но как-то так издалека, чтоб в случае чего успеть отбежать. В случае, если костлявая рука высунется из черноты и захочет утащить его с собой в могилу. А могила эта находилась неподалеку от могилы его прадеда. Довольно близко. Удобно было бы навещать родственничков.

Бессмысленно заглядывать в открытую могилу, несерьезно это.

Я выбрасывала вещи и наводила порядок. Я была в ярости — рядом суетилась моя семейка, в присутствии которой нельзя было позволить себе расплакаться. У меня создалось впечатление, что все это время они не отходили от меня ни на шаг и следили за мной. Стоило мне только состроить кислую мину, как они тут же включали свою подбадривающую говорильню.

Не знаю, что бы с ними случилось, если бы они оставили меня хоть на секунду в покое и дали бы возможность устроить конкретную истерику здесь, посреди комнаты. С соплями, рыданиями, с размазанной тушью. Ясно, что не совсем приятно стоять вот так и смотреть, но, с другой стороны, истерика — это скорее сольное выступление, тут особо и помогать не надо. Если б у меня тогда был шанс нормально попрощаться со всей этой одеждой!


Я собирала вещи под музыку с кассеты (Стасек Веланек). Закидывала блузки, брюки, спортивный костюм в огромные синие мешки. Метала в них все подряд, даже не смотрела: пригодятся, не пригодятся. Хвать с полки, хвать с вешалки — и в пластик. Аж мешки рвались.

Потом отнесла все в гараж. Я старалась навести порядок как домработница, она же не привязана к предметам, среди которых ловко прибирается. Эмоционально не привязана к выбрасываемым вещам.


Операция не удалась. Всю ночь голова была полна этих мешков, до утра задыхалась от них. Из глаз вылезали тонны никому уже не нужного барахла.

Утром говорю сыну (якобы такая материнская мудрость, годами приобретенная, пусть помнит):

«Вот так оно и бывает с этими вещами — после смерти они оказываются совершенно ненужными. Поэтому не стоит собирать их всю жизнь. Ведь как только мы умрем, все пойдет на помойку. Только и всего».


Противно вот так вот рационально рассуждать. Потому что коснись чего — и ни хрена не помнишь, а только плачешь над парой носков. Еще нераспакованных. Потому что дед, блин, не успел даже хотя бы раз их надеть.

Взрослая Алиса поправляет бантики в косичках и соображает, как бы тут протиснуться в дверь.


Будь же, наконец, взрослой, прочла я где-то, разные у людей случаются неприятности, и не всегда о них надо всем рассказывать. Чем быстрее человек повзрослеет, тем ему же лучше — быстрее придет конец всем этим детским переживаниям.

Вот я и тру могильную плиту. Грязь, говорят, лучше всего сходит от обычного средства для мытья посуды.

Перевела с польского Ольга Лободзинская

Примечания

1

Относительно дешевый автомобиль особо малого класса. 

2

 Охота и Воля — окраинные районы Варшавы. 

3

«Алиса в Стране чудес» (пер. Бориса Заходера).




home | my bookshelf | | В стране чудес |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 2.0 из 5



Оцените эту книгу