Book: Вайделот



Виталий Гладкий

Вайделот

Пролог

Летние месяцы в начале третьего десятилетия XIII века от Рождества Христова на всей территории от берегов Балтийского моря до Буга, сплошь покрытой дремучими лесами, выдались очень знойными. Большие полноводные реки, питаемые бесчисленными ручьями и речушками, которые прорезывали во всех направлениях лесные массивы, стали пересыхать, и по окраинам прежде непроходимых топей, на открытых пространствах, где росла высокая сочная трава, начали пастись стада оленей, зубры и даже чрезвычайно осторожные туры, которые редко покидали лесные дебри. Спасаясь от бескормицы, травоядные звери нередко забирались даже в глубину болот, что было чревато трагическими последствиями – коварные трясины поджидали их там на каждом шагу.

Прежде в весенне-летний период дождей было много, деревья росли быстро, достигая гигантских размеров, и поваленные бурей великаны образовывали непроходимые дебри. Буреломы вставали стеной перед охотниками и служили зверям превосходной защитой от людей – разнообразные животные и птицы плодились в лесу в неимоверных количествах. В весенние разливы все это пространство превращалось в огромное пресноводное море, поросшее вековыми дубами, елями и соснами, а над ним неприступным островом высилась Пуща; она никогда не затапливалась. Обычно лесные обитатели укрывались здесь от половодья.

В дни большой воды в Пуще бурлила жизнь, которую трудно было представить более-менее цивилизованным племенам, живущим на берегах Вендского моря[1]. В брачный период древние леса днем и ночью оглашала перекличка многочисленных зверей; странные звуки – рев, хрип, вой, рык, вопли – неслись со всех сторон, заставляя вздрагивать даже видавших виды охотников с побережья, если им удавалось пробраться хотя бы на окраину Пущи. Идти дальше, в глубь чащоб, редко кто отваживался; это было смерти подобно.

Если чужака не загрызал какой-нибудь хищный зверь или не растоптывал дикий бык, то его в любой момент могла настигнуть стрела, пущенная из кустов твердой рукой размалеванного дикаря из древнего племени, название которого никто уже и не помнит. В Пуще жило и одно из племен ятвягов[2]– дайнава. Территория расселения ятвяжских племен – полешан, судавов и дайнавов – называлась Судовией. С юга ее ограничивали ятвяжские болота, на западе – Большие Мазурские озера, на востоке – река Неман, а на севере – Пуща, раскинувшаяся по среднему течению реки Шешупы вплоть до Немана. Рассмотреть мелкие ятвяжские селения, разбросанные по Пуще на большом расстоянии друг от друга, как островки в море, только не в синем, а в зеленом, можно было только с большой высоты.

Лишь осторожная звериная лапа да нога ятвяга могли добраться до таких селений. Подобно кунице или белке, идущей верхом по веткам деревьев, прыгая с бугорка на кочку, с кочки на пень или на корень дуба-великана, пробирались ятвяги звериными тропами от селения к селению. Вести войну в такой местности значило перебрасывать мосты, осушать болота, насыпать гати… словом, прежде всего, покорять природу. Но редко кто отваживался на это. Счастливыми были те времена для зверя, сильна была природа, великая глушь царила в древней Пуще.

Тем не менее входившие в силу киевские князья, покорив племена дреговичей, пошли далее на запад, где столкнулись, с одной стороны, с ляхами, а с другой – с ятвягами и литовцами. Чем закончился этот первый натиск славян, шедших с приднепровских равнин и высот в неведомый им лесистый и болотистый край, в вековечную Пущу, история не дает ответа. Скорее всего, завершился он бесславно. Затем начались более удачные походы князя Владимира Святославича. Он тысячами уводил ятвягов в полон, облагал их большой данью, а на месте истребленных лесов поселял своих людей.

По примеру князя Владимира, покорением западного края занялся и князь Ярослав Мудрый. Однако на этот раз племена ятвягов оказали более энергичное и мощное сопротивление. Конечно, сила уступила большей силе, но, хоть и побежденные, они отказались платить дань, а родные леса и болота надежно укрыли их от княжеского гнева и неминуемого наказания.

Государи Европы тоже не раз предпринимали попытки покорить племена ятвягов и обратить их в христианство. Однако озлобленные набегами рыцарей-меченосцев и постоянной угрозой со стороны польских князей, ятвяги отвернулись от христианства, убили крещеных соплеменников и разорили пограничную Хельмскую землю, Мазовию и Восточное Поморье. Постоянные набеги племен Судовии представляли опаснейшую угрозу для Польского государства, и папа Гонорий III в 1219 году призвал к крестовому походу против ятвягов и пруссов. Но уже в 1223 году большинство крестоносцев покинуло регион, чем немедленно воспользовались ятвяги и пруссы, вновь опустошившие Хельмскую землю и Мазовию.

И тогда на прибалтийскую сцену выступил Тевтонский орден[3]. Изгнанный из Трансильвании, он остро нуждался в новых землях. В 1226 году Фридрих II, император Священной Римской империи, выпустил буллу, предоставлявшую ордену свободу действий в Прибалтике. Перед началом похода рыцари ордена подписали с поляками в 1234 году соглашение, по которому тевтонцы получали во владение Хельмскую землю и все территории, которые они смогут отвоевать у ятвягов и собственно пруссов. Хельмская земля согласно договору становилась временной базой дислокации орденских войск и плацдармом для дальнейшего наступления на балтские племена[4]. Однако Тевтонский орден имел гораздо более масштабные планы, нежели те, которые он провозглашал перед прибытием в польские земли…

* * *

В один из жарких июньских дней 1220 года в глубине Пущи по едва приметной тропинке, которая змейкой вилась среди вековых дубов, шел седой старик. Одет он был в длинную, почти до пят, черную тунику, обшитую белой тесьмой и застегнутую сверху донизу витым кожаным ремешком, который украшали кисти из бычьих хвостов. Его широкий пояс был белым, из ткани тонкого плетения. За поясом у старца торчал нож с широким темным лезвием и деревянной рукояткой, но оружием его можно было назвать лишь с большой натяжкой – он был неотъемлемой частью любой трапезы.

Старик носил пышные усы, а свои длинные седые волосы он сплел в косицу, чтобы удобней было пробираться сквозь густые заросли. Смуглое лицо лесного жителя покрывали морщины, свидетельствовавшие, что ему уже много лет; тем не менее его удивительно ясные серые глаза смотрели по-молодому остро и пытливо. Он был явно чем-то озабочен, потому что хмурился и время от времени отрицательно качал головой, словно не соглашаясь с обуревавшими его мыслями.

Неожиданно старец резко остановился, словно наткнулся на невидимую стену. Задумавшись, он не заметил огромного медведя, который решил полакомиться муравьями. Обычно медведи делали это ранней весной, когда выбирались из берлог и голод заставлял их питаться всем более-менее съедобным, что только попадалось у них на пути. Но этому хозяину Пущи, похоже, нравился запах рассерженных муравьев и кислинка муравьиного яда, приятно щиплющая язык. Большой муравейник находился рядом с тропой, и медведь, усевшись, как человек, на крохотную полянку, совал в кучу свою мохнатую лапу, и когда муравьи облепляли ее, облизывал, при этом смешно причмокивая.

Для него появление человека тоже было неожиданностью. Медведь – чуткий зверь, у него сильно развиты слух и обоняние. Тем не менее отработанная годами тихая и легкая походка лесного жителя, на ногах которого были поршни, сшитые из беличьих шкурок мехом внутрь, обманули органы его чувств, и сейчас медведь не знал, что делать – убежать или напасть на нежданного нарушителя спокойствия. Медведь был сыт, убивать без нужды ему не хотелось, но кому понравится, когда кто-то нагло прерывает его трапезу?

Он обнажил свои внушительные клыки и тихо зарычал. В конечном итоге медведь решил, что повелителю Пущи спасаться бегством от безоружного человека постыдно, однако и нападать не спешил – что-то его сдерживало. От старика волнами распространялся не страх, который обычно сопровождал охоту на медведя, дикого кабана, оленя или даже воинственного тура, а нечто иное, какая-то неведомая сила, изрядно смущавшая зверя.

Глядя прямо в маленькие глазки медведя, налитые злобой, старик тихо запел. Он не сдвинулся с места ни на шаг, его руки висели вдоль туловища плетями, шевелились только губы. Мелодия, которую он напевал, была стара, как сам мир. Он получил ее в наследство от своего деда, а тот, в свою очередь, от древних пращуров. Глаза медведя постепенно утратили хищный блеск, стали сонными, воинственность сменилась вялым равнодушием, и в какой-то момент он примирительно заурчал, обернулся и неторопливо потопал в лесную чащу.

Старец перевел дух и смахнул со лба капельки пота – старинные заклинания отнимали слишком много сил. Постояв некоторое время, глядя вслед хозяину Пущи, он коротко вздохнул (при этом на его строгом лице, словно вырезанном из темного камня, появилось подобие улыбки) и пошел дальше. Вскоре тропинка, явно протоптанная среди дубравы не лесным зверьем, а ногами человека, вывела старца на поляну, имевшую форму почти правильного круга. По краям она была ограничена мелкими камнями вперемешку с деревянными фигурками каких-то идолов (были вырезаны только головы, притом очень грубо), а посредине лежал огромный плоский Камень высотой в два с половиной локтя[5] в виде человеческой фигуры с углублением в животе.

Это была одна из главных святынь племени дайнава, самая большая их тайна. О Камне не знали даже другие племена ятвягов. Камень не был жертвенником, к нему не приносили дары – они здесь не были нужны. Главным для любого человека, который приходил сюда (обязательно в сопровождении жреца и с завязанными глазами, чтобы не запомнил дорогу), была его чистая совесть и добрые мысли. В углублении на Камне в любое время года – даже в самую большую сушь – скапливалась влага, которая, как утверждали жрецы племени, исцеляла от любых болезней. Старец тоже был жрецом – вайделотом[6] – и знал, что молва не врет; но лишь в той мере, которая касалась некоторых хворей. А в остальном требовались самые обычные знахарские приемы: заговоры, различные отвары из трав и кореньев, лечение примочками и припарками и много чего другого.

Камень больше исцелял не влагой, скапливающейся в углублении, а надеждой на исцеление. Вайделоту это было очень хорошо известно. Тем не менее Камень и впрямь обладал огромной энергией, и старец ее чувствовал. Когда он подходил к нему, у него даже волосы на голове начали шевелиться, хотя на поляну, окруженную дубами-исполинами, ветер никогда не залетал.

Вайделот, главный жрец племени дайнава, был сильно озадачен. Сегодня, прямо с утра, он стал ощущать странное беспокойство, которое вскоре переросло в беспричинную тревогу. Его вдруг сильно потянуло к Камню; с чего бы? Старик мысленно обследовал свое тело и успокоился на предмет болезней; ему уже минуло пятьдесят зим, а он до сих пор легок в ходу и ничем не хворал, разве что кости начинали ныть в сырую осеннюю погоду. Но для избавления от этой напасти нет ничего лучше одеяла из барсучих шкур. А чтобы оставаться вполне здоровым как можно дольше, старик растирал тело медвежьим жиром и пил пенистый мёд, настоянный на разных целебных травах.

Тогда в чем дело? Немного посопротивлявшись влечению к Камню, – он находился в Священной Роще, и идти к нему было далековато, а годы все же брали свое, – вайделот все же встал на Тропу, по которой могли пройти только Посвященные. Она представляла собой множество хитрых тропинок, собранных в настоящий лабиринт, и могла увести человека в такие дебри, откуда ему самостоятельно было не выбраться. Никто из членов племени не имел права приближаться к Камню без жреца-сопровождающего; это было опасно – человек мог просто сойти с ума.

Вайделот заглянул в углубление и с удовлетворением хмыкнул – несмотря на изнуряющий летний зной, в нем блестело озерцо священной воды. Он аккуратно обмакнул пальцы в удивительно прохладную воду и омыл лицо; это был обязательный ритуал. И тут жрец услышал какой-то посторонний звук. Тишина возле Камня стояла мертвая, даже птицы облетали стороной это место, поэтому любой шорох, даже самый тихий, ударял по нервам, словно точильный камень по клинку меча.

Старик заглянул за камень и от неожиданности отпрянул назад с удивительным проворством. Он был ошеломлен: там лежал завернутый в пеленку младенец, а над ним стояла волчица! Она смотрела на жреца каким-то странным взглядом, не проявляя никакой враждебности, что уже было необычно. Но самым странным было то, что она принадлежала к древней породе волков, которые не водились даже в Пуще, где сохранились большие массивы первобытного, не затронутого человеческой деятельностью леса. Вайделоту довелось видеть таких волков только в раннем детстве, всего один раз, и с той поры он больше их не встречал. Собственно, как и охотники племени дайнава; а уж они забирались в самые отдаленные уголки Пущи. И не потому, что вблизи не хватало дичи, а из обычной человеческой любознательности.

Волчица оказалась огромной, ростом в добрых два локтя, с мощными, почти медвежьими лапами и широкой мускулистой грудью. Древние волки отличались от тех, что бегали по Пуще, не только большими размерами, но и цветом шерсти – в любое время года он был светло-серый, почти белый.

Знающие люди рассказывали, что эти волки в незапамятные времена забрели в Пущу из северных территорий, покрытых льдами, да так и остались в местных лесах, благо пищи для них здесь хватало. Но когда Пуща начала заселяться, они исчезли – или вернулись на север, или перестали плодиться и вымерли.

Вайделот знал, что именно древние волки сопровождают бога Еро[7] – Солнцеликого, когда он спускается на землю. Но что за ребенок лежит возле лап волчицы и какой знак бог Еро этим подает? А то, что дитя появилось возле Камня вовсе не случайно, в этом у жреца не было ни малейшего сомнения. Не зря этой ночью его тревожили странные сны, а с утра овладело беспокойство и желание навестить Священную Рощу племени дайнава.

Волчица тихо и совсем не враждебно зарычала – словно попрощалась, развернулась и легкой трусцой удалилась в лес. Старик подошел к маленькому свертку, развернул его и увидел, что это мальчик – розовый и крепенький. Он был не менее двух месяцев от роду. Дитя агукнуло и улыбнулось, что еще больше добавило изумления – во рту ребенка белели зубы! И не один или два, а как положено, – на верхней и нижней челюсти. Правда, положено для годовалого ребенка, а не для сосунка.

Похоже, младенец был накормлен, потому что не плакал, а с азартом махал ручками и сучил ножками. При этом на его круглом румяном личике ясно проявилось выражение восхищения, которое не встречается у детей такого возраста.

Старик какое-то время задумчиво наблюдал за младенцем, а затем решительно взял его на руки и, вознеся молитву богу Еро, окропил мальчика священной водой из углубления в камне. Когда он это сделал, вдруг раздался волчий вой, да такой звучный, что вайделот невольно вздрогнул, а мальчик снова заулыбался. Видимо, это было последнее «Прощай!» странной волчицы. Покачав головой – ну надо же… – старик прижал к груди теплое тельце ребенка и направился к Тропе.



Глава 1

Танцующий лес

Лес шумел тревожно, предостерегающе. Даже веселый птичий гомон не мог избавить мальчика, который тенью скользил среди высоченных деревьев, от сильного волнения. Ему минуло двенадцать лет, но он выглядел старше своего возраста. Ладно скроенное тело было сильным, мускулистым, его ноги не знали усталости, а острые зеленые глаза подмечали малейшие изменения в окружающей обстановке. Из одежды на нем была подпоясанная тонкой веревкой льняная рубаха и узкие штаны, на ногах курпы – полусапожки, плетенные из липового лыка, а в руках мальчик сжимал вполне серьезное оружие – короткое копье с широким железным наконечником в виде узкого древесного листа. У пояса с правой стороны висел нож в простых кожаных ножнах, а с левой – небольшая холщовая сумка, предназначенная для разных житейских мелочей.

Мальчика звали Сирви – Олень. Это было не имя, а прозвище, которое дали ему за быстроту ног, когда мальчику исполнилось восемь лет. До этого его называли «Тот, кого подарил Еро». Люди из селения, где он жил, относились к мальчику с некоторой опаской и не рискнули давать ему имя до того времени, пока это не сделают боги. Именно сейчас Сирви и стремился узнать, как его зовут. Для этого нужно было четверо суток пробираться через дебри в Танцующий Лес.

Этот священный Лес так назвали в глубокой древности за то, что стволы деревьев там росли не прямо, а закручивались в кольца. Вайделоты утверждали, что среди этих деревьев есть врата в мир духов. Считалось, что прошедшие через кольца «танцующих» деревьев могут избавиться от болезней и вернуться в мир здоровыми, а в некоторых случаях и обретшими сверхъестественные силы. Но была у Танцующего Леса и еще одна важная задача – он давал мальчикам, будущим воинам племени дайнава, Имя. Они должны были пройти через древесные кольца, а затем сейтоны – жрецы-гадальщики, – разбросав по земле косточки птиц, камешки и чурки, благодаря божественной подсказке определяли, кто есть кто.

Для мальчика из племени дайнава провести трое суток в лесу, полном опасностей, не была трудной задачей. Он мог бродить в лесных дебрях неделями, правда, не сам, а с опытными охотниками, которые натаскивали мальчишек, как щенков, чтобы они стали в будущем удачливыми добытчиками. Однако на этот раз все выглядело несколько иначе – за Сирви, как и за его одногодками, которые тоже отправились в Танцующий Лес за именами, шли лучшие следопыты племени. Задачей мальчиков было сбить охотников со следа, иначе взрослые схватят их и они так и останутся безымянными до следующего года, что считалось постыдным, а для следопытов погоня была чем-то вроде соревнования, так как победителей (тех, кто сумеет поймать мальчишек) ждала награда – бочонок лучшего мёда от старейшин племени и сытное угощение.

Сирви решил схитрить. Он не пошел к Танцующему Лесу по прямой дороге, как это обычно делали соискатели Имени, а за селением сразу же свернул налево и вышел на каменную гряду, на которой следы читались с большим трудом. По камням Сирви добрался до неглубокой речушки, долго шел по ней вброд (это было нелегко, да и времени заняло немало, больше, чем он рассчитывал), а когда выбрался на берег, перед ним узкой лентой расстелился луг. И Сирви стал наверстывать упущенное.

Его не зря прозвали Оленем. Он мчался, словно ветер, перескакивая с кочки на кочку, и длинные волосы мальчика – светло-русые, с рыжинкой, – летели вслед за ним, как языки пламени. Ни один охотник племени дайнава не смог бы за ним угнаться. Сирви не боялся, что оставит свои следы на луговине; их еще нужно было отыскать. А на это требовалось время, за которое он будет далеко от этих мест.

Но теперь он пробирался по лесу. Сирви ни в коей мере не думал, что взрослые следопыты племени глупее двенадцатилетнего мальца. Они вполне могли разгадать его замысел и не пойти по следу, а, обогнав, устроить впереди засаду. Сирви надеялся лишь на то, что охотники не настолько быстры, чтобы соревноваться с ним в беге наперегонки, да еще по лесным дебрям. В том, что они его найдут, Сирви совершенно не сомневался; уж он-то знал, кто идет по его следу – сам Войшелк, лучший охотник племени, бывалый воин, о котором слагали легенды. Он мог прочитать даже след змеи на воде.

То, что за ним идет такой знатный следопыт и воин, было для Сирви большой честью. И он поклялся добиться своей цели любой ценой…

Конечно же Войшелк разгадал хитрый замысел Сирви (правда, не сразу, а потратив на это немало драгоценного времени). Он шел за ним не один, а с охотником по прозвищу Рыжий Лис. Хитрее его в племени дайнава не было, и Войшелк очень надеялся на помощь Лиса и совет. В том, что погоня за Сирви будет нелегкой, Войшелк знал точно. Этот странный ребенок, которого волчица принесла к Священному Камню, уже двенадцать лет будоражил воображение дайнавов. Поначалу даже были предложения бросить младенца в омут – больно уж странным и необъяснимым было его появление. Как бы чего не вышло, вдруг младенец не дар бога Еро, а козни темных сил. Но вайделот Павила, который нашел мальчика, резко воспротивился такому намерению.

Он сказал, что берет дитя на воспитание, и если заметит, что в нем есть нечто, способное угрожать дайнавам, то он первым лишит его жизни – отправит на жертвенный камень. Павила был слишком авторитетной фигурой, чтобы спорить с ним, и старейшинам, которые предлагали избавиться от ребенка, пришлось уступить. Найденышу быстро нашли мамку-кормилицу, и он с удовольствием, жадно присосался к пышной груди Расы, приятной женщины, которая вскоре стала считать его своим ребенком.

То, что дитя принесла волчица, для племени дайнава не было чем-то из ряда вон выходящим. Такие вещи случались и раньше: волки воровали человеческих детенышей, и когда все уже считали их пропащими, они вдруг объявлялись спустя год-другой вполне здоровыми и крепкими, но со звериными повадками. Обычно их находили охотники, и им приходилось прикладывать немало усилий, чтобы отбить человеческого детеныша у волчьей стаи. Но долго такие дети среди людей не заживались. Они или умирали вскоре, или уходили снова в лес – перевоспитать их было невозможно.

Старейшины уступили Павиле именно из этих соображений. Они были уверены, что ребенок – не жилец на этом свете. А если все-таки выживет, то все равно сбежит в Пущу, к волкам.

Но они ошибались. Ребенок рос очень быстро – спустя полгода после появления в селении встал на ноги, а еще через два месяца начал разговаривать. Он был очень смышленым и схватывал лесную науку на лету. Понятно, что к его воспитанию приложил руку Павила, славившийся среди племен ятвягов своей ученостью и большими познаниями в знахарстве. Но и он иногда удивлялся уму и понятливости найденыша. Когда ребенку исполнилось шесть лет, к нему приставили одного из лучших охотников племени в больших годах по имени Галт, чтобы он обучил мальчика разным охотничьим премудростям, без которых в Пуще не прожить.

Теперь пришла очередь удивляться старому охотнику, который уступал в славе лишь Войшелку. Юный отрок чувствовал природу как никто другой. А когда однажды, к ужасу Галта, он совершенно безбоязненно подошел к огромному медведю (старик уже посчитал мальца мертвецом; история случилась весной, когда голодный после долгой зимней спячки хозяин Пущи не особо выбирал харчи и вполне был способен полакомиться человечиной), зверь вдруг развернулся и поторопился уйти. Это было сродни чуду. С той поры Галт уверовал, что мальчика дайнавам точно подарил сам бог Еро.

Он не мог знать, что едва ребенок стал кое-что соображать и разговаривать, Павила стал готовить его в свои преемники и передавать ему сокровенные тайны вайделотов. Среди них были и те, что предполагали общение с животными. Конечно, звери не знали человеческой речи, но вайделоты могли воздействовать на них особыми магическими приемами, чтобы животное видело перед собой не страшного врага, а друга, и проникалось к нему доверием. Эти знания особенно были нужны малым детям, которые не знали страха и могли поплатиться за это жизнью.

Иногда Павила устраивал целые представления на берегу близлежащего озера, чтобы утвердить в сознании соплеменников свою значимость. Для этого он изготовил специальный свисток, выдающий мелодичные трели, и при большом стечении народа (обычно в голодные времена) начинал насвистывать мелодию, состоящую из длинных, тягучих звуков. Спустя какое-то время его помощник – из жрецов более низкого ранга – выхватывал из воды подсаком здоровенную рыбину, которая сама пришла к берегу; так продолжалось до тех пор, пока не наполнится большая корзина.

Это было чудо. Голодные люди готовы были молиться на вайделота как на божество, а он лишь хитро ухмылялся, когда оставался в одиночестве. Павила, главный жрец племени, уже давно объявил озеро священным, рыбу в нем мог ловить только он один, и лишь в тяжелые для племени времена, и никто не знал, что вайделот подкармливает ее, при этом подзывая с помощью свистка.

У Павилы не выходила из головы пеленка, в которую завернули мальчика. Он забрал ее себе и хорошенько рассмотрел. А когда понял, что она является частью одеяния жрицы богини Прауримы[8], то пришел в великое смятение.

Святилище богини, в котором горел Вечный Знич – огонь богов – и который жрицы-вайделотки обязаны были поддерживать в любое время года и при любой погоде, находилось в двух днях пути от селения племени дайнава, на морском берегу. Вайделотки пользовались в народе особым уважением; их называли «святыми девами» и обычно они избирались из знатнейших родов, причем жрецы отбирали только очень красивых. На них заглядывались многие воины и даже князья, но вайделотки обязаны были хранить непорочность до зрелого возраста, после чего, оставив храм богини Прауримы, они могли выходить замуж. Те же из них, которые желали посвятить служению богам всю свою жизнь, в зрелом возрасте уходили из храма, удаляясь в уединенные, пустынные места, где занимались предсказаниями и ворожбой.

Нарушение обета целомудрия осуждалось на жесточайшую казнь. Обнаженных вайделоток-грешниц распинали между двух деревьев и сжигали заживо или закапывали в землю. А иногда их зашивали в мешок вместе с камнями, котом, собакой и змеей и бросали в реку.

Существовала легенда о вайделотке, осужденной на казнь через утопление в реке. Ее везли на двух черных коровах, запряженных в грязную телегу. Неожиданно появился неизвестный витязь в светлой броне, освободил вайделотку и под страхом оружия приказал жрецам совершить прямо на берегу реки свадебный обряд. После этого странная чета обнялась и бросилась с обрыва в воду. На том месте, где они скрылись с глаз, начала бурлить вода, и это бурление продолжается до сих пор. Некоторые рассказывали, будто видели вайделотку и витязя при полной луне. Они выходят на берег в сопровождении ребенка и поют песни на странном, неизвестном языке. А рыбаки, в свою очередь, говорят, что во время ночной рыбалки в тех местах им слышится мяуканье кота, лай собаки и шипение змеи.

Павила был слишком знающим человеком, чтобы верить в разные байки; но пеленка поставила его в тупик. Похоже, одна из вайделоток – хранительниц священного огня богини Прауримы – все-таки согрешила, а значит, достойна жестокого наказания. Но, с другой стороны, ребенка принесла к Камню волчица – из тех, кто сопровождает бога Еро. А значит, все свершилось по его воле, и наказывать бедную женщину может только он или сама Праурима.

Если Павила сообщит о своем открытии другим вайделотам и совету старейшин, беды не миновать – жрицу пошлют на костер. Но не принесет ли это племенам ятвягов огромную беду? Перечить богам опасно, а узнать их волю очень сложно, тем более в таком серьезном, необычном случае. И вайделот решил благоразумно промолчать…

Наступил вечер. Это было самое опасное для Сирви время. И не только потому, что в ночные часы на охоту выходили дикие звери, но еще и из-за того, что именно ночью, чаще всего под утро, когда сон особенно глубок, опытные охотники из племени дайнава шли по следам мальчиков и ловили их – сонными, на привале. А не отдыхать было нельзя – силы могли изменить у самой цели.

Сирви нашел небольшую полянку, быстро снял шкурку с зайца, которого добыл по пути, точно метнув копье, и поставил его на костер. Конечно же мальчик хорошо знал, что запах дыма слышен на большом расстоянии, но именно на этом и был построен его расчет. А заодно можно и хорошо подкрепиться, тем более, что с собой соискателям нового имени давали только огниво. (Впрочем, мало кто им пользовался из соображений скрытности.)

Когда его добыча поджарилась, мальчик быстро ее съел – всю, без остатка, хотя зайчище был немаленький. Сирви точно знал, что следующий день – третий – будет самым тяжелым, когда потребуется много сил и большая выносливость, а останавливаться для отдыха будет нельзя.

Покончив с трапезой, мальчик посмотрел на кусочек неба между верхушками деревьев, которое стало темно-оранжевым, – скоро солнце уйдет на покой, ведь светило тоже устает и ему нужен отдых, как и Сирви в данный момент, – и начал устраивать шалашик, в котором обычно почивали охотники. Это сооружение было простым, но весьма эффективным; ни один зверь не мог подкрасться к дайнаву во время сна и напасть на него внезапно, ведь ему прежде нужно было разрушить укрытие охотника.

Сирви устроил шалашик между двух огромных корней высоченного дерева. Он натаскал толстых веток, устроил крышу, закрыл бока и все сооружение замаскировал прошлогодними листьями и сухой травой. Надумай Сирви остаться в шалашике на ночлег, его практически со всех сторон прикрывали бы деревянные стены: сзади – толстый ствол, а по бокам – хитро сплетенные отростки корневищ, усиленные ветками. Самым слабым местом в «обороне» было входное отверстие, и Сирви не только закрыл его охапкой травы, но и напихал в шалашик колючие ветки терна. Он точно знал, что этот кустарник обходят стороной не только волки, но даже тур с его толстой кожей и жесткой шерстью. Лишь медведь иногда лакомился сизыми ягодками терна, да и то старался не забираться в глубь терновых зарослей.

Сирви готовил хитрую ловушку для Войшалка. Конечно же тот найдет и полянку с костром, и заметит шалашик (хотя это непросто было сделать даже светлым днем, а уж ночью неопытный человек и не глянет в сторону небольшой кучки прошлогодних листьев под деревом – так смотрелся шалашик со стороны). Но мальчик точно знал, что сразу – нахрапом – охотники брать его не будут. Ведь никто не даст гарантий, что преследуемый в этот момент крепко спит; к тому же выросшие на природе дети дайнавов обладали не только превосходным слухом, но еще и чутьем на разные опасности. Значит, охотники будут долго подкрадываться к шалашику, иначе их «добыча», почуяв опасность, выскочит из шалашика и даст деру. Попробуй, угонись за быстроногим мальцом, да еще в ночном лесу.

Завершив работу, Сирви продолжил свой путь, хотя в лесу изрядно стемнело. Но он не намеревался провести ночь на ногах. Мальчик искал подходящее дерево, чтобы устроиться на ночлег. Наконец ему попался старый раскидистый дуб, который рос посреди полянки. Сирви быстро сплел из гибкого и прочного хвороста небольшой овальный щит, забрался в густую крону дуба, нашел там две горизонтальные ветки, положил на них свое импровизированное ложе, лег на него (при этом он немного распустил пояс, представлявший собой длинную прочную бечеву, и привязался свободным концом к толстой ветке, чтобы во сне не упасть с дерева) и мгновенно уснул, как засыпают лишь дети или смертельно уставшие люди…

Конечно же Войшелк почуял запах дыма. Скептически ухмыльнувшись, он сказал, обращаясь к Рыжему Лису:

– Чему его только учил Павила… Знать, малец еще не готов стать охотником и воином. Что ж, тем проще будет наша задача.

– Я бы не сильно обольщался на сей счет… – Рыжий Лис, сам хитрец по натуре, всегда видел козни там, где их не могло быть и в помине. – Ты забыл, как появился этот волчонок в нашем племени?

– Хочешь сказать, что его хранят боги?

– И это тоже. Павила говорил, что парнишка подает большие надежды. А он – наставник один из лучших. Ты вот почему не захотел обучать этого мальца? Павила надеялся на тебя…

– Не нравится мне вся эта история… – пробурчал Войшелк. – С самого начала не нравится. Павиле, конечно, видней, но я бы точно зашил найденыша в мешок и утопил. Старик утверждает, что этого ребенка послал нам сам Еро. А вдруг он ошибается? На нас и так свалилось слишком много бед за последние годы. Сколько людей погибло…

– Что теперь понапрасну сотрясать воздух словесами? У нас одна задача – не дать ему получить Имя. Без него он не войдет в силу. – Тут Рыжий Лис зло хихикнул. – Отправят мальца к женщинам, пусть научат его крупу толочь и печь лепешки. После такого позора над ним будут смеяться всю его оставшуюся жизнь, даже если через год он все-таки доберется до Танцующего Леса.



– Тогда прибавим ходу… – Войшелк шумно втянул воздух и решительно указал направление: – Туда! Теперь нам читать его следы ни к чему. Ветер повернул в нашу сторону, и запах гари будет слышен, даже если он закидает костер землей.

– И все же я бы придерживался следа. Ты забыл, как он ловко провел нас, когда пошел по каменной гряде? Даже ты попал впросак.

– Хитрый, змееныш… – Войшелк покраснел от гнева – его, лучшего следопыта племени, провел какой-то молокосос!

– Вот и я об этом.

– Но от меня он все равно не уйдет!

– Кто бы в этом сомневался… Но я все же считаю, что запах запахом, а со следа уходить не стоит.

– Будь по-твоему… – недовольно буркнул Войшелк, и следопыты скрылись в лесной чаще, да так бесшумно, что не зашелестели листья густого кустарника и не треснула под ногами ни единая сухая веточка…

Охотники медленно, ползком, приближались к шалашику. Ночь была светлой, – на небе взгромоздилась полная луна, но даже искушенный наблюдатель не смог бы заметить дайнавов, так хорошо они маскировались. Казалось, что на полянке под небольшим ветерком, который поднялся ближе к утру, просто слегка шевелится высокая трава. Чтобы подобраться к шалашику незамеченными, следопыты утыкали свою одежду зелеными ветками и походили на движущиеся кустики.

Как и предполагал Войшелк, мальчишка забросал костер землей. Следопыт лишь криво ухмыльнулся – нет, в этот раз найденыш точно не получит Имя. Даже старые уголья под слоем земли долго будоражат обоняние лесных зверушек. А уж запах свежих и люди хорошо чуют, тем более охотники, которые провели в Пуще большую часть своей жизни. На что малец надеялся, разжигая костер? Это было загадкой, которая поставила Войшелка в тупик. И он стал еще осторожней. В глубине души охотник все же признавался самому себе, что старый Павила не мог не вбить в глупую башку найденыша, что во время бега за Именем нужно соблюдать предельную осторожность.

Обычно мальчики, соискатели Имени, питались подножным кормом – грибами, прошлогодними ягодами или сырым мясом какой-нибудь дичины. Взрослые охотники племени дайнава, чтобы поддержать силы, могли в случае необходимости есть в сыром виде все, что бегало, летало или ползало в Пуще. А уполевать[9] добычу при лесном изобилии дичи не представляло для них особого труда. Но дети к сырому мясу привыкали с трудом, и Сирви, похоже, не смог удержаться, чтобы не отведать жаркого.

Шалашик следопыты заметили не сразу. Нужно было отдать должное мальцу – свое укрытие он замаскировал отменно. Тем не менее Рыжий Лис сразу указал на дерево; он и сам бы устроился под ним на ночлег. Но только приблизившись к дереву почти вплотную, Войшалк увидел невысокий бугорок под корнями и хищно осклабился – есть! Осталось всего ничего – вытащить волчонка из его норы.

Он тихо, как змея, прошипел в сторону Рыжего Лиса: «Он мой!» – и, уже не скрываясь, ринулся вперед. Войшелк отбросил в сторону охапку травы, закрывавшую вход в шалашик («Хитер, стервец!» – мелькнула мысль в голове), резво нырнул внутрь почти по пояс… и с проклятиями отпрянул назад – его лицо и руки были в кровь исцарапаны колючками.

– Что случилось?! – воскликнул удивленный Рыжий Лис. – Где он?

– Убью маленького говнюка! – свирепствовал Войшелк, размазывая кровь по лицу, – он опасался, что поранил глаза. – Нет его! В шалаше один колючий терн!

– Терн?! – Рыжий Лис вытаращил глаза. – Терн… – И вдруг он упал на землю и начал хохотать. – Ой, не могу… Вот это он нас обвел… Ай да маленький стервец!

– Ничего смешного в этом не вижу! – огрызнулся немного успокоенный Войшелк; хвала Еро, с глазами все в порядке.

– Ты сильно поранился, – перестал смеяться Рыжий Лис; он опасался, что взбешенный Войшалк, который не был обижен силой, может наброситься на него с кулаками. – Держи… – Он достал из своей сумки деревянную коробочку с целительной мазью, быстро останавливающей кровь. – Смажь царапины.

– А пошел ты со своей мазью!.. – Войшалк хищно принюхался, словно пытался, как дикий зверь, учуять запах следов Сирви, и указал: – Туда! Надо спешить! Мы потеряли слишком много времени из-за этой обманки!

Рыжий Лис, едва сдерживаясь, чтобы опять не расхохотаться, последовал за ним…

Сирви разбудили птичьи голоса. Он посмотрел на небо и не слез с дерева, а слетел. Скоро должно было взойти солнце, а он намеревался выйти в путь едва начнет светать! Это было большой ошибкой; мальчик точно знал, что теперь Войшалк и Рыжий Лис в лепешку расшибутся, но постараются его догнать. Значит, ему нужно бежать вперед без остановок, надеясь на удачу и на резвость своих ног.

До Танцующего Леса оставалось всего ничего, когда мальчик интуитивно почувствовал, что его настигают. Он уже добрался до березовой рощи, за которой начинался Лес, и бежать стало легче. Но силы уже были на исходе. Сирви в полном отчаянии припустил так, будто только начал бег, однако вскоре услышал позади треск ломающихся ветвей и топот ног – охотники уже не таились и тоже припустили во всю мочь. А как могут бегать охотники и воины дайнавов, мальчик знал не понаслышке. За короткое время они могли очутиться позади вражеского отряда, который пребывал в уверенности, что воинские порядки дайнавов перед ними, и ударить на него с тыла.

Но вот наконец появилась и Священная Тропа. Она возникла внезапно, будто кто-то бросил под ноги мальчику длинный серый холст. Но Сирви уже едва переставлял ноги от усталости, а сзади был слышен не только топот ног, но и тяжелое дыхание охотников.

Войшелк торжествовал. Вот он, догнали! Несмотря на годы, посеребрившие ему виски, он мчался вперед с юным запалом, подстегиваемый яростным желанием настигнуть свою жертву и выпороть наглого мальца за позор, написанный на лице Войшалка колючками терна. Вот будет смеху, когда они возвратятся в селение…

До мальчика оставалось всего ничего, не более двадцати шагов, как вдруг Войшелк остановился как вкопанный. Рыжий Лис, бежавший следом, едва не уткнулся носом в его широкую спину. Он хотел спросить, что случилось, но, выглянув из-за плеча товарища, сразу потерял дар речи.

На Тропе, словно из-под земли, выросли два огромных волка – самец и самка. Таких зверей бывалые охотники еще не видали – шерсть волков была не серая с рыжинкой, как обычно, а седая, почти белая. Звери стояли спокойно; в их позах не чувствовалась угроза, но следопыты буквально кожей ощущали исходящую от них мощь. На какое-то время все замерли, словно превратившись в каменные изваяния, а затем Войшелк нерешительно поднял копье.

– Остановись! – умоляюще прошептал Рыжий Лис. – Не надо! Это волки Еро!

Заметив движение охотника, волчица беззвучно обнажила огромные клыки, а затем волки скрылись среди мелкой березовой поросли – будто растворились среди тонких белых стволов. Какое-то время охотники продолжали стоять неподвижно, а затем с облегчением перевели дух, и Войшелк мрачно сказал:

– Все насмарку… Нам его не догнать.

– И хорошо, что не догнали, – ответил ему Рыжий Лис. – У меня что-то совсем пропало желание связываться с этим найденышем. Лучше перетерпеть позор, нежели вызвать гнев богов. Пойдем…

Охотники, с опаской посматривая по сторонам, не спеша двинулись по Тропе к Танцующему Лесу.

Сирви стоял возле главной своей цели – Священного Дуба, два мощных ствола которого сплелись в кольцо. Ему осталось лишь пролезть через него и тогда он станет полноправным членом племени, одним из его охотников и воинов, – Тем, Кто Заслужил Имя. Он в некотором недоумении бросил взгляд на Тропу – почему его не настигли? Ведь охотники находились совсем рядом.

Они и впрямь были недалеко, но не бежали, а передвигались мелкими шажками, как черепахи. Победно улыбнувшись, Сирви прошел через кольцо и почувствовал, как его тело словно пронзили мелкие иголочки. Он даже не сумел от неожиданности сдержать тихий крик. Но ощущение боли быстро прошло, и Сирви совершенно без сил ничком упал на траву и уставился в безоблачное небо счастливыми глазами. Свершилось!

Охотники, наблюдавшие за ним, тоже не сдержали крик – крик удивления и страха: едва Сирви оказался внутри кольца, как Священный Дуб осветился на какое-то мгновение голубоватым светом. Они уже наблюдали прохождение соискателей Имени через кольцо, но такого видеть им еще не доводилось…

* * *

Старый жрец-сейтон, провидец, вознес молитву богам, потряс туесок с гадательными палочками, костями и камешками и высыпал их на круг из чистого, тщательно просеянного речного песка. Павила и другие жрецы племени, словно по команде, склонились над гадательным полем. За их спинами волновалась толпа; наречение Именем – всегда большое событие, которое заканчивалось пиром. А кто же не любит погулять всласть, да еще и на дармовщину? Ведь столы накрывали отцы тех мальчишек, которые прошли испытание. Их оказалось вместе с Сирви всего четверо из десятка, начавших бег четыре дня назад.

Все с нетерпением ждали, какое имя боги дадут Сирви. Рыжий Лис уже успел рассказать своим приятелям за чашей мёда про волков на Тропе, и найденыш, который и до этого был у всех на языке, вызвал у дайнавов повышенный интерес. Про то, как Сирви обманул Войшелка, Рыжий Лис умолчал; зачем наживать себе лишнего врага? Захочет – сам расскажет.

Картинка, сложившаяся на песке, ни у кого из жрецов не вызвала сомнения; палочки и камешки образовали небо и тучки, а птичьи косточки под ними изобразили крохотного человечка, да так ясно, что не требовалось никаких других толкований. Подарок небес! Небесный Муж! Скуманд!

Павила поднял вверх свой резной посох – знак власти, и зычным голосом крикнул:

– Боги сказали – Скуманд!

– Скуманд! – повторили дружно жрецы.

– Скуманд! – раздались крики в толпе.

И неизвестно, чего больше было в этих криках – радости или страха…

Никто не увидел, как неподалеку от места наречения Именем, среди густых зарослей, появилась женщина. Судя по ее платью, это была вайделотка – жрица богини Прауримы. Пока длилась процедура гадания, она не сводила глаз с Сирви. Услышав его новое имя, вайделотка до крови прикусила нижнюю губу, чтобы не расплакаться, повернулась и ушла в чащу. Спустя какое-то время к ней присоединилась огромная седая волчица, и вскоре их поглотила Пуща.

Глава 2

Воислав

Скуманд пытался отбить нападение Небра, но это у него не очень получалось. Небр был лучшим бойцом племени дайнавов, к которому мальчика отдали в обучение воинскому делу. Его назначил сам Павила, и бывалый вояка вынужден был подчиниться. Небр никогда не ходил в наставниках, так как обладал строптивым, своенравным характером. Да и вообще он терпеть не мог возиться с мальцами. И впрямь, что же здесь хорошего, когда его товарищи пьют пиво в холодке и вспоминают о былых победах, а ему приходится топтаться в пыли под жарким июльским солнцем и изображать схватку на мечах с найденышем.

У Скуманда меч был деревянный, сделанный из прочного корневища дуба, поэтому очень крепкий и весом почти как настоящий, боевой. А Небр небрежно размахивал обычной толстой хворостиной, выломанной в близлежащих кустах, и со злостью, вызванной раздражением, жалил мальчика беспощадно. У Скуманда все тело было в синяках, но он, крепко стиснув зубы, не издал ни единого стона, бегая вокруг Небра, как маленькая собачонка вокруг тура. Небр и похож был на этого зверя – кряжистый, лохматый, черный, свирепый, но гораздо более быстрый и опасный.

Конечно, у обоих были добрые щиты, но Скуманду защита мало помогала. Небр разил молниеносно, выискивая самые уязвимые места. Хорошо, он хоть не бил по голове (это запрещалось), иначе мальчику пришлось бы совсем худо.

После того как найденыш получил Имя, к нему стали относиться с опаской. Если раньше его старались не замечать или третировали (правда, не сильно, опасаясь гнева Павила), то теперь, когда и впрямь подтвердилось, что он «подарок небес», люди при встрече с ним опускали глаза и старались побыстрее пройти мимо. Сверстники тоже не сильно рвались с ним общаться, и Скуманд постепенно становился изгоем в собственном племени.

Из-за отсутствия общения он все больше и больше привязывался к Павиле. Он стал прилежным учеником и постигал науку вайделота с потрясающей быстротой. Знания Скуманд впитывал, как губка. Не будь твердого распорядка, установленного Павилой, он не выходил бы из его просторной хижины, увешанной связками целебных трав и кореньев, сутками.

Но старик был строг; он знал, как из подающего способности мальца вырастить себе достойную смену. Поэтому Скуманд по-прежнему ходил на охоту с Галтом и обучался азам боевого искусства под руководством Небра. Ведь вайделот у дайнавов не только простой жрец, а часто воин, и иногда даже предводитель войска. Но для этого нужно много знать, а еще больше – ВЕДАТЬ. Малотого, нужно еще и умело пользоваться веданием, что для непосвященного в принципе невозможно.

– Все мы – дети Солнца – Огня, – втолковывал мальчику Павила. – Огонь – это источник жизни. Для того чтобы он стал священным, нужны сухие чистые дрова, благовония из трав и небольшое количества жира благородных животных – оленя или тура. Знич – Священный Огонь – символ единства мира растений, животных и человека. Сидя у костра или зажигая дома лучину, мы оберегаем себя от зла. Знак Солнца и Огня – наш главный оберег на воинских доспехах, на одежде, в жилище. Но кроме Огня для жизни необходима вода. Из нее рождаются весенние боги, которые несут достаток в семьи, кормят нас и поят. Огонь и вода лечат человека, очищают, оберегают, несут на землю жизнь. Земля – наша Мать, а Небо – Отец. Все в этом мире связано незримыми нитями, и, чтобы знать, за какую ниточку потянуть, нужно ВЕДАТЬ.

Многие слова вайделота были туманными и туго доходили до сознания мальчика, но он упрямо пытался докопаться до их истинного смысла…

– Иди, сопли подотри! – грубо сказал Небр и отбросил хворостину в сторону. – Тоже мне, вояка… Поупражняйся на соломенных кулях, потом приходи, продолжим.

И, беспечно посвистывая, он направился к приятелям в предвкушении приятного времяпровождения.

Скуманд какое-то время смотрел ему вслед, закипая от неведомой ранее злости, а затем мысленно выругал себя, вспомнив, что вайделот учил его владеть своими чувствами, потупился и пошел к речке, дабы смыть пот и смазать синяки и царапины целебной мазью Павилы, после которой даже большие раны заживали очень быстро. Там он встретил прибившегося к дайнавам три года назад юношу из разбитого тевтонскими рыцарями воинского отряда русов.

В селении его звали Фаслав. Каким было настоящее имя руса, никого особо не интересовало; оно звучало как Фаслав – и этого было достаточно. Он считался слугой вождя племени, престарелого Ящелта, и был на положении полураба.

Фаслав сидел над обрывом и задумчиво бросал в воду сухие ветки, наблюдая за тем, как они исчезали в мелких водоворотах, которыми изобиловала река. Удивительно, но рус никогда не сделал даже попытки к бегству, хотя мог бы, так как за ним особо не следили. Скорее всего, он небезосновательно опасался следопытов дайнава, которые легко могли его выследить в Пуще. И тогда он всю оставшуюся жизнь проходил бы в колодках. А может, дома Фаслава никто не ждал, и он надеялся, что со временем его примут в боевую дружину дайнавов.

Русов боялись все балтские племена. Когда они на своих узких стремительных лодья появлялись вблизи берега, люди предпочитали удрать, прихватив с собой самое ценное, что не всегда удавалось. Русы были беспощадны; они грабили всех подряд, женщин обычно уводили в плен и брали их в жены или в услужение, а мужчин – тех, кто посильней и помоложе, – продавали на невольничьих рынках. Остальных отпускали, а если им сопротивлялись, то убивали.

Трудно сказать, какого роду-племени были русы. Среди них встречались и норги, и даны, и свеи, и кривичи, и представители других славянских племен. Они жили войной, и их селения у побережья Вендского моря в основном были временными, так как русы большей частью находились в походах. Нередко за лодьей руса тащилась на буксире и лодка (часто не одна) с его домашним скарбом, детьми и женой. Русов охотно брали в свои дружины князья Востока, они служили телохранителями или возглавляли отряды ополчения, обучая набранных с миру по нитке неумех обращению с оружием, в чем русы были непревзойденными мастерами.

Ростом Фаслав был выше всех дайнавов и гораздо светлее лицом. Узкий в талии, широкоплечий, гибкий, с длинными темно-русыми волосами, он был красив, как лесной бог. Многие девушки дайнавов заглядывались на руса, да вот беда, выйти за него замуж не могли. И не потому, что он принадлежал к другому племени (это не было большой помехой, лишь бы новый член племени чтил бога Еро и других богов дайнавов), а по той причине, что ему некуда было привести молодую жену – Фаслав не имел ни двора, ни кола.

– Сидишь? – мрачно спросил Скуманд.

Он со злостью бросил на землю щит и деревянный меч и начал раздеваться.

– Сижу, – откликнулся рус и приветливо улыбнулся.

Почему-то из всех мальчиков селения он особо выделял Скуманда. Когда тот был маленьким, Фаслав вырезал ему разные забавные игрушки из дерева – коньков, лебедей, оленей, а однажды даже соорудил маленький воз с настоящими колесами. Но особенно хорошо у Фаслава получались игрушечные лодьи. Он научил их даже ходить под парусом. Когда Сирви спускал лодьи на воду, все мальчишки селения ему страшно завидовали.

Скуманд разбежался и нырнул с обрыва в реку. Плавал он превосходно; собственно, как и все дайнавы. В Пуще столько рек, речушек и ручьев, что охотнику делать там было нечего без умения преодолевать водные преграды вплавь.

Когда он выбрался из воды, наплававшись вволю, Фаслав заканчивал строгать толстую палку, которая постепенно принимала облик деревянного меча. Взглянув на испещренное синяками тело мальчика, он с чувством сказал:

– Сукин сын этот зазнайка Небр! Он ничему тебя не учит, только избивает.

– Надо терпеть, – мрачно буркнул Скуманд. – Куда денешься…

– А хочешь, я научу тебя настоящему мечевому бою?

– Ты?! – удивился мальчик.

Фаслав весело рассмеялся.

– Ну, не всегда же я был на положении слуги, – ответил он. – Меня в твои годы тоже кое-чему учили. Только вот не били зазря, бестолку. Умение терпеть удары, это, конечно, хорошо, но еще лучше научиться избегать их. Ведь в настоящем бою каждый пропущенный удар – это тяжелое ранение или смерть. Так что лучше бить на упреждение, а если не успел, то нужно защититься или уклониться. Ты быстр, это похвально; это обстоятельство часто спасает тебя от сильных ударов Небра. Но он опытный боец и всегда может предугадать твои действия, чтобы нанести удар с неожиданной стороны. Я научу тебя, как поставить его в тупик, как обмануть.

– А зачем это тебе, Фаслав? – с подозрением спросил Скуманд.

Рус снова расплылся в улыбке, на этот раз хитрой, и вдруг стал похожим на Рыжего Лиса. У того коварная ухмылочка редко когда покидала физиономию, и все знали, что он только и думает о том, как бы кого обвести вокруг пальца. Знали, тем не менее все равно попадались на его хитрые уловки.

– Просто хочу проучить его твоими руками, – ответил Фаслав. – Я бы и сам это сделал, будь у меня меч, но оружие мне не положено. Даже нож у меня, видишь, какой… – Он показал Скуманду обломок серпа, сточенный почти до рукоятки; им можно было резать только хлеб и мясо и то с трудом, хотя рус точил его каждый день, – больно плохим было железо. – Так что, согласен?

– Да! – загорелся мальчик. – Начнем прямо сейчас!

– Начнем. Я даже меч учебный приготовил. Только сначала смажем твои царапины и синяки мазью вайделота. Это она в коробочке?

– Она.

– Вот у кого бы я постарался выведать секрет приготовления этой чудодейственной мази… Меня он тоже ею лечил. Ты, случаем, не знаешь ее состав?

– Пока нет.

– Вот именно – пока… – Фаслав остро взглянул на мальчика. – Мне Павила, конечно, никогда не скажет, из чего она сделана, а вот тебе может. Поэтому предлагаю обмен: я научу тебя драться на мечах так, как никто среди дайнавов не умеет, а ты добудешь мне рецепт мази. Думаю, это будет по-честному.

– Наверное… но когда Павила узнает, что я открыл чужаку одну из его тайн, меня пошлют на костер как клятвопреступника.

– Дак ить волков бояться – в лес не ходить…

– И то верно. Но все равно, я не могу.

– Ну, как хочешь… – Фаслав отшвырнул деревянный меч в сторону и улегся на спину, подложив ладони рук под голову. – Продолжай терпеть. И чем старше ты будешь становиться, тем сильнее Небр будет тебя лупить. Уж поверь мне. Он считает, что воинскую науку нужно вколачивать мальцам в башку в прямом смысле этого слова.

Скуманд задумался. То, что Небр его недолюбливает, он знал точно. А уж его «наука», несмотря на холодную речную воду, которая быстро помогает при ушибах, до сих пор дает о себе знать ноющей болью во всем теле, особенно в правом предплечье, которому досталось больше всего. В этот момент ему так сильно захотелось отомстить Небру, что он отбросил все сомнения и колебания. Чему быть, того не миновать!

– Ладно… я согласен, – хмуро сказал мальчик.

– Уговор?

– Уговор!

– Только у меня есть к тебе еще одна просьба…

– Какая просьба? – Скуманд ощетинился; что еще задумал этот рус?

– Меня зовут не Фаслав, как нарекли меня в селении. Мое имя Воислав. Мне оно больше нравится. Будь добр, зови меня Воиславом.

– Чего проще! – радостно воскликнул мальчик. – Воислав… Воислав… Быть по сему!

– Что ж, тогда за дело. Сначала тебя лечим, а потом займемся важным делом. Только не на берегу. Здесь слишком много любопытных глаз. Найдем где-нибудь укромное местечко…

– Я знаю такое место! – загорелся Скуманд.

– Тогда веди…

Селение дайнавов располагалось на вершине длинного холма вдоль неширокой, но коварной речки, изобиловавшей омутами и водоворотами. Оно было окружено двумя мощными валами, насыпанными в незапамятные времена. Еще один вал – третий, совсем новый, – вился по склону холма, ограничивая въезд в селение, причем так хитроумно, что вражеским воинам, которые могли попытаться пройти этой тропой, пришлось бы подставлять под удар копья или дротика, главного оружия дайнавов, свое правое плечо, не защищенное щитом. Его насыпали под руководством Ящелта, когда в Пуще появились войска рыцарского ордена меченосцев. К счастью, они так и не нашли селение, поэтому оно не было разорено, как многие другие.

Жилища в селении были разными – от совсем крохотных столбовых хижин со стенами из плетеного хвороста до весьма просторных домов, сложенных из бревен и разделенных на две-три комнатушки, в каждой из которых находился очаг, окруженный камнями. В холодную пору в нем тлели уголья. Кроме того, в жилищах были глинобитные печи для приготовления пищи и выпечки хлеба.

Скуманд не повел Воислава в селение – там точно не спрячешься от людских глаз. Они обошли холм и оказались на границе обширного непроходимого болота, служившего прикрытием защитных укреплений с севера. Но непроходимым оно было только для врагов. Жрецы племени и вождь знали потайную тропу, ведущую в глубь болот. По ней дайнавы, в случае смертельной опасности, могли уйти от врага. Она была обозначена вешками, но их мог заметить разве что опытный взгляд охотника-следопыта, и то, если подсказать ему, где тропа начинается.

Мальчик узнал о тропе от Павилы, который не счел нужным скрывать от своего будущего наследника столь важную тайну. Трудно сказать, как он решился на это, ведь даже главному вайделоту дайнавов такая несдержанность могла принести большие неприятности. Наверное, Павила опасался, что по прошествии некоторого времени старейшины и Ящелт все-таки заставят его избавиться от найденыша и готовил ему путь для бегства. Ведь на странного ребенка, который родился с зубами, можно было свалить любые беды племени и, чтобы избавиться от них, принести его в жертву. Старик настолько уверился, что мальчик подарок – бога Еро, что не мог позволить свершить такое святотатство.

Впрочем, знать, что есть такая тропа, это еще не все. Нужно было хоть раз пройти по ней вместе с теми, кто ее обустраивал. Это были в основном жрецы и старейшины племени. Павила водил Скуманда по тропе несколько раз, и мальчик знал ее, как свои пять пальцев. Конечно, он не сказал Воиславу, что тропа может привести его к свободе. Они прошли совсем небольшое расстояние от твердой земли и оказались на островке, густо поросшем лесом. Там была сооружена просторная хижина с очагом и лавками вдоль стен. Старейшины дайнавов предполагали, что островок послужит временным укрытием для женщин и детей, пока мужчины будут отражать натиск врагов на селение.

Тропа тянулась и дальше, но Скуманд даже не заикнулся Воиславу о ее существовании. Да рус и сам не мог даже предположить, что по болоту, затянутому зеленой ряской, можно пройти. Ему хорошо было известно коварство ятвяжских болот. Он едва в них не сгинул, когда спасался от тевтонцев. Поэтому при одном виде трясины его пробивала дрожь, хотя трусом он не был. Когда он шел вслед за Скумандом, время от времени после неосторожного шага проваливаясь в липкую грязь по колени, его лицо стало белее снега, и мальчик лишь втихомолку посмеивался, сознавая свое превосходство хоть в этом.

– Здесь! – сказал Скуманд, указывая на расчищенную от травы площадку перед хижиной.

– Отличное место… – удивленный Воислав оглядывался по сторонам.

– Только поклянись, что ты никогда и никому о нем не расскажешь.

– Клянусь…

– Не так! Клянись своими богами. Иначе останешься здесь один, и тебя сожрут болотные твари!

Скуманд стоял у края тропы, ведущей к селению, и не опасался, что Воислав сможет удержать его на островке силой или сделает что-нибудь плохое. Он просто сбежит от него. А самому Воиславу с островка не выбраться. Мысль взять с него клятву пришла в голову Скуманда уже на островке. До этого, захваченный мечтами о своих будущих подвигах (ведь Воислав обещал научить его сражаться на мечах так, как не умеет никто из воинов-дайнавов и потом, разве он мог не поверить в этом вопросе русу, высокое воинское мастерство которых было у всех на слуху?), мальчик не отдавал себе отчета в том, что совершает ужасный проступок.

– Да будет так, – серьезно сказал Воислав; он уже понял, что мальчик невольно посвятил его в большую тайну дайнавов. – Здесь нет ни щита, ни меча, на котором обычно мы, русы, клянемся. Но я клянусь именем Перуна[10], что тайну эту сохраню и никогда не использую ее во вред ни тебе, ни твоим единоплеменникам. Если я нарушу клятву, пусть мне никогда не видать Ирий[11], а мое тело, брошенное, как падаль, расклюют вороны. Достаточно?

– Вполне… – Скуманд облегченно вздохнул; клятва Перуном у русов была самой сильной; об этом ему рассказывал Павила.

– Ну что же, бери свой «меч» и начнем урок.

– А щит?

Воислав снисходительно улыбнулся.

– Щиты дайнавов тяжеловаты для воинов, – сказал он и взял в руки щит Скуманда.

Он был круглый, изготовленный из дерева и обтянутый кожей.

– Такой щит неплохо держит удар мечом или дубинкой, – продолжал Воислав, – но наши щиты можно использовать не только для защиты, но и для нападения. Они меньше, от них не устаешь, и главное – наш щит можно использовать как дополнительное оружие.

– Как это? – заинтересованно спросил мальчик.

– Щиты русов напоминают перевернутую каплю и окованы по краю железными пластинами, которые в нижней – острой – части хорошо заточены. Удар этой частью щита в латы или кольчугу противника неминуемо приводит к опасному ранению. А уж меч довершит все остальное. Я уже не говорю, что будет, если чиркнуть врага щитом по горлу…

– Я хочу такой щит! – загорелся идеей Скуманд.

– Попроси у Павилы нужные для работы материалы – и будет тебе щит на загляденье. Я сделаю. Теперь по поводу мечей. Ты замечаешь разницу между моим и твоим?

– Ну… не знаю. Вроде они похожие. Только твой немного длиннее.

– Верно, длиннее. Но и это еще не все: у моего меча клинок на конце заостренный, тогда как у твоего – закругленный. Смекаешь?

– Нет, – смущенно признался Скуманд и покраснел от досады на свою недогадливость.

Воислав снисходительно улыбнулся.

– Если до этого не дошли умные головы ваших вождей и лучших воинов, то молодому человеку, неопытному в таких делах и необученному, стыдиться нечего, – сказал он и взмахнул своей поделкой, да так мощно и резко, что плотный болотный воздух зашипел, словно его распороли как кусок полотна. – Во время боя, среди толпы товарищей и врагов, бывают моменты, когда нельзя как следует размахнуться, чтобы нанести удар. Но у наших мечей есть острие! Укол в нужную точку на теле молниеносен и смертелен. А мечом с тупым концом можно только сечь, рубить, и его удары в основном на дощечки.

Тогда, если ты не обучен драться без щита, тебе конец. Поэтому я буду учить тебя обходиться в бою вообще без защиты. По правде говоря, иногда щит не помогает, а мешает.

– Этого я и впрямь не знал… – Скуманд нахмурился.

– Теперь знаешь. Я научу тебя таким приемам мечевого боя, о которых воины твоего племени (и не только они, но и немецкие рыцари) понятия не имеют. Только тебе придется здорово потрудиться.

– Я буду стараться!

– Кто бы сомневался… – Воислав хитровато улыбнулся.

Он давно заприметил Скуманда. Мальчик ему нравился. Он заметно отличался от своих сверстников. Скуманд был крупнее их, отличался недетской серьезностью и обстоятельностью. Возможно, сказывалось влияние Павилы, который взял его под свою опеку – у вайделота особо не забалуешь. Старого жреца побаивался даже сам вождь Ящелт.

Но главной особенностью Скуманда был взгляд – пристальный, немигающий, жесткий. Воислав знал, что так смотрят волки. Может, Скуманд и впрямь сын волчицы, как шептались сплетницы длинными зимними вечерами, суча пряжу при свете лучин? Громко, во всеуслышание заявить об этом они боялись – наказание за длинный язык, к которому мог приговорить их вайделот, страшило женщин больше, чем «волчонок», получивший приют у костра племени.

Спустя какое-то время над болотом и рощицами, произраставшими на островках среди топей, раздался сильный энергичный стук. Озадаченный дятел, который сидел на высокой березе, каким-то чудом выросшей на болоте, склонив набок свою пеструю голову, с удивлением начал прислушиваться к этим необычным звукам. Неужели у него появился конкурент? Это был непорядок. Дятел уже вознамерился прогнать воришку, нарушившего границы его кормовых угодий, даже крыльями взмахнул от негодования, да уж больно жирные короеды шевелились под корой старой березы (их было очень много, а он был голодный), и дятел решил оставить все разборки на потом. Вскоре его дробь присоединилась к стуку деревянных мечей, и этот шум на некоторое время заставил умолкнуть даже склочное и болтливое племя лягушек, устроившее сход на листьях кувшинок.

Глава 3

Искатели приключений

Несмотря на то что «темные» века в Европе, которые длились с пятого по десятый век новой эры, давно закончились, передвигаться по дорогам в тринадцатом столетии было не менее опасно, чем в прежние времена. Редко кто мог позволить себе преступную беспечность отправиться в дальний путь в гордом одиночестве. Обычно путешественники – большей частью монахи-проповедники разных орденов, странствующие фигляры, солдаты-наемники, ищущие нового хозяина, и нищие попрошайки (в основном калеки, выброшенные войной на обочину жизни) – старались прибиться к купеческому каравану, под защиту вооруженной охраны, или к воинскому отряду, за которым шел обоз с маркитантами.

Тем не менее случались и исключения из общего правила. Именно таким исключением был хорошо упитанный монах-доминиканец, принадлежность которого к ордену Святого Доминика можно было определить издали по кожаному поясу, и который летним днем 1238 года сидел перед костром на небольшой полянке и, с вожделением облизываясь, поджаривал на вертеле косулю. (Она была ранена какими-то охотниками и, выбившись из сил, запуталась в кустах возле дороги, где ее и нашел монах, посчитав животное даром небес.) Жир капал на горящие уголья, и в воздухе носился возбуждающий аппетит восхитительный аромат жаркого. Вращая вертел, монах не забывал прикладываться к походной баклажке, в которой булькала какая-то жидкость. Судя по тому, что после каждого глотка лицо монаха наливалось все более и более густым румянцем, в баклажке явно была не простая вода, а нечто более приятное на вкус и обладающее весьма солидной крепостью.

Полянка находилась на обочине лесной дороги (впрочем, в те времена все пути не могли миновать обширные лесные пространства), которая тянулась вдоль побережья Балтийского моря. Судя по тому, что она была изрядно избита лошадиными копытами, по ней часто передвигались конные воинские отряды. Это предполагало наличие неподалеку одной из крепостей рыцарей Тевтонского ордена. За стеной из вековых деревьев, окружавших полянку, шумел прибой – море находилось совсем рядом. Впрочем, его присутствие ощущалось не только в звуках, не свойственных лесному раздолью, но и в отвратительном запахе гниющих водорослей, выброшенных штормами на берег. Иногда эти миазмы попадали в ноздри монаха-гурмана, и он страдальчески морщился.

Уж так в этот тихий и ясный июньский день получилось, что не только монах решил путешествовать в гордом одиночестве. По той же дороге, приближаясь к полянке с костром, шел молодой менестрель[12]. Его звали Хуберт. В руках он держал обожженную для крепости на костре длинную палку (свое «оружие»), за плечами у него висела видавшая виды лютня, с левого боку – фляжка для воды, а с правого – нож и сумка с разными принадлежностями его профессии. В те времена менестрель был не только музыкантом, исполнителем песен и баллад, но еще и рассказчиком, фокусником, штукарем и акробатом. Поэтому в сумке лежали странные и непонятные для непосвященных в секреты его ремесла вещи, а также различные порошки в мешочках, без которых у Хуберта не обходился ни одни фокус.

Почуяв аппетитный запах жаркого, менестрель поневоле прибавил шаг. Если до этого он шел неторопливо, беззаботно насвистывая какую-то веселую мелодию, то теперь Хуберт уже почти бежал. Беднягу подгонял голод; он не ел со вчерашнего утра, когда его едва не пинками выгнали с постоялого двора, где Хуберт некоторое время питался, развлекая клиентов харчевни, – убогого и гнусного заведения, самым изысканным «блюдом» которого считались свиные потроха.

Хозяин харчевни и постоялого двора предоставил ему кров и еду с условием, что он не будет вмешиваться в процесс игры в кости – главный источник его доходов. (Уж он-то знал, что менестрели в разных играх чувствовали себя как рыба в воде.)

Хозяин держал двух наемных шулеров, которые обыгрывали доверчивых простаков, имевших несчастье переночевать на его постоялом дворе. Хуберт долго крепился, глядя на хитрые уловки мошенников, а затем не выдержал и в отсутствие хозяина сел за стол к игрокам. Спустя недолгое время все их денежки перекочевали в кошелек Хуберта, но тут появился хозяин и сразу все понял. Деньги отобрать он не решился – Хуберт мог постоять за себя, но за ворота постоялого двора выгнал, да еще и натравил на него сторожевых псов. Хорошо, что менестрель, предполагая нечто подобное, две недели кормил собак кусками мяса, воруя их на кухне. Поэтому, когда псы догнали его в лесочке неподалеку от постоялого двора, то, вместо того чтобы растерзать, начали ластиться. Увы, угостить псов было нечем, и Хуберт лишь вежливо с ними попрощался. Видимо, собаки поняли смысл его проникновенной речи; немного поворчав в досаде, они медленной унылой трусцой побежали обратно…

Притаившись в кустах, Хуберт наблюдал за монахом. Он не стал подходить к нему сразу, и причиной тому была увесистая дубина, окованная металлом, которую монах держал под рукой. Поднаторевший в скитаниях, менестрель знал, что святые отцы не отличаются благосклонностью к попрошайкам, особенно такие, как этот монах-проповедник, каждый день рискующий своей головой. Несмотря на упитанный вид, монах двигался легко и непринужденно; похоже, его грубое одеяние скрывало приличные мышцы и не исключено, что в прежней жизни святой отец был воякой. А это значило, что вместо порции жаркого Хуберт может получить добрый удар дубинкой по башке.

Убедившись, что жаркое готово, монах немного притушил уголья и, подняв голову вверх, начал творить молитву Всевышнему, благодаря за заботу о своей ничтожной персоне. Ведь только благодаря милостям Господа ему удалось заполучить эту благородную дикую козу, которая несомненно поможет ему и дальше нести свет истинной веры погрязшим в дикости и невежестве местным варварам. От экстаза монах прикрыл глаза, и в этот момент блудливая рука менестреля-штукаря метнула в костер мешочек, в котором находился некий хитрый порошок.

Раздался громкий хлопок, и полянку мигом заволокло черным дымом. От неожиданности монах упал, а когда пришел в себя, протер глаза и поднялся, его взору предстало страшное, немыслимое зрелище – тушка косули исчезла! Это было так невероятно, что монах в полной растерянности закрыл глаза и начал читать длинную молитву, отгоняющую бесов. Но и после того, когда он наконец управился с премудрой латынью, жаркое не появилось. Тогда монах, решив, что на тушку косули позарился тот, которого он только что благодарил за его милости, поднял свой негодующий взгляд к безоблачному небу и завопил:

– Господи, не доводи до греха! Не искушай раба своего жестокосердием, ибо он голоден, а на голодный желудок в голову лезут разные дурные мысли, противные истинной вере! Верни то, что тебе не нужно, ведь ты питаешься Святым Духом, а нам, грешным, приходится вкушать мирскую пищу, без которой человек не может жить!

Голос, который ему ответил, был явно не божественного происхождения:

– Что стряслось, святой отец?

Разъяренный монах обернулся и увидел менестреля, стоявшего на дороге. Хуберт глядел на святого отца с таким простодушным и невинным видом, словно только что его увидел. А уж о том, что он способен на пакости, нельзя было и помыслить.

– Иди себе дальше, сын мой! – резко ответил монах. – Не видишь, я беседую с Богом!

– Как интересно… И что он, отвечает?

– Не твое дело! Катись к свиньям собачьим! – рявкнул святой отец, совсем потеряв самообладание.

– Между прочим, меня зовут Хуберт…

– Да будь ты хоть святым Лукой, мне от этого легче не станет!

– Ну, если уж вы прогоняете Хуберта… – Менестрель кротко вздохнул и сделал вид, что собирается идти дальше.

Хуберт! Наконец имя менестреля дошло до замороченного сознания монаха, и он почувствовал невольную дрожь. Неужто он удостоился лицезреть святого Хуберта – покровителя охотников, который иногда появляется перед людьми из огня?! Ноги у него подломились, но менестрель, зорко наблюдавший за святым отцом, не дал ему рухнуть на колени. Он торопливо молвил:

– Я, конечно, не святой Хуберт, но кое-что могу для вас сделать.

Монах выпрямился, с грустью воззрился на Хуберта и сказал:

– Беда у меня…

– Если беду разделить с товарищем, то она становится в два раза легче, – назидательно ответил Хуберт.

– Было бы что делить… – монах невольно облизался, вспомнив, как аппетитно пахла запекавшаяся на костре дичина. – Только что на этом костре томилась тушка жирной косули, а теперь ее нет. Исчезла в дыму и пламени, будто ее и не было! Уж не знаю, зачем меня так жестоко наказал наш Господь?

– А может, это козни того, чье имя нельзя произносить вслух?

– Да, скорее всего! – зажегся новой мыслью монах. – Ибо Господь наш милостив, и он никогда бы не обидел сеющего доброе и разумное в этих варварских краях.

«Если под “добрым и разумным” святой отец подразумевает костры, на которых рыцари Тевтонского ордена сжигают язычников, то у меня с ним – серьезные разногласия», – со скепсисом подумал менестрель, не отличавшийся повышенной набожностью.

– Что ж, против разной нечисти у меня есть некие заклинания, которым научили меня сарацины, – сказал он со значительным видом. – Да вот только уместны ли они будут в присутствии такой персоны, как вы, ваша святость?

– Еще как уместны! – горячо воскликнул монах, почувствовав в пустом желудке голодный спазм. – В этом есть, конечно, доля греха… но я заранее отпускаю тебе все твои прегрешения, сын мой, только верни мне мой обед!

– Наш обед, – мягко, но требовательно поправил его Хуберт.

Монах посмотрел на него с подозрением, но лучистые голубые глаза юноши светились такой простодушной наивностью, что он мысленно попенял себя за излишнюю недоверчивость.

– Именно так, сын мой, – наш обед, – ответил монах и добавил с отменным фарисейством: – Ибо делиться с ближним – одна из главных заповедей моего ордена.

– Что ж, тогда приступим…

Менестрель достал из своей сумки деревянную чашу, налил в нее воды из фляжки и, бросив туда белый порошок, начал бормотать какую-то абракадабру. Монах, знаток многих языков, как ни прислушивался, не мог понять ни единого слова. Хуберт не стоял на месте; он начал передвигаться по полянке, все ближе и ближе подходя к обступившим ее деревьям. Неожиданно вода в чашке закипела, забурлила, и из нее повалил белый дым. Монах от страха прикрыл глаза руками, и в этот миг юноша дернул за конец хорошо замаскированной бечевки, свисавший с дерева.

Тушка косули едва не свалилась святому отцу на голову. От удивления у него отвисла челюсть. Чудо! Бродячий музыкант явил ему настоящее чудо!

– Велика милость твоя, Господи! – возопил он в экстазе, поднимая руки к небу. – Благодарю тебя от всей души!

– Ах, как сильно я устал… – томным голосом простонал менестрель. – Мне бы капельку вина, чтобы немного подкрепиться…

– Конечно, конечно! Непременно вина! – с этими словами сияющий монах сунул ему в руки свою вместительную баклажку.

Хуберт присосался к ней, словно телок к коровьему вымени. Глядя, как он пьет, монах забеспокоился и начал проклинать свою глупую щедрость, – ведь можно было плеснуть немного бодрящего напитка в чашу! – но промолчал. В данный момент возвращенный сарацинскими чарами обед весил в его глазах гораздо больше, нежели то, что плескалось в баклаге.

– Уф! – сказал менестрель, возвращая баклажку монаху. – Однако! – продолжил он, вытирая рукавом слезу, которую вышиб напиток необычайной крепости. – Это не вино у вас, святой отец, а жидкий огонь!

Тряхнув баклажку, монах убедился, что в ней еще кое-что осталось, и с облегчением ответил:

– Это не виноградное вино, сын мой, а напиток «аква-вита» – «вода жизни». Лет сто назад его придумал один наш монах, и с той поры мы в своих скитаниях поддерживаем силы этим благородным зельем. Кроме того, аква-вита еще лечит раны, как внутренние, так и на теле.

– Это «вода жизни» вызывает зверский аппетит… – пробормотал быстро опьяневший юноша, пожирая глазами благоухающую тушку косули, которая валялась на траве.

Знал бы монах, как она очутилась на «небесах»… Пользуясь дымовой завесой, менестрель стянул ее вместе с вертелом и, мигом вскарабкавшись на дерево (для акробата это было раз плюнуть), подвесил тушку среди ветвей, прикрепив с помощью узла, который можно было легко развязать, дернув за конец тонкой бечевки, которую он всегда носил в своей сумке – на всякий случай. Нужно признаться, что поначалу менестрель хотел дать деру со своей добычей, но потом решил, что красть у святого человека негоже, и придумал другой, более хитрый ход, освобождавший его совесть от излишнего груза.

Монах и менестрель присели возле «дара небес». Святой отец быстро пробормотал себе под нос короткую молитву, и вскоре на полянке стали слышны лишь чавкающие звуки – и один, и другой работали челюстями с огромным усердием, совершенно не беспокоясь о правилах этикета. Однако завершить трапезу вдвоем и с полным удовольствием им не дали. Лесная дорога в том месте, где находилась полянка с костром, делала крутой поворот, и рыцарь на изрядно уставшей коняге появился перед гурманами совершенно внезапно.

Какое-то время происходил обмен взглядами, а затем рыцарь сказал:

– Мир вам, добрые люди!

«Что-то он чересчур вежлив, – с опаской подумал менестрель. – Клянусь святой Бригиттой, это не к добру!» Ему были хорошо известны бесцеремонные повадки рыцарей, которые смотрели на простолюдинов как на скот.

– Sicuteratinprincipio, etnuncetsemper, etinsaeculasaeculorum[13]… – прогнусавил в ответ монах, набожно подняв глаза к небу, и перекрестился.

– Позвольте представиться – Ханс фон Поленц… – рыцарь соскочил с седла, притопнул ногой, словно пробуя прочность земляного покрова, и слегка кивнул, изображая поклон.

Он был высок, широкоплеч и совсем юн. У пояса фон Поленца висел длинный меч и нож в кожаных ножнах, к седлу с одной стороны была приторочена тяжелая деревянная булава, усиленная металлическими полосами и шипами, а с другой – небольшой треугольный щит. На рыцаре красовался шлем с забралом (в данный момент поднятым вверх, чтобы явить миру довольно симпатичную мордаху рыцаря, у которого едва начали пробиваться усы) и пластиной, защищавшей затылок и виски. Шлем был надет поверх кольчужного капюшона и застегивался на подбородке. Плотно пригнанные стеганые набедренники и наколенники из толстой вываренной кожи защищали ноги, кольчужную рубаху прикрывал зеленый плащ с темно-коричневой каймой понизу, а обувью служили не металлические, как это принято у рыцарей, а обычные кожаные башмаки, к которым крепились внушительного вида шпоры.

Похоже, юный рыцарь получил их совсем недавно, судя по его платью зеленого цвета, и теперь отправился в мир искать приключений. Наверное, отец Ханса фон Поленца принадлежал к министериалам – небогатым германским рыцарям, имеющим скромные лены – земельные наделы. В связи с этим юноше ничего другого не оставалось, как отправиться странствовать, чтобы своими подвигами заслужить себе славу, благодаря которой он мог получить доходное место при дворе какого-нибудь богатого феодала. А еще желательней было привезти из похода ценные трофеи, – лучше всего серебро, золото и драгоценные камни, не занимавшие много места в походной суме, за которые рыцарь мог купить землю и построить свой собственный замок.

Оказалось, что святого отца зовут Руперт. Но представление с обменом именами на этом не закончилось. Едва Хуберт назвал себя, как из-за поворота показался старый поседевший мул, нагруженный доспехами и оружием рыцаря – копьями, дротиками, луком и колчаном со стрелами. Он едва плелся под тяжестью груза, а если учесть, что ему кроме железа приходилось тащить на себе еще и слугу – разбитного, нахального малого, то бедной животине и вовсе нельзя было позавидовать.

– Это мой оруженосец, – сказал рыцарь. – Зовут его Эрих. Прошу любить и жаловать.

Эрих что-то промычал в ответ и устремил голодные глаза на остатки тушки. Нужно сказать, что святой отец и менестрель изрядно над ней потрудились, но на костях еще осталось достаточное количество мяса, и монах гостеприимно сказал, заметив взгляд оруженосца:

– Не согласитесь ли, мессир, разделить с нами эту скромную трапезу?

– Благодарю, с огромным удовольствием! – с воодушевлением ответил рыцарь. – По правде говоря, мы здорово проголодались, но меня предупредили, что охота в здешних лесах – занятие небезопасное из-за отрядов варваров, которые могут появиться в любой момент.

Ханс фон Поленц и его слуга принялись за дело без излишних церемоний, и монах вместе с менестрелем лишь удивленно хлопали глазами, глядя, с какой скоростью тушка косули превращается в груду дочиста обглоданных костей. Отбросив в сторону последний мосол, рыцарь с удовлетворением отрыгнул и приказал Эриху:

– Принеси-ка кувшин с вином и чаши.

Приказание было исполнено с похвальной быстротой. Вино у рыцаря оказалось превосходным, в чем монах и менестрель убедились с пребольшим удовольствием – все-таки аква-вита не могла считаться напитком, утоляющим жажду. «Вода жизни» лишь способствовала быстрому поднятию настроения. Впрочем, рачительный монах не спешил поделиться с рыцарем и его оруженосцем остатками аква-виты, а менестрель благоразумно промолчал, встретив предостерегающий взгляд святого отца.

– Куда путь держите, мессир? – поинтересовался Хуберт.

– В крепость Эльбинг[14]. Орден тевтонских рыцарей госпиталя Святой Марии в Иерусалиме под командованием маршала Дитриха фон Бернхайма собирается пойти войной на пруссов. Маршал хочет взять прусскую крепость Хонеду[15], но у него людей маловато. Орденский ландмейстер[16] Пруссии Герман фон Балк объявил рыцарям, не занятым в Крестовом походе, что он приглашает их принять участие вместе с братьями Тевтонского ордена в походе на пруссов. Вербовщики рассказывали, что ландмейстер обещал хорошо платить…

Монах скептически хмыкнул, но промолчал. Он прекрасно знал, что из всех рыцарских орденов тевтонцы самые скупые. У них кусочек черствого хлеба не выпросишь, не говоря уже о чем-нибудь посущественней.

– А вы куда направляетесь? – спросил рыцарь, обращаясь к монаху и менестрелю; видимо, он посчитал их приятелями.

Ответил Хуберт, более бойкий на язык, нежели монах-тугодум:

– Ах, мессир! Мы со святым отцом как трава перекати-поле. Куда ветер дует, в том направлении и мы движемся. Отец Руперт намеревается обращать нечестивых пруссов-язычников в истинную веру, а я ищу тех, кому по нраву веселье и у кого есть деньги в кошельке, чтобы заплатить мне за мои труды.

– Тогда присоединяйтесь к нам, и мы вместе отправимся в Эльбинг. Рассказывали, что крепость хорошо укрепленная, людей там много и более безопасного места в этих местах, чем Эльбинг, не найти. До крепости еще несколько дней пути, а добрые товарищи всегда могут скрасить унылое и опасное путешествие.

– Вашими бы устами, мессир, да мёд пить! – обрадовался менестрель. – По правде говоря, мне несколько жутковато среди этих диких лесов, особенно по ночам. Так и кажется, что пруссы, эти лесные дьяволы, постоянно наблюдают за мной. Вот и сейчас мне показалось, что в чаще мелькнула подозрительная тень. Нов вашей компании, господин рыцарь, я спокоен. Это всего лишь шутки разыгравшегося воображения.

– Истинно так, сын мой, – подтвердил монах. – Господь и рыцарь защитят нас от всех опасностей.

– Что ж, немного отдохнули, пора в путь, – сказал Ханс фон Поленц и решительно поднялся.

– Пора… – монах кисло поморщился и тяжело вздохнул.

После сытной трапезы он обычно почивал часок-другой, но юному рыцарю послеобеденный отдых был не нужен, и святому отцу пришлось смириться с неизбежностью путешествия на сытый желудок.

Вскоре путники, возглавляемые рыцарем Хансом фон Поленцем, отправились дальше, и только тлеющие в затухающем кострище угольки да обглоданные кости косули напоминали о недавнем присутствии человека на гостеприимной полянке. Спустя какое-то время кусты у ее края осторожно раздвинулись, и показался почти голый человек, лицо и туловище которого были разрисованы черной, синей и зеленой красками. Из оружия у него был только нож и небольшой, но очень тугой лук, удобный для лесных жителей – он не цеплялся за ветки.

Опустившись на четвереньки, разрисованный варвар – скорее всего, это был разведчик пруссов – обнюхал человеческие следы, словно охотничий пес, и даже покопался в кучке костей, будто хотел найти там что-то ценное, а затем поправил колчан со стрелами, сдвинувшийся на живот, и неторопливо побежал по дороге вслед небольшому отряду.

Глава 4

Охота на тура

Человека, не приспособленного к жизни в лесах, места обитания ятвяжских племен поражали дикостью, мрачной первобытностью, таившей угрозы, о которых можно было лишь догадываться. Завоеватели, пытавшиеся проникнуть в глубь безбрежного лесного раздолья, на привалах не могли уснуть. Пуща, обычно мирная и безмолвная в дневные часы (если не считать невинного пения птиц), к ночи оживала, наполнялась таинственными и непонятными звуками. То вдруг среди настороженной тишины раздастся сильный скрежет, словно где-то неподалеку великан шоркает напильником по своему огромному мечу. То послышится вой, да такой сильный и страшный, что его никак не может исторгнуть глотка обычного волка. Опытные охотники, коих немало было среди немецких кнехтов, с трепетом объясняли новобранцам: «Это оборотень-вервольф слоняется по лесу! Держите копья наготове!» Уханье, фырканье, свист, рев, подозрительные шорохи буквально сводили с ума городских жителей, впервые оказавшихся в Пуще.

Им казалось, что опасность подстерегает отряд за каждым кустом, каждым деревом (а в Пуще росли настоящие великаны в два-три обхвата), в каждом болотце. А если учесть, что воины ятвягов были большими мастерами маскировки и могли часами лежать, изображая трухлявое дерево, или долго сидеть под водой, используя для дыхания полые стебли камыша, то и вовсе следовало призадуматься, прежде чем идти войной на коварную глухомань.

Солдат, решивший отойти по нужному делу в кусты, мог исчезнуть на глазах изумленных товарищей, притом бесследно, словно его прибрал сам нечистый. Бывало, что захватчики возносились прямо на небеса, минуя промежуточные инстанции, ступив ногой в петлю самолова, а иногда смерть ждала их в ручье, когда измученный жаждой вояка пытался наполнить свою флягу. Удар кинжалом из-под воды – и труп бедняги уплывал по течению к ближайшему омуту, где его поджидал огромный сом или какая-нибудь другая речная живность, любительница мертвечины.

Но тому, кто вырос в Пуще, она была матерью, кормилицей и защитницей. В этом был уверен и молодой охотник племени дайнавов, судя по раскраске его лица, который преспокойно почивал на берегу широкого полноводного ручья – фактически небольшой речушки с быстрой водой, укрывшись плащом из грубого полотна, окрашенного в темно-коричневый цвет.

Он дышал так тихо, что на него едва не наткнулась лиса со своим потомством. Она вела изрядно подросших лисят, чтобы научить ловить рыбу в ручье, которая была изрядным подспорьем в лисьем рационе. От неожиданности мягко отпрыгнув назад, лиса некоторое время присматривалась к человеку, а затем, убедившись, что он живой, с сожалением фыркнула, – лежит такая гора мяса, а съесть ее невозможно! – и увела выводок подальше от опасной находки; уж что-что, а запах остро отточенной стали она чуяла очень хорошо. Он не был таким сильным, как обычно, но на удивительно крупную лису с пышной огненной шкурой уже много раз охотились, и ее хорошо развитый нюх мог уловить даже самый слабый запах, который нес с собой опасность.

Скуманда разбудили три выдры. Они устроили рядом с тем местом, где спал юный охотник, веселую потасовку, пытаясь отнять друг у друга большую рыбину. Гибкие темно-бурые тела выдр сплетались в немыслимые узлы, чтобы тут же, сверкнув серебристыми брюшками, рассыпаться с плеском и брызгами. Уполевать выдру считалось большой удачей, и Скуманд потянулся было за луком, лежавшим рядом, но передумал. Сегодня он настроился на самую знатную дичь Пущи – тура. Этот чуткий, осторожный и очень сильный зверь был под силу только самым выдающимся охотникам, а не таким юнцам, как ученик вайделота Павилы.

Тем не менее Скуманд рискнул. И причиной тому были слова старого жреца, оброненные, словно невзначай, неделю назад: «Если хочешь стать великим человеком, ставь перед собой самые высокие цели и добивайся их, не щадя живота своего». А чем может отличиться юнец в шестнадцать лет, если ему еще рано идти на войну, в набег на прибрежные племена Вендского моря или на тевтонских рыцарей? Осталось лишь попробовать удивить и поразить соплеменников каким-нибудь охотничьим подвигом. И, понятное дело, даже одна-две добытые выдры не шли ни в какое сравнение с туром, королем Пущи, которого опасался даже медведь.

К месту охоты Скуманд добирался почти сутки. И не потому, что оно находилось далеко от селения племени дайнавов. А по той причине, что место обитания тура еще нужно было найти, затем устроить засидку и терпеливо ждать, когда он появится. Притом бык, а не корова; их охотники не били по очень простой причине – они должны давать потомство, ведь туров и так осталось немного. Тур был редким животным даже в дикой Пуще, княжеским зверем, но вольные ятвяги на такие условности не обращали внимания – в своих лесах все они считали себя князьями и номинально подчинялись только своим вождям, старейшинам и вайделотам.

Поэтому юный охотник долго ходил кругами, все расширяя площадь поиска, пока не наткнулся на свежий турий помет. Обычно туры жили небольшими семьями, – несколько коров и телята – но быки в основном предпочитали одиночество, и только зимой звери сбивались в большие стада, чтобы успешно противостоять хищникам, оголодавшим от зимней бескормицы, а потому бесстрашно, не боясь практически неизбежной гибели, нападавшим на столь грозных противников. По рассказам старых охотников, раньше туров можно было встретить в редколесье, а то и в открытой степи, но нынче они ушли в глухие леса, подальше от человека, который был их главным и самым беспощадным врагом.

Место обитания тура Скуманд нашел ближе к вечеру, поэтому не стал рисковать – к ночи зверь становился вдвойне осторожным. Охотиться на него лучше всего с утра пораньше, когда голодный тур выходил на пастбище. Ночью он отдыхал в лёжке, которую устраивал в такой чащобе, что даже привычные к лесным дебрям охотники дайнавов не могли к нему подобраться бесшумно. А уж слух у тура был отменным. При малейшей опасности он срывался с места и несся по лесу, словно огромный камень, пущенный с крутой горки, ломая на своем пути кусты и небольшие деревца, и попытка убить его на бегу была пустой затеей – толстая шкура быка и железные мышцы отражали стрелы не хуже, чем панцирь.

Помет тура находился на неширокой, но длинной поляне, покрытой густой и сочной травой, и Скуманд был уверен, что зверь обязательно туда вернется. Юный охотник потянулся, разминая мышцы, и не без тревоги посмотрел на небо – будет плохо, если пойдет дождь. В такие часы взять тура практически невозможно.

Казалось бы, чего проще подкрасться к нему, когда все лесные звуки перекрывает шум дождя. Ан нет. Во-первых, тур может остаться в лёжке – зверь не любил дождевое ненастье, и в своем убежище, обустроенном чаще всего в яме под корнями вывороченного бурей дерева, чувствовал себя защищенным от непогоды – как домашняя скотина в хлеву. А во-вторых, во время дождя все его чувства обострялись до предела, и он, наверное, слышал даже то, как крот роет свои ходы глубоко под землей. Малейшее неверное движение охотника – и его вожделенная добыча помашет ему своими крутыми рогами.

Небо было ясным. Впрочем, это еще ни о чем не говорило. Погода в Пуще менялась с поразительной быстротой: с утра сияет солнце и парит так, что все живое торопится спрятаться от жары в густую тень, а ближе у обеду небо вдруг начинает грозно хмуриться, поднимается ураганный ветер, да такой, что трещат столетние дубы, и, наконец, с раскатами грома и в сверкании молний на землю обрушиваются потоки воды, от которой нигде нет спасения, даже под густыми древесными кронами.

Но вот гроза закончилась, отмытое до прозрачной голубизны небо снова блистает над головой, как драгоценный сапфир, однако лесные обитатели не торопятся покидать свои убежища. Проходит час-другой, и небо снова затягивают серые тучи, солнце пугливо прячется в свои златокованые чертоги, и опять Пущу поливает дождь – на этот раз не сильный, но надоедливый, холодный, который может идти весь оставшийся день и всю ночь.

Умывшись в ручье (выдры, завидев охотника, недовольно фыркнули и спрятались в свои домики-пещерки, отрытые в крутом берегу) и подкрепившись куском вяленой дичины (разводить костер на охоте было бы безумием), Скуманд первым делом занялся «веданием» погоды, как учил его Павила, чтобы понять, как ему действовать дальше. Наука это была хитрая, ведать погоду могли немногие вайделоты, но Павила был одним из лучших вещунов, предсказателей погоды.

Сначала юноша посмотрел на воду и с удовлетворением ухмыльнулся. Если рыбы выскакивают из воды, чтобы поймать летающих насекомых, – жди дождя. Но ручей журчал тихо и умиротворенно, и вода лишь струилась, но не шла кругами. Значит, рыба промышляет в глубинах.

После этого Скуманд подошел к муравейнику. Если муравьи прячутся, то в ближайшее время будет ливень. Но ходы в муравейнике были открыты, и неутомимые труженики бодро сновали туда-сюда, таская на себе кусочки зеленых листьев, сухие веточки и прочий лесной мусор – муравьи достраивали свое жилище под новый приплод.

Бодро жужжали мухи, над цветами деловито летали пчелы, нацеливая свои хоботки на капельки медовой росы, туман, стелившийся низко по воде, начал быстро рассеиваться, роса была обильной, пауки усердно плели свою паутину… – в общем, все приметы указывали на то, что день будет сухим и ясным, что сильно порадовало Скуманда. Дело оставалось за малым – затаиться в заранее облюбованной засидке и дождаться появления тура…

Время тянулось медленно, словно цедилось по капле. Так падает в начале весны первый березовый сок в подставленную для его сбора деревянную кадь – кап… кап… кап… Ожидая тура, Скуманд совсем извелся в своем шалашике, который он аккуратно, чтобы не наследить, соорудил из древесных ветвей, – не срезая их, а стягивая и связывая лыком. Эти предосторожности были предназначены не для зверя, а для человека. Иногда в охотничьи угодья дайнавов забредали лихие людишки из диких племен, которые не подчинялись никому и жили в такой глухомани, что даже бывалые охотники-ятвяги не могли найти места расположения их селений.

Встреча с дикими не сулила ничего хорошего. Чаще всего они убивали дайнавов, но иногда делали их рабами, и тогда участь пленника была горше смерти, потому что он оказывался на уровне бессловесной скотины. Об этом сумел рассказать дайнавам один их соплеменник, которому каким-то образом удалось бежать из поселения дикого племени. Все его тело было в страшных рубцах, нанесенных чем-то острым, один глаз выколот, а на левой руке не хватало двух пальцев. Все дивились его удаче, благодаря которой он обвел вокруг пальца «лесных людей» – обычно так называли этих кровожадных варваров, великолепных следопытов, способных дать фору даже самым лучшим охотникам дайнавов.

Скуманд задумчиво грыз соломинку и вспоминал Воислава. Благодаря его выучке он дрался на мечах гораздо лучше своих сверстников. Мало того, юный ученик вайделота старался не показывать своего умения, и только раз сорвался, когда из длительного похода со славой вернулся Небр. Он практически перестал заниматься со Скумандом, а тот и не настаивал, имея под рукой такого великолепного учителя, как рус. Но когда Небр захмелел на пиру по случаю удачного набега, он вдруг загорелся мыслью как следует вздуть «волчонка», который рос очень быстро, значительно окреп и при встрече с ним не опускал с поклоном глаза вниз, как это было принято по отношению к наставнику, а смотрел прямо, дерзко и вызывающе.

Хорошо, что у Небра хватило ума взять учебный меч, а не хворостину, как он делал прежде. Может, потому, что Скуманд практически сравнялся с ним ростом, и в его движениях уже просматривалась мощь будущего воина, которую Небр при своем значительном боевом опыте конечно же не мог не заметить.

Скуманд вышел в круг с каким-то странным выражением на своем юном лице, не предвещавшем Небру ничего хорошего. Он был в ярости – пренебрежительный, даже уничижительный тон Небра, который лыбился в предвкушении жестокой порки найденыша, вызвал в его душе бурю нехороших чувств. Скуманд сдерживал их лишь огромным усилием воли, как учил его Павила.

– Ярость в бою не должна заглушать хладнокровный расчет, – поучал его вайделот. – Отрешись от всего наносного, и победа не заставит себя ждать. Ненависть к врагу должна быть до боя. А в сражении она становится помехой.

Примерно так же говорил и Воислав: «Представь себе, что ты один в окружении врагов. Удар может последовать с любой стороны. Поэтому выбрось из головы все лишнее, наносное, – ненависть, жажду славы и, тем более, страх. Мысленно представь себя скалой. Каждый удар вражеского оружия сталкивается с гранью хладного камня, которой является твой меч. Скалу невозможно повергнуть на землю, а значит, бояться тебе за свою жизнь нечего. Ты непобедим! Когда все это ты утвердишь в своей голове, то даже серьезные раны покажутся тебе царапинами, а враги – медлительными, как улитки».

О том, что произошло дальше, долго судачили в поселении дайнавов. Небр сразу же пошел в атаку и принялся лупить деревянным мечом по щиту Скуманда с таким рвением, будто выколачивал пыль из медвежьей шкуры, служившей ему постелью. Естественно, он хотел пройтись своей деревяшкой по ребрам Скуманда, но не тут-то было – на пути самых хитрых ударов Небра неизменно вставал щит «волчонка». Это несколько озадачило бывалого воина, но он не придал особого значения тому факту, что Скуманд не стремится ответить ударом на удар, а только защищается. По идее, так и должно быть. Кто он, а кто этот найденыш, жреческий выкормыш…

Ученик вайделота ждал, когда Небр выдохнется. Конечно, в настоящем бою тот не стал бы кидаться на Скуманда, словно разъяренный тур. Так делали лишь некоторые воины русов, как рассказывал Воислав, – «одержимые». Они не признавали ни защитного облачения, ни щитов, и шли в бой оголенные до пояса. Обычно перед боем «одержимые» пили какой-то напиток, приготовленный волхвами, а затем впадали в дикую, безудержную ярость. Они наводили страх на врагов одним своим видом. «Одержимые» были нечувствительны к боли, потрясающе быстры – могли уклоняться даже от стрел – и беспощадны. Там, где они проходили по полю сражения, оставался кровавый коридор из посеченных вражеских тел.

Но вот озадаченный Небр на какое-то мгновение отступил, чтобы немного передохнуть, и тут же согнулся от боли – тупой конец Скумандова меча воткнулся ему точно в солнечное сплетение.

– Волчье отродье! – злобно взревел Небр, с трудом переводя дыхание. – Ну ты у меня сейчас получишь!..

Он ринулся на Скуманда с намерением задавить его своей массой. И увидел перед собой лишь желтый речной песок, которым был посыпан круг для учебных боев. Скуманд мягким, но быстрым движением ушел с его пути, сильным и точным ударом меча подсек Небра под колени, и тот со всего размаху шлепнулся на землю. Это был редкий для дайнавов прием, в бою он практически не применялся, но последствия после него были трагическими – клинок перерезал подколенные жилы и противник становился беспомощным. Оставалось лишь его добить. Но обычно никто этого не делал – зачем? От такой раны человек умирал из-за потери крови, а тот, кому все же удавалось выжить, становился безногим или хромым калекой.

Скуманд встал над распростертым на земле Небром, приставил свой меч к его шее и сказал – просто и буднично:

– Я победил.

Небра словно подкинуло вверх. Мало что соображая от дикой ярости, он кинулся на Скуманда, не беспокоясь о защите, – щит Небр выпустил из рук и не стал его подбирать – и заработал мечом как в настоящей битве, совершенно не опасаясь, что может переломать мальчику все кости. И тут народ, сбежавшийся на удивительное зрелище, дружно ахнул – Скуманд тоже отбросил в сторону свой щит. Теперь и он уже сражался по-настоящему. Гибкий, стремительный Скуманд опережал Небра благодаря своей превосходной реакции, над которой Воислав бился полгода.

– Ты не должен думать над тем, как защититься и куда нанести удар! – говорил он, строго сдвинув густые темные брови. – Меч сам все сделает. Удар всегда опережает мысль, запомни это. Пока будешь размышлять, как отразить нападение, противник может убить тебя два раза. Поэтому я и учу тебя разным стойкам и приемам, чтобы ты отработал их до совершенства и чтобы в бою за тебя думала сталь. Лупить, что есть силы, по щиту, конечно, можно. Ты наносишь град ударов, и пусть первый, второй, третий и даже десятый удар не повергли врага, он все равно отступает, он сбился с темпа, пошатнулся, его шлем помят, а то и вовсе сбит, щит изрублен и уже негоден для защиты, сам противник устал, возможно, легко ранен… И такой шанс упускать нельзя. Но впереди тебя ждет множество других врагов, а ты уже изрядно подрастратил свои силы. Одна твоя победа в сражении ничего не значит. Поэтому лучше закончить бой как можно быстрее.

Скуманд не стал долго играть с Небром. Отбив очередной удар, он снова сильнейшим тычком вогнал свою деревяшку ему под ребра, а когда Небр опять согнулся от боли, стремительно крутанулся и ударил его мечом плашмя по шее. Несмотря на то, что она у Небра была как у быка, бывалый воин снова упал и на этот раз потерял сознание – рука у юного воина благодаря каждодневным упражнением стала тяжелой. Воислав часами заставлял отрабатывать силу удара на толстом куле соломы, который к концу тренировки превращался в кучку трухи.

После этого Небр старался не встречаться со Скумандом. Ни окаком наставничестве не могло идти даже речи. Небр сильно обозлился на Скуманда. Так опозорить его перед людьми селения! Его, знатного витинга[17], ткнул физиономией в землю, словно нашкодившего щенка, приблуда неизвестно какого роду-племени, волчонок, у которого молоко на губах не обсохло. В учебном бою! Это было невыносимо…

А вскоре исчез Воислав. Вождь племени Ящелт был в ярости – потерять такого ценного работника! Лучшие следопыты племени искали следы Воислава в Пуще, но найти не смогли, как ни старались. Он словно в воду канул. Собственно говоря, так оно и было, решил по здравом размышлении Скуманд. Похоже, Воислав все-таки нашел путь через болото. Конечно, до островка тропа, скрытая под водой, была хорошо знакома русу. Ну а дальше он шел по болоту, ориентируясь, скорее всего, по заметам и вешкам. Воислав опознавал их благодаря сходству с теми, что указывали путь к островку.

Скуманд скрыл от всех, что догадался, каким образом Воислав обрел свободу (если, конечно, не утонул в трясине и дошел до твердой земли). Мальчик был уверен, что рус не станет мстить дайнавам за свое незавидное положение в племени.

В плен Воислава не брали, он сам прибился к дайнавам, никто руса не обижал, его кормили, поили, одевали, только оружия не давали. Скуманд считал, что это было большой ошибкой Ящелта – такой сильный воин, как Воислав, мог очень пригодиться. Но престарелому вождю нужен был работник, вот он и сделал Воислава прислугой.

* * *

Тур появился внезапно и совершенно бесшумно. Как и предполагал Скуманд, он оказался на открытом пространстве в дальнем конце поляны. Юный охотник засидку устроил на противоположном конце турьего пастбища – с таким расчетом, чтобы зверь не наткнулся на него. Как это у тура получилось, – не раздалось ни единого шороха, не затрещала ни одна сухая веточка под копытами животного – Скуманд так и не понял. Наверное, он слишком углубился в свои воспоминания. Юный охотник, который и до этого был неподвижен, мгновенно превратился в каменное изваяние. Казалось, что он даже перестал дышать.

Скуманд смотрел на животное краем глаза. Старый Галт, его наставник по охотничьим делам, говорил:

– Зверь слышит не только тихий шорох твоей одежды, но чует даже запах оружия, которое ты смазываешь жиром, чтобы оно не ржавело. Да, ты тщательно протираешь нож, наконечники копий и стрел перед выходом на охоту, однако этого мало. Оружие нужно окунуть в кипящий отвар полыни и других сильно пахучих трав. Я покажу их тебе. В этом отваре нужно намочить и одежду, им же протереть все тело. Однако главное в охоте на крупного зверя – это взгляд. Никогда не смотри на него прямо, и тем более – в глаза! Уж не знаю как, но зверь улавливает взгляд человека и почти всегда убегает, прежде чем ты прицелишься или подберешься к нему на расстояние броска копья…

Тур был великолепен. Такого красавца Скуманд никогда не видел. Галт учил его находить следы туров, они подбирались к стаду очень близко, но там большей частью были коровы и телята и всего два-три быка. Но они не шли ни в какое сравнение с туром-одиночкой, который вышел на поляну.

Это был мощный зверь с мускулистым, стройным телом высотой в холке около четырех локтей. Большая голова с толстой шеей была увенчана длинными острыми рогами цвета светлого янтаря, отполированными до блеска древесной листвой, которые заканчивались темными верхушками. В отличие от самок и молодых быков, имевших рыжевато-бурый окрас, тур был черный, как смоль. Лишь подбородок у него был бледно-желтый, да вдоль спины шла узкая светлая полоска. Под густой шерстью, покрывавшей все его тело, перекатывались тугие клубки мышц, толстый хвост с кистью на конце нервно подрагивал, но из предосторожности тур им не пользовался, не хлестал себя по бокам, чтобы не шуметь, хотя едва он появился на поляне, на него сразу же насели слепни. Тур прислушивался и принюхивался. Он не боялся ни одного зверя в Пуще, но что-то его все-таки тревожило. Так продолжалось довольно долго, пока наконец тур не успокоился и с отменным аппетитом принялся щипать травку.

Скуманд облегченно вздохнул. Хвала Еро, зверь его не заметил! Он осторожно поменял позу, потому что затекла левая рука, и приготовился стрелять, как только бык подойдет поближе. Куда целить, он знал точно – под левую лопатку, потому что много раз стрелял в деревянный щит, на котором Галт угольком нарисовал силуэт тура. Художества старого охотника сильно напоминали свинью с рогами, и Скуманд долго не попадал стрелой туда, куда нужно, потому как едва сдерживал смех, который рвался изнутри и мешал точно прицелиться.

И тут случилось то, что никак не мог предвидеть юный охотник. Тур вдруг резко поднял свою огромную голову, прислушиваясь, и в какой-то момент Скуманду показалось, что он бросится бежать. Наверное, так оно и было на самом деле, зверь имел такое намерение, но не успел даже дернуться, потому что из зарослей вылетела сначала одна стрела, затем вторая, и пораженный точно в сердце тур, сделав несколько неверных шагов, упал неподалеку от засидки Скуманда.

Юный охотник был вне себя от злости! Кто посмел отобрать у него такую знатную добычу?!

Ответ не заставил себя долго ждать. Из кустов выскочили трое. Увидев их, Скуманд почувствовал страх. Это были те самые дикари, о которых его предупреждали Павила и Галт! Из одежды на них были только набедренные повязки из звериных шкур, тела они разрисовали черными и зелеными полосами, а давно (может, и никогда) не чесанные черные волосы на их головах напоминали птичьи гнезда. Это сходство усиливалось еще и тем, что у каждого охотника-варвара торчали в волосах гусиные перья: у двоих – по одному, а у третьего – два. Похоже, он был главным, так как сразу принялся командовать. Речи дикарей Скуманд не понимал, но смысл их был ясен.

* * *

Первым делом они устроили ритуальные пляски вокруг поверженного зверя. Для юного ученика вайделота это не было в диковинку; так поступали и охотники дайнавов, правда, только в те дни, когда чествовали богиню охоты Девану и ее лесных помощников – двух огромных волков, – таких, как та волчица, которая принесла дайнавам Скуманда, только темно-серых.

Немного поплясав почти в полной тишине, чтобы не привлечь к себе внимания дайнавов, потому как это были их охотничьи угодья, главный из охотников-дикарей подошел к туше тура, полоснул его ножом по горлу, и в подставленную деревянную чашу хлынула густая, почти черная кровь. Когда сосуд наполнился, он отпил несколько глотков и передал его своим товарищам, которые с видимым удовольствием проделали ту же процедуру. А затем с удивительным проворством и сноровкой они начали свежевать свою добычу.

Глядя на них, Скуманд ощущал, что на место страха приходит тихая ярость – эти варвары лишили его славы! Ведь похвалиться тем, что ему удалось уполевать тура, мог не каждый взрослый охотник. Скуманд по-прежнему старался ничем не выдать себя, потому как знал, что если его обнаружат, то долго ему не жить. Он даже не мог убежать, ведь чуткие дикари сразу же услышат его шаги, а догнать они могут кого угодно, даже оленя, насколько быстро бегали эти варвары.

И все же долго так продолжаться не могло. Дикари на какое-то время утратили бдительность при виде знатной добычи, но вскоре их способности вернутся к ним, и Скуманд совершенно не сомневался, что будет обнаружен – нюх у варваров был поистине собачьим. Как охотник дайнавов ни старался отбить все запахи с помощью травяного отвара, все равно псы их чуяли, а значит, и охотники-дикари почуют.

Занимаясь разделкой туши, охотники-дикари оружие поначалу держали при себе, но когда в их руках оказалось сердце животного, луки и копья были отброшены в сторону, и варвары начали жадно пожирать его, разрезая на мелкие кусочки. И в этом Скуманд не увидел ничего необычного – то же самое делали и охотники дайнавов, потому что к тому, кто съел сердце тура, переходили его сила и бесстрашие.

Заставив себя полностью успокоиться, Скуманд поднял лук и прицелился. Холодная ярость, искавшая выход, наполнила его решимостью – он не потерпит посягательств на охотничьи угодья племени!

Скуманд не промахнулся. Все три стрелы, выпущенные так быстро, что, казалось, стрелял не один человек, а трое, попали точно в цель. Двое варваров были убиты наповал, а третий, успевший шарахнуться в сторону (он услышал звук спущенной тетивы, понял Скуманд), был лишь ранен. Дикарь упал, а затем вскочил на ноги и, превозмогая боль, попытался скрыться в зарослях. Но неумолимый Скуманд не дал ему такой возможности. Еще один выстрел, и длинная стрела с толстым древком и широким наконечником, предназначенная для охоты на крупного зверя, пришпилила его к стволу дерева, как бабочку.

Юный стрелок из предосторожности не стал выходить на поляну, дабы убедиться, что дикари мертвы. Он опасался, что где-нибудь поблизости могут находиться их товарищи, которые прибегут на шум. Скуманд покинул свой шалашик и тенью заскользил среди вековых деревьев. Какое-то время он опасался, что наткнется на варваров, а затем, немного успокоившись, отбросил все страхи и опасения, и со всех ног помчался к селению – за помощью.

Глава 5

Два плута

Хуберт и монах сидели в изрядно замызганной харчевне предместья Эльбинга, защищенном форбургом – передовой линией укреплений крепости с валами, рвом и подъемным мостом. Слепленную на скорую руку хижину снаружи поддерживали, чтобы она не рухнула, бревенчатые подпорки; ее камышовая крыша протекала и дождевая вода разбавляла скверное пиво в жбанах; мясо было или недожаренное или пережаренное, жесткое, как подметка военного башмака, а две девицы, обслуживавшие клиентов как в самой харчевне, так и за ее стенами, в близлежащем кустарнике, не отличались чистоплотностью и красотой. Тем не менее харчевня Мохнатого Тео пользовалась известностью, и людей в ней всегда было много.

Крепость находилась в устье Вислы и была основана на месте поселения викингов, которое именовалось Трусо. Отсюда начинался так называемый «Янтарный путь» в южные земли. Крепость Эльбинг была центром прусской области Помезания. После долгих и утомительных боев с пруссами и другими прибалтийскими племенами передовой отряд Тевтонского ордена вышел к Фришскому заливу, где и был построен главный орденский форпост – деревянная сторожевая застава, получившая название Эльбинг. Так у ордена появился выход через залив к Вендскому морю, потому что Фришская коса напротив Эльбинга имела пролив. Вскоре на месте заставы выросла крепость с высокими земляными валами и бревенчатым палисадом, и появилось предместье с небольшим рынком, лавками, харчевнями, хижинами ремесленников – кузнецов, шорников, оружейников, плотников, камнерезов и прочая – и примитивной портовой пристанью, где швартовались в основном небольшие рыбачьи посудины.

Нельзя сказать, что после утверждения Тевтонского ордена в Эльбинге жизнь орденских братьев стала безмятежной. Защитники крепости каждый год отбивали многочисленные атаки пруссов, все больше и больше укрепляя завоеванные территории. Обычно при нападениях часть предместья предавалась огню, но едва отряды пруссов скрывались в своих лесах несолоно хлебавши, как на пепелищах быстро вырастали новые строения, словно по мановению волшебной палочки. Конечно же они были неказистыми, в основном времянками, но свое предназначение выполняли исправно. Да и люд в Эльбинге был простой, непритязательный: есть крыша над головой, кусок хлеба и кружка пива – и ладно.

Монах был в превосходном настроении. Он оставил на время свое намерение нести свет истинной веры в темные логова язычников и увлекся идеей построения в окрестностях Эльбинга доминиканского монастыря.

– Монастырь будет смыслом моей жизни! – горячился святой отец, не забывая прикладываться к кружке с пивом. – Вечным памятником!

– Да вы, ваша святость, оказывается, не лишены тщеславия, – посмеивался Хуберт. – Но это ведь один из грехов.

– Должен тебе признаться, – доверительно ответил отец Руперт, – на каждом из нас грехов – как на собачьем хвосте плодов репейника. Даже мне иногда… кгм!.. случается согрешить… но в основном чревоугодием! Что поделаешь, человек слаб, ибо он, хоть и сделан по божьему подобию, несовершенен. Потому-то я и мечтаю построить монастырь, дабы замолить не только грехи человечества, но и свои личные.

– Что ж, по такому случаю не грех заказать еще по кружке пива. Эй, Гретхен, две кружки к нашему столу!

– Ерш тебе в глотку, трепач! – девушка раздраженно поставила на стол две объемистые глиняные кружки, в которых темным янтарем отсвечивало хмельное пойло. – Меня зовут не Гретхен, а Гризелда! Запомни это накрепко, дубина! Иначе в следующий раз получишь кружкой по башке!

– Ах, разве дело в имени? Когда видишь перед собой такую красотку, забываешь не только, как ее зовут, но и где ты находишься. При твоем появлении, фройляйн, мне почудилось, что эта гнусная лачуга осветилась неземным светом и превратилась в прекрасный дворец, а ты показалась принцессой в дорогом платье с кружевами, вся увешанная драгоценными украшениями.

Гризелда скептически глянула на свой изрядно замызганный передник и ответила:

– Да иди ты!.. Сам знаешь куда.

Но в ее голосе уже не было злости.

При первом же появлении Хуберта в харчевне Мохнатого Тео девушка обратила на него внимание. Ей сильно понравился симпатичный разбитной менестрель, который не лез за словом в сумку. Она даже готова была провести с ним ночь бесплатно, но Хуберт оказался в этом вопросе стоиком. Все ее неотразимые прелести, которая она старалась выставить напоказ, не произвели на него никакого впечатления, что потрясло бедняжку до глубины души. Что же это такое?! За нее готовы были вцепиться в глотку друг другу добрых полсотни кнехтов[18] из гарнизона Эльбига, вполне себе видных мужчин, а тут какой-то петушок пренебрег ее ласками!

А Хуберт лишь веселился, наблюдая, как она злится. И иногда пускал в ход свое красноречие, и льстил ей, чтобы вовсе не довести девушку до белого каления. Он уже знал из собственного опыта, что страшнее разгневанной женщины могут быть лишь мифические фурии, поэтому сильно не искушал судьбу.

– Однако, святой отец, пора мне и поработать немного, – сказал менестрель, доставая из-под стола свою лютню. – Монастырь, где будет вдоволь еды и напитков, вы построите не скоро, а кушать хочется каждый день…

Как-то так получилось, что монах оказался на содержании менестреля. Почему-то никто из тевтонских вояк не горел желанием кормить его за душеспасительные беседы и проповеди. А уж харчевники оказались в этих диких краях такими прижимистыми, что у них даром нельзя было разжиться даже обглоданными мослами. И Хуберту пришлось кормить новоявленного товарища, который прилип к нему как банный лист с помощью своего богопротивного ремесла. Свой кошелек, набитый выигранными в кости деньгами, штукарь открывать не торопился; глядя на необъятное чрево святого отца, он не без оснований полагал, что при его аппетите их надолго не хватит. Поэтому он держал монаха впроголодь, пуская на еду лишь жалкие гроши, которые он зарабатывал в основном с помощью лютни и песенок фривольного содержания.

Нужно сказать, что Хуберт очень быстро стал в Эльбинге весьма известной личностью. Люди его профессии редко шли вместе с отрядами тевтонских рыцарей с их монашеским укладом жизни. Но за рыцарями тянулся обоз и пешие кнехты, народ простой и непритязательный, который развлечения ценил гораздо больше, чем молитвы. Поэтому почитателей у Хуберта хватало.

Менестрель настроил лютню и ударил по струнам:

Я скромной девушкой была,

Вирго дум флоребам,

Нежна, приветлива, мила,

Омнибус плацебам.

Пошла я как-то на лужок

Флорес адунаре,

Да захотел меня дружок

Иби дефлораре.

Он взял меня под локоток,

Сед нон индецентер,

И прямо в рощу уволок

Валде фраудулентер…

Народ в харчевне оживился, послышались смешки, скабрезные шутки, девицы – помощницы Мохнатого Тео – запорхали среди столов, как птички, выполняя заказы, и пиво полилось полноводной рекой. А Хуберт продолжал разжигать публику, распевая не баллады о героических подвигах рыцарей и платонической любви прекрасных дам, которые были в ходу среди странствующих музыкантов, а уж вовсе непотребные песенки, вводя монаха в смущение. Он негодовал, но втихомолку.

Однажды святой отец вспылил. В резкой форме он приказал Хуберту прекратить богохульствовать и был сильно удивлен его покорностью – менестрель отложил лютню и три дня к ней не прикасался. Все это время монах ходил голодный, как волк, в отличие от менестреля, который втихомолку подъедал на стороне, пользуясь своими денежными запасами. В конечном итоге отец Руперт не выдержал вынужденного воздержания от пищи (не назовешь же полноценной едой те огрызки, которые монах украдкой собирал со столов) и сдался, выгодно использовав известный постулат: «Такова воля твоя, Господи…», тем самым испросив себе и Хуберту отпущение грехов наперед.

Хуберт пел:

Без возлюбленной бутылки

Тяжесть чувствую в затылке.

Без любезного винца

Я тоскливей мертвеца.

Но когда я пьян мертвецки,

Веселюсь по-молодецки,

И, горланя во хмелю,

Бога истово хвалю!

Закончив петь, Хуберт взял свою изрядно помятую шляпу с фазаньим пером (она была чужой; свою он потерял, а эту умыкнул, когда улепетывал со всех ног из харчевни, где к нему очень невежливо отнеслись) и пошел среди столов собирать дань со своих почитателей. Народец в харчевне собрался небогатый, и ждать от него особых щедрот не приходилось, тем не менее в шляпу с тихим шорохом сыпались не только медные монетки, но иногда слышался и ясный звон серебра. Изрядно подпившие клиенты Мохнатого Тео, в большинстве своем кнехты, хлопали менестреля по спине от переизбытка чувств с такой силой, что, когда он вернулся к своему столу, у него в голове будто гудели шмели.

Когда Хуберт сел, к столу подошел сам Мохнатый Тео. Он был кряжист, кривоног и настолько сильно зарос жесткими курчавыми волосами, что напоминал лешего, особенно когда злился и сверкал белками своих огромных совиных глазищ. Сияя дружелюбной улыбкой, как начищенный серебряный пфенниг[19], Тео поставил перед менестрелем и монахом огромную деревянную миску с мясом и два жбана доброго пива, которое он держал только для друзей и приятелей. С некоторых пор харчевник смекнул, что благодаря менестрелю его доходы резко увеличились, поэтому относился к Хуберту весьма предупредительно – чтобы тот, случаем, не начал столоваться у его конкурентов.

А что же странствующий рыцарь Ханс фон Поленц? Ему было немного легче, нежели менестрелю и монаху. По прибытии в Эльбинг он отправился на прием к орденскому маршалу Дитриху фон Бернхайму, который тут же зачислил его в отряд под командованием весьма известного рыцаря-крестоносца Андреаса фон Штирланда и поставил на довольствие (по правде говоря, весьма скудное). Очутившись в крепости, фон Поленц с головой окунулся в бивачную жизнь: выездка боевого коня, упражнения с мечом, булавой и копьем, а также с луком, хотя рыцари не очень приветствовали этот вид оружия, и постоянные стычки с оруженосцем Эрихом, который был ленив до неприличия, да еще и вороват. Если Ханс фон Поленц происходил из небогатой семьи министериалов, то Эрих Шваб и вовсе был полной нищетой.


Его род имел древние корни, но с годами сильно обеднел, и у Эриха не было даже надежды стать рыцарем. Отец Ханса сжалился над беднягой и взял его на службу в качестве вассала, что, как выяснилось позже, было его большой ошибкой – Эрих оказался проходимцем в высшей степени. Спустя какое-то время, после очередной выходки новоявленного вассала, взбешенный старик фон Поленц поклялся, что тот будет оруженосцем до скончания века, и Эрих возлагал большие надежды на поход, в котором решил принять участие его молодой господин. Если уж ему не светят рыцарские шпоры, так хоть денежек нужно поднакопить побольше, чтобы купить себе надел земли и построить небольшой замок.

Конечно, много золота и серебра в этих диких краях вряд ли сыщешь, да и богатой одеждой пруссы не блещут, все больше домотканое рванье, но здесь много янтаря, который ценился на родине Эриха очень высоко. И он старательно рыскал среди пруссов, принявших христианство, выменивая у них на украденные в крепости безделушки (вплоть до наконечников стрел и точильных камней) куски необработанного «солнечного камня». Пруссы тоже были не дураки и знали истинную цену янтаря, но Эрих Шваб быстро смекнул, чем их можно улестить.

С некоторой поры Ханс фон Поленц начал замечать, что вино, которое полагалось ему в виде дополнительного пайка к довольствию, начало убывать из кувшина чересчур быстро. Оказывается, пруссам этот хмельной напиток пришелся больше по душе, чем их густое, похожее на похлебку пиво. И когда Эрих притаскивал на встречу фляжку вина, торговля шла гораздо бойче, а цена на янтарь падала до совсем мизерной.

Состав воинства, которое собрал под свое крыло орденский маршал Дитрих фон Бернхайм, был чрезвычайно пестрым. В нем кроме тевтонцев были рыцари доживавшего последние дни ордена меченосцев, разбитого вначале в 1234 году под Юрьевом-Польским новгородским князем Ярославом Всеволодовичем, а затем добитого в 1236 году литовский князем Миндовгом в битве при Сауле[20]; несколько рыцарей Ливонского ордена – те же меченосцы, но уже под другим флагом, которых приютил Тевтонский орден; рыцари Добжинского ордена (или ордена Братьев рыцарской службы Христу в Пруссии), созданного епископом прусским Христианом и пригретого князем Конрадом Мазовецким; а также рыцари – искатели приключений, вроде Ханса фон Поленца, из разных германских княжеств, Польши и Венгрии.

Пока небольшая крепость (она продолжала строиться и расширяться) не могла вместить всех рыцарей с их оруженосцами, кнехтами и слугами, поэтому неподалеку от Эльбинга был разбит воинский лагерь со всеми атрибутами сооружений такого рода: высоким валом с канавой, тыном, воротами, шатрами, коновязью и стражей, как ночной, так и дневной. Дитрих фон Бернхайм не без оснований опасался нападения пруссов, поэтому старался держать воинскую дисциплину на должном уровне, что не всегда удавалось – больно уж разные люди собрались под его знамена со своими привычками, гонором и капризами.

Атмосфера начала накаляться, и хорошо бы отправиться в поход, но войско еще не было готово: не хватало провианта, стрел, дротиков и других необходимых во время войны вещей (кузнецы и оружейники работали сутками, а летучие отряды грабили близлежащие селения пруссов-язычников, забирая почти все съестное).

К тому же Дитрих фон Бернхайм со дня на день ждал водный транспорт, чтобы переправить конных рыцарей и пеших кнехтов к Хонеде – два больших грузовых корабля, обещанных ландмейстером Германом фон Балком. И тогда, посовещавшись со своими ближайшими помощниками – рыцарями Дитрихом фон Грюнингеном, Андреасом фон Вельфеном и Генрихом фон Геймбургом, – маршал дал указание готовиться к рыцарскому турниру.

Жизнь для заскучавших рыцарей сразу приобрела смысл и засияла яркими красками, и все с жаром начали готовиться к предстоящим поединкам, которые были для них праздником. И пусть среди зрителей на ристалище не будет прекрасных дам, ради которых рыцари были готовы на любой подвиг, зато вполне можно свести личные счеты с недругами, появившимися у рыцарей из-за тесноты и неустроенности военного быта, скверно сказывающегося на настроении всего воинства.

К сожалению, на турнире, устроенном Тевтонским орденом, нельзя было забрать у поверженного противника его коня, оружие и защитное снаряжение, стоившие кучу денег (Дитриху фон Бернхайму в предстоящем походе нужны были именно рыцари и обязательно с полным вооружением, а турнир, по общепринятым правилам, мог изрядно их проредить). Однако компенсация за победу все равно полагалась. Если у неудачника не будет денег, чтобы заплатить победителю, то все договорились считать платеж отложенным до окончания военных действий. Если рыцарь-должник погибнет, то сопернику достанется все его имущество, а в случае победы он расплатится награбленным добром.

Впрочем, оказаться среди участников турнира, как убедился Ханс фон Поленц, мог отнюдь не каждый. На королевских турнирах для этого нужно было выложить немалую сумму: граф должен был заплатить двадцать марок[21] серебром, барон – десять марок, рыцарь, владевший землей, – четыре марки, а безземельному рыцарю, такому, как Ханс фон Поленц, полагалось внести в казну устроителя турнира две марки.

Но Тевтонский орден пошел навстречу пожеланиям рыцарей, многие из которых были бедны, как церковные мыши, и скостил плату ровно наполовину; на большее у орденского казначея не хватило ни духу, ни щедрости.

И все равно даже одну марку бедняга Ханс сыскать не мог. В его почти пустом кошельке звенело несколько ливонских пфеннигов и медь, а продать, кроме Эриха, было нечего. Вернее, не продать, а отдать в услужение к другому рыцарю. За это, конечно, можно получить кругленькую сумму, но как быть без оруженосца?! Свою безысходность он и высказал Эриху, когда тот в очередной раз попользовался его вином – рыцарь все-таки догадался, почему кувшин пустеет с потрясающей быстротой.

– Когда оруженосец – вор, как можно на него надеяться в сложной обстановке? – риторически спросил он у Эриха, доливая остатки вина в свой кубок. – Проще взять в услужение какого-нибудь простака – из тех, что болтаются без дела в обозе, нежели содержать нечистого на руку приближенного. По крайней мере вороватого простолюдина можно поколотить, как следует, отвести душу, чего я не могу позволить в отношении вашей милости. Но для того, чтобы принять участие в турнире (а я надеюсь на победу!), мне нужна всего одна марка, а где ее взять, уже не представляется сложной задачей. Я знаю, что оруженосцы здесь в цене, так что придется тебе, мил дружочек, послужить другому господину.

– Мессир! – возопил Эрих, падая на колени перед столом, за которым сидел Ханс фон Поленц. – Не делайте этого! Да, я виноват, бес попутал. Но ведь мы с вами столько прошли вместе…

– Ну да, ну да… Всего лишь путь от нашего замка до Эльбинга. А до этого ты занимался тем, что увиливал от занятий с оружием, щупал кухарок и пьянствовал с конюхами… – Ханс скептически ухмыльнулся, а затем грозно сдвинул брови. – Я проклял тот час, когда мой батюшка всучил мне такое «добро», как ты! Обжора, лентяй, грязнуля, да еще и жулик, оказывается. Хорошее мне досталось наследство, ничего не скажешь, – никудышный вороватый вассал, который не знает, с какой стороны у меча рукоять. То-то отец распинался, расхваливая твои «достоинства»…Похоже, чтобы избавиться от тебя, он готов был сплясать передо мной. Лучше бы отец дал мне в дорогу доброго жеребца и кошелек с серебром. Нет, все-таки я обойдусь без твоих услуг. Так будет надежней и дешевле.

– Я достану вам марку! Только не обрекайте меня на мучительную участь служить какому-нибудь барону, у которого ни дня не проходит без зуботычин.

– Да ты, оказывается, богат! И то верно – чай, наворовал уже немало.

– Нет, мессир, денег у меня всего ничего, и на четверть марки не наберется, и поверьте, у вас я ничего не брал, только вино… и немного еды. Но я знаю, где найти остальную сумму!

Рыцарь мигом сменил гнев на милость. О способностях Эриха добывать пропитание буквально из воздуха Ханс фон Поленц узнал по пути в Эльбинг. Оруженосец так ловко воровал гусей и кур у крестьян, что даже сторожевые псы не поднимали гвалт. Благодаря его способностям Ханс смог сберечь немного денег, что на первых порах пребывания в Эльбинге здорово пригодилось, так как орденские братья питались скудно и съестное приходилось докупать на местном рынке. А из-за того, что в Эльбинге народу стало в несколько раз больше, и рыцари со своими отрядами все прибывали и прибывали, цены на продукты выросли вдвое.

– Ладно, на этот раз я прощаю тебя. Но если к завтрашнему дню ты не найдешь мне марку!..

– Мессир, я готов продать душу дьяволу, лишь бы доставить вам радость!

– Что ж, беги. Я отпускаю тебя на сутки.

– Не извольте беспокоиться, мессир! Все будет в лучшем виде!

И Эриха словно корова языком слизала. При всей своей медлительности, которая происходила от лени, он иногда проявлял чудеса сообразительности и потрясающие скоростные качества.

«Похоже, мой “храбрый” оруженосец вместо упражнений с оружием тренировался быстро бегать, чтобы вовремя покинуть поле сражения, когда придется отступать…» – с сарказмом подумал Ханс фон Поленц.

– Экий плут… – буркнул он себе под нос и начал яростно сражаться с жестким куском мяса, который могли прожевать лишь его молодые крепкие зубы.

Обычно братья-монахи и служивые люди Тевтонского ордена обедали в самой крепости, но все остальные столовались отдельно. Им приносили из кухни еду (если можно считать кухней примитивный временный очаг посреди лагеря с тремя котлами, в которых варилась похлебка, и большим вертелом, на котором иногда, то есть редко, запекалась туша быка, если удавалось утащить животных у пруссов, которые прятали их по лесам), и они трапезничали в своих шатрах. Видимо, в этот раз провиантмейстер где-то нашел старого вола, который состоял лишь из одних мышц и сухожилий, и Ханс фон Поленц с невольной тоской вспомнил жирную аппетитную тушку косули, которую ему довелось отведать благодаря милостям менестреля Хуберта и монаха.

Именно к ним сейчас и направлялся Эрих. Где ночевали менестрель и святой отец, он не знал, но ему было известно, что большую часть времени Хуберт и отец Руперт обретаются в харчевне Мохнатого Тео. Его интерес к попутчикам, с которыми он и его хозяин добирались до Эльбинга, был вызван отнюдь не приятными воспоминаниями, связанными с менестрелем, всю дорогу услаждавшего их слух игрой на своем музыкальном инструменте и пением рыцарских баллад; Хуберт знал, чем потрафить юному Хансу фон Поленцу, жаждавшему подвигов во имя прекрасной дамы, которой у него, увы, пока не было. Бедняга Ханс был согласен даже на пастушку, но в замке отца не нашлось ни одной смазливой простолюдинки, которой он мог бы заинтересоваться.

Эрих, лентяй и лежебока, с виду медлительный и нерасторопный, обладал острым взором, способностью подмечать мельчайшие детали в облике и поведении человека, на которые другой на его месте не обратил бы никакого внимания, и, когда нужно, действовать стремительно и безжалостно. В отличие от монаха он быстро определил, что Хуберт прячет под одеждой увесистый кошелек и что в нем находится серебро. Эрих даже ухитрился среди ночи на очередном привале прощупать накопления менестреля, чтобы удостовериться в своих выводах, но Хуберт спал очень чутко, и срезать кошелек не удалось. Да и опасно это было, потому как вора тут же вычислили бы. Мало того, менестрель словно почувствовал интерес оруженосца к его кошельку – стал посматривать на него с подозрением и не подпускал близко.

И теперь у Эриха стояла задача или как-то выманить эти денежки у Хуберта или просто украсть. Но штукарь тоже был не лыком шит, и то, что проходило с каким-нибудь туповатым кнехтом, крестьянином или варваром-пруссом, с менестрелем вряд ли пройдет.

Конечно же менестрель и святой отец толклись в харчевне Тео. Обычно народ сюда приходил ближе к вечеру, поэтому людей было немного, и Хуберт не играл на публику, а просто меланхолично трогал струны своей лютни и тихонько напевал что-то душещипательное:

В утренней рани почудилось мне:

Сторож запел на зубчатой стене…

Слышишь, дружок?

Утро уже протрубило в рожок —

Та-ра-ра-ра!

Значит, пришла расставанья пора…

– Эй, кого я вижу! – фальшиво обрадовался Эрих. – Мои добрые товарищи!

– Попрошайка на паперти тебе товарищ… – тихо буркнул себе под нос Хуберт.

Но тут же изобразил лучезарную улыбку, когда услышал следующие слова оруженосца:

– Гризелда, милая девочка, принеси нам по кружке пива! – Эрих потряс кошельком перед носом недоверчивого менестреля, которому вовсе не хотелось поить плута за свой счет. – Я плачу!

– Никак кого-то зарезал в темном углу? – насмешливо поинтересовался менестрель.

– Как можно?! – делано возмутился Эрих. – Нам выдали денежное содержание, – соврал он, не моргнув глазом.

«Милая девочка» принесла пиво и со злостью грохнула кружками о стол. Она была сильно разозлена. Вчера вечером Гризелда впервые не потребовала за свои услуги платы наперед, и недавно прибывший в Эльбинг со своим господином смазливый кнехт, видимо, решил, что ее прелести идут в придачу к ужину. А возможно, он подумал, что девушка без ума от его внешности. Как бы там ни было, но кнехт исчез быстрее, чем пивная пена в кружке, не заплатив Гризелде ни гроша.

– Эх, хорошо! – воскликнул Эрих, поглаживая живот, когда кружка показала дно. – А жизнь-то налаживается!

– У кого как, – сдержанно ответил менестрель.

Он все еще не верил в щедроты оруженосца и ждал какого-то подвоха. Но Эрих заказал еще по кружке (а пиво у Мохнатого Тео было крепким, забористым) и сыпал шутками да прибаутками, как из рога изобилия. Постепенно Хуберт успокоился, изгнал прочь нехорошие мысли и даже спел свою любимую песенку:

…Собрались в харчевне гости.

Этот пьет, тот – жарит в кости.

Этот – глянь – продулся в пух,

У того – кошель разбух.

Все зависит от удачи!

Как же может быть иначе?!

Когда он закончил петь, Эрих сказал с невинным видом:

– А и впрямь, не сыграть ли нам в кости? Как-то ведь нужно убить день до вечера, благо сегодня моему господину не до меня – маршал собрал всех рыцарей на совет.

– Хорошая мысль! – с воодушевлением ответил менестрель.

Он был большим мастером игры в кости, и кошелек оруженосца, в котором явно звенело серебро, не давал ему покоя. Эрих не был ему ни другом, ни товарищем, он принадлежал к высшему обществу, несмотря на свое скромное звание оруженосца, поэтому его и обжульничать не грех, со спокойным сердцем решил Хуберт.

– Попросим кости у Тео, – сказал менестрель.

– Зачем? У меня есть свои… – Эрих достал из-за сумки, которая висела у пояса, бархатный мешочек и высыпал на стол два кубика слоновой кости.

Они были великолепны; их явно делал хороший мастер, а не какой-нибудь криворукий ремесленник.

– Что ж, начнем… – Хуберт решительно отодвинул пустые кружки в сторону, освобождая пространство для игры. – Святой отец, не желаете ли составить нам компанию? Готов ссудить вам монету-другую.

– Изыди, соблазнитель! – Монах истово перекрестился. – Ты разве забыл про эдикт императора Священной Римской империи короля Фридриха, выпущенный им в 1232 году, который запрещает эту богомерзкую игру? Ведь всем известно, что единица – это грех против единого Бога, двойка – против Бога и Богородицы, тройка – грех против Троицы…

– Ваша святость, мы находимся не в Германии, а в Пруссии, на которую власть германского императора не распространяется, – дерзко заявил менестрель. – А что касается грехов, так ведь есть такая великолепная штука, как покаяние, я уже не говорю об индульгенции. Вообще-то неплохо бы иметь кости, придуманные два столетия назад епископом Уибольдом Уэльским. Вместо количества очков на гранях костей изображались символы добродетелей, а выигравший должен был направить на путь истинный того человека, который потерпел поражение. Думаю, такие кости, святой отец, пришлись бы вам в самый раз. Сколько грешных душ могли бы прийти к истинно христианским ценностям под вашим чутким руководством… – В его голосе явственно слышался сарказм.

Отец Руперт лишь гневно фыркнул, но промолчал. Он догадывался, что менестрель безбожник (хотя этого хитреца трудно было вывести на чистую воду), но взять над ним верх в теологических спорах монах не мог. Хуберт был недоучившимся студентом и обладал такими познаниями о самых разных вещах (в том числе и касательно веры), которые не шибко грамотному святому отцу и не снились.

Словно в пику ему, менестрель, прежде чем начать игру, прочитал мигом сочиненные стихи:

Один жонглер несчастный жил,

В отрепьях жалких он ходил.

Не знаю, как жонглер тот звался,

А в кости лихо он сражался!

Игра началась и вскоре пошла не так, как хотелось Хуберту. Сначала он обрадованно потирал ладони, потому что удача явно была на его стороне – Эрих проигрывал с завидным постоянством. Оруженосец горячился, бросал костяные кубики неловко, суетливо, затем заказал еще по кружке пива, и выпил свою одним духом… – в общем, Хуберт наблюдал типичную картину действий слабого игрока, у которого мастерства ни на грош. Менестрель лишь посмеивался не без некоторого высокомерия, глядя на вспотевшего от волнения оруженосца.

И неожиданно в какой-то момент Фортуна отвернулась от Хуберта. Вроде все было, как прежде, – Эрих суетился, совершал какие-то нелепые движения, строил гримасы, вытирал пот со лба рукавом, ахал, охал, – но кости стали ему послушны, как домашние собачки. Как ни старался Хуберт, а оруженосец все равно набирал большее количество очков.

Менестрель насторожился – в везении Эриха было что-то неестественное. Сам он решил играть честно, пользуясь лишь некоторыми приемами из своего арсенала – броском с подкруткой, когда кости достаточно часто ложились так, как замыслил игрок. Этим умением обладали немногие, и оно не считалось слишком уж предосудительным – прежде чем сесть за стол, где играют в кости, научись этой игре. А Эрих бросал, как обычно, но перед этим долго «грел» кубики в руках.

Хуберт сделал то же самое перед очередным броском, и кости легли именно так, как он и предполагал. «Ах, стервец! – разозлился менестрель. – А кости-то твои с секретом! Ну, погоди…»

Он уже понял, что внутри кубиков есть желобок, куда налито «живое серебро» – так называли в Германии ртуть. Они назывались «переводными». Если кость перед броском подержать в руках в определенном положении, ртуть по тонким каналам сольется в нижнюю часть желобка, и она ляжет на стол так, как нужно игроку. Похоже, Эрих отдал мастеру кучу денег, чтобы изготовить такие «чудо-кости» – они стоили очень дорого, тем более, что были сделаны из слоновьего бивня, материала, продававшегося едва не по весу серебра.

Менестрель мигом отбросил свою вальяжность, слегка согнулся над столом, и стал похож на хищного кобчика (его физические кондиции оставляли желать лучшего; на сокола или орла он уж точно не тянул) – острый пронзительный взгляд, большой крючковатый нос и задорный хохолок на макушке. Хуберт начал применять «стратегму» – хитроумный план, мигом сложившийся в его голове. Он сильно разозлился из-за коварства нечаянного «приятеля» и решил полностью опустошить его кошелек. До этого, видя беспомощность Эриха в игре, Хуберт отбросил свои коварные планы и практически не жульничал; менестрель решил выиграть у него совсем немного и играл лишь для того, чтобы убить время.

Теперь игра пошла нешуточная. Кучка серебра на столе росла, и вместе с ней росло и напряжение игроков. Хуберт по-прежнему проигрывал, однако ни единым взглядом, ни единым движением не выдавал свое внутреннее состояние. Он лихорадочно подсчитывал количество проигранных денег и ждал момент, чтобы поставить на кон все. И наконец он наступил. Каким-то шестым чувством менестрель почуял, что Эрих готов пойти ва-банк, и поторопился опередить его.

– Хазард! – вскричал Хуберт, когда кости оказались у него. – Иду на все!

Этим арабским словом, позаимствованным крестоносцами у сарацин, объявлялся конец игры. А кости в руках менестреля значили, что в случае одинакового количества очков, набранных игроками, выигрывает тот, кто сказал «хазард».

На этот раз Хуберт не торопился; основательно «подогрев» кости в руках, он ловко бросил – и не сумел сдержать возглас разочарования. Одиннадцать! Всего одиннадцать очков! Это проигрыш, уж Эрих не упустит удачу… Оставалось лишь затеять с ним ссору и выяснение отношений, ведь «заколдованные» кости могли привести их владельца к позорному столбу, где ему отмерили бы полсотни ударов плетью; по крайней мере такое наказание для плутов и мошенников ввел гроссмейстер Тевтонского ордена на территории Пруссии. Он был человеком неглупым, и понимал, что кнехты все равно будут играть, и лучше их не озлоблять лишними запретами.

Но по здравом размышлении менестрель решил не придавать огласке факт мошенничества со стороны оруженосца. Во-первых, не факт, что возле позорного столба окажется Эрих; туда могли поставить и Хуберта, как нарушившего эдикт короля Фридриха о запрете игры в кости. А во-вторых, менестрель надеялся, что эта игра не последняя, и он обязательно отыграется.

Эрих почему-то сильно заволновался. Нужно было выбросить двенадцать очков, но как это сделать, когда руки трясутся? Он постарался взять себя в руки, примерился – и бросил.

– Одиннадцать… – тихо прошептал Хуберт, боясь поверить своим глазам.

– Одиннадцать… – трагическим шепотом повторил Эрих. – Одиннадцать! О, горе мне! Я погиб! – И он начал биться головой о стол. – Мне конец! Как я теперь появлюсь перед моим господином?!

– Э-э, успокойся! – схватил его за плечи менестрель. – Башку расшибешь! Стоит ли так убиваться из-за денег? Это дело наживное. Сегодня они есть, а завтра – тю-тю, денежки ветром унесло. И так всю жизнь. Тем более, что проиграл ты не очень много – всего полмарки. А за пиво не переживай – заказ твой я оплачу.

– Ты не понимаешь! – Эрих поднял лицо, залитое слезами. – Мой хозяин продаст меня другому рыцарю, если я не принесу ему деньги! Всего одну марку! Притом сегодня, сейчас!

– Зачем? Что за срочность?

– Она нужна ему, чтобы заплатить за участие в рыцарском турнире!

– Вон оно что… – Менестрель покачал головой. – Рыцарский турнир – это серьезно. И ты, значит, решил найти эту марку в моем кошельке?

– Ну, не совсем так…

– Мне все понятно… – Хуберт ненадолго задумался, затем решительно поднялся и сказал: – Пойдем к твоему господину! Безвыходных положений не бывает. Считай, что перед тобой не бедный менестрель, а святой, который поможет в твоем несчастье.

– Но как?!

– Очень просто. Я ссужу мессиру марку… под долговую расписку. Конечно, я рискую – вдруг твоего господина уже заждались на небесах, но он понравился мне, а значит, я просто обязан его выручить. Кстати, и тебя тоже. Ты теперь мой должник. Понял мысль?

– Понял! – В этот момент Эрих готов был согласиться на что угодно.

– Тогда что же ты стоишь столбом? Вперед!

Они выскочили из харчевни и быстро зашагали по пыльной улице, разбитой копытами коней и колесами повозок. Вслед за ними топал и монах с видом мученика, которого вели на экзекуцию. Он надеялся, что после столь знатного выигрыша последует богатое угощение, но Хуберт очень некстати проявил христианскую заботу о ближнем. И теперь в объемистом желудке святого отца, как в бочке, плескалось на самом донышке одно пиво (по правде говоря, скверное), настоятельно требовавшее кое-чего посущественней.

Глава 6

Лес тридцати холмов

Ночь подходила к концу. Огромная луна постепенно растворялась в светлеющих небесах, и соловьиные трели превратились в хорал, приветствующий скорый приход на землю бога Еро. Проснулись сонные деревья, загомонили между собой, зашелестели ветвями, гладкий речной плес пошел кругами – рыба устроила утренние игрища. Запахи цветущего разнотравья в этот утренний час были настолько сильными, что, казалось, чистый прохладный воздух стал гуще, из-за чего пение птиц было завораживающе мягким, будто по всей Пуще играли божественные свирели.

Весна пришла ранняя, и месяц первоцвет[22], умывшись дождями, показал себя во всей своей красе. Трава росла так быстро, что если ночью приложить ухо к земле и прислушаться, можно было услышать, как молодые стебельки прорываются из глубины к весеннему небу. Все вокруг кипело возрождающейся жизнью, цвело, и от многообразия красок голова шла кругом. У молодых вайделотов при виде девушек кровь бросалась в голову, и даже самые большие скромницы испытывали странный душевный трепет и ловили украдкой горячие взгляды парней. Приближался второй праздник бога Еро – день выгона скота на пастбища.

Собственно говоря, «ярого» бога пробуждающейся природы и вешнего света ятвяги, пруссы и русы чествовали четыре раза в год. Сначала приходил Еро Вешний; он отмыкал томившуюся в холодной темнице Весну. Это происходило, когда снег еще не совсем растаял, в месяце протальнике, в весеннее равноденствие. Потом наступал черед второго праздника, в месяце первоцвете, когда бог Еро ступал на землю. В этот день вместе со своим небесным отцом он выгонял на заоблачные пастбища небесных коров – дождевые тучи, а люди выводили свои стада на пастбища земные.

Затем приходил месяц ярец, а с ним и праздник – чествование Еро Сильного. В праздничный день, связанный, кроме всего прочего, еще и с первыми всходами, хозяин, с утра пораньше, обязательно выходил в поле – «смотреть жито». Он оставлял специально испеченный и освященный вайделотами пирог среди молодых ростков, затем отходил на несколько шагов и смотрел – виден пирог во всходах или нет. Если его не видно, значит, урожай будет хорошим.

Но особенно любила праздник Еро Сильного молодежь. В это день происходило так называемое «катание по житу» – любовные игрища, призванные обеспечить плодородие. Молодые люди разбивались попарно – парень с девушкой – и, тесно прижимаясь друг к дружке, перекатывались по полю с боку на бок. Для юных дайнавов это было весьма увлекательное занятие…

И наконец приходило время летнего солнцеворота, месяц хлеборост, когда люди провожали бога Еро, – праздник Росы. Бог уже был не молодым, а седобородым старцем, отдавшим всю свою ярь, всю живительную силу земле. Вайделоты изготавливали чучело Еро, и жители селения хоронили его в торжественной обстановке. При этом женщины шуточно оплакивали уходящего бога, одновременно в весьма откровенных выражениях восхваляя его любвеобильность и прочие мужские качества, а мужчины отпускали по этому поводу непристойные шутки. Затем «оплакивание» плавно и незаметно переходило в веселые песни и пляски с хороводом и прославлением богов.

Несмотря на раннее время, обширная луговина за оборонительными валами селения дайнавов полнилась народом. Горел большой костер, возле которого, ведя неспешные разговоры, стояли группками мужчины, туда-сюда мотались дети и подростки, которым очередной праздник бога Еро обещал вкусные угощения, а женщины и девицы «топтали росу» – весело перекликаясь, ходили босиком по росной траве и собирали ее кусками холстины, чтобы затем протереть влажным полотном лицо и тело. По старинным поверьям роса в этот день обладала особыми целебными свойствами, полезными не только для скота, но и для людей, особенно для женщин.

Все ожидали восхода солнца, когда должен появиться сам бог Еро – ряженый юноша. Его роль поручили на этот раз Скуманду, которому уже исполнилось шестнадцать лет. Он был удивительно статен, широкоплеч, красив, а его густая светло-русая грива волос отсвечивала золотом. На Скуманда надели длинную белую рубаху, расшитую красными и черными нитками, голову украсили венком из первоцветов и посадили на доброго белого коня. В одну руку ему должны были дать сноп ржаных колосьев, а в другую – факел, но пока он томился в ожидании своего часа, который должны определить жрецы племени. Ряженого юношу чествовали как воплощение самого Еро; считалось, что на него сходила сила самого бога.

Для Скуманда уже выбирали и «невесту», олицетворявшую богиню весенней природы. Девушку тоже одели во все белое, на шее у нее висело ожерелье из «солнечного камня», а голову украсили венком. Когда перед жителями селения появится «бог Еро», девушку должны были привязать к одиноко стоящему дереву и водить вокруг нее хоровод. Этим обрядом прославляли неразрывность жизненного круга, в котором за смертью всегда следует возрождение.

Молодой жеребчик нетерпеливо фыркал, и Скуманд едва сдерживал его порывы сорваться с места в галоп. До этого юноше приходилось ездить на лошадях всего несколько раз – у дайнавов не было конного войска – и он с невольным страхом думал, что будет, если он грохнется с коня перед соплеменниками. Стоявший рядом Павила понял, что творится в душе воспитанника; он подошел к жеребчику, погладил его по лебединой шее, что-то пошептал ему на ухо, и животное успокоилось – словно стоя уснуло.

Конь этот был непростым. Жрецы ятвягов покупали жеребчиков в Ромуве[23], где находилось главное святилище всех богов прибалтийских племен, за большие деньги. Все они были белой масти. Священные кони никогда не ходили под седлом, и только один из них подвергался объездке – как тот, что был под Скумандом.

После охоты на тура, когда стрелы Скуманда поразили трех разведчиков дикого племени, его авторитет вырос до небес. Такой удачей не могли похвастаться даже знатные воины дайнавов. Если до этого все же были сомнения в его «небесном происхождении», то теперь даже самые большие скептики и недоброжелатели вынуждены были прикусить языки. Ведь такой подвиг под силу лишь человеку, которому благоволят боги. На Скуманда начали смотреть с уважением и даже боязнью. Но ему самому такая слава вышла боком. Сверстники начали чураться Скуманда – они просто побаивались его, а молодежь постарше очень неохотно выходила в круг, чтобы сразиться с ним на мечах, потому как итог таких схваток был известен заранее – одержать победу над учеником вайделота было невозможно. Известные воины на первых порах пробовали сражаться со Скумандом на равных, но когда он выходил супротив кого-нибудь из них с мечом в руках, в него словно вселялись лесные духи. Молниеносные удары, необычные приемы владения клинком – уже настоящим, который отковал местный кузнец из заготовки, предоставленной Павилой, – заставляли зрелых мужчин биться против юнца с полной отдачей сил, и мало кто из них мог похвалиться победой над Скумандом.

Меч был ценным подарком, потому что железо привозили издалека, стоило оно дорого, а уж про изделия европейских оружейников и говорить нечего – их могли покупать только весьма обеспеченные, знатные люди племени.

Скуманд по-прежнему уединялся на островке, где тренировался до изнеможения, прилежно повторяя уроки Воислава. Правда, для таких занятий времени у него оставалось немного, потому что быстро стареющий Павила начал учить его ремеслу вайделота на полном серьезе. Они днями бродили по лесу, и старик заставлял юношу запоминать, в каких местах растут целебные травы, когда нужно их заготавливать, от каких они болезней и как ими лечить. Скуманд прилежно зубрил заговоры, применявшиеся во время лечения, молитвы богам дайнавов, учился предсказывать погоду и виды на урожай, запоминал множество различных рецептов от различных хворей, часами толок в ступке корешки и целебные камешки, чтобы приготовить настой или мазь…

По словам Павилы, все, что росло в лесу, обладало целительными свойствами. И не только росло, но и бегало, прыгало, ползало. Оказалось, что даже змеиный яд обладает удивительными целебными свойствами, не говоря уже о желчи животных или их желудках, высушенных до каменной твердости и растертых в порошок. Особенно ценными были барсучий и медвежий жир. Смешивая жиры с настойками целебных трав, жрецы лечили полученными мазями различные лишаи, ожоги, язвы, раны, простуду, заболевание костей и много других болезней.

Скуманд впитывал уроки Павилы, как губка. Неожиданно для юноши его лет (да и вообще для молодых людей племени) он вдруг осознал, что знание – то же оружие, притом не менее опасное и серьезное, чем меч. Даже вождь племени не мог принять какое-нибудь судьбоносное решение без одобрения вайделотов. Потому как они хранили в тайниках своей памяти вековую мудрость и знания, неизвестные простым людям.

– Пора… – тихо сказал Павила и слегка похлопал жеребца по шее.

Все это время он не спускал глаз с линии горизонта на востоке, которая постепенно приобретала золотой оттенок. Повинуясь его жесту, к Скуманду подошли другие жрецы и дали ему в руки зажженный факел и сноп жита.

Конь встрепенулся, словно ожил, и опять начал выказывать свою молодую резвость. Но теперь это Скуманда волновало меньше всего; он отпустил поводья, и жеребец пошел к спуску в речную долину – туда, где дайнавы ожидали появления Еро. Юноша с душевным трепетом мысленно молил бога весны, чтобы он был милостив к нему и дал возможность сыграть свою роль с блеском.

Дайнавы неотрывно смотрели на широкую тропу, которая вела к реке. Уже изрядно развиднелось, и все с нетерпением ждали появления Скуманда на священном коне. Народ изрядно проголодался и его больше волновал даже не приход бога Еро (куда он денется?), а запах поджаривавшейся на костре оленьей туши.

И наконец свершилось! Белый жеребец со Скумандом появился у края тропы и на какое-то мгновение застыл, словно изваяние. И в этот миг дайнавы ахнули: появившееся из-за горизонта солнце подсветило сзади пышную гриву волос юноши, и они засияли, словно золотой венец. Но не только это поразило дайнавов – по обе стороны коня стояли громадные белые волки!

– Еро… – не веря своим глазам, прошептал жрец более низкого ранга, чем Павила, который распоряжался приготовлением праздничной трапезы. – Еро! Сам Еро! Люди, на колени! Молитесь! Великий бог явил нам свою милость!

Скуманд с недоумением смотрел на луговину, где свершалось что-то невероятное – дайнавы пали на колени и что-то бормотали, протягивая к нему руки. Что это с ними?! – испуганно подумал юноша. Он сидел прямо и не смотрел по сторонам, поэтому не видел волков. Их заметил только жеребчик (еще бы не заметить!), но его испуг был несколько иного характера; он просто закаменел в ужасе при виде огромных волков. Белые священные кони были на свободном выпасе, хоть и под присмотром опытных конюхов, поэтому им не раз приходилось отбиваться от волчьих стай, и жеребчик хорошо знал, что за звери взяли его в клещи.

Волков увидели и жрецы, которые в некотором отдалении шли за конем Скуманда. Но если для Павилы белые волки уже не были в диковинку, то остальных они поразили до глубины души. Лишь чувство собственного достоинства и способность сдерживать свои эмоции не позволили им пасть на колени, как простой народ, собравшийся на луговине для пиршества по случаю прихода Еро.

Звери не стали долго третировать своим видом дайнавов; они исчезли в лесных зарослях так быстро и бесшумно, что кое-кто из жрецов даже начал тереть глаза – уж не померещились ли им это необычное и необъяснимое видение? А успокоившийся жеребец начал медленно спускаться в речную долину, неся на своей спине земное воплощение бога Еро – найденыша Скуманда…

Наступила осень. Пуща постепенно одевалась в свои самые дорогие одежды перед тем, как погрузиться в белый зимний сон. Ее нарядный зеленый плащ был вышит золотом и оторочен багрянцем, и каждый день на нем появлялись все новые и новые золотые узоры. Перелетные птицы сбивались в стаи, и их прощальные кличи звучали под ясным и прозрачным небесным куполом торжественно и печально, словно музыка на тризне богов.

В один из таких осенних дней Павила засобирался в путешествие – к святилищу богини Прауримы, которое находилось на берегу моря. За две недели до этого события вайделот строго сказал Скуманду:

– Я считаю, что ты уже достаточно подготовлен для того, чтобы вступить в наш круг Посвященных.

Юноша в знак согласия покорно склонил голову, хотя в душе у него бурлили иные чувства. Что за счастье для молодого энергичного человека вместе со старцами свершать разные обряды, часами сидеть в полной неподвижности, творя молитвы богам, лечить больных, предсказывать погоду и виды на урожай?! Ведь в таком случае ему придется попрощаться с оружием, а ведь он уже снискал себе славу большого мастера мечевого боя, которую обязательно нужно подтвердить в настоящем сражении. Тем более, что князь Судовии великий Скумо готовился пойти в поход на рыцарей Тевтонского ордена и набирал добровольцев в свою дружину.

Скуманд не горел желанием стать вайделотом, которому противны мирские соблазны. По мере взросления его начало с непреодолимой силой тянуть к девушкам, и только врожденная стеснительность и уроки Павилы, вырабатывавшие хладнокровие и рассудительность в любых обстоятельствах, сдерживали юношу от греховных поступков. Он завидовал своим сверстникам, вольным, как ветер, и кусал губы до крови, издали наблюдая за хороводами у костра на выгоне и слыша веселые песни молодых дайнавов, девичий смех и визг, когда парни обращались с ними чересчур вольно.

– Но прежде ты должен пройти еще одно испытание – пожалуй, главное, – продолжал Павила. – Нужно знать, примет ли тебя Священный лес ятвягов – Лес Тридцати Холмов.

– Это как? – оживился Скуманд.

– Узнаешь на месте, – отрезал вайделот. – Собирайся в дорогу…

Скуманд был наслышан про этот таинственный лес. Будто бы в старые времена на холмы поднимались жрецы – по одному на каждую возвышенность, которые были разбросаны по лесу на большой площади, – и управляли погодой. В Священном лесу всегда стояла хорошая погода. Если совсем неподалеку шел дождь или снег, над Лесом Тридцати Холмов светило солнце. Когда Павиле требовались растения, обладающие наибольшей целительной силой, он собирал их именно в Священном лесу; вайделот говорил, что для этого не нужно долго бродить среди деревьев, так как целебные травы росли там на всех полянах и в больших количествах.

В Лес Тридцати Холмов могли входить только вайделоты. Непосвященные попадали туда лишь в сопровождении жрецов. И не потому, что на вход в Священный лес был наложен запрет, а по той причине, что человек неподготовленный, без поводыря-вайделота, мог просто сойти там с ума или заболеть неизлечимой болезнью. И главное – ни в коем случае нельзя было унести оттуда даже маленького камешка, хотя камней в Лесу было полно, самых разных размеров. Того, кто на это осмеливался, ждал трагический конец, будь он хоть самим криве-кривейто[24].

Священный лес имел еще одно название – Покаянный. Тот, кто хотел очистить свою душу от скверны, покаяться в грехах, приходил сюда, чтобы принести жертвы богам и попросить прощение. Жертвы, как и все, что связано с Покайни (так дайнавы чаще всего называли Священный лес), были странными. Каждый грешник должен был принести в Лес камень – чем больших размеров, тем лучше, – и оставить его там. Таким образом кающийся избавлялся от своих грехов, а вот полного прощения он мог и не получить. Почему так, не знали даже самые старые и опытные вайделоты.

Возможно, причиной тому был капризный нрав древнего властелина, хозяина Леса, гробница которого находилась под одним из холмов. Он был таким страшным грешником, что его не принял даже огонь погребального костра. Чтобы избежать больших бед, древние люди не решились похоронить усопшего повелителя вблизи своих жилищ, и жрецы, а также самые сильные колдуны, нашли ему место в Лесу Тридцати Холмов.

С той поры все камни, которые находились в Покайни, были теплыми на ощупь в любое время года, а покайнские дубы напоминали сосны. Они были высокими, стройными, без обычных раскидистых дубовых крон, и у некоторых ветки с листвой росли практически с одной стороны. В Священном лесу были места, где человек мог согреться даже в самую лютую зиму. В общем, местность, куда привел Павила юного Скуманда, была более чем странной.

Прежде чем войти в Лес, старый вайделот натянул на себя кольчугу; точно такую же он приказал надеть и Скуманду. Юноша подивился – кольчуги были не железные, боевые, а сплетенные из тонких медных проволочек и длиной ниже колен. Подивился, но расспрашивать Павилу не стал – вайделот стал мрачнее темной ночи, и было видно, что он совсем не расположен заниматься праздными разговорами.

По дороге к Покайнскому лесу они нашли два камня – будущую жертву, – которые несли на вытянутых руках. Спустя какое-то время Скуманд вдруг почувствовал, что его булыжник начал… нагреваться! Да так сильно, что ладоням стало горячо. Но терпеть можно было, и Скуманд продолжал шагать за Павилой по узкой, едва приметной тропинке, ведущей в глубь Леса…

Скуманд, раскинув руки, лежал на плоском камне, уставившись в звездное небо. Рядом горел костер – импровизированный жертвенник – и Павила, бормоча молитвы и заклятия, пытался умилостивить повелителя Леса жертвенными дарами: молоком, смешанным с кровью черного козла, медом и хлебными зернами. Капли молока и меда, падая в огонь, тихо шипели, и юноше казалось, что из темноты к ним ползут змеи.

Едва он, по приказанию Павилы, улегся на камень, как почувствовал, что все его тело будто пронзили тысячи мелких шипов. Боль от уколов была несильной, скорее приятной, и вскоре перестала беспокоить юношу, но Скуманд чувствовал, как сквозь него течет поток неведомой энергии и поднимается в заоблачные выси. Камень был теплым, несмотря на то, что повеяло ночной прохладой, и юноше казалось, что он дремлет возле большого очага – такого, как в избе вайделота.

В какой-то момент он и впрямь забылся неким подобием сна, которое явило ему страшные картины. Скуманд увидел поле, на котором шло беспощадное сражение. Лились потоки крови, падали раненые и мертвые, воины рубились неистово, но в полной тишине, а в вышине уже кружилось воронье в ожидании скорой поживы. Не было слышно ни единого звука – ни криков раненых, ни звона мечей, ни гудения тугой тетивы лука в руках стрелка, стоявшего рядом со Скумандом. Сам он видел себя как бы со стороны – зрелый сильный муж в ясной броне, руководивший своим войском. Неожиданно откуда-то сбоку на него налетел конный рыцарь, и меч Скуманда столкнулся с его мечом. И опять все произошло беззвучно.

А потом вдруг пришла боль – такая сильная, что юноша вскрикнул. Какая-то неведомая сила подняла его в небо, в теле появилась необычайная легкость, и он полетел – нет, скорее поплыл по серебристым волнам облаков к золотому замку вдалеке, стоявшему на берегу солнечного моря, где находился (это Скуманд точно знал) бог Еро…

И в этот миг он очнулся; сновидения растаяли в черном небе золотой дымкой, и юноша очутился на земле. Камень по-прежнему был теплым, и потоки неведомой силы пронизывали каждую мышцу, каждую клеточку его тела, а вот голос Павилы стал громче и в нем послышались шипящие звуки. Скуманд скосил глаза на костерок – и обомлел. Из темноты выползла огромная змея и уставилась на вайделота гипнотизирующим взглядом. Павила стоял неподвижно, как столб, но теперь вместо молитвы древним богам он пел. Мелодия этой странной песни состояла из двух-трех звуков разной высоты, тем не менее она завораживала.

Зрелище было потрясающим. В неверном, колеблющемся свете костра фигура вайделота на фоне ночного леса словно разделилась на две части. Нижняя часть скрывалась в тени высокого камня, а верхняя словно парила над землей. Этой иллюзии способствовал широкий белый пояс жреца высокого ранга и его ритуальный черный плащ. Глаза змеи горели зеленым светом, по ее телу, толщиной с человеческую руку, пробегали фосфоресцирующие волны, и казалось, что еще мгновение – и скользкие кольца обовьют Павилу и задушат его в своих тисках.

Скуманду померещилось, что прошла целая вечность, прежде чем закончился поединок взглядами. Готовая к смертоносному броску рептилия, которая поднялась почти на уровень человеческого роста, расслабилась, опустила свою треугольную голову и скользнула к чаше с молоком, которую Павила поставил несколько поодаль. Отведав жертвоприношение, чудовищных размеров змея, сверкнув на прощание белым чешуйчатым брюхом, бесшумно исчезла среди деревьев, а Павила вдруг пошатнулся и, чтобы не упасть, присел на камень. Похоже, общение со страшным гадом отняло у него слишком много сил.

Немного посидев, он устало сказал:

– Вставай… лежебока. Боги приняли нашу жертву, и теперь Священный лес будет помогать тебе во всех случаях жизни. Если сильно заболеешь или тебя ранят в бою, то здесь ты исцелишься. Я научу тебя заклинаниям, как нужно действовать в разных случаях, что говорить и какие жертвы приносить лесному Хозяину. А сейчас мы должны немедленно покинуть это место, уйти из Леса.

– Но как мы пойдем? Темно ведь. Мы и светлым днем-то сюда едва добрались, а уж ночью…

– Так надо! – отрезал вайделот. – Иначе останемся здесь навсегда. В моей сумке лежат факелы. Как-нибудь выберемся…

Они вышли из Леса Тридцати Холмов, когда уже начало светать. Скуманд оглянулся, и ему показалось, что на него кто-то смотрит. Взгляд этот был не то чтобы недобрый, но и приветливости в нем было мало. Он вызывал озноб, будто вдруг резко похолодало, и чувство безотчетного страха. Если до этого изрядно уставший юноша мечтал упасть в траву и уснуть, едва они окажутся за пределами Священного покайнского леса, то теперь ему хотелось уйти от него как можно дальше. И вайделот, и Скуманд, не сговариваясь, прибавили ходу, и вскоре Лес оказался далеко позади.

Глава 7

Рыцарский турнир

Менестрель и монах пробирались среди толпы, чтобы найти места получше. Для этой цели хитрец Хуберт пустил вперед святого отца, который с важным видом благословлял собравшийся по случаю рыцарского турнира народ, и все почтительно расступались, чтобы сразу же сомкнуться за ним, сбиться в плотную массу орущих, смеющихся, сквернословящих и жующих любителей зрелищ. Менестрель со стороны напоминал рыбу-прилипалу, потому как он, дабы толпа не оторвала его от монаха, судорожно вцепился за прочный кожаный пояс отца Руперта и прильнул к его спине так близко, что они составляли почти единое целое.

Турнир, устроенный маршалом Тевтонского ордена Дитрихом фон Бернхаймом, мало напоминал события такого рода в Центральной Европе. Пространство ристалища не было празднично расцвечено гобеленами, трибуны для судей представляли собой грубо сколоченный на скорую руку помост, скамейки для зрителей даже не думали ставить, а уж про особые отгороженные галереи для знатных прелестниц, обычно богато украшенные тканями, вышитыми серебром и золотом, и говорить нечего.

К большому сожалению рыцарей, на турнире не присутствовали высокородные дамы (статут ордена запрещал любое общение с женским полом), да и вообще женщины на турнире находились в мизерном количестве – в основном маркитантки, жены ремесленников и девицы легкого поведения. Последние обслуживали в основном полубратьев[25] и простых кнехтов, на которых не распространялось целомудрие рыцарей-монахов.

Но что касается рыцарских флагов и геральдических гербов, то в этом вопросе все обстояло вполне солидно – на турнир записались искатели приключений почти со всей Европы. Таких странствующих рыцарей, как Ханс фон Поленц, было немало. Особенно много их стало по окончании Шестого крестового похода 1228 года, который возглавил сам император Священной Римской империи ФридрихII.

После того как он покинул Святую землю, французские рыцари, известные смутьяны, подняли бунт против императорских наместников, и Иерусалимское королевство утонуло в междоусобных войнах и грабежах. Многие рыцари, глядя на все это, решили не рисковать своей шкурой из-за мизерного дохода и потянулись в места, где можно разжиться богатой воинской добычей. Тем более что сильная жара, мелкая въедливая пыль в любое время года, скудная еда, большей частью растительная, и внезапные набеги сарацин мало способствовали хорошему настроению и высокому боевому духу.

Пространство для ристалища было прямоугольной формы; его длина превышала ширину на одну четверть. Располагалось оно на речном побережье. Обычно ристалище ограждали двойным частоколом такой высоты, чтобы его не могла перепрыгнуть лошадь. (Пространство между рядами частоколов предназначалось для укрытия оруженосцев или служителей.) Однако прижимистый маршал здраво рассудил, что второй частокол будет лишним, а слуги рыцарей займут места в передних рядах зевак.

Роль оруженосцев и слуг была непростой. Требовалось быстро выскочить на поле и помочь своему хозяину удержаться в седле после сшибки, или, если он окажется выбитым из седла, вытащить его из-под коня и унести подальше от лошадиных копыт. Задача эта в равной мере была трудна и опасна, но необходима, потому что оказавшийся на земле рыцарь в своих тяжелых латах был беспомощен.

В частоколе с торцов поля имелись проходы для въезда и выезда, перекрытые передвижными загородками. Земля на ристалище посыпалась толстым песочным слоем или покрывалась перемешанными с соломой шерстяными очесами, образуя смягчающую поверхность в случае падения всадников, но на берегу реки песка было более чем достаточно.

– Неплохо бы перекусить… – Монах со страдальческим видом бросил взгляд на сумку менестреля, где лежал, как ему было известно, добрый кусок окорока. Его замучили запахи разнообразной снеди, которые доносились со всех сторон.

– О чем вы говорите, святой отец?! – делано возмутился Хуберт. – Нынче пост, и уж вам, как особе духовной, приближенной к высшим сферам, даже думать о таких низменных вещах, как скоромная еда, возбраняется.

– Это так, сын мой, но поскольку я нахожусь не в обители, а среди диких варваров, устав ордена в этом вопросе предполагает некоторые послабления.

– Где вы здесь видите диких варваров? – искренне удивился менестрель. – Крещеные пруссы не в счет. К тому же мы находимся под защитой рыцарей Тевтонского ордена, а варвары бегают в лесах, далеко отсюда. И потом, насколько мне известно, вам разрешается в таких случаях вкушать только рыбу, но никак не свинину, которой нас угостил харчевник.

– Но и ты, сын мой, как честный христианин, не должен есть скоромное, – хитро прищурившись, ответил монах.

Хуберт мысленно расхохотался – монах уже не раз пытался подловить его в вопросах веры. Менестрель не опасался, что отец Руперт донесет на него в особый церковный суд католической церкви, который назывался «Инквизицией» и был создан в 1215 году папой ИннокентиемIII. До этих варварских краев церковный трибунал, которому было поручено обнаружение, наказание и предотвращение ересей, пока еще не дотянулся. Но все равно поостеречься не мешало, тем более, что Хуберт не мыслил прожить остаток жизни в столь диких местах, где нет ни одной приличной таверны и где на распутных девиц страшно даже глядеть, не то что иметь с ними дело.

– Что ж, вы правы, ваша святость… – Менестрель изобразил на своем живом веснушчатом лице уныние и покорность неизбежному.

Он полез в сумку, достал сверток с окороком и продолжил:

– Каюсь, грешен я, отче… Но с этого момента скоромного ни-ни! А этот окорок я сейчас выброшу псам, дабы избежать соблазна.

– Постой! – схватил его за руку монах. – Так поступать с едой грешно! Господу нашему это не понравится.

– Но что же тогда делать?!

Глазки отца Руперта превратились в узенькие щелки, и на его упитанном лице появилось выражение простонародной хитрости, про которую менестрель сложил немало песен.

– Да, это серьезная проблема… – усиленно размышляя, ответил монах. – Будь на месте свиного окорока, к примеру, гусь, утка, или другая водоплавающая птица, все разрешилось бы очень просто. Ведь святая церковь считает всех водоплавающих рыбой, значит, их можно потреблять даже в Великий пост. А свинья, к сожалению, хоть и любит жидкую грязь, но плавать не умеет. М-да… – Отец Руперт невольно сглотнул голодную слюну. – Но выход есть! Надеюсь, ты взял тренчеры?[26]

– А как же! Конечно.

– Прекрасно! Режь окорок на тонкие ломтики, укладывай их на тренчер, а сверху прикрывай другим.

Недоумевающий менестрель сделал все так, как просил святой отец.

Убедившись, что ломтики окорока не выглядывают из-под верхнего тренчера, отец Руперт перекрестил два огромных бутерброда и торжественно объявил:

– Все то, что содержат в себе тренчеры, нарекаю рыбой! Ибо если глаз не видит иного продукта, значит, можно смело предполагать, что внутри тренчеров находится еда, дозволенная Господом нашим во время поста.

– Лихо! – восхитился Хуберт. – Отец Руперт, вы непревзойденный схоласт! Чует мое сердце, быть вам архиепископом. Главное, чтобы вас не поймали дикие пруссы и не поджарили на костре.

– Чур тебя, сын мой! – Испуганный монах перекрестился. – Все в воле Божьей, – добавил он с ханжеским видом. И жадно принялся жевать свои тренчеры с «рыбой». Посмеиваясь, Хуберт последовал его примеру…

Тем временем зеваки собрались, и наконец запели боевые рога – в крепостной церкви закончилась обязательная перед столь важным событием месса, и из ворот Эльбинга начали выезжать рыцари по два всадника в ряд. Впереди выступал маршал-распорядитель турнира Андреас фон Вельфен. Его сопровождали герольды, судьи турнира и оруженосец с так называемым «скаковым стягом» – баннером, представлявшим собой персональное знамя барона фон Вельфена. За маршалом-распорядителем монолитной группой двигались рыцари-крестоносцы. Почти все они были темноликими – сказывалось длительное пребывание в Палестине, и только их белые плащи с нашитым на левой стороне узким черным крестом несколько оживляли мрачную картину в виде массы закованных в броню воинов.

Куда более красочное зрелище представляли собой рыцари – искатели приключений, которые с огромным воодушевлением встретили распоряжение маршала тевтонцев Дитриха фон Бернхайма о предстоящем турнире. Уж они-то показали себя во всей рыцарской красе. Поверх доспехов рыцари надели богато расшитые безрукавки из дорогих тканей, их лошади были покрыты столь же роскошными попонами, а на шлемах красовались вычурные плюмажи. Медные и латунные оковки на треугольных щитах с геральдическими гербами были начищены до блеска, крохотные колокольчики, прикрепленные к лошадиной сбруе, тонко пели, звенели на все лады, а глаза рыцарей горели воодушевлением – ведь турнир был для них великим праздником.

К сожалению и большому огорчению тех, кто не принадлежал к монашескому Тевтонскому ордену, за рыцарями, как это было заведено издревле, не следовала на лошадях процессия дам. Обычно они так пышно одевались, что издалека казалось, будто за процессией движется большая цветочная клумба. Бедные рыцари страдали; им не перед кем было демонстрировать свою удаль! И уж совсем худо было то, что поверженный противник оставался при своих, а победитель вместо ценного приза – лошади побежденного, его панциря и оружия или богатого выкупа, – получал лишь моральное удовлетворение; по крайней мере до окончания похода на пруссов-язычников, но это не очень утешало опытных турнирных бойцов.

Не присутствовали на турнире певцы и музыканты – миннезингеры, трубадуры и жонглеры, которые сопровождали рыцарей веселыми песнями, разными мелодиями и фокусами. Оказалось, что Хуберт был в Эльбинге единственным представителем братства менестрелей. Но он не горел желанием усладить слух мрачных тевтонских рыцарей звонким голосом своей лютни, так как был уверен, что скупой до неприличия маршал Дитрих фон Бернхайм вряд ли пригласит его на пир после турнира (Тевтонский орден отличался суровостью нравов), а если это все же случится, то не заплатит ему ни гроша. А играть бесплатно роль голодной собачонки, исполняющей разные штуки на потеху зевакам, ему не хотелось.

В качестве музыкантов, сопровождавших процессию, выступали оруженосцы рыцарей, которые изо всей мочи дули в охотничьи и боевые рога. Мелодии – скорее шумы – получались совершенно варварские, но это никого не смущало.

Тем не менее, несмотря на отсутствие дам и профессиональных музыкантов, а также отсутствие призов за победу, никто из тех искателей приключений, что прибыли в Эльбинг по призыву ландмейстера Пруссии Германа фон Балка, не отказался от участия в турнире. Это было равнозначно признанию в трусости. Такой кунштюк мог сотворить разве что признанный рубака, воин больших достоинств, и то лишь по одной причине – если он был не в ладах с устроителем турнира.

На фоне своих блистательных товарищей Ханс фон Поленц выглядел бедной церковной мышью, бледной молью. Его боевой конь-курсер[27] не обладал ни горделивой статью, ни великолепно развитыми грудными мышцами, способными во время атаки с ходу противостоять дротикам и копьям, ни злобным характером, присущим рыцарским жеребцам, которые в бою били врагов копытами, а также грызлись и кусались, как дикие звери. Единственным его достоинством (на первый взгляд) была пышная грива и не менее пышный хвост; Ханс не захотел, повинуясь рыцарским канонам, избавляться от такой красоты, подстригая их. Но у курсера Ханса фон Поленца было одно преимущество перед рыцарскими конями – он обладал большой скоростью и огромной выносливостью. Невзрачная с виду коняга могла нести своего хозяина, переходя с галопа на рысь и обратно, с утра до вечера. Курсер Ханса был неприхотлив в еде, вынослив и слушался своего хозяина как хорошо обученный пес.

Обычно на большой турнир, который устраивали короли и богатые вельможи, рыцари стекались со всех сторон. Одни были в великолепном одеянии и с многочисленной свитой, а другие – с черным или вороненым оружием, без всякой свиты, и становились они в стороне от своих блистающих роскошью собратьев. Щиты этих мрачных рыцарей были покрыты чехлами, и зрители могли увидеть их гербы лишь в том случае, если чехлы будут пробиты копьями и мечами. Тогда только присутствующие на турнире могли узнать, кто эти храбрые витязи, так тщательно скрывающие свои имена.

Это были в основном несчастные рыцари, не знавшие счастья в любви, так как избранные ими «дамы сердца» оставались к ним совершенно равнодушными. Иной из этих черных рыцарей по указанию прорицателя появлялся на турнире в надежде на славу взамен любви.

А на не очень представительный турнир, – как тот, что должен был начаться с минуты на минуту по отмашке маршала Тевтонского ордена Дитриха фон Бернхайма, – чаще всего приезжали совсем бедные витязи без роду-племени. Будучи в звании рыцарей низшего разряда – бакалавров, они искали случая отличиться и заявить о себе какой-либо доблестью, каким-нибудь выдающимся подвигом. Щиты у них были совершенно белые, и только победа над противником могла доставить им герб. Девизом рыцарей-бакалавров была фраза: «Честь превыше всего».

Увы, и Ханс фон Поленц не мог похвалиться победами на турнирах. Лишь по пути в Эльбинг он сразился со странствующим рыцарем и оказался победителем, но тот был настолько беден, что юноша пожалел его и не стал отбирать у него коня и оружие, как того требовал неписаный устав таких единичных поединков. Сделать это означало приговорить несчастного рыцаря к голодной смерти. Впрочем, бедняге могло и «повезти», повстречай он лесных разбойников, коих за годы Крестовых походов расплодилось немеряно. Они убили бы рыцаря быстро и безо всяких церемоний.

Глупая щедрость господина так расстроила и рассердила Эриха, что он всю дорогу до Эльбинга бурчал, как старый дед. Оруженосец уже мысленно видел себя не на костлявом муле, а на молодом и бодром коньке поверженного рыцаря (о панцире и говорить нечего; он был как раз ему впору), и неожиданное решение хозяина напрочь выбило Эриха из колеи.

Едва монах и менестрель закончили свои упражнения с тренчерами, как герольд начал представлять рыцарей, которые должны были принять участие в турнире.

– …Благородный рыцарь, брат Буркхард фон Хорнхаузен! – выкрикивал герольд после того, как закованный в броню тевтонец выезжал на середину ристалища и звучал сигнал боевого рога. – Благородный рыцарь, брат Анно фон Зангерхаузен! Брат Эберхард фон Сейне! Брат Андреас фон Штирланд!..

После тевтонцев на ристалище начали выезжать искатели приключений из других стран.

– Рыцари из Польши! – надрывался герольд. – Герланд Чарны, герб Сулима! Сцибор Кальский, герб Роза! Миколай Пухала, герб Венява! Януш из Гур, герб Габданк! Скарбек Бжозогловый, герб Гжималя! Якуб Мальский, герб Наленч!..

Поляков сменили рыцари из Венгрии.

– Гуйд из Маромороша, герб Драг-Сас! – герольд даже охрип от большого напряжения. – Андраш Карольи из Карей!..

– Однако! – удивленно сказал Хуберт. – Народу собралось как на большой королевский турнир.

– Все в руках Господа… хрум-хрум!.. нашего, – ответил ему монах, усиленно работая челюстями.

Доев свой бутерброд, он начал жевать сухарь, припрятанный им до худших времен. К счастью, они еще не наступили, но не очень толстые тренчеры и несколько ломтиков окорока, переименованного в рыбу, только раздразнили аппетит странствующего проповедника. И отец Руперт, не надеясь на щедрость Хуберта (никогда не забывая, что изобилие может внезапно смениться голодом, менестрель всегда имел в сумке запас харчей), принялся ублажать изрядно засушенной хлебной коркой прожорливого червя в своей бездонной утробе.

– Это он собрал здесь столько достойных воителей, которые принесли в эти дикие земли свет истинной веры и теперь готовятся обратить и других скверных язычников в добропорядочных христиан, – продолжал святой отец.

– Боюсь, что после этого похода некого будет обращать в истинную веру, – с иронией парировал менестрель. – А еще я предполагаю, что язычники, до того времени, как погибнут под копытами рыцарских коней и разбегутся по лесам, могут преподнести тевтонцам много интересных сюрпризов. Видите ли, святой отец, вопросы веры наиболее сложные и, как уже понятно, наиболее кровопролитные. Чего стоит одно лишь упрямство сарацин, перемоловших в Святой земле цвет европейского рыцарства.

– Путь к сияющим вершинам святой истины длинен и тяжел, – ханжески ответил монах, стряхивая крошки со своего одеяния. – Дорогу осилит идущий, ибо сказано в Святом Писании…

Он не успел закончить фразу, потому что его слова заглушил рев рогов, и рыцари, которых герольд и его помощники-судьи разделили на две группы, начали разъезжаться по разные стороны ристалища. В одной группе, как и следовало ожидать, находились рыцари Тевтонского ордена, а в другой – все остальные, в том числе и славянские рыцари из Померании, которой правил князь Барним I Добрый. Ханс фон Поленц лишь губу прикусил в досаде; ему хотелось сражаться бок о бок с таким признанным турнирным бойцом, как барон Буркхард фон Хорнхаузен, а теперь придется стать его противником, что не очень радовало юного рыцаря.

Вскоре обе партии заняли свои места, все участники турнира поклялись перед судьями, что не будут прибегать ни к каким непозволенным уловкам и приемам, и наступило тревожное ожидание сигнала, чтобы начать борьбу. Но вот Дитрих фон Бернхайм, над которым развевался флагмаршала Тевтонского ордена, – на белом полотнище черный крест, окаймленный желтой каймой, а в центре креста желтый щиток с черным орлом – резко поднял вверх руку с маршальским жезлом и прозвучал гнусавый, но очень сильный звук огромного рога, который всегда предшествовал атаке рыцарей-тевтонцев. «Gott mit uns!»[28] – дружно вскричали крестоносцы и началось!

Два отряда, горяча огромных коней, пришли в движение и столкнулись друг с другом посреди ристалища. Каждый рыцарь пытался отыскать того противника, с которым надеялся сразиться, но, не находя его, нападал на других. Все мудрые исчисления были вмиг разрушены; всякая симметрия стала невозможной; восторжествовал дикий хаос: звон оружия, ржанье лошадей, треск сломанных турнирных копий, гулкие удары оружия о щиты противников, неистовые крики польских и венгерских рыцарей, менее хладнокровных, нежели немцы, которыми они подбадривали себя и друг друга, стоны раненых, которых выбили из седлаи сбросили под копыта разгоряченных схваткой боевых жеребцов… Горе тому, кто был сбит со своего коня на землю!

Но самым большим наказанием для участников турнира была пыль. Она влетала в ноздри, в глаза, забивала легкие; можно было даже умереть от нее, задохнувшись в тесном шлеме-горшке.

Рыцари неслись друг на друга во весь опор с одной целью – ударом копья сшибить своего противника на землю. Но это нужно было сделать очень ловко, не задев ни седла, ни ноги противника; не исполнивший этого требования лишался награды. При удачном ударе побежденный рыцарь падал навзничь в полном вооружении, и бывали случаи, когда подобные падения причиняли моментальную смерть, несмотря на мягкое песочное покрытие ристалища.

Опытные рыцари, коих немало было на турнире, не слишком увлекались первыми схватками, пасли задних, чтобы не ослабнуть преждевременно. Участникам турнира позволялось на короткий срок отходить в сторону для отдыха, и воспользовавшиеся этим дозволением ветераны снимали на время свои шлемы и дышали полной грудью более чистым воздухом, нежели тот, что витал над ристалищем.

Хансу фон Поленцу сразу же повезло. Тевтонец, с которым он сразился, оказался чересчур уж неповоротливым. А еще его здорово подвел молодой конь. (Обычно во время турнирных забав глаза лошадей закрывали, чтобы они не могли отпрянуть в сторону или остановиться в момент удара и тем самым сбить прицел копья всадника.

Порой их еще лишали и слуха, затыкая уши ватой и надевая нечто вроде собачьего намордника. Эта мера предосторожности была отнюдь не излишней: вошедшие в азарт боевые жеребцы могли наносить страшные укусы не только лошадям, но и людям.) Тевтонец, похоже, понадеялся на отменную выучку своего дестриэ и не стал мучить животину нервировавшими ее шорами.

Приближаясь к противнику, Ханс фон Поленц в молодом азарте издал дикий вопль, отчего его курсер лишь прибавил прыти, а жеребец тевтонца от этого крика непроизвольно замедлил разбег, чем юный рыцарь и воспользовался. Тевтонец еще только поднимал свое тяжелое копье, чтобы нацелить его в центр щита Ханса, как страшный по силе удар выдернул его из глубокого седла, как крестьянин-виллан репку из огорода, и он запорхал над ристалищем, словно железная птица, прежде чем оказаться на песке. Воодушевленный победой (поверженного рыцаря он оставил на попечение его оруженосца и Эриха; уж кто-кто, а этот плут не упустит своего и вытрясет из тевтонца все, что полагается победителю), Ханс фон Поленц вернулся в конец турнирной арены и снова начал разбег.

Увы, на этот раз дорогу ему преградил сам Буркхард фон Хорнхаузен. Барон, отдыхавший в сторонке, заметил, как лихо юноша расправился с братом-тевтонцем, и, грозно нахмурившись, решил наказать молодого петушка.

Увидев перед собой железную гору, завернутую в белый плащ с черным крестом, Ханс несколько растерялся, но у него хватило прыти и смекалки поднырнуть под копье фон Хорнхаузена. Страшный по силе удар, который должен был превратить юного рыцаря в лепешку, попал в пустоту, и кони рыцарей столкнулись.

К счастью, барон решил не подвергать своего дестриэ превратностям турнирных схваток и, надеясь на свою бычью силу и большой боевой опыт, приказал оруженосцу оседлать для себя одного из личных курсеров. Это обстоятельство и спасло Ханса от увечий, ведь дестриэ фон Хорнхаузена просто смял бы его курсера.

Тем не менее, столкнувшись, лошади упали вместе со всадниками. Шустрый Ханс умудрился вылететь из седла почти по своей воле, вовремя избавившись от стремян, но, даже изрядно грохнувшись о землю, он оказался в более выгодном положении, нежели барон, массивное тело которого было придавлено конем. Буркхард фон Хорнхаузен даже не пытался подняться; он глотал пыль ристалища и ругался такими богохульными словечками, что ему впору было немедленно покаяться в грехах орденскому священнику.

Что касается фон Поленца, то он мигом вскочил на ноги и даже успел увернуться от копыт жеребца одного из крестоносцев. Лошади Ханса и барона сильно не пострадали, и, несмотря на то, что были оглушены столкновением, все же пытались встать на ровные ноги. Причиной того, что они практически не получили никаких повреждений, было защитное снаряжение. Морды жеребцов закрывали налобники, холки – нашейники, а к луке седла были прикреплены тюфяки, туго набитые сеном, прикрывавшие груди животных; они и смягчили удар при столкновении.

К барону мигом подскочили его оруженосцы, на которых он обрушился с гневными упреками, что они не поторопились с помощью, а Хансу даже Эрих не понадобился – его курсер поднялся без посторонней помощи. Плутоватый оруженосец фон Поленца сделал вид, будто не заметил за облаком пыли, что его господин лежит на земле, – кому хочется получить увечье от копыт в такой свалке? – и лишь когда Ханс поднялся, Эрих ринулся вперед, отмахиваясь дубиной от оскаленных лошадиных морд, помог ему сесть в седло, и они вместе отправились к герольду, который торжественно объявил, что на сегодня рыцари Ханс фон Поленц и Буркхард фон Хорнхаузен выбывают из турнира, дабы залечить свои синяки и шишки.

Барон сделал вид, что возмущен таким решением, но препираться с герольдом не стал; что ни говори, а приложился он к земле весьма основательно. А Ханс, несмотря на весь свой юношеский запал, был рад, что ему больше не придется глотать пыль ристалища. Дело свое он сделал вполне успешно (Эрих уже побежал договариваться с оруженосцем поверженного хозяином тевтонца о размере откупных), поэтому не грех превратиться в зрителя, благо его схватка с таким признанным турнирным бойцом, как Буркхард фон Хорнхаузен, не прошла незамеченной – маршал благосклонно приветствовал юного рыцаря взмахом своего жезла.

Конечно, Ханс фон Поленц не знал, что барон был главным претендентом на должность маршала Тевтонского ордена (если она по какой-то причине освободится), а значит, конкурентом Дитриха фон Бернхайма, но это обстоятельство ни в коей мере не умаляло достоинств юноши.

– А наш-то юный петушок оказался изрядным забиякой, – одобрительно сказал Хуберт, от внимания которого не ускользнули деяния фон Поленца на ристалище. – Похоже, сегодня он получит добрый куш.

– И конечно же угостит своих друзей сытным ужином, – с воодушевлением подхватил монах.

– Это вы о ком, святой отец?

– О нас с тобой.

– Ваше преподобие, ей-богу, вы точно не от мира сего. У господ не бывает друзей среди простолюдинов.

– Да, но мы здорово его выручили…

– Не думаю, что обглоданные кости дикой козы оставили в памяти юного Ханси неизгладимое и, тем более, приятное впечатление, – насмешливо заметил менестрель.

– Он не сможет отрицать, что мы, как добрые самаритяне, поделились с ним последним. А долг платежом красен, сын мой. Нужно об этом напомнить юному рыцарю. К тому же впереди его ждет опасный поход, и мое благословение окажется для него совсем не лишним.

– Что ж, в ваших словах, святой отец, есть резон. Осталось всего ничего – уговорить раскошелиться Эриха, оруженосца и казначея рыцаря. А он еще тот жмот. Тем более что я уязвил этого плута до глубины души, выиграв у него в кости. К тому же неизвестно, заплатит ли поверженный тевтонец выкуп нашему Хансу или нет. Ведь с той марки, что я ссудил рыцарю, у него остались сущие гроши.

– Не будем думать о плохом. Человек живет надеждой, ибо сказано в Святом Писании…

Отец Руперт не успел в очередной раз облагодетельствовать менестреля высоконравственным поучением, потому что громко взревели рога и турнирное сражение прекратилось. Изрядно потрепанные и запыленные участники турнира покинули арену, которую тут же заполнили простолюдины, чтобы подобрать обломки оружия, обрывки дорогой материи, частички золота и серебра, свалившиеся с богатых одеяний польских и венгерских рыцарей, а судьи принялись считать набранные двумя отрядами очки, чтобы определить, кто победил в групповом состязании.

Хуберт хотел было присоединиться к искателям потерянных «сокровищ», но тут к нему подошел помощник фогта[29] крепости Эльбинг и несколько надменно сказал:

– Мой господин приглашает тебя на пир по случаю окончания первого дня турнира, дабы ты мог усладить слух славных рыцарей ордена и прочих пением старинных баллад.

Менестрель тяжело вздохнул – отказаться от такой «милости» не было никакой возможности – и ответил:

– Достопочтенный фогт оказывает мне высокую честь… Но у меня есть одно условие, – твердо сказал он, заметив жалобный взгляд отца Руперта, до которого быстро дошло, что он может остаться без ужина.

Тевтонец скривился, словно надкусил кислое яблоко, но все же снизошел до дальнейших переговоров. Увы, свободолюбивое братство менестрелей не признавало орденский устав и не подчинялось ни маршалу, ни, тем более, фогту. А у него был приказ, не терпящий иных толкований: в обязательном порядке пригласить на пир менестреля, который за короткое время успел прославиться на весь Эльбинг.

Дитрих фон Бернхайм, который очень нуждался в помощи странствующих рыцарей из Польши и Венгрии, решил улестить их песнопениями менестреля, присутствие которого на орденской трапезе было чуть ли не кощунством. Но чего не сделаешь ради успешного похода против пруссов…

– Я готовлюсь принять монашеский постриг, поэтому могу пойти на пир только в сопровождении своего духовника, – продолжил Хуберт, изобразив на своем живом лице высшую степень просветленности и одухотворенности.

От неожиданности монах икнул, но предпочел промолчать. Тевтонец окинул взглядом дородную фигуру отца Руперта и милостиво кивнул.

– Да будет так, – сказал он и отправился восвояси, назвав Хуберту час, к которому тот должен был явиться к крепостным воротам.

Дабы не искушать кнехтов видом пирующих рыцарей, Дитрих фон Бернхайм приказал им удалиться из крепости и ночевать под открытым небом, а пиршественные столы для рыцарей накрыли на обширном крепостном дворе, благо, погода позволяла.

– Увы, святой отец, ради вас мне пришлось солгать, – с видом кающегося грешника сказал Хуберт. – Но не мог же я оставить человека, который принес в эти варварские края свет истины, в полном одиночестве, голодным и холодным.

– Твоя ложь бескорыстна и благородна, поэтому я отпускаю тебе этот грех, – с отменным ханжеством молвил монах.

Хуберт посмотрел на него и весело расхохотался. А затем спросил:

– Святой отец, вы шить умеете?

– Да. Но зачем?..

– Объясню. Позже. А пока быстро идем к ближайшей лавке, чтобы найти все, что нам необходимо.

Недоумевающий монах засеменил вслед Хуберту, который шагал широко и размашисто. Пыль над ристалищем постепенно осела, и огромный шар солнца, прежде едва просматривавшийся в рыжем мареве, стал похожим на тщательно отполированную золотую монету.

Вечер обещал быть тихим и теплым.

Глава 8

Хранительница вечного огня

Море без устали катило серые валы к одетому в осеннюю позолоту берегу, украшая его пенными кружевами прибоя. Низко нависшее небо хмурилось сизыми тучами и только изредка ветер находил в них прореху и принимался деятельно расширять ее. Очистившийся от облаков лоскут начинал сиять, как драгоценный сапфир, и гребешки волн приобретали цвет прозрачной лазури.

Потрясенный величием открывшейся перед ним картины, Скуманд смотрел на море как завороженный. Стоявший несколько поодаль Павила испытывал почти такое же состояние. Но если юноша видел море впервые и пока не мог до конца разобраться в своих чувствах, то старому вайделоту уже приходилось бывать на его берегах. И каждый раз он поражался той огромной мощи, той неведомой божественной силе, которая скрывалась в толще морских вод. Павила не просто догадывался, что эта сила существует, он ощущал ее кожей, мышцами, жилами, каждым волоском своей седой шевелюры.

Морской простор вливался в душу широким потоком, заставляя быстрее биться сердце, очищал голову от дурных мыслей, делая их легкими и прозрачными.

Что касается Скуманда, то восхищенному юноше казалось, что еще миг – и его ноги оторвутся от земли, он воспарит к небу и присоединится к чайкам, кроившим плотную небесную ткань своими острыми белыми крыльями.

Они шли в святилище богини Прауримы. Оно было расположено на высоком холме у берега моря, неподалеку от того места, где находился вайделот и его ученик. Путь к святилищу был неблизким и очень опасным из-за диких племен, а также отрядов тевтонских рыцарей, иногда забредавших в прибрежные леса в поисках селений пруссов, чтобы разжиться провиантом и рабами, если варвары не согласятся принять христианство. Обычно в такие путешествия вайделоты ятвягов отправлялись в сопровождении воинских отрядов, но на этот раз вождь племени Ящелт отказал Павиле в этой привилегии, сославшись на то, что времена наступили смутные и воины нужны для охраны селения.

Вайделот не стал спорить; угрюмо кивнув, он вернулся домой и стал собираться в дорогу. Он прекрасно понимал, откуда ветер дует. Ящелт имел сына, который должен был после его смерти стать вождем племени. Конечно, при условии, что он этого достоин. Это определяли жрецы, советуясь с богами. Чаще всего предводителем племени становился именно сын вождя, но бывали случаи, когда наследнику в такой милости боги отказывали по какой-либо причине. Так могло случиться и с отпрыском Ящелта, который не блистал воинскими доблестями, не был удачливым охотником и больше любил пить пиво и возиться с девками, нежели упражняться с оружием.

У всего племени ятвягов на слуху было имя Скуманда. Этому способствовало не только его удивительное появление в племени, но и достоинства, которыми он обладал. В разговорах бывалые воины все больше и больше склонялись к мысли, что юношу ждет блестящее будущее. Осталось лишь испытать его в сражениях, и если он выдержит и этот экзамен, лучшего вождя для ятвягов нельзя и придумать. Многие уверовали, что он и впрямь – подарок небес, а значит, сыну Ящелта вождем не бывать.

Но мудрый Павила понимал, что не все так просто. Большая часть жрецов и старейшин, подкупленных Ящелтом, никогда не согласится с мнением народа. И чтобы не стать причиной разлада среди вайделотов, Скуманду придется исчезнуть. Как это будет выглядеть, Павила примерно представлял, поэтому принял решение возвести юношу в жреческий сан, тем самым оградив его от большой беды, – ведь тот, кто стал вайделотом, не вправе претендовать на жезл вождя племени (по крайней мере такие случаи в истории ятвягов были очень редкими). А значит, никто не станет подсыпать в чашу Скуманда яд, и к нему не подошлют наемных убийц.

Тем не менее старый вайделот принял некоторые меры предосторожности. Он строго наказал юноше, чтобы тот нигде ничего не ел и не пил, только дома, а если все же отрава попадет в желудок, то в поясе Скуманда хранился мешочек со снадобьем, нейтрализующим все известные Павиле яды. Увы, вайделот не мог запретить своему ученику ходить на охоту, где его могли подстерегать разные опасности, но на то воля богов; если им любо защитить юношу, то ему нечего бояться, а ежели нет, то ничего не поделаешь…

– Насмотрелся? – Павила добродушно улыбнулся; он хорошо знал, что творится сейчас в душе юноши. – Нам пора. Скоро вечер, и нужно успеть добраться до места засветло.

– Какая безбрежная ширь… – Скуманд шумно втянул в себя воздух. – Солью пахнет.

– Это потому, что неподалеку отсюда, в заливе, располагаются соледобытчики князя Скумо.

– Как интересно! – воскликнул юноша. – Вот посмотреть бы!

Соль у ятвягов ценилась очень высоко – почти как янтарь. Племя Скуманда выменивало соль у купцов на меха и вяленое мясо. Бывали времена, когда в селении не оставалось ни зернышка соли, и тогда все завидовали охотникам, которые могли пить соленую кровь убитых ими животных.

– Если быстро управимся, зайдем к солеварам на обратном пути, – пообещал старый вайделот. – Грех не воспользоваться возможностью пополнить наши запасы соли…

Святилище богини Прауримы показалось им, когда солнце клонилось к закату. Вечером мрачные тучи уползли за дальние леса, и небо над морем заблистало, как золотое шитье на голубом венецианском бархате. Солнечные лучи ярко высветили и Священный холм, и святилище Прауримы. Собственно говоря, это был настоящий храм – высокий, белокаменный, совсем не похожий на мрачные капища других божеств прибалтийских племен.

Скуманд и Павила по узкой каменистой тропинке поднялись на холм и оказались возле ворот в виде двух высоких столбов из мореного дуба, испещренных искусной резьбой – листья, цветы, какие-то диковинные животные. Поверху столбы были связаны таким же дубовым бревном, на котором резчик изобразил две оскаленные волчьи морды, а посредине – чашу, в которой горел огонь. Ворота стояли по центру ограды из невысоких камней. И ограда, и ворота не могли защитить святилище; они были чисто символическими.

Юноша хотел было пройти в ворота, но вайделот схватил его за рукав и строго сказал:

– Нельзя!

– Почему? – удивился Скуманд.

– Без разрешения хранительниц Вечного Знича ни один мужчина не смеет приблизиться к святилищу. В противном случае его ждет страшная кара. Это женская территория, и только им дано здесь право миловать или отвергать. Не каждого святые девы допускают в храм, не каждый достоин чести принести жертву Прауриме и получить ее благословение.

– А я надеялся, что нас угостят ужином…

– И уложат спать на мягкой медвежьей шкуре, – подхватил мысль юноши вайделот. – Что ж, мечтать не вредно. Увы, мой мальчик, ночь нам придется провести без особых удобств. Но ты не горюй. В той стороне, – указал Павила, – на ровной площадке, есть местечко для паломников. Там мы и заночуем.

Место для паломников было обустроенным: очаг с котелком, чтобы они могли, при желании, приготовить себе похлебку, запас сухих дров под навесом и камышовый шалаш с охапкой сена, которая должна была служить постелью. Павила и Скуманд не стали возиться с похлебкой, но небольшой костерок разожгли и подбросили в него сырых веток, чтобы разогнать комаров. Поужинали вяленой олениной с хлебцами, а чтобы еда не застревала в горле, смочили его хмельным напитком, представлявшим собой перебродивший березовый сок, настоянный на травах. Старый вайделот, немного покряхтев с устатку, устроился в шалаше, а Скуманду, несмотря на усталость, спать не хотелось и он, поднявшись на вершину холма, сел и залюбовался бескрайней морской равниной, которую освещала полная луна.

Сидел он долго, пока сон не смежил ему веки, и Скуманд незаметно для себя уснул, нимало не заботясь об удобствах, тем более, что ночь выдалась тихой и теплой. Но юному охотнику было не привыкать к таким ночевкам, и, что удивительно, он спал как младенец, хотя обычно его сон был чутким и даже зверь не мог приблизиться к нему неуслышанным. Наверное, это спокойствие навеяла Праурима, под защитой которой находился холм и святилище.

Проснулся Скуманд от ощущения, что на него кто-то смотрит. Не меняя позы, он нащупал рукоять меча и слегка приоткрыл веки. Рядом с ним сидела женщина необычайной красоты в одежде жрицы Священного Огня. В отличие от вайделотов-мужчин, носивших черные одежды, туники святых дев-вайделоток были белыми. Волосы жрицы, подсвеченные утренним солнцем, казались золотыми, зеленые глаза сверкали, как драгоценные камни, но лицо ее было печальным и задумчивым.

Пораженный Скуманд даже дыхание затаил – вдруг это сама Праурима! Но тут голос Павилы разрушил его иллюзию:

– Здравствуй, матушка! Здоровья тебе и благоденствия!

Жрица легко и грациозно поднялась и ответила поклоном на поклон.

– И тебе не хворать, мудрый Павила, – сказала она певучим голосом. – Что подвигло тебя прийти в такую даль? Помнится мне, в прошлый раз ты жаловался на боль в коленях. Помогла ли тебе моя мазь?

– Премного благодарен тебе, Гиватта[30]. Еще как помогла. Бегаю теперь словно юноша.

– Рада тебе услужить. Пусть продлятся твои годы в здоровом теле.

– Твои бы слова да в уши богов…

Тут Гиватта перевела взгляд на Скуманда, который скромно стоял в сторонке, и вайделот поспешил представить его жрице Прауримы:

– Это мой ученик, зовут его Скуманд, – сказал Павила, и юноша низко поклонился жрице. – Я хочу попытать у Прауримы, достоин ли он войти в круг Посвященных.

– По виду этот мальчик – воин сильный и смелый – и, похоже, его не очень прельщает судьба, которую ты ему уготовил.

– Скуманд! Оставь меня наедине с матушкой, – резко приказал вайделот.

Юноша безропотно подчинился и пошел в лесок, произраставший на восточном склоне холма. Когда он удалился на достаточное расстояние, Павила, хмурясь, начал рассказывать Гиватте историю появления Скуманда в племени. При первых же его словах она вдруг сильно побледнела, ее изумрудные глаза широко открылись, и в них загорелся огонь. Вайделот закончил свое повествование словами:

– С тобой я буду полностью откровенен. Поэтому скажу – я боюсь, что его жизнь в опасности. Только посвящение в сан вайделота поможет спасти ему голову. Да, ты угадала, он подает большие надежды и пользуется в племени серьезным авторитетом. По натуре Скуманд вожак, вождь. Но на место вождя племени (а Ящелту уже много лет, он стал совсем дряхлым, и не за горами то время, когда ему придется уйти в иной мир) чересчур много претендентов, а коварный удар ножом из-за угла или яд в чаше с вином отправляли на тот свет и куда более знатных и могущественных мужей, чем этот достойный юноша… Увы, нередко обстоятельства выше наших помыслов и устремлений. И тебе это известно лучше, чем кому-либо, Дайниди…[31] – Вайделот назвал жрицу ее настоящим именем. Гиватта-Дайниди была дочерью одного из знатных людей большого и сильного ятвяжского племени судавов. (Из этого же племени был и князь всей Судовии, храбрый Скумо.) Она могла бы выйти замуж хоть за самого князя, стать доброй хозяйкой, хранительницей домашнего очага, а стала жрицей Прауримы и хранила главную святыню прибалтийских племен – Вечный Знич.

Павила знал ее с детских лет, поэтому обладал привилегией разговаривать с нею без обычного пиетета, с которым обязан обращаться к Хозяйке Священного Огня любой, кто приходил в храм Прауримы, безотносительно к его сану и общественному положению.

– Что ты хочешь от меня? – несколько изменившимся голосом спросила Гиватта. – Я чувствую, что твое намерение испросить у Прауримы, достоин ли Скуманд войти в круг Посвященных, это еще не все. По правде говоря, ты мог бы обойтись и без этой церемонии. Ведь в ваших краях ты практически кирвайто, верховный жрец дайнавов. Однако на уме у тебя что-то другое. И я не уверена, что могу тебе помочь. Ты ведь знаешь, что Праурима в мужские дела не вхожа, она может лишь сострадать и лечить как души, так и тела мужчин. Но не более того. А твой воспитанник… – Тут ее голос дрогнул. – Твой воспитанник вполне здоровый молодой человек и в нем есть душевная сила, – я это чувствую! – которой не требуется помощь Матери Прауримы.

– Это так, ты верно подметила. Скуманд – на удивление цельная, сильная натура, он очень умен, многое знает… – Павила умолк; было заметно, что он колеблется – открыться верховной жрице Прауримы полностью или кое-что утаить.

Но встретив ее взгляд, который проникал, казалось, в самые потаенные уголки его души, он выложил все начистоту:

– Скажу тебе честно – я вопрошал волю богов, притом многократно, и каждый раз получал один и тот же ответ: у Скуманда большое будущее. Но в чем оно заключается? Может, спустя какое-то время он станет криве-кривейто и будет править в Ромуве, нашей главной святыне? Или станет вождем племени? Или вообще князем Судовии? Мое гадание бессильно ответить на этот вопрос. Поэтому я пришел к Матери Прауриме, чтобы получить хотя бы какой-нибудь намек, как ему дальше жить и что делать. Тогда бы мне стало понятно, как действовать дальше. А сейчас я напоминаю слепца, который идет по бескрайной равнине, изрытой ярами. Один неверный шаг – и ты уже лежишь в провале со свернутой шеей. Ладно, если бы это была моя шея – мне уже немного осталось; днем раньше, днем позже, не имеет никакого значения. Но я ответственен за судьбу этого мальчика (уж так рассудили боги), поэтому быть сторонним, равнодушным наблюдателем не намерен.

После некоторого раздумья Гиватта ответила:

– Что ж, твоя просьба имеет веские основания… – Ее голос был тихим и глухим, словно доносился издали. – Но вся беда в другом – Праурима не очень привечает гадания. Тем более в своем храме. А ты ведь хочешь, чтобы я исполнила «зейд»…

Немного поколебавшись, Павила твердо сказал:

– Да! Только древняя магия способна ответить на мой вопрос.

– Ты просишь у меня невозможное! – Лицо верховной жрицы Прауримы стало белее мела. – Нельзя тревожить богов без особой нужды. Они ведь дали тебе ответ, и этого пока вполне достаточно. Прости, но я вынуждена тебе отказать.

– Видят боги, я этого не хотел… – С этими словами старый вайделот полез в свою походную котомку и извлек оттуда изрядно пожелтевший от времени кусок тонкого полотна. – В эту пеленку был завернут мальчик, когда я нашел его возле Камня в Священной Роще. Это часть туники святой девы, жрицы Прауримы. На нем есть вышивка с рунами[32]. Присмотрись, не знакомы ли тебе эти письмена?

Гиватта взяла пеленку, но рассматривать вышивку не стала. Она прижала ее к груди и с отрешенным видом молвила:

– Я буду гадать… Жди, тебя позовут.

С этими словами она резко повернулась и скрылась в одной из хижин, в которых жили жрицы богини. Хижины находились вне ограды святилища и представляли собой добротные бревенчатые срубы небольшого размера, крытые тесом. Удивительно, но святые девы до сих пор так и не показались Павиле; создавалось впечатление, что они затаились в своих жилищах. Скорее всего, так оно и было – жрицам Прауримы запрещалось близкое общение с мужчинами. Храм в основном посещали женщины, которые просили милостей у богини, хранительницы домашнего очага, – чтобы дом был полной чашей, дети росли здоровыми и мужья возвращались с войны живыми.

Возле храма Прауримы надолго воцарилась тишина, которую нарушали лишь порывы ветра и неумолчный гомон прибоя. Заметив, что жрица ушла, Скуманд вернулся; он хотел что-то спросить, но Павила повелительно поднял руку – помолчи! Спустя какое-то время раздалось тихое пение и в храмовой ограде, словно из-под земли, появились вайделотки. В своих длинных белых одеждах они, казалось, не шли, а плыли над землей, не касаясь ее ногами. Жрицы приблизились к юноше и вайделоту и надели им на головы венки, искусно сплетенные из поздних осенних цветов и пожелтевших листьев. А затем, все так же напевая какую-то тягучую, заунывную мелодию, повели их в храм.

Скуманду казалось, что он спит и ему снится Ирий. Юные жрицы были божественно прекрасны! Ни одна из девушек племени дайнавов не могла сравниться с ними ни по красоте, ни по грациозности. Огонь юношеской влюбленности, который уже давно горел (скорее тлел) в груди молодого человека, не в состоянии вырваться наружу по причине строгих запретов Павилы, полыхнул с такой силой, что кожа на теле мигом стала горячей, будто он заболел какой-нибудь тяжелой болезнью.

Наверное, вайделотки понимали состояние Скуманда, потому что начали лукаво переглядываться, несмотря на торжественность момента. Высокий, статный юноша с гривой волнистых русых волос любой из них мог быть желанным и любимым мужем. Даже строгое служение Прауриме не могло убить в юных жрицах мощное женское начало, властно требовавшее мужской любви. Девушки взглядами ласкали юношу, отчего ему стало не по себе. Он покраснел, как вареный рак, и едва не упал, споткнувшись о порог храма. Павила и Скуманд вошли в помещение храма, а юные жрицы, склонив головы, начали пятиться назад, пока не оказались за оградой святилища. Внутреннее убранство храма богини Прауримы впечатляло. В глубине святилища, на возвышении, стоял идол хранительницы домашнего очага. Искусный резчик вырезал из мореного дуба лицо и руки Прауримы, а тело, представлявшее собой толстый дубовый ствол, обложенный камнями для устойчивости, было одето в белые одежды.

На шее богини висело янтарное ожерелье из крупных необработанных кусков «солнечного» камня, длинная туника была подпоясана золотым поясом, а в руках Праурима держала две каменные ступки, в которых горели крохотные огоньки.

Напротив идола богини стоял высокий гранитный камень, грубо отесанный в виде куба, с чашевидным углублением наверху, в котором горел Вечный Знич. Это был жертвенник. По стенам храма были развешаны вырезанные из дерева и раскрашенные лики богов и богинь, ближе к потолку светились начищенной бронзой изображения солнца и луны, а над ними сверкала россыпь серебряных звезд. В помещении царил полумрак, лишь немного подсвеченный двумя узкими и длинными оконцами, в которые были вставлены полупрозрачные пластинки слюды.

Павила подошел к Вечному Зничу и совершил жертвоприношение – бросил в огонь жменю ржи, несколько тонких кусочков вяленого (скорее сухого) мяса и подлил немного меда из крохотного глиняного сосудика. Прочитав при этом короткую молитву, обращенную к Прауриме, он вернулся к Скуманду, которого оставил у массивных входных дверей. Юноша с восхищением рассматривал узоры, образованные древесными волокнами. Ему приходилось видеть поделки из карельской березы, но они были небольшими, а здесь – целая картина из широких досок, тщательно подогнанных и полированных.

Скуманд знал, что древесиной этого очень редкого дерева торговало лесное племя корелов. Она очень высоко ценилась, потому что не пересыхала, отчего по любому дереву обычно шли трещины, не гнила, была красивой, прочной, и считалось, что изготовленные из нее вещи могли служить вечно.

Какое-то время они стояли тихо и неподвижно; Павила не без внутреннего трепета (с чего бы?) ждал появления Гиватты, а Скуманда заворожила атмосфера храма и тревожные всполохи Священного Огня. Но вот неподвижный воздух колыхнулся, и в храм вошла жрица. Она приблизилась к жертвеннику, провела над ним рукой, и Знич неожиданно вспыхнул голубоватым пламенем. Ярче засверкали солнце, луна и звезды под потолком, белая туника вайделотки засветилась, сделав ее фигуру призрачной, а темное лицо идола, казалось, ожило, чему поспособствовали вставленные вместо глаз светлые полированные кусочки янтаря, в которых заплясали огоньки Вечного Знича.

Скуманд смотрел на нее во все глаза. Гиватта, постояв какое-то время неподвижно, начала двигаться, при этом она точно так же «плыла» над каменным полом храма, как прежде юные жрицы; создавалось впечатление, что вайделотка не переступала ногами, а летела. При этом ее тело оставалось неподвижным, лишь одеяние начало развеваться, словно в храме подул ветер.

А затем Гиватта запела. Это была странная, дикая песня, в которой преобладали резкие, скрежещущие звуки, временами переходящие в волчий вой. Голос у жрицы был высокий, мощный, он заполнил помещение храма до самого потолка, и спустя небольшой промежуток времени сердце Скуманда заколотилось в груди со страшной силой и ему почудилось, что в жилах забурлила кровь, нагретая до кипения.

Примерно так же чувствовал себя и Павила. Но в отличие от юноши он знал, что происходит. Чтобы усилить воздействие рун и расположить к себе Прауриму, Гиватта исполняла «зейд» – магический ритуал, включающий в себя древнюю «злую» песню, смысл слов которой не знали даже самые старые вайделоты, и танец. Не каждой святой деве была дана способность гадать по рунам и не каждая могла исполнить «зейд», но Гиватта-Дайниди принадлежала к старинному роду, из которого вышло много вайделотов (один из них был даже криве-кривайто), поэтому знала магические ритуалы, канувшие в пропасть времен.

Гиватта танцевала. Она все быстрее и быстрее кружилась вокруг жертвенника, и в какой-то момент у Скуманда от ее движений все поплыло перед глазами. Испугавшись, что может потерять сознание, он больно ущипнул себя за бок и от боли начал соображать гораздо лучше. Наконец жрица завертелась, как волчок, и упала на пол; вернее, не упала, а быстро, но плавно опустилась на пол и замерла перед идолом Прауримы, положив голову, увенчанную золотым венком, на скрещенные руки. Онатяжело дышала, ее глаза были закрыты, а губы шептали какую-то молитву.

Павила тяжело перевел дух и с надеждой подумал: «Свершилось! Кажись, Праурима не возражает против гадания…» Старый, видавший виды вайделот знал, что иногда «зейд» заканчивался обмороком жрицы, и тогда ни о каком гадании не могло идти речи. Потеря сознания была предупреждением, что богиня не в духе и не склонна терпеть магический ритуал.

Но вот Гиватта пошевелилась, открыла глаза, и из ее груди вырвался тихий стон. Видно было, что «зейд» дался ей тяжело. Она начала подниматься, но медленно, с видимым усилием, словно древняя старуха, и Скуманд едва не бросился ей помогать, но вайделот схватил его за рукав и грозно сдвинул брови: «Нельзя!»

Жрица встала и взяла в руки мешочек с рунами, который лежал на квадратном куске белой холстины возле идола Прауримы. Видимо, все принадлежности для гадания приготовили вайделотки, украсившие головы Павилы и Скуманда венками. Несколько раз перетряхнув содержимое мешочка, она засунула туда руку, достала полную жменю рун и бросила их на холстину.

Скуманду доводилось видеть гадание на рунах. В их селении было несколько женщин-гадалок (их называли волюрами), которые чаще всего предсказывали судьбу воинам, отправлявшимся в поход. Обычно их толкование рун было весьма туманным: то ли будет, то ли нет, то ли вернешься с победой, то ли погибнешь на поле брани и улетишь в Ирий. Но почему-то после этих гаданий у воинов поднималось настроение, словно волюры предсказали им победу, хотя это было не совсем так. Поднабравшись разнообразных знаний под руководством Павилы, юноша в конечном итоге сообразил, почему так происходит: человек, которому предстоит сражаться не на жизнь, а насмерть, непроизвольно отбрасывает все ужасные намеки гадалок и близко воспринимает только добрые пророчества.

Руны Гиватты были совсем не похожими на те, которыми пользовались волюры племени дайнавов. Гадалки селения брали ветку орешника, разрезали ее пополам на прямоугольные куски и метили особыми гадательными знаками. Затем они бросали эти руны на белое полотно, брали наугад три щепки и «читали» их значения. Если ответ был отрицательным, задуманное действие откладывалось, если же выходил положительный ответ, то его должны были подтвердить птицы или священные белые лошади. В чем состояло это подтверждение, не знал даже Павила – и у жрецов, и у волюров были свои тайны. Но, как подметил Скуманд, когда племя собиралось на войну и волюры гадали военному вождю, пророчества были только положительными, хотя в конечном итоге случалось всякое.

У главной жрицы Прауримы руны были особенными – костяными. Скуманд держал в руках изделия из подобного материала. Это были искусно вырезанные изображения божеств. Павила хранил их как самую большую драгоценность, потому что крохотные фигурки были изготовлены из зубов диковинного морского зверя, который водился далеко от Балтики, в северных морях. Ими торговали купцы данов[33], и они были очень дорогими – за один зуб приходилось отдавать две кипы пушнины.

Гиватта некоторое время разглядывала разбросанные по полотну костяные дощечки, затем взяла три из них, обращенные начертанными рунами вверх, и сказала, обращаясь к Павиле:

– Я знаю, ты умеешь читать руны. Смотри…

Хмурясь, вайделот взял дощечки в руки и долго рассматривал их, словно пытаясь проникнуть в смысл примитивных, на взгляд Скуманда, закорючек. Две руны представляли собой косой крест, только один был накрыт крышей, а третья напоминала флажок с двумя черточками-полотнищами.

– Ну и что ты на это скажешь? – спросила Гиватта.

Скуманду показалось, что в ее голосе прорезалось торжество.

– Если я не ошибаюсь, – угрюмо ответил Павила, – руны говорят, что у мальчика есть божественный дар. Но об этом я и раньше знал. Поэтому и хочу ввести его в круг Посвященных.

– Ты ошибаешься. Ты прочитал всего две руны. А здесь присутствует и третья руна – «наследие». – Жрица указала на дощечку с вырезанным на ней двойным «флажком». – И она предусматривает только одно толкование пророчества: Скуманд станет наследником того, кто поспособствовал ему в получении этого божественного дара.

Павила бросил быстрый взгляд на юношу, который слушал, открыв рот, и строго сказал ему:

– Подожди нас снаружи.

Когда Скуманд покинул помещение храма, старый вайделот уточнил:

– Ты намекаешь на то, что он должен стать наследником своего отца?

– Именно так, – ответила жрица. – Хоть ты и считаешь Скуманда небесным даром, его родила мать, простая смертная, а значит, у него был и отец.

На какое-то время их взгляды столкнулись, и между ними произошла невидимая битва. Первым сдал свои позиции Павила. Он опустил глаза и несколько растерянно спросил:

– Но мне-то что теперь делать?

– То, что намеревался. Скуманд должен стать вайделотом. Это на какое-то время убережет его от многих опасностей. Здесь ты все верно рассудил. Но в недалеком будущем судьба Скуманда круто изменится, – я это чувствую! – и он получит свое наследство, которому никак не помешает его причастность к кругу Посвященных. Скорее, наоборот – полученные под твоим руководством знания пойдут ему лишь во благо.

– Возможно, ты права… – Павила остро взглянул на жрицу. – Остаются открытыми всего лишь два вопроса. Первый: ты уверена, что Скуманд наследует нечто очень значительное?

– Да! – ни мгновения не колеблясь, ответила Гиватта.

– Что ж, не верить твоему гаданию я не вправе. Но не исключено, что его отцом был один из Посвященных, от которого он уже получил наследство – свой незаурядный ум. Увы, не все вайделоты выдерживают искус безбрачия. Такие случаи бывали, даже на моей памяти. Или ты думаешь иначе? – снова взгляд исподлобья – тяжелый, оценивающий.

– Расположение гадательных дощечек на холсте отрицает такую возможность, – невозмутимо и сухо молвила жрица.

– Что ж, тебе видней… – Павила помрачнел; похоже, с преемником у него может и не получится. – Ну а на следующий вопрос в состоянии ответить только небеса, – твердо продолжил он, упрямо боднув головой.

– Ты на этом настаиваешь?

– Настаиваю! Священных коней здесь нет, зато божьих птичек над побережьем хватает. Вот пусть они и подтвердят, что руны не ввели тебя в заблуждение.

Гиватта кивнула и без лишних слов направилась к выходу. За ней последовал и старый вайделот. Скуманд, который подслушивал их разговор под дверью храма, сделал прыжок, достойный молодого оленя, и принялся со скучающим видом разглядывать небеса. А там в этот момент и впрямь было на что посмотреть.

На верхушке сосны, которая росла неподалеку от святилища Прауримы, сидел, затаившись в ветвях, молодой орел. Несмотря на молодость, это была сильная, стремительная птица, обладавшая солидным охотничьим опытом и, что немаловажно, хитростью. Чтобы не тратить время и силы впустую, летая под небесами и высматривая пернатую добычу, которая соблюдала все необходимые меры предосторожности и запросто могла избежать его когтей, оставив тем самым орла без завтрака, он решил воспользоваться трудами более добычливого охотника.

Неподалеку от побережья охотился самец скопы. Паря над морем на небольшой высоте, он высматривал гулявшую в темной глубине рыбу. Птица хорошо видела многих рыбешек, которые подошли к берегу для утренней кормежки, но все это была мелюзга, а самцу хотелось поймать добычу посолидней, чтобы хватило насытиться не только ему, но и подруге, которая ожидала его в гнезде.

Наконец в морской глубине мелькнула крупная тень, и большая рыбина, неторопливо двигая плавниками, направилась к мелководью. Вытянув вперед когтистые лапы и отведя крылья назад, скопа спикировала на то место, где длинным серебряным слитком сверкала чешуей вожделенная добыча. Упав на воду, птица подняла тучу брызг, которые скрыли от орла происходящее. Он нетерпеливо вытянул шею, будто это могло помочь ему разглядеть, чем закончился поединок скопы с рыбиной, но какое-то время было видно лишь бурление воды – похоже, добыча скопе попалась чересчур крупная и сильная.

Но вот скопа, мощно взмахнув крыльями горизонтально водной поверхности, тяжело поднялась в воздух. В лапах птицы била хвостом рыбина и впрямь солидного размера; однако на большее она уже не была способна, так как скопа удерживала ее двумя лапами – одной спереди, позади головы, а другой – за плавником. В таком положении птице легче было лететь из-за меньшего сопротивления воздуха.

Орел сорвался с верхушки сосны стремительно и сразу же начал набирать высоту. За считанные мгновения он оказался выше скопы и бросился в атаку. Скопа заметила своего врага, но жадность победила здравый смысл – она продолжала лететь, не выпуская добычу из когтей, лишь добавив скорости. Удачливому охотнику до спасительного леса осталось всего ничего; быстрокрылый самец скопы очень надеялся, что ему все же удастся спрятаться среди древесных ветвей. Но орел, рассвирепевший из-за первого неудачного нападения на скопу, которая каким-то чудом смогла увильнуть от его наскока (он хотел лишь напугать птицу, чтобы она бросила добычу), на этот раз ударил ее сверху со всей силой.

В воздухе закружили перья скопы, она жалобно крикнула – тонко и пронзительно, словно обиженный цыпленок, – и упустила рыбину. Не обращая больше никакого внимания на изрядно помятую скопу, орел сложил крылья и камнем полетел вниз. Рыбину он подхватил над самой землей и с победным клёкотом устремился ввысь.

– Вот! – вскричала Гиватта, победно указывая на орла. – Вот подтверждение того, о чем поведали руны! Благодарю тебя, Матерь Праурима! – воскликнула она в священном экстазе, подняв руки к небу.

Павила торопливо пробормотал коротенькую молитву богу Еро, который снизошел до смертных, объявив свою волю столь удивительным образом и, кивком головы подозвав к себе Скуманда, поторопился покинуть святилище Прауримы. Он чувствовал себя виноватым, ведь ему пришлось шантажировать жрицу пеленкой. Старый вайделот понимал, что теперь между ним и Гиваттой встала стена и больше на доверительные отношения с ней он может не рассчитывать.

Они ушли сразу после обеда. Жрицы дали им на дорогу несколько хлебцев и глиняную бутыль с настойкой целебных трав на хмельном напитке из рябины. Она была способна поддерживать силы путешественников, и секрет ее изготовления знали только жрицы Прауримы. Поговаривали, что благодаря этой настойке вайделотки очень долго сохраняли свою красоту, но Павила мало верил этим слухам. Он знал, что кроме этого напитка, жрицы Прауримы обязательно раз в неделю парились в бане, после чего умащали свои тела различными ароматическими мазями, секрет приготовления которых даже вайделоту, весьма искушенному в знахарстве, к большой его досаде, так и не удалось выведать.

Но прежде чем Павила и Скуманд отправились в дальний путь, одна из жриц увела с собой юношу, сказав, что с ним хочет побеседовать Гиватта. Вайделот встревожился, но перечить воле старшей жрицы не посмел. Вайделотки завели Скуманда в одну из хижин и удалились, плотно прикрыв дверь.

Гиватта сидела у крохотного слюдяного оконца, скорбно уставившись на лоскут неба. При виде юноши она несколько оживилась и сказала:

– Присядь… сюда.

Он сел на скамейку рядом с ней… и неожиданно почувствовал необычайное волнение. От жрицы хлынула к нему теплая волна, которая проникала в самые отдаленные глубины его души. Скуманд вдруг почувствовал себя совсем маленьким, беспомощным, беззащитным ребенком. Это было странное чувство, от которого на глаза навернулись слезы. Это очень удивило юношу, потому что он давно не плакал. Силясь взять себя в руки, Скуманд с трудом проглотил образовавшийся в горле ком и с силой стиснул зубы – не хватало еще, чтобы он разревелся!

– Сирви… – прошептала жрица, глядя на него со странным выражением. – Как ты вырос… Возмужал…

Юноша невольно вздрогнул. Откуда жрице известно его детское прозвище?! Но ничего не спросил, благоразумно промолчав. Все-таки уроки Павилы не прошли зря – он научился сдерживать свои эмоции.

– Ты слышал наш разговор с твоим наставником… – не спросила, а утвердительно сказала Гиватта.

– Да… – немного поколебавшись, ответил юноша.

Скуманду хотелось ответить отрицательно, но что-то помешало ему соврать этой потрясающей женщине.

– Что ж, может, это и к лучшему, – после некоторого раздумья молвила жрица. – Теперь ты знаешь, что боги к тебе благосклонны, и твое будущее зависит только от тебя.

– Но в чем оно состоит?

– Я скажу тебе, что осталось за пределами нашей беседы с Павилой. Но ты не должен ему говорить о том, что сейчас услышишь!

– Я могу поклясться!

– Не нужно. Я верю, что ты не станешь болтать, как глупая сорока. Запомни – клятва хороша, когда она сказана вовремя. И никогда не перегружай клятвами уши богов, у них и так забот более чем достаточно.

– Это мне известно. Так говорил и Павила.

– Тебе здорово повезло, что именно он твой наставник. Более мудрого человека, чем Павила, трудно сыскать во всей Судовии. Он хочет сделать тебя своим наследником, однако руны говорят об обратном. Павиле трудно с этим смириться, но придется.

– Значит… я не стану вайделотом? – В вопросе юноши прозвучала надежда.

Гиватта невольно улыбнулась; она читала мысли Скуманда словно руническую надпись.

– Увы, мой мальчик, – ответила жрица, – это неизбежно. Павила умен и прозорлив. Какое-то время тебе придется побыть в его тени, под защитой жреческого сана. Ты ведь хороший охотник и знаешь, что знатную добычу можно поймать лишь в том случае, когда зверь даже не подозревает, где твое укрытие. Он должен увериться, что вокруг все спокойно, и тогда придет твой час.

– Это так, – согласился юноша. – Но я все равно не понимаю…

– Что ж, скажу прямо: ты воин и место твое на поле брани. Должна признаться, что открываюсь тебе с неохотой, но против воли богов не пойдешь. Твоя судьба предначертана, и ты все равно ступишь на ту стезю, которую уже проложили высшие силы. Нужно, чтобы ты знал это и был готов в любой момент стать тем, кем должен быть по праву наследства.

Скуманд какое-то время боролся сам с собой, но все же не выдержал искуса и спросил с дрожью в голосе:

– Могут ли руны сказать, кто мой отец?

Жрица мигом посуровела. Сдвинув густые брови, похожие на крылья чайки, она жестко ответила:

– Нет. Но в свое время ты все узнаешь.

И тут же смягчилась и продолжила ласковым, доверительным тоном:

– Я дам тебе оберег Прауримы. Носи его всегда, никогда с ним не расставайся…

С этими словами Гиватта сняла со своей шеи прочную цепочку с серебряным оберегом, представлявшим собой волка, пожирающего луну. Фигурка зверя была отчеканена настолько мастерски, что просматривались даже волоски шерсти. Надев оберег на шею юноши, она вдруг обхватила его голову сухими горячими ладонями и поцеловала в темя.

– А теперь иди… Иди! – сказала жрица и отвернулась.

Закрывая за собой дверь хижины, Скуманд услышал странные звуки, похожие на сдавленное рыдание. Но юноша был настолько потрясен событиями, которые начались с гадания в храме Прауримы, что слабо реагировал на окружающую обстановку. Павила, уже приготовившийся засыпать его вопросами: что там было да как, – посмотрел на отрешенное лицо своего ученика и благоразумно промолчал. Он понимал, что негоже заставлять юношу врать, а правду Скуманд все равно сейчас не скажет.

Вскоре морское побережье и холм со святилищем Прауримы оказались далеко позади, и путников поглотили лесные заросли. Густые древесные кроны, окрашенные осенью в яркие желтые и багровые тона, закрыли небо, и они не могли видеть, как над их головами в вышине летал давешний орел. Что могло привлечь его внимание в пестром ковре осеннего леса, трудно было сказать, но орел упрямо кружил почти на одном месте, то опускаясь совсем низко, то поднимаясь под самые небеса.

Глава 9

Пир

Менестрель и монах скромно сидели в уголке крепостного двора и с интересом наблюдали за пиром рыцарей, участвовавших в турнире. Вечер был тихий, теплый, дождя не предвиделось, поэтому крестоносцы даже не поставили шатры. В замке крепости Эльбинг поместить такую уйму людей не было никакой возможности.

Он был деревянным, совсем небольшим, и вместо обычного для рыцарских замков просторного пиршественного зала имел только ремтер (трапезную) – длинное, темное и неуютное помещение, меблированное дубовыми столами и лавками. Сержанты трапезничали после того, как насытятся рыцари и покинут ремтер; вслед за ними пищу принимали кнехты. Все они едва различали друг друга при скудном свете жировых светильников. Источников света было совсем немного – брат-служитель, исполнявший роль эконома, был таким же скрягой, как и его начальник, маршал Дитрих фон Бернхайм, и лично отмерял порцию жира полубратьям, которые следили за чистотой зала и накрывали на столы.

Иногда в трапезной зажигались и восковые свечи, но они были очень дорогими, и ими освещали зал только тогда, когда Эльбинг навещали высокопоставленные военачальники Тевтонского ордена – ландмейстер, комтуры (командоры других крепостей) или фогты.

Интерес Хуберта к происходящему был чисто познавательный – обычно на таких пирах он черпал вдохновение, – в отличие от устремлений святого отца, исходившего слюной при виде разнообразных яств, от которых ломились столы. Нужно сказать, что на этот раз маршал наступил на горло своей песне и не поскупился на угощение рыцарям. Ему очень хотелось привлечь их всех под свои знамена для похода на пруссов. По его расчетам выходило, что тевтонских рыцарей – главной ударной силы войска – не хватает, поэтому польские, венгерские и прочие знатные вояки могли бы здорово усилить бронированный кулак Тевтонского ордена.

Менестрелю много раз приходилось бывать на пирах у баронов, и он любил не столько само пиршество, сколько его предвкушение и блистательное начало. Каким шумом наполнялся обычно пустынный и мрачный главный зал замка! Какие богатые краски расцветали под светом многочисленных факелов и свечей! Зал совершенно преображался, делался другим, незнакомым, где-то даже сказочным. Становились видны развешанные по стенам гербы хозяина замка, красочные баннеры и флаги, разнообразное оружие, а тщательно отмытые узкие витражные окна расцвечивали каменные плиты пола разноцветными кусочками световой мозаики (обычно пиры начинались засветло, под вечер).

Но самым потрясающим моментом был тот, когда в зал входили разодетые гости. Разноцветные шелка, меха, золотые галуны, драгоценности… Особенно богаты были пояса. У дам концы поясов ниспадали почти донизу; они обильно украшались топазами, агатами и другими каменьями. Их волосы были тщательно причесаны и заплетены в тяжелые косы, перевиты цветными лентами и золотыми нитями. У многих дам (и мужчин) на головах красовались золотые обручи, на которых сияли драгоценные камни. Блеск золота, серебра и драгоценных каменьев, приятное сочетание цветных материй, среди которых преобладали синий и красный цвета различных оттенков, необычайно оживляли картину, развертывавшуюся перед глазами восхищенного наблюдателя.

Блестящее общество направлялось к длинному и узкому столу, покрытому узорчатой белой скатертью, на котором сверкали тщательно начищенные слугами столовые приборы. Каждый прибор состоял из ножа, ложки и серебряного, а кое-где и золотого кубка. Особенно выделялся сосуд с очень дорогим и редким вином из позолоченного серебра, поставленный перед местом самого знатного гостя. Он имел форму корабля, стоял на невысокой ножке, а над его палубой возвышались мачты, надувались паруса, вились флаги и вымпелы. Снасти были устроены так, что перед питьем их снимали.

Для каждого гостя у его столового прибора заблаговременно клали белые хлебцы. Кроме того, на столе уже стояли большие металлические кувшины с вином, чаши с крышками и без крышек, солонки, соусники.

Первым блюдом обычно был сильно приправленный горячим перцовым соусом жареный олень. За ним подавали под тем же соусом жареного кабана, потом наступал черед павлинам и лебедям, затем шли зайцы и кролики, всевозможные птицы, пироги с мясной начинкой и рыба, жареная и соленая. А после этого мясного изобилия слуги приносили яблоки, гранаты и финики.

В конце обеда уже насытившиеся рыцари снова обращались к пряностям, которыми в изобилии были приправлены все мясные блюда. Перец, мускатный орех, гвоздика, имбирь – все это употреблялось ими с особенным удовольствием. Некоторые ученые умники утверждали, что все это делается для возбуждения и поддержания жажды, чтобы побольше выпить вина, потому что трезвый гость на пиру хуже сарацина, но у Хуберта было свое мнение на сей счет. Не все рыцари, приглашенные к столу барона, имели возможность полакомиться заморскими пряностями – они были очень дороги и не всем по кошельку. Вот вассалы и пользовались удобным моментом, чтобы полакомиться на пиру у сеньора столь редким и ценным продуктом.

Обычно Хуберт присутствовал на пирах в большой компании жонглеров, странствующих музыкантов и певцов. Среди них народ был самый разный – и скряги, и кутилы, и большие шутники, и постные святоши, и те, кто свою жизнь не ставил ни в грош, но все надеялись на сытное угощение и приличный заработок, а уж веселились штукари от души, да так, что чертям в аду становилось тошно. Особенно отличались грамотные студиозы, которые не шибко признавали разные условности и приличия; им было все равно, кого высмеивать в своих песнях и стихах – графа (приближенного самого короля), монаха-отшельника, холеную баронессу или неумытую базарную склочницу из простолюдинок.

После выступления музыкантов и жонглеров гости собирались вокруг хозяйки, которая раздавала им на память недорогие подарки: кушаки, гребни, застежки и тому подобное. А молодежь устраивала игры на открытом воздухе и танцы. Более солидные, убеленные сединами господа играли в шашки, кости и шахматы. Игра в шахматы считалась благороднейшей в ряду других игр, но Хуберт, еще тот мошенник, не любил ее из-за того, что она не приносила такой доход, как игра в кости.

Ничего подобного на пиру у маршала Тевтонского ордена Дитриха фон Бернхайма не было. За исключением сытной еды и удивительно красивого предзакатного неба, раскинувшего свой шатер над головами пирующих. Природа словно задалась целью скрасить несколько мрачноватое пиршество, которое из интересного, почти театрального действа превратилось в примитивное обжорство. По небу были проложены красные, розовые, оранжевые, голубые, синие и желтые мазки, составившие божественный узор, не поддающийся описанию.

Что касается монаха, то он сидел и тихо поскуливал, пуская голодные слюнки. Его взгляд был неотрывно прикован к столу, где как раз подали источавшую умопомрачительный запах жареную свинину; правда, не дикую, а домашнюю – охотиться в лесах даже возле самого Эльбинга было небезопасно. Случалось, что по пути в крепость пропадали не только отдельные воины, но и целые провиантские обозы. Маршал, конечно, мог навести порядок в окрестностях огнем и мечом, но подготовка к войне с пруссами занимала все его время, да и не хотелось лишний раз нагружать (а что еще хуже – терять) своих кнехтов перед тяжелым походом.

Заметив его состояние, Хуберт снисходительно сказал:

– Терпение, отец Руперт, терпение. У нас все еще впереди – и сытная еда, и добрая выпивка. Уж в этом я могу поклясться своим добрым именем. Хотя, если честно, не такое уж оно и доброе. В той местности, откуда я родом, хорошо знали моего папашу, Отто фон Крумбаха. Да, да, святой отец, я принадлежу к старинному дворянскому роду. Но поскольку с раннего детства я прослыл паршивой овцой, меня в конце концов изгнали сначала из университета за чересчур свободный и веселый нрав, а затем и из родной обители, и пришлось мне отправиться бродяжничать. Так вот, мой родитель по натуре был игрок. На моей памяти он несколько раз проигрывал свой замок и лен[34] (хотя это было и не совсем законно) и отыгрывал все обратно. Когда папаша оказывался совсем на мели из-за отсутствия средств и ему не на что было играть, он едва не силком усаживал за стол меня и моих старших братьев, и мы днями играли в кости. В конечном итоге лишь один я научился играть более-менее сносно, что со временем сослужило мне хорошую службу. Когда я подрос и вознамерился покинуть отчий дом, чтобы продолжить обучение в университете, отец встал на дыбы. Нет! – таким был его ответ. И тогда я предложил ему сыграть в кости. Если выиграю – значит, путь мой лежит в университет и ему придется платить за мое обучение, а ежели проиграю, тогда все равно: прощай, родной замок, и здравствуйте, дорога и вечные скитания. Я ведь был самым младшим в семье и мне от отцовских щедрот ничего не светило…

На этом месте Хуберт прервал свой рассказ, потому что один из пирующих рыцарей сильно пнул ногой пса и получил в ответ весьма болезненный укус. Этим рыцарем оказался поляк Сцибор Кальский. Он вскрикнул от боли, но вместо соболезнований услышал лишь громкий хохот подвыпивших тевтонцев, которые относились к полякам с плохо скрываемым пренебрежением. Пришлось польскому рыцарю сдержать свое ретивое, хотя он готов был убить дерзкое животное. Но это было не так просто сделать.

Возле пирующих крутился с десяток огромных сторожевых псов, обученных не только охранять в ночное время крепость и лаять в случае опасности, но и убивать врагов. Каждый из этих зверюг мог запросто задавить матерого волка, а уж человека и вовсе мог разорвать на куски. Псы подбирали с земли кости и объедки, которые бросали им рыцари. Кроме того, каждый из них стоил как добрый конь, и Сцибор Кальский благоразумно подавил в себе мстительное чувство, решив отыграться на особо смешливых немцах завтра, когда начнутся поединки сам на сам. Пес – глупая животина; что с нее возьмешь, в отличие от побежденного тевтонца.

– Ну и что было дальше? – с нетерпением спросил монах, заинтригованный историей жизни менестреля.

– Я выиграл… – Хуберт хитро ухмыльнулся. – К большой радости матери, которая в юности получила великолепное образование, поэтому лично занималась моим воспитанием и обучением в отличие от старших братьев, которых натаскивал отец. Ему плевать было на грамотность, – он старался сделать из них хороших воинов и приличных игроков в кости, что для любого рыцаря было обязательным, так же, как и игра в шахматы. Должен признаться, что обыграл я своего папашу благодаря неким шулерским приемам, которым обучил меня Хромой Барт. Этот достойный муж всю свою жизнь провел в войнах и походах, а на старости лет отец приютил его в нашем замке, предоставив непыльную должность дворецкого. (Впрочем, Хромой Барт возмущался, когда его так называли; он величал себя мажордомом и велел слугам обращаться к нему именно таким образом.) Так вот, старина Барт был непревзойденным игроком в кости. Он долго скрывал от всех свои способности, но видя, что я постоянно проигрываю отцу (за что полагалась порка розгами; папаша считал, что наказания весьма способствуют успехам в обучении), Хромой Барт, который почему-то полюбил меня, показал мне несколько уникальных трюков… Папаша всегда держал свое слово твердо, и я попал в Падуанский университет, откуда меня спустя три года попросили, не очень вежливо указав на выход.

– Почему?

– Я имел неосторожность описать в песенной форме диспут, предложенный тупоголовым профессором кафедры, – пардон муа, вашим коллегой, монахом-доминиканцем. А тема диспута была потрясающе интересной и познавательной: «Почему Адам в раю съел яблоко, а не грушу?» Мои стихотворные тезисы оказались настолько нетривиальными, что вся Падуя хохотала до колик в животе, а отцы-инквизиторы пришли в большое замешательство и промедлили с принятием решения, чем я и воспользовался, дав деру в эти Богом забытые места. Как-нибудь на досуге я спою вам свое произведение, чтобы услышать и ваше мнение о моих способностях по части схоластики.

Отец Руперт неопределенно пожал плечами и сглотнул голодную слюну – на стол начали подавать запеченных на костре каплунов. Их приносили в бадье и складывали горками на больших плоских тарелках.

Но мы как-то упустили из виду Ханса фон Поленца. Юный рыцарь по причине своего низкого статуса сидел рядом с поляками и от этого сильно страдал. И злился. Он был неглупым парнем и знал, что места размещения рыцарей за пиршественным столом были согласованы и утверждены заранее, поэтому быстро смекнул, кто подсунул ему такую свинью. Ханс несколько раз ловил на себе злобно-насмешливые взгляды Буркхарда фон Хорнхаузена, обладавшего весьма мстительным характером, о чем успели просветить юношу другие рыцари. Можно было не сомневаться, что завтра тевтонец постарается взять реванш за свой обидный промах.

Поймав в очередной раз взгляд Буркхарда фон Хорнхаузена, который сидел на другом, почетном конце стола с противоположной стороны, юный рыцарь насмешливо ухмыльнулся, поднял свой кубок и склонил голову, с отменной вежливостью поприветствовав тевтонца. Это «приветствие» подействовало на самолюбивого рыцаря как холодная вода на раскаленную в кузнечном горне сталь;он злобно зашипел, скрипнул зубами и с такой силой вонзил нож в тушку лежавшего перед ним каплуна, что пробил свою оловянную тарелку. Большинство присутствующих на пиру ели с тренчеров, и только маршалу и нескольким особо уважаемым рыцарям поставили тарелки – новинку, которая только начинала входить в моду среди европейской знати.

Тем временем пришла пора и Хуберту показать свое искусство. Ему очень хотелось спеть рыцарям несколько веселых песенок личного сочинения, но он боялся, что мрачным крестоносцам они придутся не по нутру. В текстах этих песен было столько сарказма и насмешек над рыцарством, что его не переварили бы даже крепкие желудки этих профессиональных вояк. Поэтому Хуберт с воодушевленным видом для начала исполнил песню-призыв к Крестовому походу:

…Неужто Иерусалим

Мы сарацину отдадим?

Неужто не возьмем мы с бою

Сей град, возлюбленный Тобою?!

Господь, проливший кровь за нас!

Поверь, мы слышим: пробил час

Тебя спасти от мук безмерных,

Мечи обрушив на неверных!

Едва он закончил петь, как восторженный рев полусотни луженых рыцарских глоток поднялся к звездному небу (уже стемнело, и крепостной двор осветили факелами). Изрядно подпившие рыцари (те, кто побогаче и пощедрей; это были в основном поляки и венгры) стали швырять к ногам менестреля монеты, а маршал, сидевший во главе стола, произнес проникновенный тост, в котором вспоминал о братьях, погибших в Палестине за святое дело, и призывал покончить для начала с местными неверными, обратив в истинную веру тех, кого не сразит карающий рыцарский меч.

Когда рыцари немного успокоились, Хуберт не удержался и исполнил балладу знаменитого трубадура, провансальца Бертрана де Борна. Церковники его не очень привечали, зато среди рыцарей баллады де Борна пользовались неизменным успехом:

– Лишь тот мне мил среди князей,

Кто в битву ринуться готов,

И пылкой доблестью своей

Бодрить сердца своих бойцов.

Я ничего за тех не дам,

Чей меч в бездействии упрям,

И что так ран боится, что и сам

Не бьет по вражеским бойцам…

Хуберт пел почти час, а затем, сжалившись над бедным отцом Рупертом, устроил себе передышку, во время которой весьма прозрачно намекнул помощнику фогта, что он и его помощник голодны, поэтому больше не в состоянии развлекать пирующих.

Недовольный тевтонец провел их на кухню и сдал на руки поварам с наказом накормить. При этом помощник фогта шепнул кухмистеру (главному повару) на ухо, чтобы тот не очень старался угодить бродягам и подал им скудное угощение, предназначенное для полубратьев. Хуберту и монаху, дабы они не мешали, отвели место в уголке, за двумя большими котлами для воды. Там находился убогий столик на рахитичных ножках и табурет; похоже, это был угол главного повара, где он отдыхал после трудов праведных, потому что на столе стоял кувшин с очень даже неплохим вином (это Хуберт определил по запаху) и вполне приличный серебряный кубок.

Кухмистер не дал возможности менестрелю и отцу Руперту попробовать напиток, хотя монах уже жадно схватил кубок своей пухлой дланью. «Есть квас, да не про вас», – буркнул он недовольно и унес кувшин вместе с кубком. Вскоре на столе перед голодными приятелями появилось холодное, явно вчерашнее, мясо, – точнее, кости с остатками мяса – черствые тренчеры и жбан скверного пива.

Монах при виде еды крякнул от огорчения, но возмущаться не стал; схватив мосол, он впился в него зубами и усиленно заработал челюстями. Хуберт скептически ухмыльнулся и сказал:

– Святой отче, вы забыли о молитве перед едой.

– Мням-мням… Ик! Разве это еда?.. – монах тяжело вздохнул, вспомнив то, что было на пиршественном столе.

– Господь сказал: «Все движущееся, что живет, да будет вам в пищу; как зелень травную даю вам все». Поэтому странно слушать из ваших уст столь пренебрежительное отношение к тем превосходным яствам, которыми нас угостил господин кухмистер. – В голосе менестреля явно слышался сарказм. – Я бы посоветовал вам произнести слова святой молитвы перед едой, ибо Господь наш милостив, и, уверен, он прислушается к вашим словам и воздаст нам по заслугам нашим.

– Ты в этом уверен? – оживился отец Руперт.

Несмотря на солидную разницу в возрасте и общественном положении, монах невольно поддался обаянию хитроумного менестреля, который всегда находил выход из, казалось, безвыходных положений.

– Клянусь святой пятницей!

– Ну, тогда… – И отец Руперт, сложив ладони на груди лодочкой и подняв глаза к закопченному потолку кухни, произнес слова молитвы: – Благослови, Господи Боже, нас и эти дары, которые по благости Твоей вкушать будем, и даруй, чтобы все люди имели хлеб насущный. Просим тебя через Христа, Господа нашего. Аминь.

– Аминь, – эхом откликнулся Хуберт и продолжил: – Можете продолжать свои упражнения с этой костомахой, а я немного прогуляюсь по кухне…

Монах последовал совету менестреля, а тот, слегка пригнувшись, растворился в полумраке просторного, слабо освещенного помещения.

В ту пору в замках, больших поместьях и монастырях обычно были две кухни с каменным полом и печами, в которых производилась большая часть стряпни. На королевских кухнях печи были такими большими, что в каждой из них могли запекать по два-три быка целиком. Вертела ставились на железные подставки рядом с огнем, и их необходимо было постоянно вращать, чем занимались поварята или кухонные слуги.

На кухне невозможно были встретить женщину; поварятами и посудомойками служили только мальчики. Поварятам запрещалось заходить в другие кухонные помещения; жили они на кухне, а спать им приходилось на полу, подстелив охапку соломы. К кухне относились камора для съестных припасов, погреб, а между кухней и банкетным залом, как правило, существовала отдельная кладовая для напитков, и помещение-хлеборезка, откуда подавали на стол тренчеры и разнообразную выпечку.

Пекарня располагалась в отдельном здании, где огромные печи были встроены в каменные стены. Чтобы прогреть печь, внутри зажигали дрова, торф или дрок. Затем угли и пепел выгребали, пол чисто выметали, ставили в печь хлеба, пироги, булочки и пирожки. Для чистки горячего очага использовались специальные скребки на длинных ручках и веники, а буханки вынимали плоскими деревянными ухватами.

Кроме пекарни в замках была еще и маслодельня. В ней стояли широкие подносы для молока, на стенах висели огромные черпаки, шумовки, кувшины и щетки, а в углу, рядом с высокой маслобойкой, располагался тяжелый пресс для сыра.

Из мебели на кухне стоял лишь огромный стол. На нем нарезали овощи для похлебки и рубили на куски мясо. Для кипячения использовали большие котлы, подвешенные над огнем. Металлические кастрюли были тяжелыми, с длинной ручкой, чтобы удобно было держать их над огнем, готовя соусы или отваривая яйца. Кроме того, на кухне имелись сковородки разных размеров, тяжелая решетка из металлических прутьев на длинной ручке, с помощью которой на открытом огне жарили мясо, большие и малые ножи, колотушки, щипцы, ступки и пестики всевозможных размеров и конечно же тряпки, песок и корыта для мытья посуды.

Удивительно, но кухня крепости Эльбинг почти ничем не отличалась от тех, что находились в замках феодалов, только размерами поменьше. Крепость построили из дерева, а вот кухню – из камня; скорее всего, из-за опасения пожаров, которые могли быстро уничтожить все укрепления. На кухне не было лишь маслодельни, так как молочные продукты тевтонцам поставляли крестьяне из окрестных селений.

Когда Хуберт возвратился, монах уже умял один мосол и принялся за другой. Менестрель тащил корзину, доверху набитую разной снедью: кусками копченого окорока, каплунами и оленьим жарким.

– Хватит жевать эту пакость, святой отец! – решительно сказал Хуберт. – Загружайтесь, да побыстрее! А то как бы не нагрянул кухмистер – я уже слышу его голос.

Бросив кость, монах начал торопливо запихивать продукты в большие карманы, пришитые с изнанки его монашеского одеяния. Ему пришлось изрядно потрудиться над ними, хотя он и пытался противиться задумке хитроумного менестреля.

«Ваша святость! – решительно заявил Хуберт. – Если вы хотите уснуть голодным, это ваше право. Себе я всегда найду, чем поживиться. Уж не думаете ли вы, что на пиру нас сытно накормят? Выбросьте из головы эти глупые мысли! Маршал и его верные слуги те еще скряги. И потом, то, что я задумал, не воровство; это просто восстановление справедливости. Клянусь вам, если я окажусь неправ и нам устроят достойный ужин, у меня рука не поднимется взять тайком даже крылышко каплуна». Святой отец тяжело вздохнул и сделал вид, что поверил словам менестреля…

Спустя какое-то время монах изрядно потолстел и стал похож на копну сена – кроме мяса Хуберт умудрился стянуть еще и запечатанный кувшин дорогого византийского вина, предназначенного для самого маршала и его ближайших сподвижников. Кувшин был объемистым, и ему пришлось изрядно потрудиться, чтобы пристроить его в самый большой карман, после чего отец Руперт стал похож на беременную женщину.

Но этот момент меньше всего волновал менестреля. Он уже нашел второй выход из кухни, через который слуги обычно выносили помои, и вскоре монаха, который, на ходу благословив стражу, благополучно миновал пост у ворот крепости, поглотила ночная темень, а Хуберт в возвышенном настроении возвратился к пирующим участникам турнира.

В его репертуаре имелись песенки, которые должны были понравиться полякам и венграм. Вдохновение менестреля кроме кражи продуктов из кухни поддерживала приятная тяжесть кошелька, подвешенного к поясу, который изрядно отощал из-за займа Хансу фон Поленцу и который был уже на треть наполнен монетами от щедрот польских и венгерских рыцарей. Хуберт был уверен, что на изрядном подпитии они будут еще щедрее…

Второй день турнира оказался не хуже предыдущего. Небо было чистым, только на горизонте бродили стада туч, а воздух был свежим и бодрящим, что особенно пришлось по душе рыцарям, которые проснулись поздно и с тяжелой головой. Впрочем, это состояние быстро снял кубок доброго вина, и ближе к обеду состоялся парадный выезд рыцарства на ристалище для продолжения турнира.

Намечалось самое интересное – поединки сам на сам. Для этого на дереве близ ристалища повесили два деревянных щита (мира и войны), один из которых был окован железом. Каждый из желающих принять участие в турнире мог сделать свой выбор – собирается ли он сражаться тупым (турнирным) оружием или острым, боевым, и с кем именно. Для этого ему следовало ударить древком копья по деревянному щиту мира или же острым наконечником по железному щиту войны и выкрикнуть имя своего противника.

Ханс фон Поленц присматривался к полякам. Ему хотелось выбрать соперника побогаче. Увы, его намерениям поправить свое финансовое положение не суждено было сбыться – всех иноземных рыцарей «разобрали» тевтонцы, ведь право первого выбора сначала предоставлялось известным, опытным воинам. Впрочем, юный рыцарь, как это обычно свойственно молодости, несколько завышал свои возможности. Все поляки и венгры были рыцарями, видавшими виды; они имели немалый боевой опыт, поэтому вполне могло так случиться, что не он кого-то из них мог ощипать, а его бы выпотрошили, как глупого задиристого петушка. Но Ханс даже думать о таком неприятном повороте не хотел.

Раздосадованный юноша уже хотел присоединиться к рыцарям, которые решили не принимать участие в боях сам на сам (в большинстве своем это были те, кого «уронили» на землю прошлым днем; падение в полном воинском облачении, да еще под копыта лошадей, всегда сопровождалось травмами и болезненными ушибами), как неожиданно раздалось дребезжание металлического щита, по которому ударили острием копья, и чей-то сильный голос выкрикнул:

– Ханс фон Поленц! Я вызываю тебя сражаться копьем, палицей и мечом!

Юный рыцарь заледенел – он узнал этот голос. Буркхард фон Хорнхаузен! И он предлагает сражаться всеми видами боевого оружия! Дьявол! Отказаться нельзя, иначе он будет опозорен до конца своих дней, но как устоять супротив такого грозного противника? Ханс беспомощно оглянулся, словно ища поддержки или хотя бы сочувствия, но увидел лишь ехидные усмешки. Похоже, рыцари предвкушали потешное зрелище, которое намеревался устроить Буркхард фон Хорнхаузен. Крестоносец, изрядно повоевавший в Палестине, был великолепным бойцом, и что он скрутит в бараний рог юного выскочку, из-за которого так опростоволосился вчера, можно было даже не сомневаться.

На какое-то время над ристалищем повисла тишина. Слышно было лишь фырканье коней и бренчанье колокольчиков, украшавших лошадиную сбрую. Все ждали, что ответит Ханс фон Поленц.

Юноша решительно направил своего курсера к дереву и с силой ударил по окованному железом щиту острым наконечником копья.

– Я принимаю вызов! – воскликнул он несколько охрипшим от волнения голосом.

Рыцари заулыбались, одобрительно загудели. Они считали Ханса обреченным, тем не менее все отдали должное его мужеству. А это стоило дорогого. Юноша приободрился и стал дожидаться свой очереди сражаться. Он плохо различал, что творится на ристалище, хотя пристально наблюдал за схватками рыцарей. Мыслями Ханс фон Поленц был в своем отрочестве, в том времени, когда он осваивал азы рыцарского искусства под руководством отцовского вассала, старого вояки, которого звали Ульрих Меченосец.

Он был весьма примечательной и колоритной личностью. В свое время Ульрих вступил в «Братство воинов Христа» – орден меченосцев, основанный в 1202 году в Риге Теодорихом Торейдским для миссионерской деятельности в Ливонии. Ульрих был оруженосцем первого магистра ордена, жестокого и своенравного Винно фон Рорбаха. Но его служение в этой должности оказалось недолгим.

Винно фон Рорбах оскорбил Вигберта фон Серрата, потоптав во время осенней охоты хлеба на его землях и ударив безоружного рыцаря бичом, – тот посмел заступиться за своих крестьян. А когда фон Серрат прислал вызов на поединок чести, магистр в оскорбительных выражениях отказался с ним сражаться, мотивируя отказ своим высоким положением в ордене меченосцев. Тогда рыцарь ночью проник в замок Венден, главную крепость ливонцев, и убил Винно фон Рорбаха ударом кинжала. Увы, Ульрих слишком поздно прибежал на шум схватки…

После такого фиаско безутешный оруженосец пошел в Крестовый поход, чтобы в Святой земле замолить свой грех – Ульрих считал, что в смерти магистра виновен не только фон Серрат, но и он. В Палестине бывший оруженосец Винно фон Рорбаха близко сошелся с отцом Ханса, и когда пришла пора возвращаться домой, Ульрих, у которого не было поместья, получил приглашение поселиться в землях фон Поленца, приняв вассалитет. Так Ульрих Меченосец оказался в качестве наставника юного Ханса.

Становление будущих рыцарей начиналось рано. До семи лет мальчик обычно оставался на попечении женщин, потом приходило время сурового военного воспитания. Целыми днями Ханс пропадал в лесах, окружавших отцовский замок, – сражался на мечах, копьях, бился на палицах, стрелял, ездил на коне, плавал, учился переносить походные тяготы и выживать в любых условиях. Ульрих Меченосец обучал его и охотничьим навыкам: обращаться с соколом, носить его на руке, напускать на птицу, охотиться с собаками, учил ставить ловушки и капканы. Охота была любимым развлечением рыцарства в свободное время.

Однако о развитии ума своих отпрысков мужского пола и обучении их каким-либо наукам отец Ханса не заботился. Он и сам не умел ни читать, ни писать. Грамота считалась женским делом. Сестер Ханса учил домашний священник, и потом они с удовольствием читали молитвенник и героические баллады. Мальчикам оставалось лишь слушать песни бродячих жонглеров, забредших в отцовский замок, восхищаться подвигами героев и давать себе обещания подражать им в течение всей жизни.

Но если старшие братья не утруждали себя написанием замысловатых закорючек и изучением алфавита, то Ханс, самый младший в семье, оказался гораздо более любопытным и любознательным, чем они. Учеба давалась ему легко, хотя над книгами приходилось корпеть по вечерам, при свете свечей. В том, что Ханс обучился грамоте, была большая заслуга матери – он был ее любимчиком.

В двенадцать лет начальное воинское воспитание под руководством Ульриха Меченосца завершилось. Отец отвез его в замок своего богатого друга-барона, где Ханс стал оруженосцем. Забот у юного соискателя рыцарского звания было немало: он ухаживал за лошадьми и собаками барона, встречал его гостей, помогал им сойти с коня, накрывал столы, прислуживал за обедом, подавал вино, разрезал мясо. И усваивал неписаный кодекс рыцарства, те идеалы, которым должен был следовать каждый воин после посвящения в рыцари.

Когда это случилось, Ханс фон Поленц не остался в замке барона ни единого лишнего дня. Ему надоело быть прислугой; юному рыцарю хотелось повидать новые земли и совершить большое количество подвигов. А главное – заработать своим мечом много денег, чтобы занять высокое положение в обществе. Изрядно начитанный юноша прекрасно понимал, что одними идеалами сыт не будешь.

Ханс вспомнил слова Ульриха Меченосца: «Запомни, мой мальчик: если очень сильно захочешь жить, то сможешь перепрыгнуть в полном боевом облачении пять коней. Воина на поле брани поддерживает не столько его выучка (кстати, в любом случае она должна быть безупречной), сколько желание остаться в живых любой ценой. Что это значит? А то, что для выживания все средства хороши. Когда сражаешься не на жизнь, а насмерть, забудь о благородстве, высоких помыслах и прочей дребедени. В бою нет правил; главное – ударить первым, да так, чтобы противник, во-первых, не ждал этого удара, а во-вторых – нанести удар с неожиданной стороны. Главная доблесть в бою – коварство. Перехитрить противника, сбить его с толку неожиданным приемом – вот ключ к успеху в противоборстве».

Когда пришла пора Хансу выехать на ристалище, он коварно ухмыльнулся и громко сказал, обращаясь к маршалу-распорядителю турнира Андреасу фон Вельфену:

– По правилам таких поединков я могу выбрать против его зачинщика не только то оружие, что он предлагает.

– Да, это так, – солидно подтвердил фон Вельфен.

Герольды важно покивали, соглашаясь.

– Поэтому, – продолжал юный рыцарь, – вместо палицы я выбираю «скорпион».

Многие рыцари посмотрели на Ханса фон Поленца с уважением: мастерски пользоваться «скорпионом» – кистенем с металлическими грузами на трех цепях – могли немногие. К тому же «тройной» кистень, как и боевой цеп, считался оружием простолюдинов, и конные рыцари редко им пользовались, хотя он был очень эффективен. Похоже, выбор Ханса оказался неприятной неожиданностью для Буркхарда фон Хорнхаузена; он помрачнел и прикусил нижнюю губу.

Ханс, наблюдавший за ним исподтишка, почувствовал приятное волнение – есть! Его выстрел наугад попал в цель. Ульрих Меченосец гонял его до седьмого пота, обучая разным приемам сражения с применением «скорпиона». Юный рыцарь понимал, что против окованной железом тяжеленной дубовой палицы фон Горнхузена выстоять ему не удастся. Тевтонец просто сомнет его своим весом и напором. А «скорпион» с его неожиданными жалящими ударами будет для Ханса той самой соломинкой, за которую хватается утопающий.

Теперь противники вооружились короткими копьями – длиной около пяти локтей – и более легкими, чем те, которыми они пользовались вчера. Древка копий были тоньше, поухватистей, чтобы ими можно было свободно орудовать во время сражения. Да и материал древков был иным, не ломался от первого удара, как у турнирных копий. Ульрих Меченосец для своего воспитанника сделал несколько заготовок древка из яблоневого дерева с большим количеством свилей, придающих копью дополнительную прочность. Наконечник копья был обоюдоострым, с трехцветным флажком под ним, указывающим на рыцарское достоинство своего хозяина, а ниже флажка располагался небольшой диск, который не давал копью слишком глубоко погрузиться в тело противника. Это делалось не из гуманных побуждений, а из соображений удобства – чтобы проще было извлечь копье из раны.

Возбуждение, овладевшее Хансом, когда он оказался на ристалище, нельзя было передать словами. На другом конце турнирного поля высился гигант, закованный в броню, притом на этот раз Буркхард фон Хорнхаузен взял под седло не курсера, а более тяжелого и злобного дестриэ. На его фоне Ханс фон Поленц выглядел недорослем на рабочей крестьянской лошадке. Среди рыцарей, особенно польских и венгерских, пошел недовольный шепоток: тевтонец выбрал себе противника явно более слабого, что не делало ему чести. Тем более что поединщики намеревались сражаться боевым оружием. Но выступить в защиту Ханса никто не посмел – гордые тевтонцы ни в чьих советах не нуждались. К тому же маршал Дитрих фон Бернхайм даже бровью не повел, когда разглядывал кондиции рыцарей, приготовившихся к поединку.

Звонко запела боевая труба, и кони начали разбег. Зрителям показалось, что под копытами дестриэ тевтонца затряслась земля. Ханс фон Поленц летел, как на крыльях; невольный страх, который он испытал поначалу, превратился в холодную ярость, и юный рыцарь готов был к любому повороту событий. Копья ударились о щиты, но вскользь, и зрители разочарованно ахнули – многие думали, что Буркхард фон Хорнхаузен сметет Ханса одним ударом.

Рыцари снова стали на свои позиции, и опять труба подала сигнал к началу схватки. Фон Хорнхаузен пенился от злобы, – как это он умудрился промахнуться?! – и на этот раз решил нанести удар не в центр щита Ханса, а несколько ниже, чтобы все сделать наверняка. Но и вторая схватка закончилась вничью – с отменным коварством Ханс снова пропустил копье тевтонца над своей головой, несколько изменив угол наклона щита. Правда, и его копье не нанесло тевтонцу какого-либо урона.

Среди зрителей раздались одобрительные крики; бывалые воины поняли замысел фон Поленца и приветствовали его блестящее исполнение. Возвратившись на свое место, Буркхард фон Хорнхаузен с раздражением бросил копье на землю и схватил окованную железом палицу с шипами при вершине, похожую на моргенштерн, только массивней и потяжелей. (По турнирным правилам теперь предстояло биться другим оружием.) А Ханс взял в руки «скорпион» и почувствовал огромное облегчение – ему удалось уравнять шансы. Больше всего он боялся копья, потому что любое удачное попадание этим оружием, находившимся в руках гиганта-тевтонца, сделало бы из него мешок с костями. Впрочем, тевтонец с тяжеленной боевой дубиной с шипами тоже не подарок.

Но на этот раз некоторое преимущество все же было на стороне Ханса фон Поленца. Когда у тебя в руках палица, нужно много крутиться, быстро меняя позиции, на что тяжелый дестриэ был неспособен. А Хансов курсер вертелся как волчок, и тевтонцу, вместо того чтобы одним ударом палицы смахнуть нахального юнца с седла, приходилось напрягать все силы, увертываясь от хлестких разящих ударов «скорпионом».

И все же в какой-то момент бывалый воин несколько опоздал с защитой, не успев довернуть своего жеребца в нужное положение. Удар палицей Ханс даже не стал парировать щитом, пропустил ее над головой, пожертвовав при этом своим плюмажем на шлеме, который был раздроблен на мелкие кусочки. Выиграв при этом малую толику времени, он изо всей силы хлестнул своим оружием по незащищенному торсу соперника. Три шипастые гири кистеня впились в Буркхарда фон Хорнхаузена и впрямь, как жала скорпионов, при этом одна из них ударила по шлему в районе виска. От этого удара свет перед его глазами завертелся, и закованное в броню тело гиганта с лязгом и грохотом, отчетливо слышимым во внезапно наступившей тишине, свалилось на земную твердь.

– Виват! – вдруг заорал в восхищении польский рыцарь Януш из Гур.

– Виват! – подал голос злопамятный венгр Гуйд из Маромороша, которому вчера изрядно досталось от тевтонцев.

– Виват! – поддержали их и другие гости, в том числе и немцы, не входившие в состав ордена.

И только среди тевтонцев царило угрюмое молчание. И не потому, что они были сильно огорчены поражением Буркхарда фон Хорнхаузена, а по той причине, что он бы добрым приятелем маршала, лицо которого приобрело кислое выражение. Рыцари Тевтонского ордена хорошо знали мстительный нрав командующего, поэтому предпочли не высказывать своего отношения к происходящему на ристалище.

– На камнях Сирии печальной мой конь споткнулся. И в руке меч разлетелся, как хрустальный… – продекламировал довольный сверх всякой меры менестрель слова из рыцарской баллады – в виде эпитафии по Бурхарду фон Горнхузену; теперь он был совершенно уверен, что его кредит Хансу фон Поленцу обязательно к нему вернется, да еще и с прибылью. – Святой отец! – обратился он к монаху, который с удовлетворением поглаживал свое изрядно округлившееся брюшко. – А не желаете ли выпить во здравие сего храброго молодца?

– Еще как желаю, – жалобно ответил отец Руперт. – Жажда просто замучила меня. А мы не взяли даже флягу с пивом, хотя, нужно признаться, в Эльбинге оно совершенно скверное…

Кувшин, который Хуберт вчера стянул из винной кладовой, приказал о себе долго помнить, – монах и менестрель пиршествовали почти до утра, и теперь отец Руперт с надеждой бросал взгляды на изрядно потяжелевший после пира кошелек Хуберта. Он с удовольствием променял бы захватывающее зрелище рыцарских поединков на обшарпанную харчевню Мохнатого Тео.

– Так вот же она! – воскликнул менестрель, доставая из-за пазухи флягу. – Хлебните глоточек, святой отец.

Монах схватил флягу, вынул пробку и жадно припал к ее горлышку. Сделав несколько глотков, он сказал с приятным изумлением:

– Сын мой, мне так кажется или действительно случилось истинное чудо? Во фляге не пиво, как можно было ожидать, а отменное вино!

– Видите ли, святой отец, пока вы разбойничали, сожрав до моего прихода почти всех каплунов, которые Божьей милостью попали на наш стол, я работал в поте лица, за что и получил вознаграждение в виде фляги доброго вина от щедрот маршала.

С подозрением посмотрев на невинное лицо менестреля, отец Руперт подумал: «Прости ему, Господи, все его прегрешения! Не судите, да не судимы будете», – вспомнил он слова Нагорной проповеди. Они были как раз к месту; монах совершенно не сомневался в том, что вино краденое. Тяжело вздохнув, он снова приложился к фляге, и постепенно все посторонние мысли – в том числе и о греховности плутоватого менестреля – рассеялись, растворились, и на упитанной физиономии святого отца засияло неземное блаженство.

Глава 10

Вайделот

Павила был строг и придирчив, как никогда прежде. Со стороны могло даже показаться, что он хочет побыстрее избавиться от Скуманда и делает последние свои наставления нехотя, через силу. В принципе так оно и было: юноша вступил в клан Посвященных, стал вайделотом, и у него теперь появилось свое жилье – хижина, которую построили всем миром неподалеку от жилища Павилы. Поэтому старый вайделот имел полное на то основание и право сбросить с себя нелегкие вериги наставничества и полностью предаться своим личным заботам и уединению, которое он так любил.

Однако дело заключалось в другом: Скуманду предстояло сдать свой самый главный экзамен – стать не просто обычным жрецом, а боевым вайделотом, который ходит вместе с войском в походы. И не только ради духовного окормления воинов, но и для того, чтобы в критический момент присущими только Посвященным средствами (в основном магическими наущениями, а иногда и напитком, тайну приготовления которого знали лишь немногие вайделоты) поднять их боевой дух, сделать неуязвимыми и непобедимыми. Именно в критический момент, когда смерть уже стоит за плечами и воинам нечего терять, потому что последствия таких действий для них могли быть страшными.

Это было очень трудное испытание для Скуманда, хотя он уже многое знал и умел. Но чтобы закрепить необходимые познания, требовалось самому побывать в шкуре человека, введенного в боевой транс. И это было самым сложным и опасным уроком даже для хорошо обученного вайделота, потому что в таком состоянии происходило превращение человека в зверя, а вернуть все на круги своя не всегда получалось без своевременной посторонней помощи. В случае неудачи несчастный сходил с ума, убегал в Пущу, и вел тем жалкое существование – как дикое животное. Этого-то и боялся Павила, хотя верил в душевные силы своего ученика, поэтому был мрачен и несколько раздражен.

Подготовка к испытанию длилась три дня и три ночи. Все это время Скуманд почти не спал, потому что Павила будил его, едва сон делал веки каменными, и они закрывались. Юный вайделот должен был спать как зверь – мало и чутко, чтобы всегда быть настороже и встретить любую опасность во всеоружии. Но и это еще не все. Кроме того, что Павила не давал ему спать, юноше пришлось еще и очищаться – голодать, довольствуясь лишь водой. А еще старый вайделот время от времени больно колотил его палкой, требуя, чтобы Скуманд реагировал на побои так, будто они были не больнее комариного укуса. Юноша терпеливо сносил все надругательства над своей личностью, хотя в душе у него нарастал протест.

А Павила, незаметно наблюдая за ним, лишь мрачно скалился – все идет как должно…

И вот на четвертый день Скуманд наконец покинул клетку, которую старый вайделот соорудил на заднем дворе своего жилища с таким расчетом, чтобы юношу никто не видел.

– Пей! – сказал он, вручая своему ученику чашу с горячим настоем трав, в который при варке были добавлены кусочки мухомора и еще какой-то дряни.

Скуманд взял чашу недрогнувшей рукой и выпил ее до дна, даже не поморщившись, хотя настойка была отвратительной на вкус, а запах ядовитого гриба он распознал сразу же.

– А теперь уходи и возвращайся сюда же! – приказал Павила, и юноша послушно направился к лесу.

Старый вайделот смотрел ему вслед с изменившимся лицом; он так сильно прикипел душой к Скуманду, что мысленно считал его своим сыном. Павила мог бы не устраивать ему такое страшное и опасное испытание, но найденыша ждала незаурядная судьба, если верить гаданиям, а значит, он просто обязан познать все то, что необходимо для достижения высокой цели…

Скуманд забрался в чащу, чувствуя лишь небольшой внутренний подъем – вроде того, что бывает, когда выпьешь пива больше, чем нужно. Он знал – это только начало превращения, но ему не хотелось верить, что еще немного и все свершится, и будет так, как много раз рассказывал ему Павила. И только когда неожиданно его кровь взбурлила, вызвав приступ ярости, он понял – началось!

Первая мысль, которая пришла ему в голову, это то, что его зовут не Скуманд, а Сирви. Сирви-олень! Как в детстве… Юноша сорвался с места и помчался по лесу с необыкновенной скоростью и легкостью. Быстрота его реакции была поразительной; но мысль и ее опережала на доли мгновения. Не было ни страха, ни боли, хотя ветки иногда сильно хлестали по обнаженному телу в боевой раскраске, над которой потрудился сам Павила (на Скуманде из одежды была только набедренная повязка).

Несмываемые полосы и завитушки, проложенные по телу охрой, а также зеленой и коричневой красками, замешанными на медвежьем жире, делали Скуманда на фоне лесных зарослей почти невидимым для вражеских глаз. Кроме того, благодаря жировому слою воину в такой раскраске не были страшны ни осенние холода, ни вода, если придется поджидать врага, прячась в речных или озерных камышах. Но и это еще не все. Рисунок на теле не был случайным набором разноцветных мазков. Он являлся своего рода картиной мироздания в восприятии дайнавов, которая добавляла воинам силы и весьма благосклонно воспринималась богом Еро.

Но вот движения юноши замедлились, и его стремительный бег плавно перетек в осторожные, крадущиеся движения. Так обычно делает хищник перед тем, как наброситься на свою жертву. Скуманду вдруг почудилось, что он вышел из своего тела, и наблюдает его как бы со стороны. Оно было призрачным, обладающим нечеткими контурами, и к своему ужасу юноша вдруг понял, что это волк – огромный серый волчище с клыками, наводившими ужас. Этот страшный зверь был сильно голоден, и он увидел впереди, на небольшой полянке, свою обычную добычу – молодого пятнистого оленя.

Небольшой ветерок дул в сторону Скуманда, и ему удалось бесшумно и совершенно незаметно подкрасться к оленю совсем близко. И все же в последний момент животное почуяло незнакомый враждебный запах и бросилось наутек. Юноша под личиной волка настиг его в несколько прыжков. Он повалил оленя на землю и впился зубами ему в горло. Распробовав восхитительный вкус соленой крови животного, он от удовлетворения тихо зарычал, точно как волк.

Олень уже не подавал признаков жизни, когда Скуманд вдруг почувствовал какую-то опасность. Он мигом отскочил от своей добычи, оскалился и принял оборонительную позу.

Перед ним стояли два огромных седых волка – самец и самка. Никогда прежде юноша не встречался с такими зверями, хотя и знал из рассказов Павилы об их существовании. Большие северные волки всегда сопровождали бога Еро и считались у дайнавов священными, но в Пуще их давным-давно никто не видел; по крайней мере, ни один охотник в этом не признавался. Их узрели только раз – на празднике бога Еро, когда они сопровождали ряженого Скуманда, сидевшего на белом коне. Но и в этом случае жрецам дайнавов, и в особенности Павиле, удалось убедить соплеменников, что это было всего лишь явление, мираж, подтверждавший, что бог Еро милостив к дайнавам, а на самом деле волков не было. Да и сам Скуманд в это не верил, ведь тогда он ничего не заметил, так как был в напряженном состоянии и смотрел только вперед, на толпу соплеменников.

Однако мысль о святости волков, претендующих на его добычу, лишь мелькнула в голове юного вайделота-оборотня; в следующий момент он свирепо оскалился и пригнулся, приготовившись к прыжку. Еда – это жизнь, а ему сильно хотелось есть, значит, северные волки были его соперниками, с которыми он готов был немедленно сразиться.

Но огромные волки почему-то не спешили напасть на Скуманда, хотя ему два раза доводилось видеть, какую свалку устраивают серые разбойники, когда настигают добычу. Обычно первыми начинают трапезувожак и его самка; они съедают все самое вкусное – внутренние органы животного, а затем приступает к кровавому пиру и вся стая. И вот тут-то волки показывают свою хищную независимую натуру. Каждый зверь пытается урвать себе кусок побольше, поэтому начинается жестокая грызня, в которой чаще всего страдают слабые и старые волки.

Неужели эти огромные волчищи мыслят его вожаком? Нет, вряд ли. Тогда почему они не нападают? Эти мысли пробились в совершенно пустой голове Скуманда, где царили звериные инстинкты, как первые зеленые ростки ранней весной. Он начал постепенно обретать человеческий облик. Возможно, заканчивалось действие напитка, который дал ему Павила, но, скорее всего, на него так подействовал вид огромных зверюг, которые смотрели на него не с обычной волчьей свирепостью, а как бы с любопытством, испытующе.

Скуманд, стоявший на четвереньках, медленно сдал назад, приглашая волков разделить с ним добычу. Это получилось совершенно инстинктивно, будто кто-то ему подсказал, какой-то тонкий голосок изнутри. Впрочем, есть сырое мясо юноше уже не захотелось. Для дайнавов-охотников, надолго уходивших в Пущу, а в особенности следопытов, которые выслеживали врага, это не было чем-то необычным, ведь дым расползается на приличное расстояние, и звери обычно бегут от него подальше. Поэтому ради успешной охоты дайнавы буквально сливались с лесными зарослями, стараясь не выдать себя ни лишним движением, ни каким-либо запахом.

Волки неторопливо приблизились к туше пятнистого оленя, милостиво приняв приглашение Скуманда, и сделали то, что он и ожидал: вмиг располосовали своими острыми клыками прочную шкуру животного и съели внутренности – печень, сердце и почки. А затем отошли к краю поляны и уселись, заинтересованно глядя на юношу.

Немного поколебавшись, юный вайделот решительно подошел к оленю и вырезал лучшие куски мяса. Нож и мешочек с кремнем висели у пояса, поэтому на поляне вскоре запылал костер, а над ним, на вертеле, жарился обед Скуманда. Он уже почти освободился от действия дурманящего напитка, но его состояние было пограничным – уже не оборотень, но еще и не человек. Пока жарилось мясо, юный вайделот время от времени посматривал на волков, которые и не собирались уходить; они словно чего-то ждали. Но чего именно? Этого Скуманд понять не мог. Удивительным было главное – он совершенно их не боялся. Его разбирало лишь любопытство.

Покончив с трапезой и потушив костер, Скуманд встал и принюхался. Все его чувства были обострены до предела, и он сразу же почуял запах влаги; ему сильно захотелось пить. Жажда вдруг вцепилась в него железными когтями, и он, не в силах противиться ее напору, бросился бежать, чтобы как можно быстрее добраться до воды. На бегу оглянувшись, юный вайделот увидел позади две белые тени – за ним мчались и северные волки. «Уж не думают ли звери, что я – дичь?» Эта нехорошая мысль лишь мелькнула в голове юноше и сразу же пропала – он мчался, как вихрь, и должен был добежать до воды быстрее, чем его смогут настичь волки.

Это было небольшое лесное озеро. Скуманд влетел в него, подняв тучу брызг, и жадно припал к воде, не выпуская из виду берег. Вскоре там появились волки и уселись с видом праздных зрителей, по-собачьи высунув языки. Утолив жажду, юный вайделот долго купался, смывая пот с разгоряченного телаи восстанавливая душевное равновесие, а затем, полностью освободившись от чар, переплыл озеро и побежал домой. Местность была ему хорошо известна, хотя он и удалился на значительное расстояние от селения, поэтому Скуманд не боялся заблудиться.

Однако общаться с волками поостерегся. Они догнали его и сопровождали до самой околицы; волки не показывались на глаза юному вайделоту, однако он чувствовал, что странные хищники неподалеку. Удивительно, но звери не высказывали по отношению к нему никаких отрицательных эмоций. Скорее, наоборот, – Скуманду показалось, что они приняли его за своего.

Павила не находил себе места в ожидании возвращения Скуманда. Он мог бы не подвергать его такому опасному для здоровья и ума испытанию, но старый вайделот знал, что без этого юноше не постичь всю премудрость жреца бога Еро. Вайделот высокого посвящения должен был на собственном опыте узнать, что такое боевое безумие, как им управлять и как из него выйти. В дальнейшем этим знаниям не будет цены. Так же, как и боевому вайделоту. К сожалению, в племени дайнавов их уже практически не было, – все молодые и крепкие погибли, в основном сражаясь с тевтонцами и дикими племенами, а несколько немощных старцев погоды не делали.

Увидев Скуманда, который от неожиданно нахлынувшей на него усталости уже не бежал, и даже не шел, а плелся, пошатываясь, словно пьяный, старый жрец подскочил к нему, обнял за плечи и, поддерживая, подвел к ложу. Юноша рухнул на постель как подкошенный.

– Эй, не спать! – затормошил его старый вайделот. – Испей… – Он поднес Скуманду чашу с бодрящим напитком и тот выпил ее до дна. – Как ты себя чувствуешь? – заботливо спросил Павила.

– В голове шмели гудят… – ответил юноша. – И тело словно не мое.

– Прочитай молитву, славящую бога Еро! – приказал жрец.

Едва ворочая тяжелым языком, юный вайделот исполнил приказание (молитва была длинной), и Павила облегченно вздохнул: спасибо богам, с памятью, а значит, и с головой у Скуманда все в порядке.

– Хорошо, – молвил жрец. – А теперь отдыхай… – Он заботливо прикрыл юношу одеялом из барсучьих шкур и вышел наружу.

Там его дожидались Войшелк, Рыжий Лис и еще несколько охотников племени. Потеряй Скуманд рассудок, они должны были пойти по следам юного вайделота, убить его и принести тело в селение, чтобы похоронить со всеми подобающими жреца почестями. Конечно же юноша об этом не знал, но это была самая большая услуга и милость, которую только мог оказать ему наставник…

Несмотря на огромную усталость, Скуманд уснуть не мог. Он лежал с закрытыми глазами, и перед его мысленным взором проносился разноцветный калейдоскоп видений – практически вся его пока еще короткая жизнь. Откуда-то из потаенных глубин памяти вдруг появились и северные волки; ему почудилось, что он уже когда-то с ними встречался. Но мысли снова понеслись вскачь, и он оказался на берегу моря, в храме Прауримы, – как раз в тот момент, когда главная жрица Гиватта вручала ему оберег в виде волка с луной в пасти.

Ему вдруг стало жарко. Он только сейчас осознал, что от Гиватты исходила такая всеобъемлющая доброта, которую он не получал даже от своей кормилицы, Расы. А ведь Скуманд считал эту женщину, которая не отделяла его от своих детей, почти своей матерью. Почему Дайниди, как называл главную жрицу храма Павила, отнеслась к нему с такой теплотой и лаской? Ведь он знал от наставника, что вайделотки чураются мужчин и относятся к ним весьма прохладно. Это было загадкой…

А затем Скуманд мысленно перенесся в Самбию, в святилище Ромуве. Именно в нем происходила торжественная церемония его посвящения в вайделоты. Главное (и последнее)святилище всех прибалтийских племен находилось в роще, под открытым небом. Оно не имело стен, а в его центре находился огромный дуб толщиной более шести локтей и с такой густой кроной, что она не пропускала дождевые капли. Но самым удивительным было то, что дуб никогда не терял свою листву – он был вечнозеленым. Дуб окружали резные столбы с изображениями различных мелких божеств, на которые крепились широкие полотнища богато расшитой золотыми и серебряными нитями ткани. За эти занавеси могли заходить только криве-кривейто и старшие жрецы-вайделоты высшего посвящения.

Внутри дуба в отдельных дуплах стояли изваяния трех главных богов – Патоло, Перкуна и Потримпа. Перед державшим в руках стрелы идолом Перкуна, наряженным в желтые одежды, – с виду это был коренастый мужчина среднего возраста с грозным лицом красного цвета, черной вьющейся бородой и огненной короной на голове – в каменной чаше горел Вечный Знич, в котором сжигались жертвы. Для поддержания огня использовали только дубовые дрова, срубленные в Священной роще и сложенные около святого дуба в двенадцать отдельных куч, по одной на каждый месяц.

Символом юного Потримпа в зеленой одежде и венком из колосьев на голове была огромная змея, которая жила здесь же, в корзине, и питалась молоком. А под дуплом с идолом Патоло – он представлял собой пожилого бородача с лицом мертвеца в красном одеянии и с узкой повязкой вокруг головы, концы которой были связаны сзади, – лежали черепа человека, лошади и быка. Знич был перенесен в святилище Ромувы из храма в Арконе[35] после разграбления Рюгена крестоносцами и королем Дании Вальдемаром I Великим, правнуком великого киевского князя Владимира Мономаха и сыном киевской княжны Ингеборги Мстиславны.

Из рассказов Павилы юноша знал, что Ромуву основали братья-близнецы: герои Прутен, который и стал первым криве-кривейто, и Вайдевут. Состарившись, они принесли себя в жертву богам, бросившись в огонь перед священным дубом. По всей Судовии стояли столпы, посвященные братьям, которым поклонялись все племена. Столп Вайдевута назывался Ворскайте, а столп Прутена – Ишвамбрато. Были такие столпы и в Священной роще дайнавов.

За пределами рощи – вокруг нее – было построено целое селение, где кроме криве-кривейто жили вайделоты, жрецы более низкого ранга и разная прислуга. Кроме того, там находилось несколько гостеприимных домов (скорее длинных, просторных сараев с охапками сена вместо постели) для паломников – в Ромуве всегда было людно. Вайделоты поддерживали огонь в священном очаге, принимали и приносили жертвы, учили молодежь законам и рассказывали им о богах. В общинах единоверцев они совершали разного рода ритуалы, организовывали праздники, нередко выступали судьями в тяжбах.

Если огонь по недосмотру гас, это считалось великим бедствием, и жрец-вайделот платил за этот промах своей жизнью – его сжигали живьем. Чтобы снова возродить Вечный Знич, жрецы добывали огонь из священного кремня, который находился в правой руке Перкуна, затем ползли на коленях к жертвеннику и зажигали дрова, используя трут, освященный криве-кривейто.

Главный жрец Ромувы был настолько уважаемым человеком, что его послы, несшие особый знак – кривуле (кривую палку либо жезл), получали любую помощь на землях балтийских племен и принимались с большими почестями. Когда он умирал, из числа наиболее почтенных вайделотов выбирался новый главный жрец. В святилище присылали дары и жертвы пруссы, литовцы, курши, латгалы, эсти, кривичи и другие, более мелкие племена. В Ромуве проходили воинские сборы пруссов и здесь же, в тайных пещерах, хранилась их казна.

Скуманд и Павила добирались до Ромувы на лошадях. Старец чувствовал себя не очень хорошо и боялся, что не выдержит длинный путь по бездорожью, если они пойдут пешком (тем более, что им нужно были нести нелегкий груз из обязательных даров и жертвоприношений). Поскольку прямой дороги не было, вайделоту и его ученику пришлось ехать зигзагами, кружа по бесчисленным лесным тропам, где проложенным зверьем, а где и человеком, поэтому до Ромувы они добирались долго, почти две недели. За это время Павила, который подкреплялся различными настойками целебных трав, ожил и приободрился.

Однажды, когда до Ромувы оставался день пути, они проезжали мимо большого озера, посреди которого находился остров. Лошадки, которые уже едва плелись от усталости, вдруг пошли гораздо резвее, а одна из них пронзительно заржала. Ответом ей было лошадиное ржанье со стороны острова. В ответ на недоумевающий взгляд юноши старый вайделот сказал:

– Это гонтина – храм Свентовита[36]. Там же в крытой конюшне содержится его белый священный конь. С другой стороны от нас – отсюда не видно – есть мост, который соединяет остров с сушей. Но так просто на этот мост не ступишь. Прежде нужно пройти двенадцать врат, которые днем и ночью охраняет бдительная стража. Больше трех человек за один раз на остров не пускают. Раньше гонтина находилась в Арконе, и тоже на острове посреди озера, но король Вальдемар, этот цепной пес тевтонцев, разрушил ее, и пришлось перенести храм Свентовита в нашу Пущу. Боги наказали Вальдемара за святотатство; он пробыл на престоле всего три года, а затем его изгнали.

– Мы зайдем в гонтину? – с надеждой спросил Скуманд.

– Нет! – отрезал Павила. – Наша цель – Ромува.

На этом их разговор закончился, и они продолжили свой путь, как и прежде, – в молчаливых размышлениях. Каждый думал о своем. Мысли старого вайделота вертелись в основном вокруг предстоящей встречи с криве-кривайто. Они давно знали друг друга, но их отношения всегда были натянутыми. Причина тому была проста, как выеденное яйцо: когда выбирали нового главного жреца, половина вайделотов высшего посвящения отдали предпочтение Павиле. Тем не менее резную кривулю, украшенную драгоценными каменьями, – жезл, владелец которого обладал огромной властью над прибалтийскими племенами, – он не получил. Не хватило всего лишь одного голоса. Павила и многие другие вайделоты подозревали какую-то хитрость, но сделанного не воротишь.

Что касается Скуманда, то он, немного поразмыслив, сообразил, почему Павила не захотел посетить храм Свентовита. В гонтине им пришлось бы изрядно облегчить тюки с жертвоприношениями, которые они везли на лошадях, чтобы достойно представить себя в Ромуве – цена посвящения в вайделоты была немалой…

Криве-кривайто был в белых одеждах и в митре, украшенной галунами, золотыми цепочками, бисером и драгоценными каменьями. На верху митры светилось, словно маленькое солнце, золотое яблоко. Его правое плечо украшала богато расшитая золотыми и серебряными нитями перевязь с мистическими надписями и знаками Перкуна. Он был подпоясан широким поясом из тончайшего белого полотна, который обвивался вокруг талии сорок девять раз (это Скуманд знал точно). А еще юноше было известно, что под одеждами, на груди, главный жрец носит крохотное изображение Пеколса – идола бога ада. Если он в гневе кому-нибудь показывал его, человек на белом свете долго не заживался.

Перед криве-кривайто служки несли посох, оканчивавшийся тремя кривулями особой формы, в месте соединения которых были прикреплены три разноцветных матерчатых лоскута овальной формы. При виде верховного жреца Павила и Скуманд пали ниц. В такой позе им пришлось пробыть довольно долго, гораздо дольше, чем следовало бы. Павила лишь покорно вздохнул – это была мелкая, ничтожная месть криве-кривайто.

Что ж, ради Скуманда можно и потерпеть, хотя он уже расслышал недовольный шепоток среди вайделотов высшего посвящения, окружавших главного жреца.

Павила был слишком уважаемым представителем жреческого сообщества, чтобы так с ним поступать. Да и племя дайнавов, которое он окормлял, было многочисленным и его воины составляли немалую часть войск князя Судовии.

До этого Павиле и Скуманду пришлось трое суток поститься, довольствуясь только водой. Зная этот обряд достаточно хорошо, старый вайделот по мере приближения к Ромуве заставил юношу довольствоваться малым, чтобы желудок привык к голодному пайку. Поэтому голодание перед посвящением Скуманд перенес спокойно. Он даже не думал о еде. Его больше волновал процесс предстоящего таинства. Из рассказов Павилы он знал, что бывали случаи, когда соискатели столь почетного сана отправлялись домой ни с чем.

Но до этого не дошло. Похоже, вид широкоплечего, статного Скуманда, говоривший, что из него получится отличный боевой вайделот, подействовал на криве-кривайто умиротворяюще. Он благосклонно кивнул, когда Павила и его ученик поднялись на ноги, и начал церемонию посвящения.

Сначала в жертвенный костер добавили дров и искры Знича взметнулись к звездам (все происходило вечерней порой, когда солнце скрылось за горизонтом). Павила и Скуманд принесли жертвы богам – бросили в огонь хлебные зерна и вылили ковшик меда от пчел из Священной рощи дайнавов.

По окончании жертвоприношения вайделоты высшего посвящения, седые благообразные старцы с длинными бородами, сняли со Скуманда все одежды. Как и криве-кривайто, они надели белые туники, а на головах у них были венки, сплетенные из листьев священного дуба и различных ароматных трав. Потом его усадили в бочку, выдолбленную из цельного дубового ствола, и налили в нее ключевой воды. Все это время криве-кривейто бормотал молитвы, а жрецы рангом пониже размеренно колотили в барабаны, представлявшие собой дубовые чурки, полые внутри и обтянутые сырыми звериными шкурами.

Когда Скуманд вылез из купели, его вытерли насухо, а затем умастили тело какой-то мазью с сильным незнакомым запахом, которая почти мгновенно впиталась в кожу. А затем новоиспеченный вайделот получил одежду, полагающуюся его сану, – исподнюю рубаху из удивительно мягкого тонкого полотна и длинный черный плащ, похожий на сутану христианских священников. Это одеяние было окаймлено белой полотняной тесьмой, застегивалось на груди на три пуговки, имело три пары белых шнуровых петлиц, оканчивающихся кистями, и белый полотняный пояс, застегивающийся на пряжку. По низу одежды были нашиты пучки звериных волос длиной с человеческую ладонь.

После того как Скуманд облачился, к нему подошел сам криве-кривейто, и, благосклонно улыбаясь, надел ему на шею бронзовый торквес[37] – знак высокого жреческого сана. Такие же торквесы имели все вайделоты, присутствовавшие на посвящении, только у главного жреца он был золотым, а у остальных (в том числе и у Павилы) – серебряные.

Раздались ободряющие возгласы, все вайделоты начали обнимать Скуманда, приветствуя нового собрата, а затем послышалось блеяние черного козла, который должен был стать жертвой трем богам Ромуве. Кровь из перерезанного горла животного бурной струей хлынула в глиняную чашу, криве-кривайто с торжественным видом взял ее в руки и вылил содержимое ритуальной чаши в костер. Снова раздались крики вайделотов, восхвалявших своих божеств, а служки тем временем сноровисто сняли с козла шкуру, выпустили из него внутренности и разрезали мясо на куски.

Обычно после боевых походов жертвой служил плененный враг. Хранители Знича сжигали его дотла – вместе с конем и воинским снаряжением. На том же костре обращалась в пепел и треть захваченной добычи. Но в данный момент пришлось отдуваться специально взращенной для таких случаев животине. Стадо козлов выпасали в Священной роще неподалеку от озера с гонтиной Свентовиту, а когда они достигали годичного возраста, их начинали откармливать в тесных загонах различными злаками и кореньями и поить пивом. Мясо животных после таких процедур не было жилистым, становилось жирным и очень вкусным.

В Знич опять подбросили поленьев и вайделоты начали перебрасывать куски мяса с одной стороны костра на другую, чтобы они не обуглились, а лишь хорошо зажарились. Скуманд ждал, что жрецы начнут колотить друг друга палками и каяться в грехах, как это делали дайнавы в таких случаях, но в Ромуве этот ритуальный обычай, похоже, был не в чести.

Процесс жарки был длительный, зато мясо получилось восхитительным. Служки расстелили ковры за пределами святилища, и вайделоты принялись пировать. Кроме козлиного мяса были поданы хлебцы, лесные орехи, сваренные в меду, фрукты, хмельной мёд и отменное пиво. Оно не было густым, как обычно, имело очень приятный вкус и быстро било в голову. Павила движением своих густых бровей сразу же предостерег новоиспеченного вайделота, чтобы тот не сильно налегал на этот коварный напиток. Но все равно Скуманд, хоть и выпил совсем немного, изрядно захмелел, и в какой-то момент его существо устремилось ввысь, к звездному небу.

Свершилось! Он, найденыш без роду-племени, стал вровень с самыми знатными мужами Судовии! Голова была не в состоянии осмыслить чувства, которые бурлили в душе юноши. Он чувствовал, что это еще не все перемены; будущее одновременно и пугало юного вайделота и манило…

Сон пришел к Скуманду незаметно и неожиданно, мигом избавив его от воспоминаний. В нем не было даже намеков на сновидения – одна лишь черная пустота.

Глава 11

Прусский знахарь

Вагенбург[38] скрипел так, будто собирался рассыпаться на части, а его колеса, казалось, находили даже мельчайшие кочки на совершенно скверной дороге. Несчастный монах стенал и чесал побитые бока в отличие от менестреля, которому все было нипочем. Он лежал на груде воинского снаряжения и мысленно был на небесах, порхал среди пушистых и мягких тучек, – Хуберт, не теряя времени даром, сочинял очередную балладу. Поэтому все неудобства путешествия внутри грохочущего ящика казались ему миленькими пустяками по сравнению со сражением с бестолковыми рифмами, которые никак не хотели подчиняться его вдохновенному порыву.

Обоз Тевтонского ордена, в котором находились и наши приятели, направлялся в сторону главной крепости пруссов Хонеды, которая стояла на берегу Фришес Хафф – изрядно заболоченного Фришского залива[39]. После приснопамятного рыцарского турнира в Эльбинге маршал Дитрих фон Бернхайм отправил к крепости два хорошо снаряженных военных корабля «Пилигрим» и «Фридланд», подаренные ордену макграфом мейсенским Генрихом III и братьями ордена и примкнувшими к ним рыцарями-крестоносцами из европейских стран.

Скрытно высадившись на берег, отряд неожиданно напал на немногочисленную прусскую рать. После недолгого боя пруссы отступили в крепость, которую тевтонцам не удалось захватить с ходу. Рыцари и кнехты не имели необходимого для штурма укреплений осадного снаряжения, поэтому напали на ближайшие прусские поселения и разграбили их. Взяв богатую добычу, крестоносцы начали грузить ее на лодки. Но в это время к пруссам подошло подкрепление, и они неожиданно атаковали вражеских воинов, перебив большую часть высадившегося отряда. Остальных загнали в воду и захватили в плен. Рыцари, уже переправившиеся с берега на корабли, не могли прийти на помощь своим товарищам из-за отсутствия лодок, и лишь наблюдали в бессильной ярости, как они гибли.

Однако ценность самой Хонеды для дальнейшего завоевания прусских земель была неоспоримой, и спустя год крестоносцы снова двинулись в поход, но на этот раз основная часть большого войска шла посуху. На кораблях везли лишь припасы и осадные орудия. Будучи неплохим военачальником, Дитрих фон Бернхайм понимал, что быстро взять Хонеду не удастся, а значит, его воинству предстоит осада, возможно, длительная, поэтому придется возле крепости обустраивать лагерь, притом по всем правилам воинского искусства – высокий тын на валах с прочными воротами и глубокий ров у его подножья.

Маршалу хорошо было известно, как ловко пруссы управляются с луками и как далеко они метали свои короткие копья – сулицы. Их внезапные нападения, часто ночью, могли стоить жизни не одному кнехту и рыцарю. Наконечники прусских стрел свободно пробивали кольчужные хауберки[40], а сулицы могли держать только щиты. Но ведь не будешь сутками носить тяжелый щит. И еще хорошо бы знать, откуда прилетит стрела или метательное копье.

Поэтому Дитрих фон Бернхайм приказал построить два десятка вагенбургов. Во-первых, они нужны были для обустройства бивака, чтобы защитить тевтонцев от нападений во время походного марша, а во-вторых, вагенбурги с бойницами для стрелков, встроенные в тын воинского лагеря, могли служить чем-то вроде сторожевых башен.

Боевой воз, в котором ютились монах с менестрелем, представлял собой грубо сколоченный ящик трапециевидной формы (его дно было уже, чем верх) из плохо остроганных толстых досок на высоких колесах. С одной стороны вагенбурга были прорезаны четыре треугольные бойницы, а с другой – имелась откидывающаяся дверка – трап.

Кроме того, по всей длине днища вагенбурга на цепях крепилась свободно висящая длинная доска, которая во время движения поднималась и крепилась к борту повозки, чтобы не мешать движению. Когда боевой воз становился на позицию, доска опускалась, ее закрепляли колышками, и после этого пролезть под ним не было никакой возможности.

Для большей безопасности находившихся в вагенбурге воинов-стрелков со стороны, обращенной к врагам, дополнительно подвешивались еще и деревянные щиты. А в самой повозке имелся ящик, наполненный камнями для пращ (которые можно было метать и руками, если закончатся стрелы, а враг будет совсем близко). В данный момент вагенбург был загружен всякой всячиной, и места для его пассажиров явно было маловато, что не особо их удручало – по бездорожью лучше плохо ехать, чем хорошо идти. Особенно это касалось отца Руперта, который благодарил Бога за такую милость, – не топать на своих двоих вместе с кнехтами и слугами рыцарей, а путешествовать (если не считать тряски) весьма комфортно.

Впрочем, как раз в этом моменте его небесный покровитель был не при делах. Все обустроил Хуберт. Оказалось, что возница вагенбурга – завсегдатай харчевни Мохнатого Тео и большой почитатель его таланта, а уж когда менестрель предъявил «проездной билет» – кувшин доброго вина, места в повозке им были предоставлены до самой Хонеды. Конечно, брать пассажиров возницам изрядно загруженных вагенбургов категорически запрещалось, чтобы сильно не утомлять тягловых лошадок, но на какое только нарушение правил и приказов не пойдешь, чтобы прислужить людям искусства. А уж про святого отца и говорить нечего…

Обоз был слабым местом тевтонского воинства. Он растянулся почти на половину германской расты[41], и защита его во время движения в случае нападения сильного отряда пруссов была весьма сложной задачей. Впереди и сзади обоза ехали рыцари и их оруженосцы, а рядом с повозками топали кнехты, полубратья и прочие слуги. Только маркитанты, без которых любой поход считался немыслимым, поскольку торговцы были блистательными снабженцами, – восседали в своих крытых фургонах, поглядывая свысока на серую массу изрядно уставших вояк.

Возница дал менестрелю и монаху кусок широкой рогожи, сплетенной из мочала, которой они укрывались от непогоды и разных опасностей – вдруг какому-нибудь любопытному вояке вздумается заглянуть внутрь повозки. Когда приближался конник, возница стучал кнутовищем по борту вагенбурга, и его пассажиры тут же прятались под рогожу.

У сидевшего на передке возницы, недалекого малого из Тюрингии, голова шла кругом от разговоров святого отца и менестреля, коротавших время за философическими спорами.

– …Стремление к Богу и познание его возможно главным образом через внутренний опыт, – витийствовал отец Руперт. – Стремление к Богу – это есть естественное чувство человека.

– Согласен, – быстро подхватил его мысль менестрель. – Но если это так, то почему пруссов, у которых другие боги, мы насильно обращаем в христианскую веру? Ведь они тоже люди и тоже познают Бога через внутренний опыт. И он у них никак не меньший, чем у нас.

– Есть два пути познания Бога – философский и богословский, – снисходительно улыбнулся монах. – Философия в своем познании исходит из вещей и затем по ступенькам восходит к Богу. Путь богословский, наоборот, исходит из откровения, из того, как нам дается в откровении знание о Боге, и затем уже происходит нисхождение к животному миру. Богословие ведется светом Божественного откровения, философию ведет естественный свет разума. Идолы пруссов – это дьявольское заблуждение.

– То есть, по-вашему, несчастные дикари еще не доросли до философского пути познания истинного Бога, – с иронией сказал Хуберт. – И вы, ваша святость, минуя этот важный этап в становлении человеческой личности, сразу же пытаетесь втюхать им богословские догмы. Однако! Это все равно, что сеять рожь зимой, по заснеженному полю.

– Богословие ведется светом божественного откровения, философию ведет естественный свет разума. Но эта самостоятельность философии кажущаяся, потому что в действительности каждый человек пользуется некоторым критерием истинности, который исходит из божественного откровения. Поэтому разум может пользоваться своими истинами лишь при помощи сверхъестественной помощи. В этом и состоит моя главная задача – дать неразвитому разуму диких пруссов надлежащую опору на откровение. Пока они пользуются своим разумом самостоятельно…

– Если вы попадетесь в руки лесным дикарям, – перебил его, посмеиваясь, Хуберт, – они вмиг докажут вам, что их разум достаточно развит. Хотя бы для того, чтобы отправить вас на костер аки жертвенного агнца.

– Свят, свят! – замахал испуганно руками монах. – Спаси и сохрани нас, Господи!

– А по-моему, святой отец, вы ставите телегу впереди лошади. Сначала нужно объединить пруссов под началом ордена, притом без ненужных жестокостей. Ведь милосердие – лучший путь к душе любого человека, даже дикаря. А затем постепенно развивать его разум, чтобы божественное откровение не знало преград.

Отец Руперт собрался что-то возразить, но тут раздался условный стук, и они быстро спрятались под рогожу. Спустя какое-то время над их головами раздался знакомый голос:

– Эй, улитки, выползайте на свет ясный! Я притащил вам корм.

Откинув рогожу, Хуберт увидел хитрую физиономию Эриха, оруженосца Ханса фон Поленца. Они договорились, что тот будет приносить им еду и пиво. Конечно же продукты большей частью были ворованными, однако платить за услугу все равно приходилось, и немало, – Эрих был тот еще проходимец.

Тем не менее менестреля такой оборот дел вполне устраивал: еда в войске крестоносцев строго нормирована, посторонним она не полагалась, и ее можно было купить разве что у маркитантов, однако те продавали все втридорога, поэтому услуга Эриха и впрямь подвернулась весьма кстати. А монет у менестреля, которому Ханс фон Поленц отдал свой долг (да и на пиру он неплохо подживился), было больше, чем нужно, но Хуберт относился к презренному металлу с легким сердцем. У него была безотказная кормилица – лютня и талант певца, который всегда и везде дорогого стоил.

Но оставим на время наших приятелей и поищем рыцаря Ханса фон Поленца. После победы на рыцарском турнире над тевтонцем Буркхардом фон Хорнхаузеном юноше казалось, что наконец взошла его звезда и удача будет сопутствовать ему все время. Однако своенравные Норны[42] (при всей своей набожности в глубине души Ханс оставался язычником) решили по-своему. Он неожиданно заболел какой-то непонятной болезнью, и когда рыцари грузились на корабли, Ханс валялся в своем шатре без памяти. Жар сжигал его тело, и в редкие мгновения просветления сознания он с трудом мог дойти до нужного места, опираясь на Эриха.

Лекари тевтонцев даже опасались, что у него какая-то заразная болезнь, непохожая на чуму (иначе Ханса немедленно удалили бы далеко за пределы Эльбинга), но, посоветовавшись, решили, что это просто лихорадка, которая иногда случается у людей при перемене климата. Подобные вещи часто случались в Палестине, поэтому небольшой переполох среди лекарей вскоре утих, и они оставили юного рыцаря в покое, посоветовав Эриху поить его подогретым вином со специями и прикладывать к голове холодные компрессы. На этом вся их врачебная помощь и закончилась.

Когда Хуберт и отец Руперт, наслаждавшиеся своей славой среди жителей Эльбинга, наконец заглянули в шатер Ханса фон Поленца (им конечно же не хватило места на кораблях, хотя они и рвались отправиться вместе с рыцарями к Хонеде), то застали там ужасную картину – от крепкого здорового юноши остались одни бледные мощи, он часто бредил, и по его виду можно было заключить, что Ханс уже не жилец на этом свете. Эрих, роняя слезу, так и заявил. Он жалел не столько своего господина, сколько себя – как ему теперь быть, к кому прислониться?! Будущее виделось ему ужасным.

– Вытри сопли и успокойся! – грубо сказал Хуберт оруженосцу, проверив пульс рыцаря; он был слабым, но ровным.

Его наставник в юности, Хромой Барт, ко всем своим достоинствам, был еще и знахарем – жизнь заставила. В походах обычно не хватало опытных лекарей (их было очень мало и они дорого стоили), и лечиться приходилось в большинстве случаев народными методами. Только операции делали лекари-профессионалы – отнимали ноги и руки, зашивали раны.

Хромой Барт заставил Хуберта назубок вызубрить разные полезные сведения из народной медицины, что впоследствии не раз помогало менестрелю в разных жизненных ситуациях. Поэтому он быстро смекнул, что болезнь юноши больше душевного свойства и не имеет отношения ни к какой заразе. Похоже, турнирные волнения вышли чересчур впечатлительному Хансу фон Поленцу боком, ведь не каждый день приходится молодому рыцарю сражаться с такими знаменитостями, как Буркхард фон Хорнхаузен, и тем более – побеждать их.

Первым делом Хуберт послал монаха и бестолково суетившегося Эриха (в качестве охраны) в лес надрать ивовой коры. Затем он мелко покрошил кору, залил водой и кипятил до тех пор, пока жидкости в котелке осталось совсем немного. После этого, процедив отвар и добавив в него меда, дал это питье рыцарю. Напиток получился чудодейственным; впервые за несколько дней Ханс уснул, как убитый, и проспал остаток дня и ночь без привычного бреда. Жар немного спал, но Хуберт строго-настрого приказал Эриху почаще менять на голове рыцаря повязки, смоченные в холодной воде. На другой день он лично нарвал шишек хмеля и сделал настойку, добавив в нее немного вина. Испив настойки, Ханс немного поел (к большой радости Эриха – до этого его господин напрочь отказывался от еды и он кормил его едва не насильно) и забылся в полудреме.

Менестрель долго присматривался к измученному болезнью лицу Ханса фон Поленца, затем тяжело вздохнул, сокрушенно покачал головой и вышел из шатра.

– Здесь требуется другой лекарь, – заявил он отцу Руперту. – Бедному Ханси нужно лечить не тело, а душу. Но в этом вопросе я, увы, не мастак.

– Это моя забота, сын мой, – решительно заявил монах. – Велика сила Господа нашего, он не откажет этому безгрешному юноше в своих милостях.

– Э-э, святой отец, не так быстро! – Хуберт решительно преградил вход в шатер. – Время отпевать еще не пришло. Вместо того чтобы помочь ему, вы можете навредить.

– Чем может навредить бедному юноше слово Божье?!

– Конечно же оно поможет… если только вы будете молиться за здоровье рыцаря в храме. Ведь давно известно, что чем ближе к Богу, тем молитва действенней. А уж в церкви ордена наш Господь будет от вас на расстоянии вытянутой руки.

– М-м… – пожевал губами в некоторой растерянности монах. – В твоих словах, сын мой, есть толика правды…

– Так чего же вы ждете? Поторопитесь! Иначе вместо Божьей благодати к Хансу фон Поленцу может пожаловать сарацинский ангел смерти Азраил, чтобы утащить его в свой ад. Он так и ждет, когда душа православного рыцаря, защитника истинной веры, покинет бренное тело. Азраил такой же мстительный, как и все сарацины.

Монах, совсем обалдевший от слов менестреля, взбрыкнул, как лошадь, и помчался в крепость, а мрачный Хуберт неторопливой походкой направился к харчевне Мохнатого Тео. Мысль, которая появилась у него в голове совершенно внезапно, постепенно начала обретать определенные очертания. Если кто и в состоянии помочь бедному Хансу фон Поленцу, так это только Мохнатый Тео, который был в очень хороших отношениях с язычниками, обращенными в христианство. Он часто бесплатно подкармливал этих бедолаг, и они относились к нему с доверием.

– Что-то случилось? – встревожился Тео, увидев мрачного Хуберта.

Харчевник был на седьмом небе от радости, что менестрелю не нашлось места на кораблях, отправлявшихся к Хонеде. Благодаря таланту Хуберта его харчевня стала приносить большой доход. Все жители Эльбинга стремились послушать песни заезжего жонглера, тем более, что он больше пел не баллады, которые любили слушать рыцари, а собственные творения, в которых выступал простой народ. Некоторые песенки вполне могли привести Хуберта на костер инквизиции, но святые отцы не торопились отправляться в эти варварские края, потому что пруссы тоже были большими любителями сжигать иноверцев, в особенности христианских проповедников, заживо.

– Случилось… – буркнул Хуберт и тяжело плюхнулся на лавку. – Вина! Только не той паршивой кислятины, которой вчера меня потчевала Гризелда.

Тео самолично принес заказ и уселся напротив менестреля. Он ждал новостей. Хуберт осушил одним махом вместительный кубок (его по-прежнему угощали бесплатно) и, немного помолчав, сказал:

– Рыцарь Ханс фон Поленц сильно заболел…

– Уф! – Харчевник с облегчением откинулся назад. – А я думал, что у нас какие-то большие неприятности. Суум куикве, – щегольнул он латынью (в свое время юный Тео был в услужении у епископа). – Каждому свое, – перевел он для верности; вдруг менестрель не столь образован, как представлялся. – В крепости есть хорошие лекари, они вылечат его.

– Facileomnes, cumvalemus, rectaconsiliaaegrotisdamus – когда мы здоровы, то легко даем советы больным, – парировал его «ученость» Хуберт. – Вы можете дать гарантию, что всегда будете в полном здравии? Нет? То-то же… И потом, разве вас не волнуют беды и хвори защитников веры?

Харчевник несколько смешался и осторожно ответил:

– Да… в какой-то мере. Но, если между нами, меня больше интересуют мои дела.

– Кто бы в этом сомневался… – Хуберт язвительно хохотнул. – Однако в этот раз вам придется выступить в роли доброго Рюбецаля[43].

– Как это?

– Очень просто. Лекари тевтонцев оказались не на высоте. Поэтому нужно искать какой-то другой выход, иначе рыцарь помрет. Чего очень не хотелось бы – он вполне приличный юноша, еще не испорченный жестокостями войны. Теперь что касается лично вас. Для меня не секрет, что вы тесно общаетесь с пруссами, принявшими христианство. А среди них есть сильные знахари, которые могут лечить почти все болезни. Я это точно знаю. В частности, болезни духа. Поэтому мне нужно, чтобы вы нашли такого кудесника и свели его со мной. – Заметив, что харчевник замялся, он тут же добавил: – За это я готов месяц работать на вас бесплатно. Договорились?

– По рукам! – обрадованно воскликнул Мохнатый Тео.

Нужно сказать, его сильно беспокоил аппетит отца Руперта, рот которого не закрывался, а брюхо было бездонным. Но избавиться от этого обжоры он никак не мог, потому что Хуберт выставлял его своим помощником. Представив постное лицо монаха, когда тот узнает эту новость, харчевник ехидно хихикнул, – он был уверен, что неприхотливый в еде менестрель (правда, этого нельзя было сказать в отношении пива и вина), невольный кормилец святого отца, сильно урежет ему паек.


Спустя два дня после этого разговора в Эльбинге появился татуированный с головы до ног дикарь в странной одежде из тканевых лоскутов и птичьих перьев, подпоясанной сыромятным ремешком с бычьими кистями на концах. На его лохматой, давно не чесанной башке красовалась изрядно потертая шапка из меха выдры, ноги были обуты в лыковые лапти, а на плече висела туго набитая кожаная сумка. Несмотря на дикий вид и почтенный возраст, глаза лесного жителя были живыми, умными, а взгляд востер. Он разговаривал на ломаном немецком языке, благодаря чему кнехты не бросили его сразу же в темницу крепости, а отвели, как он просил, к Мохнатому Тео. Они даже не отобрали его «оружие» – большой нож, болтавшийся у пояса, потому что он оказался костяным.

И примерно через час он уже находился в шатре Ханса фон Поленца. Увидев странного «лекаря», Эрих ужаснулся.

– Я не позволю!.. – от неожиданности вскричал он петушиным фальцетом.

– А умереть своему господину ты позволишь?! – окрысился на него менестрель. – Он стал совсем доходягой. Хорошо, хоть есть стал, да в бреду не мечется.

– Ну так и лечи его дальше! У тебя ведь получается.

– Нашел лекаря… Это я от безысходности вспомнил кое-что. А больше – все. Я человек искусства, здесь же нужен толковый знахарь. И должен тебе сказать, у пруссов лекари почище наших. Они с того света человека могут достать.

– Откуда знаешь?

– Оттуда! – отрезал Хуберт, постучав себя костяшками по голове. – Все, проваливай, не мешай процессу.

– Но ведь этот дикарь – безбожник! – Эрих пустил в ход последний аргумент.

– Надеюсь, ты не станешь доносить в консисторию[44] Тевтонского ордена, что твоего господина пользовал идолопоклонник, чтобы рыцарем занялась святая инквизиция? Повторяю: только этот знахарь может вылечить рыцаря! Уж поверь мне. А ежели сомневаешься, расспроси Мохнатого Тео. Он тебе много чего расскажет о пруссах. Они, конечно, дикари и нехристи, но близки к божественной природе, которая есть наиглавнейший целитель человека. И потом, преподобный отец Руперт в данный момент находится в церкви ордена и истово молится за скорейшее выздоровление рыцаря. Так что не беспокойся, твой господин под защитой высших христианских сил. Ну все, все, проваливай из шатра! Видишь, знахарь начинает проявлять нетерпение.

Нужно отметить, что по поводу святого отца менестрель несколько погрешил против истины. Правда, по незнанию истинного положения дел. Отец Руперт и впрямь находился в крепости, только не в церкви, а на кухне тевтонцев. Быстренько отбарабанив в церкви молитвы во здравие рыцаря Ханса фон Поленца, он тихой мышкой шмыгнул в кухонное помещение, где его уже ждал кухмистер.

На пиру главный повар отнесся к монаху и менестрелю не очень приветливо – из-за обилия забот, но когда святой отец однажды побеседовал с ним на разные отвлеченные темы, кухмистер проникся к нему не просто дружескими чувствами, а христианской любовью. Это только менестреля монах никак не мог достать своими проповедями, но других людей он вмиг опутывал незримыми путами своего краснобайства, и потом мог лепить из них все, что угодно, – язык у отца Руперта, несмотря на некоторую медлительность натуры, был подвешен отменно. На кухне его всегда ждала кружка пива и еда – пусть не изысканная, но достаточно сытная.

После того как Мохнатый Тео договорился с Хубертом, что тот будет месяц работать без содержания, он сразу же прекратил кормить менестреля и монаха бесплатно – так сказать, авансом. Плутоватый жонглер не стал с ним спорить, благоразумно решив, что месяц – это недолго, и когда пробьет нужный час, он сдерет с харчевника три шкуры. Да и денежки у него водились, поэтому он не сильно переживал, что отощает. К тому же у менестреля всегда была отличная возможность подхарчиться и выпить, присев за чей-нибудь стол. А поскольку он стал в Эльбинге выдающейся личностью, приглашения разделить трапезу сыпались на него со всех сторон.

Чего нельзя было сказать про отца Руперта. Увы, менестрель не мог таскать его за собой везде, как комнатную собачку, поэтому несчастный монах сидел где-нибудь в уголке харчевни, жевал постное мясо, запивая его скверным пивом, и пожирал глазами ухаря-менестреля, который после каждой второй или третьей по счету песни поправлял свое здоровье кубком доброго вина и закусывал свежим жарким с чужого стола.

Когда монах заикнулся, что неплохо бы выделить ему на обеды в харчевне денежек побольше, Хуберт не стал грубить, хотя мог бы ответить просто: «А с какой стати, ваше преподобие? По-моему, я не состою с вами в родственных отношениях и уж тем более не подписывался кормить всех бездельников, встретившихся мне по пути».

Он всего лишь надел на себя постную маску ханжи и сказал: «Святой отец, между прочим, грех чревоугодия стоит пятым в списке семи смертных грехов. Он – подобие греха алчности, когда человек жаждет многого и при этом распускает себя, теряет силу воли, ум и приходит в итоге к греху уныния. Придется вам потерпеть, ведь денег у меня немного, а что будет дальше, знает только Господь». Поэтому предложение кухмистера приходить к нему для душещипательных бесед почаще отец Руперт воспринял как дар небес.

Прусский знахарь-вайделот внимательно осмотрел Ханса фон Поленца, который был в забытьи, провел несколько раз руками над ним, не касаясь тела, и сказал:

– Я берусь его лечить. На нем нет крови моих братьев.

«Пока нет…» – печально подумал Хуберт.

Знахарь попросил менестреля принести кувшин горячей воды, затем в чашу, сделанную из какого-то диковинного камня – молочно-белого, с розоватыми и коричневыми прожилками, – отсыпал несколько щепоток разноцветных порошков из доброго десятка кожаных мешочков, залил их водой, тщательно взболтал гусиным пером (жидкость в чаше даже запенилась) и заставил рыцаря выпить эту дьявольскую смесь. Бедняга, до этого вялый и апатичный, вдруг рыкнул, как зверь, и резко сел, безумно вращая округлившимися глазами, которые, казалось, готовы были выскочить из орбит.

«Ой-ей! – подумал испуганный менестрель. – А что, если после этого “лечения” рыцарь умрет? Тогда все, конец, меня вздернут на первом попавшемся суку. На кой ляд ты, дурень, связался с этим дикарем?! Уж не дьявол ли нашептал тебе мысль обратиться за помощью к варварам-идолопоклонникам?»

Тем временем прусский знахарь разжег некое подобие кадильницы, шатер наполнился отвратительно пахнущим дымом, и прусс, бренча колокольчиком, начал прыгать вокруг ложа с больным рыцарем, исполняя некое подобие вакхического танца. Хуберт, которого оттолкнули в сторону, дабы он не мешал, несколько раз чихнул и, чувствуя, как с головой начало твориться что-то непонятное, поторопился выскочить наружу, где неприкаянно топтался Эрих.

– Ну что там? – с надеждой спросил он менестреля.

– Лечит… – хмуро буркнул Хуберт, одним ухом прислушиваясь к тому, что творилось за тонкими стенами шатра;он был весь в сомнениях и терзаниях.

Изнутри послышались завывания знахаря, который начал распевать какие-то варварские гимны, как показалось менестрелю. Так продолжалось довольно долго. Эрих, у которого не хватало терпения, порывался несколько раз хотя бы одним глазом заглянуть в шатер, чтобы увидеть, чем занимается знахарь, но менестрель не позволил. Наконец кошачьи вопли варвара затихли, и он совершенно тихо и неожиданно нарисовался на фоне шатра, будто из-под земли выскочил. Эрих даже шарахнулся от него в сторону.

– Злой дух покинул тело рыцаря, – на ломаном языке сказал знахарь. – Посмотрите…

Менестрель и Эрих вошли в шатер и увидели изрядно исхудавшего рыцаря, который рылся в ворохе одежды, разыскивая свои портки. Он все еще был бледен, но бодр, а когда увидел Эриха, то рявкнул:

– Какого дьявола ты не принес мне поесть?! Тащи сюда жаркое и побольше вина. Да поторапливайся!

Обрадованного оруженосца словно ветром вымело из шатра, но тут его поймал за руку менестрель и, кивнув в сторону знахаря, властно сказал:

– Заплати за услугу!

Тяжело вздохнув, Эрих полез в свой кошелек, достал медную сарацинскую монетку, которая была в ходу среди рыцарей-крестоносцев, и положил ее на заскорузлую ладонь дикаря. Но в руке знахаря она долго не задержалась. Он с негодованием бросил ее под ноги оруженосцу и снова требовательно протянул к нему ладонь. Эрих хотел было возмутиться от такой наглости, но тут менестрель бесцеремонно отобрал у него кошелек, выудил оттуда три серебряных генуэзских гроссо[45] и дал их знахарю. Тот попробовал одну монету на зуб, оскалился по-волчьи, – наверное, это он так улыбался – и сказал:

– Щедрость – дар богов. Возьми это, – он протянул Хуберту кожаный мешочек со снадобьем. – Будешь давать рыцарю по щепотке три раза в день перед едой. Можно не с водой, а с пивом или вином. Поить ровно семь дней. После этого наступит полное выздоровление.

– Благодарю тебя… – менестрель вежливо поклонился.

Знахарь присмотрелся к нему внимательней и вдруг сказал:

– Ты хороший человек, поэтому мой тебе совет – держись подальше от воды.

С этими словами он быстрым шагом направился к околице селения, где воины-стражи сделали вид, будто его не заметили, и вскоре исчез за поворотом дороги. Эрих побежал в харчевню, чтобы принести обед своему господину, а несколько смущенный менестрель еще долго смотрел вслед знахарю, хотя того уже и след простыл. Что этот дикарь имел в виду, когда предупредил его, чтобы он держался подальше от воды?

Глава 12

Морок

Весна в Пущу пришла ранняя, и уже в конце месяца первоцвета закипела работа на полях. Несмотря на то, что дайнавы жили среди лесов и мужчины большей частью были охотниками, земледелием соплеменники Скуманда занимались с глубокой древности. Они старались (насколько это возможно в лесах при малых размерах посевных площадей) запастись хлебом как для себя, так и для тех, кто не имел возможности вырастить его собственными силами. Среди дайнавов не было нищих; бедняк мог свободно зайти в любой дом, поесть и вдобавок получить продукты на дорогу. А уж про вдов, жен павших на поле брани воинов, и говорить нечего – они получали с общего котла все лучшее.

Земледелие считалось делом особо почитаемым; ведь сами боги покровительствовали тем, кто занимался крестьянским трудом. Сохи всегда делали не иначе, как из корневищ священных дубов. Дайнавы сеяли рожь, просо, ячмень, горох, лен, а также хмель и репу.

В почете было и пчеловодство – хмельная медовуха издревле была любимым напитком дайнавов (правда, они все же предпочитали густое, похожее на болтушку, пиво и еду, и хмельной напиток в одной кружке). Пчел разводили в Пуще в бортях – естественных дуплах или изготовленных из отрезков бревен и подвешенных на дереве примитивных ульях. В них устраивались отъемные должеи (втулки), а в верхней части – сновы (внутренние кресты), которые служили для лучшего крепления сотов. Бортники в отличие от охотников за медом не уничтожали пчелиные семьи и не разрушали их жилища. Они забирали лишь часть сотов с медом, оставляя пчелам запас корма, достаточный до начала следующего сезона.

В каждом семействе женщины ткали полотно, а мужчины выделывали кожу и изготавливали необходимые земледельческие орудия. Были мастера, которые делали глиняную посуду и музыкальные инструменты – деревянные и роговые трубы, бубны и лиры, на которых играли вайделоты-певцы; их называли брутаниками. Скуманд так и не смог освоить в достаточной мере искусство священного пения; он считал это пустым занятием. Его больше привлекали упражнения с оружием. Были среди дайнавов и искусные резчики, делавшие идолы богов, а также каменщики, которые строили очаги и капища.

Что касается торговли, то она была неразвита. Племена ятвягов и дайнавы, в частности, не любили чужеземцев, даже если они были купцами. В Судовии инородцам не было места. Поляки и кривичи, соседи ятвягов, так и не смогли просочиться на их территорию, хотя на Пущу все смотрели жадными глазами. Она изобиловала дичью; олени, зайцы, косули, лисы, белки, речные бобры, лесные куницы, барсуки, лоси, рыси, бурые медведи, дикие кабаны и туры были желанной добычей любого охотника. А уж пернатых было и вовсе не счесть.

Только совсем дикие племена, вечные бродяги, которые не имели постоянного места обитания и которые неизвестно откуда пришли в Пущу, нарушали достаточно спокойную и размеренную жизнь ятвягов. На них охотились, как на хищных зверей, и убивали всех без разбору.

Различные товары, которые ятвяги не могли производить сами, они добывали войной – набегами на соседей или в качестве наемников в войсках какого-нибудь князя. Такие воинственные соседи мало кому из вождей прибалтийских племен нравились, поэтому почти каждый год они устраивали походы на Судовию. Однако от таких карательных экспедиций толку было немного. Пуща защищала ятвягов не хуже крепости. К тому же мало кто из пришлых мог успешно воевать в труднопроходимых лесных дебрях в отличие от тех же дайнавов, для которых Пуща была родным домом, исхоженным вдоль и поперек.

Небольшие поселения ятвягов были рассеяны по всей Пуще, но всегда неподалеку от них находилось главное убежище с тыном и валами – как то селение, в котором жил Скуманд и где правил вождь Ящелт. Такие «крепости» были надежными убежищами в случае нужды. Мелкие селения были способны защитить людей лишь от незначительных набегов, но могли быстро пасть под натиском крупных вражеских отрядов, поэтому при серьезной опасности ятвяги обычно оставляли эти небольшие укрепления и спешили в потайные, хорошо защищенные укрытия в лесах.

Весна принесла много новых забот и вайделотам племени. Путтоны – гадальщики по воде – пророчествовали по поводу весны и лета: будут ли дожди, пройдут ли они в нужное время и не изведет ли хлеба внезапная засуха; вейоны – гадальщики по ветру – предсказывали направление ветра на весенне-летний период, что было немаловажно для сеятелей (холодные северные ветры были губительны для урожая), и будущие природные катаклизмы, связанные с воздушной стихией; а жваконы – прорицатели по пламени и дыму – предостерегали соплеменников от огненной стихии, которая могла сгубить их жилища и, что гораздо хуже, Пущу.

Когда горели леса, а такая напасть иногда случалась, все вайделоты объединялись и просили у высших сил, чтобы они послали на землю дожди. Как это ни удивительно, довольно часто боги внимали их мольбе, и сильный ливень тушил лесное пожарище.

Трудился в поте лица и новоиспеченный вайделот – Скуманд. Но у него были другие задачи. Павила, сильно сдавший за последнее время, торопился обучить его тайным знаниям, которые передавались из рода в род, из уст в уста. То, чем он делился с юношей, знали очень немногие жрецы ятвягов. Даже нынешний криве-кривайто не был допущен до заветных тайн древних. Лишь некоторые жрецы (их можно было сосчитать по пальцам) могли, к примеру, «прочитать», что творится в душе человека, по его глазам, или ввести людей в оману[46], буквально растворившись в воздухе, или «отвести глаза», показав наблюдателю не то, что творится на самом деле.

– …Если человек отводит глаза вверх и вправо, это значит, что он говорит неправду, выдумывает; если отводит глаза вверх и влево, значит, ему можно верить – он рассказывает о том, что и вправду видел, – поучал Павила. – Если попросить человека, чтобы он что-то вспомнил и при этом он смотрит прямо тебе в глаза, это может быть признаком лжи. Если же он дает быстрый ответ, не раздумывая, то это еще больше должно увеличить подозрение в его неискренности. Когда человек о чем-то рассказывает или отвечает на вопрос, а затем на какое-то мгновение отводит глаза в сторону, это может быть попыткой что-то скрыть.

– А если мой собеседник вообще не смотрит на меня, тогда как?

– Ну, причины этого явления могут быть разными. Не исключено, что он просто боится тебя или не желает говорить на предложенную тему. Но в большинстве случаев человек старается избежать твоего взгляда, когда он что-то скрывает от тебя. Усвоил?

– Да, учитель.

– Что ж, пойдем дальше. Когда человек напуган, его зрачки расширяются; также они могут расширяться от радости, возбуждения, гнева, из-за плохого освящения. Сужаются зрачки, когда человеку что-то неприятно видеть, что-то ему не нравится, от отвращения, презрения или просто от яркого света. Если ты задал человеку вопрос, он ответил на него и при этом ты заметил, что его зрачки сузились или расширились, это должно навести тебя на подозрение, что собеседник с тобой не совсем искренен. А вообще-то в разных ситуациях расширение и сужение зрачков может иметь разное значение и не обязательно являться признаком лжи. Для более точных суждений на сей счет нужна большая практика.

– Все это так сложно…

– Несомненно, – подтвердил Павила. – Так ведь и все те знания, которые ты получил от меня, не каждый может постигнуть. К слову, эмоции могут и не быть признаками обмана. Лжецы часто испытывают страх, стыд, вину, восторг от своего надувательства, иногда гнев и презрение, но бывает и так, что эти чувства может испытывать и правдивый человек. Например, обманщик будет испытывать страх, потому что боится быть пойманным на лжи, а правдивый человек может бояться, что ему не поверят и обвинят в том, чего он не совершал. Вайделот твоего уровня есть судия, а значит, просто обязан разбираться в человеческих чувствах. Ведь кровь невинно осужденного падет на тебя, а не на того, кто приведет приговор в исполнение…

Но самое сложное в обучении было впереди – отвод глаз и морок. «Отвести глаза» в понимании старого вайделота была способность воздействовать на человека таким образом, чтобы тот переключил свое внимание на что-то другое или чтобы проявил полное безразличие к тому, что видит, в том числе и к жрецу, который мог стоять в двух шагах от него. А уж навести морок оказалось настолько сложно, что Скуманд впервые за все время обучения под руководством Павилы почувствовал себя совершенно беспомощным, неумелым и вообще никчемным.

Морок – это картина, которую рисовал в своем воображении вайделот высшего посвящения. Предметы, звуки, запахи, различные эффекты, продолжительность восприятия этой картины – все это вайделот должен был мысленно внушить одному человеку, а то и целому вражескому отряду. Наводить морок на соплеменников строго воспрещалось, потому как слабый человек от воздействия древней магии мог просто сойти с ума.

Опытный маг-вайделот мог навести морок за считанные мгновения, но даже Павила был не в состоянии удерживать воображаемую картину, к примеру, другой местности, долгое время. Этотребовало огромных усилий, и если вовремя не остановиться, то жрец умирал от полного истощения сил и внутренней энергии. Чаще всего морок наводили несколько Посвященных; тогда дурные последствия для их организмов были вполне приемлемыми.

Скуманд старался, но все его усилия пропадали втуне. Если отводить глаза он все-таки научился (пусть и через пень-колоду), то морок никак ему не давался. В какой-то мере этому способствовала скверная зима – сырая, промозглая, как на побережье Вендского моря. Казалось бы, юноша должен был радоваться, что вошел в круг Посвященных, ан нет, он почему-то сильно загрустил.

Виной плохого настроения Скуманда стали юные девицы, которые начали сильно его интересовать. Этот интерес был обоюдным – молодой вайделот неожиданно стал весьма заметной фигурой среди соплеменников, а значит, и завидным женихом. Скуманд и раньше выделялся среди сверстников горделивой и крепкой статью, и в особенности светлым лицом в отличие от смуглых – иногда даже чересчур – дайнавов. Но странное происхождение юноши и то, что Павила держал его на коротком поводке, не способствовало сближению юноши с противоположным полом.

Но теперь-то другое дело. Он стал полноправным членом племени, мало того, занял достаточно высокое положение, имел свое жилище и мог обеспечить будущую семью всем необходимым. Значит, имел полное право выбрать себе жену, тем более, что вайделотам не запрещалось заводить семьи. Однако Павила, который никогда не знал женщин, считал иначе.

– Твоя судьба уже определена, – сказал он сурово. – И пока женщине в ней нет места. Тем более, из нашего селения.

– Но…

– Нет! – отрезал старый вайделот. – Никаких «но»! Провидение нельзя обмануть. Если ты прежде времени заведешь семью, она погибнет. Можешь быть в этом уверенным. Твое предназначение состоит в другом. Об этом тебе ясно было сказано в храме Прауримы. Или ты хочешь пойти против воли богов?

– Не хочу…

– То-то же. Иначе гнев богов будет страшен.

На этом вопрос с семейным положением Скуманда был исчерпан. Он снова стал сторониться девушек племени, и они начали считать его гордецом. Тем не менее ни одни девичьи посиделки не обходились без перемывания его косточек. Замкнутость юноши, вместо того чтобы отталкивать, привлекала девушек к Скуманду со страшной силой…

* * *

Весна уже полностью вступила в свои права, первоцвета сменил месяц ярец, и Павила решил в очередной раз испытать Скуманда – как тот усвоил его уроки по наведению морока. Они удалились на приличное расстояние от селения и устроились на крутом берегу реки, которая в весеннее половодье сильно разлилась, стала очень широкой и бурной, почти как море в шторм.

Юноша шел вслед за старым вайделотом со смешанным чувством неуверенности в своих силах и страха – а ну, как опять у него ничего не получится? Тем более что одно дело – наводить морок на людей обычных, неподготовленных к воздействию внушением, и другое – пытаться обмануть все чувства искушенного в подобных вещах вайделота.

– Готов? – строго спросил Павила, когда они стали друг против друга на расстоянии в десять шагов.

– Д-да… – дрожащим голосом ответил Скуманд.

– Что ж, начинай…

Скуманду послышался в голосе Павилы скепсис, и юный вайделот неожиданно разозлился. Неужели он такой слабак, что не способен воспроизвести то, что уже много дней вдалбливал ему в сознание его наставник?! Нет, этого не может быть!

Скуманд напрягся и сосредоточился. Как подействовать на Павилу, чтобы того пленил морок? Это было чрезвычайно сложно. Ведь старый вайделот невольно будет отражать натиск своего ученика, и не из-за скверного характера, чтобы уязвить юношу, а из острого чувства самосохранения, присущего всем жрецам высшего посвящения.

Мысль, которая брезжила в каких-то отдаленных закоулках мозга, неожиданно прорезалась так ясно, так зримо, что Скуманд едва не задохнулся от волнения. Он почувствовал неожиданный жар, будто внутри у него загорелся костер. Ну конечно же Аркона! Они недавно беседовали на эту тему, и она была еще свежа во всех чувствах старого вайделота; а это был немаловажный козырь в таких делах. Вчера, у вечернего костра, Павила весьма увлеченно (и в который раз) рассказывал ему о храме Свентовита – главного бога Арконы, который находился на острове Рюген. В детстве ему довелось там побывать несколько раз, пока в 1168 году храм не разрушили датчане. Похоже, Аркона оставила в его душе неизгладимый след.

Рассказ старого вайделота был настолько зримым и детальным, что Скуманд слушал его так, будто видел прекрасный сон. Храм стоял на центральной площади города, был деревянным; его стены, снаружи покрытые красивой резьбой, внутри украшали картины. В здании имелось два помещения; внешнее было накрыто красной кровлей, а внутреннее, опиравшееся на четыре резные колонны, вместо стен имело богатые занавеси, шитые золотыми и серебряными нитями, и ничем не связывалось с внешним помещением, кроме редкого переплета дубовых балок. В одном из них находился кумир – идол Свентовита, а также колчан со стрелами, узда и седло его коня, который содержался здесь же, в храме.

У кумира было четыре лица, смотревшие в разные стороны света. Свентовит не имел бороды, на голове у него были завитые кудри, а левой рукой он опирался на лук. В правой руке бог держал инкрустированный драгоценными металлами большой рог (сам кумир намного превышал человеческий рост), а на бедре у Свентовита висел меч в серебряных ножнах. Кроме того, в храме находилось священное знамя божества – станица; его несли впереди войска перед сражением.

Раз в году Свентовит давал ответы на вопросы верующих, общаясь с ними через жреца. Праздник проходил осенью, после уборки хлеба. Накануне праздника главный жрец Свентовита с веником в руках входил во внутреннее святилище и, задержав дыхание, чтобы не осквернить божество, начисто выметал пол. Выметание символизировало конец года. На следующий день жрец брал из руки Свентовита рог, который в течение года наполняли вином. Устами жреца Свентовит предсказывал о плодородии в грядущем году, и если вина испарилось много, то год грозил быть бесплодным, и, наоборот, если мало, то урожай должен быть хорошим.

Прошлогоднее вино выливалось перед стопами Свентовита, затем жрец наполнял рог новым вином и выпивал его в честь бога с просьбой, чтобы тот даровал людям изобилие и удачу в ратных делах. Далее жрец снова наполнял рог и вставлял его в руку кумира.

По окончании этой церемонии вносили пирог огромных размеров; в него мог поместиться человек во весь рост. Жрец входил внутрь пирога и спрашивал у присутствующих: видят ли они его? Когда ему отвечали, что нет, он обращался к Свентовиту и просил, чтобы Солнце было видимым и после зимы все вновь ожило. После окончания обрядов главный жрец от имени бога обещал людям всяческие блага и победу над врагами. Потом начинался всеобщий торжественный пир.

Конь Свентовита, огромный жеребец, был белой масти. Его гриву и хвост оставляли нестрижеными. Оседлать скакуна мог только главный жрец. Перед началом военного похода конь принимал участие в гадании. Младшие жрецы втыкали перед храмом три пары копий на некотором расстоянии друг от друга, и к каждой паре привязывалось третье копье – поперек. Жрец торжественно произносил молитву, затем выводил коня за узду из сеней храма и вел на эти барьеры. Если конь переступал их сначала правой ногой, а потом левой, это считалось счастливым предзнаменованием, если же конь ступал сначала левой ногой, то военный поход в этом случае отменялся.

Храм Свентовита был очень богатым, поскольку он принимал не только дары, но и часть военной добычи. По общему убеждению прибалтийских племен, Арконский бог давал самые знаменитые победы, самые точные прорицания. Поэтому для жертвоприношений и для гадания сюда стекались люди со всех сторон Поморья. Каждое племя посылало Свентовиту ежегодную дань на жертвы. У храма были обширные поместья, дававшие ему доход, в его пользу собирались пошлины с купцов, торговавших в Арконе, с рыбаков, ловивших сельдь у острова. Свентовиту приносилась третья часть военной добычи, все золото, серебро и жемчуг, добытые на войне. Даже иноземцы обращались в Арконский храм за предсказаниями, а властители соседних народов посылали дары. Поэтому в храме стояли сундуки, наполненные драгоценностями.

За Свентовита в войнах сражались триста всадников на белых конях, оснащенных тяжелым рыцарским вооружением, которым и причиталась треть добычи. Эта дружина участвовала в походах прибалтийских племен на иноземцев и до нашествия датчан во главе с королем Вальдемаром была непобедима.

Все эти сведения Скуманд мысленно собрал у себя в голове в единый кулак и уже готов был нанести Павиле внешне невидимый удар своей сконцентрированной волей, как вдруг вспомнил, что ему нечем отвлечь внимание учителя, чтобы тот хоть на миг растерялся и от этого расслабился. И тут ему словно кто-то подсказал со стороны: «Оберег! Покажи оберег Прауримы!»

С того времени, как подаренный главной жрицей Прауримы оберег в виде волка, державшего в пасти луну, оказался у него на шее, он никогда его не снимал. Но самое удивительное: с каждым прожитым днем, который все больше и больше отдалял во времени путешествие к храму богини, образ Гиватты-Дайниди в его воображении становился все четче и зримей. Какая-то странная нить протянулась между ними, и она крепчала все больше и больше. Прекрасный облик этой женщины волновал его, но совсем не так, как лица девушек из племени дайнавов. От него шла какая-то солнечная теплота, согревавшая юношу в холодные зимние ночи, когда затухал очаг, а выбраться из-под шкуры, заменявшей одеяло, чтобы подбросить в него поленьев, было зябко, да и лень…

Решительно рванув ворот своего жреческого одеяния, Скуманд достал оберег и резким движением поднял его над головой. Павила невольно бросил на него взгляд, и в этот момент юный вайделот, прошипев, как лесной кот, швырнул в своего наставника накопившиеся в его воображении образы из давно разрушенной и оскверненной врагами Арконы. Глаза Павилы остекленели; он посмотрел на юношу, как показалось тому, испуганно и робко, а затем отвел взгляд, напрягся и стал двигать руками, совершенно не обращая внимания на окружающую его действительность.

Напряжение нарастало. Скуманд чувствовал, что наставник пытается сопротивляться его воле, но эти попытки были слабыми, а он, ни на миг не прекращая давления, пожирал Павилу взглядом. С некоторым удивлением юный вайделот отметил, что наставник двигает руками в определенном ритме; присмотревшись более внимательно, он сообразил, что старый жрец повторяет пассы, которые обычно сопутствуют благодарственной молитве Свентовиту.

А затем произошло и вовсе чудо. Павила вдруг немного присел, его лицо приобрело просветленное выражение, и он начал ритмично подпрыгивать. Пораженный юноша мгновенно понял, что это за движения, – старый вайделот вообразил, что скачет на коне Свентовита!

Это было одно из гаданий, в котором жрецы Арконы задействовали коня. Под вечер священного жеребца чистили и умащали благовониями, а утром, при большом стечении народа, находили его вспененным и грязным. Это значило, что всю ночь Свентовит бился с врагом на своем коне. По состоянию жеребца и определяли, можно начинать войну или нет. Намечаемый поход благословлялся, если боевой богатырский конь Свентовита был в отличной физической форме. Среди жрецов не считалось тайной, что вместо Свентовита на коне всю ночь скакал главный жрец. А простому народу такие вещи знать было не положено.

Павила «мчался» на коне Свентовита, а Скуманд остолбенело смотрел на это чудо. Ничего себе, навел он морок! Не пора ли прекратить эту бешеную «скачку»? Потому как, судя по обильному поту, оросившему чело наставника, тот уже сильно устал – годы брали свое. Как бы не случилось беды… Испуганный Скуманд мигом ослабил внушение и резко хлопнул в ладони. Павила мотнул головой, прогоняя наваждение, пошатнулся и сел на землю – не без помощи Скуманда, который подскочил к нему быстрее оленя.

– Уф-ф… – На лице Павилы появилось выражение восторга. – Спасибо тебе, сын мой… Ты сумел вернуть меня в юность. Я ходил по улицам Арконы, молился в ее храмах. Мало того, я был самим Свентовитом и мчался на его коне! Потрясающе! На такой морок неспособен ни я, ни другие вайделоты, лучшие из Посвященных! Значит, я в тебе не ошибся… О, боги, благодарю вас за сие чудо!

Ни старый вайделот, ни Скуманд не могли видеть огромную белую волчицу, которая следовала за ними от самого селения. Все это время она сидела, притаившись в кустах, и пристально смотрела на Скуманда. При этом ее глаза горели ярким зеленым светом, словно на землю уже пала ночь.

Услышав последние слова старого вайделота, волчица тихо фыркнула и оскалилась, словно рассмеялась, а затем, по волчьему обычаю, незаметно и бесшумно исчезла среди зарослей, подступивших к берегу почти вплотную.

Глава 13

Облога хонеды

Хуберт проснулся и сразу же начал яростно чесаться. Тевтонское воинство, осадившее прусскую крепость Хонеду, заедали вши. Отец Руперт, следуя наставлениям католической церкви, называл их «божьими жемчужинами» и считал большое количество вшей на теле признаком великой святости.

– Вши причащаются христианской кровью, значит, они священны, – ханжеским тоном заявил он, когда в шалаше, который они соорудили для себя на берегу залива, поодаль от военных, появились первые «разведчики» вездесущих кровососов.

Однако после того, как их стало слишком много, святой отец потерял покой и сон, и это сильно его огорчало. Он все еще продолжал бубнить, что кормить собой вшей и клопов – христианский подвиг, но когда менестреля в палатке не было, монах свирепо расправлялся с «божьими жемчужинами». Правда, меньше от этого их не становилось. Похоже, вшей насылали на захватчиков колдуны пруссов (которые, как поговаривали, могли управлять природными силами), потому что кровососущая живность (к ней прибавились еще и клопы, не говоря уже о комарах и мошкаре), сползалась и слеталась в лагерь тевтонцев, казалось, со всей округи. Зловредные насекомые даже не прятались и местами висели гроздьями, как мелкие лесные ягоды.

– В большой святости вшей нет никаких сомнений, – бодро ответил менестрель на утверждение святого отца. – Скажу вам больше – у свеев[47] вши выбирают даже главу магистрата.

– Как это может быть? – удивился монах.

– О, свеи – народ изобретательный… – Хуберт осклабился. – У них претендентами на высокий пост могут быть только люди с окладистыми бородами. Выборы происходят следующим образом: кандидаты садятся вокруг стола и выкладывали на него свои бороды, затем специально назначенный человек – своего рода герольд – вбрасывал на середину стола вошь. Избранным главой города считается тот, в чью бороду она заползет.

– Что еще раз подтверждает правоту отцов нашей церкви, – после некоторой паузы, переварив услышанное, торжественно провозгласил монах. – Ибо доверить столь почетное и важное дело можно не всякой Божьей твари.

– Именно так, ваша святость, – охотно согласился Хуберт; слишком охотно, чтобы отец Руперт мог поверить в его искренность. – Кроме того, поиск вшей укрепляет семейные узы и нежные связи. Во Франции нынче модно, когда любовница выискивает насекомых у своего любовника, равно как и у его матери, а будущая теща рыщет в поисках вшей и клопов в исподнем нареченного зятя. Это здорово сближает людей всех возрастов и полов.

– Да? Не слышал…

– Ах, ваша святость! На свете столько разных чудес, что в голове не укладывается. К примеру, вы знаете, почему у франков в отличие от германцев в обычае брить усы и бороду?

– Нет, – несколько растерянно ответил монах.

– Как вам хорошо известно, франки достаточно цивилизованный народ, в отличие от прочих европейцев, в том числе и от нас, германцев. Дело в том, что когда они приняли христианство, в усах и бороде у них появилась вша. Вот тут-то духовенство франков и задумалось. Что, если вошь упадет в похлебку католика во время поста? Это же какой грех!

– Почему? – тупо спросил святой отец, не в состоянии уследить за стремительным полетом мысли своего компаньона.

– Ведь вошь – это мясо! – торжественно заявил Хуберт.

– Да, но…

– Никаких но! Мясо во время поста запрещается есть. Вот поэтому я не ношу ни усов, ни бороды. У меня и так грехов достаточно, зачем мне лишние?

– Грех, совершенный не по злому умыслу, не является преступным, – пытался сопротивляться монах.

– Возможно. Не буду спорить. Должен лишь добавить, что нынче среди рыцарей пошла новая мода. Они ловят на любимой женщине блоху и держат ее в миниатюрной шкатулке-клетке, сделанной из серебра или золота. Шкатулку подвешивают на шею, и блоха каждый божий день сосет кровь счастливого возлюбленного. А когда блоха издыхает, убитый горем кавалер отправлялся на ловлю новой при живейшем участии своей пассии. Ибо такой знак внимания со стороны кавалера не только льстит ее самолюбие, но и возвышает женщину в глазах окружающих.

Святому отцу не нашлось, что ответить; он что-то пробормотал – типа латинского «О, времена, о, нравы!» – и поторопился уйти по своим делам. А если быть совершенно точным, то в поисках еды, так как с этим делом у осаждавших Хонеду тевтонцев было худо. Корабли «Пилигрим» и «Фридланд» по приказу маршала под завязку загрузили не только боевым снаряжением, но и продуктами, однако быстро взять Хонеду даже с большими силами не получилось, и паек пришлось сильно урезать, тем более что провиантские обозы, которые шли по суше, регулярно подвергались нападениям самых разных прусских племен и часто не доходили до места назначения.

Воины пруссов не столько сопереживали защитникам Хонеды (которую они считали неприступной), сколько жаждали пограбить тевтонцев, чтобы подкормить своих родных и близких. И это им хорошо удавалось – продукты доставляли в лагерь Тевтонского ордена в основном все те же «Пилигрим» и «Фридланд» по воде. Но этот процесс был длительным и не очень надежным, так как Вендское море часто штормило, и в такую погоду все суда старались укрыться в хорошо защищенных от стихии бухтах. Шторм мог бушевать не один день, а воинство требовалось кормить постоянно, и над этой задачей ломали голову не только рыцари и сарианты, но и все, кто пошел вместе с крестоносцами.

Хуберт в задумчивости почесал впалый живот, глядя вслед святому отцу, – не пойти ли и ему на поиски хлеба насущного? – но затем решительно отмел эту мысль и занялся уничтожением «божьих жемчужин». В отличие от безграмотных в своей массе тевтонцев и иных искателей приключений менестрель знал, как справляться с этой напастью.

Сначала он убрал из шалаша куда подальше изрядно слежавшееся сено, служившее ложем ему и отцу Руперту, в котором кишели полчища разных насекомых. Потом менестрель бросил в качестве постели несколько охапок свежескошенной травы, налил воды в бочку и, раздевшись догола, сложил в нее все свою одежду. Затем Хуберт разжег костер и начал калить каменные голыши. Когда они сильно нагрелись, он бросил их в бочку, и вода в ней закипела. Так он повторил несколько раз, а после, прополоскав свои пожитки в ручье, изгваздал их в жирной глине. Отстирав глину, менестрель достал из своей сумки мыльный корень[48], намылил свои вещи и снова тщательно выстирал их.

Положив одежду сушиться на пригорке, благо день выдался солнечным, он хорошо искупался, затем смазал голову остро пахнущей маслянистой жидкостью, которая убивала вшу и гнид, и лег на охапку свежей травы неподалеку от шалаша, вольготно выставив на всеобщее обозрение свои мужские причиндалы. Состав средства для изгнания вшей ему подарил на прощанье один студиоз-алхимик, с которым Хуберт многократно обошел все пивные Падуи, где он учился в университете. Солнце поднималось все выше и выше и уже изрядно пригревало, поэтому Хуберт погрузился в сладкую полудрему. Но даже в таком состоянии из головы у него не выходили события, связанные с облогой Хонеды…

Прусский «орешек» под названием Хонеда, который заносчивый маршал Тевтонского ордена Дитрих фон Бернхайм намеревался раздавить своими железным рыцарским башмаком походя, на поверку оказался гораздо крепче, чем он думал. Великолепно защищенная рвами и валами крепость с мощным дубовым палисадом была построена на высоком – более шестидесяти локтей – берегу моря. С одной стороны – северо-западной – ее защищал залив Фришес Хафф и обрывистые кручи, а с юго-востока – непроходимые болота.

Когда-то местность, где пруссы построили Хонеду, была полуостровом, но со временем она стала островом, который отделялся от материка неглубоким проливом. По прошествии многих лет пролив заилился, зарос водорослями и камышом, и в конечном итоге стал мелким и топким. Поэтому для связи с берегом защитники Хонеды в свое время построили деревянную гать, которую они в начале осады частью разобрали, а частью сожгли. И пришлось тевтонскому воинству под непрерывным обстрелом метких прусских лучников восстанавливать гать, иначе подобраться к валам крепости, чтобы взять ее штурмом, не было никакой возможности.

Что касается осадных машин, то камни и кувшины с зажигательной смесью, выпущенные из перьер[49] скромных размеров, лишь изредка перелетали через палисад Хонеды. Пожары в деревянной крепости, конечно, были опасны, но пруссы их быстро тушили.

Строительство гати постепенно превратилось в жестокую игру: днем сарианты и полубратья ордена ее сооружали, а ночью пруссы разрушали. Не помогали никакие дозоры, даже усиленные; пруссы появлялись неожиданно, непонятно откуда, и на гати начинался кровопролитный ночной бой, который почти всегда заканчивался поражением тевтонского воинства – большей частью кнехтов. Рыцари старались особо не утруждать себя ночными бдениями; им нужен был размах, а не какие-то мелкие стычки с варварами, которые воевали не по правилам, нанося удары не в открытую, а подло, исподтишка. Чаще всего рыцари даже не успевали вступить в бой, потому что пруссы, положив с десяток кнехтов, быстро отступали. Тогда маршал Дитрих фон Бернхайм приказал соорудить плоты для переправы войска на остров в тех местах, где глубина пролива позволяла (большая его часть представляла болото, чуть прикрытое водой), что и было сделано в течение двух недель.

Наконец тевтонцы добрались до валов крепости, однако это им не помогло. Оказалось, что валы Хонеды были вымазаны глиной, которую щедро поливали, и кнехты испытали ни с чем не сравнимое «удовольствие» прокатиться по скользкому глиняному склону, как на санках, чтобы очутиться внизу в некоем подобии ежа – проклятые варвары стреляли исключительно метко, и те, что пошли на штурм твердыни пруссов, были сплошь утыканы стрелами.

В общем, взятие крепости затягивалось на неопределенное время к радости маркитантов (их товары шли нарасхват по двойной, а то и тройной цене) и к большой досаде отца Руперта, которому не терпелось заняться любимым делом – превращением диких варваров в богобоязненных и покорных христиан. Правда, он подозревал, что крестоносцы мало кого из защитников крепости оставят в живых, но даже одна– единственная заблудшая душа, которую монах намеревался затащить в лоно католической церкви, будет очередной ступенькой лестницы, ведущей на небеса, по которой он поднимется к вратам рая. А иного отец Руперт и не мыслил; должен же Господь наградить своего верного слугу?

И только Хуберт не испытывал нетерпения и легко относился к неудобствам. Ему нравилась и природа, и великолепная солнечная погода, и быт воинского лагеря, и грубые шуточки кнехтов, и даже недостаток продуктов, который лишь подхлестывал его воображение, заставляя ловчить, мошенничать, подворовывать; он был в своей стихии и крутился как вьюн на раскаленной сковородке, при этом умудряясь не поджариться.

Менестрель развлекал рыцарей пением воинственных баллад, за что те платили ему мелкой монетой или объедками; поднимал боевой дух кнехтов, распевая скабрезные песенки собственного сочинения, и хохот грубых вояк часто заглушал шум прибоя; любезничал с маркитантками, хотя, по правде сказать, они не вызывали в нем никакого желания – его возвышенная душа жаждала платонической любви, чтобы писать проникновенные лэ[50], а холмы соблазнительной плоти, укутанные в десяток замызганных юбок, в лучшем случае заставляли его хорошенько приложиться к фляге с вином, а в худшем (правда, до такого состояния он еще не дошел) – взяться за оружие и пойти на штурм крепости.

Каким-то шестым чувством Хубер уловил, что его уединение кто-то нарушил. Он слегка приоткрыл один глаз и увидел, что из-за шалаша выглядывает Джитта. Он уже давно понял, что маркитантка положила на него глаз, но ему до сих пор удавалось избегать ее неотразимого обаяния. Джитта была, почти как все маркитантки из обоза, полненькой, но эта полнота ей шла. А уж лицо у нее было и вовсе привлекательным – удивительно чистым, румяным и сочным, как наливное яблоко.

В отличие от многих других товарок Джитта не прыгала в постель первого попавшегося кнехта. Она оказалась очень разборчивой особой. Хуберт даже подозревал, что ей не чужды возвышенные чувства. Чтобы проверить свой вывод, он однажды спел песню о несчастной любви сиротки Гретхен, и бедняжка Джитта пустила слезу. Правда, эта «возвышенность» никак не сказывалась на ее торгашеских способностях.

Она упрямо держала цену даже тогда, когда Хуберт изображал на своем лице свою самую искреннюю и обаятельную улыбку. Похоже, Джитта твердо придерживалась правила всех маркитанток: торговля и постель – разные вещи. Дело главнее всего, а тем, кто хочет поживиться на дармовщину, лучше закатать губу.

Выждав какое-то время, Хуберт, который даже не дернулся, весело спросил:

– Ну и что ты, Джитта, нашла во мне такого, чего нет у других мужчин?

– Ах! – раздался испуганный возглас, и маркитантка скрылась из поля зрения менестреля.

Он встал и, закутавшись в кусок ветхой шерстяной ткани, служившей ему постелью и одеялом – в зависимости от ситуации, предстал перед пунцовой от стыда Джиттой, которая спряталась за шалаш.

– Ба-ба-ба! – воскликнул, смеясь, Хуберт. – Что я вижу? Наша Джитта, которая никогда не лезет в кошель за словом, изображает невинную пастушку, дитя природы. Что ты забыла возле моего шатра?

– Э-э… Рыцарь… Ну этот… – начала блеять Джитта неожиданно тонким детским голоском.

– Тебя послал за мной рыцарь? – догадался менестрель. – Как его зовут?

– Фон Поленц… – наконец вспомнила Джитта.

– Чудеса… Он что, лишился своего оруженосца? Неужто пруссы проткнули Эриха стрелой?! Это было бы замечательно, одним плутом на земле станет меньше.

– Не знаю… – буркнула Джитта, постепенно обретая душевное равновесие. – Я проходила мимо, рыцарь попросил…

– Что ж, благодарствую, красавица. А поскольку все имеет свою цену, – по-моему, так звучит неписаный устав торговцев? – в том числе и услуги гонца, получи от меня плату.

С этими словами Хуберт снял с веревки, натянутой возле шалаша, большую вяленую рыбину и ткнул ее в руки маркитантки.

– Бери, бери, рыбка очень вкусная. Свежая. Мне сказали, что ты любишь вяленую рыбу. Не так ли?

– Да… Спасибо…

С этими словами Джитта круто развернулась и едва не бегом бросилась прочь. Хуберт расхохотался и занялся своими длинными густыми волосами. Теперь предстояло их хорошо отмыть мыльным корнем, просушить и тщательно вычесать частым гребешком – чтобы удалить мертвую вшу и гнид. А фон Поленц может и подождать – не велика цаца. Да и куда спешить?

Что касается вяления рыбы, то этим делом занимался менестрель. Он сам ее ловил в заливе, сам солил и потом вялил. Для этого Хуберт вкопал два столба и натянул между ними веревку. Но вывешивал сушить свой улов только тогда, когда находился возле шалаша. В противном случае рыбе могли приделать ноги – всегда голодные сариенты, полубратья и прочий служивый люд не гнушался элементарных краж, тащил все подряд, даже то, что можно было назвать съедобным с большой натяжкой. А уж вяленая рыба вообще считалась деликатесом.

«Зачем это я понадобился нашему малышу?» – размышлял Хуберт, направляясь к рыцарским шатрам. И он, и монах с некоторых пор начали считать рыцаря чем-то вроде сироты, приемыша, за которым нужно присматривать. Отец Руперт чинил Хансу одежду и обувь (он весьма ловко упражнялся с иглой и шилом), а менестрель частенько подбрасывал ему что-нибудь съестное, чаще всего ворованное из интендантских палаток, – рыцари тоже жили впроголодь, и только когда приходили корабли с провиантом и вином, они устраивали «обжорные» дни. Вот и сейчас Хуберттащил под мышкой три большие вяленые рыбины.

После того как Ханса фон Поленца вылечил прусский знахарь, он сильно изменился – стал задумчивым, не таким, как раньше, порывистым, не рвался в бой в первых рядах (но и не трусил), а к служивому люду, который присутствовал в воинском лагере, относился без заносчивости, присущей рыцарям. Если другие рыцари мало упражнялись с оружием, больше лежали на травке, пили пиво и строили планы штурма Хонеды – один фантастичней другого, – то Ханс гонял себя до седьмого пота с утра до вечера, вызывая изумление у наблюдателей своей неутомимостью.

Как обычно, Ханс фон Поленц махал мечом, яростно набрасываясь на чучело, набитое соломой, а Эрих безмятежно храпел на пригорке, прикрывшись от мух пышной древесной веткой.

– Что стряслось, мессир? – спросил Хуберт.

– О, ты принес рыбу! – обрадовался Ханс. – Благодарю тебя, мой спаситель. Я голоден, как волк. Сегодня утром нам выдали всего лишь по сухарю и по кружке пива. Корабли с провиантом запаздывают, икогда придут, неизвестно. Так мы скоро сожрем своих коней. Но тогда уж лучше смерть во время штурма. Скажи, тебе не приходилось быть в роли пусть не профессора, а просто педеля?[51]

– Помилуй Бог! Я не имею никакой склонности к этим профессиям, – ответил весьма удивленный Хуберт.

Что это Ханс удумал? – несколько растерянно размышлял менестрель. Иногда юного рыцаря посещали такие сумасбродные идеи, что даже у такого штукаря, как Хуберт, глаза лезли на лоб от удивления.

Ответ на этот вопрос не задержался. Рыцарь взял в руки хворостину, подошел к Эриху, который похрапывал и чему-то блаженно улыбался во сне, и изо всей силы хлестнул его по голому животу. Оруженосец не просто вскочил на ноги – он взлетел, будто его подкинула вверх камнеметная машина. И тут же рванул в кусты. Наверное, он решил, что на лагерь напали пруссы.

– Стоять! – загремел Ханс фон Поленц. – Назад, ленивая скотина!

Эрих опомнился и поплелся обратно, со страхом глядя на фон Поленца и почесывая горевший огнем красный след от удара хворостиной.

– У меня просьба, – рыцарь снова обратился к менестрелю. – Возьми этого болвана и научи его ловить рыбу. А если он проявит строптивость или начнет строить из себя большого господина, я разрешаю поколотить его дубиной как упрямого осла. Мы уже который день живем впроголодь, а мой оруженосец и слуга, вместо того, чтобы добыть что-нибудь съестное, днями лежит на боку и в ус не дует. Ну как, справишься с этой задачей?

Менестрель многозначительно ухмыльнулся; он точно знал, что кто-кто, а проныра Эрих голодным никогда не бывает. Оруженосец фон Поленца мог украсть яйцо из-под наседки, и она этого даже не почувствовала бы. Вот только делиться добычей со своим господином он не спешил – самому было мало. Задумчиво осмотрев Эриха с головы до ног (под его нехорошим взглядом тот съежился), Хуберт сказал:

– Мессир, по-моему, легче осла научить читать, нежели вашего оруженосца заниматься каким-нибудь полезным делом. Однако я попробую. Не святые же горшки лепят. Вот и я попытаюсь вылепить из этого ленивого оболтуса что-нибудь стоящее.

Эрих метнул на менестреля злобный взгляд, но промолчал и опустил голову как провинившийся школяр; он уже знал, что с весельчаком и гулякой Хубертом шутки плохи.

Несмотря на свои внешне неброские физические кондиции, жонглер был слеплен из очень прочного материала, а его мышцы были и вовсе стальными, в чем Эрих однажды убедился, когда попытался качать свои права.

Поговорив с рыцарем о том, о сем еще какое-то время, Хуберт попрощался с ним и вернулся к своему шалашу. За ним тенью побрел и Эрих. Добравшись до места, менестрель не стал откладывать поручение рыцаря в долгий ящик, а сразу же превратился в ментора. Прежде всего, он заставил Эриха плести леску из конского хвоста. Работа эта была нетрудной, но требовала усидчивости и терпения, чего у оруженосца отродясь не водилось. Но Хуберт был неумолим. А возразить ему или стать в позу Эрих не мог; во-первых, этому препятствовал приказ господина, а во-вторых, он уже знал, что менестрель тоже дворянин.

Покончив с плетением лески (у Эриха все руки были в крови – конский волос оказался слишком жестким и немилосердно резал ладони), оруженосец стал изучать другие рыболовецкие науки – как изготовить крючок, грузило и поплавок. Это было немного быстрее и легче, хотя с крючками (он сделал их несколько) пришлось немного повозиться, особенно с хитро загнутым острием. Затем Эрих вместе со своим «учителем» отправился в ближайший лозняк, где вырезал себе три удилища нужного размера. После этого ему пришлось окорить эти длинные палки и немного обжечь – для крепости – на костре.

– Все, – подытожил Хуберт, с удовольствием оглядывая результаты трудов своего «ученика». – Молодец! Ведь можешь, когда захочешь. Или когда тебя заставят. И перестань дуться! Это не моя идея сделать из тебя homo omnium horarum – человека надежного, человека полезного для общества. Все претензии к мессиру рыцарю. А теперь после трудов праведных не грех и перекусить. Ты как на это смотришь? Или пойдешь к общему котлу?

– Нет! – быстро ответил Эрих.

Уж он-то знал, что у Хуберта всегда найдется что-нибудь вкусненькое. А жидкая похлебка из общего котла, которую вечером раздавали кнехтам и оруженосцам, годилась только свиньям.

Хуберт угостил Эриха куском окорока (где только взял?!), вяленой рыбой и кружкой доброго пива – это уже постаралась маркитантка Джитта. У нее был небольшой запас этого хмельного напитка, который она продавала только тем, к кому благоволила.

Когда они насытились (святой отец так и не появился к ужину; наверное, его кто-то угощал), Хуберт сказал:

– Придешь завтра, на зорьке. Да гляди не проспи! Иначе пожалуюсь мессиру. Утром самый клев. Порадуешь своего господина…

Утро выдалось великолепным. Тихий ветерок отгонял комаров и мошек, утренняя прохлада бодрила, но зябко не было, лагерь еще спал и праздношатающихся бездельников, которые могли испортить всю малину своими дурацкими расспросами, а то и присутствием в качестве зрителей, не наблюдалось, и Хуберт бодро закинул крючки с наживкой подальше от берега. При этом ему довелось дать несколько уроков этого непростого дела Эриху, и оруженосец, злой, как черт, из-за того, что ему пришлось так рано вставать, на удивление быстро освоил эту рыбацкую премудрость.

Спустя какое-то время пошел клев. Да такой, что вскоре на куканах у берега трепыхалось больше двух десятков здоровенных рыбин. Но самое интересное – у Эриха клев был гораздо лучше, чем у Хуберта. Оруженосец впервые в жизни испытал азарт, присущий всем заядлым рыбакам. Его буквально распирало от гордости, что он поймал в два раза больше рыбы, чем его «наставник» Хуберт. Насаживая наживку на крючок, Эрих три раза плевал на нее и что-то тихо бормотал – наверное, экспромтом придуманный заговор, чтобы рыба еще лучше ловилась.

Нужно сказать, что Хуберт был немного раздосадован своими скромными успехами. Он нервничал, подсекал рыбину раньше положенного времени, и она срывалась с крючка, а затем и вовсе клев у него не заладился, будто рыба почувствовала раздражение рыбака, хотя у недалеко сидевшего Эриха все шло как по маслу – только успевай нанизывать улов на кукан.

Тогда менестрель разразился тихими проклятиями и решил сменить место. Он удалился от оруженосца фон Поленца шагов на тридцать и забросил крючки своих удочек под камышовые заросли, стоявшие стеной над изрядным окном чистой воды. В таких местах, как уже знал менестрель, часто гуляет очень крупная рыба, а ему страсть как хотелось утереть нос везунчику Эриху.

Клюнуло почти сразу. Хуберт почувствовал, что леска сильно натянулась, да так, что он едва удержал удилище в руках. Он знал, что в этих местах водятся осетры и семга, но ему еще никогда не доводилось ловить такую знатную рыбу. Неужели удача?! Менестреля мигом прошиб пот, и Хуберт, бросив удилище, схватил леску обеими руками. Похоже, он и впрямь поймал что-то просто огромное. Менестрель пятился назад, подтаскивая свою добычу к берегу, а в голове у него билась единственная мысль: «Хотя бы не сорвалась! Хотя бы не сорвалась! Святая Бригитта, помоги-и!»

Почему в этот момент ему на ум пришла святая Бригитта Ирландская, он так и не сообразил. Может, потому, что она могла творить разные чудеса, а возможно по той причине, что при жизни она никому не отказывала в помощи.

Хуберт уже подтащил рыбину почти к самому берегу (она отчаянно сопротивлялась; вода вокруг нее бурлила, словно в водовороте), как вдруг совершенно неожиданно его улов… встал во весь рост! Только сейчас ошеломленный менестрель понял, что поймал не осетра, а разведчика пруссов. Тот был почти голый, в одной набедренной повязке, а в руках он держал небольшой лук и уже прилаживал стрелу, чтобы пустить ее в Хуберта. Большой стальной крючок, над которым менестрель изрядно потрудился, запутался в его густой шевелюре, а прочная леска, сплетенная из конского волоса, могла выдержать и не такой груз, а гораздо более тяжелый.

Совсем потеряв возможность здраво соображать, Хуберт схватил первое, что попалось ему под руку, и швырнул в прусса; похоже, у него просто сработал инстинкт самосохранения. Тем не менее менестрелю явно пошло на пользу обращение за помощью к святой Бригитте – под руку ему подвернулся увесистый голыш, а бросок вышел на удивление точным. Камень попал прямо в лоб пруссу, раздалось тихое: «Бломп!», и разрисованный разными красками «улов» менестреля шлепнулся в воду, где и затих, будто и впрямь большая рыбина.

И только в этот момент Хуберт прорвало. Увидев цепочку странных водоворотов в воде, которые приближались к берегу, он бросился прочь от залива, размахивая руками и крича:

– Аларм! Аларм! Пруссы в заливе!!!

Лагерь мигом ожил. Среди шатров и палаток заметались полуодетые кнехты и оруженосцы, которым предстояла нелегкая задача облачить своих господ в броню, взревели рога, призывая к построению в боевые порядки, раздалось ржание лошадей, которых седлали конюхи… Но как следует приготовиться к защите тевтонцы так и не смогли – не успели.

Из воды, словно морские боги, выросла в туче брызг густая цепь прусских лучников, и жалящие стрелы взвились над лагерем Тевтонского ордена, как осиный рой. Пруссы стреляли очень метко и быстро; за считанные мгновения они опорожнили свои колчаны, а затем погрузились в воду и исчезли – будто их и не было вовсе. Впрочем, воинству ордена здорово повезло, что Хуберт поднял тревогу раньше, чем пруссы вышли на берег, откуда стрелять было и ближе и гораздо удобней. Но все равно прусские стрелки за короткое время успели уложить десятка полтора кнехтов и полубратьев, и еще стольких же ранить.

Что касается Эриха, то едва Хуберт поднял крик, он мигом сообразил, что делать. Позади него находилось углубление, заполненное грязью, и он спрятался в нем, высунув над поверхностью жидкого месива только нос. В противном случае первая же стрела пруссов была бы его.

Возвратившись к берегу, чтобы забрать свой улов, Хуберт увидел какую-то грязную образину, которая чертыхалась голосом Эриха и пыталась стряхнуть с себя комья липкой глинистой грязи.

– Ты ли это, мой красавчик? – игриво спросил его менестрель, который был в приподнятом настроении.

Еще бы ему не радоваться – он спасся от верной смерти! Прусса, которого Хуберт оглушил удачным броском камня, стражники схватили в качестве «языка» (что было вообще невероятно, так как прусские воины в плен обычно не сдавались, предпочитая смерть на поле боя), и теперь менестрель ходил в героях. Его похвалил сам маршал!

– Я… – нехотя буркнул Эрих.

Хуберт бросил взгляд на заполненную грязью рытвину и хохотнул, сразу сообразив, где прятался «храбрец», который все уши прожужжал ему и отцу Руперту о своих воинских подвигах.

– Полезай в воду, только там можно отмыть эту глину. Она чертовски прилипчива.

– Нет! – Эрих с испугом посмотрел на залив.

– Почему? – удивился Хуберт.

– А что, если там еще парочка этих… притаилась?

– Ну ты сказал… – менестрель снова рассмеялся. – Их уже и след простыл. Я лично видел как, переплыв залив под водой, они вылезли на противоположный берег и скрылись в зарослях.

– Уж лучше я в бадье отмоюсь… – буркнул Эрих, прихватил свой кукан с уловом и поплелся к шатру Ханса фон Поленца.

Встречные при виде облепленного тиной чучела, мало похожего на человека, шарахались в сторону, а некоторые даже хватались за оружие, принимая Эриха за прусса. Тогда он открывал рот и посылал всех к чертям собачьим, после чего народ успокаивался, а он шлепал дальше, оставляя за собой мокрые грязные следы.

– А что, – отхлебнув несколько глотков вина из своей фляжки, весело сказал сам себе Хуберт, – денек-то выдался удачный! Сегодня же схожу в походную церковь ордена и поставлю свечу святой Бригитте. Теперь я буду молиться только ей. Похоже, она мне благоволит. А ведь прусский знахарь оказался прав! Его совет, чтобы я держался подальше от воды, оказался пророчеством. Вот сукин сын! Нет бы объяснить поточнее…

Глава 14

Берестье[52]

Нельзя увидеть след птицы в небе, след рыбы в воде и невозможно заметить воина племени дайнава в Пуще, когда он ступил на тропу войны. Ни единого шевеления в густых зарослях, ни малейшего шороха опавшей листвы, не говоря ужео треске сухих сучьев под ногами воинов, обутых в мягкие кожаные полусапожки. За плечами у них – плетенные из лыка щиты, легкие и на удивление прочные, в руках – сулицы, с левой стороны к широкому боевому поясу из кожи тура подвешено и привязано к ноге (чтобы не болталось и не мешало ходьбе) налучье из коры береста[53], в котором хранились небольшой, но очень мощный лук, сделанный из рога, и стрелы, и лишь немногие, в основном витинги, имели дорогие стальные мечи и топоры.

Именно из-за железного оружия и затеяли дайнавы поход в земли князя Василька Романовича, князя Берестейского. Назревала большая война с Тевтонским орденом, и князь Судовии, могучий Скумо, бросил по всем племенам ятвягов клич: «Вооружайтесь!» Но если в набеги на соседние племена ходилис тем оружием, которое дайнавы делали сами, то с закованными в броню рыцарями без доброго меча или топора делать было нечего.

Конечно, мечи, топоры, латные наручи, которые были в ходу у ятвягов, и прочие изделия из железа можно было купить на побережье Вендского моря в дни, когда проходили большие торги, но заплатить за все это не было никакой возможности, даже если извести всю пушную живность Пущи. А купцы брали за свой воинский товар только самые ценные меха – куниц, бобров, выдр. На лисьи, заячьи и волчьи шкуры они даже не смотрели. Кроме пушнины в ходу был янтарь за него тоже очень хорошо платили, но где дайнавам, которые жили далеко от побережья, взять солнечный камень?

Вождь племени дайнава три года назад умер, и теперь на его месте сидел Комат, старший сын покойного Ящелта. Как Комата выбирали на такой почетный и важный пост, Скуманду не хотелось вспоминать. Даже ближайшие сподвижники Ящелта кривились, глядя на кандидата, который ни в чем себя не проявил, разве что в пьянстве, – Комат мог, не отрываясь, выпить полкорчаги[54] крепкой медовухи и после этого остаться на ногах. Многие хотели отдать жезл вождя Скуманду, но когда дело дошло до гадальщиков, все в один голос заявили, что Ящелта может сменить только Комат.

Это было обидно, потому как Скуманд чувствовал, что быть вождем – его призвание, но он прекрасно понимал, почему Павила, главный жрец племени, после церемонии гадания без колебаний отдал свой голос Комату. За ним последовали и другие вайделоты, хотя у многих лица были хмурыми, и на них нельзя было найти ни следочка радости даже по случаю предстоящего пира, которым обычно завершалось столь редкое и торжественное событие в жизни дайнавов.

Причиной тому была отравленная стрела, которая вылетела из зарослей, когда Скуманд кормил священных рыб, подзывая их к берегу озера с помощью свистка, – с некоторых пор старый вайделот стал доверять ему свои самые сокровенные тайны. Похоже, Павила готовился уйти в иной мир, а значит, Скуманд должен был знать все то, что знал он. Это было очень печально, юноша с трудом сдерживал слезы, бросая корм в воду, – он не представлял, как будет жить без наставника, которого мысленно звал своим отцом.

В какой-то момент Скуманд утратил свою обычную бдительность и осторожность, и когда услышал в зарослях характерный звук отпущенной тетивы, то единственное, что ему удалось сделать, это мигом нырнуть в воду, благо он сидел на краю мостков. Юный вайделот знал, что звук летит быстрее, чем стрела; и он понял, что лучник промахнулся – стрела прошипела над его головой своим оперением как рассерженная змея. Но что делать дальше? Ведь в воде он беззащитен, и наемному убийце не составит большого труда нашпиговать его стрелами. Переплыть озеро под водой? Это было выше его сил. Оставалось лишь спрятаться где-нибудь под берегом, в промоине, и молить всех богов, чтобы они защитили его от убийцы.

Скуманд уже хотел исполнить свой замысел, как вдруг из леса донесся страшный крик, который тут же превратился в предсмертное хрипение. Юный вайделот весь превратился в слух, готовый в любой момент нырнуть в воду и искать убежище. Но на берегу озера царила тишина, только рыба плескалась у берега, требуя, чтобы вайделот продолжил кормление, да ветер тихо шумел в верхушках деревьев.

Он долго сидел в воде, боясь выбраться на берег. Но все же решился: молниеносным броском схватив свой лук и стрелы, которые лежали на мостках, Скуманд выскочил на сушу и спрятался за кустами тальника. В зарослях, откуда прилетела стрела, по-прежнему не было заметно ни единого шевеления, не слышно ни одного звука.

Подождав немного, юный вайделот, прячась за кустами, добрался до лесных зарослей и, держа лук наготове, начал медленно продвигаться к месту засады наемного убийцы. А что это был именно наемный убийца, притом свой, он совершенно не сомневался – озеро находилось чересчур близко от селения дайнавов, поэтому никакой чужак не смог бы пробраться к нему через сторожевые посты незамеченным. Да и зачем? Но кто этот негодяй?

Чувствуя, как в душе начала закипать ярость, Скуманд осторожно раздвинул кусты, скрывавшие от его взора небольшую, очень удобную для засады полянку, откуда мостки, где он кормил рыбу, были видны как на ладони, и наконец увидел того, кто покушался на его жизнь. Скуманд едва не выстрелил, но в последний миг словно кто-то придержал его руку.

Наемный убийца лежал на спине. Он был мертв. Неподалеку от него валялись лук и колчан со стрелами, которые рассыпались по земле. Юному вайделоту хватило одного взгляда, чтобы определить, какой страшной опасности он избежал по милости богов. Наконечники стрел были словно окрашены в черный с зеленью цвет. Похоже, их окунули в маслянистый отвар, получавшийся из овальных пятнистых горошин, которые были заключены в коробочки с шипами, произраставшие на очень редком в Пуще растении. Как готовить из этих горошин яд, знали только Посвященные, и спасения от него не было.

Когда Скуманд подошел ближе, то невольно ужаснулся – какой-то зверь вырвал наемному убийце горло. Лицо негодяя было сильно окровавленным, и только хорошо присмотревшись, вайделот узнал его. Это был Рыжий Лис. Скуманд знал, что он состоит в родственных отношениях с Коматом – женат на его двоюродной сестре, – так что откуда дует ветер, вайделоту сразу стало понятно.

Немного поразмыслив, юноша решил, что вряд ли убийцу мог нанять сам Комат; племянник Ящелта не очень рвался к власти, его больше устраивали мужские посиделки, добрый кусок жаркого и корчага пива или вина. Комат был ленив, неповоротлив и явно не мог строить разные козни – на это у него не хватало ума. Значит, убрать Скуманда с его дороги решила знать, приближенные Ящелта.

Юный вайделот вернулся в селение, но никому не рассказал о покушении и о том, что Рыжий Лис мертв и лежит в лесу на берегу озера. Об этом он поведал лишь Павиле, притом шепотом. А еще он сказал старику, что возле тела Рыжего Лиса он нашел отпечаток огромной волчьей лапы и клочок серебристого, почти белого меха.

– Тебя спас сам бог Еро! – взволнованно и не без некоторой торжественности провозгласил Павила. – Можешь в этом не сомневаться. Но вождем нашего племени тебе не быть.

– Почему?!

– Потому как негоже орлу править в курятнике. Ты птица иного, высокого полета. Будь терпелив. Жди свое предназначенье. Я уверен, что оно скоро придет.

На этом разговор о покушении у озера закончился. Прозорливый Павила не стал лично объявлять о наглой смерти Рыжего Лиса (кстати, весьма уважаемого в племени охотника), а послал на берег нескольких жрецов рангом пониже, чтобы они совершили обряд защиты от разной нечисти столь важного для дайнавов водоема, не раз выручавшего их в голодные годы. Они-то и наткнулись на труп родственника Комата.

Смерть Рыжего Лиса породила разные кривотолки. Опытные охотники племени, тщательно осмотрев место происшествия, нашли, как и Скуманд, волчьи следы и седую шерсть. Поначалу решили, что на Рыжего Лиса напал волк, возможно, бешеный. Такие случаи бывали. Однако его размеры, судя по найденным позже отпечаткам лап в илистой низинке, были огромными. Выходит, что Рыжего Лиса загрыз вилктак – волк-оборотень. На это указывало и вырванное горло. Дайнавы всполошились. Матери перестали пускать детей в близлежащий лес и на берега озера, где они часто играли; те, кто работал на полях, держали оружие поближе, на подхвате, а количество стражи было удвоено.

Однако из поля зрения следопытов не ускользнул и тот момент, что Рыжий Лис наконечники своих стрел обмакнул в яд. Это еще больше запутало дело. Зачем ему, если он просто собирался поохотиться, отравленные стрелы? Тем более что отрава была непростой, секрет ее приготовления знали немногие. Кто приготовил яд и зачем? Уже спустя сутки после гибели Рыжего Лиса вопросы начали роиться, как зеленые навозные мухи. Все были в недоумении. А кое-кто – в страхе. Это Скуманд знал точно.

Теперь он много ходил по селению, пытливо заглядывая соплеменникам в глаза. И кое-кто не выдерживал его взглядов. Таких было немного. В селении к нему относились хорошо – юный улыбчивый вайделот был приятен в обхождении, он знал свое дело и к нему все чаще обращались за помощью. Замечая страх в чьих-нибудь глазах, Скуманд брал такого человека на заметку, и вскоре сумел вычислить круг своих недоброжелателей. Все они были из знатных родов и, похоже, им было известно о злом умысле по отношению к нему. Поэтому страшная смерть Рыжего Лиса сильно напугала их.

Но прошло время, вождем племени избрали Комата, и страсти поутихли. Тем более что Павила даже не намекал жрецам высшего посвящения о своем намерении выставить на этот пост кандидатуру Скуманда, как многие ждали, – кто с ненавистью, кто с надеждой. А затем прибыли гонцы от князя Скумо, и знатные воины племени вместе с вайделотами собрались на совет. Вопрос был один: как добыть оружие? Воинов в племени хватало; уже подросла молодежь, которая еще не участвовала в боях, поэтому охочих пойти в набег было хоть отбавляй. Но где можно добыть мечи и топоры (и неплохо бы латы) в нужных количествах?

Скуманд скромно сидел в сторонке и слушал старших. Юный вайделот тоже горел желанием пойти в поход, однако на его бесстрастном лице нельзя было прочитать, что он думает. И только когда спорщики выдохлись, а спор шел жаркий, правда, бестолковый, он вдруг твердо сказал:

– Нужно идти на Берестье!

Все воззрились на него как на недоумка, но особа вайделота, даже такого молодого, как Скуманд, была священна, поэтому высмеивать его не стали, лишь Небр мрачно ответил:

– Десять лет назад я и Шутр уже ходили на Берестье под предводительством князя Стегута. И еле ноги оттуда унесли. Берестье сильно укреплено, а войско князя Василька Романовича не чета нашему. У него только русов-витингов с полсотни. И все в броне. Куда нам с нашими сулицами и дубинами?

– Вы ходили просто за добычей, а нынче нам нужно только оружие, – возразил Скуманд. – Значит, само Берестье брать приступом необязательно. Насколько мне известно, вскоре в Берестье начнется большой торг, и туда съедутся купцы со всех земель. Нам остается лишь вычислить купеческий обоз с оружием и взять его. Это будет нелегко, но попытаться стоит.

– А что, хороший замысел! – воскликнул витинг по имени Мондун. – Лучше не придумаешь.

На том и порешили. А вечером того же дня Павила сказал Скуманду:

– Что ж, пришла и твоя пора… Собирайся в поход. Главным вайделотом отряда назначаю тебя.

Скуманд едва не подпрыгнул на месте от радости, но под строгим взглядом наставника сдержал свой порыв и лишь сказал:

– Но я ведь самый молодой среди вайделотов…

– Зато ты единственный из Посвященных, кто владеет оружием как настоящий витинг.

Но самое удивительное – никто из воинов (даже сварливый Небр, который по-прежнему плохо относился к юноше) не сказал против Скуманда ни единого слова, хотя главным боевым вайделотом обычно назначали умудренного опытом Посвященного, человека в годах. Юноша первое время несколько терялся в окружении зрелых мужей, но затем пообвык, и вскоре все почувствовали его жесткую хватку. Перед ним невольно пасовал даже предводитель похода Шутр…

Скуманд уже несколько часов слонялся по Берестейскому торгу. Такого изобилия товаров ему никогда не приходилось видеть. От красивых вещей у него голова пошла кругом, и юноша на некоторое время забыл, зачем под чужой личиной пробрался в Берестье. Он единственный из всех дайнавов был светлолицым, кроме того, хорошо знал язык русов (общение с Воиславом даром не прошло), поэтому лучшего лазутчика, чем юный вайделот, в отряде трудно было найти. Одежду русичей ему подобрали заранее, еще в селении, из военной добычи прежних лет, по его же просьбе, – план действий сразу же созрел в голове Скуманда.

Берестейскую крепость и впрямь нельзя было взять с наскока. Да и от длительной осады толку будет мало. Ее построили на острове, который образовался при впадении двух рукавов небольшой реки Мухавец в Западный Буг. Крепость была о трех углах, с напольной стороны укреплена глубоким рвом, земляным валом и высоким частоколом. Напротив крепости, на другом берегу Мухавца, находился посад с мощенными бревнами улицами и рублеными домами, а также Торг – обширная площадь с лавками и торговыми рядами. Посад тоже был отгорожен от леса валом, правда, невысоким, зато имел засеки[55] и крепкие дубовые ворота, закрывавшиеся на ночь.

К посаду вел широкий главный шлях, к которому примыкали две проселочные дороги. По одной из них Скуманд и добрался до шляха, а затем до Берестья, примкнув к крестьянам-поселенцам, которые шли на праздничное торжище. Особого внимания на лазутчика дайнавов никто не обращал, за исключением девушек – уж больно статен и хорош был собой юноша в холщовой одежде руса и белой рубахе тонкого полотна, расшитой красными и черными нитками. У пояса Скуманда висел нож (в этом не было ничего необычного, разве что клинок был длиннее, чем у крестьян-русичей; другого, поплоше, не нашлось), а через плечо – сумка.

Вот в нее страже у ворот посада заглянуть стоило. Правда, вряд ли воины могли понять, что собой представляют различные порошки в мешочках, мази в плотно закрытых футлярах из рога и настойки в крохотных глиняных кувшинчиках. К тому же при таком повороте событий Скуманд мог представиться учеником знахаря, и его не стали бы задерживать. На самом деле в сумке находились не лекарства, а его главное оружие, бывшее куда опасней, нежели мечи и стрелы. Порошки и настойки могли умертвить не один десяток человек, появись у Скуманда такая блажь. Но он не желал русам никаких бед; его интересовали лишь нужные ему сведения.

Ближе к обеду Скуманд проголодался и решил зайти в харчевню. Она была просторной, относительно светлой – о двух оконцах – и еда, которую подали Скуманду, очень понравилась юноше. Свежий ржаной пирог с мясом – дежень – был таким духмяным, что у юноши слюнки потекли; овсяная каша, щедро приправленная маслом, таяла во рту; и кисель с медом показался юному дайнаву очень вкусной новинкой. А уж запеченный на вертеле глухарь, политый кисло-сладким ягодным соусом, произвел на него неизгладимое впечатление.

Скуманд ел, наслаждаясь незнакомым вкусом яств, с удовольствием запивал еду ягодным квасом, но ушки держал на макушке. Рядом сидела компания русичей, явно приезжих, и словоохотливый дедок из местных жителей, составивший им компанию, рассказывал историю Берестья:

– Давным-давно богатый купец со товарищи отправился с товаром в Литву. Это сейчас в Берестье ведет битый шлях, а тогда было сплошное бездорожье. Пробирались купцы с обозом через дремучие леса и колючие кустарники, пока путь не преградила болотная трясина. Двигаться дальше не было никакой возможности, колеса повозок намертво увязли, лошади не могли сделать ни шагу. Но купцы не привыкли отступать. Нарубили они берез, топь покрыли березовым настилом, и торговый обоз перешел болото. Около небольшой речки купцы остановились передохнуть. Это наш Мухавец – уж не знаю, кто придумал такое название. Эта речка невдалеке вливалась в более широкую реку и образовывала с нейостров, густо поросший деревьями. Отблагодарили купцы своего языческого бога Велеса за благополучный переход – построили на острове капище в его честь – и двинулись дальше. После удачного промысла в литовских землях возвращался обоз с большими барышами. Купцы опять сделали привал у острова с Велесовым капищем, срубили несколько изб и решили остаться здесь навсегда. Больно уж место было выгодным, все торговые пути позже пошли через него. Но не забыли купцы трудный путь по болоту и то, как перебрались через него по березовой гати. Вот и назвали они новый город Берестьем…

История была занимательной, но Скуманд шел в Берестье не за сказками. Ему крайне важно было узнать, когда прибудет на торг большой обоз с оружием из Польши.

Это событие случалось два раза в год – зимой и в начале лета, когда подсыхали дороги после весенних дождей. В обозе были не только польские купцы, но и немецкие, и даже венецианские. Оружейники из Венеции считались лучшими в Европе, и их мечи, а в особенности латы, ценились очень дорого.

И Скуманд направился в оружейный ряд. Он легко затерялся в толпе зевак, потому что возле оружейных лавок всегда толпился народ. Купить, к примеру, меч мало кто из простонародья был в состоянии, но поглазеть и полюбоваться начищенной до зеркального блеска сталью никто не запрещал. У юношей сердце обмирало, когда к прилавку подходил княжеский дружинник и начинал придирчиво осматривать ценный и столь желанный всем мужским населением Берестья и его окрестностей товар.

Чего только не было в лавках оружейников! Очень дорогие чешуйчатые и пластинчатые доспехи, которые носили только князья и воеводы, кольчужные рубахи, прикрывавшие лишь туловище и плечи, полные хауберки, защищавшие тело полностью, с головы до ног. Всевозможные шлемы, разнообразные щиты, копья, дротики, арбалеты, старинные «каролингские» мечи с широким лезвием и заостренным концом и новые, более узкие, – «романские», длинные двуручные испанские мечи и короткие германские скрамасаксы, итальянские спаты… У Скумандадаже зуд пошел по коже при виде такого богатства.

Он заставил себя отвести взгляд от оружия и начал прислушиваться, о чем беседуют купцы. Разговаривали двое; один явно был русич, а второй, судя по одежде и по говору, поляк. Несмотря на военные действия, постоянно сотрясавшие малые и большие королевства и княжества, купцы разных европейских народов и племен если и не дружили, то по меньшей мере относились друг к другу с уважением и часто оказывали разные мелкие услуги. Торговля при постоянных войнах и набегах была делом непростым, очень опасным (правда, приносящим солидную прибыль), и купечество старалось не устраивать распри между собой, чтобы еще больше не усугублять свое сложное положение.

– …Нет, что ни говорите, друг мой, а лучше мечей, чем от сарацинских мастеров Сицилии, не бывает! – горячился поляк.

Он был одет в шерстяной жупан голубого цвета с меховой оторочкой, застегивающийся витыми желтыми шнурами с золотой нитью; на голове красовалась лихо заломленная шапка из лисьего меха с фазаньим пером, которое держала крупная серебряная заколка с закрепленным в ней кусочком янтаря, а ноги поляка были обуты в кожаные узорчатые башмаки с длинными острыми носами, которые недавно вошли в моду. На поясе, сплетенном из кожаных шнурков, висел нож с богато украшенной драгоценными каменьями рукоятью. Этим столь необходимым в любом застолье предметом поляк подчеркивал свое высокое купеческое достоинство и богатство, что было немаловажно во время торговых переговоров.

Одежда русича тоже была не дешевой. Концы короткого плаща из зеленого бархата крепились на правом плече серебряной застежкой с красным лалом[56], из-под плаща виднелась белая рубаха с вышитыми зарукавьями, у пояса, украшенного серебряными бляшками, с левой стороны висел вместительный кошелек – калита, украшенный бисером, а с правой – короткий меч в сафьяновых ножнах. Темно-красные шелковые порты были заправлены в невысокие кожаные сапожки, а ничем не прикрытые русые кудри купца стягивала широкая лента с золотым шитьем. На пальцах и поляка, и русича посверкивали перстни с драгоценными каменьями.

– Позвольте с вами не согласиться, уважаемый пан Войчех! – русич снисходительно улыбнулся. – Похоже, вы еще не видели мавританских мечей из Испании. Сталь на них узорчатая, и таким мечом можно разрубить любой щит пополам.

– Только если это не щит миланской работы! Я жду со дня на день большой обоз, и когда он придет, вот тогда вы и поймете, что сарацинские мечи и миланские щиты – это лучшее вооружение, которое может позволить себе дружинник князя Василька. Это касается и рыцарей других стран; некоторых я ужевидел на Торге – ходят, прицениваются… Взять, к примеру, германские мечи. Это просто кусок железа, который после первого же сражения можно выбросить или в лучшем случае отдать на перековку.

– У миланцев и мечи хороши, спору нет, но вам, пан Войчех, по-моему, не доводилось брать в руки оружие наших кузнецов. Да, оно не так красиво, как мечи мавританцев, но ведь белое оружие не для того, чтобы перед девками красоваться, а чтобы сражаться с врагами. Уверен, что мечи русичей не уступят никаким другим…

Они продолжили свой спор, но Скуманду он уже был не интересен. Вайделот потихоньку выбрался из толпы и направился к выходу с торга. Все, что ему было необходимо, он узнал, – на подходе к Берестье ожидался большой обоз с оружием. Ждать осталось недолго, всего несколько дней, судя по тому, что сказал польский купец. Он так обрадовался, что на какое-то мгновение потерял бдительность. Когда впереди показались ворота посада, позади, как гром среди ясного неба, раздался голос:

– Тихо! Не оборачивайся! Иди, куда шел, но не вздумай бежать или еще какие-нибудь штуки выкидывать! Умрешь сразу.

Серьезность предупреждения подтвердилась легким покалыванием острия ножа в спину. Скуманд обреченно вздохнул – чему быть, того не миновать! – и продолжил свой путь с непроницаемым лицом, слыша за спиной чье-то бурное дыхание. Похоже, пленивший вайделота человек сильно волновался.

Скуманд думал, что его сдадут страже. Однако воинов мало интересовали те, кто покидал посад, и он, миновав ворота и сторожевую башню, начал постепенно удаляться от Берестья в компании своего конвоира. Рослый муж (это Скуманд определил по тени) словно приклеился к нему, шел сзади, сбоку, время от времени покалывая его в спину ножом. Возможно, юноша стал бы сопротивляться или бросился наутек, – ноги у него по-прежнему были быстрыми, как у оленя, – но, как назло, по шляху неторопливо двигался конный отряд с воинами, вооруженными луками, а стрела гораздо быстрее, нежели самый быстрый человек. Так что надежда спастись бегством умерла, едва родившись. Но куда его ведут?

– Поворачивай к речке! – скомандовал конвоир.

Скуманд послушно и даже с радостью повиновался, хотя и не понимал, что задумал тот, кто его пленил. Речка! Это был отличный шанс для побега – он плавал, как рыба.

Но к воде они не подошли.

– Садись! – последовала очередная команда, и Скуманд опустился на ствол поваленного бурей дерева неподалеку от речки.

Вайделот напрягся, ожидая дальнейшего развития событий; он надеялся на свою отменную реакцию и готов был сражаться до конца, хотя и был в некотором недоумении. Кто его пленил, зачем? Если в нем признали лазутчика дайнавов, то проще было кликнуть стражу, а не тащиться за валы посада, к берегу Мухавца. Странно все это… Какое-то время позади царила тишина (правда, Скуманд все-таки расслышал, что конвоир вернул нож в ножны), а затем пленивший Скуманда человек вышел из-за спины юноши и сказал, весело улыбаясь:

– Ну, здравствуй, ученик!

Упади сейчас небо на землю, и то Скуманд меньше бы удивился. Перед ним стоял Воислав! По одежде руса было понятно, что он состоит на воинской службе. Возможно, его наняли купцы для охраны своих караванов, а может, Воислав стал дружинником самого князя Василька.

Воины-русы были как трава перекати-поле; они редко подолгу задерживались на одном месте и время от времени поступали на службу к правителям Византии или к славянским князьям, особенно когда намечался поход и появилась возможность разжиться воинской добычей. Длительный мир им не нравился, и в таком случае их трудно было удержать даже высоким жалованьем.

– Здравствуй, – сдержанно ответил Скуманд, хотя ему хотелось вскочить на ноги и обнять руса – от облегчения и потому, что он прикипел к нему всей душой.

Сдержанность эта происходила не только из-за того, что вайделот под воздействием Павилы привык хорошо владеть своими эмоциями. Он сразу же отметил, что, несмотря на радость от нежданной встречи, которая легко читалась на лице руса, Воислав держал руку на навершие меча. Это было своего рода предостережение, чтобы Скуманд сгоряча не наделал каких-нибудь глупостей. Уж кто-кто, а юноша хорошо знал, с какой молниеносной скоростью вылетал у руса меч из ножен.

Скуманд не стал обижаться на Воислава; он и сам поступил бы точно так же. Они давно не виделись и, несмотря на дружбу, принадлежали пусть и не к враждующим лагерям, но к соперничающим точно. Мало ли что могло взбрести в голову одному из представителей дайнавов, которые в отношениях с другими племенами отличались хитростью и коварством и были непредсказуемы, как ветер.

– Я вижу, ты не очень рад нашей встречи… – Воислав доброжелательно улыбнулся.

– Почему? Рад… но все произошло так неожиданно…

– Это точно. Я глазам своим не поверил, когда увидел тебя на Торге.

– А вот я не заметил тебя… – В голосе Скуманда неожиданно прорезалась злость – на свою беспечность.

Он загляделся на разные побрякушки и не распознал грозящую ему опасность. Для боевого вайделота, который просто обязан обладать потрясающим чутьем и даром предвидения, это было непростительно.

– Поди, дал бы деру? – Воислав снова заулыбался.

– С какой стати?

– Извини, были у меня такие мыслишки… – Скуманд ничего не ответил, лишь неопределенно пожал плечами. – Какими судьбами ты оказался в Берестье? – осторожно поинтересовался Воислав.

– Приценивался к товарам на торге, – коротко ответил Скуманд, прекрасно сознавая, что Воислав поймет – он говорит неправду.

– Ну и как, приценился? – в голосе руса звучала ирония.

– Да.

– А почему ничего не купил?

– Денег не хватило.

– И то правда – какие у дайнавов могут быть деньги? А меха сюда везти далековато. Лучше торговать ими на побережье Вендского моря – там, куда приезжают морские купцы. Да и князь Василько сердит на ваше племя за набег, который случился десять лет назад. Вы тогда сожгли почти весь посад.

– Былое не воротишь… – пожал плечами Скуманд.

– Это точно.

Они замолчали. Пауза несколько затянулась, и вайделот решил ее нарушить.

– Ты, никак, нанялся охранять караваны купцов? – спросил он с надеждой.

Ему очень не хотелось услышать в ответ, что Воислав стал дружинником князя Василька. Увы, его надежды не оправдались.

– Ржавый меч пусть и в богатых ножнах, украшенных драгоценными каменьями, настоящему воину укор. Много ли чести гонять разный сброд, который зарится на купеческое добро? – при этих словах лицо Скуманда будто окаменело, а в глазах появился хищный блеск; пусть и невольно, но Воислав оскорбил дайнавов, которые не могли из-за своей малочисленности сражаться с князьями на равных и брали воинскую добычу соразмерно своим силам, нередко нападая на купеческие обозы, как и нынче намеревались. – Я командую отрядом русов, которых нанял князь Василько. Думаю, что вскоре нам предстоят походы и сражения, так что есть смысл немного потерпеть, забавляясь бездельем, как сегодня, и пирами.

– Что ж, поздравляю. Князь Василько – достойный правитель и храбрый муж.

Воислав какое-то время изучал невозмутимое лицо Скуманда, а затем нахмурился и резко молвил:

– Вот что я тебе скажу: забудь. И тебе, и тем воинам дайнавов, что пришли с тобой, нужно забыть про Берестье. Почему? Все очень просто. Во-первых, у вас вышла промашка – мне удалось вычислить лазутчика дайнавов. Так что отныне мы будем держать ухо востро. Надеюсь, ты не думаешь, что я поверил в твои россказни, будто ты пришел в Берестье один? Как же – ученику вайделота Павилы захотелось побродить по торгу, чтобы поглазеть на заморский товар… Ничего более смешного нельзя было придумать? И во-вторых, мои воины вместе с дружиной князя в состоянии разбить любое войско, даже тевтонцев, если им приспичит полезть в эти края, не говоря уже про ятвягов. Хоть князь Скумо и великий воин, спору нет. Я верно излагаю?

– Не совсем… – Скуманд расслабился и впервые за время разговора улыбнулся. – Конечно, ты можешь мне не поверить, но у дайнавов и мысли нет такой – взять Берестье. Десять лет назад наши старейшины поддались на уговоры князя Стегута, который убедил всех, что Берестье станет легкой добычей. Уж не знаю, что ему ударило в голову. И дайнавы получили от князя Василька хороший урок. Ну, тебе об этом известно… Так с какого рожна мы должны опять лезть на неприступную крепость?

– Ты хочешь сказать, что вы не собираетесь воевать с князем Васильком? – недоверчиво спросил Воислав.

– Могу в этом поклясться своими богами! Берестье нам не нужно.

– А тогда что вам, дайнавам, нужно?

– Не дайнавам, а лично мне. Как ты, наверное, уже догадался, я стал вайделотом, знахарем. И хочу купить кое-какие лекарственные снадобья, которые привозят в Берестье из стран Востока. Вот и вся разгадка моего появления здесь.

– Тогда почему ты ничего не купил, почему околачивался возле оружейных лавок?

Скуманд печально улыбнулся и ответил:

– А кто меня учил мечевому бою? Кто делал из меня воина? Или ты думаешь, что стать Посвященным было пределом моих мечтаний? Но вышло, как вышло… Я был неволен в своем выборе. Оружие всегда меня привлекало, а уж на торге его хватает, самого разного. Вот я и засмотрелся на всю эту красоту.

– Понимаю тебя, понимаю… – Воислав скривился, будто съел что-то кислое. – Но нет у меня веры твоим словам. Нет! И вообще – не лучше ли отвести тебя к князю Васильку? Пусть он поспрашивает, что да как, у него это лучше получится. Я почему-то не испытываю особого желания снова столкнуться в ночном бою с дайнавами, которые в темноте видят, как кошки.

– Попробуй, отведи, – ответил Скуманд, остро сверкнув глазами.

– Эка задачка… – осклабился Воислав и потянул меч из ножен. – Если будешь сопротивляться, мне придется тебя убить.

– Да что ты говоришь? – Скуменд зловеще рассмеялся. – Не будь ты моим наставником и добрым товарищем, лежать бы тебе на берегу хладным трупом.

С этими словами он быстро засунул руку в свою сумку и достал оттуда трубочку из бузины, в которой хранился ядовитый порошок.

– Стоит мне дунуть вэту трубку, – поднявшись, сказал юный вайделот, – и ты мгновенно умрешь. Хочешь проверить?

– Нет! – Воислав отскочил на безопасное расстояние. – Знаю я ваши колдовские штучки. Что ж, придется позвать стражу…

– Не успеешь, – с этими словами Скуманд достал другую трубку, подлиннее. – Здесь лежит отравленная стрела. Она достает на гораздо большем расстоянии. Так что стой, где, стоишь, пока мы не попрощаемся по-доброму и не разойдемся в разные стороны.

– Ты и вправду убил бы меня? – спросил Воислав.

Возвратив меч на место, он безбоязненно приблизился к Скуманду.

– А ты? – вопросом на вопрос ответил юноша.

– Я – да. Если бы почувствовал угрозу для своей жизни.

– Тогда зачем спрашиваешь?

– А чтобы убедиться, что птенец не только оперился, но и вылетел из гнезда и способен на большую охоту.

– Убедился?

– Еще как… – Воислав посмотрел на трубку в руках Скуманда и зябко повел плечами: – Бр-р! Ты бы спрятал ее… от греха подальше. Слыхал я о таких штучках. Они были в ходу у ромеев[57]. Человек дунет в трубку, и отравленная стрела летит на пять-десять шагов. Товарищи рассказывали – те, кому довелось служить Византии. Ромеи – большие выдумщики. Так что твоим словам верю безоговорочно… Не держи на меня обиду. Я просто не хочу снова пережить позор плена. Да и к праотцам мне еще рановато.

– Еще раз повторюсь – Берестье нас не интересует.

– А что вас интересует?

– Если я скажу правду, мне придется тебя убить.

– Все, все, умолкаю!

– Что ж, давай прощаться, – сказал Скуманд. – Мне пора. Если честно, я рад нашей встрече. Благодаря тебе я могу драться так, как редко кто из наших витингов.

– А я как рад… Обнимемся? Чтобы без обид…

– Обнимемся…

Они крепко обнялись, а затем разошлись в разные стороны. Дойдя до засеки, Воислав обернулся, но Скуманда и след простыл. Вайделот буквально растворился среди редкой и невысокой древесной поросли. Воислав с удивлением покачал головой – ох, эти лесные жители! появляются и исчезают, как нечистая сила, – улыбнулся и продолжил свой путь. «И все же князя нужно предупредить, чтобы приказал усилить ночную стражу, – подумал он, минуя ворота. – Да и днем нельзя зевать. Скуманд всего лишь вайделот (хотя фигура тоже значимая), а решение в походе принимают вожди. Мало ли что им взбредет на ум. А в том, что Скуманд пришел к Берестью не один, могу поклясться своей головой».

Глава 15

Беглецы

Лес шумел грозно, предостерегающе. Вся лесная живность попряталась, даже белки прекратили свои забавы, не прыгали с ветки на ветку, играя в догонялки. В лесу происходили какие-то события, скорее всего, тревожные, но пока было непонятно, что они собой представляют. О них сообщили вездесущие сороки, которые своим стрекотом пугали не только лесных обитателей, но и двух человек, пробирающихся через чащобу звериными тропами.

Это были отец Руперт и менестрель Хуберт. Они прислушивались к стрекоту сорок с тревогой и старались побыстрее оторваться, уйти подальше от этого гвалта.

– Проклятые птицы! – брюзжал монах. – Вишь, как орут. Сатанинское отродье!

– Птица как птица… – буркнул Хуберт; он старался не обращать внимания на тревожное чувство, которое угнездилось где-то под ложечкой и бередило душу. – Может, волки затравили оленя где-то поблизости, вот сороки и устроили шумное торжище в ожидании, пока хищники насытятся и уберутся восвояси, чтобы самим полакомиться остатками дичины.

– Э, нет, не скажи, сын мой. Сорока была единственной птицей, не пожелавшей войти в Ноев ковчег. Она притаилась на верхушке ковчега и смеялась над погибающим миром, за что Господь сделал ее предвестницей разных несчастий.

– Все это чушь! – рассердился менестрель. – Соловья тоже можно назвать нехорошей птичкой, потому что он своим пением вызывает весенний любовный недуг, от которого молодые люди теряют голову и совершают разные глупости.

– Всем известно, если сорока летает над человеком, значит, она предвещает ему близкую смерть, – упрямился святой отец.

– Ну, пока над нами сорок не видать, значит, мы еще немного поживем… надеюсь… Наконец у меня есть хорошее заклятье на случай встречи с сорокой.

– Это какое же? – полюбопытствовал монах.

– В местах, откуда я родом, при встрече с сорокой полагалось скрестить большие пальцы и сказать: «Мой крест сороке, ее крест мне. Несчастье сороке, счастье мне».

– И что, помогает?

– Еще как. Особенно когда идешь домой из харчевни в хорошем подпитии. – Хуберт хохотнул. – Сказав заклятье, можно быть вполне уверенным в том, что ноги обязательно приведут тебя к родному дому и ты будешь ночевать не в грязной луже со свиньями, а в своей постели. Поверьте мне, святой отец, это было испытано мною не раз.

– Пьянство – это большой грех… – начал было очередную проповедь монах, которого хлебом не корми, а дай повитийствовать, но неожиданно где-то неподалеку раздались крики, которые перешли в дикий вой и шум погони.

– Дьявол! – воскликнул Хуберт. – По-моему, это пруссы, они-таки нашли наши следы! За мной, святой отец! Да побыстрее, черт побери!

Они вломились в густые заросли орешника, за которыми журчал неширокий ручей. Хуберт прыгнул в воду и потащил за собой монаха. Они бежали против течения, пока хватило сил, а затем вылезли на берег и затаились в густом кустарнике. Менестрель приготовился дорого продать свою жизнь; он настроил арбалет, который достался ему от мертвого кнехта, положил рядом с собой короткий меч-спату (все это оружие Хуберт подобрал во время бегства из лагеря) и приготовился ждать дальнейшего развития событий. Отчаяние, овладевшее менестрелем, сменилось холодным бесстрашием, чего нельзя было сказать про монаха. Отец Руперт встал на колени и обратился за помощью к своему небесному покровителю – правда, совершенно беззвучно, потому что, когда он начал бормотать молитвы вслух, Хуберт больно ткнул его локтем под ребро.

Менестрель ждал и вспоминал…

Крепость Хонеда и не думала сдаваться, хотя бои за нее шли почти каждый день. Отчаявшийся маршал Тевтонского ордена не знал, что предпринять; его войско топталось под крепостью пруссов уже больше года. В лагере постепенно начало возникать разложение, проявившееся в пьянстве и драках за еду. Пруссы, принявшие христианство, несмотря на строгие запреты и наказания, снабжали кнехтов крепким пивом в любых количествах, имея при этом хороший доход.

Если рыцари и полубратья ордена хоть как-то соблюдали дисциплину, то остальные, примкнувшие к войску тевтонцев в надежде поживиться при разграблении Хонеды, где, как гласила молва, пруссы держали свою казну, стали совсем неуправляемы, в особенности польские рыцари и их слуги. Неизвестно, чем бы в конечном итоге закончилась осада Хонеды, не найдись среди ее защитников предатель.

К блокированной со всех сторон крепости нельзя было подвезти провиант, и в Хонеде начался голод. Да такой, что вождь пруссов Кодрун вынужден был пойти на переговоры с тевтонцами, чтобы они согласились на почетную сдачу Хонеды. Но его добрые намерения сохранить жизнь своим воинам наткнулись на яростное сопротивление старейшин, а в особенности вайделотов, понимавших, что одним из условий мира будет принятие пруссами католической веры, что означало разрушение капищ и гибель старых богов. В конечном итоге Кодрун был казнен как предатель (с него живьем содрали кожу), а Хонеда продолжила отбиваться от Тевтонского ордена.

И тогда в одну из ненастных осенних ночей к маршалу Дитрихуфон Бернхайму пришел перебежчик, прусс-вармиец[58]. Вернее, не пришел, а его доставила ночная стража под командованием Ханса фон Поленца. Будь на его месте рыцарь Тевтонского ордена, прусса убили бы на месте, едва он выполз из камышей – почти голый, изможденный донельзя и грязный, как свинья. Но Ханса пока еще не зацепили в полной мере жестокости войны с варварами, поэтому он отнесся к мольбам прусса с вниманием, хотя и не понимал долго, что тот бормочет, хотя варвар и знал несколько немецких слов. В конечном итоге фон Поленц все-таки сообразил, что у прусса есть какие-то серьезные новости, а потому он требует встречи с маршалом, и, решив не дожидаться утра, повел прусса в шатер фон Бернхайма.

Переводчика нашли быстро, и вскоре Дитрих фон Бернхайм, радостно потирая руки, приказал искупать перебежчика, дать ему одежду и накормить. Оказалось, что в крепость ведет тайный подземный ход, о котором знали очень немногие, и это обстоятельство давало отличный шанс наконец-то захватить Хонеду, притом без больших потерь.

Воспользовавшись подземным ходом, крестоносцы проникли в крепость и уничтожили ее защитников. Заняв Хонеду, маршал быстро переименовал крепость в Бальгеа (в честь орденского ландмейстера Пруссии Германа фон Балка) и начал укреплять ее и перестраивать. Однако самбы, самые воинственные из прусских племен, прознав про то, что Хонеда занята орденом, тут же осадили крепость. А вскоре к ним присоединились и вармийцы под командованием князя Пиопсо. И теперь уже тевтонскому рыцарству пришлось испытывать на своей шкуре все «прелести» длительной осады.

Но если рыцарям и большей части тевтонского воинства удалось без особых потерь укрыться в крепости, то лагерь ордена, в котором жили торговцы, ремесленники и слуги, подвергся нещадному разграблению и уничтожению. Разъяренные пруссы убивали всех, кто подвернется под руку, не милуя даже женщин-маркитанток.

Хуберт и отец Руперт спаслись чудом. После приключения во время рыбной ловли, когда пруссы вынырнули из глубин залива, словно морские чудища, менестрель крепко вбил себе в голову пророческие слова знахаря-варвара, что ему следует держаться подальше от воды. Он сразу же перенес шалаш с берега Фришес Хафф на другую сторону лагеря, поближе к лесным зарослям. Конечно, опасность могла прийти и с леса, но Хуберт почему-то уверился, что она грозить смертью ему не будет.

Удивительно, но так и случилось. Сембы напали на лагерь после полуночи, ближе к утру. Они не полезли из лесных зарослей на хорошо защищенные валы (их насыпали пруссы из близлежащих селений), а ударили на ворота лагеря, причем сделали это очень умно, построив таран на колесах и прикатив его по расчищенной от камней дороге, которую совсем недавно отремонтировали по приказу маршала Дитриха фон Бернхайма. Таран с дощатой крышей, прикрывавшей от стрел противника тех, кто его двигал, на большой скорости буквально смел со своего пути крепкие и тяжелые створки ворот. Похоже, сембы и вармийцы многому научились у своих врагов – Тевтонского ордена…

А потом началась резня. Часть потерявших голову торговцев и слуг бросилась бежать по гати (которую уже восстановили) к крепости, однако новые защитники Хонеды-Бальгеа не решились открыть ворота, чтобы впустить их. Они лишь стреляли с валов по пруссам, которые совсем обезумели от запаха крови и кромсали несчастных на куски, но арбалетные болты и стрелы нередко разили и своих – поди, разбери в кромешной мгле, в кого целишься, хотя тевтонцы и пытались осветить площадку перед воротами, бросая туда зажженные факелы.

И все же среди обитателей лагеря были и такие, которые отчаянно сопротивлялись пруссам, надеясь на помощь рыцарей, засевших в крепости. Они дрались рядом с кнехтами и полубратьями не менее свирепо, чем сембы, и кровавый пир длился почти до утра.

Едва началось сражение, Хуберт, который всегда был готов дать деру при малейшей опасности для жизни, мигом сообразил, что дела плохи. Он, конечно, не обладал способностями военачальника, но малым был неглупым и сразу понял, что ждать помощи из крепости не приходится. Пока рыцари облачатся в свое воинское снаряжение (а это был очень длительный процесс), пока построятся и двинутся через гать к лагерю, пруссы вырежут обитателей лагеря, так что спасать будет некого. К тому же путь через узкую гать был очень опасным; его могли долго удерживать десятка два лучников, а уж стрелки у пруссов были отменные, могли попасть стрелой в любую щелку панциря.

– Проснитесь, святой отец! – рявкнул он на ухо монаху, который сладко почивал после сытного ужина.

По окончании вечерней трапезы рыцарей осталось много еды, и кухмистер не только накормил отца Руперта до отвала, но и набил продуктами сумку, с которой доминиканец (не без влияния Хуберта и под впечатлением угощения на рыцарском пиру) никогда не расставался. Птичка по зернышку клюет и сыта бывает. Эту народную мудрость святой отец хорошо усвоил, и теперь все съедобное и не очень, попадавшееся под руку, тащил и складывал в свою сумку.

– А, чего?! – подхватился монах, которому хоть кол на голове теши, когда он погружался в сладкие объятия Морфея.

Звон оружия, стоны раненых и крики сражающихся были для него не громче комариного писка.

– Бежим, отче! В лагере пруссы!

– Как… куда бежать?!

– Знал бы я… Но точно не в крепость. Переберемся через валы – и ходу, в лес, подальше отсюда.

– В лес? Но там полно варваров!

– В лагере их еще больше. И любви к монахам-проповедникам они почему-то не испытывают. А я не хочу испытать, как пруссы относятся к жонглерам и музыке вообще. Короче, я смываюсь. А вы – как хотите. Мое дело – предупредить. Конечно, вы можете надеяться на защиту какого-нибудь святого…

– Нет! Я с тобой! – монах торопливо начал собирать свои немудреные пожитки.

Вскоре они, обминая редкие очаги сопротивления, оказываемые тевтонцами напавшим на лагерь пруссам, забрались на вал, перелезли через ров (он больше был похож на обычную канаву) и углубились в лес. Хуберт облегченно вздохнул, надеясь, что все опасности остались позади, но тут совершенно неожиданно на него налетел разрисованный дикарь с ножом в руках (уже начало светать, и полуголый прусс был виден во всех подробностях), и менестрель машинально ткнул ему в живот мечом, который не успел вложить в ножны.

Прусс издал громкий предсмертный вопль и упал к ногам отца Руперта, который едва не лег рядом с ним; он был близок к обмороку. На голос дикаря откликнулись еще несколько – похоже, самбы атаковали лагерь не только со стороны ворот, но и окружили его, чтобы от них никто не сбежал.

И началась погоня. К счастью, пруссы немного задержались возле своего товарища, пытаясь оказать ему помощь, но когда тот умер, они бросились вслед Хуберту и монаху, пылая местью.

Так быстро святой отец еще никогда не бегал. Несмотря на повышенную упитанность, иногда он даже опережал менестреля, особенно когда сзади слышались завывания разъяренных дикарей. Со временем шум погони затих; возможно, пруссы сбились со следа, потому что Хуберт, не потерявший голову даже в такой опасной, практически безвыходной ситуации, хитрил – бежал не прямо, а петлял, как заяц, и несколько раз маскировал следы в ручьях, встречавшихся по пути. Но возродившаяся надежда на спасение оказалась тщетной – похоже, пруссы все-таки догнали их…

На какое-то время в лесу воцарилась тревожная тишина. А затем раздался треск ломающихся ветвей, и на небольшую полянку неподалеку от того места, где затаились монах и менестрель, выкатился клубок тел. Он мигом рассыпался, и беглецы увидели, что это полуобнаженные варвары в совершенно дикарской боевой раскраске, которые окружили русоволосого юношу в длинном черном одеянии, подпоясанном белым поясом. В руках у него появился меч, и он начал орудовать им с потрясающей сноровкой.

Из оружия у дикарей были преимущественно увесистые дубинки, обожженные на костре, некоторые имели копья и ножи, но их количественный перевес не оставлял юноше ни малейшей надежды одержать в схватке верх. Тем не менее он сражался, как одержимый. Его меч сверкал, словно молния, поляна постепенно наполнялась предсмертными криками и стонами раненых, многие дикари уже лежали на земле, а остальные с непонятным упорством продолжали нападать на юношу с дубинками, хотя могли убить его стрелами с некоторого расстояния, чтобы не подвергать себя лишней опасности. Луки имелись почти у всех дикарей, покоились вместе со стрелами в футлярах из бересты, закрепленных на спине, чтобы они не мешали при передвижении в лесной чаще.

А юноша творил чудеса. В какой-то момент ошеломленному Хуберту показалось, что тот вообще раздвоился, так быстры были его перемещения. Меч юноши разил с невероятной точностью и беспощадностью. Спустя небольшой промежуток времени полянка была загромождена истекающими кровью телами дикарей, а юноша, сразивший всех своих врагов, поднял меч к небу и завел какую-то варварскую – явно победную – песню, похожую на волчий вой.

И только в этот момент Хуберт заметил еще одно действующее лицо драмы, разыгравшейся перед ним и отцом Рупертом. Из кустов неслышной походкой даже не вышел, а выплыл потрясающий воображение персонаж. В отличие от полуголых соплеменников, на этом дикаре был наряд из птичьих перьев и звериная маска. Вот только что это был за зверь, менестрель так и не понял. Движения «пернатого» дикаря были настолько плавными, что, казалось, он не касается ногами земли. Он не принимал участия в схватке, и Хуберт понял, почему. Одетый в накидку из перьев, дикарь держал в руках небольшой лук и целился в спину юноше.

Видимо, в последний момент тот почувствовал опасность; юноша резко крутанулся на месте, но уже было поздно – загудела спущенная тетива и стрела впилась в его тело. Он зашатался и упал. И все же ему повезло: пернатый персонаж целился точно в сердце, но благодаря тому, что юноша несколько изменил положение тела, стрела ударила немного выше.

Однако это обстоятельство все равно мало что меняло в безнадежной ситуации. Дикарь в перьях осторожно приблизился к поверженному противнику, держа лук с новой стрелой наготове, а когда убедился, что тот совершенно беспомощен («с чего бы?» – удивленно подумал Хуберт; с таким ранением можно сражаться, это он точно знал), начал какую-то дикарскую пляску возле беспомощного юноши. Он кружил вокруг него, как ворон над добычей, постепенно сужая круги и приближаясь к неподвижному телу.

Юноша лежал на боку, и по выражению его лица менестрель понял, что он отдает себе отчет в сложившейся ситуации, но ничего поделать не может. Отчаяние постепенно сменилось суровой отрешенностью; похоже, юноша готовился достойно встретить свой конец. Наконец дикарь остановился над ним, вынул нож (костяной! – отметил про себя Хуберт) и начал что-то говорить, видимо, произносил какую-то ритуальную фразу, на которые были горазды и рыцари.

Наконец он замахнулся… и менестрель, который давно держал его на прицеле своего арбалета, нажал на спусковой рычаг. Он сделал это совершенно бессознательно, по какому-то странному душевному порыву. Юноша явно не был христианином, но его красивое лицо и благородная осанка могли сделать честь любому европейскому рыцарю. И потом, на нем была одежда, очень похожая на монашеское одеяние отца Руперта, который, увидев, как болт из арбалета пробил дикаря в перьях, в ужасе схватился за голову. Он и так дрожал, словно осиновый лист, пока на поляне длилось сражение, но поступок менестреля показался ему концом света.

– Зачем?.. – простонал несчастный монах. – Нас убьют! Мы пропали!

– Поживем – увидим, – стараясь выглядеть бесстрашным, ответил Хуберт, хотя у него самого затряслись поджилки.

Что, если на помощь дикарям, которые ушли в мир иной, прибегут их товарищи? От них уже не уйти, это точно…

Немного подождав, вслушиваясь в воцарившуюся тишину (даже сороки умолкли, только дятел неутомимо долбил сухое дерево где-то неподалеку), менестрель решительно вышел на поляну и приблизился к юноше. Тот смотрел на него удивленно и с надеждой.

– Эк тебя угораздило… – озабоченно сказал Хуберт, глядя на стрелу, торчавшую из спины юноши. – Вынуть бы ее… да боюсь, как бы хуже не стало.

– Тащи стрелу… я потерплю, – тихим голосом, едва ворочая языком, молвил юноша.

У менестреля глаза полезли на лоб – он говорил по-немецки! С варварским акцентом, не очень внятно, тем не менее понять его можно было. К тому же в германском языке была куча диалектов, – франкских, нижнесаксонских, тюрингских, алеманнских, баварских – и часто житель Саксонии, к примеру, не мог сообразить, о чем ему толкует баварец.

Поразмыслив чуток, Хуберт махнул рукой – была не была! – взялся за древко стрелы и быстрым движением выдернул ее из раны. К счастью для юноши, стрела не была зазубрена и имела не железный, а костяной наконечник, что не позволило ей проникнуть глубже. Но менестрелю очень не понравилась кровь, которая потекла густой тонкой струйкой – она была не алой, а почти черной. Отрава! Стрела отравлена!

Хуберту уже было известно, что прибалтийские варвары с успехом применяют разные яды, но увидеть все это воочию ему довелось впервые. Что ж теперь делать? Похоже, юноша обречен… Менестрель скорбно посмотрел на несчастного и услышал его шепот:

– Сумка… Моя сумка. Там есть сосуд из рога… Достань его.

Менестрель повиновался. Внутри небольшого резного сосудика с пробкой плескалась жидкость, похоже, какая-то лекарственная настойка. По искаженному лицу юноши было видно, что его терзает страшная боль, но он держался из последних сил, стараясь не выдать свое незавидное состояние.

– Влей мне в рот… – сказал юноша.

Хуберт повиновался. Оказалось, что это было непросто. Судорога так крепко сомкнула челюсти юноши, что пришлось всовывать ему между зубов ивовую чурку. Наконец жидкость попала туда, куда следует, и менестрель сказал отцу Руперту:

– Нужно его перевязать.

– Нет… Перевязывать не надо, – прошептал юноша. – Прижги рану каленым железом… как можно глубже.

– Но это же очень больно! – воскликнул Хуберт.

– Жги!

Менестрель в сердцах сплюнул и начал разводить костер. Он понимал, что делает большую глупость, ведь запах дыма разносится по лесу на большие расстояния, но уже не мог остановиться в своем милосердном порыве, словно его кто-то подталкивал на все эти глупости, если посмотреть с точки зрения здравого смысла. На кой ляд ему этот незнакомый юноша, пусть и очень симпатичный, отменный рубака и большой храбрец, но явно варвар, возможно, даже прусс?! Хуберт злился, пытался найти ответ на этот вопрос, но все впустую.

Что касается отца Руперта, то он впал в состояние, близкое к полному ступору. Ночное нападение пруссов на лагерь, бег по лесным зарослям на пределе сил, наконец, кровопролитная схватка на поляне настолько поразили его, что он даже забыл нужные в такие моменты молитвы. Монах сидел возле костра, разожженного Хубертом, и тупо покачивался вперед-назад, туда-сюда, что-то бессвязно бормоча.

Хуберт быстро нашел, чем прижечь рану юноши. Это был арбалетный болт с круглым массивным наконечником без крючка или зазубрин. Когда он разогрелся до темно-малинового цвета, менестрель оголил юношу до пояса (тот не мог самостоятельно двинуть ни рукой, ни ногой) и сказал:

– Ну, держись…

Тот молча кивнул, и Хуберт недрогнувшей рукой ввел в рану раскаленный болт. Юноша не закричал – он лишь тихо зарычал, как раненый зверь. Его лицо побелело до синевы, и он потерял сознание.

Очнулся юноша быстро. Тихо, с трудом ворочая непослушным языком, он сказал:

– В сумке… кожаный мешочек. Вынь его.

Мешочек был наполнен кусочками сухой коры какого-то неизвестного растения. Юноша пожевал их и значительно оживился.

– Нужно отсюда уходить… – лицо юноши омрачила тревога.

– Еще как нужно, – согласился менестрель. – Да вот только куда? Твои приятели, – тут он бросил взгляд на трупы, разбросанные по поляне, и невольно содрогнулся, – чересчур шустрый народец. И лес им – как родной дом. Найдут по следам. Но бежать отсюда все равно нужно. Только ты не ходок, вот беда. Придется тебя бросить. Уповай на милость своих богов. Ты, я вижу, смыслишь в знахарских штучках, да и лекарств в твоей сумке полно, так что выживешь… если, конечно, повезет.

В этот момент ум Хуберта лихорадочно работал. И решение появилось в виде озарения. Если дикари, которые напали на юношу, найдут его на поляне (а куда ему деется в таком состоянии?), то они наверняка отстанут от них.

– Не бросайте меня! – взмолился юноша. – Я отплачу вам добром!

Менестрель скептически хмыкнул.

– Твое добро, а в просторечье – благодарность, не кусок мяса, на тренчер не положишь и не съешь. Мы поступили по-христиански – оказали тебе посильную помощь. Я даже поступился своими принципами – убил дикаря в перьях, который хотел всадить в тебя нож, – вдохновенно соврал Хуберт. – И на этом все. Любое благодеяние имеет свои границы. У тебя своя дорожка, у нас своя. Согласись, что мы и так слишком много для тебя сделали. Между прочим, в ущерб своей безопасности.

– Загляни в сумку… на дне… – Юноше конечно же не понравилась речь менестреля, однако выражение его лица осталось прежним – несколько болезненным, но спокойным и доброжелательным.

Хуберт снова запустил руку в сумку юноши и достал еще один кожаный мешочек. В нем явно лежали камни. Менестрель достал один из них, самый большой, посмотрел, – и едва не задохнулся от сильного волнения. В руках у него был великолепный образец очень дорогого янтаря – внутри золотистого на цвет камня распластала крылья бабочка! Такой камень стоил целого состояния, это Хуберт точно знал; на сей счет его просветил Эрих, оруженосец рыцаря Ханса фон Поленца.

– Солнечные камни ваши, – сказал юноша, – только спасите меня!

Менестрель хищно ухмыльнулся и ответил:

– А ты не предполагаешь, что мы просто заберем камни и уйдем?

– Нет… – взгляд юноши вдруг стал острым, – вы не такие. И потом, я знаю неподалеку отсюда место, где все мы сможем спрятаться от погони. Нас не найдут, будьте уверены.

Похоже, он уже оклемался. На его лицо вернулся румянец, речь стала ясней, но лоб был покрыт бисеринками пота, и идти самостоятельно он не мог.

– Да? – менестрель озадаченно почесал в затылке. – Что ж, твое предложение весьма интересно… Как вы считаете, святой отец?

– А? – монах, который все еще никак не мог прийти в себя, встряхнулся, как пес, который вылез из воды, и его лицо приобрело осмысленное выражение.

– Я спрашиваю, что нам делать? Этот юноша предлагает тащить его на закорках до какого-то надежного укрытия. А я хочу оставить его здесь, иначе мы с ним будем ползти, как сонные мухи.

Заслышав про надежное укрытие, монах встрепенулся и с отменным ханжеством ответил:

– Помочь ближнему – это наш христианский долг.

Хуберт хитро ухмыльнулся и сказал:

– Что ж, в таком случае я согласен. Христианский долг превыше всего. Но его придется тащить вам. Да, да, святой отец! Именно так! Эта ноша будет вам в качестве вериг. Как сказано в Новом Завете: «Аз язвы Господа моего на теле моем ношу». Коль уж вы встали на путь подвижничества, то нужно идти по нему до конца. А я буду в качестве охранения – мало ли какая напасть может приключиться с нами по дороге к укрытию.

Отец Руперт с подозрением взглянул на менестреля, – Хуберт немедленно изобразил на своей конопатой физиономии наивное простодушие, тяжело вздохнул и покорился неизбежному. Вскоре они уже пробирались по звериной тропе к тому месту, где находилось убежище. Юноша был крупным, мускулистым, но плотный монах нес его легко и даже не слишком часто отдыхал. Все его помыслы сводились к поиску безопасного укрытия, и он хотел добраться до него как можно быстрее.

Никто из них не видел, что вслед им скрытно идет седая волчица. Судя по ее впалым бокам, высунутому розовому языку и тяжелому дыханию, она прибежала издалека. Именно волчица заметила дикаря-разведчика, который все-таки отыскал следы беглецов. Удовлетворенно ухмыляясь, он уже хотел вернутьсяк основному отряду, чтобы сообщить о своей удаче, но тут ему на спину обрушилась огромная тяжесть и мощные волчьи клыки вмиг сломали его тонкую шею. Очередную лесную трагедию никто не услышал и не увидел за исключением белки, которая с испугу взлетела на самую верхушку высокого дерева. Но даже с такого безопасного расстояния она не осмелилась, как обычно, облаять хищницу негодующим стрекотом.

Глава 16

Пещера бардзуков[59]

Убежищем оказался высокий, покрытый вековым лесом холм, внутри которого находилась просторная пещера. Кто ее вырыл здесь, в какие незапамятные времена, можно было лишь догадываться. Стены убежища были испещрены таинственными знаками, вырезанными на изрядно потемневшей и закаменевшей от времени глине, а узкий вход (несведущий человек вряд ли мог его найти), в который едва протиснулись беглецы, закрывался каменной глыбой, поросшей мхом. Только благодаря подсказке юноши, который назвался Скумандом и объяснил, что он не прусс и принадлежит к племени дайнавов (при этом Хуберт облегченно вздохнул – о кровожадности и коварстве пруссов еще в Эльбинге ему все уши прожужжали клиенты харчевни Мохнатого Тео; а кто такие дайнавы, он не знал, но решил, что это неплохие люди, хоть и варвары), менестрель вместе с монахом смогли достаточно легко справиться с каменной «дверью». Чтобы сдвинуть глыбу с места, нужно было с силой нажать только в одном месте камня, притом под некоторым углом.

Похоже, пещера служила капищем. Посреди нее стоял невысокий жертвенный камень с углублением, а вокруг него валялись кости животных. Но главной достопримечательностью капища был родник, который бил из стены на высоте примерно в полтора локтя. Сначала водяная струя падала в каменную чашу, а затем по прорубленному в полу желобу вытекала наружу, неподалеку от входа в пещеру. Струйка была тонкой, тем не менее скопившейся в чаше воды вполне хватало, чтобы беглецы не испытывали жажды.

– Здесь раньше было святилище бардзуков, – сказал юноша, когда его уложили на мягкую травяную подстилку, которую приготовил Хуберт.

– Это кто? – спросил менестрель.

– Маленькие бородатые человечки… С локоть ростом.

– И где они теперь? – с некоторым беспокойством поинтересовался Хуберт, бросив тревожный взгляд за спину.

Закрыв вход камнем, менестрель по просьбе Скуманда зажег небольшой костер из сухих веток, чтобы приготовить ему горячее питье. Выдать себя дымом беглецы не могли – он уходил вверх и исчезал в дыре, находившейся в потолке пещеры. Этот «дымоход», как объяснил Скуманд, был очень хитро устроен. Поднявшись до вершины холма, дым выходил наружу через множество каналов, спрятанных под корнями деревьев, и понять, откуда он идет, не было никакой возможности. К тому же люди пугались «дымящего» холма и старались побыстрее убраться подальше от него. «Похоже, – подумал Хуберт, – юноша часто наведывался в это убежище…»

– Раньше бардзуки жили под кустами бузины, – начал объяснять Скуманд, – священного дерева, глубоко под землей. Они хранили хлеб, чтобы его не поели мыши, пиво, чтобы оно не прокисло, и другую снедь, наполняли амбары отборным зерном, если люди приносили им жертвы. Обычно бардзуки показывались людям при полной луне, особенно часто их видели больные. Но со временем люди стали плохо относиться к бардзукам, и они ушли из этих мест в горы, где и живут в глубоких каменных пещерах.

– Интересно… – менестрель облегченно вздохнул.

Ну и хорошо, что ушли… Теперь беглецов точно никто не потревожит. И не найдет. На подходе к пещере, по настоянию Скуманда, они особенно тщательно маскировали свои следы, а возле самого входа юноша попросил рассыпать порошок с едким запахом, который нашелся в его сумке.

После того как Скуманд выпил чашу горячей и горькой, как полынь, настойки (любопытный Хуберт не удержался и облизал палочку, которой помешивал питье, и после это долго плевался, ощущая во рту терпкую горечь), ему полегчало, и он смог самостоятельно пожевать изрядно зачерствевшую лепешку, которая нашлась в сумке отца Руперта. А потом монах и менестрель дружно уснули – словно нырнули в глубокий омут, где их поджидали воспоминания о недавнем бегстве. И один, и другой время от времени вскрикивали и дергали ногами, словно продолжая бег по лесным зарослям, а в какой-то момент отец Руперт начал во сне бормотать молитву, закончившуюся богатырским храпом.

Не спалось лишь Скуманду. Он корил себя за неосторожность и вспоминал недавнее прошлое. Он, конечно, знал, что сан Посвященного предполагает некие обязанности, но не думал, что их будет столь много. Павила стал быстро слабеть, и Скуманду пришлось заменять его во многих делах, что очень не нравилось молодому человеку, который жаждал лишь одного – уединения на острове среди болот, чтобы упражняться с оружием. Но самым нудным занятием было толочь воду в большой каменной ступе. Вода для человека стала самым ценным божественным даром природы, из нее вышла жизнь, она могла творить и разрушать, сохранять и передавать потомкам знания, накопленные за века.

Вайделоты знали, какие водные источники могли дарить исцеление, а какие вызывали болезни. Кроме того, вода присутствовала во многих обрядах Посвященных, потому что имела магические свойства.

У дайнавов с давних пор по-настоящему чистой считалась вода из горных источников, родников и водопадов. И не только потому, что там вода была кристально-прозрачной и приятной на вкус. По убеждениям жрецов, вода, проходя через землю или падая с высоты, разбивалась и теряла все плохое, которое впитала в себя по пути. Чтобы окончательно очистить воду от вредных воздействий, Скуманду приходилось собирать ее из семи источников, сливать в ступу и долго толочь тяжелым пестом. Этот процесс буквально выводил юного вайделота из себя своей внешней бестолковостью, хотя он прекрасно отдавал себе отчет в его полезности.

После толчения воды в ступе Скуманд приступал ко второму этапу священнодействия – писал по воде триглавом (вырезанными из священного дуба трехлучевыми вилами). Изображая на водной поверхности руны, он таким образом освящал воду для всего селения. При этом Скуманд читал молитвы богам, просил их о прощении, защите от бед и болезней, о выздоровлении больных и увечных, о спасении воинов на поле брани, о богатом урожае и благополучии племени. После окончания обряда Скуманд брал воду и ходил по всему селению, добавляя ее понемногу в бочку у каждого дома.

Единственный обряд, который Скуманд любил, – это «битье в баклуши». При родах кроме бабки-повитухи обычно должен был присутствовать главный жрец племени Павила или любой другой вайделот, сведущий в знахарстве. Теперь эту обязанность иногда приходилось исполнять и Скуманду. Отметив день и время рождения малыша с помощью записи рунами на деревянной дощечке, он уходил в Пущу, где выбирал дерево «в цвету». Это не было цветущее дерево в прямом смысле слова; просто дерево должно было быть в расцвете своей силы и обладать мощной энергией, от которой светилось. И этот свет – «цветение» – мог видеть только Посвященный.

Скуманд проводил возле дерева необходимый в таких случаях ритуал, испрашивая у богов и у него самого разрешения, а затем срубал дерево, из ствола и ветвей нарезал чурбаки и бил их на поленья разного размера – баклуши. В дальнейшем им предстояло стать игрушками, инструментами, рукоятками для оружия, посохами, талисманами, посудой… – словом, всем тем, чем ребенку предстояло пользоваться в течение всей его жизни. Баклуши Скуманд передавал отцу новорожденного, и тот сам изготавливал из них все необходимое.

Все вещи, сделанные из этого дерева, приносили ребенку удачу, придавали ему силу и защищали от бедствий. Они были могучим оберегом на протяжении всей его жизни. А Скуманд (или другой вайделот) обязан был на месте срубленного дерева посадить три новых.

В тот злополучный день Скуманд с легким сердцем отправился в Пущу, чтобы выбрать «цветущее» дерево для новорожденного. Ему пришлось изрядно углубиться в чащобу, пока он наконец не нашел то, что ему было нужно. Срубив дерево, он присел на кочку и погрузился в мечтания; это было его любимым занятием в свободное время (кроме упражнений с оружием), которого у него оставалось не так много. На небе ярко светило солнце, умиротворяюще шумели деревья, в ветвях чирикали на разные голоса птички, басовито гудел шмель, деловито обследуя небольшую полянку, сплошь укрытую цветочным ковром, воздух был густо настоян на медовом запахе разнотравья… Это было все то, что так любил Скуманд, что примиряло его с необходимостью бить баклуши.

Замечтавшись, он утратил присущую ему бдительность, и не почуял, как в окружавших его лесных зарослях появилось нечто враждебное, опасное. Способность чуять опасность на расстоянии и даже упреждать ее вайделоты приобретают лишь в зрелом возрасте. Но Скуманд обладал этим даром с малых лет. Иногда ему казалось, что он может присутствовать во многих местах сразу – как лесной дух.

Очнулся он от благостно-мечтательного состояния, когда враги оказались совсем близко. Едва Скуманд сбросил с себя умиротворенность, которая спеленала его сладкой негой, как младенца, как сразу почуял враждебный запах давно не мытых тел дикарей. Он накрепко запомнил его еще с тех пор, когда подростком охотился на тура и убил трех охотников дикого племени. Как потом оказалось, среди них был и сын вождя дикарей, но тогда Скуманд не придал этому никакого значения. Он гордился своим подвигом и чувствовал себя на седьмом небе от радости.

Но мстительные дикари не забыли об этой утрате. Они затаили злобу и постоянно выслеживали Скуманда, хотя это было совсем непросто. О том, что ему объявлена месть, он узнал вскоре после посвящения в вайделоты. Охотникам удалось пленить разведчика дикарей, и тот под пытками сознался, почему шастает возле селения дайнавов. Впрочем, пыткой его допрос можно было назвать лишь с большой натяжкой; просто Павила применил к нему один из своих методов, после которого любой человек, даже самый косноязычный, становится записным оратором и выкладывает все как на духу. Правда, после такого допроса многие сходили с ума, но дайнавы были милостивы; они отправили дикаря в страну вечного покоя быстро и не очень болезненно – просто проткнули его копьем.

Как дикари узнали, кто убил их товарищей, примерно было понятно. Скорее всего, следопыты из дикого племени проследили, куда отправилось мясо убитого тура, а затем подсмотрели чествование, оказанное дайнавами Скуманду, и сделали свои выводы. Нужно сказать, что для дикарей подобраться к селению незамеченными не составляло особого труда. Пущу они знали лучше самого опытного охотника ятвягов. Иногда могло показаться, что дикари вырастают из-под земли и туда же проваливаются. Найти их следы было еще той задачкой.

Однако вонь немытых тел, пусть и натертых мазью, остро пахнущей полынью и другими ароматными травами, чтобы ее заглушить, выдавала их с головой. Эта вонь была неистребима, и хорошо развитое обоняние подсказало Скуманду, что он попался. Войдя в мгновенный транс, юный вайделот мигом вычислил расположение дикарей (они уже почти окружили его). А затем, сорвавшись со своей кочки, с быстротой оленя ринулся напролом в чащу – в ту сторону, которая пока еще была свободной от оцепления. И началась погоня, которая длилась сутки, пока не завершилась схваткой на поляне возле ручья.

Возможно, Скуманд и раньше затеял бы сражение, но дикарей было слишком много, и он понадеялся на свою неутомимость в беге. Вайделот был уверен, что постепенно часть дикарей не выдержит предложенного темпа и отстанет. Так оно и случилось. Вот только побегать ему пришлось чересчур много, как никогда прежде. А затем в дело вступил его меч, с которым вайделот редко расставался. Взял он его и когда шел в лес бить баклуши.

Меч… Скуманд повернул голову и с удовлетворением улыбнулся – меч лежал рядом с его импровизированным ложем, как он и просил. В какой-то момент вайделот сильно заволновался, когда Хуберт взял оружие в руки и залюбовался безупречными линиями клинка дивной красоты, на котором словно изморозь проступали роскошные рисунки. Видно было, что менестрель понимает толк в белом оружии. Он долго цокал от восхищения языком, затем сделал несколько выпадов и нанес пару ударов по воображаемому противнику, но потом все же вернул меч Скуманду.

Вайделот получил его не из воровской добычи ограбленного неподалеку от Берестья обоза, а отнял у собственноручно поверженного противника. На меч зарились многие витинги, понимавшие толк в оружии, в том числе и возглавлявший отряд дайнавов военачальник Шутр. Но холодные жесткий взгляд юного вайделота говорил яснее любых слов: «Попробуйте отобрать!» И бывалые воины, немного поворчав на дерзкого юнца (правда, втихомолку), отступились; все знали, что мечом он владеет лучше многих, как бы не всех. Поэтому им оставалось только завидовать. К тому же меч был взят не из купеческих повозок, а из рук опытного, бывалого воина, предводителя стражи, охранявшей обоз. Значит, так решили боги, – что только вайделот достоин владеть столь ценным призом.

Обоюдоострый меч с острым концом явно был изготовлен сарацинами; Скуманду уже доводилось видеть подобные, однако сталь на нем была совершенно необыкновенная. Это он понял не только по рисунку на клинке, но и во время заточки. Даже при сильных ударах на нем не появлялись мелкие зазубрины, и оставалось лишь немного подправить лезвие оселком. Для пробы вайделот срубил несколько деревьев в лесу, каждое толщиной с его руку, и подивился, как легко это ему удалось.

Ни рукоятку меча, ни гарду не украшала золотая или серебряная насечка, что напрашивалось к столь богатому клинку, имевшему непривычный для северных мечей дол – желобок почти по всей длине клинка, но в навершие рукояти был вставлен большой коричневый камень с оранжевым оттенком, неизвестный Скуманду. Он совсем не походил на хорошо знакомый ему янтарь. Поначалу юноша не обратил на камень должного внимания, но когда его увидел Павила, то сильно разволновался.

– Это адамас! – сказал старик. – Самый прочный в мире камень. Он способен исцелить от любой болезни, защитить от врагов и разной нечисти, уберечь от ранения, даровать способность ясновидения и предсказания будущего. Это не случайность, что меч с адамасом попал именно к тебе! Адамас дают в награду только боги. Береги это оружие, оно вознесет тебя на невиданные высоты.

– Однако же я сразился с воином, у которого был этот меч, и убил его, и адамас ничем ему не помог, – возразил Скуманд.

– Адамас сам выбирает, кому служить. Тот воин или украл меч, или купил у торговца, но это не значит, что он стал владельцем камня. А ты завоевал его в честном поединке, значит, адамас отдал тебе предпочтение. Нужно освятить меч в капище бога Еро, и если он отнесется к твоему новому оружию благосклонно, то с этим мечом тебя ждет славное будущее.

На том разговор и закончился. А вскоре Скуманду представился случай испытать меч в бою. Правда, с дикарями, но он имел возможность убедиться на личном опыте, что меч разит так, будто его рукой управляет сам бог Перкун. Меч был гораздо легче, нежели те мечи, с которыми упражнялся Скуманд, и буквально порхал в руках, как ласточка. Несмотря на большое количество врагов, он даже не вспотел, и не будь злокозненного колдуна дикарей в наряде из перьев, который коварно поразил его в спину отравленной стрелой (колдун прятался в мороке, это вайделот почувствовал, но слишком поздно), схватка на поляне вполне могла бы стать легендой среди дайнавов…

Какое-то время они питались запасами отца Руперта, но сумка монаха быстро опустела, что для него было равносильно утрате божественного благословения. Скуманд выздоравливал медленно; он примерно представлял, каким ядом попотчевал его колдун дикарей и знал о последствиях ранения. Если человек не умирал сразу, яд долго оставался в организме, медленно и неуклонно готовя ему паралич. От его действия кровь загустевала, сбивалась в комочки и закупоривала сосуды. Те противоядия, что хранились в сумке Скуманда, лишь помогали ему поддерживать жизнь, разжижая кровь, однако вывести яд из организма и полностью выздороветь он мог только с помощью других вайделотов.

Но как дать им знак? Каким образом сообщить воинам племени, где он находится? А в том, что его усиленно ищут, Скуманд совершенно не сомневался. Однако о древнем капище бардзуков было известно очень немногим вайделотам, в том числе и Павиле. Они очень редко его посещали, и то лишь для того, чтобы принести маленькому народцу жертвы. На всякий случай; вдруг бардзуки надумают вернуться. А дайнавы предпочитали жить в мире со всеми обитателями Пущи.

Вайделот напряженно размышлял. Послать кого-нибудь из своих спасителей за помощью значило отправить их на верную смерть. Хуберта (в отличие от монаха он был молодым и быстроногим) могли убить как дикари, которые продолжали искать вайделота, так и пруссы, которые ненавидели тевтонцев и тех, кто с ними пришел. Даже ятвяги могли, долго не разбираясь, зарезать гонца или проткнуть его стрелой, посчитав разведчиком неприятелей.

– Надо идти на охоту, – наконец решил Хуберт и начал проверять свой арбалет. – Иначе мы тут от голода околеем. Лучше погибнуть в схватке с варварами, чем от заворота пустого кишечника.

– В лесу опасно! – всполошенно воскликнул отец Руперт.

– Еще как опасно… – менестрель тяжело вздохнул. – Но что делать?!

Он посмотрел на Скуманда. Тот лежал, прикрыв глаза, бледный и сильно похудевший.

– Ему вон тоже мясца не мешало бы, – сказал Хуберт. – Совсем парень сдал. Если помрет, его смерть будет на нашей совести. Соплеменники Скуманда могут обвинить нас в его гибели, и тогда, святой отец, нам точно конец. Варвары очень мстительны, а за такого воина они нас отыщут и на дне морском. Непростой это человек, ох, непростой, нутром чую… Черт нас дернул бежать в эту сторону!

Святой отец скорбно вздохнул и машинально погладил по своему изрядно уменьшившемуся в размерах животу, в котором булькала одна вода. Он не отходил от постели раненого варвара, и все бубнил вполголоса, рассказывая ему о прелестях приобщения к истинной вере. Сначала отец Руперт не понижал голос и не говорил, а вещал, как пророк в пустыне, отчего по пещере разносилось гулкое эхо, пока Хуберт, которому говорильня монаха мешала отдыхать, в резкой форме не посоветовал ему помолчать хотя бы из соображений безопасности. Святой отец, конечно, обиделся на менестреля, но перешел на шепот, потому что Хуберт пригрозил выбросить его из пещеры, если он еще раз нарушит тишину.

Что касается Скуманда, то он с интересом прислушивался к тому, что говорил монах. Несмотря на юный возраст, вайделот уже хорошо научился разбираться в людях, и чувствовал, что от отца Руперта исходит доброта, притом не наигранная, и он искренне верит в то, что говорит.

Конечно, для вайделота, воспитанного на многобожии, мысль о том, что миром правит только один Бог, казалась кощунственной. Тем не менее для Скуманда было весьма познавательно через монаха-проповедника проникнуть в его странный мир, одновременно похожий и непохожий на мир дайнавов. Оказалось, что у Бога христиан есть большое количество ангелов-помощников, которые были очень похожи на лесных божков ятвягов. А еще разные святые и мученики… Таких персон было много и в верованиях прибалтийских племен.

Взять того же Прутена, первого криве-кривейто, и его брата-близнеца, короля пруссов Вайдевута, которые на плотах привели к благодатным берегам Вендского моря тысячи своих соплеменников, изгнанных врагами с родной земли. У Вайдевута было двенадцать сыновей, которые стали родоначальниками прусских и иных прибалтийских племен. И монах рассказывает о двенадцати сыновьях, только какого-то Иакова, от которых произошли разные народы. Может, Иаков и Вайдевут – один и тот же человек?

Слушать отца Руперта было весьма занимательно. Под его бормотание время текло быстрее, и Скуманд забывал о болезни, которая иссушала его тело. Чтобы не попасть под влияние монаха, он наложил на себя охранительное заклинание, и теперь различные истории отца Руперта казались ему просто диковинными сказками чужого народа, не затрагивающими его глубинных чувств.

Отодвинув камень, Хуберт вышел на свет ясный и прищурился от солнца, которое било прямо ему в глаза, и с огромным удовольствием – до хруста в костях – потянулся, ощущая ласковое прикосновение к коже легкого ветерка. А когда менестрель открыл веки, то ему тут же захотелось немедленно нырнуть в пещеру, да жаль, что камень, закрывавший вход, вернулся на свое место.

Перед ним стоял огромный седой, почти белый, волчище. Он смотрел на Хуберта вполне дружелюбно, но менестрелю от этого легче не стало. Он был практически беззащитен: его короткий меч против такого большого зверя был ничтожной железкой (к тому же Хуберт просто не успел бы достать его из ножен), а арбалет висел за спиной, и быстро приготовить оружие к стрельбе не было никакой возможности.

Так они простояли друг против друга – волк и человек – как показалось менестрелю, целую вечность. А затем огромный зверь (оказалось, это была волчица) повернулся и скрылся в лозняке. Чувствуя, что вот-вот грохнется на землю от огромного напряжения (тем более, что он затаил дыхание, будто в горле у него образовалась пробка), Хуберт задышал часто, с каждым вздохом чувствуя, как кровь, прежде совсем стылая, забурлила и побежала по жилам все быстрее и быстрее.

– Оружие нужно держать наготове, осел! – выругался менестрель.

Он сдернул с плеча ремень, на котором висел арбалет, быстро приготовил его к стрельбе, шагнул вперед, – идти на охоту все равно нужно было, голод победил страх; и потом, волчица, пусть и таких огромных размеров, никак не страшнее кровожадных дикарей – и застыл как вкопанный. Прямо перед ним лежал недавно убитый олень! И, судя по разорванному горлу животного, это сделала волчица.

Хуберт не знал, что ему делать – тащить оленя в пещеру (это же целая гора мяса!) или оставить его на месте и топать на охоту. Ему было хорошо известно, что звери ревностно относятся к своей добыче и просто так ее не отдают, тем более волки. Да еще какие. Бр-р! – вздрогнул Хуберт, вспомнив почти человеческий взгляд огромной волчицы. Она могла задавить его одной лапой, а уж что с ним сделали бы ее клыки…

Однако не задавила и не искусала. Мало того, волчица не проявляла никакой враждебности, что было совсем невероятно. Все походило на то, что она добровольно отдала свою добычу Хуберту. Чудеса!

Постояв еще немного, держа арбалет настороже – вдруг все-таки объявится вся волчья стая, ведь не исключено, что волчица могла побежать за подкреплением, тем более, что волки обычно не охотятся поодиночке, – менестрель наконец решился. Он отодвинул камень и крикнул:

– Отец Руперт! Помогите!

Из пещеры на свет ясный вышел монах. Он обратил внимание на оленя лишь после того, как с подозрением осмотрелся по сторонам.

– Сын мой, ты явил нам чудо! – всплеснул ладонями отец Руперт. – Только вышел поохотиться – и сразу же убил оленя! Я был уверен, что Господь не оставит нас своими милостями!

– Меньше слов, больше дела! – грубо прервал его менестрель, опасливо поглядывая на лесные заросли. – Тащите оленя!

Повторять еще раз ему не пришлось; откуда только сила появилась у святого отца. Плотоядно облизываясь, он практически в одиночку затащил нелегкую оленью тушу в пещеру. И вскоре на костре уже томилось аппетитное жаркое. Хуберт не стал свежевать оленя, оставив это дело на потом, лишь вырезал из его туши несколько кусков. Ароматный запах оленьего мяса разбудил Скуманда, который большей частью пребывал в полудреме.

– Это олень? – спросил он.

– Да, – ответил Хуберт.

– Внутренности из него уже вынули?

– Нет.

– Тогда прошу, брось кусочек сердца и печени в огонь, а также плесни туда немного крови. Нужно отблагодарить духов бардзуков за приют, чтобы они не обиделись. И еще одно: нацеди во флягу оленьей крови и дай мне.

Пришлось Хуберту заняться свежеванием оленя немедля, хотя все его помыслы (как и отца Руперта, который священнодействовал над костром, пуская голодные слюни) были направлены на жаркое. Обращаться с убитой дичью для менестреля, отпрыска благородного семейства фон Крумбахов, было не в новинку. Дворецкий отца, Хромой Барт, не только научил юного Хуберта шулерским приемам игры в кости, но и часто брал его на охоту. А уж охотником он был отменным, особенно на крупную дичь. Поэтому вскоре от оленя остался лишь скелет. (Хуберт не стал скаредничать, оставил немного мяса на костях для лесных обитателей; это был охотничий закон – так учил его Хромой Барт, по самую макушку набитый разными суевериями.)

Наполнив флягу оленьей кровью, Хуберт принес ее Скуманду; тот жадно схватил ее и начал пить. Менестреля даже передернуло; он знал, что некоторые охотники пьют кровь убитых ими животных (это делал и Хромой Барт). Но сам он никогда не пробовал это делать, хотя знал, что кровь добавляет людям силы. Мало того, в той местности, где родился Хуберт фон Крумбах, в день святого Иакова сбрасывали с колокольни под звуки музыки разукрашенного лентами козла с золочеными рогами. Затем из него выпускали кровь, которая в высушенном виде считалась очень действенным средством против многих болезней.

Когда менестрель сделал по просьбе Скуманда жертвоприношение бардзукам, отец Руперт сразу сообразил, зачем он бросает в огонь кусочки мяса и льет туда кровь. Но, к удивлению менестреля, промолчал. Наверное, его наповал сразило то, каким чудесным образом была добыта дичь. Хуберт не стал изображать из себя великого охотника и рассказал своим товарищам, как ему достался олень. Удивленный монах лишь ахал да охал, а Скуманд молча выслушал повествование менестреля и сказал, облегченно вздохнув:

– Это бог Еро послал волчицу, – и добавил многозначительно: – значит, скоро все закончится…

– Что значит – «закончится»? – с недоумением спросил Хуберт.

Но Скуманд ничего не ответил; закрыв глаза, он снова погрузился в пограничное состояние между сном и явью…

Ответ на заявление Скуманда и впрямь пришел очень скоро – спустя двое суток. В одну из ночей, ближе к утру, менестрелю почему-то вдруг стало неуютно на своей постели, хотя он притащил в пещеру несколько охапок древесных веток с листьями, прикрыл их толстым слоем травы, и ложе каждого беглеца стало почти как мягкая кровать какого-нибудь знатного вельможи. Хуберт повернулся на другой бок, при этом слегка приподняв веки, и тут же подхватился, будто его укололи шилом, – костер, который ночью обычно едва тлел, пылал так ярко, что в пещере стало светло, как днем!

Менестрель поднял голову – и обомлел. Пещера полнилась разрисованными варварами в звериных шкурах, и все они держали в руках короткие копья, которые были нацелены ему в грудь.

Глава 17

Сражение с поляками

Взиу-у… Взиу-у… Взиу-у… Звонкий звук струны ворвался в сновидения Хуберта и заставил его проснуться. Он скосил глаза и сказал:

– Кыш, постреленок!

Мальчик пяти-шести лет, которого очень заинтересовал музыкальный инструмент менестреля и который теребил струны лютни, шмыгнул, как белка, к выходу, и в хижине, куда определили Хуберта и отца Руперта, снова воцарилась относительная тишина, которую нарушали лишь назойливые мухи и жуки-древоточцы, приступившие к утренней трапезе. Менестрель потянулся и снова закрыл глаза, но приятные сновидения уже улетучились, уступив место воспоминаниям.

Варварами, пробравшимися ночью в пещеру бардзуков, оказались дайнавы, соплеменники Скуманда. Они и впрямь наводили жуть своим видом – разрисованные разными красками, с минимумом одежды, главным предметом которой были звериные шкуры, вооруженные устрашающего вида дубинами и копьями… Как потом выяснилось, дайнавы брали в поход звериные шкуры в качестве постели, чтобы не спать на сырой земле, так как оставлять следы бивака в виде ложа из травы или хвороста было опасно.

Вместе с воинами за Скумандом пришел и старик в черной длиннополой одежде, подпоясанной белым поясом, – точно такой, как и та, что носил юноша. Он долго колдовал над больным, выгнав всех из пещеры, а затем приказал соорудить носилки, и отряд где быстрым шагом, а где бегом, если позволяла местность, направился в селение, которое, к большому удивлению Хуберта, оказалось настоящей крепостью.

Нужно сказать, что какую-то часть пути ему и монаху пришлось проделать с завязанными глазами. Это делалось из разумной предосторожности – чтобы они не запомнили путь к селению дайнавов.

Как выяснилось, варвары, какими германцы считали все прибалтийские народы, жили не хуже зажиточных крестьян Западной Европы. Селение было чисто убрано, дорожки подметены и посыпаны крупнозернистым речным песком, как перед праздником, нигде не валялось разное барахло, рубленые домики были хоть и небольшими, но аккуратными, их украшала вычурная резьба, а сами дайнавы одевались пусть и не очень притязательно, но вполне прилично. Оказалось, что воины и охотники племени раскрашивали свои тела не из-за того, что были дикарями, а по той причине, что на фоне леса они мигом пропадали из виду, будто растворялись в зарослях. Воина-дайнава можно было заметить в лесу или на луговине, лишь наступив на него ногой.

Одежду дайнавы шили преимущественно из льняных и шерстяных тканей; платье из шерсти носили в основном мужчины, а полотняное – женщины и дети. Кожаными были только сапожки, и то лишь у воинов. Остальные – в том числе жрецы и старейшины – носили в селении вязаные шерстяные чулки до колен и лапти, сплетенные из лыка. В отличие от Германии по одежде нельзя было понять, кто из дайнавов богатый и знатный, а кто живет бедно. Все одевались одинаково просто. Лишь жрецов можно было узнать по их черной одежде, похожей на сутану монаха, только обшитую по краю белой каймой. Да вождь носил на шее серебряный чеканный обруч – гривну, знак его власти.

У дайнавов мужского пола волосы были длиной до плеч, иногда их сплетали в косицы, бороды большинство мужчин брили, но почти все носили вислые усы (за исключением совсем молодых, у которых над верхней губой рос мягкий пушок). Юные дайнавы вместо штанов надевали короткие – до колен – юбки, а мужчины носили узкие брюки и длинные рубахи навыпуск с широкими манжетами. Обычно рубаха вокруг шеи обшивалась тесьмой, сотканной из разноцветных нитей, а на груди скреплялась бронзовой застежкой. Повседневные пояса для подпоясывания рубах плели из липового лыка, а праздничные были сделаны из кожи. Они застегивались на серебряные или бронзовые пряжки.

В общем, с помощью одежды не было нужды указывать на свое богатство, потому что и так все точно знали, кому повезло в последнем набеге и кто получил значительный доход от продажи шкур и мехов, добытых на охоте. Ведь получение высокого звания и уважение в обществе в значительной мере зависело от воли старейшин и жрецов и признания со стороны племени – независимо от одежды, в которой ходил человек.

Каждый старался сохранить в своем личном имуществе предметы большой ценности, зная, что после смерти все они будут сложены в его могилу, и вместе с ними он отправится в страну мертвых, потому что какое состояние досталось человеку здесь, на земле, таким оно будет и после воскрешения в будущей жизни. Поэтому каждый заботливо накапливал самую лучшую и дорогую одежду, редко ее используя и защищая от разрушения не для того, чтобы внушать уважение соседям, а дабы после смерти достойно предстать перед предками.

А еще для монаха и менестреля в племени дайнавов явилась открытием, потрясающим воображение, ежедневная баня. Она была насущной потребностью и для мужчин, и для женщин – как для горького пьяницы крепкое пиво. Скуманд утверждал, что баня выгоняет из тела болезни и продлевает жизнь. Конечно, дайнавы купались летом и в реке, но эти купания не могли заменить потребности разогреться паром и обмыться горячей водой. В бане совершались какие-то священнодействия, но об этом из Скуманда не удалось вытянуть ни словечка.

С удивлением отец Руперт и менестрель узнали, что в селении никогда не было никаких заразных болезней, тем более мора, который в Европе уничтожал целые города. Обычно мужчины погибали в набегах или на войне, но если кому сопутствовала удача, тот доживал до глубокой старости в отличном здоровье. Женщины жили немного меньше из-за тяжелой повседневной работы, но чаще всего они умирали молодыми, при родах. А уж знахарей у дайнавов, способных выгнать почти любую болезнь из тела, было хоть пруд пруди.

Хуберту, который от нечего делать часами наблюдал за повседневной жизнью селения, казалось, что он очутился в большом муравейнике. Ему ни разу не попался на глаза какой-нибудь бездельник. Все что-то тащили, везли, строгали, копали, ткали, тачали обувь, выделывали шкуры, делали пиво в больших бочках, кузнецы звонко били молотами, время от времени возвращались охотники с добычей, и тогда жгли большие костры, на которых жарилась дичина для всего селения…

В общем, все были заняты каким-либо делом. Даже жрецы, которых, на взгляд менестреля, было чересчур много, даже для такого крупного селения. В основном это были гадальщики. Одни из них наблюдали за полетами птиц и что-то вычисляли, рисуя на песке линии и закорючки, другие ловили ветер неким приспособлением, похожим на рыбацкий сачок, только не сетчатый, а из тонкого льна, при этом что-то втолковывая тем, кто просил их погадать, третьи разжигали костры и по языкам пламени определяли, как поступить в той или иной ситуации дайнаву, обратившемуся к ним за советом, четвертые гадали по воде, пятые наблюдали за звездами, узнавая судьбу человека…

Отец Руперт, совсем измаявшийся от переживаний, глядя на все эти бесовские занятия, втихомолку плевался, и все время читал молитвы, а Хуберт лишь посмеивался – похоже, и у варваров хватает плутов, усиленно изображающих свою необходимость и значимость для общества. Знал бы монах, что думает недоучившийся студиоз о нем самом и его собратьях…

Однако со Скумандом дело обстояло гораздо серьезней. Менестрель сразу определил, что в селении кроме шарлатанов существуют и очень уважаемые в народе знахари и жрецы, к которым, как оказалось, относился и спасенный ими юноша. Спустя три дня после того, как Скуманда доставили в селение, он поднялся на ноги, а еще через неделю практически восстановил свои силы. Это было сродни чуду; Хуберт мог поклясться, глядя в пещере бардзуков на его изможденное лицо, что парень уже не жилец на этом свете. А тут, поди ж ты, сияет, как новый золотой.

И еще менестрель заметил, с каким почтением к Скуманду относятся жители селения. Обычно жрецы-гадальщики терялись в общей массе, когда были не при деле, но если по селению шел Скуманд, перед ним расступались и смотрели на него едва не с благоговением. Таких личностей, как он, в селении было немного, в том числе и тот старик, который пришел к капищу бардзуков вместе с отрядом воинов-дайнавов. Его звали Павила, и он был главным жрецом племени.

Яд, который попал в организм вайделота, был настолько сильным, что врачеванием Скуманда занялись четверо самых опытных и старых жрецов высшего посвящения вместе с Павилой. Юношу доставили к Камню в Священной Роще – туда, куда принесла его, совсем крохотного, волчица, – и, встав над ним в круг, долго (остаток дня и ночь) читали молитвы богу Еро. Понаблюдай в эти часы кто-нибудь из простолюдинов за вайделотами, у него волосы поднялись бы дыбом: над ними виднелось свечение, постепенно меняющее цвет: сначала от фиолетового к красному, затем оно стало оранжевым, розовым, голубоватым и, наконец, чисто-белым, которое появилось с рассветом.

После этого совершенно обессилевшие жрецы попадали на землю и спали до обеда как убитые. Когда они поднялись, то увидели Скуманда, который стоял, широко раскинув руки, и с наслаждением подставлял лицо солнечным лучам, пробивавшимся сквозь кроны священных дубов…

Затем пошли тревожные дни. Все началось с того, что старейшины и жрецы приступили к решению судьбы иноземцев, попавших в селение. Многие – в том числе и вождь Комат – высказывались за то, чтобы лишить их жизни (к счастью, и Хуберт, и монах пребывали в блаженном неведении на сей счет). До этого среди пленников дайнавов были представители многих прибалтийских племен – аукштайты, жмудь, земгалы, пруссы, скальвы, надравы, курши… Но они считались «своими», и спрос с них был другой. А монах и менестрель были германцами, с которыми в данный момент Судовия воевала и которые славились своей жестокостью.

Тогда выступил Скуманд. За время болезни он сильно повзрослел, стал мрачным и грозным.

– Они спасли мне жизнь, убив колдуна дикарей Бурита. Вы хорошо знаете, сколько бед он нам принес. Надумай дикари захватить наше селение, я не уверен, что мы смогли бы его отстоять. Бурит был связан с темными силами, и мы долгие годы не могли с ним справиться. А эти двое христиан запросто проткнули его стрелой, словно глупую куропатку. О чем это говорит? О том, что их руку направлял сам Еро! Значит, они милы ему, они под его защитой. А теперь я хочу спросить всех присутствующих: кто хочет пойти против воли бога Еро и убить иноземцев?

Ответом Скуманду было гробовое молчание. Лица старейшин и жрецов стали мрачными и задумчивыми. Лишь Павила одобрительно улыбнулся в свои пышные усы – именно это хотел сказать он, но Скуманд его опередил. «Пожалуй, мне и впрямь пора уходить… – не без печали подумал Павила. – Мальчик вырос, возмужал, и теперь сам в состоянии постоять за себя. От него исходит такая мощная сила, что даже мне немного не по себе. Вишь, как притих Комат. Беда племени, у которого такой ничтожный поводырь…»

Но Хуберт не был бы самим собой, не пустив в ход свое наиболее опасное «оружие» – лютню. Однажды вечером он вышел из хижины, сел на бревно, исполнявшее роль скамьи, и начал наигрывать разные песенки и тихо напевать. Сначала на чарующие звуки лютни прибежали дети (менестрель выбирал самые простые, но душещипательные мелодии). Затем к хижине потянулись юные девицы, женщины и, наконец, мужчины. Хитрый и очень неглупый Хуберт, который за время общения со Скумандом успел немного выучить язык дайнавов, быстро сложил незамысловатую песенку на языке племени, которая привела в восторг окружавшее его общество.

Так и пошло с той поры: после обязательной вечерней бани дайнавы ручейками стекались к хижине иноземцев, где Хуберт начал устраивать им настоящие концерты. Даже жрецы, которые поначалу недовольно кривились, услышав звуки лютни, постепенно привыкли к веселым забавам пленника (а кем еще можно было считать чужака?) и слушали его с благосклонным вниманием.

Монах же сидел по вечерам в хижине, как крот, и даже не выглядывая наружу. Он понимал, что своей лютней Хуберт пытается завоевать сердца нехристей, и не осуждал его за музыкальные упражнения перед толпой дайнавов, даже приветствовал сей почин, но, с другой стороны, ему очень хотелось вместо концерта устроить проповедь о христианских истинах и ценностях, ведь именно из-за этого он отправился в эту варварскую страну. Однако когда он заикнулся о своем намерении, менестрель очень серьезно спросил:

– Святой отец, вас давно били?

– Ну… как сказать… – несколько опешил отец Руперт.

– Скажите прямо.

– Лет пять назад. Я тогда только начинал проповедовать. Хорошо, кнехты вовремя появились…

– Вот-вот. В общем, запомните: несмотря на мое уважение к вам, если вы надумаете читать дайнавам свои проповеди, то прежде всего я вас хорошенько поколочу. Потому как кнехтов-спасателей здесь нет, и вас (самое скверное – вместе со мной) варвары поджарят на жертвенном костре. Уверен, что после этого церковь причислит вас к великомученикам, а то и вовсе к святым. Вам такая кончина нравится? Мне – нет. Хотя бы потому, что моя скромная персона вряд ли будет отмечена в синодике папы римского. Да и на святого я никак не тяну – больно грехов много.

Монах обиженно надулся, но больше с такими предложениями к Хуберту не подходил. Тем не менее, будучи далеко неглупым и более-менее образованным, отец Руперт с интересом присматривался к жизненному укладу язычников и даже почерпнул из этих наблюдений кое-что интересное. Особенно по части гигиены. Оказалось, что парная и баня варваров весьма благоприятно сказываются на самочувствии. После приема водных процедур святой отец чувствовал себя как заново родившийся.

Здесь нужно отметить, что у каждой семьи баня была своя, и чужаков в нее не допускали. Но Хуберту и монаху предложили избу, в которой когда-то жило семейство, погибшее при неизвестных обстоятельствах в полном составе. Поэтому банька при доме имелась, и спасители Скуманда пользовались ею к всеобщему удовольствию. Правда, поначалу отец Руперт артачился, не хотел смывать с тела «святость», но когда Хуберт пригрозил оставить его ночевать за порогом, потому как монах не только часто пускал ветры, но еще и вонял, как боров, тот побежал мыться вприпрыжку – он точно знал, что менестрель всегда держит свое слово.

Особенно отца Руперта заинтересовали зерновые ямы дайнавов. Он уже знал, что зерна, которые росли на полях племени, дайнавам не хватало, и они обычно докупали нужное количество у соседей, которые жили на равнинах. Платили за зерно мехами, шкурами, воском и серебром и после покупки очищали его от ости и мелкого мусора, сушили и засыпали в зерновые ямы. Зерно, которое в них хранилось, не точили ни мыши, ни разные жучки, что регулярно происходило в амбарах монастырей. А святой отец по-прежнему не оставлял мысли построить в этих краях монастырь, чтобы окормлять и направлять заблудшие души язычников на путь истинный. Поэтому сохранением хлебных запасов ему придется озаботиться в первую очередь… конечно, если его мечта осуществится.

Зерновая яма дайнавов была глубокой, в полтора человеческих роста, и напоминала кувшин с узким горлышком. Ее стенки обкладывали камнем на глиняном растворе, а затем обмазывали толстым слоем глины, которая, высыхая, становилась похожа на прочную яичную скорлупу. После наполнения зерном яму плотно закрывали дубовой крышкой, замазывали глиной и присыпали крупнозернистым речным песком.

Но главным секретом хорошей сохранности зерна, как понял отец Руперт, была обмазка стенок ямы. В глину подмешивали мелко нарубленные сухие травы, и монах, как кот, долго ходил кругами возле работников, занимавшихся обустройством зерновых ям, не решаясь завести разговор на эту тему (да и не мог он это сделать, так как не знал языка дайнавов), пока Хуберт не сжалился над ним и не попросил Скуманда объяснить, что добавляют в глиняный раствор.

Вайделот, который быстро сдружился с менестрелем, не стал делать из этого большую тайну и выложил все как на духу. После этого монах успокоился и зажил в свое удовольствие, благо их кормили как на убой. А что нужно человеку для хорошей жизни? Совсем немного: крышу над головой, какую-никакую одежонку, добрый кусок жаркого, свежий хлеб и жбан холодного пива. Все это у отца Руперта было, и он старался не думать о своем будущем, которое по-прежнему оставалось туманным…

Проблемы начались спустя две недели после появления монаха и менестреля в селении дайнавов. Отец Руперт, которого звук струны не потревожил, проснулся от шума на улице. В столь раннее время это было необычно и тревожно. Монах посмотрел наХуберта и с ностальгией вздохнул – молодость… Менестрель, выпроводив назойливого мальца, любителя музыки, снова уснул, широко разметавшись на постели и безмятежно посапывая, и его мог разбудить только добрый пинок, что отец Руперт и сделал.

– Ну, это уже чересчур, ваша святость! – сердито пробурчал менестрель, с трудом продирая глаза. – Бессловесная скотина и та любит ласку, а вы меня по ребрам… Черт побери, это жебольно!

– Сын мой, вставай! – потянул его за штанину монах. – В селении что-то случилось. Шумят, бегают…

– Да? – Хуберт прислушался и мигом поднялся. – А и правда… – он быстро надел куртку, туго затянул на талии пояс с мечом и взял в руки арбалет. – Не к добру все это… Похоже, намечается какая-то заварушка. Нужно быть наготове.

При этих словах менестреля святой отец быстро схватил свой посох, на самом деле представлявший собой увесистую дубинку, с которой монах управлялся весьма ловко, в чем однажды Хуберт и убедился. Как-то шутки ради он вызвал отца Руперта на учебный поединок и потом долго чесал побитые бока. Дубинка в руках монаха творила чудеса; от нее не было защиты, хотя драться на палицах Хуберт умел очень даже неплохо.

Они вышли из своей избы и сразу же поняли, что события приняли крутой разворот. Мужчины племени лихорадочно вооружались, а витинги во главе со Скумандом уже были на валах.

Хуберт выловил из толпы знакомого дайнава, одного из тех воинов, что приходили за Скумандом в пещеру бардзуков, придержал его за рукав и спросил:

– Что стряслось?

– Вернулось наше передовое охранение, – ответил он, хмурясь. – Плохо дело… На нас идут поляки. Большой отряд.

Воин убежал. Хуберт тихо молвил, обращаясь к отцу Руперту:

– Вот незадача… Похоже, это войско князя Конрада Мазовецкого. Ятвяги немало залили ему сала за шкуру. Это он привел Тевтонский орден в земли пруссов.

– Так ведь это здорово! – обрадовался монах. – Поляки – истинные христиане, они освободят нас из плена!

– Скорее повесят на кривом суку, – пробурчал Хуберт. – Паршивый народец, эти поляки. Вечно норовят утопить ближнего. И не столько из-за выгоды, а по причине своего непомерного гонора. Договор для них не ценнее бумаги, на котором он написан. Любимая забава польских князей – драка за престол, в которой все средства хороши…

Польские войска появились возле селения дайнавов ближе к вечеру. Похоже, они здорово удивились, когда вместо привычного селения язычников – двух-трех десятков хижин, обнесенных хлипким тыном, – перед ними предстала настоящая крепость. И призадумались. Все походило на то, что взять селение дайнавов с ходу не удастся, а значит, нужно настраиваться на длительную осаду. Ятвяги – храбрые и сильные воины, и без боя не сдадутся. Поэтому польское войско разбило лагерь, поставив походные шатры, и кашевары начали готовить ужин.

Старейшины и вайделоты собрались вечером на совет. Вождь Комат был бледным, как полотно, и что-то невнятно бормотал, когда к нему обращались. Создавалось впечатление, что он готов сдаться на милость победителя, чего вайделоты никак не могли допустить. Сдача в плен означала принудительное принятие католической веры, а жрецы хорошо знали, чем это им грозит. Каждый из них готов был без малейшего сомнения и колебания пойти на костер за своих богов, но никто не хотел позорной смерти от вражеских рук. Поэтому совет, который проходил поначалу чинно-благородно, вскоре стал чересчур шумным.

Тогда слово взял Павила:

– Мы будем сражаться! – заявил он резко. – Однако нам нужен военачальник, способный не только защищать веру наших отцов, но и обладающий знаниями Посвященных, а также большим авторитетом. И такой человек есть! Скуманд, выйди в круг!

Юноша повиновался. Внимательно оглядев собравшихся, он встретил враждебный взгляд Комата, но лишь безразлично скользнул по его рыхлому бабьему лицу. А затем сказал:

– Поляки скоро узнают, что такое Пуща. Готов поклясться, что мы победим. Но для этого нужно прекратить любые распри и приказы исполнять беспрекословно.

Старейшины и вайделоты посмотрели на Комата. Вождю очень хотелось возразить Павиле, сказать, что он лично будет руководить войсками, но в глазах уважаемых людей племени, его советчиков, Комат, при всей своей ограниченности, все-таки прочитал, каким должно быть его распоряжение.

– Да будет так, – важно молвил вождь. – С этого дня Скуманд командует войском.

На том и разошлись. Комат удалился в свою избу, где в тоскливом одиночестве начал наливаться пивом, а Скуманд собрал для начала витингов на воинский совет, а затем поговорил с двумя непосвященными жрецами, которые назывались вуршайтами. Несмотря на свой малый авторитет в жреческом сообществе, эти двое обладали удивительной властью над обитателями Пущи. Как это им удавалось, не знал никто, хотя вайделоты хорошо знали природу и даже в какой-то мере понимали лесных зверушек. Но не так, как вуршайты. Эти двое, казалось, знают все звериные языки, что было просто чудом.

Когда наступила ночь, вуршайты через тайный подземный ход покинули селение и растворились в Пуще как призраки. Кроме них из селения вышел еще один дайнав – опытнейший следопыт-разведчик, быстрый на ноги. Его задача была предельно ясной, хотя и очень непростой, – призвать на помощь отряды князя Скумо. Поляков было чересчур много, и Скуманд полагал, что самим справиться с ними будет очень трудно, если вообще возможно.

На другой день о вуршайтах и гонце никто даже не вспомнил, потому что польские воины полезли на валы. Неизвестно чего было больше в этой атаке – храбрости, глупости или гонора. Боевые качества ятвягов были общеизвестны. Даже многочисленные враги ятвягов не могли не отдать должное мужеству ятвяжских воинов и доблести их воинственных предводителей.

Конечно же слабо подготовленная атака была отбита с большим уроном для неприятеля. Лучники дайнавов били поляков на выбор. Никто из них не добрался даже до вершины первого оборонительного вала. Правда, в бою не участвовали польские панцирники, хотя их ярко начищенная броня хорошо была видна защитникам селения. Похоже, воевода Конрада Мазовецкого берег тяжеловооруженных воинов для решающего штурма.

Вскоре, после второй, а затем третьей волны атакующих, которые шли с небольшим перерывом, Скуманду стала понятна стратегия поляков. Первыми в бой вступили копейщики-мазуры, новые подданные князя Конрада Мазовецкого; их было много, а потому не жалко. Копейщиков поддерживали стрелки; правда, они не отличались большим искусством в стрельбе. Мазуры должны были расшатать оборону дайнавов. Затем в бой пойдут панцирники, противостоять которым неважно вооруженные защитники селения вряд ли смогут. По крайней мере так думал польский военачальник.

На валах находился и Хуберт. Он интуитивно почувствовал, что отсидеться в безопасной избе ему не удастся. Не участвовать в сражении значило праздновать труса, а таких людей дайнавы презирали. Конечно, и он, и монах были в селении чужаками, но если сам Скуманд считает их едва не друзьями, то как они могут остаться в стороне от столь важного для дайнавов события.

Что касается отца Руперта, то он принимал самое деятельное участие в помощи раненым. Ему выпала уникальная возможность завоевать авторитет у дайнавов. Многие монахи-доминиканцы умели врачевать не только душу человека, но и тело. Это было особенно важно для проповедников, зачастую остававшихся наедине с дикой природой и не менее дикими племенами, которых любой ценой нужно было обратить в христианскую веру. Хуберт очень удивился бы, узнав, что монах-сибарит учился в свое время в медицинской школе в Салерно, а его наставником был знаменитый испанский врач и алхимик Арнольд из Виллановы. Об этом они никогда не говорили.

Правда, отец Руперт так и не закончил столь престижное учебное заведение. Его со страшной силой потянула муза странствий, которой даже древние греки не придумали имя. По глупости, происходившей от незнания монашеских реалий, он принял посвящение в нищенствующем ордене Святого Доминика, что для его широкой натуры было весьма серьезным испытанием. Помаявшись немного в монастыре, изрядно отощавший отец Руперт с огромной радостью принял обет проповедника и пустился в путь на поиски не столько приключений, сколько доброй еды и вина, которое монастырский эконом щедро разбавлял ключевой водой. («Экая сволочь! – злобно думал тогда новоиспеченный монах и тут же каялся: – Прости, Господи, за дурные мысли…»)

Тем не менее в искусстве врачевания – и особенно в хирургии – святой отец знал толк. Он весьма сноровисто удалял наконечники стрел из тел раненых, приспособив для этих целей тонкий, узкий и очень острый нож, который нашелся среди воинской добычи дайнавов. Обычно жрецы-знахари стрелы выдергивали, при этом разрывая мышечную ткань заусеницами на острие стрелы, что предполагало долгое лечение, а монах делал надрезы, и рана имела небольшие размеры.

Одно его сильно удивляло и восхищало – перед каждой операцией раненому давали выпить какую-то настойку, после чего он почти не чувствовал боли. Отцу Руперту страсть как хотелось присвоить хотя бы один кувшинчик с этим зельем, но рядом постоянно торчал жрец, зорко следивший за действиями чужака.

«Надо будет все разузнать у Скуманда… если мы, конечно, останемся живы, – думал отец Руперт. – Уж ему-то точно известен состав этого лекарства». Монах уже знал, что спасенный ими юноша – вайделот, притом не из последних.

С арбалетом менестрель обращался не менее искусно и ловко, нежели со своей лютней. Ни один арбалетный болт не прошел мимо цели, и вскоре воины дайнавов начали посматривать на него с уважением. А когда Хуберт во время боя вошел в азарт и выскочил на вал, где начал отплясывать под градом неприятельских стрел какой-то диковинный танец, сопровождавшийся прыжками и непристойными ужимками, оскорбляющими поляков, дайнавы и вовсе восхитились его мужеством. А еще больше – ловкостью. Каким-то непонятным образом менестрель ловил вражеские стрелы и ломал их на глазах потрясенных поляков. Это было сродни чуду!

Этому фокусу научил его Хромой Барт. «Что самое опасное в бою? Ты слушай, слушай, лентяй, и внимай! Самая большая опасность в любом сражении исходит не от мечей или копий, а от стрел. Удар мечом можно парировать или уклониться от него. На самый худой конец есть возможность просто выйти из боя и дать деру. Жизнь, знаешь ли, особенно наемника, дороже всяких глупых предрассудков о чести и достоинстве. Главное достоинство воина – это сражаться и победить. А ежели тебя убьют, то кто по истечении времени вспомнит, каким ты был храбрецом? Так вот, стрела – самое коварное оружие. Ты не видишь ее, не знаешь, с какой стороны она к тебе прилетит. Опытные воины, которые могут сражаться с мечом в руках лицом к лицу с врагами по щиколотки в крови весь день, панически боятся стрелков. Обычно в первую линию ставят молодых придурков с большими щитами-павезами, чтобы они приняли на себя первый рой стрел».

Хромой Барт смачно сплюнул и указал глазами на кувшин с вином – налей. Хуберт послушно наполнил кубок, и старый воин выпил его одним духом. Нужно сказать, что вино ему тайком таскал из отцовских винных погребов юный фон Крумбах, потому что Хромого Барта хоть и кормили более-менее сносно, но горячительными напитками по приказу Отто фон Крумбаха сильно не баловали, выдавали по норме. Папаша Хуберта чересчур хорошо знал возможности старого вояки по этой части – Хромой Барт за один присест мог выпить малый бочонок крепкого монастырского вина. По этой причине за свои уроки он требовал от Хуберта только одну плату – вином, что для шустрого отпрыска дворянской фамилии фон Крумбахов не было проблемой. Он мог пролезать в самые узкие щели и научился открывать любые замки.

«Так вот, запомни – стрелу нужно чувствовать. Она еще на подлете, а тебя уже нет на том месте, куда стрела целит. О, это большое искусство! Не каждому дано. И его обязательно нужно практиковать. Но самая вершина этого искусства – ловить стрелы руками. Да-да, малец, именно так, не делай глаза большими и не удивляйся. Поймать стрелу, нацеленную тебе в сердце, это не только насущная потребность, но и некий воинский шик. Если ты это сумеешь продемонстрируешь в бою, то каждый из твоих товарищей по оружию рад будет стать твоим другом и ты быстро завоюешь признание и почет. Вот этим делом мы с тобой и займемся. Прямо сейчас… на заднем дворе, чтобы нас никто не видел».

Поймать стрелу рукой оказалось еще той задачкой. Конечно же наконечники стрел были тупыми, и поначалу Хромой Барт стрелял издалека, чтобы Хуберт успел среагировать, но все равно грудь и живот подростка постоянно были в синяках. Перелом наступил лишь спустя год после начала обучения. Юный фон Крумбах начал ловить стрелы так лихо, что даже Хромой Барт удивлялся, хотя стрелял он теперь в полную силу и с близкого расстояния. Вот только с арбалетными болтами плохо получалось – они летели гораздо быстрее стрел.

Поэтому ловить польские стрелы, которые летели издали, было для Хуберта детской забавой. От одних стрел он просто уворачивался, совершая свои шутовские прыжки, а другие ловил, притом обеими руками. Со стороны создавалось впечатление, что стрелы сами идут к нему в ладони и прилипают к ним намертво.

Так прошел первый день осады. А вот ночь для польского воинства выдалась просто кошмарной. Где-то ближе к утру в лагере вдруг начался страшный переполох, раздались крики и загорелись многочисленные факелы. Оказалось, что территория лагеря полнилась разъяренными змеями, которые кусали всех подряд. Ядовитые гады заползали в шатры, клубились возле поляков, которых командиры начали ставить в строй, решив, что напали дайнавы, и забирались даже на сторожевые вышки. Отовсюду слышались вопли ужаса, поляки метались среди шатров, как буйно помешанные, и не было никакого сладу с потерявшим голову воинством.

Скуманд с нетерпением ждал этого момента. Лучшие стрелки дайнавов с вечера собрались у ворот в ожидании своего часа. И он настал. Когда шум и бедлам в лагере поляков достиг апогея, ворота селения открылись, и стрелки бегом, в полной тишине, устремились к расположению войска князя Конрада Мазовецкого. Приблизившись на нужное расстояние, дайнавы хладнокровно, будто куропаток на охоте, начали расстреливать поляков, хорошо освещенных кострами и факелами.

По указанию Скуманда, особое внимание они уделяли шатрам, в которых отдыхали панцирники и которых змеи выгнали наружу без воинского облачения. Стрелки дайнавов изрядно убавили их количество, пока воевода наконец не смекнул, откуда идет самая большая опасность, и не выдвинул навстречу стрелкам сводный отряд, состоявший из ветеранов, уже имевших опыт походов на Пущу. Только эти закаленные в боях воины не потеряли голову во время нашествия змей на лагерь и откликнулись на команды военачальников.

Но дайнавы не стали вступать с ними в бой, так как поляков по-прежнему было слишком много. Стрелки развернулись и во всю прыть понеслись к воротам селения. Их никто не преследовал – поляки опасались засады. Так закончился этот ночной бой, который принес Скуманду заслуженную славу. Никто до него не додумался, что разнообразная живность Пущи может помочь ее двуногим обитателям… если, конечно, знать, как к ней обратиться.

Весь следующий день полякам было не до штурма. Они подсчитывали потери и лечили раненых и увечных; многие просто покалечились, сломав или подвернув в темноте ногу, вывихнув руку или наткнувшись глазом на древесный сук. Но еще больше было укушенных змеями. Не все польские вояки умерли, но их лечение грозило затянуться надолго. Немало было и тех, кого сразили стрелы дайнавов, а уж раненые, даже легко, и вовсе вызывали жалость и сострадание у своих товарищей. Они умирали в страшных муках, потому что стрелы дайнавов были отравлены; Скуманд вовремя вспомнил свой опыт сражения с дикарями.

Зато утром третьего дня поляки были преисполнены злобной решимостью во что бы то ни стало захватить селение. Первыми, как и прежде, польский воевода планировал пустить мазуров, а за ними в бой должны были вступить тяжеловооруженные воины, среди которых находились и рыцари. Но едва открылись ворота лагеря и толпы копейщиков повалили к оборонительным валам селения, как небо над поляками потемнело от множества ворон.

Крикливое воронье испокон веков соблюдало верность воздушному маршруту, по которому оно моталось туда-сюда: утром – кормиться (чаще всего на жнивье), а вечером – на покой, в только им известное место, куда слетались вороньи стаи со всей Пущи. Ворон было так много, что издалека казалось, будто по небу тянется бесконечная черная лента с бахромчатыми краями. Этот полет большого количества птиц продолжался в течение часа, не меньше.

Вороний маршрут проходил как раз над лагерем поляков. Однако в этот раз, вместо того чтобы следовать дальше, вороны вдруг сбились в плотную массу, которая закружила с большой скоростью и превратилась в смерч, воронка которого начала опускаться на польское воинство. Поляки сначала не обратили на птиц особого внимания (летают себе, ну и пусть; эко дело), прикрываясь щитами, они смотрели только вперед, опасаясь стрел дайнавов, но когда плотная масса орущих, больно клюющих и царапающих когтями ворон обрушилась им на плечи, ситуация вмиг стала напоминать дурной сон.

Ошеломленные мазуры и панцирное воинство пытались отмахиваться от птиц мечами, кололи их копьями, стреляли из луков, однако все их действия были бесполезными. Вороны налетали на каждого воина со всех сторон, и защититься от них не было никакой возможности. Конечно, некоторое количество птиц было убито, но ворон это не останавливало; вскоре кто-то из поляков закричал, что нападение ворон – это козни дьявола, и они, уже не помышляя о штурме укреплений дайнавов, начали в ужасе разбегаться. Все старались укрыться под деревьями, куда птицы не доставали, и вскоре на месте штурмовых отрядов остались лишь мертвые вороны и брошенное поляками оружие.

Наконец раздалось громкое «Кар-р-р!!!» вожака вороньей стаи, да такой звучности, что его услышали не только поляки, но и все дайнавы, – птицы взмыли к чистому безоблачному небу и широкой лентой потянулись по воздушному коридору на места кормления. Собравшиеся на валах вайделоты и старейшины смотрели на Скуманда с немым обожанием; трюк с воронами тоже придумал он. Правда, новый военачальник дайнавов не был уверен в возможностях вуршайтов подчинить своей воле драчливое и плохо управляемое воронье племя, однако они блестяще справились и с этой задачей.

В этот день воевода поляков больше не рискнул посылать своих воинов на штурм крепости дайнавов. И мазуры и панцирники с ужасом смотрели на небо, ожидая нападения птиц. Но вечером воронье, как обычно, пролетело над лагерем на ночевку, совершенно не обращая внимания на копошившихся внизу людей. Чтобы перестраховаться, польский воевода протомился все следующее утро, дожидаясь, пока в небе не останется ни одной вороны, и только тогда отдал приказ на штурм. На этот раз полякам никто не мешал, и они добрались до первого оборонительного вала без приключений.

А затем началась битва. Совсем остервеневшие мазуры, не обращая внимания на потери, лезли на вал с яростью обреченных. И все-таки достигли его гребня. Здесь они схватились с передовым отрядом дайнавов, и сеча была очень жаркой. Казалось, что мазуров-копьеносцев вот-вот сбросят вниз, но их было слишком много, а сзади еще подпирали и панцирники. Дайнавов начали теснить, и тогда вместо молодых ополченцев, составлявших основу передового отряда, в бой вступили закаленные в битвах мужи – витинги.

Новый вал, насыпанный совсем недавно, давал им большое преимущество. Он вился по склону холма, ограничивая въезд в селение, причем так хитроумно, что польским панцирникам, которые двинулись к воротам по широкой тропе между двумя оборонительными валами (на гребень вала по короткому пути, как это сделали мазуры, в своем тяжелом облачении они просто не смогли бы влезть), пришлось подставлять под удар копья – главного оружия дайнавов – свое правое плечо, не защищенное щитом.

Витингов возглавил сам Скуманд. Вчера его позвал в свою избу Павила. Старик долго рылся в каком-то барахле, сваленном как попало в каморе, возле хлебного засека, пока не нашел кожаную суму, – из тех, что приторачивают к седлу конные воины, – в которой позвякивали какие-то железки. Когда Скуманд принес суму к зажженному очагу (несмотря не теплую погоду, старый вайделот постоянно мерз) и Павила высыпал ее содержимое на глиняный пол, застеленный пахучим рогозом, оказалось, что это была кольчужная рубашка, шлем и великолепный панцирь с украшением на груди – золотой насечкой, изображавшей диковинную птицу с человеческим лицом.

– Бери, – сказал он, указывая на это поистине бесценное для любого воина сокровище. – Дарю. Мне все это уже не носить…

Скуманд обрадовался безмерно. Он не стал отказываться от дорогого подарка, понимая, что своим отказом нанесет обиду старику, который практически был его отцом. Молодой вайделот быстро облачился в броню, которая оказалась ему впору, и предстал перед старым вайделотом во всей своей юной красе.

– Еро… – Старик расчувствовался, и глаза его увлажнились. – Ты как сам бог Еро! Он твой верный друг и помощник, всегда это помни. Всегда!

– Я знаю…

– Знаешь, да не все. – Он вдруг посуровел. – Мне уже немного осталось… поэтому хочу быть с тобой предельно откровенным. Грядут новые времена, а с ними появятся и новые боги. Они уже идут, тебе это известно. Конечно, мы будем защищать свою веру, свои святилища до последнего. Но наш народ малочисленный, а врагов вокруг – тьма-тьмущая. Я надеюсь, что мы сможем отстоять свои земли, и Пуща в этом нам поможет, но если потерпим поражение… – старый вайделот посмотрел на Скуманда таким страшным взглядом, что у того мороз пошел по коже. – Если потерпим поражение, то ты все равно не должен изменить нашей вере! Ни в коем случае! Даже если тебя принудят под страхом смерти, – нет, не своей (для вайделота, как тебе известно, смерть – это всего лишь очищение от земной скверны), а нашего народа – принять чужую веру, в твоем сердце всегда должен жить бог Еро. Всегда!

– Это невозможно! – горячо воскликнул Скуманд. – Я никогда не откажусь от веры наших пращуров! Лучше смерть, чем такой позор!

Павила устало улыбнулся и ответил:

– В тебе сейчас говорит вайделот. Я горжусь тем, что ты думаешь именно так. Значит, я не зря потратил столько времени на твое воспитание и обучение. Но придет время – да-да, оно обязательно придет! – и ты станешь великим вождем. Вспомни храм Прауримы и гадание Гиватты. Твоя судьба накрепко связана с судьбой твоего народа, который будет ждать от тебя защиты и спасения. Взойти на костер для вайделота – это его привилегия, честь, но простой человек обязан заботиться о продолжении и сохранении рода. В этом его главное предназначение. Наше племя должно остаться в веках, а не исчезнуть из-за глупости своих поводырей.

На этом разговор был исчерпан. Скуманд ушел от Павилы в великом смущении, он не знал, что и думать, но вскоре заботы военачальника отодвинули тему разговора на второй план, а затем молодой вайделот и вовсе выбросил из головы слова Павилы; мало ли что взбредет в голову пусть и умному, но очень пожилому человеку…

Витинги врубились в строй панцирников с такой яростью, что поляки дрогнули, и те, что были впереди, начали пятиться назад, хотя это трудно было сделать – ведь железная змея войска Конрада Мазовецкого вползла в узкий проход между валами, а сзади напирали. Скуманд был страшен. Его меч разил без промаха, притом с такой невероятной скоростью, что за ним невозможно было уследить.

Сразив очередного панцирника, юноша схватился с очень серьезным противником – польским рыцарем. Будь на месте Скуманда менестрель, он сразу узнал бы в противнике вайделота польского рыцаря Януша из Гур, который принимал участие в турнире, организованном маршалом Тевтонского ордена Дитрихом фон Бернхаймом. Поляку довелось повоевать и в Палестине, и с пруссами. На плаще Януша из Гур был нарисован его герб Габданк – рыцарский шлем над красным щитом, на котором изображены два остроконечных серебряных стропила, обращенных вершинами вниз и соединенных в букву «W». Такая же фигура была нарисована и над шлемом.

Схватка произвела на обе сражающиеся стороны потрясающее впечатление. Рыцарь и Скуманд, одетые в броню, рубились как одержимые. Они заняли всю тропу, поэтому всякое движение по ней прекратилось. И поляки и дайнавы смотрели на двух воинов, закованных в железо, с каким-то суеверным страхом. Казалось, на землю сошли древние боги и устроили поединок. И Скуманд и Януш из Гур были высокого роста, широкоплечие, мощные; их хорошо начищенные панцири ярко блистали, а мечи казались молниями, укрощенными человеческой волей.

Несмотря на весь свой немалый опыт, Януш из Гур с трудом сдерживал натиск юного дайнава. По витой серебряной гривне на груди Скуманда он уже определил, что перед ним не простой воин. Но откуда варвар знает приемы мечевого боя, которые неизвестны даже ему, опытному, бывалому воину? Меч Скуманда легко находил прорехи в защите польского рыцаря, и того спасала лишь броня. Януш из Гур хорошо понимал, что долго так продолжаться не может. Когда-нибудь остроконечный клинок меча дайнава доберется до незащищенного броней места на его теле, – пусть это будет даже неширокая щель – и тогда конец неминуем. Панцирь и богатую одежду дайнавы снимут, а его тело выбросят на поживу лесным зверям и воронью. Как тогда он сможет предстать перед Господом на Страшном суде? Разве что по частям…

И тут случилось то, что с такой надеждой ожидал Скуманд. В польском лагере раздались крики, звон оружия, и мазуры, которые все еще дрались с дайнавами на вершине вала, в полном беспорядке побежали вниз. Озадаченные панцирники тоже остановили свое продвижение, оглядываясь назад. Януш из Гур и Скуманд отскочили друг от друга на безопасное расстояние: рыцарь – в большой тревоге, а вайделот – в радостном предвкушении.

В лагере поляков шла сеча. Из лесу валили толпы ятвягов, которые с остервенением набрасывались на своих врагов – ошеломленных неожиданностью и совсем не готовых к сопротивлению. Тем более что в лагере остались в основном раненые, обслуга и около сотни стрелков, прекративших участвовать в сражении, так как поляки и дайнавы смешались в схватке, и точно прицелиться было невозможно.

Это пришла долгожданная подмога. Быстроногий гонец все-таки добрался до военного лагеря князя Судовии великого Скумо (а в Пуще это было очень непросто), и тот прислал отряд под командованием своего ближайшего сподвижника, князя Стуче. Благодаря временной передышке, организованной жрецами-вуршайтами с помощью змей и воронья, помощь подоспела в самый раз. Вскоре лагерь поляков был разгромлен, и ятвяги принялись за мазуров-копейщиков, которые начали разбегаться в разные стороны. Не бежали лишь рыцари и панцирники; и не потому, что были отменными храбрецами, а по той причине, что в тяжелом воинском облачении далеко и долго не побегаешь.

Закованные в броню поляки сбились в квадрат и, закрывшись большими щитами и ощетинившись длинными копьями, начали более-менее организованно отступать. Ими командовал Януш из Гур. Скуманд посмотрел вслед ему с сожалением; он должен, нет, просто обязан был победить этого рыцаря, да не сложилось. Но в одиночку преследовать отступавших поляков он, как военачальник дайнавов, не имел права.

Скуманд поднял руку, и боевой рог сигнальщика, который всегда держался рядом с военачальником, прогудел общий сбор. Вскоре за спиной вайделота сгрудились воины дайнавов, сгорающие от нетерпения. Им хотелось немедленно броситься в погоню за врагами, потому что никому не хотелось терять ценную воинскую добычу. А поживиться в лагере поляков было чем. Не говоря уже о пленниках, за которых можно взять хороший выкуп. Особенно за рыцарей и панцирников, которые в отличие от нищих мазуров владели поместьями и землями, а значит, имели денежки.

Оставив два десятка воинов постарше защищать ворота, Скуманд повелительно указал мечом на соблазнительно сверкающий под лучами солнца железный квадрат панцирников, и толпа дайнавов с гиканьем и улюлюканьем ринулась вперед. Никто из них не стал кидаться грудью на острые копья поляков; окружив отступающих, дайнавы начали стрелять по ним из луков и бросать камни из пращ. Казалось, что бронированный строй невозможно пробить, тем не менее то там, то сям раздавались стоны и крики, и в монолитном строю панцирников начали появляться бреши.

Они тут же закрывались – поляки смыкали шеренги, но их становилось все больше и больше, и когда железный квадрат, миновав открытое место, вступил под лесную сень и поневоле нарушил свои боевые порядки из-за деревьев, в бой ринулись витинги со своими длинными мечами. Прорвав первую шеренгу, закованные в панцири дайнавы очутились внутри квадрата, и завертелась беспощадная сеча – до тех пор, пока к сражающимся одновременно не подошли князь Стуче и вайделот Скуманд.

– Сдавайтесь! – крикнули они звучно. – Мы гарантируем вам жизнь в обмен на выкуп!

Призыв вражеских военачальников произвел впечатление холодного душа. До поляков вдруг дошло, что они попали в безвыходное положение; польские воины опустили оружие и безропотно сдались на милость победителей, тем более, что почти половина панцирников уже была изрублена ятвягами…

Пир по случаю победы длился три дня и три ночи. А на четвертые сутки Скуманд попрощался с монахом и менестрелем. Никто из старейшин и жрецов (а уж вождь Комат, который все это время от радости был пьян до изумления, тем более) не возражал против того, чтобы отпустить двух иноземных приблуд на волю без всяких условий, тем более что они проявили себя в битве с поляками как полезные и надежные товарищи. Хитроумный Хуберт не преминул воспользоваться удобным моментом, и вскоре два искателя приключений в сопровождении небольшого отряда дайнавов, посланного Скумандом для их охраны, бодро вышагивали по направлению к территории, занятой Тевтонским орденом.

Нужно сказать, что Скуманд был с ними очень щедр. Кошелек менестреля приятно отягощали золотые, добытые дайнавами у захваченных в плен рыцарей, а в котомке лежали куски превосходного янтаря.

– Этого вполне хватит, чтобы начать строительство монастыря! – радовался монах.

– Закатайте губу, ваша святость, – насмешливо отвечал Хуберт. – У меня несколько иные намерения на сей счет. Эти страшные леса, набитые варварами как частый бредень мелкой рыбешкой, настолько морально измучили и утомили меня, что я просто обязан хорошенько поправить свое здоровье.

– Сын мой, не бери грех на душу! Я знаю, ты хочешь прокутить эти деньги в какой-нибудь грязной харчевне или проиграть их в кости, но вспомни, сколько невежественных варваров пребывает в дикости и темноте без света истинной христианской веры, исцеляющей душу, и без малейшей надежды на спасение.

– Святой отец, вы бы лучше поблагодарили меня за ваше чудесное спасение. Не попадись я на вашем пути, вас бы давно сожрали лесные звери или могильные черви. А что касается «света истинной христианской веры», то это лично ваша забота. Я жонглер, фигляр, поэт, музыкант… это мой путь, начертанный нашим Господом, и мое право на этом пути – набивать себе шишки по своему уразумению, а также заботиться о душах заблудших, но со своей колокольни. И вообще: одним грехом меньше, одним больше – какая разница?

Так шли они, препираясь, по притихшему лесу, и на них печально взирали столетние дубы. Уж эти великаны в отличие от обитателей Пущи точно знали – грядут большие перемены. И конечно же они ничего хорошего не сулили ни людям, ни зверям.

Глава 18

Черный дол

Зима 1252–1253 годов выдалась бурной: закидала Пущу снегом по пояс, на открытых лесостепных участках свирепствовали бураны, Вендское море постоянно штормило, и огромные валы с грохотом обрушивались на берег – к радости собирателей янтаря. В такое ненастье бывали дни, когда песчаные отмели сплошь покрывались россыпями солнечных камней. Поэтому редко какой прибалтийский народ не посылал на побережье моря собирателей янтаря. Часто от них зависело выживание соплеменников, потому что год выдался неурожайным, и зерно приходилось закупать. А янтарь стоил дорого, и купцы брали его нарасхват.

Кого только нельзя было увидеть на берегах Вендского моря после очередного осенне-зимнего шторма! Даже дикие племена покидали свои потаенные места в чащобах и выходили на берег, чтобы запастись красивыми камешками. Что они с ними делали, неизвестно, но то, что не продавали никому, это точно.

Тевтонский орден поначалу не придавал особого значения завоеванию Пруссии. Тевтонцы больше полагались на крестоносцев из Европы и помощь подкупленной прусской знати, нежели на собственные силы. Это было связано с главной задачей ордена – обороной Святой земли от сарацин, где ситуация постоянно ухудшалась. Приходилось отправлять за море большие силы, и в Пруссии сражались в основном ветераны, которые были по горло сыты Крестовыми походами, и зеленая молодежь.

К середине XIII века орден в Пруссии находился на грани краха, ему срочно нужна была помощь военными ресурсами, а они большей частью уходили в Палестину, где мусульмане вновь начали наступление. После длительных распрей тамплиеры, иоанниты и Тевтонский орден наконец объединились; к ним присоединились и местные рыцари Сирии и Ливана, а также султаны Дамаска и Хомса. Но это не помогло им избежать унизительного поражения. В битве у Газы в октябре 1244 года великий магистр тамплиеров Арман Перигорский пал с тремя сотнями рыцарей своего ордена; Великий магистр госпитальеров, потеряв двести своих рыцарей, был захвачен в плен, а рыцари Тевтонского ордена почти полностью полегли в этом сражении.

Только тридцать шесть тамплиеров, двадцать пять братьев ордена Святого Иоанна и три рыцаря Тевтонского ордена вернулись с поля битвы у Газы. Поэтому верховному магистру ордена пришлось срочно отправлять все имеющиеся в Европе силы для пополнения гарнизонов в Палестине. Пруссия, оставленная на произвол судьбы, могла надеяться лишь на пилигримов из Германии.

Положение Тевтонского ордена начало исправляться с приходом в Пруссию в 1248 году герцога Анхальтского ГенрихаI. В следующем, 1249 году, ему на помощь прибыли маркграф Бранденбургский ОттоIIIи граф Шварцбургский Генрих, и наступление ордена на Пруссию продолжилось.

Особенно тяжело приходилось ятвягам. В 1248 году они потерпели серьезное поражение от князя Василька Романовича при Дрогичине, потеряв сорок своих витингов. В 1251 году Василько Романович и его брат Даниил снова пошли войной на ятвягов вместе с поляками и половцами. Войска перебрались через болота и ворвались в Судовию, причем поляки не утерпели и зажгли первую попавшуюся весь[60]. Этот пожар дал знак ятвягам о нападении вражеской рати на их земли, и они приготовились к обороне. Вожди Судовии прислали послов к Даниилу, которые сказали ему: «Оставь нам поляков, а сам ступай с миром из земли нашей». Однако князь не согласился.

Тогда ночью ятвяги напали на укрепленный польский стан и уже готовились проломить ворота острога[61], но польский князь Семовит послал гонца просить у Романовичей помощи. Стрельцам удалось отбросить ятвягов от острога, хотя всю ночь от них не было покоя. На другой день Даниил двинулся вперед, а брат его Василько с Семовитом остались на месте, имея позади половецкий отряд. Ятвяги ударили на него и обратили половцев в бегство, отняли у них хоругвь и схватились потом с Васильком и Семовитом. Сеча была лютая, с обеих сторон пало много народу, но в конечном итоге превосходящие силы князей сделали свое дело, и ятвягам пришлось отступить, уйти в глубь Пущи…

Расположенный в низовье Вислы замок Тевтонского ордена Христбург мрачно нависал над неглубокой долиной, по дну которой струилась неширокая речушка. Сложен он был второпях, без той тщательной подгонки грубых деталей, которой славились все крепостные сооружения ордена. Тем не менее стены из толстенных дубовых стволов, уложенных на фундамент высотой в человеческий рост из валунов, собранных по окрестностям, впечатляли. Массивные ворота были окованы железом, а над ними на широкой деревянной перекладине был выжжен девиз Тевтонского ордена: «Heilen – Wehren – Helfen»[62].

Вокруг замка местные племена, покоренные тевтонцами, выкопали ров, а на сторожевой башне у ворот постоянно дымилась жаровня с углями. Зимой она обогревала стражу, летом служила очагом для приготовления пищи (взбираться наверх и спускаться с верхотуры было той еще задачкой, поэтому кнехты предпочитали обед готовить собственноручно), а в случае осады замка на жаровню ставили котел со смолой, которую потом выливали на головы осаждавших.

Замок Христбург был совсем небольшим по сравнению с другими крепостями тевтонцев, тем не менее имел почти все, что полагалось по уставу ордена. Главным зданием считалась часовня, которую построили в первую очередь. Все братья обязаны были ежедневно собираться в часовне на молитву, начиная с полночи через каждые три часа, восемь раз в сутки. В эту ежедневную обязанность входила также святая месса, которая проводилась преимущественно перед рассветом. Кроме того, в часовне проходили траурные мессы в честь погибших братьев и торжества по поводу принятия новых членов ордена.

В замке были и дормиторий – общая спальня, и ремтер – столовая, и госпиталь – инфирмарий. Только здание капитула, где происходили собрания братьев-рыцарей и где разбирались текущие дела, лежало в руинах. Оно было сожжено в 1248 году, когда замок ненадолго захватили восставшие пруссы. Поэтому брат Хайнрих Штанге, вице-магистр Пруссии и комтур Христобурга, высших должностных лиц Тевтонского ордена принимал в собственной канцелярии – небольшом домике с крохотным кабинетом, спальней и кухней (в вопросе питания херр Штанге постоянно нарушал Устав – он любил хорошо поесть; в связи с этим комтур регулярно замаливал этот свой грех в часовне, обычно сразу после полуночи).

Комтур был одет в черный кафтан, поверх которого он накинул белый орденский плащ-мантию – герренмантель – с большим золотым латинским крестом, окаймленным черным бархатным бордюром. Такой крест имели право носить на своих одеждах только высшие чины в иерархии ордена; рядовые братья-рыцари носили кресты поменьше, черного цвета. У пояса комтура висел нож и меч в богатых ножнах, с которым он не расставался даже в постели. Из украшений на нем был только знак его высокого сана – золотая цепь на шее из звеньев в виде щитков с черными крестами и двух параллельных мечей, к которым было подвешено изображение Богородицы, покровительницы рыцарей-тевтонцев, в царской короне и со скипетром.

Но главным признаком высокого положения Хайнриха Штанге, по которому его легко опознавали в любой битве, была длинная, изрядно поседевшая борода, раздвоенная на конце. Это был неофициальный знак отличия комтура. Бороды простых братьев-рыцарей Тевтонского ордена не должны были отличаться слишком большой длиной. А братья-сарианты, братья-священники и полубратья вообще обязаны были брить свои подбородки.

Брат Хайнрих был видным рыцарем. Его фамилия Штанге была прозвищем. На средневерхненемецком языке она обозначала «копье». Благодаря виртуозному искусству, с которым Хайнрих владел копьем, он вышел победителем из бесчисленного количества конных схваток на копьях – как во время рыцарских турниров, так и в бою с пруссами. Вопреки разным байкам, нередко изображавшим пруссов толпой пеших косматых лесовиков с дубинами и топорами, многие из них прекрасно владели искусством конного боя на копьях, особенно прусские рыцари – витинги. Так что Хайнрих Копье получил свое комтурство благодаря личным заслугам, а не связям с магистром ордена и его окружением.

Хайнрих Штанге стоял у крохотного оконца своей канцелярии и с тревогой прислушивался к вою ветра. Снежная буря уже закончилась, и он послал братьев, чтобы они расчистили тот участок дороги, за который должно было отвечать его комтурство, тем не менее рыцарь волновался и в который раз спрашивал себя: прибудут ли по такой ненастной погоде комтуры из замков Альт Христбург, Мариенбург и Райзенбург, которых он вызвал на совет?

После Сретения Господнего, когда погода немного устоялась, вице-магистр Пруссии решил отправиться в поход на Замланд[63]. Самонадеянный рыцарь рассчитывал одним ударом расправиться с местными язычниками и снискать себе лавры победителя. Зимнее время для похода было наиболее благоприятным – хотя бы потому, что многочисленные реки Пруссии и коварные болота сковал лед, по которому могла передвигаться рыцарская конница. А то, что выпало много снега, так это еще и лучше: пруссы из других земель не смогут быстро прийти на подмогу своим братьям из Замланда.

Хайнриху Штанге припомнилось недавнее прошлое. 7 февраля 1249 года орден в лице помощника гроссмейстера Генриха фон Виде и прусские повстанцы заключили в замке Христбург договор о мире. Посредником выступил архидьякон лежский Яков. Договор гласил, что принявшим христианство пруссам папа римский дарует свободу и право быть священниками, а крещеные прусские феодалы могли стать рыцарями.

Крещеным пруссам давалось право наследовать, приобретать, менять и завещать свое движимое и недвижимое имущество. Продавать недвижимое имущество можно было только себе равным – пруссам, немцам, поморянам, но надо было оставить ордену залог, чтобы продающий не сбежал к язычникам или другим врагам ордена. Если у какого-то прусса не находилось наследников, его земля переходила в собственность ордена или феодала, на земле которого он жил. Пруссы получили право подавать в суд и быть ответчиками. Законным браком считался лишь церковный брак, и только рожденный от этого брака мог стать наследником.

В договоре было указано, что памедены должны построить тринадцать костелов, вармийцы – шесть, натанги – три. Пруссы также обязались каждую церковь обеспечить земельным наделом, платить церковную десятину и в течение месяца крестить своих соотечественников. У родителей, не крестивших ребенка, могло быть конфисковано все имущество, а некрещеных взрослых следовало выгонять из мест, где живут христиане. Пруссы обещали не заключать договоров против ордена и участвовать во всех его походах. Права и свободы пруссов должны были действовать до тех пор, пока пруссы не нарушат свои обязательства.

И они их нарушили! Кто бы в этом сомневался… Проклятые язычники снова вернулись к своим варварским обрядам, а церкви никто и не думал строить. Уже за одно это их земли нужно предать мечу и огню!

Хайнрих Штанге процедил сквозь зубы проклятие на головы неверных пруссов, подошел к столу, налил полный кубок вина с пряностями и медленно выпил, смакуя каждый глоток. Хорошего вина в этих диких краях не достать, но третьего дня в Христбург наконец приехал его родной брат Герман, который привез в качестве подарка две большие бочки кипрской «коммандарии».

В 1210 году орден госпитальеров получил от короля Гуго де Лузиньяна земли на Кипре, где была учреждена «Гранд Коммандария» – резиденция командора. Госпитальеры, как и тамплиеры, всегда отличались предприимчивостью и вскоре начали производить вино, весьма ценившееся в Европе. Хайнрих Штанге был большим любителем «коммандарии», поэтому Герман знал, чем угодить вице-магистру Пруссии, ведь в Тевтонском ордене родственные связи мало что значили, поэтому для быстрого продвижения по службе требовалось нечто более существенное, нежели братская любовь и воспоминания о далеком детстве.

С сожалением посмотрев на кубок, – увы, пока предаваться возлияниям нет никакой возможности, так как скоро должны прибыть комтуры, его подчиненные, – Хайнрих Штанге снова возвратился к окну… и услышал крики сигнальщиков на сторожевой башне. А вскоре увидел, как во двор замка втягивается отряд рыцарей на заиндевелых конях. «Christisterstandenvonder Marteralle…»[64] – радостно прочитал комтур начальные слова песни, с которой тевтонские рыцари шли в бой, и поспешил встречать гостей…

* * *

Зимой Пуща поражает воображение даже тех, кто в ней живет. Заснеженные деревья кажутся великанами из страны вечного льда, а тишина в лесу стоит такая, что от нее начинает звенеть в ушах. Не слышно ни единого звука в этом белом безмолвии, не шелохнется ни одна ветка, и только изредка снег, не удержавшись на еловых лапах, обрушивается вниз небольшой лавиной и образует облачко из крохотных снежинок, которые днем, в лучах неяркого зимнего солнца, сверкают, как алмазная пыль. А уж какие чудеса являют топи на болотах! Мороз выдавливает из глубины воду, которая образует участки совершенно чистого льда, цветом похожего на дорогой янтарь. Зеркальный лед отражает кусты и деревья, и временами чудится, что небольшое замерзшее озерко – это вход в иной мир.

В один из таких морозных безветренных дней полное безмолвие Пущи было нарушено. Небольшой отряд дайнавов во главе со Скумандом шел на соединение с главными силами ятвягов, которыми командовал князь Скумо. Зима для крестоносцев была лучшим временем для нападения на форпосты прибалтийских племен, и ятвяги шли на помощь самбам, на которых, как донесли лазутчики, Тевтонский орден готовил поход.

После победы над поляками Скуманд приобрел очень большой авторитет. Он по-прежнему занимался делами, которые считались обязанностью любого вайделота высшего посвящения, но его голос на военных советах был определяющим. Поэтому когда самбы прислали гонцов с просьбой о помощи, дайнавы долго не думали – быть по сему. Прежде пруссы и ятвяги жили как кошка с собакой – когда мирно, а когда цапались так, что только шерсть летела. Но Скуманд понимал, что времена розни прошли, и, чтобы победить Тевтонский орден, нужно объединяться.

Конечно, не все старейшины и жрецы были согласны с его решением (вождя Комата вообще уже никто не воспринимал всерьез; на советах он исполнял роль болванчика, который в нужные моменты важно кивал головой), но тут подоспел и гонец от князя Скумо. Оказалось, что главный вождь ятвягов такого же мнения, как и Скуманд. Он требовал прислать минимум полсотни воинов для усиления своего войска. И опять на удивление всех Скуманд оказался прав, а старцы-вайделоты даже не стали гадать, кто возглавит этот отряд…

Дайнавы в зимнем лесу передвигались с такими же предосторожностями и так же тихо, как и летом. Они казались бесплотным тенями – на миг появлялись на белом фоне, и тут же исчезали. Воины шли цепочкой, след в след, как волки, чтобы враг не мог сосчитать их количество, и был слышен только тихий хруст снега под ногами. Впереди и по бокам отряда следовало немногочисленное передовое охранение – лучшие следопыты племени. Они вообще сливались с местностью в любое время года; дайнава-следопыта могли заметить только их сотоварищи, и то не всегда.

Скуманд дышал полной грудью. Он уже понял, что война – это его стихия, и поход стал для него самым радостным событием за последние годы.

Прошло почти двенадцать лет со дня памятной победы над войском князя Конрада Мазовецкого. Скуманд возмужал, превратился из юнца в могучего мужа. Самые известные витинги отдавали должное его непревзойденному мастерству боя на мечах и копьях. Но время шло, и Павила, к огромному горю Скуманда, отправился вместе с дымом погребального костра в чертоги бога Еро, а предсказания главной жрицы Прауримы не сбывались – он по-прежнему вайделот (пусть и не из последних) и даже намека никакого нет, что ему уготовано место вождя или хотя бы военачальника. Может, этот поход что-то изменит в его судьбе?

Неожиданно впереди раздался шум, – всего лишь звуки тихой человеческой речи – и Скуманд насторожился. Но тревога оказалась ложной – это появился один из следопытов племени.

– По Черному Долу идет войско тевтонцев! – сообщил он, стараясь привести бурное дыхание в норму.

Передвигаться по зимнему лесу очень непросто и тяжело, а уж бежать – тем более. Несмотря на то, что на ногах дайнава-следопыта были снегоступы, представлявшие собой овальную деревянную рамку с сеткой из сыромятных ремешков, благодаря которым человек не проваливался в сугробы, все равно скорость его передвижения зависела в основном от физической силы и опыта передвижения по снежной целине на этих приспособлениях. Поэтому в передовое охранение обычно посылали самых крепких и выносливых, потому как воины отряда шли по короткому пути – по прямой, а следопыты петляли по лесу, словно зайцы.

– Много? – спросил встревоженный Скуманд.

Необученный счету парень лишь широко и выразительно развел руками, тем самым показав, что крестоносцев великое множество.

– Что будем делать? – подошел к Скуманду витинг по имени Корк.

– Похоже, тевтонцы идут на Гирмове[65], – мрачно ответил вайделот. – Хитро придумано… Со стороны Черного Дола самбы уж точно никого не ждут. Места там гиблые, болота не замерзают полностью даже в лютые зимы. Чтобы пройти в тех местах, нужны проводники из местных.

– Пруссы – предатели. Они ведут тевтонцев, – заявил следопыт. – Я заметил троих. Может, их и больше.

– В общем, как бы там ни было, а крестоносцы нападут на самбов внезапно, и их участь будет решена очень быстро, – констатировал Скуманд. – Гирмове будет захвачено.

– Этого нельзя допустить! – вступил в разговор еще один витинг, Дор. – Ни в коем случае нельзя! В Гирмове много пришлых самбов из окрестных селений, разоренных тевтонцами. Есть там и ятвяги.

– Но чем мы можем помочь? – обреченно спросил Скуманд. – Добраться раньше тевтонцев до Гирмове нам не удастся, ведь по пути туда нас ждут леса с буревалами. А князь Скумо со своим войском может прийти к Гирмове лишь на разбор шапок.

– Нужно послать гонца! – подключился к разговору и третий витинг, изрядно поседевший Небр.

Со временем его неприязнь к Скуманду угасла, и теперь он стал ближайшим помощником вайделота во всех воинских делах, благо опыт у него по этой части был огромный. Несмотря на преклонные годы, он сам напросился в этот тяжелый поход. Отказа Небр не потерпел бы, поэтому Скуманд не сказал ни слова против. И Небр доказал, что старый боевой конь иногда бывает лучше двух молодых жеребцов. Он шел впереди, прокладывая дорогу, а когда требовалось, возвращался в хвост колонны и подбадривал молодых воинов – некоторые из них вышли на тропу войны впервые.

– Только не к Скумо (ему все равно не успеть), а в Гирмове, чтобы предупредить самбов, – продолжал Небр. – Им нужно успеть подготовиться к осаде. Для этого требуется день – всего один день! – не более, пока подойдет помощь, – витинг вдруг умолк и его взгляд стал отрешенным.

Скуманд взглянул на него и потупился; он понял, что замыслил Небр. Что ж, коли так, придется уповать лишь на бога Еро…

– Я понял тебя, Небр, – мрачно сказал Скуманд. – Все верно. Мы должны стать на пути крестоносцев, связать их боем и продержаться до ночи. А тем временем наши самые быстрые и выносливые вои должны добраться до Гирмове.

Дайнавы зашумели, услышав такую новость, но шум этот не был печальным; в нем слышалась радость и предвкушение жестокого сражения. Никто не думал о смерти; что может быть для воина почетней гибели в бою? Однако Скуманд слишком хорошо знал соплеменников, чтобы сильно обольщаться по поводу их стойкости.

Если все шло на лад и количество противников было вполне приемлемым, дайнавы (да и все остальные племена ятвягов) сражались, как лютые звери. Но вдруг что-то пошло не так, как мыслилось, и победа начинала склоняться на сторону врага, они вмиг оставляли поле боя и исчезали в Пуще, буквально растворяясь в лесных зарослях. Уж что-что, а прятаться в родной стихии ятвяги умели.

А в данный момент этого нельзя было делать. Отряд Скуманда должен был стоять до конца, каким бы он ни был. И все для того, чтобы гонцы успели добраться до Гирмове и предупредить самбов. Тогда у них будет достаточно времени для подготовки к встрече столь сильного и коварного врага.

Скуманд порылся в своей суме жреца, с которой никогда не расставался (даже будучи в воинском облачении; ведь ему приходилось не только командовать воинами, но и врачевать их), достал оттуда глиняную флягу, откупорил ее, сам немного отпил хранившегося в ней зелья и передал Небру со словами:

– Всем выпить по два глотка!

Это было сказано громко, все услышали и исполнили приказание своего предводителя беспрекословно. Четко очерченные губы Скуманда на миг покривила мрачная улыбка; вот оно, преимущество вождя-вайделота – никто не посмеет ослушаться приказа. Это значило пойти против воли богов.

Гирмове нужно было спасать хотя бы по той причине, что недалеко от него находился высокий холм, на котором стояло почитаемое всеми прибалтийскими племенами святилище бога Лиго. Это веселое божество покровительствовало пьянству, плотским утехам и прочим радостям жизни. Раз в год, летом, здесь собиралась молодежь – парни и девушки – со всего побережья Вендского моря. Не чурались праздника бога Лиго и люди постарше. Начиналось все с того, что к народу на белом коне выезжала обнаженной жрица бога Лиго – самая красивая девственница Пруссии. Это служило знаком к откупориванию бочек с пивом и прочими хмельными напитками. А дальше в окрестностях холма начинались настоящие вакханалии…

Пройдя по косе Фрише-Нерунг, Хайнрих Штанге с войском переправился через пролив у Витландсорта[66] и, продвигаясь на север, по пути разграбил несколько прусских селений. А затем, повинуясь указаниям проводников-пруссов, принявших христианство, тевтонцы свернули в Черный Дол.

Одетые в тяжелые латы крестоносцы с трудом продирались сквозь лесные заросли. Их одежда постепенно превращалась в лохмотья, они застревали в коварных болотцах, прикрытых тонким льдом, проваливались в ямы-ловушки, предусмотрительно вырытые самбами на всякий случай. Эти ямы предназначались для лесных племен, которые могли вполне незаметно пробраться через Черный Дол к Гирмове, но в них угодили крестоносцы. Обозы и рыцарских коней пришлось оставить ввиду полного бездорожья, и теперь тевтонское воинство тащило провиант на себе, что еще больше усугубляло незавидное положение отряда Хайнриха Штанге.

Тем не менее никто из крестоносцев и кнехтов не ныл и не скулил – они были привычны к таким трудностям. Впереди их ждала победа, в это все свято верили, потому что войску было послано знамение свыше.

Когда Хайнрих Штанге накануне похода преклонил колени перед алтарем в часовне ордена и молил Господа, чтобы тот явил ему какой-нибудь знак, если он считает его достойным своей милости, то деревянная фигура Христа, перед которой молился комтур, протянула руку и, осенив крестом, благословила его. Это видел брат Гейндрик, священник замка, который молился в это же время в другом углу часовни. Он и рассказал всем о чуде – естественно, добавив к своему рассказу массу других чудесных подробностей…

* * *

Дайнавы напали на крестоносцев с двух сторон. Причем удар был нанесен по замыкающим колонны, где находились самые слабые воины ордена, которые пасли задних. Поэтому они были вмиг смяты и рассеяны. Воины дайнавов, на которых сильно подействовали напиток Скуманда (рецепт которого дал ему наставник Павила) и гипнотическое внушение военачальника-вайделота, выли, как волки, и дрались так отчаянно, что испуганным тевтонцам показалось, будто на них напал очень сильный отряд.

Хайнрих Штанге, находившийся впереди колонны, тут же постарался прийти на помощь своему арьергарду, но не тут-то было. Комтур пенился от злобы, но что он мог поделать, когда более-менее удобной и проходимой лесной стежкой была лишь та, по которой двигалось войско? Чтобы нанести ответный удар, тяжеловооруженные рыцари и кнехты разворачивались медленно и с очень большим трудом. Два-три шага в сторону от стежки – и очередной неудачник тонул в болоте. Его тут же старались вытащить на твердую землю, но все это занимало слишком много времени, а дайнавы не унимались, продолжали сражаться с отчаянностью обреченных. Никто даже не помышлял скрыться в лесу после первых успехов, как это делалось раньше, хотя тевтонцы уже опомнились от неожиданности и их было слишком много.

Скуманд дрался как одержимый. Его меч разил, словно молния, и уже не один кнехт упал к ногам вайделота, обливаясь кровью. Но вот перед ним появился рыцарь, однако и он не устоял перед его диким напором. Рыцаря не столько испугало отменное владение мечом противника, сколько выражение лица варвара – в нем не было ничего человеческого. Казалось, что открылась преисподняя, и из нее вырвалось исчадие ада. На место первого рыцаря встал второй, и история повторилась с поразительным постоянством – и этого тевтонца испугало обличье противника, который сражался без шлема, простоволосый.

Но самым страшным было то, что варвары, казалось, не чувствовали боли. Даже лежа на земле, весь израненный, на последнем издыхании, дайнав находил в себе силы впиться зубами в глотку врагу, которого угораздило упасть рядом с ним по причине легкого ранения. Особенно отличались витинги; закованные в броню, они были достойными противниками рыцарям. Тевтонцам, немало повоевавшим на своем веку в Палестине и иных землях, приходилось напрягать все силы и применять все свое умение, чтобы противостоять варварам, которые на поверку были никак не слабее сарацинских воинов.

Наконец к сражающимся прорвался и Хайнрих Штанге вместе со своим братом Германом и цветом рыцарского воинства. Бой длился уже больше часа, и конца ему не было видно. Почти половина варваров, напавших на тевтонцев, уже пала, но каждый из оставшихся в живых сражался за двоих. Напиток Павилы продолжал действовать (нужно было выпить лишь один глоток, но Скуманд, предвидя развязку боя, приказал сделать два глотка), и дайнавы превратились в настоящих кровожадных чудовищ. Они продолжали выть и рычать, как дикие звери, и проявляли чудеса храбрости и умения владеть оружием.

Если против кнехтов дайнавы дрались вполне успешно, то когда появилось большое количество рыцарей, воинская удача покинула их. Витинги по-прежнему работали мечами, как жнецы серпами, и по-прежнему к ним тяжело было подступиться, но длинные рыцарские копья сделали свое дело. Один за другим падали храбрые дайнавы на красный от крови снег, и вскоре в живых остались лишь Скуманд, Небр и еще с полдесятка витингов; некоторые из них были ранены, но это никак не сказывалось на их жажде боя и выносливости.

– Уходи! – отбив очередной удар рыцарского меча, прохрипел Небр, зыркнув на Скуманда налитыми кровью глазами.

Действие напитка и внушения постепенно проходило, и он начал мыслить вполне логично.

– Нет! – отрезал Скуманд. – Я хочу умереть вместе со всеми!

– Ты нужен племени! Уходи! Прошу! И-ех! – Еще один кнехт упал, разрубленный огромным мечом Небра почти до пояса.

– Только вместе! – ответил вайделот, и его меч тоже пропел песню смерти: разрубив вражеское копье пополам, он мгновенно приблизился к рыцарю, который не ожидал от него такой прыти, и вогнал ему меч в слабо защищенное горло.

Сразив тевтонца, Скуманд сорвал с пояса боевой рог, и его звонкий голос заглушил шум битвы. Услышав знакомый сигнал, дайнавы бросились врассыпную, и на тропе, заваленной трупами, остались одни крестоносцы. Оказавшись в зарослях, витинги мигом вывернули наизнанку свои теплые зимние плащи, сделанные из шкур белого козла мехом внутрь, и сразу же пропали из поля зрения кнехтов, которые бросились их догонять. Козлиная шкура и хорошо согревала, когда приходилось ночевать на снегу, и служила дополнительной защитой от вражеских стрел и мечей, направленных в спину, – обработанная специальным способом, она была очень прочна.

Спустя какое-то время преследователи возвратились к войску, несолоно хлебавши, – дайнавы как сквозь землю провалились. Даже следы их пропали. Некоторые кнехты втихомолку крестились, считая это кознями нечистого. Им и в голову не могло прийти, что витинги свои следы заметали лапником, а затем стряхивали с ветвей снег, чтобы их путь выглядел снежной целиной.

Хайнрих Штанге был в ярости: из-за коварного нападения варваров придется задержаться до утра следующего дня, потому что среди его войска было много раненых. А когда ему доложили, сколько человек отправилось на тот свет, он разразился в неистовстве такой грубой бранью, что от него шарахнулся даже брат Герман. Оказалось, что проклятые варвары ранили и убили семьдесят полубратьев и сариантов, но самое скверное – еще и четырех рыцарей! Комтура смерть кнехтов сильно не волновала – на их место замена всегда найдется, а вот утрата рыцарей, главной ударной силы ордена, была весьма некстати. Войско еще не добралось до Гирмове – и такие страшные потери…

Ночью в Черном Доле запылал огромный костер. На куче сухого хвороста и дров лежали тела мертвых тевтонцев. Отправить их в Христбург было не на чем из-за отсутствия обоза, похоронить в могиле, как добрых христиан, некогда, – земля сильно промерзла, копать ее мечами и ножами можно до утра, а войску требовался отдых, – но и оставлять тела на поживу лесному зверью негоже. Поэтому решили справить тризну и сжечь покойников по старинному обряду.

Когда утром следующего дня огромное красное солнце осветило Черный Дол, по нему уже ползла длинная железная змея – войско Тевтонского ордена продолжило свой путь к Гирмове. Выпавший за ночь иней облачил деревья в праздничный наряд, переливающийся под солнечными лучами всеми цветами радуги, но лес все равно был мрачен и молчалив. Вонь погребального костра заполнила Черный Дол доверху, пропитав сугробы, поэтому звери и птицы старались держаться от него подальше. Лишь высоко в небе летал орел. Он кружил не над колонной тевтонцев, а чуть поодаль. Что-то привлекло его внимание на земле, и орел упрямо совершал один круг за другим, опускаясь все ниже и ниже.

Эпилог

В середине лета 1253 года, в ясный солнечный день, вдоль побережья Вендского моря двигался небольшой отряд ятвягов. Это не было чем-то необычным? за исключением одной существенной детали – все воины были витингами, а вел их сам князь Судовии великий Скумо. Яркая богатая одежда на воинах, дорогие, начищенные до блеска панцири, и кони, которым не было цены, указывали на то, что отряд собрался не на битву, а на какое-то торжество.

Рядом со Скумо ехал вождь племени дайнава вайделот Скуманд. Он получил жезл правителя весной, когда Комат умер от болезни печени. По правде говоря, знахари дайнавов не очень и горели желанием его спасать. Безвольный, никчемный вождь, особенно в лихие времена, да еще пьяница, – это страшная беда. Это погибель народа. И когда Комат ушел в мир иной, все с облегчением вздохнули. Скуманда избрали вождем единогласно, при большом стечении народа – не только дайнавов, но и представителей других племен ятвягов, в том числе князей и знаменитых витингов. И на то была серьезная причина.

Скуманд любовался морскими видами и вспоминал…

Витинги отрывались от погони поодиночке. Это было узаконено в воинских наставлениях ятвягов. В одиночку легче спастись, потому что преследователи обычно боялись дробить отряд на мелкие группы из-за опасения засад. Скуманд не смог уйти далеко от Черного Дола. Его вдруг охватила большая слабость, и он только сейчас заметил, что ранен копьем в бок. Рана была глубокой, и не будь зелья Павилы, он уже давно свалился бы.

Вайделот пошарил в своей суме и печально вздохнул – весь запас напитка уже был израсходован, даже фляжку он выбросил. А погоня приближалась. Скуманд начал заметать следы, но надолго его не хватило. Тяжело дыша, он упал под куст и обреченно закрыл глаза – все, это конец. Видать, Гиватта, главная жрица богини Прауримы, ошиблась в своих предсказаниях…

Кнехты были уже совсем близко, когда на Скуманда словно снизошло озарение. Морок! Если и это не спасет… что ж, тогда у него есть кинжал. Живым он не сдастся. Мало того что плен – большой позор, так еще крестоносцы не просто его убьют, а начнут пытать, долго пытать. К вайделотам они были особенно жестоки.

Скуманд, собрав последние силы, воткнул перед собой три сухие ветки. Он научился наводить морок не хуже Павилы, а старик в этом деле был непревзойденным мастером. Закрыв глаза, Скуманд живо представил, что три ветки превратились в непроходимую чащу, да такую, что через нее и лиса не проскользнет. Огромнейшее напряжение буквально сжигало его изнутри, но он знал, что зрительный образ чащи нужно поддерживать до тех пор, пока кнехты, уткнувшись в морок, не уйдут в другую сторону.

Вайделот не обращался к божествам племени; он знал, что морок противен им, а в особенности богу Еро. Он взывал к древним, темным силам, таившимся в таких местах, куда не может попасть даже зверь. И они пришли ему на помощь. Скуманд слышал переговоры тевтонцев, которые были поражены неожиданно выросшим на их пути колючим кустарником высотой в человеческий рост и чащей с поваленными бурей деревьями. Какое-то время кнехты беспомощно топтались на месте, а затем кто-то из них (похоже, наиболее подверженный мистическим настроениям) предложил немедленно убраться подальше от этого дьявольского места. Его предложение все приняли с большим энтузиазм: да ляд с ним, с этим варваром! К тому же их боевой запал уже угас, и продираться через кусты, превращая и так изрядно изорванную одежду в никуда не годные лохмотья, им вовсе не хотелось.

Выйдя из транса, Скуманд тут же потерял сознание. А когда очнулся, у него не было сил даже для того, чтобы двинуть рукой или ногой, не говоря уже о том, чтобы идти дальше. Он лежал на снегу, глядя в блеклое зимнее небо, и ему казалось, что жизнь по капле уходит из тела, просачивается в мерзлую землю. Состояние полной отрешенности охватило вайделота; он решил, что пробил его час.

«Благодарю тебя, Еро, за легкую смерть…» – прошептал Скуманди попытался улыбнуться. Но скулы свела судорога, и он лишь покривился.

Неожиданно неподалеку раздался тихий шорох. Скуманд скосил глаза – и увидел двух огромных белых волков. Неужели сам Еро захотел принять его последний вздох? Ведь это звери бога, вечные спутники Солнцеликого. Но Еро не появился, а волки легли рядом с вайделотом, вплотную к телу, и вскоре он почувствовал, что согрелся, хотя до этого его бил озноб.

Сколько времени волки находились рядом со Скумандом, грея его своими телами, он не знал. Вайделота отыскали только на следующий день, ближе к вечеру. Он лежал весь побелевший, без кровинки в лице, как мертвый, хотя и дышал. Обморожений не было, и опытный знахарь быстро привел Скуманда в чувство. А затем его отвезли в одно из селений самбов, где вайделота лечили лучшие целители этого племени.

Через полмесяца, когда он уже немного оклемался, пришла радостная весть – Гирмове, вовремя предупрежденное гонцами дайнавов, устояло, а самбы вместе с отрядом ятвягов князя Скумо разбили войско Тевтонского ордена. Комтур Хайнрих Штанге, хотя и дрался как лев, был убит; погиб и его брат Герман. А взятых в плен тевтонцев мстительные самбы послали на жертвенный костер. Из всего тевтонского воинства, которое вышло в поход на Гирмове, спаслись лишь единицы.

Наступил месяц протальник. Солнце светило так ярко, что в избе, где всегда царил полумрак и где лежал Скуманд, стало совсем светло, несмотря на то, что в ней имелось только одно оконце. В хорошо натопленной комнатке было жарко, и вайделот лежал лишь в одних исподних. Оголенный мускулистый торс Скуманда эффектно выделялся на фоне темно-коричневой медвежьей шкуры, служившей ему постелью, и девушка, которая принесла ему кувшин с напитком из сушеных ягод, украдкой бросила на него выразительный взгляд, хотя это было неприлично – ведь перед нею находился вайделот, Посвященный.

Едва она вышла за порог, как на улице раздался шум, громкие голоса (что было необычно для тихого селения с его неспешной жизнью без особых происшествий), звон разных железок на конской упряжи. Скуманд забеспокоился и схватился за рукоять меча, который лежал рядом с ним, на постели. Неужели на селение напали крестоносцы?!

Но, судя по радостному оживлению за окном, это были свои. Спустя какое-то время дверь избы широко распахнулась, и в комнату вошел статный витинг в дорогом панцире и богато расшитом золотыми нитями голубом княжеском плаще-корзно с красным подбоем и золотой застежкой на правом плече, в которую был вправлен крупный янтарь. За ним толпились и другие воины.

– Ну, где тут наш герой? – напряженно всматриваясь, громогласно спросил витинг («нет, все-таки князь», – решил Скуманд).

В избе хоть и было светло, однако яркие лучи весеннего солнца, отражаясь от еще не растаявших сугробов, сделали свое дело, и какое-то время витинг в корзно плохо видел. Но затем мрак быстро рассеялся, и он наконец узрел Скуманда, который от неожиданности даже не привстал, хотя это было нелегко сделать, – он все еще был очень слаб. И не от раны, которая уже почти затянулась. Просто вайделот потратил слишком много душевных сил, наводя морок (да еще и будучи сильно изможденным), поэтому для полного восстановления ему требовалось не менее двух месяцев.

– А, вот и он, – с удовлетворением молвил князь, увидев вайделота во всех подробностях.

Ему, как и давешней девушке, тоже бросилась в глаза мощная фигура молодого человека. Он подошел поближе, к самой постели… и неожиданно резко нагнулся.

– Откуда это у тебя, вайделот?! – спросил он сильно изменившимся голосом и прикоснулся к оберегу в виде волка, пожирающего луну.

Этот оберег Скуманд никогда не снимал. Образ Гиватты, главной жрицы Прауримы, часто посещал его во сне, но она всегда виделась ему не вблизи, а в облаках – сначала отчетливо, а затем таяла, становилась прозрачной или превращалась в тучку.

Немного поколебавшись, Скуманд все-таки ответил, хотя и не хотел этого говорить:

– Мне дала его главная жрица храма Прауримы…

– Как ее зовут?

– Гиватта.

– Нет, не то! Как ее настоящее имя? Ты должен знать!

– Дайниди… – вспомнил Скуманд, как обращался к жрице мудрый Павила.

– Дайниди! О, боги! – Князь схватился за голову. – Дайниди… Вот, значит, куда она девалась… Ты знаешь, кто я? – спросил он Скуманда.

– Догадываюсь… но не совсем уверен. По-моему, ты князь Судовии – великий Скумо.

– Это верно. А теперь ответь мне, что она тебе говорила, когда вручала этот оберег? Только скажи правду!

– Она предрекла мою судьбу. В общем, она сказала, что я стану наследником какого-то знатного человека. Но, думаю, жрица ошиблась…

– Дайниди никогда не ошибалась! Даже по отношению ко мне… – на какое-то мгновение глаза князя потухли, будто их присыпали пеплом, но затем снова загорелись жарким огнем, и он воскликнул, обращаясь к находившимся за его спиной витингам:

– Слушайте все! Перед вами мой сын, мой наследник! Этот оберег – мой подарок Дайниди. Она могла отдать его только родному сыну. Сыну!

Если бы в этот момент обрушился потолок, Скуманд был бы не так сильно потрясен. Гиватта – его родная мать?! То, что его отцом является князь Судовии, до Скуманда как-то не дошло. В данный момент это было не суть важно. Но Гиватта… Дайниди… Он вспомнил, как они прощались, вспомнил, как она на него смотрела, и его глаза наполнились слезами. Ну почему, почему мать ему не открылась?!

В избе воцарилась мертвая тишина. Витинги, все представители знатных ятвяжских родов, были ошеломлены не менее Скуманда, а князь Скумо стоял, словно каменное изваяние, и по его щеке катилась скупая мужская слеза…

Прошло время, наступило лето, Скуманд (теперь уже князь-вайделот) полностью выздоровел, и Скумо решил принести жертвенные дары в храм Прауримы – в честь обретения наследника. Он надеялся встретить там главную жрицу – хотя бы для того, чтобы рассказать ей, что ее гадание оказалось не вымыслом, а чистой правдой, и показать сына-князя.

Отец уже рассказал Скуманду историю своей любви к Дайниди. С детства она была предназначена стать жрицей какого-нибудь божества ятвягов, но сердцу не прикажешь, и они полюбили друг друга. Однако их связь была недолгой. Видимо, узнав, что Скумо имеет на нее виды, родные Дайниди решили убрать ее подальше от греховных соблазнов и тайком отправили в храм Прауримы. Увы, они немного опоздали…

Скумо пытался ее разыскать, но все его поиски были тщетными – жрецы крепко хранили свои тайны. Да и пойти против их воли тогда еще совсем молодой князь не мог…

Князя Судовии жрицы храма Прауримы встретили со всеми полагающимися ему почестями. Дары, которые он привез, были не просто богатыми, а очень богатыми. Когда официальная часть закончилась, Скумо спросил у главной жрицы:

– Скажите мне, матушка, где бы я мог видеть Гиватту, вашу предшественницу?

Он уже понял, что Дайниди, как это положено женщинам ее возраста, покинула храм.

– Гиватта ушла в свет, – ответила главная жрица.

Ее слова прозвучали несколько загадочно.

– То есть? – резко спросил князь.

– Неделю назад Гиватта оставила храм на мое попечение. Это было неожиданно, все мы ее очень уважали и любили… но она так решила.

– Я не о том спрашиваю. Где она сейчас?

Жрицы переглянулись, потупились, какое-то время молчали, а затем главная жрица несколько изменившимся голосом ответила:

– Следуйте за мной. Я покажу…

В отличие от князя Скуманд уже знал точный ответ на этот вопрос. Он понял, что мать искупила свой тайный грех. Сердце вайделота больно сжалось, но он, не подавая виду, как ему худо, шел вслед за князем и жрицей размеренным шагом. Вскоре они оказались в лесу, на небольшой поляне. Жрица подошла к сухому дереву, обожженному огнем, и молвила, указав на кучку пепла у его корневища:

– Это все, что осталось от Гиватты. Она все сделала сама: принесла сюда хвороста, привязала себя к дереву… Мы даже не предполагали…

Князь Скумо какое-то время осмысливал сказанное, а затем упал на колени и благоговейно прикоснулся кончиками пальцев к пеплу.

– Прощай, Дайниди… любимая… – тихо шептали его губы. – Прощай…

Рядом с ним встал на колени и Скуманд. Князь не проронил ни слезинки, его лицо стало каменным, а вайделот плакал, не скрывая слез, но беззвучно. Он так мечтал встретиться с матерью…

Князь Скумо погиб в 1260 году во время сражения с мазовшанами. И вайделот Скуманд стал великим князем Судовии. Вскоре он породнился с Миндовгом, первым князем литовским, взяв в жены его сестру. Скуманд много лет воевал против Тевтонского ордена, нападал на Торунь и Кульмезе. В 1273 году вместе с русами он вторгся в Кульмскую землю и взял замок Хемсот. В 1278 году Скуманд опять пошел в поход на тевтонцев, осаждал замки Пловист, Редин, Липу, Вельсайс, Турниц, Климент, Грауденц, Мариенвердер, Зантир и Христбург. При этом ему помогали литвины.

Петр из Дусбурга, брат-священник Тевтонского ордена, создавший «Хронику земли Прусской» на латинском языке, описал плачевную сцену покорения Кульмской земли Скумандом, подтвержденную польским летописцем Длугожем: «Он завладел неописуемым количеством добычи и христиан, которых обратил в вечное рабство. Да сжалится над ними Господь! Какой плач стоял, когда друг оплакивал друга, и семьи разделяли; это было тяжкое испытание, когда детей забирали от матерей, которые только что заботливо нянчили их, и когда дочерей забирали у матерей, и как язычники делили взятых в плен между собой и обращались с ними бесчестно. О, как ужасно это было и как ужасно было видеть это друзьям их! Никто бы не смог смотреть на их ужасное положение без слез».

Как это трогательно! Похоже, Петр из Дусбурга, как и его последователи, западноевропейские хронисты, предпочитали закрыть глаза на то, каким методами завоевывал Пруссию и другие земли Тевтонский орден. Сколько было убито и сожжено на кострах язычников-пруссов мужчин, женщин, детей – помнит разве что вечная Пуща.

В конечном итоге князю-вайделоту Скуманду пришлось смириться с неизбежным – против хорошо вооруженных и организованных рыцарей, получавших постоянную поддержку из Европы, бедные и разрозненные прибалтийские племена устоять не могли. Он сдался ордену и принял крещение. Как известно из жалованной грамоты от 18 апреля 1285 года, Скуманд получил во владение Гросс-Штенген с правом суда, несения воинской службы и наследования. В 1361 году его потомок Дитрих Скуманд получил от ордена в держание земли, на которых основал селение Дитрихсдорф.

А что же наши добрые друзья – менестрель, отец Руперт и рыцарь Ханс фон Поленц? Как сложились их судьбы?

Конечно, история о многом умалчивает, тем более о таких в принципе малозначительных личностях. Тем не менее нам все же кое-что стало известно. Отец Руперт все-таки построил свой монастырь – в окрестностях Эльбинга – и стал его настоятелем. Первым делом он завел себе хорошего повара и отстроил ему отличную поварню. Монастырь благодаря усилиям отца Руперта процветал, а сам настоятель строго соблюдал библейские заповеди, вот только от греха чревоугодия он так и не избавился до конца своих дней. Правда, прожил он долго, как это ни странно при его обжорстве.

Теперь о Хансе фон Поленце. В конце шестидесятых годов, в ходе очередной попытки Тевтонского ордена прорваться на полуостров Замланд, крестоносцам удалось овладеть крепостью Витландсорт, но тут-то самбы их и заперли. В те времена было принято вызывать подмогу звоном колокола. И тевтонцы отчаянно звонили в надежде на то, что их услышат в замке Бальгеа. Или ветер мешал звуку дойти до другого берега залива, или в Бальгеа было много своих проблем, но помощь так и не пришла вовремя. Братьям ордена удалось уйти из Витландсорта через подземный ход только благодаря тому, что Ханс фон Поленц, который к тому времени стал рыцарем Тевтонского ордена, остался на колокольне и не переставал звонить, отвлекая на себя внимание самбов.

Поэтому некоторое время, раз в год, зимой, в день этого подвига, на развалинах замка Лохштедт, построенного позже на месте Витландсорта, загорались двенадцать свечей – по числу рыцарей, спасшихся из замка. И зажигались они в честь доблестного рыцаря Ханса фон Поленца.

Ну а о менестреле и вовсе известно очень мало. Кто помнит имена многочисленных бродяг, пусть и небесталанных? В память о Хуберте осталась в веках лишь мрачная баллада, которую он написал после гибели отряда комтура Тевтонского ордена Хайнриха Штанге:

Когда суровая зима пошла на убыль,

Решили рыцари явить язычникам лихую удаль:

По льду залива пронесли крестовый стяг

И устремились в лес, где ждал их злобный враг.

Лесные тропы на пути к Гермау

Колючей чащей рыцарей сжимали.

Вдруг стала крепостью вся дикая страна

И погубила весь отряд она.

«Oquamcitotransitgloriamundi»[67], – написал бы монах-летописец в конце этого романа.

Истинно так.

Примечания

1

Вендское море – так в Средние века называли Балтийское море; а еще Морем Ругов (русов-рутенов).

2

Ятвяги – один из наименее изученных народов на территории Восточной Европы; он входил в балтийскую группу народов вместе с аукштайтами, жмудью, земгалами, пруссами, скальвами, надравами, галиндами, куршами и латгалами. Часть этих народов впоследствии сформировала литовско-белорусский этнос, часть – латышский.

3

Тевтонский орден – полное название «Орден дома Святой Марии Тевтонской в Иерусалиме», известен также как «Орден крестоносцев»; немецкий духовно-рыцарский орден, учрежденный в 1190 г. в Акре, где паломники из Любека и Бремена создали госпиталь, вскоре перешедший под патронат немецкой церкви Св. Марии в Иерусалиме. В 1196 г. крестоносцы императора Генриха VI преобразовали госпитальное братство в рыцарский орден, открытый только для немцев. Орден был подвластен папе римскому и императору Священной Римской империи, имел большие земельные владения в Германии и Южной Европе. В начале XIII в., после объявления Северного крестового похода, орден перебазировался из Палестины в Прибалтику.

4

Балты – балтийские (балтские) племена. Заселяли в I–II тыс. н. э. территории от юго-запада Прибалтики до Поднепровья и междуречья Москвы и Оки. До начала нашей эры составляли вместе со славянами балто-славянскую этноязыковую общность. Западные балты – пруссы, ятвяги; племена центральной группировки балтов – курши, земгалы, селы, латгалы (предки латышей), жемайты и аукштайты (предки литовцев). Восточные балты – голядь, племена Верхнего Поднепровья и др., ассимилированные восточными славянами; вошли в состав древнерусской народности на рубеже I–II тыс. н. э.

5

Локоть – старинная единица измерения длины, не имеющая определенного значения и соответствующая расстоянию от локтевого сустава до конца вытянутого среднего пальца руки; примерная длина 1 локтя= 45–50 см.

6

Вайделот – общее обозначение языческих жрецов у балтских народов (ятвягов, пруссов, литовцев, латышей), распространившееся позже и в других языках. В источниках встречаются названия многих разновидностей вайделотов: вуршайты (жрецы непосвященные), лингусоны и тулусоны (погребальные жрецы), швальгоны (свадебные жрецы), путтоны (гадальщики по воде), пустоны (лечили дуновением), вейоны (прорицатели по ветру), жваконы (прорицатели по пламени и дыму), сейтоны (прорицатели по амулетам), зильнеки (прорицатели по полету птиц), звайждиники (астрологи), вилкаты (оборотни, волколаки) и пр.

7

Еро – то же, что и славянский бог Ярило; Еро – бог весны, ярый бог пробуждающейся природы и вешнего света, воплощающий ее плодородные силы.

8

Праурима – богиня, хранительница домашнего очага у прибалтийских племен; соответствовала греческой Гекате, римской Весте, славянской Жели и индийской Соме.

9

Уполевать – добыть, поймать.

10

Перун – бог-громовержец в славянской мифологии, покровитель князя и дружины в древнерусском языческом пантеоне. После распространения христианства на Руси многие элементы образа Перуна были перенесены на образ Ильи-пророка (Ильи Громовника).

11

Ирий (вирий, вырий) – южные края, куда птицы улетают зимой, сказочная страна, Рай славян.

12

Менестрель – жонглер – многозначный термин для поэта-музыканта в разные периоды европейской истории. Обычно трактуется как затейник всякого рода – не только поэт и музыкант, но еще рассказчик, шут, фокусник, штукарь, акробат. Средневековые странствующие музыканты, сочинявшие музыку для французских трубадуров, труверов и немецких миннезингеров, воспевавших в балладах рыцарскую любовь, служение Богу и сюзерену, поэтизировавших военную жизнь рыцарей и Крестовые походы.

13

Как было вначале и ныне, и присно, и во веки веков (лат.).

14

Эльбинг – крепость (а затем порт и город Эльблонг) в провинции Западной Пруссии, на судоходной реке того же имени, вытекающей из озера Драузен и впада