Book: Слуги Государевы



Слуги Государевы

Алексей Шкваров

Слуги государевы

Лишь русские, со своей обширностью и безразмерностью, с мечтательностью и жалостливостью, даже со своей треклятой обломовщиной, способны на Державность. При всей своей анархичности и вольнодумстве остаются слугами государевыми. Помните Лермонтова: "Слуга царю, отец солдатам…" Ведь не в упрек же сраженному полковнику было сказа

Владимир Бондаренко. «НАРОД ВСЕДЕРЖИТЕЛЬ»

От автора

Откликнитесь, господа любезные, ибо хочется, чтобы у наших монархов были в свите и достойные люди — не только Малюты Скуратовы или Бироны, а истинные слуги государевы из достойных людей. Заранее готов простить им мелкие прегрешения, коли будут стойко отстаивать интересы государя Петра Великого…Так что — ждем-с

Пролог

Мужчина сидел без сюртука, в спущенных на грубые башмаки, штопанных чулках. Его небольшая голова смотрелась непропорционально на крупном, огромной длины туловище. Рука, водившая пером, была грубой и испачканной в смоле, перо двигалось немного вкривь, но быстро. Собираясь с мыслями, он посасывал короткую трубку и тут же переносил их на бумагу, иногда царапая ее пером и разбрызгивая чернила. Письма были короткими, по делу, без вступительных или завершающих слов, лишь с подписью внизу «Петръ». Людей с таким именем было множество, но этот был единственным, и его спутать с другим было невозможно. Он значил все, заблуждаться относительно его имени было смерти подобно.

Впервые пути России и ее государя расходились. Иногда ему казалось, что он в одиночку сражается против четырнадцати миллионов своих подданных. Но это его не смущало, а лишь раззадоривало. Он писал указы и смотрел вдаль. Из Западной Азии он создавал Восточную Европу. Он считал себя первым слугой государства и ждал, что его подданные по его примеру принесут свою жизнь в жертву общему делу. И он добился этого! Он ценил заслуги, а не происхождение. Русские и иноземцы, независимо от национальности, они получали жалованье, которое выплачивалось нерегулярно, и подвергались одинаковым наказаниям в случае ошибок, но все терпели, будто загипнотизированные им, поддаваясь восхищению и страху перед царем. Они и стали Слугами Государевыми, ибо он сам был первым Слугой Государства.

Глава 1 Была та трудная пора…

«Содрогаюсь, рассказывая…»

Так, если верить Вергилию, говорил Эней, описывая гибель Лаокоона и его сыновей

Все было зловещим. Ночные осенние сумерки отступили, вместо них на площадь, от храма Василия, не торопясь, вползало облако утреннего тумана, заполняя собой все пространство. Он был не настолько плотным, но все виделось расплывчатым и неясным. Словно не наяву, а во сне должна была свершиться сия расправа. В серой пелене качались купола собора, что грозный Иоанн воздвиг в честь взятия Казани, но злобно оскалились зубцы на кремлевских стенах и башнях, промеж них бревна торчали с петлями висельными. То воля царская жестокая и страшная была. Господь в ужасе спрятал свои храмы, укутал туманом, чтоб не видели лики святых горе людское. Толпа стояла молча. Зеваки праздные, состоятельные горожане и захребетники, вольные и крепостные, заезжие и люд московский: купцы и ремесленники, воры и приказчики, лоточники и крестьяне из ближайших деревень, все собрались здесь. Особняком в толпе держалась родня осужденных. Бабы их повязали платки темные, детишек к себе прижимали. Многие стояли со свечами зажженными. Тихо, как слезы, падали капли расплавленного воска. Молчали все, лишь изредка крестились на купола неясные, да с ноги на ногу переминались. Смотрели прямо перед собой на стены каменные, незыблимые, на строй солдатский, в несколько шеренг поставленный, толпу от Кремля ограждать. Все на чудо надеялись. Может отменит казни царь-государь, явит народу милость свою? Молчали и солдаты полков нового строя, в платье чужое, немецкое одетые. Взирали на народ строго и внимательно, на ружья свои опираясь. Октябрьское утро было на удивление теплым. Но туман пронизывал, вместе с влагой нес холод смертельный, пробиравшийся сквозь полотно холщовое рубах и сарафанов, сквозь сукно мундирное.

Безрадостно взошло солнце. Не согрело, а лишь осветило тускло. Блеснули и замерли зловеще лучи утренние на багинетах солдатских ружей. Туман не отступал. Послышался скрип. Сначала тихо, потом все настойчивее и пронзительнее.

— Везут! — общим вздохом пронеслось по толпе и опять стихло.

Что-то темное и страшное завиднелось во чреве тумана. Оно увеличивалось в размерах, в звуках, ощущалось дуновением ветра, возникшего невесть откуда, и заставившего всех съежиться. А ветер действительно поднялся и стих тут же, сорвав занавесь призрачную. Словно сделал свое черное дело и убрался восвояси, от греха подальше. И разом открылась картина страшная.

На телегах скрипучих, в строю пешем предстали зрителям стрельцы полков московских — Чубарова, Колзакова, Черного, Гунтертмарка и других. По цвету кафтанов различали. На казнь осужденные. Полки разные, а конец-то общий. Кто мог — шел сам, кого ноги не держали после пыток ужасных, тех везли в телегах. Рядом палачи с подручными шагали. По рубахам красным видно было. Топоры свои на плечах несли. А вокруг мундиры зеленые преображенцев да семеновцев, верных слуг государя. Из потешных полков, что забавы ради создал царь Петр Алексеевич. А кафтаны стрелецкие привычные глазу московскому внутри кольца плотного из мундиров иноземных. Не вырваться! Да и сил нет. Все жилы пытками вытянуты, суставы дыбой вывернуты, кости дубинами перебиты, ноги огнем обожжены. Руки не поднять со свечой погребальной. А мостовая торцовая на площади вся песком речным, да опилками засыпана. Знать много кровушки будет. Повсеместно колоды дубовые расставлены.

— Плахи — догадались многие.

— Ах, — разом колыхнулась толпа, вперед было подалась. Солдаты сдвинулись плотно, на шаг назад отступили, багинетами ощетинились. Прямо в груди людские лезвия направили. Опять замерла толпа на мгновение. Затем зашевелилась внутри себя, но не давила, а сжалась как-то, заговорила разом, рыданья послышались.

Внезапно на площади появилось несколько человек, в иноземном платье, уверенно направившихся к толпе осужденных. Среди них один особливо выделялся, высоченный, взгляд пронзительный, усы острые торчащие, кудри лохматые из-под шляпы треугольной торчали. На нем был также как и на всех темный кафтан заморского покроя, короткие штаны, переходившие в приспущенные чулки и грубые башмаки. Левая рука покоилась на эфесе огромной шпаги, а правой он сильно размахивал при ходьбе. Его шаг был размашисто широк, так что прочим приходилось почти что бежать, дабы поспеть за ним. Рядом вприпрыжку шел еще один. Ростом высоким, но помене, плечистый, светловолосый, лицом круглый. Остальные отставали покуда.

— Царь! — пронеслось по толпе.

— А с ним кто? — шеи вытягивали, высматривая.

— Денщик царский. Алексашка Меньшиков. — отвечали, кто поближе стоял.

— А прочие? — не унимались сзади.

— Стольники царские разные.

— Знамо начнут сейчас. О, Господи! — перекрестились многие.

Сын дворянский (из мелкотравчатых) Петька Суздальцев, шестнадцати лет от роду, сначала шею, как и все тянул, стараясь рассмотреть царя получше. Не видно! На плечи товарищей своих оперся, высунулся над головами. Недоросли дворянские и купеческие, друзья по забавам всяким, еще затемно собрались сегодня на площадь Красную. Из любопытства. Поглазеть, как казнить будут стрельцов мятежных. В толпу затесались, ждали со всеми вместе.

— Что тама, Петька? Видать царя-то? — снизу сопели натружено.

— Ну говори! Не молчи! — требовали нетерпеливо.

— Видел. — спрыгнул на землю Петька.

— Что видел-то? — несколько голов к нему потянулись. Сблизились в кружок.

— Царя.

— Ну и каков он?

— Он… — задумался Петька — высок.

— И все? — разочарованно.

— А вы подымайте меня и на плечах держите. Тогда сказывать буду. — сообразил Суздальцев. — Чуток лишь выскочил на головами, много что ль разглядишь.

— Давай! — двое сдвинулись, плечи подставили. Вскарабкался недоросль, устроился поудобнее, на головы руками оперся, будто в кресле.

— Только, чур, без утайки — снизу требовали.

— М-м — лишь промычал, глазами вперившись.

Царь решительно подошел к кольцу охраны, окружавшей стрельцов. Солдаты расступились. За Петром вошла вся свита внутрь. Преображенцы сомкнулись.

— Топор! — бросил коротко. Со стороны кто-то тут же подал царю услужливо. Петр осмотрел лезвие придирчиво, потрогал, ногтем провел, остроту проверяя, потом поднял глаза на приговоренных. Смотрел долго, ненавидяще. Губа верхняя усами жесткими поросшая краем вверх поползла. По сторонам глянул, плаху высматривая. Шагнул к ближайшей. Воткнул топор в дерево. Шляпу скинул, кафтан наземь сбросил, рукава рубахи белой засучил. Поплевал на ладони. Растер. Взялся за топорище. Выдернул.

— Давай вяжи первого! — приказал. Алексашка Меньшиков, денщик царский, неотлучно подле него отиравшийся, кивнул, отскочил в сторону и знаком показал преображенцам на ближайшего стрельца. Те навалились втроем на несчастного.

— А-а-а — заорал стрелец, силясь руками вывернутыми отбиться. Да куда там. Скрутили в момент веревкой. В рот кляп забили. Ремнем скрепили. Потащили к плахе царской. Упирался ногами обреченный изо всех сил предсмертных. Сзади подбили. На колени бросили. С размаху лбом ударили об колоду дубовую. Затих. Видно чувств лишился.

— Вяжи следующих — распорядился Меньшиков другим солдатам.

Царь прищурился, прицеливаясь на глазок. Медленно топор поднял, воздух набирая, крикнул преображенцам:

— Поберегись! — те отскочили.

— Ух! — выдохнул, топор опуская резко.

— Хрясь! — голова отлетела в сторону. Ногой спихнул сползающее с плахи тело.

Бросил хрипло:

— Давай!

Стон по толпе пошел.

— Начали!

— Сам царь рубит!

— А-а-о-у — одинокий женский вой истошный разнесся. По-звериному заголосила баба. Тут же ей вторили другие. Шум поднялся над площадью. Солдаты толпу охранявшие побледнели от напряжения. Всматривались зорко не посмеет ли кто прорваться. Казни помешать. Голоса слушали. Приказано было: коли, кто крамолу какую выкрикивать станет, али к бунту подстрекать, вязать тут же. Без промедления. И туда ж. За спины. На площадь. Под топор не мешкая.

Подтащили к царю следующего стрельца. Упирался, как первый. Мычал что-то сквозь кляп в глотку забитый.

— Клади! — Швырнули. Прямо в лужу кровавую, что на колоде деревянной скопилась. Ни засохнуть, не впитаться не успела. Царь ноги пошире расставил. Косил глазом кровавым — снова прицеливался. Обреченный стрелец елозил, ногами сучил. Норовил с плахи свалиться. Да не просто это. Колода широченная, а руки-ноги накрепко веревками пеньковыми связаны. Царь смотрел на попытки безнадежные. Усмешка нехорошая по лицу ползла. Губа верхняя искривилась и вздернулась. Капли пота крупные с кровавыми брызгами бисерными перемешались. Стрелец подергался еще малость, лицом в лужу красную так и ткнулся. Ноздрями кровь чужую потянул, захлебнулся, захрипел. Да не прокашляться! Рот забит кляпом деревянным, ремешком сыромятным поверх бороды стянут. Не вытолкнуть! Глаза от ужаса выпучил. Замер на мгновение.

— Поберегись! — подручным. Отскочили. Размахнулся царь. Опустил топор резко:

— Хрясь! — покатилась. И пошло, поехало.

— Давай! — подтащили.

— Клади!

— Поберегись! — отскочили.

— Хрясь! — покатилась.

— Давай!

— Поберегись!

— Хрясь! — еще одна.

— Давай!

— Хрясь!

— Давай!

— Погоди-ка, государь. — Алексашка за локоть тянул.

— А? — озверело глянул на него Петр. Глаза расширенные не мигающие. Лицо и рубаха кровью забрызгана. Топор страшный на плече. Меньшиков поежился, назад слегка отступил:

— Государь. — повторил тихо. Взгляд Петра стал боле осмысленный. Моргнул.

— Петр Лексеевич, погодь малость, — также тихо и смотря прямо в глаза царю осторожно сказал Меньшиков, — погодь. Дай оттащить тела-то. К плахе не подойти. Рубить не сподручно.

— А? — опять спросил Петр. Перевел взгляд на плаху. Осмотрел. Тела обезглавленные валялись кучей с одной стороны, с другой — головы. Все кровью вокруг залито. Свита замерла побледневшая. Иноземцы, русские все остолбенели. Один Ромодановский, боярин дородный и статный, Преображенским приказом ведавший, расхаживал в стороне. Палачей с подручными к плахам разгонял. Казнь ускорял. Почти восемь сотен голов снести потребно было, а солнце уже высоко поднялось. Недоволен был боярин, что царь вмешался. Дело-то не государево, а палаческое.

Царь оглянулся. Кой где уже рубили вовсю, головы в корзины складывали, тела на телеги освободившиеся забрасывали. Снова посмотрел на плаху царскую. Выскользнул топор из рук. В песок обухом ткнулся. Зашатался царь. Руками лицо закрыл. Меньшиков подскочил. Под локоточек принял и повел, повел прочь.

Толпа шаталась от ужаса происходящего, от запаха дурного, от крови парной, мук посмертных человеческих, накрывших площадь. Женщины опускались на землю, кто чувств лишившись, кто просто от бессилия. Даже рыданья стихли.

Петька Суздальцев вцепился пальцами побелевшими в волосья своих сотоварищей. Дар речи потерял от увиденного. Те скинули его с себя. Трясли, спрашивали чего-то. Да бестолку. Рукой махнули обижено. Сами стали друг другу на плечи взбираться. Правда, спускались вниз такими же. Молчаливыми. Как Суздальцев. Кто визгливо крикнул неподалеку:

— Антихрист! Царь — антихрист! Горе вам люди православные, ибо антихрист пришел!

Недоросли дворянские оглянулись невольно на кричавшего. К нему уже подбирались солдаты, багинетами толпу раздвигая. Позади виднелся сержант с алебардой.

— Сами видели, православные, — надрывался голос юродивого, — и-де дня прожить не может царь, чтоб крови ему не попить!

— Тук! — глухой удар приклада, и солдаты поволокли обмякшее тело за собой. На площадь.

— Бежим — шепнул Суздальцеву самый младший из всей ватаги сын купеческий Васька Ярцев. Он-то и не видел ничего толком, токмо глядя на побледневших приятелей своих испугался. Петька кивнул молча и стал пробираться сквозь толпу. За ним остальные потянулись.

Эх, переулки московские! Кривые да тесные, с горки на горку кренделями пролегли. Одни тупичками закончатся, другие к воротам Сретенским выведут. Неслась по ним ватага мальчишечья, мимо теремов боярских да купеческих, заборами высокими огороженных, мимо домов посадских со ставнями резными, мимо церквей многочисленных. Лай собак дворовых вслед доносился, да курицы случайно на улицу выбравшиеся с кудахтаньем разлетались. Подальше, подальше от страшного места.

Дома Петьку кулак ждал отцовский.

— Где, дурень, шляешься? — да по шее, по шее.

— На площадь Красную бегали, батюшка! — от ласки родительской уворачивался Петька.

— И неча от кулака отцова морду воротить! То наука великая. Враз разума добавляет недорослю любому. — Суров был Иван Федоров Суздальцев в воспитании. Рука-то одна, да управлялся ловко. В походе злосчастном на Крым другой лишился. Князь Василий Голицын, полюбовник царевны Софьи Алексеевны, тогда полки русские повел. Дипломат был знатный, а полководец никудышный. Налетела татарва тучей несметной, когда брело войско московское из сил выбиваясь по степям бескрайним, солнцем выжженным. В схватке короткой, сабельной, не уберегся сотник. Досталось крепко. Из правой руки так саблю и не выпустил, а по левой вжигнула сталь басурманская и отсекла напрочь. Убогим калекой Иван Суздальцев из похода вернулся. С культей заместо руки. Правда, оправился быстро. Со службы отпустили, вознаградив щедро, так что сыном, да хозяйством занимался. Жили Суздальцевы с небольшим, но достатком. Дом на Москве имели, в Земляном городе, да деревеньку Ликовку. Маленькую такую, зато неподалеку. С пятью десятками крестьян. Рядом большое село располагалось — Валуево. То была вотчина князей Мещерских. Но соседи знатные не обижали воина увечного, а наоборот помогали чем. При случае. Отец Петьку в строгости воспитывал, искусству ратному обучал с малолетства. К коню приучал, к бою сабельному. Шустрый мальчишка рос, порой и получал тумака отцовского. За гулянки с ватагой мальчишек соседских. За синяки в драках заработанные, за гулянки ночные по девкам посадским. Но отец посердится, да отходит быстро. Вот и сейчас уселся на лавку. Коренастый, широкоплечий, борода лопатой, лицом светел. Сын-то копия отцова. Только глазами серыми в мать. А так все отцово. Стать, лицо, лоб широкий, подбородок гордый, пушком юношеским чуть поросший, нос прямой, с горбинкой малой — где-то кровь турецкая подмешалась в родословной. Вылитый отец! Только руки две, а не как у батюшки. Рукав пустой.

— Тю, — подумав, вспомнил отец, — так ведь казнь там ныне назначена. Стрельцов мятежных. И куды вас дурней понесло? Ведь говаривал тебе, сколь раз, держись от стрельцов подале. Не то ныне время. — хотел было встать с лавки, еще разок огреть сына, да передумал. Почесал в затылке.



— Ты и сам, батюшка, в стрельцах был. — оправдывался отрок.

— Не в стрельцах, а в рейтарах конных, дурень! Стрельцы вечно к бунту склоны были. Тогда столб вколотили на площади Красной, думали забудется им, как царей младых Ивана да Петра пужали дикостью своей. Бояр верных царям на части рвали. Ноне снова супротив государя выступили. Им вишь ли царевна Софья боле нравиться. А бабам Россией не володеть! Не было такого. И не будет. Забыли стрельцы, что они сперва наперво слуги государевы. Забыли, как крест на верность целовали. То бояре Софьины воду мутят. Не нравиться им царь Петр. Мол все с иноземцами дружит. Видал я их…иноземцев. Толковые. На войне особливо. Не то, что наши-то, как Бог на душу положит, воюют. Помню, как в степи крымские с князем Голицыным таскались. Отметина на всю жизнь, — на рукав пустой показал, — прости их Господи. — перекрестился. И изрек неожиданно:

— Придумал. Оженить тебя, надобно! Глядишь и дурь молодецкая выйдет. На жену потратишь. — усмехнулся отец.

— Да не хочу я, батюшка. — отрок возразить пытался.

— Цыц! Не твово ума дело. Родительское. Матушка твоя, царство ей небесное — перекрестился Иван Федорович — рада была б дитя свое неразумное женатым видеть.

Загрустил Петька. Матушку вспомнил. Прошлой зимой схоронили. Простыла сильно, да в горячке в три дня упокоилась. Ласковая матушка была. Все любила вихры Петькины приглаживать. Да в макушку целовать. Мальчонка-то бедовый рос. Все с ватагой по садам соседским лазал. Яблоки да вишни воровали. А то курицу утянут и на Яузу иль на Москву-реку. Там кострище разведут, на древнем капище Велесовом, что ныне Васильевским лугом кличут, пируют беззаботные.

— На ком оженить-то хотите, батюшка? — спросил, переминаясь с ноги на ногу.

— Да присмотрел я тебе дочь купеческую. На Усретенке, у нас в Земляном городе. В доме стрелецкого сотника Шилова. Купец там проживает Савва Тимофеев Беженов. У него дочь на выданье. Хороша собой. Лицом чиста и кругла, телом добротна. Под тебя дурня самая пара.

— А ежели не по нутру она мне будет?

— А кто спрашивает тебя-то? Меня вона батюшка мой Федор Кузьмич оженил и все тут. И что, спрошу я тебя, плохо мы с матушкой прожили? А, Петька? Ответствуй!

— Нет. Хорошо. — кивнул головой отрок.

— То-то. Родители не ошибаются. — назидательно. — Стерпиться-слюбиться, глядишь и детки пойдут. Дело дурное, не хитрое. — засмеялся отец.

— Не хочу жениться. Что мне девок мало? Я в солдаты запишусь. — исподлобья глядючи молвил Петька.

— Я тебе покажу солдаты. — Отец рассерчал не на шутку. Со скамьи поднялся. — Давно розог не получал, стервец? Куда, паршивец? — уже в спину крикнул, убегавшему со двора сыну. — Только вернись вот! Запорю, ей Бог, запорю. — Уже спокойно, усмехнувшись в бороду:

— В меня! Весь в меня, паршивец. В солдаты задумал… Рановато покамесь. Подучить тя надобно.

Петька забор махом одним перескочил и по переулкам кривым к реке Москве подался. Там ватага вся собралась. Обсуждали казнь увиденную. Гришка Звягинцев сын сотника полка Чубарова горячился. Сам роста малого, а плечах сажень косая.

— Пошто всех стрельцов под одну гребенку? Вона отца мово тоже взяли в приказ Преображенский. А он ходил стрельцов своих отговаривал.

— А супротив воеводы Шеина он тоже ходил со своими? — язвительно заметил Петька.

— Ходил. Так куды он без них?

— Вот за то и поплатится. — вспомнил слова отцовы.

— Это как? — взвился Гришка.

— А неча было крест сперва царю Петру целовать, а после бунтовать. — отрезал Суздальцев.

— А ты что? За антихриста энтого? — Гришка налетел, за ворот рубахи Петькиной ухватился. Дракой запахло. Другие дети стрелецкие с травы приподнялись. Насупились.

— Мы должны быть слугами государевыми, а не изменщиками крестоцелованию своему. Да убери ты руки, Гришка! — не желая покудова драться, тихо сказал, но твердо. Бойцы-то все они были знатные. Не раз выходили в кулачные побоища вместе. Дрались по всякому. Толпой, рядами, в одиночку.

— Антихристу слугами? — распалился совсем сынок стрелецкий.

— Убери ручонки! Тебе сказано, малец, — Петька оттолкнул Звягинцева, — и не смей про государя нашего напраслину молоть. — Суздальцев всего-то на год старше был Гришки. Обиды ради сказал, ибо сам наливался злостью драчливой.

— Ах, ты гад! Это я малец? — Гришка вдарил, в зубы целя, да не тут-то было. Увернулся Суздальцев, бою кулачному обучен. За рубаху нападавшего дернул, ногу выставил, и покатился Гришка прямо по откосу в воду речную. Только брызги серебристые рассыпались.

Петька сверху засмеялся:

— Охолонь покуда!

Сзади навалились. Братья Фроловы — Семен и Андриан, тож дети стрелецкие, полка Остафьева на руках повисли, а Фомка Ершов, с полка Вишнякова, со всей дури в спину сапогом въехал. Аж в глазах от боли потемнело. Ноги подкосились, голову запрокинул. А тут и Гришка из воды выбрался. Снизу набегая, кулачищем вкатил. Да под дых. Теперь вперед Петьку перегнуло. Ртом воздух хватал, аки рыба. А Гришка опять снизу сунул, только зубы лязгнули. Сразу солоно во рту стало. Крик сзади отвлек напавших. То Васечка Ярцев малый на Ершова кинулся. В подмогу. Мала передышка, да хватило Петьке. За братьев Фроловых ухватился, да двумя ногами в грудь со всей силы Звягинцеву вьехал. Слышно было, как ребра затрещали. Завыл звереныш. Оторопели Фроловы, хватку ослабили, а тому только этого и надобно было. Вывернулся из рук их цепких, за шеи ухватился, лбами саданул. Искры из глаз посыпались. Развернулся. Дюжий Ершов от Васеньки отцепиться не мог. Впился малец, как клещ. Детина его кулаками охаживал. Еще малость и забьет совсем. Взял его Петька за кудри густые каштановые, поворотил к себе мордой, да об колено приложил с хрустом. Один разок, потом другой. Так и оставил пузыри кровавые в траву пускать. После осмотрел поле бранное. Гришка на земле скрючился, бока обхватив. От боли подвывал тонко. Братаны Фроловы только в память приходить начинали. Сесть пытались. Головами бычьими мотали осоловело. Фомка Ершов так и лежал ничком. Васенька Ярцев, сынок купеческий, помощник единственный, всхлипывал тихонько, кровь из носа разбитого утирал.

— Ничо, Васька, — Петька его утешил, за плечи обнял, — до женитьбы пройдет! Пойдем ка к дому поближе. Там и умоемся. Аль к девкам заглянем, они тебя перевяжут. Пожалеют нас с тобой. Приголубят. — Засмеялся задорно. Васька повеселел. Носом шмыгать перестал. Так и пошли, обнявшись.

Глава 2 Всепьянейший собор

«Что было пороками, то ныне нравы»

Сенека

Увозил Меньшиков Петра от площади Красной в миг ставшей одним огромным местом лобном. Усадил в карету. Царь в угол забился. Ноги длинные под себя поджал. Трясло его мелко. Денщик проворный сперва кафтаном прикрыл царя, что не забыл с собой прихватить, когда с площади уходили. А сверху еще и шубу накинул.

— Трогай! — в окно крикнул.

— Н-но. — послышалось вслед за щелчком кнута. Карета дернулась. Рядом и позади драгуны полка Ефима Гулица поскакали.

Алексашка внимательно следил за царем. Петр полежал, полежал и зашевелился. Откинул шубу, кафтан в рукава надел. В окно уставился. Молчал сосредоточенно.

— Куда поедем-то? А, царь-государь? — осторожно спросил Меньшиков.

— В Лавру. К Троице. — сквозь зубы сжатые выдавил.

Пролетели Земляной город, грохоча по бревенчатой мостовой. Башню Сухареву миновали. На старую Владимирскую дорогу кони вынесли.

— А ну стой! — хрипло произнес царь, что-то заметив в оконце.

Меньшиков высунулся с другой стороны, приказал вознице остановиться. Царь толкнул дверцу и вышел. Денщик за ним. Алексашка по сторонам оглянулся — где они? Карета стояла перед часовней Николо-Первинского монастыря, что расположена с внешней северной стороны ворот Сухаревых.

Петр уже входил в храм. Редкие прихожане в стороны прыснули. Царя распознали. Меньшиков поспешил за Петром, знаком быстро показав, чтобы двое драгун за ним следовали, а остальные на улице караулили.

В маленьком сумрачном храме было тепло. Пахло ладаном, воском, и чуть уловимым запахом просфор. Строгие лики святых смотрели угрюмо с икон. Несколько богомольцев испуганно прижались к стене и постарались незаметно выскользнуть прочь. Старый монах в растерянности застыл перед алтарем. Петр стоял на коленях, прижавшись лбом к полу. Потом распрямился, истово перекрестился троекратно, резко поднялся и прошел, не произнеся ни слова, мимо Меньшикова на выход.

Снова сели в карету.

— Поворачивай взад! — хмуро сказал Петр.

Поехали. Снова царь молча глядел в оконце. Вдруг произнес:

— Кабак!

— Что кабак? — переспросил Алексашка.

— Вон кабак! Стой. — и не дожидаясь пока денщик высунется и прикажет остановиться, на ходу открыл дверцу и выскочил прямо перед кабаком. Споткнулся, но устоял на ногах. Тут же рванул на себя дверь. Какой-то питух попался царю на пороге. Петр отшвырнул его и вошел внутрь. Меньшиков бежал следом. Питух пьяно шатаясь поднимался с земли и что-то нес возмущенно. Меньшиков пнул еще раз ногой. А дальше пьяного подхватили драгуны, отнесли и, раскачав, швырнули на другую сторону улицы.

— Целовальник! — рявкнул Петр, усаживаясь за ближайший стол. Пьяные питухи в углу оглянулись: кто там такой?

Старик-кабатчик, широкоплечий, чуть сгорбленный, с большой окладистой бородой приблизился осторожно. Рубаха-то на груди гостя окровавлена. Взор бешенный.

— Вина принеси! Видишь, царь к тебе в гости заявился. Потчуй! — Петр навалился на стол тяжело. Кулаки вперед выставил. Меньшиков сел рядом — справа от государя. Драгуны в дверях застыли.

— Какой такой царь? Что за царь-то здеся? Который стрельцов… — из угла послышалось.

— Хлебало закрой и сиди мышью! — не отрывая взгляда от царя, резко оборвал пьяниц целовальник. Поклонился в пояс. Питухи замолчали. Старик повернулся к прилавку широкому взял ковш огромный с него, три кружки глиняные, поставил все перед гостями непрошенными.

Петр сам налил. Себе одному. В угол, на икону взгляд бросил. Старинная, вся прокопченная, письма древнего, византийского.

— Помянем усопших рабов твоих, Господи! — выпил залпом и налил тут же опять. Не останавливаясь, выпил вторую кружку. Меньшиков переглянулся с драгунами молча. Петр налил третью подряд, снова выпил. Выдохнул, утер рукавом губы. На целовальника посмотрел. Потом на питухов. Снова на целовальника. Жег огнем взгляд царский:

— Пошто гулящие люди в кабаке царском? Работать не хотят, а пропивают остатное? Всем иноземцам на позор и на руганье? — молчал целовальник.

— Что застыл старик? Царя не видал никогда? Ну, посмотри! Страшен я?

Старик взгляда царского не убоялся. Выдержал. Ответствовал с достоинством:

— Страшен ты, государь! — и к той же иконе повернулся. Перекрестился по-старому, двумя перстами. Прошептал что-то про себя.

Передернуло царя. В ярость вошел. Схватил чашу, прямо в голову запустил целовальнику. Кровью залился старик. На пол упал. Царь вскочил, стол опрокинул. Рванулся к целовальнику. За грудки поднял окровавленного, бил головою об стены, о прилавок дубовый, ревел:

— Сволочь староверская, я дурь-то аввакумовскую выбью из башки твоей поганой. Из всей Москвы выбью. Сожгу! Вместе с вонью вашей азиатской, упрямством татарским. Ненавижу болото боярское, да ханское, гнездо смутьянское. Не токмо стрельцам, всем головы отрывать буду. Передушу всех, паршивых. — Питухи, как прилипли к скамьям, бездыханные. Протрезвели в раз.

Меньшиков насилу оторвал царя от бездыханного тела старика.

— Сжечь сие гнездо осиновое! Вместе с пропойцами. — тяжело дыша приказал царь, — в Кукуй едем, Алексашка, собор соберем всепьянейший.

— Сей миг, Петр Лексеевич. — Меньшиков уводил царя прочь. Пьяницы бежать было собрались, да драгуны сабли выдернули. Порубили всех в раз. На улицу вышли, дверь аккуратненько за собой притворили, да подперли бревном под руку подвернувшимся. Кто-то сбегал в лавку ближайшую — огня поднес. Подпалили кабак. Вместе со всеми, кто остался. Жив, ли мертв. Не важно. На том свете разберуться! Перекрестились, в седла запрыгнули. И отправились верхом восвояси, карету царскую догонять.

В доме Монсовом, в слободе Кукуевой, собор собирался всепьянейший. Царь сам встречал гостей вопросом:

— Пьешь ли ты? Также как веруешь?

Ответ должен был быть утвердительным.

— Пью, как верую, отец протодьякон! — так величать царя на соборах было сказано.

Меньшиков тут же вручал гостю чашу винную со словами:

— Бахусова сила буди с тобой! Аминь!

Собрались все близкие. Трубками дымили. Иноземцы, самые дорогие царю — Патрик Гордон и Франц Лефорт расселись по бокам, русские далее. Всех в клубах дыма сизого и не разглядеть.

— Славим Бахуса питием непомерным! — гремели стаканы.

— Трезвых грешников отлучим от всех кабаков в государстве! — снова звон стекла сдвигаемого.

— А инакомыслящим еретикам-пьяноборцам — ана-фе-ма-а-а! — нараспев доносилось из тумана табачного.

Алексашка крутился рядом, следил, чтоб вино подносили вовремя. Петр совсем опьянел. Обнимал за плечи Лефорта с Гордоном, жаловался:

— Любо мне здесь, у вас в Кукуе. Яко в Европу съезжу. Опостылела мне Москва. Дух прокисший ее, боярской спесью наполненный, татарскими ханами провонявший. Не хотят в Европах жить, противятся, бунтуют. На плаху готовы толпами идти, яко бараны глупые. В темноте и невежестве своем рады жить. Ни света, ни учения им не надобно. Вырву! — кулаком ударил, что стекло на столе зазвенело. Все притихли и оглянулись, — вырву корень московский, боярский, как бороды, с клочьями. Всем головы снесу, а своего добьюсь. Ибо не понимают, яко дети — уже спокойно, прочувственно, — яко дети малые, неучения ради, никогда за азбуку не примутся, когда от мастера не приневолены будут. А коли выучатся, то благодарны будут. А пока что все неволей делать-то приходиться. — голову опустил.

— То правда, герр Питер — кивали согласно иноземцы. Встрепенулся вновь:

— Ведь правитель должен промышлять своим подданным всякое наставление к благочестию, из тьмы кромешной неучения путь к просвещению указать. Должен сохранять подданных, защищать и содержать в беспечалии. Нет, они на печи сидеть хотят. Почему? Скажи, Патрик? — тряс за плечо шотландца.

— То правда сэр, — отвечал Гордон невозмутимо.

— А-а, — махал рукой Петр. — все едино ломать надобно.

Перед столом все крутилась красотка Анна, дочка хозяйская. Графины ловко подменяла опорожненные на полные. Бедрами крутыми виляла. Из-под чепца локоны белокурые выбивались постоянно. Убирала их кокетливо. На царя глазами голубыми зыркала. Над столом наклонялась, все плечами водила. Груди полные соблазнительно зайчиками прыгали чуть корсажем прикрытые. Тяжелел взгляд царя. На грудь высокую смотрел заворожено. Засопел Петр. Грузно подниматься стал из-за стола. Лефорт заметил, крикнул:

— Эй, хозяин, герр Монс, музыку! Герр Питер танцевать хочет.

Заиграли. Царь, пьяно шатаясь, подошел к красотке. Обнял. Зашептал на ухо:

— Пойдем в светлицу.

Отбивалась слабо, зубы ослепительные в улыбке скалила:

— Что вы, герр Питер! Как можно предлагать такое!

Царь неуклюже закружил ее в танце. Пьян был сильно. Прижимал все сильнее, лапал везде. Целовать норовил в губы. На корсет наткнулся. Защекотал усами в ухо:

— Что такие ребра жесткие у тебя, Анхен?

— Тож ус китовый в корсаже! — смеялась красотка, от губ царских уворачиваясь. Чепец сбился и упал, волосы льняные в косы заплетенные обнажая.

— А зачем он тебе-то? — дышал перегаром.

— Чтоб грудь женская возвышеннее была. — притворно покраснев, поясняла Анна, все стараясь руки царские от зада своего оторвать.

— Куда ж возвышеннее, Анхен?

Лишь смеялась красотка в ответ, довольная.

— Пойдем, Анхен в светелку. Хочу груди твои возвышенные зреть! — царь становился нетерпелив, не в силах унять огонь, бушевавший в его чреслах.

— Ах, герр Питер, как можно предлагать такое скромной девушке, ведь у вас же есть царица! — не сдавалась Анхен.

— Царица? — Петр остановился внезапно. По сторонам огляделся. Крикнул в дым табачный. — Ромодановский! Князь-кесарь!

— Я здесь, надежа-царь! — вынырнул из облака голова всему приказу Преображенскому.

— Повелеваю, — произнес царь. Шатнуло сильно. За плечи женские схватился. — Царицу Евдокию завтрева в монастырь. Туда ж где и сестрица моя злобная Софья обретается. Пущай в соседних кельях побудут. Вечно. А моей Евдокии — дуре богомольной туда и дорога. — засмеялся. Остальные подхватили.

— Будет исполнено, царь-государь! — Ромодановский поклонился чинно. Не взирая на тучность.

— Брось! — Петр нахмурился. — аль запамятовал, что на соборах наших всепьянственных равны все. Окромя Бахуса. Он здеся наиглавнейший. Неча кланятся.

— Не буду, Петр Алексеевич — Ромодановский исчез поспешно с глаз.

— Ну, Анхен, довольна теперь? — длань царская за корсаж лезла, мяла и тискала груди девичьи.



— Ну, герр Питер, не при всех же! — взмолилась Анхен.

— Алексашка! — гаркнул.

— Здеся, Петр Лексеевич! — денщик вынырнул. — Чего изволите?

— Вон всех! Гони! Царь почивать будет.

— Сей момент, мин херц! — и гостям, — Вон пошли, все, все вон. — И сам выталкивал сопитухов в шеи.

— Пойдем, Анхен, — поцелуи царские не прекращались. Красавица увлекла Петра за собой по лестнице. В светелку завела. Корсаж ослабила, грудь выпуская на свободу. Царь зарычал от удовольствия, прильнул к красоте женской. Не снимая с себя одежды, на кровать завалил Анхен, юбки задрал на голову и враз овладел красавицей. После откинулся и захрапел пьяно. В двери показались кудри чьи-то. Анхен испуганно юбки одернула:

— Кто там? — шепотом.

— Я это, Меньшиков. — денщик в проеме показался. — Спит государь?

— Спит. А тебе-то что? — недовольная вторжением.

— А то, что я денщик евоный. И ухаживать за всем обязан. Разоблачить надобно государя, дабы почивал покойно. Ему завтрашний день всей Россией управлять. Ты что ль ухаживать будешь?

— Почему бы и нет? — возмутилась Анхен.

— Э-э, — отмахнулся от нее Меньшиков, — твое дело бабье, государю по-бабски услужить, коль он интересом воспылал. Сполнила и все. Отвали покуда в сторону. Надобно будет — позовем ищо. А покудова, брысь отсель, я разоблачить государя намерен и сон евоный сохранять.

Анхен фыркнула, поднялась и вышла.

— Во-во, и дверь прикрой. Тихохонько. — ухмыляясь напутствовал ее денщик царский. Раздев царя, бормотавшего чего-то во сне, накрыл одеялом, а сам на полу пристроился. Не забыв подушку прихватить лишнюю. Под голову себе. Не кулак же подсовывать.

Проснулись поздно. Петр сел на кровати. По сторонам озирался: Где это я? Увидел Меньшикова на полу растянувшегося, телом дверь перегораживая. Усмехнулся про себя:

— Стережет, яко пес верный. — ногой босой дотянулся, пнул слегка:

— Эй. Алексашка!

— Чевой, Петр Лексеевич? — пробормотал денщик не поворачиваясь к царю.

— Давай, вставай, квасу холодного принеси. — Петр руками пошарил, одежду разыскивая. Нашел, одеваться начал:

— Башка трещит, мочи нет. Говорю тебе — вставай! Квасу неси.

Меньшиков вскочил быстро, глаза опухшие протер кулаками. Зевнул широко, зубы здоровые блеснули. Рот раззявленный перекрестил мелко. Пробормотал:

— Да уж. Вечор прошлый славное воздаяние Бахусу было…

— Сам головой чувствую — согласился Петр, чулки натягивая. — Я ничего там не вытворил?

— Не-а-а — опять зевнул Меньшиков, — ты, государь, лишь девку помял Монсову слегка, а так ничего боле.

— Анхен? — Петр лоб наморщил, вспомнить пытался, — ну и где ж она?

— А я прогнал, царь-батюшка. Дабы почивать тебе не мешала.

— Ну и дурак!

Меньшиков надулся, башку в сторону отвернул.

— Чего морду воротишь? Раз царь сказал, что дурак, знамо так оно и есть. Вон сколь раз тебе говорю: квас тащи, а ты все в носу ковыряешься.

— Сей момент, Петр Лексеевич! — Меньшиков метнулся к двери и загрохотал башмаками по лестнице.

— Эх. Алексашка! — ухмыльнулся довольно царь. Опять лоб наморщил. Тщился про ночные забавы вспомнить. Про Анхен белокурую. Груди помнил женские бесстыже оголенные, а боле ничего. Как провал.

— Вот и квас, Петр Лексеевич. — Меньшиков уже стоял на пороге светелки с большим ковшом запотевшим в руках.

— Давай! — протянул руку. Горло все пересохло. Язык с трудом ворочался. Пил долго и жадно. Тушил пожар внутрях бушевавший. Оторвался, наконец. Выдохнул облегченно:

— Ну что там? Внизу-то?

— Да ништо! Князь-кесарь Ромодановский тебя дожидается. Дело у него срочное до особы твоей. Да шотландец старый Патрик Гордон просил передать. Яко ты царь проснешься, так его известить. Тож поговорить хочет. О делах воинских.

— Иди, скажи князю Федору Юрьевичу, что спускаюсь. А Патрику передай — сам зайду. Пусть и Лефорта позовет. Потолкуем. Да, вот еще, — Меньшиков в дверях обернулся, — ты…это, скажи-ка Анхен… — замялся, слова подбирая, — пущай в палаты царские переедет. Понял?

— Дак, как не понять. Сполню! — Денщик вышел. По лестнице спускаясь, раздумывал:

— Не хватало девку нам немецкую во дворец волочь. Царя и так антихристом зовут на каждом углу московском, а тут и вовсе. Окромя староверов и все попы наши взвоют, с патриархом Андрианом вкупе. Не годиться. Надо придумать, чтоб девка здесь осталась. Пущай на Кукуе царь ее навещает. Тут и балуется.

Глава 3 Дела государевы

«Он не хотел подражать Европе. Он хотел, чтобы Россия была Европой»

Иосиф Бродский, «The City of Mistery»

Князь-кесарь Федор Юрьевич Ромодановский ни свет ни заря встал. В попойках царских он лишь для вида участвовал. Да и Петр Алексеевич не трогал боярина старого. Не карал, как других, чарой штрафной в полведра. Иных и до смерти споить мог. А князя не трогал. Умом понимал, кто в государстве заместо царя справиться. Только он! Это ему было приказано два года назад, когда царь уезжал по Европам странствовать с посольством великим: «Править Москвой! А всем боярам и судьям прилежать до него, Ромодановского. К нему съезжаться всем и советовать без промедления. Когда он захочет!». Тогда ж и титул дал князя-кесаря.

Власть великую имел князь-кесарь. И не только от доверия царского, а еще от того, что приказом Преображенским заведовал. Страшными делами приказ занимался. Одна изба Съезжая чего стоила. Нехорошее место. Пытошное. Сколь людей загублено там, запытано насмерть. А казнено сколько? Смертям предавали лютым, изощренным. Голову срубить, аль повесить — то дело плевое. И конец для человека легкий. Хрясть топором — и все. А вот на кол посадить, да медленно, чтоб под тяжестью своей человек сам себя казнил, разрывая все внутренности, иль за ребро, на крюк железный подвесить, пусть висит, повялится, покуда не сдохнет, — тут Ромодановский выдумщик был. Жестокости неимоверной человек. Одним словом, Рюриковичей потомок. От одного из предков своих — Иоанна Васильевича Грозного совсем недалеко ушел. Детей малых именем его пугали. Да что там дети, всяк боялся боярина свирепого.

А вот царя молодого и сам Ромодановский остерегался. Горяч был царь Петр Алексеевич. Не угодишь чем, в запале и сам мог голову оттяпать. Вспыльчив. Вот и сидел боярин дородный, подбородок острый рукой зажав, взгляд тяжелый в пол вперил. Думал, как доложить царю, что вчера заместо плахи повесили многих. Не справились палачи. Совсем из сил выбились. Головы-то рубить, не капусту шинковать. Приказал тогда князь-кесарь солдатам-преображенцам вздернуть оставшихся еще в живых стрельцов. По-быстрому. То нарушение государева указа было. Приказал царь всю площадь Красную кровью залить. Чтоб название соответствовало. Чтоб вся Москва содрогнулась и крепко запомнила. Вешать в другой день должны были. Ан вон как вышло. Ослушание оно чревато было гневом царским. Вспомнил тогда Ромодановский, как боярин Шеин царя ослушался и казнил раньше, чем велено было. При всех избил. Шпагу рвал из ножен. Заколоть хотел. Насилу жив остался боярин. Хорошо Меньшиков вмешался. Успокоил царя. Вот и думал Ромодановский, морщил лоб покатый, как пред царем повиниться. Вчера-то боязно стало. Хмелен был сильно царь. Буянить стал бы.

От дум тяжких боярина голос царский оторвал:

— Что не весел Федор Юрьевич? — Петр был настроен благодушно. — Не всю еще крамолу мы с тобой вывели? — рукой махнул вставшему боярину. — сиди, сиди, князь-кесарь, сам знаю, что не всю. Но выведем! Ручаюсь. — Уселся рядом, кваса налил себе, выпил.

— Ну с чем пожаловал, боярин мой верный?

— Повиниться хотел, Петр Алексеевич. — начал осторожно Ромодановский.

— Так винись. — царя не оставляло хорошее настроение.

— Стрельцов вчера не всех казнили на плахе, как ты повелевал. Повесили частью. — и замолчал, выжидая.

— Что с того? Казнили ведь? — Петр думал о чем-то другом.

— Казнили. Всех до единого. — Затряс головой Ромодановский.

— Ну и ладно. Жаль их. — Царь локтем на стол оперся, подбородок на ладонь водрузил. — Свои же, дурни. Православные. От темноты своей бунтуют. Переломим. Но извести придется. С Головиным вот советоваться буду, с Лефортом, как поступать далее следует. Школы надобны начальные, народ наш из тьмы выводить. Науки прививать, что из Греции судьбиной времен выгнаны были, по Европам рассеялись, а в отечество наше не проникли. Нерадением предков наших. Ладно, князь-кесарь, — повернулся к Ромодановскому, — что в приказе Преображенском нового?

— Да особого интересного нет, государь. — плечами широкими пожал боярин, — Стрельцов покуда вылавливаем остатных.

— А окромя того?

— Окромя? — задумался Ромодановский. Вспомнил, — А, донос поступил от полковника Ваньки Канищева из Азова.

— На кого? — быстро спросил царь.

— На воеводу тамошнего. Прозоровского. Дескать, при гостях говорил слова про тебя, государь непристойные, казнит мол сам всех и руками изволит выстегивать, как ему. Государю угодно.

— Что с того, — не удивился Петр. — Правду молвил Прозоровский, что царю руки марать приходиться. А сам-то воевода он справный. По походам азовским помню. Оставь, не трогай его. А доносчика кнутом прикажи попотчевать. Проведал, что не люблю боярство спесивое, токмо Прозоровский не из них. Счеты свести хочет. Кнутом его, кнутом. Еще? — князь-кесарь подумал малость и продолжил:

— Девку одну посадскую взяли. Евдокию Часовникову. Та болтала, что которого-де дня великий государь и стольник князь Ромодановский — усмехнулся боярин, — крови изопьют, того-де дня, в те часы они веселы, а которого дни крови не изопьют и того дни им и хлеб не есца.

— Девку кнутом бить, язык длинный урезать дабы не болтала лишнего, и в монастырь сослать!

— И вот еще… — замялся князь-кесарь.

— Ну, говоришь уж.

— Ты давеча, государь, про жену свою, царицу Евдокию, повелел в монастырь отправить.

— Отправляй, раз повелел. — Петр недовольно наморщился. — Надоела мне. Темная она. С одними попами, да бабами богомольными толкует. Мне другая царица надобна. Чтоб не стыдно было с Европой просвещенной общаться. Чтоб наряды иноземные носила, танцы знала. А то, напялит на себя сарафан, яко рясу монашескую и торчит часами пред иконами. В покоях одни бабки странницы, да юродивые толкутся. Тьфу! — сплюнул в сердцах, — сколь раз уж вышибал. В монастырь ее!

— А патриарх? — осторожненько вставил Ромодановский.

— Сам говорить буду с владыкой. Давно уж собираюсь.

— Тогда вроде б все, государь. — поднялся князь-кесарь из-за стола.

— Ну и ступай себе с Богом. — отпустил его царь. — Я сей час к Патрику с Францем поеду, а опосля с Головиным потолковать надобно. Алексашка! — крикнул денщика.

— Здесь я, Петр Лексеевич! — сбегал с лестницы Меньшиков.

— Куда запропастился?

— Да в светелке смотрел, не забыл ли что! — виновато.

— Поехали к Гордону. — Царь в дверях уже был.

* * *

К Евдокии в тот же день пришли. Добровольно постриг принять она отказалась. Тогда взяли царицу под белые рученьки и запихали в возок крытый. Долго везли ссыльную Евдокию. Наконец, полозья скрипнули в последний раз, и кибитка черная остановилась. Вывели Евдокию на свет Божий. Стояла она перед воротами древними обители монастырской. Три монашки встречали. Все в черном, как сажа, одеянии. Средняя, игуменья — по осанке горделивой догадалась царица. Поклонилась ей:

— Куда ж привезли меня, матушка?

— Под Суздаль, сестра Елена, под Суздаль. В монастырь Покровский. — поклонилась в ответ игуменья.

— Уж и имя мне другое дали. — усмехнулась горько Евдокия. И пошла внутрь ограды монастырской… Захлопнулись ворота крепкие за царицей. Солдаты в караул встали. На долгие двадцать лет. Обречена была царица опальная на заточение вечное, на скуфейку черную. Но не старалась найти здесь смирение Елена, монашка новоиспеченная, как Петр хотел. Против мужа своего ополчилась. Возненавидела. И за то, что сына лишил, и за то, что Русь старую попрал. Переписку тайную вела. С царевичем Алексеем, сыном своим, с теми, кому дела петровские поперек горла встали. А помимо этого, в келье монашеской сидючи, и счастье нежданное встретила. Полюбилась царица бывшая с капитаном Степаном Глебовым, что в Суздаль приезжал за рекрутами. Жаркая и страстная любовь та была ночами темными монастырскими. Какие письма писала Глебову несчастная женщина!

«О свет мой, что буду делать я, если останусь на земле одна, без тебя? Носи хотя бы то кольцо, которое я тебе подарила. И люби меня, хоть немножечко. Мое все, мой обожаемый, моя лапушка, ответь мне. Приходи ко мне завтра, не оставляй умирать от тоски».

В 18 году всех и взяли. Царевича Петр сам до смерти запытал. Евдокию пожалел. А как узнал из бумаг допросных, что два года жила царица ссыльная с офицером полюбовно взъярился. Ревность вдруг обуяла. Дескать, даже брошенная верность хранить ему одному должна была. Пытали Глебова. Хотели добиться, что он тоже к заговору причастен. Вынес все капитан, ни в чем не признался, никого не выдал. Казнили его лютой смертью. На кол посадили. Дело зимой было, так чтоб подольше не умирал любовник Евдокии, шубу надели, шапку и сапоги теплые. Двадцать семь с половиной часов мучался, бедный. А царицу кнутом наказали и еще дальше отправили. В другой монастырь, в лесах ладожских затерянный. Как Петр умер, Екатерина, опасавшаяся его жены первой, приказала в Шлиссельбургскую крепость заточить несчастную. Так и жила Евдокия, одинокая и больная. Лишь Бога молила, чтоб смерть послал ей быструю. Но пришел день, загремели засовы камерные и распахнулась дверь узилища. Она была свободна. Умерла Екатерина. На престол вступил внук Евдокии Петр II. В Москву привезли, почести немыслимые оказывали. Но была Евдокия уже старой и усталой. Не надобно ей ничего было. Сама пожелала вернуться к жизни монашеской и скончалась тихо в 1731 году.

* * *

Покуда царь с Ромодановским беседы беседовал, Александр Данилыч Меньшиков девку Монсову отыскал. Это лишь царь с ним: «Алексашка, да Алексашка!» А остальные то почтительно. По имени, по отчеству. В силе был денщик царский. Порой лишь он мог царя остановить, когда взъярится Петр Алексеевич.

Анну в светелке нашел. Где они с царем ночевали. Вернулась откуда то.

— А-а-а, — сказал, — вот ты где.

— Что изволите? — недобро посмотрела.

— А ты, Анхен, поласковей со мной, поласковей. — в угол зажимал.

— С чего это? — руками в грудь уперлась. — Сам герр Питер…

— Что, герр Питер? Помял тебя сегодня? И ты возгордилась, девка? — напирал Меньшиков.

— Да ты! Да я! Герру Питеру… — пыхтела Анхен. Меньшиков с размаху пощечину дал сильную. Немка охнула, на пол села от удара, за щеку схватилась.

— Что герру Питеру? Скажешь… скольких ты в светелке своей принимала? — ухмылялся нагло.

— Да как… — еще раз ударил. Съежилась вся.

— Царю-то может показалось сегодня, что ты до него в девичестве пребывала, Анхен. Он тебя может во дворец позвать к себе жить. Так ты уж сделай милость. Откажись. Придумай что. Аль закон лютеранский не позволяет жить открыто, невенчанной, а для венчания опять таки в нашу веру переходить надобно, аль батюшка тебя не благословляет — хмыкнул. — А то шепну царю, как в полюбовницах у Лефорта состояла, как с Патриком амуры крутила, посланника саксонского, говорят видели. А государь наш вспыльчивый, враз всех в приказ к Ромодановскому отдаст. А там все и сознаются. — улыбнулся слащаво. Как напомнил денщик царский о приказе Преображенском, так девке и плохо стало. Побледнела вся.

— Ну-ну, не дури! — строго добавил Меньшиков, — покуда никто никого не отдает князю-кесарю Федору Юрьевичу. Так что, девка, веселись, и царя нашего государя Петра Лексеевича ублажай. А с другими — ни-ни. Ну, если токмо со мной. — за грудь ущипнул больно. Сморщилась. — Со мной можно. А про других прознает — убить может! То-то.

— Алексашка! — голос царя донесся снизу.

— Во! Кличет! Ну, прощай, девка, покудова! — Меньшиков развернулся и исчез. Только башмаки по лестнице затопали:

— Здесь я, Петр Лексеевич!


Быстро промчались по слободе Кукуевской. В ворота Гордону влетели. На дворе дома генеральского стоял огромный конь-красавец. К столбу привязан, морда в торбе с овсом опущена. Сразу видно было, что то была великолепная боевая лошадь, отлично приспособленная и к военной службе и той тяжести, что должна носить на себе. Не видал Петр такого коня раньше на конюшнях Гордона. Залюбовался. Видно гость какой-то пожаловал. Царь даже ткнул Меньшикова в бок:

— Глянь, Алексашка. Вот это конь! Голштинец, ей Богу! Чей это?

Петр подошел поближе, оглядел внимательно. Конь скосил глазом, ушами повел настороженно, но от овса не оторвался. Впереди, на седле была укреплена пара пистолетов, размером значительно больше обыкновенных. На луке, на перевязях висела фузея и патронташ с пулями.

— Знать хозяин славный воин. Вона оружия сколь. — поддакнул Меньшиков.

В полутемных сенях дома шотландского генерала царь споткнулся о чьи-то вытянутые ноги. Еле устояв, Петр рявкнул:

— Что за черт разлегся!

— Was? — послышалось в ответ. Что-то грузное зашевелилось на лавке. Поднималось.

— Ты кто? — опять спросил Петр у незнакомца, силясь разглядеть.

— Was? — опять послышалось. Дверь из горницы распахнулась, свету сразу прибавилось. Сам хозяин выглянул:

— О-о! Сэр Питер!

— Кто это у тебя в сенях разлегся, Патрик? Чуть шею себе не свернул! — Петр с интересом разглядывал чужака. Это был мужчина выше среднего роста и достаточно крепкого сложения. На вид ему было лет сорок, и вся внешность изобличала в нем человека решительного, воина закаленного в боях, оставивших на его теле немало рубцов и шрамов.

— Земляк мой, капитан Дуглас МакКорин, рекомендую, сэр Питер. Прибыл в Москву по моему приказанию. — и что-то пояснил гостю на своем языке. Иноземец кивнул и церемонно поклонился царю. Петр махнул рукой:

— Веди в горницу. Что в темноте-то говорить. — На свету уже пристально всмотрелся в капитана. Спросил по-немецки:

— Откуда ты прибыл, капитан?

— Дрался за Аугсбургскую лигу с французами. — МакКорин легко говорил по-немецки. — Война-то кончилась, значит и работы порядочной солдатской не стало. Вспомнил, как генерал Гордон меня звал в Московию, вот и подался. — капитан был словоохочив. Петру понравилось. Он уселся за стол и жестом пригласил остальных последовать его примеру. Про коня сразу вспомнил:

— Твоя лошадь там, у столба?

— Это не лошадь, сэр. Это мой боевой товарищ. Его зовут Зигфрид.

— Продай!

— Разве друзей продают, сэр? Amicus verus rara avis est — верный друг — это редкая птица! Так, по-моему, говорили древние. А этот конь и друг и быстрая птица. Если б не он, сидел бы я перед вами…

— Ты прав, солдат. В каких армиях служил?

— Я начал у шведов, рядовым в дворянском полку. Затем стал прапорщиком в лейб-гвардии драгунском. У Карла XI. Так я дослужился сперва до лейтенанта, а потом и капитана. В те времена мы дрались с курфюрстом Бранденбургским и датчанами. Славно мы им дали при Лунде. Но откровенно признаюсь, что в армии Карла было многое такое, что не так-то легко переварить благородному воину. Жалование капитана составляло каких-то 60 талеров, однако выплачивали не более трети. Мне случалось быть свидетелем, как целые полки каких-то немцев или голштинцев поднимали бунт перед боем, и точно конюхи орали «Гельд! Гельд! Что означало «Давай денег!», вместо того, чтобы пойти в бой. — болтая, капитан не преминул употребить хлеб и сыр, что стояли на столе, не забывая запивать еду вином. Присутствие русского царя с генералом его не смущало. Петр наблюдал с улыбкой за старым солдатом. Дуглас ему явно нравился.

— Ну а потом?

— А потом, — капитан сделал хороший глоток вина и снова потянулся за хлебом и сыром, — потом после мира Сен-Жерменского, был у нас полку один ирландец, майор О Хара, и как-то вечером мы с ним поспорили. Уже не помню из-за чего. Кажется, из-за лошадей. Слишком много рейнского шумело в головах. Ну поспорили, и что с того. Наутро он вздумал отдавать мне приказания. При том держал свой жезл на отлете и концом вверх, вместо того, чтоб опустить его концом вниз, как подобает воспитанному командиру, когда он говорит с подчиненным. По сему случаю, мы дрались на дуэли. И он имел неосторожность умереть после того, как я воткнул в него свою шпагу. А наш полковник (тоже ирландец, кстати!) изволил подвергнуть меня наказанию. Обиженный столь вопиющей несправедливостью я перешел к голландцам. Тем более, что три шведских полка у них было на службе.

— Ну и голландцы? — Петру все больше нравился Мак-Конин.

— У них все хорошо. Их поведение в день платежа должно служить примером для всей Европы! Ни проволочек, ни обманов. Все рассчитано, как в банке. Но уж зато, голландцы народ аккуратный. Ничем не дадут поживиться. Если какой-нибудь простолюдин пожалуется на разбитый горшок или череп, а глупая девчонка запищит чуть погромче, честного воина притянут к ответу. Да не перед военным судом, который мог должным образом разобраться в его проступке и наложить какое-нибудь взыскание, а перед бургомистром из лавочников или ремесленников, а тот начнет угрожать виселицей или тюрьмой, будто перед ним стоит кто-то из его презренных толстопузых мужланов. А тут как раз война началась. Людовик, король французский, сцепился с ними. За Пфальц какой-то драться решили. Ну сперва мы французам наподдавали славно при Валькуре, зато потом они нам при Флерю. Когда их армию возглавил герцог Люксембургский. Вот уж славный воин! Жаль помер. Почти все наши шведы тогда в плен попали. А я ушел. И к испанцам подался.

— Ну и испанцы?

— В испанской армии особо сетовать не приходилось. Deo gratias![1] Жалование выдавали аккуратно, благо деньги поставлялись теми же фламандцами. Постой был отличный, пшеничные булки разве сравнишь с ржаным шведским хлебом, а рейнское вино мы видели в таком изобилии, в каком, бывало я не видел пиво в лагере Карла.

— В чем же дело? — Петр уже смеялся, слушая забавного рассказчика.

— А дело в том, что моя совесть не была спокойна в отношении религии. — деловито пояснил капитан и оторвался, наконец, от еды. Даже ремень ослабил.

— Вот уж не думал, что старый воин может быть так щепетилен в подобных вопросах. — удивился царь.

— А я и не щепетилен! Ибо полагаю, что это обязанность полкового священника решать за меня эти вопросы. Тем более что и делать то ему особо нечего, а жалование он как-никак получает. Но на мою беду все вокруг были сплошные католики, которые косились на одинокого протестанта, как на истинного еретика.

— Неужели все так серьезно?

— Конечно, ведь я отказался от обязательной обедни, на которую ходят все благочестивые католики. А я как истинный протестант, считаю обедню худшим примером папизма, слепого идолопоклонничества и не желал этому потворствовать своим присутствием.

— С каких пор, Дуглас, ты стал протестантом? — удивился Гордон, всегда придерживавшийся католической веры.

— А когда вы, сэр, покинули нашу добрую Шотландию, у нас опять все передрались за веру, парламент и королей. Вот, отец и пристроил меня в лоно протестантской церкви. Словно предчувствовал, что парламент вышвырнет вон из старой Англии этих Стюартов. И даже в училище духовное определил, где я постиг латынь и законы логики, позволяющие мне так ясно излагать свои мысли. Правда, долго я там не задержался.

— Ну и чем закончились теологические разногласия с испанцами? — Царю нетерпелось услышать всю историю до конца. Капитан кивнул важно:

— Мне повезло. Я нашел одного протестантского священника.

— Надеюсь, он разъяснил тебе?

— Как нельзя точнее, сэр! Принимая во внимание, что мы выпили добрую полдюжину рейнского и опорожнили около двух кувшинов киршвассера. Отец Мартин объявил мне, что для такого заядлого еретика, как я, уже все едино — ходить или не ходить к обедне, ибо я и так обречен на вечную погибель, как нераскаявшийся грешник, упорствующий в своей преступной ереси. Несколько смущенный таким ответом, наутро я поковырялся в известных мне статьях военного устава и не нашел ни одного указания на то, что я обязан ходить к обедне. Кроме того, мне не было положено никакого вознаграждения, за ущерб который бы я нанес своей душе. Тут, как на грех и война кончилась. Испанцы поспешили от меня избавиться. Далась им эта обедня! — последние слова капитана потонули в общем хохоте.

Закончив смеяться и вытерев слезы, царь хлопнул шотландца по плечу:

— Годишься! Как тебя звать-то? Мак… Мак?

— МакКорин, сэр. Дуглас МакКорин.

— На службу возьму! Мне нужны такие вояки. Полки создавать будем новые. Драгунские. Скоро война знаю будет большая.

— А сколь жалования положите, сэр? — капитан был явно не промах.

— Полтину в день!

— А что есть полтина? — капитан прищурился хитро. Главное не прогадать!

— Половина ефимка — рубля серебряного.

— Это где-то талер с четвертью. — подсказал Гордон, пояснив, — тоже серебряный.

— К черту все половинки и четвертушки. Будь моя воля, я бы не позволил делить любые деньги пополам, также, как женщина на суде у Соломона не позволила разрубить пополам своего ребенка! — Все опять рассмеялись.

— Ну по рукам? — спросил Петр, — и звание маеора в полку драгунском?

— Что с вами делать, сэр, — схитрил капитан, пожимая руку царскую, — не умею я отказываться. Тем более, что вы, сэр, войну скорую обещали. Родитель мой своей расточительностью довел наше прекрасное родовое поместье до полного разорения. И к восемнадцати годам мне больше ничего не оставалось, как переправить свою ученость, свое благородное дворянское звание да пару здоровых рук в Померанию, чтобы в ратном деле искать счастья и пробивать себе дорогу в жизнь. И мои руки и ноги пригодились мне больше, нежели знатный род и книжная премудрость. Ремеслом воинским и кормлюсь. Ну уж, коль занесла судьба сюда, так чего уж… Согласен, сэр! — закончил утвердительно.

— Я думаю, сэр Питер, — вмешался Гордон, — пусть пока Дуглас при мне побудет. Русский язык подучит. Не гоже дело затевать серьезное, а с солдатами говорить не знамо как. В бою кто переводить станет?

— Ты прав, Патрик, — согласился царь. — Принимай на службу майора. Эх, МакКорин, развеселил ты меня. Ступай теперь, нам с генералом посоветоваться надобно!

— Слушаюсь, сэр! — капитан, майор испеченный, откланялся церемонно. Напоследок Петр крикнул:

— Может продашь коня-то?

— Х-ха! — хмыкнул МакКорин и удалился, бормоча себе под нос:

Пусть ядра грохочут, гремит канонада,

                               Вы смерти не бойтесь. Вам слава — награда

                               Исполним же долг свой, добудем победу

                               Святой нашей вере и славному шведу.

— Хорош! — провожая взглядом шотландца сказал Петр. — Токмо скажи ему Патрик, пусть забудет песни о славных шведах. Нынче должно наше время придти. Нашей славы. — Замолчал, обдумывая с чего начать.

— Хочешь, я скажу, сэр Питер? — выцветшие, все в мелких морщинках век, голубые глаза генерала смотрели прямо.

— Говори, Патрик! — мотнул головой.

— Казни стрелецкие это конец и войску стрелецкому. Новую армию создавать тебе надобно, сэр Питер. Ты начал это. Есть уже полки солдатские. Но их мало. Строя не знают, тактики не ведают. С любой европейской армией совладать не смогут. Побьют тебя! Ведь о шведах говорил здесь?

— О них! Выхода хочу к морю Балтийскому, что шведы держат. Вернуть земли былые, еще новгородцам принадлежавшие. К Черному Россия пробилась. Пусть через Азов, но одной ногой встали. Даст Бог и другой встанем. А Балтийские земли мне во как нужны — рукой по горлу провел. — Торговать хочу! Хочу в Европу превратить Русь Московскую. Выдерну за волосья, — кулак сжал, показывая, — вытащу из трясины вековой мракобесия! Бороды остригу всем. Одним попам носить дозволю. Кафтаны обрежу. На иноземный манер ходить будут. Учиться будем. У тех же шведов. И воевать с ними. Пусть побьют вначале, за одного битого, двух небитых дают. А без моря Балтийского не бывать России. — загорелись глаза у Петра, — Флот построим. В Воронеже, в Архангельске. Ты, Лефорт, Головин, Шереметьев, Матвеев. Апраксины, я. Капитана, тьфу, маеора, земляка твоего в строй поставим. Всех! Всю Россию перетряхнем, отстроим заново. — Петр вскочил нетерпеливо. По горнице забегал. — Школы учредим. Наукам обучать станем. Недорослей дворянских загоним в них. В другие страны учиться отправим. Пока выучим своих, иноземцы честные, вроде тебя с Лефортом послужат. А потом и своих вырастим, выучим. Офицеры будут. Слуги государевы! А кто не захочет, — блеснул бешено глазами черными, — силой принуждать буду. Дворян не наберем, из подлого сословия людей допущу. За храбрость, смекалку, за ум в офицеры производить буду. Дворянство дам! Вот так, Патрик! — опять за стол опустился.

Генерал поднялся медленно, восхищенный стоял:

— Да, сэр Питер, великие дела ты начинаешь! Клянусь Богом, честью своей рыцарской, на сколь сил хватит, я весь твой.

Глава 4 Пятнадцатилетний король

«Ему были присущи сверх всякой меры все добродетели героя,

что делало их столь же опасными, как и противоположные им пороки»

Вольтер

Холодно, очень холодно в подземелье замка Тре крунур. Почти пять сотен лет этим стенам, что возвел великий Биргер Ярл. Многое повидали, многое слышали на своем веку замшелые гранитные глыбы. Все становилось их тайной. А камни умеют хранить молчание. Сегодня здесь было двое. Один, мужчина в рассвете сил, лежал неподвижно на огромном дубовом столе. Его застывшее тело в богатом одеянии, скрещенные на груди руки, закрытые глаза, в провалившихся глазницах, иссиня-желтый цвет кожи, куски льда, которым он был обложен со всех сторон, все говорило о том, что это покойник. Напротив, взгромоздившись на высокий грубо сколоченный табурет сидел неподвижно мальчишка. Худосочный, с непокорными вихрами над высоким лбом, с узким вытянутым подбородком, черезчур вытянутым носом и тонкими губами, он был одет в темносиний камзол с золотыми пуговицами и такие штаны, заправленные в высоченные ботфорты. Побледневшие от векового холода губы шептали:

— Я восхищался твоим мужеством отец. Твоей силой воли. Твоей немногословностью. Верностью долгу. Трудолюбием. Я помню все: наши долгие, но стремительные марши. Когда мы скакали бок о бок, не останавливаясь многие мили, чрез всю страну. Я помню наши охоты. На Лидинге и в Юргордене. Благодаря тебе, в одиннадцать лет, я убил своего первого медведя. Ты был для меня всем. Ты заменил мне мать, когда она умерла. Ты дал мне лучших воспитателей. Ты был примером христианского благочестия для меня. Ты продолжил дело великого Густава Адольфа. В битве при Лунде ты может превзошел его. Ты поставил на колени ненавистную Данию. Отец! — мальчишка облизал пересохшие губы, — отец, я клянусь тебе, я продолжу твое дело. Я приведу нашу Швецию к небывалому величию. Ты сможешь гордиться своим сыном. Я обещаю тебе, отец. — он замолчал и опустил голову.

Карл долго уже находился рядом с телом, но не ощущал пронизывающего холода подземелья. Как не замечал и времени, проведенного здесь. Сейчас он был с отцом, и никто, никто не мог помешать им. Внезапно ухо кронпринца уловило неясный шум. Карл недовольно дернул головой, услышав гул приближающихся шагов. Скрипнула массивная железная дверь, и еще не успел никто перешагнуть порог каземата, как Карл резко обернулся и яростно крикнул в темноту:

— Кто? Кто посмел?

Резкий свет факела вторгся в подземелье. Вбежало несколько человек. Первым был высокий упитанный мужчина средних лет с благородным, несколько одутловатым лицом — государственный советник Пипер:

— Беда! Ваше высочество, беда.

— Что? — Карл соскочил с табурета, — Что случилось?

— Пожар! — Пипер задыхался от бега, — Пожар, ваше высочество, дворец охвачен пламенем. Карл не раздумывал:

— Немедленно выносить отца! Ты, ты — он ткнул пальцем в слуг, — и вас четверо. Выносите тело. Головой отвечаете. — Он вырвал у одного из них факел и уже на ходу, стремительно поднимаясь по высоким каменным ступеням, Пиперу, — где королева-бабушка, где сестры?

Советник старался угнаться за Карлом:

— Их … выводят уже…из…здания. — Казалось, легкие разорвутся.

На первом этаже дворца Карл сам учуял запах дыма. По широкой лестнице украшенной скульптурами шведских львов со щитами медленно спускалась бабушка Хедвига-Элеонора, поддерживаемая сестрой Хедвигой-Софией и одной из фрейлин.

— Карл, — королева-бабушка протянула руку к нему. Внук быстро поднялся наверх, мягко но решительно отстранил фрейлину и подхватил старушку. — Какой ужас, Карл, какой ужас, — причитала Хедвига-Элеонора. Вокруг все суетились. Придворные, слуги, гвардейцы охраны. Кто выносил вещи, кто таскал ведра с водой. Где-то наверху уже что-то трещало и рушилось. Едкий дым быстро заполнял здание.

Выведя вдовствующую королеву и сестру на улицу, Карл метнулся назад.

— Куда? Куда ты, Карл? — сестра закричала ему в след. Карл молча махнул рукой. Он должен был вынести отца. Расталкивая суетящуюся челядь, кронпринц рванулся обратно в подвал. Шестерка слуг, сгибаясь под тяжестью мертвого тела, и непрерывно кашляя от дыма, медленно поднималась ему навстречу.

— Быстрей! Быстрей! — вскричал Карл. Уже рушились со страшным грохотом прогоревшие балки. На последней ступеньке один из слуг споткнулся и упал. Тело покойного накренилось и … сын успел подставить плечо. Вынесли!

Успокоившись, что тело отца в безопасности, Карл бесстрастно раздавал указания:

— Советник, — Карлу Пиперу, — отведите королеву и сестру в Карлсберг.

— Генерал, — Карлу Магнусу Стюарту, квартирмейстеру, — возглавьте тушение. Спасите, что удастся. Проследите, чтоб не было мародерства. Мой приказ — пойманных убивать на месте.

— Учитель. — Томасу Полусу, — разыщите Тессина. Пусть немедленно готовит мне проект нового дворца. Взамен сгоревшего.

— Ваше преосвященство, — архиепископу Бенцелиусу, — вам о раненых позаботиться надлежит.

И кто бы сказал, читатель, что так распоряжался мальчишка, которому еще не было пятнадцати!

Через несколько недель, 17 июня 1697 года, в день своего рождения, Карл бросил пиршество и уединился с теми, кому, можно было доверять. После пожара 7 мая королевская семья временно разместилась сначала во дворце Карлсберг, а после переехала во дом графа Врангеля, на Риддархольме, и здесь кронпринц занял кабинет покойного владельца — Карла Густава Врангеля.

— Садитесь, господа! — Карл повелительным жестом показал на стулья. Собравшиеся расселись. Кронпринц остался стоять. Справа от него сел Эрик Бенцелиус, архиепископ. Рядом Карл Пипер, советник. За ним Томас Полус, воспитатель будущего короля. По левую руку разместились военные — генерал-лейтенант Карл Густав Реншельд, губернатор провинции Сконе, генерал-квартирмейстер Магнус Стюарт. Напротив оказался архитектор Никодемус Тессин-младший. Взгляд кронпринца остановился прямо на нем.

— Начнем с вас, наш уважаемый зодчий. — Тессин хотел было встать, но Карл мотнул головой и тот остался сидеть. — Я ознакомился с вашими чертежами и остался доволен.

— Благодарю вас, ваше высочество. — архитектор склонил голову.

— Приступайте немедленно к переделке. Я не хочу иметь развалины в центре столицы.

— Слушаюсь, ваше высочество. — еще поклон.

— Теперь друзья мои, я хочу чтобы вы выслушали волю своего будущего короля. Во-первых, погребение моего отца Карла XI я хочу провести в ноябре. — Все присутствующие удивленно переглянулись. — Вас, ваше преосвященство, — архиепископу, — попрошу позаботиться о сохранности тела нашего повелителя.

Эрик Бенцелиус невозмутимо склонил голову. Карл медленно ходил по кабинету. Чеканные мысли излагались в такт шагам:

— Я хочу, — кронпринц возвысил голос и повторил, — я хочу, чтобы к ноябрю собрался риксдаг. Согласно завещанию моего отца, благословенна его память, до моего совершеннолетия власть в стране должна быть передана правительству, состоящему из моей бабушки, королевы Хедвиги-Элеоноры и пяти королевских советников. Так вот! Я хочу, чтобы риксдаг обратился ко мне с петицией, где содержалась бы просьба от всех сословий Швеции возложить на меня всю полноту власти. Ибо королевская власть — Карл остановился, поднял руку и указал на небо, — дается лишь одним Богом! Так сказано в Священном писании. Я прав, ваше преосвященство?

— Ваши познания всегда были истинными и основательными. — подтвердил архиепископ.

— Пообещайте сословиям что-нибудь. Чтоб были сговорчивее. — движение продолжилось.

— Дворянство будет просить остановить или смягчить закон о редукции. — вставил тихо Пипер.

— Пообещайте! Но об этом не может быть и речи! — кронпринц опять остановился, — Накануне коронации все сословия присягнут мне. Я обойдусь без королевской присяги.

— Но… — нерешительно возразил за всех архиепископ, противник любых новшеств, выходящих за рамки сложившихся устоев. Ортодокс в догматах веры и основ власти. — …но это традиция королевства.

— Я буду управлять нашей Швецией один. — Карл не обратил внимания на возражение Бенцелиуса, — Но с вашей помощью. Моими советниками будут: Карл Пипер по внешним делам, Томас Полус по внутренним. Армию я вручаю заботам наших генералом, — Карл указал на Реншельда и Стюарта. Позднее мы решим, кто и чем будет заведовать. Наша церковь в руках Божьих и архиепископских. — кивок в сторону Бенцелиуса.

— Я думаю о необходимости укрепить наши позиции в Европе. С этой целью я собираюсь выдать замуж свою сестру Хедвигу-Софию за своего друга и союзника герцога Гольштейн-Готторпского Фридриха. Брачный союз между нашими странами заставит задуматься извечных врагов Швеции — датчан. Теперь их королевство будет окружено. Пипер, что с другими нашими соседями?

— Август Саксонский плетет интриги с Данией и развлекается с очередной любовницей. Кажется, ее зовут Аврора Кенигсмарк. Говорят очаровательная женщина. Но с тех пор, как к его Саксонии присоединили Польшу, взгляд алчного курфюрста прикован к нашим владениям в Лифляндии. Это он и обсуждает с датским Кристианом V. Во всем я чувствую руку изменника Паткуля, что был приговорен вашим отцом Карлом XI к смерти.

— А Московия?

Пипер пожал плечами:

— Царь московитов Петер сейчас находится с большим посольством в Европе. По слухам в Голландии. Царь путешествует инкогнито, но все знают об этом. Как и то, что скрывается он под именем Петра Михайлова. Однако царь Петер столь высокого роста, что не узнать его невозможно. Опять же по слухам, московиты заняты усиленной вербовкой европейских наемников. Большей частью моряков. И голландцы помогают царю Петеру в этом.

— Он хочет создать флот? — презрительно бросил Карл. — Но где?

— Он уже создает флот. После взятия Азова. Но до тех пор пока турки держат за собой Керчь русскому флоту не выйти из Азовского моря.

— Как думаете, Пипер, он собирается продолжать войну с Турцией?

Советник покачал головой:

— Сложно сказать. Мы старались помочь царю Петеру в его войне с турками. Ваш великий родитель передал им 300 пушек. Сейчас они заказали нам еще почти столько ж. Их отливает наш лучший мастер Эренкрейц. Но не следует забывать, все русские цари, включая отца Петера, устремлялись к Балтике. Сейчас мы находимся в мире, но Кярунский[2] договор подписан давно, а время, как вы знаете самый плохой союзник. Люди меняются, а с ними и отношения к статьям подобных договоров.

— Его надо продлить. Готовьте, Пипер, большое посольство в Москву. Как вернется царь Петер из Европы, им следует ехать к нему.

Карл резко повернулся к генералам:

— Что скажете о боеспособности русской армии?

— Она ничтожна, ваше высочество — первым откликнулся Реншельд. — Царь Петер затеял реформы, но он не знаком с европейскими методами ведения войн. Одно дело воевать с такими же азиатами-турками, как сами московиты, другое дело профессионалы. Царь терпеть не может свое старое стрелецкое войско, которое уже несколько раз бунтовало против него. В его двух походах на Азов создалось впечатление, что он обдуманно посылал стрелецкие полки на убой.

— У него есть неплохие советники из числа иноземцев. — подхватил Стюарт, — Среди них шотландец Гордон и швейцарец Лефорт. Но полков нового строя очень мало. И они совершенно не обучены. Кавалерия, можно сказать отсутствует. Считать таковой поместную дворянскую конницу или диких калмыков с казаками нельзя. У московитов неплохая артиллерия, с нашей помощью, — усмехнулся горько, — но количество пушек пока недостаточно. Нет своих хороших мастеров-литейщиков, нет железа. Плоха русская армия, одним словом плоха.

Карл выслушал генералов. К окну подошел, одной рукой на подоконник оперся, другой эфес шпаги стиснул:

— Мы будем стремиться к миру. Но для этого нужно быть готовым к войне. И мы дадим урок любому, кто посягнет на нашу Швеции. Ну а сами будем помнить, что сказано в Евангелии: «Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и это все приложиться вам»[3]. Я же король милостью Божьей, править буду по своей воле державой нашей и вести ее к славе! Идите, господа. И да поможет нам Бог!

Карл дождался, когда все выйдут, и опустился на колени перед распятием:

— Господи, всевышний Бог, дарующий мудрость и разум, от всего сердца молю Тебя, пошли ее мне со Святых Твоих небес, чтобы была она при мне и трудилась со мною, чтобы мог я понять, что Твое благоугодие, и стал достоин сидеть на троне отца моего и достойно судить народ Твой. Господи, Боже мой, иже держишь мое сердце в руке Своей и склоняешь его, куда захочешь, склони его к страху перед Тобою, чтобы творил я Тебе угодное, и осознал истину заповедей Твоих, веди меня по Своей воле, и исполни меня Своей милостью, чтобы я во всех делах моих проникся словом Твоим.

Истово и долго молился кронпринц. В грехах каялся, десять заповедей Господней перечел, Символ веры[4], «Отче наш», «Бодрствуй над нами» и завершил молитву:

— Господи, Боже мой, Твой Дух Святой да направит меня по пути прямому. Благослови меня!

В ноябре 1697 года шведский риксдаг направил Карлу петицию, в которой просил будущего короля взять на себя всю ответственность за судьбы страны. 14 декабря он вышел из своей резиденции с королевской короной на голове и со скипетром в руках. Король направлялся в главный собор страны — Стурчурка. Накануне все сословия риксдага присягнули на верность Карлу XII. Сам король от присяги отказался. Помазание совершил архиепископ Бенцелиус. Тронная речь Карла XII была краткой и больше напоминала молитву:

— О Боже моих отцов, милосерднейший Господи, ты избрал меня королем над Твоим народом, и судьей над Твоими сыновьями и дочерьми. Подай мне мудрость, изобилующую у Твоего престола. Чтобы я мог постичь, что тебе будет угодно!»

Празднества были скромными, но как водиться все сословия обратились к новому королю с просьбами. Год случился неурожайный, потому горожан-бюргеров беспокоил возможный голод. Они попросили хлеба. Священники попросили отпечатать побольше Библий, ведь на них лежала ответственность за грамотность в приходах, и тоже хлеба — они отвечали за попечение о бедных.

Представители дворянского сословия, в основном лифляндцы и эстляндцы, напомнили Карлу об обещании смягчить редукцию. Тут надо дать пояснения. Вопрос то очень важный! В 1680 году было постановлено, что все земли, некогда принадлежавшие казне и отчужденные тем или иным путем, начиная с XVI века, вернуть обратно в казну, и использовать для содержания войска. (Постановление риксдага о редукции.) На самом деле это вызвало большой переполох среди дворянства. То есть, говоря современным языком, началась национализация земли, а так как это сопровождалось генеральным межеванием всей страны, то с дворянства потребовали документальное подтверждение на право владения их участками. А поскольку многие из них утратили сии бумаги, или за древностью, или по другим каким причинам, и не могли их представить, в таких случаях, земля просто изымалась в казну. Полностью были переданы в казну земли, полученные дворянами на новоприсоединенных территориях, а также те, где владеющие ими со времен рыцарских орденов (Лифляндия, Эстляндия и т. д.), не смогли представить необходимые документы. Дарения земли на старых шведских землях после 1604 года объявлялись условными, а наиболее крупные из них (приносившие доход свыше 600 талеров серебром в год), подлежали изъятию. До проведения редукции дворяне владели 2/3 земли, после их доля сократилась до 1/3. Здесь, кстати, кроется очень многое. И та легкость, с которой дворянство прибалтийских провинций принимало присягу русскому царю, подтвердившему при занятии бывших шведских территорий, за исключением Выборгского лена, права дворянства на их имения. И то недовольство собственным шведским королем, которое выразилось в ограничении риксдагом королевской власти сразу после смерти Карла XII. И как апогей всего — это возникновение заговоров — аньяльской конфедерации и, в конце концов, убийство монарха — Густава III собственным дворянином в марте 1792 года.

Король лишь усмехнулся. Шепнул Пиперу:

— Не смягчить, а усилить! Мне нужны солдаты, и солдатам нужна земля. — вслух выкрикнул, — хлеб выдавать всю зиму со складов, а вот за изданием Библии я прослежу сам. — и помахал всем рукой приветливо.

И Швеция почувствовала твердую руку короля. Лишь немногие пытались предостеречь народ. И еще меньше было тех, кто осмелился сказать об этом вслух. Простой священник из Муры, Якоб Боэцилиус заявил в воскресной проповеди:

— Горе ждет страну, где правит отрок! — Его взяли сразу, в понедельник. Приговор был:

— Смерть!

Карл улыбнулся, не разжимая губ. Сжалился:

— Не хочу начинать правление с казни. Пусть посидит, подумает!

— Двенадцать лет тюрьмы хватит, ваше величество?

— Думаю, вполне!

Будто законы Моисеевы теперь правили Швецией. И чем жестче был суд, тем лучше. Особенно если это касалось нравственности. За прелюбодеяние или двойное прелюбодеяние, когда оба согрешивших состояли в законном браке, приговор был один — смерть. Граф Фалькенберг, один из советников, как-то не выдержал и выступил против:

— Во всем христианском мире такой грех не наказывается смертью, да и в нашей державе такого много лет не было!

Король улыбнулся холодно. Он всегда теперь отвечал с улыбкой. Одними губами. И кратко:

— Божий закон гласит, что и развратник и развратница должны умереть!

Но нельзя сказать, что король был несправедлив. Жестокость в наказании соседствовала с требованием тщательного расследования.

— Лучше отпустить виновного в сомнительных делах, чем покарать безвинного! — частенько приговаривал король.

Когда Дерптский совет запросил разрешения у Стокгольма о применении пытки в каком-то деле, Карл вмешался:

— Признание под пыткой не имеет ценности!

Но главным его детищем стала армия. Как он любил ее! Король-мальчишка играл в солдатиков и наслаждался игрой. Еще бы солдатики были настоящие!

Он раз за разом водил эскадроны в атаку.

— Быстрей, еще быстрей! — требовал король скорости. Атака только галопом, никакой рыси. Противник даже опомниться не должен, как будет сметен кавалерией.

— Никакого оружия, кроме холодного.

— Никакой стрельбы! Пистолеты выкинуть, кирасы снять! — раздавался звонкий голос молодого короля. — Только галоп, только галоп.

Он лично проверял плотность плугового построения эскадрона.

— Колено за коленом! — Сам втискивался в строй, сам проверял. Чем плотнее будут всадники, чем быстрее аллюр, тем неотразимее удар превосходной шведской конницы. — Вперед, мои славные шведы! — и голос короля перекрывает грохот нескольких сотен копыт. Стоглавое чудище, хрипящее, оскаленное, ощетиненное жалами клинков несется, сметая все со своего пути. Карл рядом. Он опережает эскадрон. Он машет рукой:

— Быстрей, еще быст… — конь падает замертво, король летит через его голову. Эскадрон проноситься мимо. К нему бегут, скачут. Но Карл уже на ногах. Отряхается виновато:

— Не беда! Все вздор, господа. Лучше дайте мне другую лошадь. Продолжим.

* * *

Отпущенный в непродолжительный отпуск после учений, сорокалетний ротмистр Смоландского драгунского полка Ион Стольхаммар, кряхтя стаскивал с себя сапог и жаловался жене Софии:

— Соня, наш юный король совсем загонял наш полк. Как мы выжили! Я же не семнадцатилетний юнец, чтоб так скакать на лошади. Ты представить себе не можешь. Он загнал трех лошадей. Ух. — сапог, наконец, поддался и свалился на пол. Ротмистр похлопал себя по толстенькому брюшку:

— София, дай своему мужу платок. Как жарко сегодня!

Жена молча подала требуемое и стоя продолжила наблюдать, как Ион потянулся снимать второй сапог:

— У-у-у, не лезет проклятый. Пузо мешает. — Ион бросил пока свое занятие, вытер пот с обширной лысины и потянулся за стаканчиком свагдрики[5]. Напился и продолжил. После нескольких попыток сапог, наконец, полез с ноги. Ион откинулся к стене изнеможенный. Как хорошо было сидеть дома. Вдыхать запах свежих только испеченных булочек, кофе, ощущать покой и уют всем измученным от диких скачек телом.

— А как наш король? — София нарушила молчание.

— Ух — никак не мог отдышаться толстяк ротмистр. — А что наш король?

— Ну какой он?

— А-а, — отмахнулся Ион, — мальчишка! Крайне прост. Одет очень скромно. Даже неряшливо. Мундир испачкан вечно. Конечно, если трижды за день кувыркаться с коня! — замолчал вдруг. О другом подумал. Потом внезапно произнес:

— А может, София, мне оставить армию? А?

— Ты что? С ума сошел? — жена даже разозлилась, — А на что мы жить будем? Или ты думаешь, что тебя сделают ландсхевдингом[6]. А о детях ты подумал? — супруга погладила заметно округлившийся живот. Семья Стольхаммаров ждала прибавления. Шестого ребенка!

— Ландсхевдингом? — Ион даже испугался, — нет, что ты! Кто ж меня им сделает?

— Вот и оставайся в армии, дорогой друг. — София смягчилась. — Ну так как наш юный король. Рассказывай, Ион.

Ротмистр почесал лысину, припоминая:

— Король… Сам водит в атаку эскадроны… А-а, я уже это рассказывал. Во все вникает, во все суется. Сам проверяет квартирмейстерские планы, болтает с солдатами, обедать садиться с офицерами.

— Ион!

— А?

— Выглядит как?

— Обыкновенно, — пожал плечами, — ростом высок, статен, в талии узковат, хе-хе — похлопал себя — не чета мне. Волосы светло-русые, очень сальные и короткие. Расчесывает их пятерней. За стол с нами садиться без всяких церемоний. На первый подвернувшийся стул. Засунет за ворот салфетку, масло на хлеб намажет и давай наворачивать. С набитым ртом пьет свагдрику. Две бутылки за обед. С ним приходит всегда его тафельдекер[7] и приносит большой серебряный кубок. В него как раз бутылка помещается. Ест очень быстро. Четверть часа не больше. И как конь.

— Почему, как конь? — не поняла София.

— Потому что молча. — пояснил ротмистр. — Ни единого слова не произносит за время еды.

— А потом?

— Потом сидит с нами. Любит послушать о чем говорим. Веселый, такой…

— И все? — Жена была неумолима. Стольхаммар снова задумался. Хлопнул себя по лбу:

— Вспомнил! Он очень набожный, наш Карл XII. Первым делом он приказал, чтоб при каждом полку должны совершаться ежедневные службы, по пятницам проповедь, а в выходной и праздники — две. Вот!

— Ну это слава Богу! Благочестивость короля радует. А ты знаешь, Ион, что написал мне отец из Стокгольма? — Ион не очень любил, когда София вспоминала о своем отце. Тот дослужился до полковника и жена порой корила мужа тем, что его плохо двигают по службе. А в этом виноват он сам! Так заявляла ему София: «Сорок лет, а все ротмистр. Вот мой отец, в твои годы…и так далее». Поэтому упоминание об отце заставило наморщиться Стольхаммара. Это не укрылось от жены:

— Да-да, отец написал!

— Ну и что он написал? — выдавил из себя Ион.

— А то, как развлекается наш юный король в Стокгольме!

— Ну и как? — все также неохотно спросил ротмистр.

— С герцогом Голштинским, приятелем своим, ходят и окна бьют камнями! А еще, люди отцу рассказывали, как кто-то видел, что наш юнец и голштинец этот развлекались тем, что рубили головы собакам и кошкам и в окно выбрасывали. Прямо на прохожих! Вот. — закончила торжествующе.

— А-а-а, — протянул разочарованно Ион.

— Тебе, что мало? — не поняла реакции мужа София.

— Я-то думал амурные развлечения его интересуют. А это…детство. Ну так он же мальчишка. Я ж говорил.

— Ты, что Ион! Какие амуры! Король судит за прелюбодеяние, как за измену Отечеству. Только смертные приговоры выносит. И тут я с ним согласна!

— Странно, — удивился ротмистр.

— Чего странного?

— Да, когда сидит с нами, ну…молодые офицеры, неженатые — пояснил для Софии, — рассказывают всякие истории…

— Какие истории? — насторожилась София.

— Ну… о своих романах с дамами, — ротмистр уже не знал, как и выкрутиться.

— Развратники!

— Ну, вот король очень интересуется всегда этим. Просит рассказать ему. В подробностях. — постарался поскорее закончить рассказ.

— Не верю! — жена была категорична, — наш король благочестив.

— Да, да, да. — ротмистр постарался перевести разговор. — Только я думаю, София, что вскорости война будет!

— С чего ты взял, Ион?

— А зачем так нас гоняют? А?

— Ну и хорошо! Станешь подполковником, а там, глядишь, и до моего отца дослужишься — захохотала жена.

— Э-эх, — ротмистр махнул с досады рукой, — давай что ли обедать будем.

Глава 5 А завтра была война…

Хороша и покойна жизнь деревенская, коли барин хороший. Ни тебе бунтов стрелецких, ни медных, ни соляных. Ну выпорют разок-другой на конюшне, главное, за дело, а не попусту. И не обидно. Без кнута-то на Руси святой невозможно. Только дай волю полную, и кой кто из крестьянства в разор пойдет. Работящему и кнут не нужен, а ленивому — лекарство первое. Затерялась деревушка Семеновка среди лугов душистых, с клеверами сочными, и дубрав кудрявых, грибами и ягодами полных. В стороне от дороги столбовой, что бежит, петляя от Карачева к Севску. Редко, кто и завернет сюда. Чем гостей непрошенных меньше, тем и жизнь спокойнее. От смут разных, да расколов всяких. Оно, конечно, и сюда, в глушь благодатную, докатывалось. Но особо не тревожило.

Жили крестьяне мирно. Помещика не было над ними, зато барыня имелась вдовая — Устинья Захаровна. Муж ее Дмитрий Михайлович, сотником стрелецким был при брянском воеводе Головине, да ранили его стрелой манчьжурской, когда в Китай их послали, границы утверждать. Из Сибири вез его израненного слуга верный Афанасий Хлопов, думал до дому доберутся, и поправится барин. Но Господь рассудил прибрать его раньше. Чуток не дотянул. Прямо на погост и свезли. Остался сынок-младенец Андрейка сиротой и Устинья Захаровна вдовая. Погоревала барыня, да жить-то дальше надо. Афанасий за приказчика остался, и за сынком приглядеть. Безотцовщине мужская рука потребна.

Барыня была хоть и строгая, но справедливая. Мужа покойного все вспоминала, пример с него беря. Редко кого сечь приказывала, внушения бывало достаточно. Оттого крестьяне все в достатке пребывали, и хозяева не бедствовали. Афанасий помощником был надежным. И за хозяйством присмотреть и за барчуком юным. Сам-то бобылем проживал, Господь жениться не сподобил, потому и детишек не имел. Как к родному, к Андрейке относился.

Церковка своя в деревне имелась. Покровская. Отец Сергий там служил. Строгих взглядов был, хоть и не староверческих. Больше на монаха-схимника похожий. Высокий и худой, с бородой статною, седой и окладистой, да руки явно не мужицкие, хоть и огрубелые от трудов праведных физических.

Был он сослан в глушь брянскую за грехи какие-то, а может и, наоборот, за правду-матушку. Не прост, ох не прост, был отец Сергий, зело грамотен, языки знал многие, книги старинные вывез с собой из Москвы. Поговаривали, что был он близок некогда к патриарху Никону. А как тот в опалу к царю Алексею Михайловичу попал, так и Сергия выслали прочь. Он и Андрея крестил когда-то, и батюшку его отпевал. Зашел как-то вечером, да и предложил с мальчонкой заняться.

— Пора, — сказал, — отрока грамоте обучать.

Суров внешне был батюшка, но справедлив и добр душой. Нравилось Андрюше с ним. Тепло душевное чувствовал, да и пахло в келье у отца Сергия по-доброму: ладаном, воском и хлебом. Почему-то на всю жизнь запомнил больше всего Андрей этот запах. Учил священник пониманием, а не зубрежкой. Старался объяснять юному совсем отроку то, что не мог постичь он сразу младым умом. В образах представлял и алфавит славянский:

— Вот глянь-ка, буква «Аз». На что похожа? Аль на кого? — и пояснял. — То человек есть, на колени вставший в благоговении молитвенном, и землю щупающий — тверда ль. «Буки» — тож человек на коленях, в молитве пребывающий, только не землю, а небо познающий. «Веди» — опять человека видим, нешедшего в коленопреклоненном состоянии самого себя. В пуп он себе уперся, ибо есть это сосредоточение Души и Тела, Неба и Земли. В букве «ижице» он по небу путешествует. Это небесная буква, а в «фите» круг земной-небесный завершается. Человек, как и в начале алфавита, нашел себя меж небом и землей. О том черточка в серединке буквы говорит. Древний алфавит наш. От греков ученых пришел к нам. От Византии. Оттого так с церковью нашей, с верой православной и связан неразрывно. Вот видишь — «ять» буква, что представляешь себе, отрок?

Сообразил быстро:

— На крест похожа, батюшка.

— То-то. Церковь это наша. Подобно того, как храмы на восток направлены алтарями и крестами своими, навстречу движению земли, так и в букве этой крест наверх вынесен, благословляя и освящая собой все остальные буквы, что в ряду выстроились. Помни об этом, каждый раз, как за письмо браться будешь. Ибо речь письменная много сложнее живой. Языком наболтать можно многое. От сказанного откреститься легче. Хотя и об этом думать завсегда нужно. Некоторым языки за болтовню пустую укорачивают. А в письме ошибку-то не исправишь! И заблуждения оттого хуже. — сказал и задумался. Видно вспомнил свое что-то, стародавнее.

Стар был священник, многое помнил. И царя Алексея Михайловича, и патриарха Никона, и протопопа Аввакума. Раскол церковный. Стеньки Разина бунт, и расправы страшные. Иногда рассказывал кое-что Андрею, но неохотно, только для сравнения с чем-нибудь. С болью говорил всегда о доле тяжкой народной, о том кресте, что несем все свою историю. О том, что надо быть стойким в испытаниях, ибо много их будет еще впереди, но, пройдя их безропотно, Господь возблагодарит за это. И то, чтоб Андрей заповеди чтил Христовы, они и существуют для облегчения жизни:

— Исполняя их, ты отрок, приближаешься именно к Нему, а чем ты ближе будешь к Отцу Нашему, тем легче и тебе будет. Ибо благодать исходит от Господа, которая и тебя коснется. Так и народ наш весь, русский. Гнется, но не ломается, ибо зреет в нем понимание судьбы своей великой. Как сказано в Евангелие от Матфея: «Будут предавать вас на мучения, и убивать вас; и вы будете ненавидимы всеми народами за имя Мое… и многие лжепророки восстанут, и прельстят многих; и, по причине умножения беззакония, во многих охладеет любовь; ПРЕТЕРПЕВШИЙ ЖЕ ДО КОНЦА СПАСЕТСЯ!»

Ох и интересно ж было со священником старым. Малец не замечал, как и время летело. Афанасий посмеивался в бороду:

— Никак в попы барин податься решил. Поиграть бы шли. — Ревновал слегка воин старый к священнику. Он-то тож с Андрейкой занимался. Луки мастерил, хоть и игрушечные, но мало от боевых отличавшиеся. Мечи и сабли выстругивал деревянные. Бились они с отроком в шутку. А учились всерьез. Со временем и огненный бой показал мальцу Афанасий. На то пищаль у него имелась. Уходили куда подале, в лес, от греха попасть в кого случайно, и стреляли по деревьям, мишень себе представив. Так и годы младые прошли. Оглянуться не успели матушка с Афанасием, как Андрей в юношу превратился. Строен, высок, в плечах раздался, волосом рус, лицом светел, глаза зеленоватые, как вода в озерцах лесных. Преуспел он и в искусствах воинских, и в грамоте. Токмо к последнему тянуло юношу более. Писать любил. Буквы красивые получались, виньетками разными украшенные. Помимо алфавита и письма, славянского, языкам некоторым обучил его отец Сергий — по латыни разумел теперь немного, немецкий знал.

В деревне их, чуть в стороне, на отшибе, на речке безымянной, что с пригорка лесного выпрыгивала резво, мельница стояла. Небольшая, но в хозяйстве крестьянском крайне полезная. Поставил ее лет двадцать назад мужик один, из староверов, — Ефим Никонов. Пришел он давно, от гонений спасаясь, поклонился в ноги барину Дмитрию Михайловичу. Попросил слезно:

— Примите, Христа ради! Совсем ноги износились. Бродить сил уж нет. — Да на женку свою показал. Болела она. На телеге лежала в беспамятстве. — Коль казнить меня надобно, дак сделай милость, барин, исполни.

— Живите с миром, — рассудил Дмитрий Михайлович. — . А что веры вы старой придерживаетесь, так не басурмане ж… Не я, а Бог вам судья. Неволить не буду. — и даже спрашивать не стал откель пришли. Рукой махнул.

Так и поселились Никоновы в деревне. Остальных крестьян сторонились заметно, но не чурались. Отец Сергий уж после Никоновых появился. До него дьячок был старый и пьющий. От того и помер. Приехал священник новый, узнал про староверов, но доносить не стал. Сам ссыльный. Ни в чем не попрекал и не спрашивал. Да и редко они встретиться могли. Ефим в саму деревню старался не заходить, чаще к нему мужики ездили. Хозяйство Ефим поставил справное, крепкое. Мельницу срубил, силу потока водяного приспособил, и закрутились жернова каменные, в муку зерно превращая. Двужильный был Никонов. Трудился и денно и нощно. Жена его Марфа поправилась, а со временем и дочкой Бог вознаградил. На три года позже Андрея родилась. Натальей нарекли.

Случилось, что встретились они как-то в лесу, на поляне цветочной. Наташа венок там плела, из ромашек ярких, Андрей с Афанасием, мимо шли, домой возвращались. Пищали несли на плечах. Увидал барин молодой девицу и обомлел весь. Ох и красива же была Наталья. Сарафан полотняный белый, под ним рубашка тоже белая с рукавами длинными. Пояском расшитым опоясана. Стан тонкий, волосы русые, аккуратно платком укрыты, лицо чистое белое, чуть округло, губы нежные, по-девичьи припухлые, щечки румяные, а глаза… небо синее-синее, утонуть можно. Как глянул Андрей в глаза девичьи, так и растворился в них. Увидела Наталья мужчин незнакомых, хоть и с оружием были, не испугалась. Поклонилась вежливо и головку слегка на бок склонила. Ожидала, что скажут. А Андрей дара речи лишился, стоял истуканом каменным. Афоня Хлопов в бороду густую усмехнулся, дело понятное. Запал барин на девку. Хороша! Приказчик старый сам залюбовался.

— Что одна гуляешь девица? — молчание нарушил. — Аль не боишся?

— А кого бояться, господин хороший? — ручеек зажурчал серебряный.

— Людей лихих. Аль нас? — пошутил Афанасий.

— Откуда здеся лихие-то? Отродясь не было. А вы дедушка? Нечто вы на плохих людей похожи? Да за версту видно, что вы люди добрые! — глаза-то синии-синии широко распахнуты.

— Ой, ты дитя Божие! — Афанасий аж растерялся. От чистоты девичьей, от искренности и доброты вселенской, что в словах ее звучали.

Очнулся и Андрей. Колокольчик серебряный и его из оцепенения вывел. Поклонился девице поясно:

— Кто ж ты будешь, красавица? — спросил.

— Ефиму Никонову дочерью прихожусь, — прозвенело нежно, — Натальей наречена.

— А я Андрей.

— А я знаю, барин. — улыбнулась. — Я вас часто видела, как вы с дедушкой по лесам гуляли. Из ружей стреляли.

— Вот и дедом стал! — удрученно заметил Афанасий, — и то верно. А ты меня все дядькой кличешь — Андрею. — Ну пойдем, пойдем, барин, матушка заждалась. — по плечу похлопал юношу, за собой увлекая.

— Возьмите, барин, — венок сплетенный протянула Наташа.

— Спаси Бог — лишь молвил на прощанье.

— И вас пусть хранит, Господь! — поклонилась опять низко.

Уходил Андрей с поляны той, все оглядывался. Венок подаренной на голову одел. А девушка стояла и вслед глядела. Афанасий впереди шагал молча.

Заприметил Андрей полянку ту заветную, где первый раз встретились, да и стал туда наведываться. И Наташа туда ж приходила. Так и повелось у них. Пошли встречи тайные. Андрей про книги ученые Наташе рассказывал. Внимательно слушала. Думал сначала, что безграмотна девушка. Ан, нет! Ошибся. Отец Натальин Ефим сам читать-писать умел и дочь выучил. Смеялись потом вместе. Спросил Андрей как-то:

— Отчего, все наши девки деревенские ленты на лбу носят, ими волосы убирают, с головой покрытой лишь в церковь ходят. А ты, Наташа, в платке всегда повязана. Вона волосы у тебя какие красивые.

— Батюшка того требует. Да и матушка. Они у меня строгие. Веры и обычаев предков придерживаются. Мы ж не живем по-никонианскому укладу. Оттого нас раскольниками и кличут. — пояснила грустно.

— Велика разница, как креститься. Двумя перстами, али как мы щепотью. Аллилуйя петь дважды иль трижды. Исус писать или Иисус. Иконы те ж. И вы те же, православные! — недоумевал Андрей. — И что за раскол придумали люди!

— Батюшка мой говорит, что-то все от антихриста. — на ухо шептать стала. — А щепоть, то печать его! — глаза сини округлила.

— Да ну! — махнул рукой Андрей. — Вот отец Сергий поясняет, что три пальца, то триединство веры нашей — Отец, Сын и Святой Дух. Их соединяем и знамение крестное делаем.

— А еще тут старица одна на днях заходила. Меня-то выгнали из горницы, а я, грех какой, подслушала за дверью. Из самой Москвы старица добрела к нам.

— Ну и что сказывала? — придвинулся ближе, чтоб слушать лучше. Наташа продолжила также шепотом:

— Сказывала, что в Москве казни были страшные. Стрельцов царских тысячами казнили, дома их разоряли, а семьи выслали.

— Про то я тоже слыхивал. Бунтовали они. Супротив царя пошли. Рази можно?

— Ой, и про царя нашего тоже сказывала! — вспомнила. Испугалась. Даже рот ладошкой прикрыла.

— Ну и чего ж такого сказать то могла? Про царя нашего? — усмехнулся Андрей.

Наташа по сторонам огляделась, боязливо. Не слышит ли кто? И в ухо зашептала, щекоча дыханьем свежим:

— Царь наш, старица Платонида сказывала, есть немец истинный. Потому делает все Богу противно. Против солнца крестит и посту не может воздержать. Платье носит немецкое, с немцами-шведами разными ест, пьет, и из королевства ихнего не выходит. А родился он аль от немки, аль от шведки, и с зубами. Потому он и есть антихрист!

Помолчал, помолчал Андрей. Подумал и изрек:

— Знаешь, как мой дядька Афанасий говорит?

— Как?

— За Богом вера, а за царем служба! А он воин старый. Знает! Какой ни есть, а все царь наш. И служить ему мы должны верно. А бабки старые пустое мелят. Брось, Наташа, не слушай страниц всяких.

— Оно так, конечно. Только боязно.

— Чего боязно то?

— А вдруг и заправду, антихрист?

— Ну когда придет моя очередь служить, тогда и увижу!

— А ты что служить пойдешь? Уедешь? — испугалась вдруг Наташа.

— Конечно! — тряхнул головой кудрявой. — Все мои предки служили и мне черед придет. А ты, — на нее посмотрел лукаво, — будешь меня ждать, когда со службы царской вернусь?

— Буду, Андрюша! — серьезно ответила. Еще и перекрестилась. — Господь свидетель, буду!

— Вот и славно. — обнял за плечи. — а там царя и увижу. Коль он антихрист, знамо у него копыта и рога должны быть. А коль нет, значит враки все это. Кто ж рогатому служить будет? Ну подумай сама! — кивала Наташа.

Таились таились молодые, да разве шило в мешке спрячешь? Родители вестимо прознали. Матушка Устинья Захаровна головой покачала, но сыну ничего говорить не стала. С отцом Сергием посоветовалась. Священник не осуждал:

— Дело молодое. Видел я разок Наталью эту. Славная девушка. Чистая, аки роса утренняя. А то, что веры старой семья ее держится… так Бог един у нас. Он и рассудит.

Ефим же Никонов такое сказал Наталье:

— Люблю я тебя доченька очень. Больше жизни. Оттого и боюсь за тебя. Знаю, что не грешна ты, и согрешишь вряд ли. Остерегалась бы ты сына барского.

— Он хороший очень, батюшка. — А потом, как глянула на отца глазами синими, чистыми, — и на службу уходит скоро. Я ждать его обещала. Люб он мне, — вновь потупилась.

— Ох, ты, горе мое горе, прости Господи! Ступай, деточка. — а сам подумал: «Вот и пусть идет на службу. Там видно и будет!». Мрачный был Ефим последнее время. Все чаще и чаще заходили к нему калики разные. Старицы-то ладно. Посидят, посидят, побормочут про царя-антихриста, и дальше путь держат. А эти нет. Крестились по-старому, иконы почитали, уклад старый блюли строго. Заметив под иконами книги древние рукописные, что в полотенцах белых лежали всегда стопочкой, с благоговением смотрели. Ночевали. Иной раз по два-три дня жили, других дожидались. Беседы беседовали. Шепотом все. Войдет Ефим в избу, замолчат сразу же.

— Не к добру все это. — думалось. — Хотел от всех спрятаться, ан нет. Не вышло.

* * *

Капитан Иоганн Рейнольд фон Паткуль, из дворян лифляндских, человеком был вспыльчивым до бешенства, мстительным, жестоким, неразборчивым в средствах, но даровитым и энергичным. Еще при Карле XI громче всех выступал против закона о редукции. Сколько потомков славных псов-рыцарей в Прибалтике осевших вмиг лишились наделов и замков. Кто упомнит куда подевались грамоты орденские, их жаловавшие за грабежи и убийства жителей местных — эстов, латов, русских, ижорцев. За покорения кровавые, за битвы жестокие со славянами, с новгородцами, да московитами. Ордена рыцарские в небытие ушли, а корона шведская, сначала признала права владельцев, а после передумала. Паткуль говорил, нет он кричал громче всех, и лучше всех, волновал рыцарство, призывал объединиться в борьбе с обидами и притеснениями. У самого поместье в казну отобрали. Вмиг стал безземельным. А вообще, из пяти тысяч поместий, что у рыцарства лифляндского имелось, четыре в казну изъяли. Писал Паткуль письма королю Карлу XI. От всего рыцарства подписывался. В 1694 году был в Стокгольм вызван. Там и получил обвинение в государственной измене. Долго думать было некогда — в бега подался. Сначала в Курляндию, затем в Бранденбург. Там и узнал, что заочно к смерти приговорен королем. Поскитался бедный рыцарь по Европе: в Швейцарии был, во Франции, в Италии. Добрался и до Польши. Так и попал Иоганн Рейнольд ко двору Августа II. А жажда мщения жила все эти годы в душе скитальца.

Королю Августу, властолюбивому и алчному, понравились речи горячие Паткуля. Август любил проводить время в развлечениях — охоты, балы, любовницы. Увлекался алхимией. Кстати, так фарфор знаменитый мейсенский и получили, искали камень философский, дабы в золото все превращал, а получили в казематах крепости Кенигштайн, что в Саксонии, посуду знатную. И то польза! Денег-то королю надобно было много. Одни любовницы сколько требуют, а опыты? Август был щедрым. Только где их взять? Деньги-то? Ну повезло! Поляки устав от раздоров вечных трон свой пододвинули под задницу курфюрстскую. Мало! Вот и подвернулся королю капитан шведский. Лифляндию присоединить! Неплохо.

— Легче всего склонить к войне два кабинета — датский и московский. — предлагал Паткуль. — Одни Голштинией бредят, другие выхода к морю ищут. Оба готовы силою оружия изъять у Швеции то, что она отняла у них при прежних благоприятных обстоятельствах. Вот и напасть втроем надобно. Пока в Швеции мальчишка неразумный правит. Воспользоваться моментом нужно. Россию остерегаться необходимо. У них аппетиты еще-те. Как бы не выхватили у нас из под носа жаркое, что уже насажено на вертел. — Август почему-то явно почувствовал запах вкуснейшей оленины. Королю есть вдруг захотелось. А Паткуль развивал свою мысль дальше:

— Царю Петру надо объяснить с помощью истории и географии, чтоб дальше Нарвы русские не залезали. Пусть ограничатся Ингерманландией и Карелией. Пусть дадут нам денег и несколько полков пехотных в помощь.

— А мы? — явно думая уже об ужине спросил Август.

— А мы, ваше величество, пойдем на Ригу. Я служил в ее гарнизоне и знаю, что сопротивления не будет. Укрепления слабые, людей мало. Зато, какой богатый город. — капитан даже языком зацокал.

Упоминание о возможностях приобрести значительные средства относительно малой ценой убедили Августа быстрее всего:

— Я согласен, господин Паткуль. Что надобно предпринять?

— Заключаем союз с Данией и Россией. Отправьте кого-нибудь, ваше величество, в Стокгольм. Нужно успокоить шведов. Заверить в нашей дружбе.

— Хорошо. Поедет пан Галецкий. И?

— И нужно отправляться в Московию. Нам нужны их деньги и пушечное мясо.

— Согласен. К царю Петру поедет генерал Карлович.

— И я! Разрешите мне, ваше величество. Генерал возьмет на себя военные вопросы, а дипломатию…возьму я.

— А русские…согласятся? — Король хотел устранить последнее недоразумение, если таковое возникнет. В мыслях он был уже на ужине рядом с прекрасной Авророй Кенигсмарк, а после ужина… о, он сможет насладиться ее прекрасным телом. Ах, она такая искусница в любви! Больше всего на свете король любил женщин.

— Мой повелитель, Россия уже заключила союз с Кристианом V Датским. Нам останется лишь присоединиться.

— Поезжайте, мой дорогой Паткуль! Мне очень нужна ваша Лифляндия. Жаль Карла XII. Все-таки он мой кузен. Но Саксония превыше всего. Поторопитесь мой друг!

Итак, все интриги союза тройственного в Москву стягивались.

* * *

А Карл XII свадьбу пышную отмечал. Сестра его любимая Хедвига-София замуж вышла. За друга королевского — герцога Фридриха Гольштейн-Готторпского. Того самого, что год назад еще головы рубил собакам и кошкам вместе с Карлом. Да в прохожих случайных из окна швырялись. Развлекались друзья.

Юный король четыре сотни тысяч талеров серебряных для молодых не пожалел. А кроме того, сделал друга своего, зятем ставшего, главнокомандующим всех шведских войск на европейском континенте. Эпизод вроде б и незначимый в истории. Ну поженились там герцог какой-то немецкий с сестрой короля шведского. Так этих герцогов, курфюрстов, епископов, князей три сотни на всю Германию. И каждый правитель сидит в землях своих, от других шлагбаумом отделившись. Из этих земель и сшита Германия — одеяло лоскутное.

Только от свадьбы этой Гольштейн-Готторпская династия к Романовым приклеилась. Ибо от браков дети случаются. А у них свои дети. Так и появится на свет Петр III будущий. Он-то будет внуком двух дедов своих, Петра и Карла, что почти двадцать лет воевали, и так ненавидели друг друга. Но это будет чуть позже.

* * *

Тем временем, в Воронеже, царь сидел на верфях. Сам фрегаты новые на воду спускал…

— Вопрос войны со Швецией решен нами окончательно. Однако, нам надобно завершить войну с Турцией. Как склонить турок к миру, причем сделать это быстро? А, Федор Алексеевич? — Петр советовался с Головиным, главой Посольского приказа. Ценил царь боярина. Кстати, Головин первый и саморучно сбривший бороду был. После возвращения из Посольства великого медаль в его честь выбил. А когда орден решил учредить Андрея Первозванного, сначала на себя возложил кавалерию, а после сразу на Головина и Меньшикова. Опытный дипломат был Головин. Это ему Россия обязана первым мирным трактатом с далеким Китаем.

— Думаю, турки силу уважают. Посему надобно дьяка Украинцева, что мы посланником в Константинополь наметили послать, сопроводить фрегатами новыми до Керчи. Показать османам, что мы крепко в Азове встали. До заключения мира, новой войны начинать нельзя. О том особо оговорено и в договоре с Данией. — спокойно пояснил Головин. — Тут в Москве посольство шведское появилось.

— Что им надобно? — встрепенулся царь обеспокоено.

— Кардисский договор подтвердить хотят. Я пока перепоручил их заботам Нарышкина. Пущай время потянет. Дескать царь Петр Алексеевич с главой приказа Посольского в отъезде. Когда вернуться неизвестно. Сидите и ждите.

— Ну и правильно. А Украинцеву скажи: Пусть поспешит с миром, буде даже с убытками для нас. Проводить его сам пойдешь. Главным назначаю над всем морским караваном.

* * *

С патриархом Андрианом разговор был тяжелый. Еще до отъезда в Воронеж. На Пасху уперся царь традицию соблюдать старую. Каждый год, в Верное Воскресенье патриарх въезжал в Москву верхом на ослице, яко Христос в Иерусалим. Под уздцы всегда животное вел царь. В год последний века 17-го, Петр отказался это делать. К увещеваниям Андриана был глух. Патриарх стар уже был и болел часто. Нужно думать было о преемнике. Встречаться не хотелось, но патриарх настоял.

— Кого думаешь в Местоблюстители Патриаршего Престола, государь?

— Стефана Яворского, митрополита Рязанского. — не раздумывая ответил Петр.

— О, Господи! Почему его, государь? Не о Руси Стефан печется, о другом думает. К униатству склонен. Ведь у иезуитов самих обучался архиерей. — вздохнул тяжело первосвященник.

Царь молчал, отвечать не желая.

— Возмущение зреет в народе. — предостеречь пытался патриарх. — Бороды всем стрижешь, то на лик самого Христа покушаешься! Соборы какие-то устраиваешь. Над Святой Церковью глумишься, государь! В протестантство тянешь! А они есть еретики наиглавнейшие!

— Ты, что с бунтовщиками заодно? — зло сверкнув глазом спросил царь. — Речи твои будто с пытошных листов приказа Преображенского прямо списаны.

Так и расстались.

Правда то, что когда был Петр проездом в Виттенберге, подошел он к статуе Лютера и сказал: «Этот человек действительно заслужил подобного. Он принес великую пользу многим государям, которые превосходили других ясностью мышления, и он мужественно противостоял папе со всем его воинством». Считал царь, что церковь должна именно приносить пользу государству, и не иметь, как католическая собственных претензий на власть. Патриарх мешал ему. Оттого и стал Андриан последним на престоле патриаршем.

* * *

Со шведами царь встретился лишь в октябре. А месяц спустя их одарили щедро мехами и грамоту царскую вручили:

«По Кардисскому вечному договору, плюсскому совершению и Московскому постановлению в соседственной дружбе и любви мы с вашим Королевским Величеством быть изволяем. Петр». А крест царь целовать отказался, хоть и очень хотели этого шведы. Головин пояснил:

— Егда в 1684 году постановлением Московским договоры ветхие (прежние) подтверждались, тогда и крестоцелование было. А второй раз не зачем.

С тем и уехали.

* * *

Договор союзный с Данией уже был подписан и ратифицирован королем Кристианом V. А тот возьми, да помри. Петр взволновался:

— А что сын его? Фридрих IV? Захочет ли отцовы обязательства блюсти?

Посланник Дании Пауль Гейнс поспешил заверить:

— Сын, на престол вступая, поклялся продолжать дело отца!

Генерал Карлович с капитаном Паткулем, последний в России находился под псевдонимом Киндлер, свой договор Петру подсунули. Его заранее Август II подписал. Саксония признавала права России на земли, что корона Свейская при начале столетия из-под царской короны отвлекла, внутренним несогласием тогда на Москве случившимся, воспользовалась. И после того за собой оставила через договоры вредительские. Стороны обязались друг другу помогать и не заключать мира до полного удовлетворения, и никому из высоких союзников никаких мирных предложений не слушать и не принимать без соизволения другого.

Русские должны были вторгнуться в Ижорскую землю и Карелию, саксонцы в Лифляндию и Эстляндию, датчане — в Голштинию.

— А Европа? — поставив подпись свою, спросил напоследок Петр послов саксонского и датского.

— Герр Петер, — отвечал Гейнс, — в Испании при смерти король Карл II. Последний из испанских Габсбургов. А он, как известно, детей и наследников не имеет. Все ждут! Людовик XIV французский для своего второго внука — Филиппа Анжуйского, Леопольд I Габсбург германский для второго сына — эрцгерцога Карла. Как умрет Карл II, так и передерутся.

Это правда читатель. Франция, Испания, Голландия, Англия, Австрия, Пруссия, Португалия, Савойя, Мантуя, Кельн и Бавария тринадцать лет будут драться за испанское наследство. В Европе и в Америке. А когда прекратят, то, наконец, обнаружат совсем неожиданное и неприятное для себя. Россию, ворвавшуюся в Европу!


Уходил век семнадцатый. Уплывала с ним в прошлое Русь Московская, Русь боярская. Даже летоисчисление поменялось. Считать стали не от сотворения мира, а с Рождества Христова. И год теперь начинался не с 1-го сентября, а с января. Потому, вместо 7208 года наступал новый 1700-й год.

Глава 6 Адепт[8]

«Враг рода человеческого»

По свидетельству Плиния Старшего так Агрипинна отзывалась о своем сыне Нероне. Ныне так называют дьявола

Он знал всегда, что в нем кто-то живет. Этот кто-то ощущался всей кожей, которую изнутри покалывали тысячи маленьких, но ледяных иголок. Ощущался ударами колокола в ушах. Голова сама становилась колоколом, о стенки которого бился и пульсировал язык, вызывая гулкое эхо разносившееся по всему телу, отчего бесчисленное множество острых ледышек впивалось изнутри в кожу, выползая своими остриями сквозь подушечки пальцев, превращая ногти в тонкие заточенные лезвия ножей. Когда он полоснул ее первый раз, он вдруг почувствовал облегчение, как будто брызнувшая кровь, согрела тот пронизывающий холод, что овладевал им. Он принялся наносить новые и новые порезы. И ему становилось все лучше и лучше. Озноб уходил, уступал место расслабляющему теплу. Его согревал вид чужой крови, ее парной запах. Нет, он не пытался ее пить, или рвать тело зубами. Вкус заранее был неприятен. Он это знал точно. Мало того, он сразу постарался ее смыть. Нет, он не прятал улики, он делал это бессознательно. Лишь позже к нему пришло понимание правильности этого.

Впервые ЭТО он почувствовал лет в десять. Он стоял среди толпы, глазеющих горожан, как вдруг, почувствовал нарастающий гул колоколов в ушах, ему показалось, что голова превратилась в бронзовый сосуд, по которому, кто-то отчаянно бьет палкой. Он с трудом поднял голову, чтобы оглядеться, смотрит ли кто-нибудь на него, слышат ли окружающие. Но их внимание было приковано к эшафоту. И он посмотрел туда. Палачи уже привели на помост какого-то мужчину. Его тело было покрыто сплошными кровоподтеками, зияющими сквозь рваную одежду. Это был, как говорили один из знаменитых разбойников, наводнивших тогда Лифляндию. Палачи безжалостно сорвали с него лохмотья и прикрутили к колесу. Первые брызги крови вырвавшиеся из его тела, когда подручный мастера мощной кувалдой раздробил ему ногу внезапно вызвали у Иоганна чувство облегчения. Одно не понравилось. Это истошный крик, который издал истязаемый.

— Почему он так неприятно кричит, — подумал мальчишка.

Он вдруг представил себя на месте палача, и эта мысль ему понравилась. Жадными глазами он следил за всеми деталями продолжавшейся казни. Одно раздражало — это крики. Но, к счастью они скоро стихли.

В раннем детстве приступы были редкими. Раз в год. Потом становились все чаще и чаще. Зверь бушевал внутри, и в этот момент все были ему ненавистны, и он сам себе. Он ударил несколько раз по собственным щекам, и не почувствовал боли. Вернее она была, и даже разрушала боль внутреннюю, но не до конца. Внутренняя была сильнее все равно. Он понимал, ЧТО ему нужно, но решиться на убийство не мог. Понимал, ему не хватит просто физических сил, справиться с другим человеком. Он украл кролика, унес в лес и перерезал ему горло. Вид хлынувшей крови успокоил, но не принес желаемого. Не было чужих страданий! Кролик умер так, как жил — бездумно. Ничего не ощущая. А ему нужно было, что бы он страдал. Так же как страдает он.

Первую жертву он нашел тогда, когда ему исполнилось шестнадцать. Это была прелестная деревенская девчушка. Лет двенадцати. Они встретились случайно, возле лесного ручья. Иоганн в очередной раз убежал в лес, чтобы остаться один на один с болью. Она нарастала и нарастала. Иоганн катался по траве, стараясь хоть как-то облегчить собственные страдания. И вдруг…он увидел того, кто мог спасти его. Иоганн подкрался сзади и сильно ударил девочку по голове второпях подобранной корягой. Он порвал на ней платье, связал руки, забил кляп. После достал нож…

Изувеченное тело нашли в том самом ручье, куда он и спихнул девочку, когда боль оставила его. Вся округа была в ужасе. Крестьяне похватали вилы и несколько дней рыскали по ближайшим лесам. Иоганн с интересом подсматривал за страданиями ближайших родственников во время похорон и слушал, как они обрушивают проклятия на его голову, и жаждут кары. Но он понял и другое. То, что в случае его поимки, пощады не будет. Он умрет, и самой страшной смертью. Значит, нужно было найти себе защиту. Ибо он не такой, как все. Он — избранный!

В тот же год умерла мать. Единственный человек, которого Иоганн боготворил. От нее он получил голубые глаза, все остальное было отцовским — хищный нос, острый подбородок и бесцветные, белесые жидкие волосы. Это мать защищала его перед вечно пьяным отцом. Тогда доставалось обоим. Отца он видел только пьяным. Обнищавший рыцарь — потомок псов-крестоносцев, что мечом и огнем покоряли сей край, окончательно лишился всего, что его предки силой забрали себе. Закон о редукции боком вышел лифляндскому дворянству. Бумаг на земли и замки, отродясь не было, а если и были, то разве найдешь их в пьяном угаре. Даже судиться не пробовал Генрих фон Фредберг. Однажды пришли солдаты и выкинули их всех из родового замка, расположенного в одной миле от Риги, оставив на прокорм крошечное поместье. Всю злобу Генрих вымещал на жене и сыне. Бил обоих с холодной тевтонской яростью. От побоев мать и скончалась. Иоганн и так ненавидел родителя, а после смерти матери, и подавно. Сдох Генрих через полгода. Именно сдох, как отметил про себя Иоганн. Напившись, упал во дворе, а дело было по осени, и захлебнулся в грязной луже. Незадолго до смерти, чтоб избавиться от ненавистного сына, отправил он его учиться в Дерпт, в протестантскую школу при университете. Скорее сам Иоганн настоял на этом, ища любой повод вырваться на свободу. Это была одна из причин, а другая состояла в том, что Иоганн испугался. После убийства той самой девочки, он понял, что легко и просто может убить собственного отца, когда тот будет беспомощно пьян. И здесь ему будет не отвертеться от наказания. Его приступы начинались всегда после буйств родителя, и он понял, что это реакция Того, что сидит в нем. Значит, Он восстает против насилия, но гасит вспышку именно собственным насилием.

Иоганн перебрался в Дерпт и стал усердно учиться. Тяга к знаниям передалась ему от матери, также, как и русский язык, на котором она всегда с ним разговаривала. Ее отношение к давней родине было странным, его Иоганн не понимал, но то, что вынес из этого имело лишь негативный оттенок. Там обидели его мать! Оттого Московия, как ее все называли, стала сродни для Иоганна образу ненавистного отца. И если от матери он взял помимо тяги к знаниям, еще какую-то неведомую ему азиатскую хитрость и изворотливость ума, позволившую в дальнейшем выкручиваться из любых положений, в которые он мог попасть с несколько необычным, если так можно сказать, способом удовлетворения сидящего в нем, то от отца передалось искусство в совершенстве владеть оружием. Те немногие уроки фехтования, что преподал ему отец, когда бывал не слишком пьян и зол, усвоены были моментально. Оставалось их развить и отшлифовать.

Он внимательно изучал все науки, особенно богословие, стараясь получить ответ на интересовавший его вопрос: что с ним происходит, и Кто находиться в нем. Однако найти то, что его интересовало, было сложно в евангелическом учении, хотя он усердно штудировал и Библию, все три староцерковных Символа Веры и Книгу конкордии[9]. Однажды, он даже не выдержал, и кое в чем сознался на исповеди, надеясь услышать ответ. Нет, он не рассказывал об убийстве, он просто поведал о своих внутренних ощущениях. Но священник, преподобный Якобсон, внимательно посмотрел на своего ученика и ничего не сказал. Через день за ним и пришли. Это были странные люди, в длинных черных плащах, такого же цвета камзолах военного покроя. Ни один из них ничем не выделялся среди других, и если не особенно вглядываться, то могло показаться, что они все — близнецы. Ему приказали следовать за собой, предварительно завязав глаза. Почему-то он был уверен, что это не арест. Они ехали довольно долго. Потом остановились и его повели, не снимая повязки по каким-то длинным коридорам. Они поднимались и спускались по лестницам, его поддерживали за локти, не жестко, но твердо. Пока наконец, они не оказались в каком-то помещении, где ему позволили открыть глаза. Это было помещение непонятных размеров, так как из-за сплошной темноты стен не было видно. Здесь находился один единственный стол, на котором мерцала очень маленькая свечка, и лежал необычный крест красного цвета с серебряными звездами. Перед ним стоял человек высокого роста в длинном, до пят, темном плаще. Его лица не было видно ибо оно скрывалось под темным капюшоном с прорезями для глаз.

— Тебя интересует то, что находиться внутри тебя? — Вопрос заставил вздрогнуть, ибо голос который это произнес, показался нечеловеческим. Будто с ним разговаривал не тот, кто стоял напротив, а сами стены с потолком, которых Иоганн не видел, или пол, единственное, что он мог сейчас ощущать.

— Да! — тихо ответил юноша.

— Тогда ты останешься здесь и возможно получишь ответ на свой вопрос. Если мы это сочтем нужным. — спросили стены. Почему-то спрашивать о возможности сделать некий выбор, у Иоганна желания не возникло. Голос и сама обстановка исключало это. Ему завязали снова глаза и отвели в камеру. Когда за ним захлопнулась дверь, он сам снял с глаз повязку и в этом убедился. Окон здесь не было, зато стояла деревянная скамья, но которой он должен был по всей видимости спать, и такой же грубосколоченный деревянный стол. На нем лежала Библия, но не вся, а лишь Ветхий Завет. Рядом теплился огонек большой и толстой свечи. Три раза в день ему приносили большой кусок хлеба и кувшин с водой. Иногда меняли свечу. Так он просидел неделю, коротая время за чтением. Лишь однажды к нему пришел тот самый священник Якобсон.

Мельком взглянув на раскрытую книгу, преподобный удовлетворительно кивнул:

— Похвально, что тебя интересует Закон Моисеев. Послушай, Иоганн, сядь поближе. Мне показалось то, что ты мне тогда рассказал, весьма необычным для столь юного человека. Это говорит о некой твоей исключительности и предопределенности судьбы. Именно поэтому я рекомендовал братству обратить на тебя внимаиие.

— Братству? — переспросил Иоганн.

— Да, братству. Ты не ослышался! — повторил преподобный.

— А… это братство…оно христианское… — решился задать вопрос юноша.

Священник усмехнулся:

— Разве ты не видел креста?

— Видел.

— Вот и ответ. Но смысл всего ты познаешь в храме, когда пройдешь все три степени посвящения.

— А если я их не пройду?

— Тогда ты умрешь. — Сказал преподобный, как о чем-то обыденном.

— Я согласен. — Иоганн опустил голову. Он вдруг понял, что именно здесь он найдет ответ на свой вопрос.

— Когда тебя введут в храм, каждый предмет или знак, который ты там увидишь, или не увидишь, но будешь ощущать, имеет свой смысл. Познав их, ты познаешь себя, и поймешь свое предназначение…


Его раздели донага, надели на шею петлю и завязали глаза. Его поставили на колени, перед Мастером. Так Иоганну сказали называть этого человека. Слева и справа находились две одинаковые колонны. Их он не видел, но знал, что так должно быть. Как и то, что стоит он сейчас в северо-восточном углу храма. Это символизировало путь восходящего Солнца в день летнего солнцестояния — День Иоанна Предтечи (Креститель), ибо он был зачат в день осеннего равноденствия и рожден в день летнего солнцестояния.

Он стоял на коленях и внимал речи Мастера.

— Истинное имя Бога оставалось неизвестным, пока не сказал Он Моисею в Египте идти к фараону и заставить отпустить сынов Израилевых: «Я есмь сущий, кто Я был и кем Я буду. Я Бог отцов твоих Авраама, Исаака и Иакова».

Моисей высек несказанное имя на пластине золотой и положил ее в Ковчег Завета. Слово это состояло только из согласных. Первая или Святая Ложа была открыта после исхода из Египта Моисеем, Аголиавом и Весалеилом на Святой Земле у подножия горы Хорив в пустыне Синайской. Это место Всемогущий Господь нашел подходящим для явления себя Моисею, когда он наделил его Своим Высоким Посланником Гнева против фараона, Свободы и Спасения Колену Иакову.

Только тот достоин посвящения в глубины тайн, кто страх смерти преодолел и готов под угрозу жизнь свою поставить. Когда того потребуют благополучие страны или интересы братства, и даже постыдной смертью умереть, если это пользу принесет.

Ты принимаешь это?

(- Святым Посланником Гнева? О, да! — подумал). — Да! — вслух.

Через два месяца его привели ко второй ступени. На этот раз Иоганн был одет в грубый холщовый балахон, ему снова накинули петлю на шею и завязали глаза. Теперь он стоит на коленях на юго-восточном углу храма, место первого луча восходящего солнца дня зимнего солнцестояния. Это день апостола Иоанна Богослова, автора Апокалипсиса. Снова звучит голос Мастера:

— Высшее добро превыше, и заставляет зло служить триумфу добра, а добро служит исправлению зла!

Это и есть первопричина, являющая себя через крест. Крест это то, что состоит из двух единств, но каждое отделено, поэтому они составляют четыре, крест это ключ тайн Египетских, божественный символ Осириса, ключевой камень храма, это центральный пункт соединения бесконечных треугольников, четыре в одном, божественная тетрограмма.

Принимаешь ли ты это?

(- Зло должно служить триумфу добра? — мелькнула мысль.) — Да! — сказано вслух.

Наконец, третья ступень. Его обряжают в грубый балахон, штаны подворачивают и обнажают две стороны груди. Глаза не завязывают, но когда двери храма откроются, он видит перед собой полную тьму, лишь одна маленькая свечка горит на востоке, на пьедестале мастера, между колоннами.

Ему рассказывают историю строительства храма Соломона и его строителя Хирама Абифи. Ковчег Завета. Кубик из агата с золотой дельтой — треугольник. Это первый символ.

(Зачем мне это знать?)

Треугольник есть эмблема Божества Его Всевидящего Ока Вездесущего и Всемогущего. Тройной наш долг.

Квадрат есть лагерь израильтян, стоявших у горы Синай.

Круг эмблема дружбы, нравственности и вечности. Первая может быть разбита, вторая нарушена, но третья — никогда!

Красный крест с шестнадцатью звездами, что означают количество букв в имени Бога.

— In Hoc Signo Vinces. Сим победиши! Так говорит хартия Сен-Клера. У тебя есть вопросы, адепт? Задавай смело, ибо только так можно познать правду, и самого себя!

— Да, мастер. Что такое правда?

— Правда приходит к нам, как образ предмета, находящегося под водой, размытого и искаженного. Правда заключена в Вере в одного Великого, Всемогущего Бога, Отца и Хранителя Вселенной. Однако то, что у человека есть вера, не есть большее достоинство, чем его предубеждения и пристрастия. У тебя есть пристрастия, адепт?

— Да, — ответил, низко склонив голову. — Они что знают?

— Веруй. Ибо Бог не есть объект чувств и не есть субъект страстей, но невидимый обладатель высшего разума. В твоем теле Он подобен свету, и в твоей душе Он подобен правде.

— Или боли… — добавил тихо.

— Или боли! — согласился мастер, — ибо Он творит все. Он приказывает и распоряжается всем. Он — Разум, Жизнь и Движение всего сущего. Каждый из нас так применяет свою веру и убеждения, как ему кажется правильным.

— Значит, то, что я делаю, угодно Ему?

— Да! И Он в тебе!

— И неважно кто мы по вере?

— Нет! Родившись в протестантской Швеции, мы придерживаемся этой веры, если б мы открыли глаза в этот мир в тени собора Святого Петра в Риме, мы были бы преданными католиками. Родившись в Иудее. Мы бы пренебрегли Христом, как самозванцем, в Константинополе, мы бы воскликнули: «Алаллах иль Аллах — Бог велик и Магомет пророк его».

— Вы сказали Сен Клер? Он француз? Или шотландец? Почему наша ложа пришла из Шотландии?

— Она не пришла оттуда. Она родилась здесь. В Шотландии находится «Святой Сияющий Свет Древнего Знания Передаваемого из Поколения в Поколение». В замке Росслин, построенным графом Сен-Клер. Его предком был викинг Ронгвальд, по прозвищу Морей, ибо правил областью Морем, дарованной ему великим королем Харольдом. Сын Ронгвальда — Хрольф вторгся в Нормандию в начале VIII века. В 912 году от рождества Христова на реке Эпт был подписан договор между ним и королем франков Карлом Простым. Хрольф и его братья решили изменить фамилию на Сен-Клер, а сам Хрольф женился на дочери Карла — Гизель. Когда потомок Хрольфа, Вильгельм Завоеватель высадился в Англии и напрочь разгромил Эдмунда Отважного, его кузен, тоже Вильгельм по прозвищу Благочестивый уже состоял при дворе внучки Эдмунда принцессы Маргарет. Вместе с ней он последовал в изгнание. Когда она вышла замуж за короля Шотландии Малкольма Канмора Вильгельм вернулся на остров. Его сын Генри отправился в первый крестовый поход и стал одним из девяти рыцарей, основавших Орден тамплиеров. Король пожаловал ему поместье Росслин и титул графа. Полностью его имя звучит, как Гилермий де Санта Клер Росслинский, что и означает: «Святой Сияющий Свет Древнего Знания Передаваемого из Поколения в Поколения». И мы вечно бдим, чтобы ни один атеист или вольнодумец не переступил порог нашего храма. Как Отец наш посылал огненных змей истребить сомневающихся, так и мы стали Посланниками Гнева Его.

Адепт получил укол иглы в сердце и стал посвященным. Когда потом он увидел еще раз преподобного Якобсона то не выдержал и признался ему:

— Я не все понял из того, что говорил мне досточтимый Мастер.

Священник усмехнулся и спросил:

— А что ты понял, юноша?

— Я понял, что зло может служить триумфу добра и то, что мы служим посланниками Гнева Господня. А то, что говорит мне мой внутренний голос, или то, что я совершаю или совершу, угодно Ему. Но почему циркуль?

— Ты понял все правильно, ибо мы, каждый из нас, строим храм. Циркуль один из атрибутов строителей. Храм это не здание, это духовное совершенство людей. Но мы недопустим в этот храм атеистов и вольнодумцев. А то, что ты еще не все понял, то многие не понимают смысла отдельных ритуальных знаков. Ты понял главное — ты стал посланником Гнева, и тот гнев, что родиться в тебе это Его гнев, сын мой.

Потом он долго размышлял и сделал следующий вывод:

— Ронгвальд — потомок Тора, сына великого Одина, муж Фрейи, богини красоты, любви и плодородия. Она сохраняла вечную молодость, потому ее чрево должно было плодоносить вечно. Ведь они все подчинялись Богу, который обладал мужским органом огромной мощи и размеров. Он распял себя сам, как Христос, и воскрес также. Он страдал перед смертью, и Христос страдал. Он крикнул и Христос кричал. Не есть ли это Его приказ? Уничтожать женщин, но не всех, а тех, кто не хочет становиться матерями. Продажных шлюх, наводнивших города, разбитных маркитанток, что отдаются всем солдатам подряд, развращенных богатых красавиц, грешащих блудом со своими любовниками. И это Его боль живет в теле, а совершив ритуальное убийство, она исчезает. Ибо так хочет Бог! А он теперь Его посланник Гнева. Его адепт.

Глава 7 Конфуз Нарвский

«…ежели бы нам тогда над шведами виктория досталась,

будучи в таком неискусстве во всех делах, как воинских,

так и политических, то в какую бы беду после нас оное

счастье вринуть могло?»

Петр I

«Геть! Геть!» — неслась польская конница. Жеребцы откормленные легко стелились рысью. Паны ясновельможные бряцали саблями каменьями украшенными, в седлах развалившись небрежно. Качались за их спинами хорунжи (знамена) Краковии и Подолии, Мазовии и Познани, Волыни и Гнезды и прочих земель польских. За конницей порошу февральскую полки пехотные утаптывали. Ввалились в Лифляндию. К Риге спешили.

— То-то попируем, панове. Знатные цукарни там, сказывали.

— Пиво бочками пить будем, жирной салакой закусывать.

— Ликеры там крепчайшие, по рецептам древним. Наливки разные.

— А говорят, пан Михал, там и паненки славные.

— Все есть в Риге.

— Поспешай, господа шляхта!

Дюнаменде взяли с ходу. Прав был Паткуль, дефензивы никакой не было. На Ригу!

С Ригой хуже вышло. Губернатор Дальберг отдавать город просто так без боя не собирался. Конница польская к бастионам каменным вылетела, получила порцион ядровый, и откатилась, телами павшими снег усеяв. Эх, не досталось кому-то ни медов древних, ни наливок знаменитых. Почти по усам длинным текло. Пехоту теперь поджидать надобно. Пока по мызам окрестным растеклась шляхта ручейками. Добро пограбить, брюхо толстое набить, да коней в ясли пристроить.

Подошли полки пехотные. Артиллерию осадную подтянули. Стали деташемент возводить. По всем правилам.

* * *

В Голштинию вторглись датчане. Гузум взяли, Тоннинген осадили. Фредерик IV сам командовал войсками:

— Возьмем Тоннинген и покончим с Гольштинией! Затем дирекция на Померанию. Нечего шведам здесь больше делать. — Король с удовольствием разгладил белоснежную салфетку на груди. Предстоял роскошный завтрак на открытом воздухе. В качестве театрального представления рассматривалась осада крепости. Для улучшения королевского пищеварения.

— Король! Король! — в облаке пыли спешил курьер из Копенгагена.

— Ну что там в столице? — Фредерик был спокоен. Что может случиться, мы ж только ушли оттуда.

— Ваше величество, Копенгаген окружен! — курьер едва живой от скачки.

— Что за вздор! — Король отбросил салфетку. Завтрак был испорчен.

Шведская, английская и голландская эскадра подошла утром к датской столице. Первые ядра легли с небольшим недолетом.

— Достаточно! — эскадрой командовал адмирал-генерал Ханс Вахтмейстер.

Адмиральская шлюпка доставила в город ультиматум. Шведская армия высаживалась на Зеландии. 7 августа Дания из войны вышла, от союза с Россией, Саксонией и Польшей отказалась, как и от притязаний своих на Голштинию. А также обязалась возместить Швеции все военные издержки. Так началась Великая Северная война.

* * *

Карл XII рвался в бой. Ему было семнадцать, когда он покинул Стокгольм, чтобы больше никогда его не увидеть. Но Англия и Нидерланды остановили пыл молодого короля:

— Война завершена, сэр! Мир подписан. Мы выступили гарантами его. Нарушения не потерпим. С любой стороны. И с вашей тоже! До свиданья, сэр! — адмиралы союзной эскадры удалились, отсалютовав шпагами.

— Чертовы датчане. Но еще есть трусливые саксонцы! — король горячился.

— К вам русский посол князь Хилков, ваше величество.

— Что он хочет, Пипер?

— Царь Петер объявил нам войну. Московиты осадили Нарву.

— Отлично! Тогда сначала проучим варваров, раз нам не удалось проучить датчан. Стюарт!

— Я здесь, мой король!

— Готовьте десант! Мы идем к Нарве.

* * *

Все было старо и неисправно. Две самых больших пушки «Лев» и «Медведь» отлили еще при Федоре Иоанновиче сто с лишним лет назад. Остальные были не лучше. Лафеты разваливались после трех выстрелов. Ядра не подходили, заряжали камнями. Войска подходили медленно, застревая на раскисших дорогах.

Но! Начали по правилам. Генерал Людвиг Алларт работы возглавил. Две линии построили — циркумвалационную и контрвалационную[10]. Флангами в реку Нарову уперлись. На правом фланге Шереметьев с конницей, с ним дивизия Вейде, в центре Трубецкой, на левом дивизия Головина и два полка любимых — Преображенский и Семеновский. Пониже крепости мост собрали. Два старых стрелецких полка, из сохраненных, Ивангород осадили. Всего сорок тысяч собралось.


Закусив с утра угрями жирными, и опрокинув пару-тройку кружек пива, смеялись толстые нарвские бюргеры над потугами русских:

— Как при царе Иване опять каменюгами стреляют! У нас их, эвон, с прошлой осады сколь осталось.

Полковник Горн, комендант нарвский, не слезал с башни «Длинного Германа». Отсюда, как на ладони все видно. И позиции русские, и дорога на Пернов, откуда помощь идти должна. А в том, что придет, даже не сомневался. Оттого и оборонялся спокойно и рассудительно. Гарнизон небольшой, всего то тысяча с небольшим, если и ополчение сосчитать. Зато пушек четыре сотни. Припасов много. И король Карл в беде не оставит.


Метали-метали пушки русские булыжники пудовые по городу, пока бродившие в окрестностях Нарвы казаки не обнаружили … шведов. Карл XII высадился под Перновым и молниеносным броском вышел навстречу русским. Накануне Петр с Головиным отъехали в Новгород:

— За меня остается герцог де Кроа. (Два месяца назад принят из австрийской службы!)

Долгорукий сморщился, но стерпел. Думал его начальствовать оставят. Сразу поругался с герцогом, причину потом вспомнить не мог, под ноги ему плюнул, на глазах у всего воинства русского, да в палатку к себе удалился. Вина хлебного испить от обиды. А тут шведы!

Шереметьев с конницей попытался задержать Карла XII. Но король сам повел в бой свои эскадроны. Земля задрожала от топота тысяч копыт. И русская конница растаяла. Бросилась в рассыпную. Около тысячи утонуло при переправе через Нарову.


— Что теперь скажете, Реншельд? Как вам позиция русских варваров? — Король с генералом поднялись на возвышенность Германсберг, откуда открывался прекрасный вид на весь русский лагерь.

— Линия московитов слишком растянута. Почти в половину шведской мили. Я думаю, мы нанесем удар по центру, прорвем, разделим их и разобьем по частям.

В распоряжении Карла XII был 21 батальон пехоты, 46 эскадронов кавалерии и 38 пушек. Всего около 12 000 человек.

Рано утром шведы выступили из своего лагеря, но Карл направил пехоту южнее сквозь лес по еле заметным тропинкам. Через три часа они показались неожиданно перед русскими позициями. Еще два часа гремела канонада. Впрочем особого вреда она никому не принесла.

Карл медлил:

— Может, выманим русских? Лучше бить их в поле, чем брать штурмом укрепления.

Но выходить из лагеря русские не хотели. Герцог де Кроа приказал обороняться на позициях. Погода испортилась. Небо заволокло тучами. Началась метель. Сильный ветер швырял снежные заряды прямо в лицо русским. И тогда Карл приказал:

— Барабанщики! Бейте атаку! Вперед мои славные шведы.

В пургу, без единого выстрела, шведские батальоны подобрались к укреплениям, забросали ров фашинами и ударили в штыки. Центр был прорван. Напрасно офицеры пытались остановить бегущих. Кто-то крикнул:

— Немцы предали!

— Сговор, братцы, со шведами! — орали одни.

— Измена! — другие.

— Бей и немцев и шведов — перекричали всех третьи — и началось избиение иностранцев. Кто успел перебежать, тот сдался шведам.

— Воюйте сами с этой русской сволочью! — заявил герцог де Кроа и тоже в плен отправился.

Прорвав центр, шведы встретили отчаянное сопротивление на флангах. Оправилась и дралась дивизия Вейде, на правом фланге вросли в землю полки Преображенский и Семеновский. Командир Преображенцев полковник Блюмберг и капитан Гумморт предпочли сдаться. Остальные сражались до самой темноты.

Ночью Яков Долгорукий, за командующего, собрал командиров дивизий — Бутурлина, Головина, Вейде, Трубецкого. С ними царевич был Имеретинский. Артиллерией русской командовал. Посидели кружком, да и сдаться порешили. Парламентеров отправили тут же.

Карл не хотел соглашаться, но генералы уговорили пылкого короля:

— Если враг сдается, зачем лить лишнюю шведскую кровь. К тому ж зима на носу, квартиры нужны армии. Хорошие трофеи, почетная капитуляция, пусть идут себе с Богом. — и парламентерам, — Разрешается всему русскому войску отступить. Оставляем шесть полевых пушек вам. Пленные обмениваются. Багаж полковой и офицерский дозволяется взять при отступлении.

— Эк, хитрые — не поверил Бутурлин. — Чой-то они нас так просто выпускают. Не иначе каверзу какую умыслили.

— Что делать то? — растерялся Долгорукий.

— А ты Яша, того, ступай к шведам. Пусть поклянется сам Каролус их. — посоветовали.

Карл XII важно подал руку боярину и все подтвердил. За ночь шведы мост починили, что при поспешном отступлении дивизии Трубецкого разошелся под людской тяжестью. Сколь тогда народа потонуло в темной и холодной Нарове. Утром двинулись. Впереди знамена распущенные, полки Преображенский, Семеновский, Головина дивизия. С ними и казну русскую перетащили. К переправе готовились дивизии Вейде и Трубецкого, с ними и бояре все.

Тут заминка вышла. О казне-то ни слова не было сказано при капитуляции.

— Деньги на бочку! — потребовали шведы. Русские удивились:

— С каких…это?

Тогда тех, кто не успел переправиться, в кольцо взяли. Перестрелка вспыхнула. Побили многих. Остальных обезоружили, ограбили и лишь после этого за реку выпустили. Знамена отобрали, шесть пушек, что обещано было, то ж забрали. И бояр с ними пленили. Конфуз полный!

Поляки с саксонцами судьбу испытывать не стали. Как узнали, что Дания из войны вышла, тихохонько осаду Риги сняли и ушли. За Даугавой встали. Подождать, что там с русскими будет. Под Нарвой.

Шведы провели знатных бояр, а с ними еще 79 пленных офицеров по улицам Нарвы. Смеялись над ними бюргеры. Хвостами селедочными забрасывали, пивом с балконов обливали. То-то вам толсторожие!

От Карла теперь зависело — куда пойдут шведы весной. Толи русских громить, толи в Польшу. Совет был созван. Ландкарт большой на стене повесили. Генералитет собрался. Карл по обыкновению своему у окна, на подоконник одной рукой оперся, другая на шпаге покоится.

Генералы все единогласны были:

— Дирекция на Польшу! Там припасов множество!

— А московиты? — спросил осторожный полковник Шлиппенбах. Ему предстояло остаться в Ингрии против русских.

— Варвары свое получили! — презрительно заявил Карл XII. — Теперь очередь моего вероломного кузена Августа. Его избрали королем Польши, теперь пусть освободит свой трон.

— Ваше величество! — встрял Пипер хитроумный.

— Да, мой дорогой советник!

— А не хотел бы мой король манифест издать. Обратиться к досточтимой русской нации. Защиту свою королевскую предложить. Справедливость и правосудие пообещать, взамен жестокости царя Петера. Призвать к бунту против него. Народ не любит и боится царя. Только искру поднеси и вспыхнет, как сотню лет тому назад. Опять смута пойдет по Московии. А тут мы из Польши вернемся и возьмем ровно столько земли, сколь нужно будет.

— Как при Густаве-Адольфе? — догадался Карл.

— Точно, ваше величество.

— Молодец, Пипер! Готовьте манифест. Куда на квартиры зимние встанем, господа генералы?

Стюарт, генерал-квартирмейстер отвечал:

— Мною подготовлен уже замок Ланс, в пяти милях от Дерпта.

— Тогда вперед, на отдых, мои славные шведы.


А 1 ноября умер Карл II испанский. Успев таки перед смертью написать завещание, по которому престол переходил Филиппу Анжуйскому, внуку Людовика XIV, короля-солнце. На что Леопольд I, император Священной Римской Империи, заявил:

— Я тоже де в родстве с испанскими Габсбургами, а потому мой второй сын — Карл, права имеет такие же!

За Францию вступилась Англия и Голландия, кой какие немецкие княжества, остальные плюс итальянские государства приняли сторону Леопольда. Начали делить испанского наследство. Увлеклись! На целых тринадцать лет.


Так начался век восемнадцатый!

Глава 8 Указ государев

«Опыт — лучший учитель!»

Вечная истина на вечной латыни

Чудом уцелел маеор шотландский МакКорин под Нарвой, когда кубарем покатилась конница поместная от железных эскадронов Карла. Опомниться не дали шведы, одним ударом рассекли всех и погнали. Дуглас сперва вертелся на коне, остановить своих драгун пытался. Да куда там! Сам командир полка Шневец бежал без оглядки. Шотландца поток людской и конский уволок за собой. Сколько потонуло при переправе через Нарову и не счесть.

На тот берег МакКорин выбрался весь мокрый. Если б не голштинец-конь мощный, кормить бы ему угрей на дне реки. Потрепал Зигфрида по гриве спутанной, расцеловал друга в губы шелковые и повел за собой в лесок ближайший. Поплутал слегка, пока мызу нашел не дотла выжженную, обсушился, коню любимому овса рассыпанного нашел, себе курицу выловил, общипал кое-как, да на вертел. Поужинал и спать завалился. Для солдата главное — желудок набить и поспать. Если кто чужой пожалует — конь почует и разбудит осторожно. А пистолеты завсегда под рукой.

По утру встал, снежком протерся, и в путь. К Нарве подъехал, увидал, что баталия закончена, присвистнул тихо:

— Конфуз получился! Ну да с таким воинством другое было бы удивительным. — Развернул коня и потрусил в сторону Новгорода.


Петр влетел на постоялый двор под самым Новгородом. За ним Меньшиков, Шереметев, Головин, преображенцы, человек двадцать. Все конные. С коня спрыгнул злой, швырнул поводья так что жеребец испуганно шарахнулся. В корчму ввалился. В горнице пусто было. Хозяин испуганно к стене прижался. На дальней лавке спал кто-то. Из-за стола не видно. Лишь ноги торчали в ботфортах грязных.

— Еды неси, черт бородатый, и выпивки! Живо! — хозяину бросил. Тот засуетился, побежал куда-то.

— А это еще, что за черт разлегся? — ботфорты заметил торчащие. Метнулся в угол.

— Стой, где стоишь! — прямо в грудь царю смотрело дуло пистолета огромного. Его владелец медленно садился. Лица не видать было. Шляпа на глаза глубоко надвинута. Петр замер. Вдруг пистолет исчез, незнакомец быстро поднялся и поклонился, срывая шляпу:

— Сэр! — перед царем стоял МакКорин. Улыбался. — Рад видеть вас в здравии, сэр!

— Черт! — Петр мотнул головой, испуг первый отгоняя. — Вот, черт! Напугал таки царя своего! — Подошел ближе. Обнял. По спине постучал. — Чертушка! Маеор, ты откуда здесь взялся? Чуть не пристрелил!

— Чуть не считается, сэр! Если б хотел, значит, пристрелил бы, а зачем мне в своего царя стрелять. Кто мне будет жалование платить? — Дуглас, как всегда хотел пуститься в логическое повествование о роли жалования в его воинской службе.

— Подожди ты с жалованием! — царь раздраженно махнул рукой. — Садись на лавку. Вечерять будем. Эй, где вы там все запропастились?

В избе только-только появились Меньшиков и Головин, Шереметев где-то замешкался. Царь на пол епанчу с плеч сбросил, туда же шляпу зашвырнул.

— Вона — на Дугласа показал, — знакомца старого встретил. Слыхал, маеор, какой конфуз под Нарвой приключился?

— Не только слыхал, а сам участвовал! — ответил Дуглас, плотоядно на стол поглядывая. Откуда-то из под руки возникали закуски разные, хлеб, разносолы, пироги с рыбой, водка, кружки глиняные. — А что с того-то?

— Как что? Армию угробили! Вон Репнин с ног сбивается. Ищет воинство разбежавшееся.

— Так это разве армия была? — шотландец невозмутимо потянул к себе кусок пирога.

— А что по твоему? — взглядом впился.

— Правду, хотите, сэр? — Дуглас рот открыл пошире намереваюсь половину куска сразу в утробу переправить. Петр кулаком громыхнул по столу:

— Хочу!

МакКорин глянул на царя внимательно, рот закрыл с сожалением. Пирог так и остался в руке занесенной:

— То не армия была. Армию строить надобно. А это сброд был!

— Неправда, — Меньшиков вмешался гневно, — врешь, собака! А как полки стояли Преображенский с Семеновским? Как в землю вросшие! — Царь руку поднял: «Замолчи, мол!» и бросил коротко:

— Продолжай, маеор!

— Два полка — это не армия. А постыдного в конфузе ничего не вижу. Вы же русские сами говорите: «За одного битого, двух не битых дают». Сегодня Карл оказался лучше нас, значит поделом досталось! И мудрено было бы если б вдруг виктория с нами приключилась. Кто на такой фронт длинный армию растягивает? А? При Флерю мы тоже вот так растянули свои порядки, что фланги друг друга не видели. А герцог Люксембургский нас рассек пополам и дал жару. И доблестные шведские полки, в которых я имел честь тогда состоять, разбежались. Как ваши конюхи под Нарвой. — завершил свою речь шотландец и ухватился крепкими зубами за пирог.

— Да подожди ты со своим Флерю! Ты ничего постыдного в конфузе не видишь? — царь не отводил взгляда. Правда, уже не бешено смотрел, а внимательно.

МакКорин помотал головой молча, пирог проглатывал. Потом ответил:

— Конечно, нет, сэр! То была ошибка, а не конфуз. Ну случилось ретироваться, что с того? Шведы вояки знатные. Еще со времен их Густава Адольфа они и поляков били, и немцев разных. Ну и нас с вами побили давеча. Армию надобно строить, кавалерию, пушки нужны новые. А не то старье, что под Нарвой собрали. Курицам на смех. Ядер нет, булыжниками заряжали. — глянул насмешливо, — Много камнями навоюете, сэр? — и шотландец засунул вторую половину пирога в рот.

— Ну а ты-то? Что делал под Нарвой? — Меньшиков встрял неугомонный.

— Я то?

— Ты, ты!

— Я в полку драгунском сэра Шневица состоял. Хороший командир, только не в конном строю. Когда атака шведская приключилась надо было всех драгун наших поплотнее поставить, а он стрелять приказал. Много ли с коня настреляешь? Вон у шведов вовсе оружие только холодное. Они скоростью берут. Силой удара. Видали, как шведский эскадрон строится?

— Как? — Петр склонился к нему.

— Плугом. — Руки клином сложил на столе. Показал. — И каждый всадник за коленом другого стоит. Не разорвать! И строятся они в три шеренги. Не более. Мешкотно иначе. Неповоротливо.

— Федор Алексеевич! — к Головину повернулся. — Пиши указ!

— Князю Борису Алексеевичу Голицыну, воеводе казанскому и астраханскому. Прибрать в службу детей боярских и недорослей и казачьих и стрелецких детей же и братьев и племянников и захребетников (бездомных и безземельных) и из иных чинов и из наемных работных людей, опричь московских стрельцов, чтобы добры были и к службе годны: лет 17–30, или малым чем больше 30, а ниже 15 лет чтоб не было. Им дано будет Его Величества Государя, жалование против Московских солдатских полков, денег на год всего по 11 рублей человеку, да хлеба по тому же, как Московским полкам.

А помимо того велю взять рекрутов: с каждых 50 дворов — одного пешего, а со 150 — двух конных. С монастырей и с церквей, где дворы имеются крестьянские тако же. С тех дворян, что не в военной службе состоят, а при воеводствах, на приказах, с отставных, с 30 дворов по человеку. А буде у кого указное число не достанет, с тех денег имать по 11 рублей за человека.

Кто своей охотой пойдет принимать на съезжих дворах без всякой задержки и взяток. Буде он и крепостной чей-то.

И тех людей набрать десять полков драгунских. Числом не менее тысячи в каждом. А к весне отправить в Пскову. К Шереметеву.

— Тебе, Борис Петрович, — Шереметеву, — покудова дефензиву крепить у Новгорода, Пскова и Печор. Как полки новые соберутся, так и думать будем дальше. Что делать-то.

— Пушки нужны, государь. — тихо напомнил Головин.

— Кому поручить дело сие?

— Думному дьяку Андрею Виниусу. — предложил Головин тот же.

— Справится?

— С Сибирским приказом справляется.

— Тогда отпиши ему: «Со всего государства, с знатных городов от церквей и монастырей, собрать часть колоколов на пушки и мортиры».

— Государь! — Меньшиков аж приподнялся.

— Что тебе?

— Попы все взъяряться!

— Угомонись! Поорут и отстанут. Тебе в Москву отправляться. Выберешь из стольников царских командиров для новых полков драгунских. Только иноземцев не ставь! — поморщился царь. — Разбежались все. Даже из Преображенцев. Шневеца… — задумался. Все переглянулись. Сейчас скажет: «Казнить!» Андрей Алферович и правда командир был неплохой. В пехоте. Петр по Азовскому походу его знал. — Перевесть пехотным полком командовать. А ты, маеор, — Дугласу, — с Александр Данилычем поедешь. В Москву. Надобно офицеров набирать новых для полков. Из дворянских недорослей, кто воинскому искусству обучен. Смотреть их. Верю тебе, МакКорин. — поостыл царь. — Ну, давайте вечерять, а то вон, один шотландец метет все со стола, нам ничего и не достанется. — Все дружно рассмеялись.

* * *

А в Стокгольме меж тем викторию праздновали. Оды слагали в честь полководца своего юного. Медали чеканили. Все с Карлом XII. То напишут: «Истина превосходит вероятие!», то «Наконец правое дело торжествует». А одну выбили в насмешку. Над Петром, конечно. С одной стороны его изобразили, греющимся от огня собственных пушек, Нарву обстреливающих. С надписью: «Стоит Петр и греется». А с другой, бежит Петр впереди войск своих подале от Нарвы. Шапка падает, шпага брошена, и рыдает, слезы платком утирая. «Изшел вон, плакался громко!» — надписали.

* * *

Шпагу-то Петр не бросил! В ипохондрии жесточайшей повалялся дней несколько и все. Закипела работа. Полетели наземь колокола монастырские да церковные. Со всего государства везли их к в Москву, в Тулу, на другие заводы, где литейщики были знатные. Крестился люд православный:

— Знать точно, царь антихрист. Коли так храмы наши оскверняет.

— Цыц, юродивые, вот я вас! Сказано, пушки нужны! Снимай колокола. После виктории над врагом новые отольем. Такой перезвон устроим, на небесах услышат! — наводил порядок железной рукой думный дьяк Андрей Андреевич Виниус, что Сибирским приказом ведал. Бок о бок с ним шли служки приказа Преображенского. Брали всех, кто речи вел крамольные. И в застенок, аль избу съезжую. Письма подметные с манифестом Карла XII вдруг обнаружились. Тех, кого словили с ними — туда же. Да на дыбу, да под плети. На огне ленивом поджаривали, спрашивали ласково:

— Кто тебе мил человек внушение сие сделал? О государе нашем?

Особливо пристрастно с письмами взятых допрашивали:

— Не со свейской ли стороны заслан? Откуда бумага сия воровская?

И винился человек подвешенный. Признанием думал спастись от мук невыносимых. Мало этого было мастерам заплечным:

— А ну-ка, кат, добавь огоньку поболе. Аль клещами попробуй. Чтой-то давно железом каленым не охаживали.

— Так кто, говоришь, с тобою толковал об ентом? А? Не слышу что-то.

И корчились люди от боли безумной. Наговаривали лишку. С листов пытошных, кровью закапанных, других брали. Оговоренных. И на дыбу. После новых в застенок волокли. Так плелась паутина следственная. И думали люди: «Хоть бы смерть легкую принять!» Казнили то всех. Не выпускать же. Но не всем везло. Могли казнить долго и мучительно. Колесованием или на кол посадить. Вой пошел по Руси.

А дьяк Виниус старался:

— Можно медную кровлю снять с дворцов, а заместо оной покрыть железом луженым, будет красиво и прочно. — предлагал царю.

Сняли! Всего девяносто тыщ пудов меди навезли. А израсходовали восемь! Из одной-то колокольной меди лить нельзя, на сто частей меди нужно еще 12 частей олова. Не подумали сразу. Стопорилось дело. Но как признаться то? Виниус отписывал царю:

— Пущая остановка, Государь, от пьянства мастеров, которых ни лаской, ни битьем от этой страсти отучить не можно.

О, Господи, бедная Россия!

* * *

Торчит глыбой каменной замок Ланс, что в пяти милях шведских от Дерпта. Мрачно оскалились зубцы его башен древних. Не жалели ничего псы-рыцари, когда возводили громадину серую. Ни камней, ни яиц куриных, что в раствор добавлять было велено, ни жизней презренных эстов, согнанных на стройку орденскую со всех деревень окрестных. Бродят по мрачным комнатам замка, под сводами закопченными привидения разные. И хозяев, и рабов замученных.

В полутемной комнате угловой башни мерцает одинокая свеча. Единственное окно-бойница завешено куском красного бархата с крестом тамплиеров. В комнате двое. Оба в черном. Один, молодой еще мужчина, лет тридцати, стоит с обнаженной головой, преклонив колени. Хищный, но небольшой нос, сжатые тонкие губы, острый слегка вытянутый подбородок. Другой, его лица не видно, ибо скрыто черным капюшоном-маской с прорезью для глаз, возвышается над ним:

— Итак, вам Иоганн, как верному адепту, предстоит выполнить волю нашей ложи «Трех львов». Предстоит исполнить то, что предначертано. Сегодня ваш день, когда вы истинно вступаете на путь служения.

— Да, мастер. — голос мужчины тих, но тверд.

— Тогда слушайте! Вы отправляетесь в Московию и поступаете в армию к русским. Вы отличный солдат, и потому у них офицерский патент вам обеспечен. Ваши бумаги выписаны в Курляндии. Подозрений не будет. Царь московитов Петер после того разгрома, что учинили мы ему под Нарвой, нуждается в хороших офицерах. Вы станете им. Насколько я знаю, вы состоите в родстве с одной из древних русских фамилий?

— Да, мастер. С родом Аминофф. Моя мать из них. Ее давний предок сдал Ивангород королю Густаву-Адольфу, за что и был пожалован шведским дворянством.

— Прекрасно. Вы ведь знаете русский язык?

— Да, мастер.

— Здесь манифесты нашего короля. Возьмите. — Стоявший выпростал из-под черного плаща сверток и передал молодому человеку. Тот принял и прижал к груди. — Они написаны по-русски. В них, наш король обещает всей нации московитов свою защиту и покровительство. Но, главное, возврат к старой вере. Нам кажется, что сейчас это самый болезненный для них вопрос. В обмен на это нам нужен бунт, который сметет с престола царя Петера. Недовольных его правлением вы найдете повсюду. Особенно он не популярен среди приверженцев старой веры, их называют раскольниками, и бывшими солдатами раскассированных[11] им полков — стрельцами. Через верных людей, которых вы найдете в Москве, в Немецкой слободе, вы распространите этот манифест. И помните! — глухой голос, раздававшийся из под капюшоны, усилился, — помните, что тот укол циркуля, что вы получили в сердце, при посвящении вас в члены нашей ложи, может стать и смертельным.

— Да, мастер. — голова стоявшего на коленях склонилась.

— И еще! Покажите мне ваши глаза! — мужчина поднял вверх свои белесые, почти бесцветные, с небольшой голубизной, глаза и посмотрел наверх. Глаз собеседника даже несмотря на прорези капюшона он видеть не мог. — Братству известно о вас все. — сказал, как пригвоздил.

— Господи, откуда? Они никогда ничего мне не говорили до этого. Значит все это время они знали? — Иоганн подумал и внутренне съежился.

— Если я говорю все, это значит все. Вы меня поняли?

— Да, — чуть слышно ответил.

— И если вам до сих пор палач не переломал все кости, не вырвал вам ваши детородные органы, сердце и печень, и не кинул это все на съедение собакам, то только потому, что вы нужны братству. — голос проникал под кожу. Иоганн почувствовал, как по спине покатились капли холодного пота.

— Идите и поторопитесь. Да поможет вам Бог! — из-под плаща показалась белая холеная рука с массивным древним перстнем. Мужчина припал к ней. Потом резко встал, повернулся и покинул комнату. Через несколько минут раздался топот копыт.

* * *

Собирали полки из охочих людей, рейтар бывших, детей стрелецких (но не стрельцов!), дворянских недорослей безземельных и казаков. Говорили сразу:

— Служба бессрочная!

Бежали многие. От побегов избавиться два способа изобрели. Сперва крест на руке правой кололи иглой и порохом натирали. Синий он получался, и на всю жизнь. По нему завсегда солдата беглого опознать можно. А во-вторых, указ вышел:

— Сбирать поручные круговые записки в поруку по 50 человек и привести их к крестоцелованию. А за сим давать деньги кормовые по 6 (денег) на день, всегда помесячно на сроки, без отсрочки, чтобы на то смотря, другие шли в службу.

С одной стороны деньги, как бы обещали, с другой, сотня глаз друг за другом наблюдала. Сбежит кто — оставшиеся в ответе будут.

Не только с армии бежали поначалу, но и в армию тож. Крепостные записывались, как прослышали про указ царский, что если своей охотой, то и их берут, барина не спрося. С тех деревень бежали, где особо лютовали помещики.

Поддъячий Леонтий Кокошкин про указ-то царский слыхал само собой. Но как заявился к нему первый беглый, Федька сын Иванов Прохоров, по сторонам испуганно озираясь, так и зачесались руки к поживе легкой. Вопросами засыпал:

— Ты откудова сбег-то? Кто барин-то твой?

Совсем оробел крестьянин.

— Львовы. Помещики. — лишь выговорить смог. Стоит, с ноги на ногу переминается, шапку мнет. Кокошкин сидит, властью упивается. Помолчал, размер мзды обдумал:

— Ты, вот что, мил человек, пять рублей найди и приходи сызнова. Так и быть определю тебя в полк какой-нибудь. А нет, так сам знаешь. Вернем, откель прибег. Иди, ступай с Богом, подумай. — Да откуда у беглого деньжищи то такие? Вышел из съезжей, света белого не видит. Куда идти-то? Назад, к барину? Запорет насмерть! Плачет.

А тут откуда ни возьмись — царь! Краем глаза увидал, что человек плачем исходит. Остановился, да спросил: кто, да что, да зачем. А тому и деваться некуда. Рассказал все. Как на духу. Казнят, так уж по царскому указу. А царь лишь глазом сверкнул и сказал что-то коротко свите своей. Смотрит беглый, солдаты из избы волокут подьячего, того самого. Да петлю веревочную тут же на воротах прилаживают. Раз! И повис Леонтий Кокошкин. Ногами задрыгал. А Федьку Прохорова тут же к докторам отправили, там, как лошадь осмотрели дотошно, и в полк фузилерный записали. Из крепостных — в служивые!

* * *

Как прослышал Андрей Сафонов про указ царский так сам и собрался. Матушка запричитала, но сказал ей твердо:

— Как батюшка мой служить мне надобно. Тем паче, что война объявлена. То долг дворянский.

— Отец-то твой голову сложил на службе энтой — рыдала мать.

— Знамо судьба была такая, матушка! Указ царский сполнять нужно.

— Так мужиков лучше отдадим. Заместо тебя. — удержать пыталась.

— Дозвольте барыня я с Андреем Дмитриевичем поеду. — вмешался Афанасий.

— А тебе куда ж? — к нему обернулся Сафонов. — Тебе лет-то сколь? А в царевом указе сказано, если токмо чуть больше тридцати.

— Ничего, старый боевой конь им дела не испортит. — усмехнулся Хлопов.

— Поезжай, поезжай, Афанасий. — ухватилась за последнюю надежду матушка.

Андрей выбрал время и с Наташей попрощаться. Горевала сильно девушка. Чуть не плакала. Обнялись они и расцеловались в первый раз. Прижал ее Андрей к груди широкой. Платок сбился. Зашептал горячо в ухо:

— Наташенька, свет мой, цветочек мой лазоревый. Люба ты мне больше жизни. Дождись меня, ласковая моя. Сердечко ты мое.

И она плакала, в плечо уткнувшись. Приговаривала, сквозь слезы:

— И ты люб мне очень. Никого и никогда не полюблю. Ждать тебя буду милый. Сокол ты мой ясный. А посмотри вот… — отстранилась, всхлипывая, — два платочка вышила. С именами нашими. Ты один с собой возьмешь, чтобы помнить всегда, а другой со мной останется. На, возьми.

— Ох, ты моя голубка. — взял платочек, поцеловал и за пазуху спрятал. Поднял Наташу на руки, закружился с ней вместе.

Глава 9 В начале славных дел

В конце января царь выехал в Лифляндию. С ним Меньшиков, мудрый Головин, хитрый Лев Кириллович Нарышкин — дядя родной царя, расторопный Гаврила Головкин — постельничий, переводчиком взяли Петьку Шафиров, башковитый и языки знает, даром, что дед его евреем крещеным был. В конвое 24 солдата преображенца. Встретились с королем Августом в местечке Бирта, неподалеку от Риги.

Торговаться пришлось. Хитер канцлер литовский и фамилия скользкая, рыбья — Щука. Заявил гостям высоким:

— Наша бедная Польша и так разорена войнами беспрерывными. По последнему договору с Россией мы лишились своих прежних границ. Не угодно было бы вашему величеству возвратить половину хотя бы. Хоть бы Киев один.

Петр взъярился было:

— Это как вернуть?

Канцлер испугался, что попросил много. Заканючил:

— Ну не Киев, а хотя б заднепровские городки — Терехтемиров, Стайки, Триполье, Стародубье…

Головин умный вмешался:

— Ничего уступить без совета с гетманом Мазепой нельзя. Его величество силою городки отнимать от Украины не будет. А пока переговоры поведем с гетманом, так и время упустим.

Курфюрсту саксонскому и королю польскому Августу не хотелось спорить. Больше всего он хотел прибрать к рукам Лифляндию. Житницу шведскую сделать своей. Но хоть что-то с России получить надо.

— Корпус дадим. Тысяч двадцать. Пороху — десять тыщ фунтов. И денег по сто тыщ в год. И так три года! — пообещали русские. На том и сошлись, что продолжать воевать будут вместе. По сему поводу напились зверски.

— Ивашку Хмельницкого праздновать будем. — объявил Петр. Польские магнаты переглянулись недоумевая. Чего вдруг русский царь вспомнил ненавистного им гетмана. Головин объяснил:

— Мы так Бахуса называем иногда. На русский манер. Мол хмельной или хмельницкий, все едино.

— А-а, — сказали паны. — тогда разумеем.

Пили, плясали. Опять пили. Царь все красавиц обнимал саксонских да польских. Лапать пытался в танце. Но больших вольностей не позволял. Корсеты проклятые мешали.

— О, герр Питер! — восхищались дамы.

Август бедный утром и встать не мог, а Петр на мессу пошел католическую. Как и не бывало ночи буйной. После опять продолжили. Август силой хвастался — тарелку серебряную в трубку сворачивал. Петр усмехнулся:

— Это что. Так и я могу. Ты б лучше шпагу у Карла свернул, а посуда что…

Три дня и три ночи пили. Август еле выжил. Еще два дня после отъезда русских прекрасная Аврора графиня Кенигсмарк сама меняла мокрые полотенца на голове своего короля, который не мог даже подняться.

* * *

Как вернулся царь, так без промедления восемнадцать полков пехотных и один старый стрелецкий (всего 20 тысяч) с князем Никитой Репниным пошли к Динабургу. Молодцевато топали.

Штейнау, саксонский фельдмаршал, смотрел на них одобрительно, когда пред ним выстроились. Все приметил:

— Хороши! Не более 50-ти забраковать можно. Ружья добрые у солдат — маастрихтские и люттихские. У некоторых заместо штыков шпаги. Особенно похвально, что при целом войске нет ни одной женщины и ни одной собаки.

И… разделил корпус русский. Оставив при себе всего четыре тысячи, а остальных отправил в сторону, на двенадцать верст. Строить укрепления на Двине.

* * *

Шведская армия простояла на зимних квартирах в Эстляндии. Карл лично занимался с солдатами. Тактику боя отрабатывал:

— Залп должен быть только один. Бегом, сомкнутым строем, пока не приблизитесь к противнику на расстояние, когда его можно будет достать штыком. И с этой позиции залп! С Божьей помощью из противостоящих солдат останутся в строю немногие. И сразу — в штыки!

Согласитесь, читатель, какой железной должна быть дисциплина среди наступавших шведов, чтобы под непрерывным огнем противника, на который отвечать нельзя, добежать до него и только тогда разрядить свои ружья. И броситься в штыки. И какой надо было обладать уверенностью в эффективности своего метода наступления!

Лишь в день, когда королю исполнилось девятнадцать, 17 июля 1701 года, они двинулись в направлении Риги. На противоположном берегу Двину стояла польско-саксонская армия фельдмршала Штейнау. Генерал Карл Магнус Стюарт, инженер-фортификатор знатный, обустроил переправу, и на глазах у изумленных саксонцев шведы быстро форсировали Двину. Вместо того, чтобы скинуть их обратно в реку Штейнау застыл на месте и изготовился к обороне.

Карл тут же выстроил полки и молниеносно бросил их на саксонцев. Через два часа было кончено.

Репнин, услышав канонаду, ждал каких-либо распоряжений от командующего армией. Но фельдмаршал спасался бегством. Репнин, не долго думая, развернулся и форсированным маршем ушел к Пскову. Его не преследовали.


— Отписать в Варшаву, — приказал Карл XII. — Пусть уберут из-под Августа трон польский!

Не тут-то было. Паны ясновельможные заупрямились:

— И чего король шведский распоряжаться вздумал? Нам плевать на Августа, захотим и сами скинем! Но без указов сторонних. У нас своя голова имеется!

— Сейм созывать надобно! Другого избирать короля! — раздались голоса чьи-то.

— Лещинского — заорали одни.

— Куда захудалого? И познатнее роды в Посполитой имеются!

— Собесского — выкрикнули другие.

— Кто там гавкает? Башки своей нет, так и не будет. Сам снесу! — Тонко сталь пропела из ножен извлекаемая.

И сцепились паны в схватке сабельной, смертельной.

— Вжиг! Вжиг! — только искры летели на мостовую булыжную. Рубились два пана бритоголовых, чубами потряхивая, в кунтушах добротных. Оба за вольность шляхетскую. Одному заплатили раньше, когда Августа выкрикивать надобно было. Он уж и забыл про то. Другому — ныне дали, чтоб орал за Лещинского. Но деньги, тоже как вольность шляхетскую преподнесли: «Кого хочу, того и изберу!» Вот и бились поляки насмерть.

Про поляков лучше всего Матвеев, посланник во Франции, сказал:

— Как бестии без разума ходят, не знают, что над ними будет. Хотят на коней сесть, только еще у них стремян нет, залезать непочему.


Карлу XII ждать не хотелось, пока панство разберется промеж себя. Нетерпелив король:

— Не согласились сразу — проучим. — И сомнения в сторону. — Дирекция на Польшу!

Внезапно посол Англии проснулся:

— Жестоко и несправедливо заставлять поляков свергнуть короля, которого они сами избрали. Кроме того, очень опасно давать народу возможность свергать своего короля!

Карл XII парировал молниеносно:

— Удивительно слышать сие от посланника государства, которое имело дерзость отрубить голову своему королю. Позволив себе такое, вы хотите меня упрекнуть в том, что я хочу лишить не головы, а короны государя, вполне достойного этого наказания.

— А Московия? — напомнил кто-то.

— От Пскова до Москвы шестьдесят шведских миль. Дороги ужасные. Край пустынный. Провианта для армии нет. — пояснили генералы.

— Скоро бунт там случиться. Русские сами скинут своего царя Петера, — добавил Пипер хитроумный. — Да, мой король, — вдруг вспомнил, — донесение от коменданта Нарвы поступило. От одного из перебежчиков, лифляндца Гумморта, что в личной гвардии царя Петера состоял, письмо перехвачено. Виниться теперь перед царем своим, и план укреплений Нарвы шлет ему.

— Повесить, как шпиона! Также мы поступим и с Паткулем подлым, когда разгромим поляков с саксонцами. Это он заварил всю кашу. Вперед, на Польшу!

Гумморта, кстати, повесили дважды. Шведы натуральным образом, за шею, а Петр приказал изготовить чучело и повесить его на Кукуе, в слободе Немецкой, где семья осталась бедного лифляндца. Сильно он огорчил царя своей изменой!

И шведы пошли на Польшу. В окрестностях Дерпта оставался полковник Шлиппенбах с 8 тысячами, в Ингерманландии полковник Кронгиорт с шестью. Да гарнизоны в Нарве, в Нотебурге, в Ниеншанце и Выборге с Кексгольмом.

* * *

В полк к князю Никите Мещерскому определили недоросля дворянского Андрея Сафонова. На Москве офицеров готовили, сами полки по низовым городам князь Голицын собирал. Командиров из русских назначили: Мещерского, Львова, Кропотова Семена, Мулина, Астафьева, Новикова, Жданова, Зыбина, Полуэктова и лишь один чужеземец затесался Дюмон.

Князь Никита Мещерский был в возрасте уже, до того в Новгородском стрелецком полку состоял. С Шереметевым вместе. Только не взлюбил его фельдмаршал будущий. Оттого полком ему не долго пришлось командовать.

Собрали недорослей дворянских в Москве, на подворье князей Мещерских. Кое-кто и из иноземцев присутствовал. Видно тож на службу определять. Всего человек пятьдесят. А набрать надобно десять капитанов, десять поручиков, десять прапорщиков (по одному на роту), одного поручика-квартирмейстера и одного адъютанта. Полковник был — князь Никита, подполковник сказали приедет, а маеор имелся. Он-то и вышел. Глянул строго, но весело. Лет ему сорок-сорок пять, на вид — воин бывалый. С сильным акцентом говорить начал, но по-русски. Перво-наперво к Афанасию Хлопову прицепился:

— А ты чего дед сюда пришел? Глуховат? Не расслышал, что молодых собирают?

— Это мой слуга! — Сафонов сразу заступился за него.

— Погоди, барин, я сам за себя постоять могу! — МакКорину (а это был, конечно, он) крикнул Афанасий, — Ты прежде чем лаять попусту, спытай меня!

— Спытай! — передразнил Дуглас, с интересом разглядывая крепкого старика. — когда я служил у испанцев, сказку они мне рассказывали. Один благородный идальго написал. Видели бы вы испанцев — закатил глаза, — они все сплошь благородные, хоть и католики. Так вот, был там, значит, у них рыцарь по имени дон Кихот, а у него оруженосец толстяк. Как звали, не помню. Толку от него было мало. Да, на осле ездил. Ты, случаем, старик не на осле сюда пожаловал?

— Все лаешься, — покачал головой Афанасий. — Нет, чтоб делом заняться.

— Делом, говоришь. — задумался шотландец. Согласился. — Ну ладно, выходи вперед.

Афанасий вышел из строя. Недоросли по сторонам раздвинулись, круг образуя.

МакКорин и Хлопов друг против друга встали. Роста одинакового. В плечах широки. Только разница в годках. Лет двадцать. А так даже похожи. Маеор палаш из ножен вытащил, Афанасий саблю.

— Татарская, что ль? — поинтересовался с усмешкой Дуглас.

— А сщас узнаешь! — Старик нанес первый удар.

— Вжых! — скрестилась сталь. Шотландец отбил. И завертелась круговерть. Афанасий рубил слева, справа, сверху. Напирал. Дуглас отбивал сначала легко. Частота ударов возрастала. МакКорин попытался сам перейти в атаку. Теперь Хлопов защищался.

— Вжых! Вжых! Вжых! — сыпались искры. Обманный выпад Дугласа. Отбит. Еще. Отбит. Афанасий сам хитрым приемом чуть не зацепил шотландца. Клинок искривленный у самого лица просвистел. Едва отразил его МакКорин.

— Стоп! — крикнул. Остановились оба. Запыхались. Пот градом катился. У Афанасия вся рубаха на спине взмокла.

— Довольно, старик. — шотландец исподлобья смотрел. Насупившись. Потом вдруг улыбнулся широко, все морщины расправились. — Хороший ты боец! Годен. Если еще и с конем обращаться умеешь…

— Доводилось! — Афанасий тоже улыбался. — Через всю Россию. До самого Китая и обратно верхами проехали. Да и там с манжурами повоевать довелось. А они, скажу тебе, конники знатные.

— До Китая? — удивился Мак Конин. — Слыхать слыхал про такой. Где-то на краю света, сказывали.

— Во-во. Только не света, а России.

— Ну так это оно и есть! Ладно, старик, годен! — маеор палаш в ножны закинул. — А что твой идальго, тоже так умеет? Научил поди?

— Опять лаешься? — укоризненно сказал Афанасий. — Слова какие-то басурманские говоришь.

— Да, нет. — махнул рукой маеор. И пояснил. — Идальго это дворянин по-испански. Я тоже идальго. Я никого не оскорбляю. Не имею такой привычки. Просто я люблю логические рассуждения, которым меня научили в одной духовной школе. А поскольку я служил во многих армиях, которыми командовали и протестанты, и паписты, то помимо воинских искусств, знаю еще много разных языков. Ну так, что, старик, как нам быть с твоим… — Дуглас замялся, подыскивая слово, — подопечным?

— А ты спытай его? — невозмутимо ответил Афанасий.

— Нет, — покачал головой шотландец, — мне и тебя хватило.

К недорослям повернулся. Нашел Сафонова глазами. Потом на соседа его посмотрел. Ничего мальчишка. Крепкий такой, высокий. Глаза серые смотрят прямо. Без страха.

— Ты кто? — пальцем ткнул.

— Петр Иванов сын Суздальцев. Сын дворянский. — ответил.

— Хорошо, сын дворянский. Вот и сразись с товарищем своим боевым, что рядом стоит. Только предупреждаю, без крови! Как скажу: «Стоп!», значит: «Стой. Где стоишь!». Понятно?

— Да! — ответили разом.

Начали. Снова сталь схлестнулась смертоносная. Петька рубил с азартом, наступал, Андрей больше отбивался. Но ловко. После сам принялся наносить удары. Шотландец с Афанасием любовались бойцами. Старик переживал, понятно, за барина своего. Сцепились рукоятями.

— Stop! — прозвучало.

— Ты хорошо дерешься! — прошептал Петька, тяжело дыша.

— По-моему, ты лучше. — отвечал Андрей, тоже запыхавшись.

— Не думаю. Сдается, ты бы победил, не останови он нас!

— А мне думается, ты! — расцепились.

— Ну вот, испытали. — заключил маеор. — Оба годятся. Ладно, вы покамесь отдыхайте, займусь остальными.

Так и записали в полк и Петра Суздальцева и Андрея Сафонова. Поручиками. А Хлопова, буде он не сын дворянский, в вахмистры назначили.

Всем быстро переодеваться приказали… Кафтаны выдали однобортные синего цвета. Застегивается у пояса. А пуговицы позолоченные. Под ним камзол лосиный носят, без воротника, узкая оторочка красного цвета, подбит, как и кафтан красным. Рубашка белая. На шее бант белый крестом повязан. Сапоги с раструбами. Штаны лосиные на три вершна пониже колен пуговицами медными застегивались. Шпоры медные. Для пешего строя — башмаки дали и чулки зеленого цвета. На голову черная шляпа с позументом по краям и перья, плюмаж называется. Епанча темнозеленая карамзеем подбита, на крючке медном, с воротником и капюшоном небольшим. Длиной до колена. У всех волосы длинные. Шарфы выдали трехцветные. У обер-офицеров серебряные с позолочеием, у маеора и других, кто постарше чином — с золотом. Шарф велено носить через правое плечо, завязывая кисти у темляка.

Сабли отобрали, заместо них шпаги дали. Седла приказали немецкие одеть. Афанасий погоревал, да сбегал на улицу, кому-то старые седла продал быстро. Не пропадать же добру. А так два рубля барину отдал. На седле два пистолета крепятся. В чушках. Хлопову еще и фузею выдали, а к ней лядунку с зарядами.

— Бередейка, по-старому. — догадался. Все это на широких ремнях положено на спине возить. Офицерам протазаны выдали.

— Как бердыш стрелецкий! Иль алебарда по-иноземному. — пояснил опять Афанасий. — Токмо зачем она вам?

— Для строя парадного! — подсказал Мак Конин. — не только ж воевать, но и парады учинять будем. Караулы разные. Салютовать им можно, равно, как и шпагой. А пока пусть в обозе валяются.

Андрей с Петром с того самого поединка пробного и подружились. Все время вместе. Хоть внешне и разные, а посмотришь — похожи чем-то. Щеки — что твоя малина, в глазах огонь соколиный. Только шляпы по-разному надели. Андрей ровно, а Петька заломил на бок, сказывалась буйная головушка. К Суздальцеву старшему ездили вместе. Тот расчувствовался. Обнимал обоих. По очереди. Рука-то одна. На Петьку не ругался больше. Просидели весь вечер за столом. Иван Федорович про поход Крыский рассказывал. Про бои с татарвой дикой. Как узнал, что полком князь Мещерский командует, обрадовался. Все говорил:

— Ты, Петр, князю Никите кланяйся. Мол, от Ивана Суздальцева, сын, соседа вашего.

Петка звал:

— Пойдем с девками попрощаемся. На войну никак уходим.

Андрей уклонился.

— Ты уж сам.

— Зазноба что ль есть? — улыбнулся по-доброму.

— Есть. — сознался.

— Ну и ладно. А я не встретил такую еще. А вот девок просто люблю. И они меня.

Пойду один. Не обессудь.

— Не буду. — засмеялся.

Командира, наконец, увидали, князя Мещерского. Пожилой такой, сморщенный. На ногу одну все припадает. Стрелой татарской тоже ранен был в Крымском походе. Но не злой. Скорее добродушный, хоть и требовательный.

В марте в путь тронулись. До Новгорода дошли, там и с драгунами своими встретились. В основном из ярославских набраны. Стало их в полку теперь 1064 человека. Всех на десять рот разбили. Знамена выдали. Девять черных и одно белое. У Суздальцева ротным командиром был Матвей Неелов, из начальников рейтарских, кроме того, прапорщик к ним назначен Дмитрий Чичагов, из недорослей дворянских. Андрей попал в роту капитана Шишкова Леонтия, тож из рейтар, прапорщиком Федор Костюрин из драгун старых полков. Ну и вахмистром при их роте был, как сказано уже, Афанасий. В других ротах офицеры были, как русские, так и иноземцы. Капитаны Никифор Львов, Петр Гурьев, Иван Бабарыкин с братом Михаилом — поручиком, Петр Ярославов, поручик Иоганн Фредберг, капитан Карл Галант, и другие. Иноземцы сразу как-то непонравились. Ну кроме Дугласа, конечно. Он почти что свой. Остальные держались особняком. Все больше промежь себя толковали.

Драгуны одеты были также, как и офицеры только попроще. Да и мундиры все разномастные. Какая была материя — из такой и шили. У кого красный кафтан, у кого зеленый, у кого синий. Так разномастные и стояли. Лошади в большинстве своем невысокие, на татарских похожи. Это Афанасий опять же сказал. Они снова с Мак Кориным поспорили:

— Андалузская, сиречь, испанская лошадь самая хорошая. Высокая, с головой красивой, шея длинная гибкая, тело мускулистое, неутомимая. — доказывал шотландец.

— Что с того. — Афанасий был невозмутим, — возьми вот бахмата. На вид нескладная, некрасивая, а сотню верст проскачет. И отдыха не надо.

— А липпицианская? — горячился шотландец.

— Какая?

— Ну помесь испанской с неаполитанской и арабской. Вывели в Австрии. Чуть горбоносая, шея красивая, ноги сухие и сильные, копыта отличные, а тело такое мускулистое, что каждое сухожилие видно!

— Ну и что с того? Вот пускай там и ездят. А татарские лошади, что плохи? Ну рост подвел. Боле 2 аршин и 4-х вершков не бывают. Но крепки, как железные.

— А мекленбургские? Серого цвета? А ганноверские? Беленькие, как молоко, или изабелловой масти, как олененок? — выходил из себя шотландец. — А мой Зигфрид, наконец? Чистокровный голштинец! Рост, красота, шея лебединая, грудь широкая!

— Да хорош, хорош он у тебя! — успокаивал его старик. И добавлял ехидно:

— А семь-восемь часов без отдыха и кормежки скакать сможет? — видя, что Дуглас сейчас взорвется, останавливал вопросом: Какие еще знаешь?

МакКорин остывал, вспоминал:

— Английские. Но так себе. Горячи больно и неповоротливы. Фризские, голландские то есть, еще есть. Но те для карет более подходящи. Да, разные бывают. — замолкал маеор, устав от спора.

Борис Петрович Шереметев, как увидел князя Мещерского, обозлился. Что за кошка меж ними пробежала и когда, то неизвестно. Только отписал сразу Шереметев царю:

«Князь де Никита Мещерский страдает сухотной болезнью. Хоть и добр сердцем, но не его это дело — полком командовать. Хочу иноземца Клауса фон Вердена командиром полка видеть».

Петр отмахнулся:

— Князь Никита такой же как другие. Ничего не знает. Зато помощник у него знатный, маеор шотландский.

И все тут. Плюнул в сердцах Шереметев, приказал полк в Порхов увести и там эволюциями заниматься. Для надзору за всем назначен был барон курляндский Карл Эвальд Ренне, только на службу русскую принятый.

Как ни настаивал МакКорин, все учения производились только в пешем строю. На драгун смотрели все, как на пехоту, на коней посаженную. Зато артиллерию придали — целых три пушки с бомбардирами. В строю полк выглядел поначалу даже красиво. Командир, князь Мещерский впереди, за ним вице-полковник Кутузов, трубачи конные. Трубы у них длинные медные с суконными занавесями, напоминавшие библейские.

— Зачем? — спросил Андрей у Хлопова.

— То трубы ратного строя. — пояснил старый воин. — Сигналы разные подавать. В атаку, аль назад возвращаться.

Интересно все было. Каждый день что-то новое познавалось. Только не все так гладко получалось, как хотелось.

* * *

А в крепости Мариенбург, что на старой Юрьевской дороге стояла, от Пскова на Дерпт нынешний, жил пастор Глюк. В общем, факт для истории российской согласитесь незначимый. Если б не одно обстоятельство. С детства жила у него сирота деревенская Марта по фамилии Скавронская. Из крестьян ливонских. Пожалел когда-то девку пастор:

— Пропадет ведь! Иль шведы себе на забаву заберут, иль с голоду подохнет.

Взял себе в услужение. Пастор небольшой двор держал постоялый. Руки рабочие всегда нужны. Не ошибся он в Марте. Старательна была и трудолюбива. За постояльцами убирала, стирала, гладила, шила. Готовить умела хорошо и вкусно. Сама девка роста невысокого, коренастая такая. Не красавица, но и не уродина. Лицо круглое, глаза большие, правда, нос курносый слегка портил, зато фигура была отменная. Не по годам развитая. Грудь полная и бедра широкие. Заглядывались на нее постояльцы. Это и заботило пастора. Имел он подозрения, что и служанка его не прочь вечерком заглянуть то к одному, то к другому. Тут и война началась.

— Замуж выдать надобно девку! А то по рукам пойдет. — решил пастор и сам жениха ей присмотрел. Трубача гарнизонного Иоганна Краузе. Веселый такой был парень. Да и Марте смешливой он приглянулся. Повенчал их быстренько пастор. Стали жить они вместе. Что из этого вышло, о том речь далее пойдет.

Глава 10 По отношению к врагу все дозволено!

— Чинить промысл над противником, не вступая с ним в генеральную битву, и действуя против него партиями. Истощать, разорять и жечь! К врагу все дозволено. — гласил приказ царя. Этому и следовали, дабы конфуза нового не было. Шарахались по сторонам. Наскочут исподтишка, пограбят и назад. Остерегались шведа! Это было то, что потом историки назовут «нарвским синдромом». И еще б не испытывать:

— Вона, Корсаков напал на шведа подле мызы Рыуге. Их всего то тыща с небольшим было, а наших почти четыре. Так еле ноги унесли.

Но шведам тоже нелегко было. Шлиппенбах вторгся один раз шестью ротами с рекогносцировкой. Да под Печерским монастырем отбит был с уроном. Задергали шведов набегами. Особенно казаки малороссийские постарались. Их гетман Мазепа по приказу царя прислал. Шереметеву в сикурс. Ох и не любил же их боярин.

— Дикие они и к бунтарству склонны! — говорил презрительно.

Вольность казачья по нему так всегда мятежом припахивала. Притеснял, как мог. То провиант, для казацких полков заготовленный исчезал таинственно, то лошадей отбирал, коли потребность была. Казаки роптали, а злость свою на обывателе вымещали. Ладно б на чужой земле, чухну всякую, так от голода и на своих православных обрушивались. Кровное отбирать начали у мужиков. А те — за вилы!

Полки драгунские только по названию к кавалерии относились. На них не иначе смотрели, как на пехоту с лошадьми. Все Ренне постарался. Сколько их, проходимцев со шпагами болталось по Европе в промежуток временной между войнами наследственными. От пфальцской до испанской. Вот и барон курляндский пролез на службу русскую, да морочил голову поначалу. В кавалерии толка-то не знал. Хотя, по правде сказать, офицер был не плохой. И храбрый. Но…лошадей приказывал сбатовать за шеренгами драгунскими и…

— Никаких экзерций конных. Одни пешие! Стрельба плутонгами, по командам. — и поехали:

— К заряду!

— Открой полки!

— Вынимай патрон!

— Скуси!

— Сыпь порох на полки!

— Закрой полки!

— Обороти фузей!

— Патрон в дуло!

— Вынимай шомпол!

— Прибей заряд!

— Шомпол в ложу!

— На плечо!

— Взводи курки!

— Прикладывайся!

— Пали!

— Курок на первый взвод!

— Закрой полки!

— На плечо!

— К ноге!

Пятнадцать команд полагалось дать до производства одного выстрела!

Но были и такие, как Дуглас МакКорин. Правда, он теперь просто Корин назывался. Писарь раз ошибся и не написал полностью. То ли по невниманию, то ли по лени, но этим многие писцы страдали. Стал наш шотландец именем покороче. Поначалу путаница даже возникла. Особенно с жалованием. Ну тут Дуглас так разорался, что все выдали и сразу. А на фамилию новую он плюнул. Лишь бы платили. Пока Ренне торчал в полку, он и не вмешивался. А как уезжал курляндец, на конь сразу сажал всех. Эскадронное учение проводил.

Тут другая беда приключилась. С кормами совсем худо стало. Пока на травах сидели, куда не шло, а как началась осень промозглая, хоть караул кричи! Край-то разорен весь. Что в своих, что в чужих пределах. Приказано было идти пешими, а лошадей в поводу весть. Да, хоть верхом, хоть нет, все едино, лошадь не человек, долго терпеть не будет. Упала обессиленная — встать не заставишь.

Шотландец извелся весь. Голштинец его, Зигфрид, одним сеном сыт не будет. Ему овес подавай отборный! А где взять-то?

Исхудал конь. Ребра торчали. Хоть офицерским лошадям прокорм в первую голову отдавали. А драгунские падали. Одна за одной.

— Если б был приход неприятеля, то отпора дать не на чем! — отписывал Шереметев царю.

Пока на травах сидели, один раз выступили таки против шведа. Шереметев своего сына Михаила отрядил с одиннадцатью тысячами войска. Разгромили они шведский отряд возле мызы Ряпиной. В шестьсот человек целых! Но удача, что не говори.

А вот полковнику Корсакову не повезло. Отбили их шведы с уроном значительным. В газетах европейских все приукрасили, будто русских было почти сто тыщ. Карл XII на радостях прислал Шлиппенбаху патент на чин генеральский. Тот вздохнул тяжко, бумагу королевскую почитав:

— Оно, конечно, приятно. Токмо лучше бы его величество тыщ семь-восемь солдат прислал. — понимал швед, что силы русских растут, а его тают.

Петька Суздальцев и Андрей Сафонов ходили с полком под Ряпину мызу, где первый раз в бою участвовали. Все было бестолково. Навалились нахрапом и взяли.

— Что за война такая?

— Сам не пойму!

К зиме пришел таки обоз провиантский. Подкормились. Шереметьев, узнав, что Шлиппенбах выдвинулся вперед, к монастырю Печерскому, решил снова промысл учинить.

Помолясь, тронулись! Впереди полки драгунские, позади пехота топает. Посередь пушки везут. Шлиппенбах встал лагерем у деревни Эрестфер. Полк рейтарский с майором Ливеном вперед выдвинул. С ними сперва и схлестнулись драгуны. Да удачно! Опрокинули, за речку прогнали. Первый раз, почитай, в конном строю в атаку ходили. Шлиппенбах отступил, два полка с пушками на другом берегу речки оставил. Тут уж драгуны спешились, подождали покудова пехота подтянется. И прорвали дефензиву шведскую. А после, не останавливаясь, и основной лагерь взяли шведский. Шлиппенбах ушел.

— Слава Богу! — сказал царь, узнав о виктории первой, — мы можем, наконец, бить шведов!

Так и новый, 1702 год наступил. Крепчали в боях полки драгунские. Сплоченнее действовали. Мак Конин поднатаскал своих, хоть немного конный строй понимать стали. Если б не беда вечная с кормами конскими, все б ничего. Князя Мещерского съел таки Шереметев. Добился своего. Перевели их командира к Новикову в полк, вице-полковником. А к ним князя Волконского Григория Ивановича назначили. Только он воеводой сидел в Козлове и на войну ехать не спешил. Оттого полком командовал по-прежнему вице-полковник Кутузов. Спокойный и рассудительный. Потерь боевых в полку не было.

Летом вновь на шведов двинулись корпусом тридцатитысячным. У местечка Гуммельсгоф дело имели, для оружия русского славное. Вновь Шлиппенбаха разгромили. Поначалу шведам удалось опрокинуть три полка русских — Кропотова, Полуэктова и Вадбольского, даже несколько пушек было потеряно. Но после оправились, Шереметев сикурс прислал, откинули шведов. А уж затем, когда весь корпус подтянулся, разгромили шведов.

Началось разорение края. Во все стороны были отправлены крупные партии конные. «В полон взяли мужеского и женского пола несколько тысяч, а скота с 20 000, кроме того что употребляли в пищу». — доносил Петру Шереметев. За заслуги его царь вознаградил достойно — фельдмаршалом сделал и орден Андрея Первозванного пожаловал. А всем офицерам по медали выдали золотой, солдатам по рублю серебряному.

К утру, 14-го августа корпус Шереметева вышел к Мариенбургу. Средневековая крепость темнела неприступной громадой, занимавшей весь остров посреди темных вод озера. Длинный деревянный мост, покоившийся на каменных опорах, был заранее разрушен на сотню саженей.

— Да уж дал, Господь, нам испытание, — задумчиво произнес Шереметев, осмотрев позицию. Драгуны с солдатами вовсю уже трудились лопатами. Неделю траншемент возводили. Помогали бомбардирам устанавливать мортиры и пушки.

— Долга осада будет. У гарнизона и пушек небось и припасов хватает. Да и людишек там тысячи четыре или около того. Комендант монастыря Печерского Корсаков писал прошлый месяц, когда они вылазку к нему делали, так ему языки показали.

— Не допустима осада долгая, ваше превосходительство — полковник фон Верден заметил. Шереметев обернулся — почему мол.

— Мои драгуны округу всю уже обшарили. Верст на тридцать корма все потравлены. Все выжжено шведами. Лошади опять стали худы, половина драгун и так уже пеши. Люди обесхлебили в конец. — разъяснил.

— Одним шведским мясом питает Бог… задумчиво сказал фельдмаршал. Шляпу снял, почесал лысину под париком. Прищурился:

— Значит, брать будем. Фон Верден.

— Да, господин фельдмаршал!

— Прикажи всем полкам драгунским плоты рубить. Там и там. — Рукой показал слева и справа от моста разрушенного. — Как настроим, так и начнем. С Божьей помощью.

Весь день и всю ночь стучали топоры. Офицеры прохаживались, за работой приглядывали. Суздальцев с Андреем примостились на лодке перевернутой, что на берегу валялась. Переговаривались.

— Первый штурм у нас с тобой. Крепость-то какая. Стены высоченные. Как взбираться будем? — разглядывал Сафонов силуэт туманный, горой из воды выступавшей.

— Не боись, Андрей, справимся, как нибудь! — отвечал Петька, хотя и сам настороженно всматривался.

— Да не боюсь я, просто понять не могу, как заберемся то.

— По лестницам, барчуки — Афанасий подсел. — Вона видите, я рубить приказал.

— А они ж, шведы, палить небось будут? — Петька не выдержал.

— Вестимо, будут! — согласно кивнул. — И дрянь какую-нибудь выльют на голову!

— Главное, чтоб за шиворот не натекло! — громкий голос сзади раздался. Дуглас МакКорин подошел незаметно. Поручики встать хотели. Рукой махнул, мол, сидите. А Афанасия согнал. Не по чину. Сам уселся. Замолчали все. А глаз-то не оторвать от твердыни каменной.

Часа в два по полуночи густой туман пролег по темным водам озера. Башни замка как будто поднялись в воздух и неторопливо плыли, стоя на белом облаке. Огни на башнях сливались со звездами. Драгуны наскоро перекусывали. Хлопов к лошадям сбегал, достал из необъятной торбы, что всегда была приторочена к его седлу, краюху хлеба, и разделил на троих. Зажевали. Суздальцев толкнул плечом Андрея:

— Давай вместе держаться, как к стенам доберемся.

— Давай! — шепотом согласился.

Генерал-адъютант пробежал от фельдмаршала. Приказания отдавал командирам полков.

— Знать, начнем сейчас! — заметил Сафонов.

Петька перекрестился молча. Все пришло в движение. Плоты тихо спускали на воду, грузились осторожно. Что-то звякнуло. Афанасий обернулся резко, кулаком кому-то погрозил в темноту. Поплыли. Весла самодельные кошмами обвязали, на уключины масла постного не пожалели. Лишь бы не скрипнуть! Жизнь то дороже.

— Коли крепость возьмем быстро, все припасы опять к нам вернутся. А коли убьют, так покойному ничего боле и не потребуется. — пояснил еще вечером свою расточительность прижимистый Хлопов.

Подплыли тихо. На песок выбрались. Возле самых стен улеглись. Маеор рядом оказался:

— Успели, слава Пресвятой Богородице! — шепнул еле слышно.

— Чего успели — не сообразил Суздальцев.

— Сейчас поймешь, поручик. — последнее слово Дугласа пропало в орудийном грохоте. Разом открыли огонь все русские батареи. С треском врубались ядра в каменные стены. Разрывались, кроша монолит вековой. Драгун под стенами залегших осыпало крошкой каменной. Порой и глыбы валились.

— Головы береги, головы! — старался перекричать гром канонады шотландец. И руками скрещенными показал: Вот так! Вот так!

— Руку иль ногу придавит еще живым остаться можно — кричал он теперь в ухо Сафонову, — а башку разнесет, никакой лекарь не поможет. Давай, делай как я! — пистолет со шпагой поднял вверх над головой.

Уши уже болели от залпов орудийных, рот забивался пылью каменной, а все не смолкало. Где-то справа посыпался камнепад целый. Закричал кто-то пронзительно и смолк тут же разрывами заглушенный.

— Есть! Получилось! — проорал в ухо Сафонову маеор.

— Что получилось? — выплевывая пыль каменную, кричал в ответ поручик.

— Стена рухнула — лезвием шпаги показал.

Вдруг все стихло. Шурша срывались со стен последние обломки, медленно оседала пыль.

— Встаем, быстро! — МакКорин вскочил сам, рукой, что со шпагой, шляпу сорвал с головы, пыль ей быстро стряхнул с себя, оглянулся. Встают ли?

— Быстрее, черти — зарычал, видя, что драгуны медлят. Суздальцев и Сафонов тоже вскочили. Отряхнулись. На маеора смотрели. Что дальше-то?

— За мной! — побежал вправо вдоль стены. Поручики с драгунами за ним. Шагов через двадцать открылся пролом в стене. Неведомая сила обрушила огромный кусок каменной кладки, похоронив под своими обломками нескольких драгун. Их руки-ноги, куски мундиров торчали из под развалин.

МакКорин легко запрыгнул и исчез внутри. Поручики прыгнули за ним. Сзади уже забирались драгуны. Внутри был темный казематного типа коридор, уходивший влево и вправо от пролома. И тут и там валялись мертвые солдаты.

— Шведы, — догадался Андрей, хотя мундирами они ничем не отличались от русских. Где-то в стороне прогремел выстрел и первым на звук рванулся Суздальцев. Андрей замешкался слегка и его уже обогнали драгуны. За поворотом коридора он увидел шотландца дерущегося на шпагах с каким-то шведом. Еще с десяток неприятелей пятилось по коридору, поднимая ружья. Грянул нестройный залп. Пули просвистели так близко, что Сафонов даже ощутил их горячее дыхание. Не задело, а вот двое его драгун повалились со стоном. Маеор не замечая ничего продолжал рубиться. Его противник был неплохой фехтовальщик, но Дуглас напирал и прижимал к стене. Суздальцев пролетел мимо дерущихся и выстрелив из пистолета положил одного из шведских солдат. Отшвырнул ненужное теперь оружие, подскочил к ним с одной шпагой. Шведы ощетинились штыками. Отбил первый выпад, второй, ударил сам. Андрей в несколько прыжков оказался рядом. Откуда-то сзади раздалось несколько выстрелов. Два или три шведа упали.

— Наши! — догадался Андрей и чуть было не прозевал удар штыка. Шпага была отведена в сторону, еле отбил пистолетом. Нападавшего достал Суздальцев своим клинком. Швед пошатнулся и рухнул вперед. Но тут другой сделал выпад и Петька не успел отскочить. Изогнулся лишь, уворачиваясь. Длинное лезвие скользнуло по боку. Андрей выстрелил в упор. Солдата отбросило в сторону.

— Бей! — послышался рев Дугласа сзади. Маеор, отталкивая поручиков, проскочил вперед. За ним в бой ворвались драгуны. Коридор заканчивался. Шведы пытались скрыться за тяжелой дубовой дверью, но это удалось сделать лишь одному. Остальных примкнутыми багинетами драгуны прижали к стене. Шведы побросали оружие. Все остановились, тяжело дыша. Сильно пахло порохом и теплой кровью. На зубах противно скрипела пыль. Сафонов оглянулся и увидел убитого им шведского солдата. Он лежал, безжизненно оперевшись плечами о стену. Голова свалилась ему на грудь. Выстрел в упор разворотил весь живот, и последним движением умиравшего было придержать выпавшие оттуда сизые окровавленные кишки. Сафонов отвернулся, и его вывернуло. Остальные, остывая от пыла драки, тоже отводили глаза в сторону, стараясь не смотреть на мертвецов. Сдавшиеся в плен шведы испуганно столпились в углу. Где-то снаружи забил барабан.

— Капитуляция! — потряс окровавленной шпагой маеор. — Пошли. Гарнизон сдаваться будет.

Тут только Андрей заметил, что Суздальцев побледневший за бок держиться.

— Что с тобой? — к нему кинулся.

— Да вот, — морщился от боли, — зацепил таки меня, проклятый. Кабы не ты… добил бы меня он. Спасибо!

— Ты, что, Петр, да если б не ты, меня б другой бы добил!

— Ну значит, оба мы хороши. — рассмеялись. Лица все в пыли да копоти, а глаза счастливые. Петька правда охнул и отшатнулся к стене. Сквозь пальцы к ране прижатые кровь так и сочилась.

— Давай-ка, помогу лучше. Выбираться отсюда надо. — Андрей обнял товарища и бережно поддерживая повел назад к пролому. Тут и Афанасий вынырнул откуда-то.

— Господи! Ну наконец, то. Нашел таки! С ног сбился искамши. А они вот где. Ну, слава тебе, Господи, живы оба. Что с тобой, барин? Бок зацепило? — осмотрел бегло, — ничего, вскользь прошло. Заживет до свадьбы вашей, — все говорил и говорил Афанасий. Изволновался весь. Испереживался за молодых поручиком, — мы еще погуляем на свадьбах-то ваших. Эх и погуляем! — а сам уже принял от Андрея истекавшего кровью Суздальцева, и на руках, как дитя малое сам вынес из крепости. Там на плот опять сели и быстро быстро к берегу.

Гарнизон капитулировавший выходил из крепости. Впереди барабанщик, за ним комендант и солдаты. По бокам их русские драгуны оцепили. Все на плоты грузились.

Шереметев на берегу поджидал. Полковник шведский на берег вышел, церемонно откланялся и шпагу свою передал фельдмаршалу. Капитуляция выглядела почетной, оттого Шереметев намеревался отпустить гарнизон шведский без позора. То есть с оружием и знаменами.

За гарнизоном и жители выбирались из города. И вовремя! Капитуляция капитуляцией, но кое-где еще гремели выстрели. Дело обычное! В пылу драки не все слышали бой барабанный, означавший решение коменданта сложить оружие. Или не захотели исполнять приказ.

Артиллерийский прапорщик Вульф со штык-юнкером Готшлихом, а с ними и солдат несколько в главной башне закрылись. Отстреливались отчаянно.

В бойницу выглянув после очередного выстрела, юнкер заметил, что гарнизон строится и ворота открывает.

— Сдаваться решили! — крикнул Вульфу.

Прапорщик побледнел сильно, рванулся к отверстию в стене. Сам убедился. Заскрежетал зубами от злости:

— Предатели. Слушай мою команду! — к защитникам башни повернулся. — Будем биться до конца, присяги не нарушая. Кто отступит, или в плен запроситься, расстреляю сам. Собственной рукой. — Все молчали.

— Значит, согласны. — Понял Вульф. — Тогда за дело.

Башня держалась еще полчаса. А потом все кончилось. Патроны иссякли. Все посмотрели на командира. Взбудораженный мозг Вульфа искал выход.

— Подвал! — его осенило. — Там весь пороховой запас крепости. Надо его подорвать!

— Мы взорвем погреба! Лучше погибнуть в бою, чем умереть страшной смертью в плену у русских варваров. Живыми они нас не оставят. — он оглядел свой маленький гарнизон. — Или вы предпочтете медленно умереть, будучи на кол посаженными, как эти азиаты поступают по обыкновению с пленными. — Откуда Вульф это взял? Но подействовало. Отказавшихся не было. Тогда он разбил единственный уцелевший фонарь, вынул фитиль и шагнул вниз.

Крепость потряс ужасный взрыв. Все стоявшие снаружи присели от страшного грохота. В центре Мариенбурга блеснул огненный шар, главная башня покосилась, на мгновение всем показалось, что она подпрыгнула, а потом стала медленно оседать, разваливаясь на куски и погружаясь в облако черного дыма от сгоревших порохов. Во все стороны полетели обломки.

— Это ваша капитуляция? — взбешенно обратился к коменданту Шереметев, пальцем в крепость взорванную тыча. Тот смог лишь пожать плечами. Мол, я сделал, что мог.

— Всех в плен. Условия капитуляции меняются. Город разграбить. Никому и никакой.

Шведов быстро взяли в кольцо и приказали положить оружие. Они и сами были ошеломлены происшедшим. Повиновались безропотно. Русские снова устремились в город. Тащили оттуда всех и вся, кто и что уцелело после взрыва.

«В плен мы взяли коменданта, 29 офицеров, 375 солдат, 546 чухны и латышей, кроме 500 розданных разным ратным людям». — писал Шереметев в донесении Петру.

Куда делся муж, Иоганн Краузе, во время русского штурма, Марта и понятия не имела. Вытащили ее за руки из подвала пасторского дома какие-то драгуны. В лагерь приволокли, как и других женщин. Позабавились вечером пьяные, ну да не убили главное. Остальное дело поправимое. Не убудет с меня — думала про себя Марта. Освоилась она быстро в лагере русском. Готовить драгунам начала, да они и не озоровали больше. Капрал на нее глаз положил, остальным сначала кулак показал огромный, потом водки выставил. Забыли про нее драгуны, с другими женщинами утешились, благо кроме Марты еще многих взяли. Некоторых офицеры отобрали у них сразу. Для себя. Те не прекословили. Но Марте повезло не сразу. С капралом жизнь была не сахар. Бил частенько, оттого что по-русски не понимала:

— Дура чухонская! — ругался. Груди тискал больно ручищами своими, но терпеть можно. А через пару дней на глаза попалась Марта генералу незнакомому. Тот оглядел ее внимательно, глазами ощупал всю, покуда капрал навытяжку стоял перед ним, достал рубль серебряный, брезгливо морщась, отдал солдату и приказал, в Марту пальцем ткнув:

— Ко мне отведешь!

Так она попала к Боуру. От него к Шереметеву. Фельдмаршал был староват уже и уступил ее Меньшикову. Марта совсем освоилась жить среди русских. Прислуживала за столом, рубашки стирала и гладила Александру Даниловичу, а по ночам ублажала. Пышные формы, остроумие и покладистость Марты пришлись по нраву денщику царскому. Но и не ему одному. Сам Петр Алексеевич навестив как-то любимца своего, обратил внимание свое государево на смазливую и остроумную, грудастую и с крепкими бедрами, служанку. И позвал, как водиться к себе в спальню. Какое-то время они делили ее на двоих. Покуда Петр не решил:

— Я, Алексашка, заберу у тебя Марту. А тебе повелеваю про нее забыть. И жениться …на Дарье Арсеньевой. — Сестры Арсеньевы Варвара и Дарья были неразлучные походные спутницы царя, впрочем, как и Меньшикова. Только Варвара была некрасивая, но умная, а Дарья легкомысленная, но красавица.

Так Марта Скавронская, крестьянка ливонская, перешла к царю. Крещение приняла православное. Екатериной назвали. Ну, а дальше, читатель и так все ясно. Императрицей стала.

Глава 11 Враг внешний, враг внутренний

Покуда Шереметев Лифляндию разорял, тем же самым Апраксин в Ингрии занимался. Правда, получил по шее Петр Матвеевич от царя за усердие чрезмерное.

— По указу твоему прошел я рекой Невой до самой Тосны, все разорил и развоевал от рубежа верст на сто!» — доносил Апраксин царю хвастливо. Ни что и услышал:

— Дурак! То земли ныне наши будут. Негоже свое разорять. Угомонись!

Сам Петр с двумя фрегатами и пятью гвардейскими батальона прошел от Архангельска до Повенецкого погоста на севере Онежского моря. И пушки и фрегаты все на горбу тащили. Затем уж Свирью на Ладогу вышли. Соединившись с Апраксиным приступил к осаде Нотебурга — древней русской крепости Орешек. На свои полководческие таланты не надеясь Шереметева вызвал. С ним и взяли Нотебург. Приближалась весна 1703 года, ставшей точкой отсчета Великой Российской Империи. Этот год, ознаменованный основанием Санкт-Петербурга, означал наступление новой эры Русской Истории.

Взяли Копорье и Ямбург. В последнем Петр приказал заложить сильную крепость, для прикрытия будущей столицы со стороны Эстляндии. Под власть России возвращались старые новгородские земли.

Жадно вдыхал царь свежий ветер морской. Стоял, широко ноги раздвинув, видел в мыслях своих новую Россию. Не замечал, что башмаки в топь зыбкую погружались. Не замечал гнус облаками вьющийся. Сколь еще свай забить сюда надобно, сколь ряжей подводных срубить, сколь бастионов заложить, потом камнем все одеть, и поднимется средь болот чухонских столица новая, к Европе своим фасадом морским обращена.

Прочь потом из Москвы замызганной, семечками заплеванной, пусть догнивает в невежестве богомольном. Все, все что с Москвой было связано вызывало одноь отвращение у царя. Даже любовь его первая, Анхен и та… сука, предала. С посланцем саксонским Кенигсеком спуталась. Надо ж было этому прыщу дрезденскому утонуть, через реку переправляясь. Понятное дело царь приказал карманы вывернуть, вдруг тайные бумаги какие-нибудь найдут, про союзничка его Августа II. Вместо конфиденций разных письма обнаружились любовные. Анхен писала. А на груди у покойничка медальон висел. Царь и туда заглянул. Самолично ножом расковырял. Портрет ее был внутри запрятан, прядь волос белокурых и надпись любовная. Ох и взъярился тогда царь! В темницу запрятал любовницу бывшую, а с еще тридцать человек, причастные по его мнению. Отобрал все, что подарил ранее. Любовнику саксонскому повезло тогда, что утонул. На колу бы сгнил иначе. Со временем Анну Монс выпустили. А тех, кого с ней по подозрению взяли — нет! Забыли про них.

— Тьфу! — сплюнул царь злобно. — Все Москва проклятая…

* * *

И было указано Иоганну Фредбергу волей братства таинственного в Москву прибыть. В слободе Немецкой, что москвичи Кукуем звали, встретился с людьми верными. С посланником шведским Книперкроном свидится и не пытался. Мало того, что подле дома его караул стоял усиленный, по случаю войны со Швецией, Фредбергу просто заказано было не приближаться к Книперкрону, дабы и возможность такая представиться. Подозрений лишних избежать. На службу его приняли быстро, как дворянина курляндского. Поручиком в полк к князю Никите Мещерскому определили. Поскольку времени до выхода полка во Псков было предостаточно, посетил Фредберг несколько домов в Москве, что указаны были людьми верными. Говорил новоиспеченный драгунский поручик по-русски хорошо. Акцент и не проявлялся почти. Да и задумано было ловко:

— Родители мои, веры старой и правильной придерживались всегда. За то и пострадали от Никона. Бежать пришлось. В земли свейские. Там и вырос. Оттого речь моя малость коряво звучит. На родном русском-то дома лишь говоришь, а так все боле на немецком, аль свейском. Там веру старую никто не притесняет. Храмы сами себе отстраиваем, двумя перстами крестимся. Король свейский Карл к любой вере уважение имеет. Потому он и в войну с Петром вступил. Мало того, что Петр первым напал, объявив об обидах мнимых свейских. Вот и вступился Карл за всех русских. Разбил наголову полки царские, из тех составленных, кто бороды сбрил наголо, аки псов и кошек усатых разогнал. Ныне Карл в других землях воюет успешно, но и сюда пожалует вскорости. А в том грамоту свою шлет. Самоличную. Со мной. Дабы поддержали его те, кому вера дорога старая. Кто отмстить хочет за стрельцов казненных, за всех русских людей униженных. — и отдавал Фредберг манифесты шведские, правильным шрифтом славянским выписанные. Церковным. Не поскупился Пипер на писцов обученных. И отдавая бумаги, крестился Фредберг по-старому. А про наряд свой иноземный, про подбородок выбритый пояснял кратко:

— Так надобно! Или мне, что сразу в приказ Преображенский пойти? Самому сдаться?

Кивали головами раскольники. Сами на Москве жили тайно. Понимали, что дело не шуточное. Расползались по городам и весям грамотки тайные от короля Карла свейского. Многих людей они погубили. Ибо не дремал приказ Преображенский. У него работы было, хоть отбавляй. Ибо говорили тогда по Руси святой:

— И егда настал год 1666 — число зверя пришло к нам. Царь Алексей Михайлович с патриархом Никоном отступили в то лето от Святой Православной веры, а после его восцарствовал на престоле всея Руси сын его первородный Петр. И превозносит он себя выше Бога, гоня и мучая всех христиан православных, патриаршество уничтожил, дабы самому единому властвовать, не имея равного себе. В 1700 году собрал весь синклит свой поганый и поставил храм идолу ветхо-римскому Янусу и повелел праздновать новое лето, разрушая старую клятву отеческую. Оле, благоразумные чада, внимите, кому ежегодно празднуете новый год? Все Господни года истреблены, а сатанински пришедши. Удаляться и бегать подобает нам во антихристово время! — Ловили бежавших и под пытку! Кто выживал секли сильно и в каторгу.

* * *

Дьячок один в Севске вещал на площади собравшимся:

— Слышно, что и Великого Поста неделя убавлена, и после Святого Воскресения и Фоминой недели учнут меж говенья в среду и по пятницам мясо и молоко есть весь год! — Взяли блаженного под руки крепко. Повели куда следует. Что с ним сталось?

* * *

Слухи и до глухой Семеновки докатывались. Мало слухи, еще и солдаты от воеводы Севского заявились. Подати какие-то якобы недоданные в казну собирали.

— Откуда не доданы? — барыня руками всплеснула взмущенно.

— То новые подати взымаются. — офицер пояснил. — На войну надобно!

Крестьян Сафоновских вовсе обобрали. Сечь собирались, хорошо барыня Устинья Захаровна заступилась, деньги остатные выложила.

— Бога побойтесь — говорила сначала капитану, что с солдатами заявился, — ведь сын у меня в поручиках ходит. У боярина Шереметева в армии.

Не слушал барыню служивый:

— Все так говорят. Все и служат. Вот и вы послужите отечеству своему, налоги в казну уплативши.

Даже с отца Сергия потребовали.

— За избу при церкви уплатить положено! — Глянул батюшка на иконы закопченные, перекрестился. Молча достал деньги из узелка, что на печке лежал, все отдал до полушки. Лишь произнес:

— Что сверху будет, за крестьян возьми. Пусть им зачтется.

Вой стоял на деревне.

Отец Сергий совсем плох стал, мало болел последнее время от старости, тут еще и эта беда пожаловала. Как помочь пастве обездоленной. Помирать собрался. Смерть почуяв, попросил пригласить к себе Ефима Никонова. С опаской переступил старовер порог избушки священника. Но разговорились. О царе новом, о порядках его. На лавке лежал священник, говорил голосом тихим:

— Бог знает, что в царстве нашем стало. В миру совсем тяжко жить. В книгах писано, что антихрист может родиться от племени Данова, и будут при том людям тягости великие.

— Антихрист и есть у нас уже. — сказал бесстрашно Ефим. — Не государь в царстве царствует. Антихрист. Безвинным людям Божьим кровь проливает, храмы Божьи разрушает. На Москве говорят житье совсем басурманское стало: волосы накладные носят, табаки курят, в платье все немецкое переодеты, а кто не хочет, с тех деньги берут на воротах. А мы воюем. Куда ему свейское царство под себя подмять?

Не ответил на это Сергий. Другое молвил:

— Не ведомо мне кто ты Ефим, но думаю, что звания нашего священничьего был когда-то.

— Не я. То отец мой. Расстрижен был по указу Никонову и сослан. — глухо ответил Ефим.

— Фамилия-то у тебя подходяща, для раскольника. — усмехнулся в бороду отец Сергий, намекая на патриарха, от которого и раскол пошел.

— Лаятся будешь? — зло глаза вскинул старовер.

— Пошутил я малость, не серчай. Слушай, — приподнялся на локте старец, — книги у меня есть старые. Вона лежат на столе. — головой кивнул. — Ныне слышал я жгут их всех. Забери их себе. Сохрани, Ефим. — лег обессиленный. Ефим молчал.

— И еще просьбу к тебе имею. — дышал тяжело. — Как отойду к праотцам нашим, отпой по-старому и похорони.

— Сделаю, отец Сергий.

— И последнее. Про свеев. Чтоб не говорил кто, не допускать иноземцев с оружием на землю русскую. Какие посулы б не давали. Было уже такое. Смута великая! Кроме нас русских, никто не разберется. А что время такое, то кара Господня за грехи наши. Сказать: «Царь — антихрист!» просто. Но он-то царь, а значит помазанник Божий. Бояре воду мутили больше, а стрельцы неразумные огонь раздували. Вот и занялось пламя по всей Руси. Антихрист, он один не бывает. В книгах сказано, что родится, но не родился еще он. Антихриста я не в царе вижу, а в смуте великой. Коли ее не случиться, знамо и антихристу не бывать. Вот и все, что сказать тебе хотел.

— Понял. — поднялся Ефим. — Не во всем согласен с тобою, но волю последнюю исполню. Обещаю. Прощай!

— Книги — рукой слабеющей показал Сергий. Никонов головой мотнул, забрал стопку.

— Подожди, еще одно молвить тебе хочу. Нагнись. Говорить тяжко.

Нагнулся к умирающему Ефим.

— Дочка у тебя есть, Наталья.

— Что с того? — насторожился.

— Чую испытания падут на тебя Ефим. А значит и на семью твою. Уберечь хочу хоть Наталью.

— С чего вдруг? — спросил зло Ефим.

— Люба она Сафонову, барину нашему. И он ей люб. И тебе про то ведомо. Андрей человек добрый, он и защитить ее сможет. — шептал уже Сергий. — Негоже счастью людскому мешать. Не противься, Ефим.

Тот дернул плечом недовольно.

— Там, за иконой Спасителя нашего, бумага лежит. Я справил, в Севске, у подъячего тамошнего — еле слышно уже было. — что дескать дочь она моя. По имени Анна, а фамилия Арсеньева. Из дворян мы… — затих отец Сергий.

— Умер! — понял Ефим. Перекрестился. Постоял немного в раздумьях. Потом в угол посмотрел. Где образа висели и лампадка теплилась. Подошел. Руку просунул за Спасителя. Достал бумагу свернутую. Развернул. Прочел. «Севская воеводская канцелярия удостоверяла, что податель сего, является девицей столбовой дворянской Анной Сергия дочерью из рода Арсеньевых, что подтверждено записью в столбцах от лета 7191». Постоял, подумал Ефим, да и спрятал на груди бумагу. Глянул еще раз на лик Спасителя. Перекрестился истово. Прошептал что-то.

Поклонился в пояс священнику старому и удалился.

Хоронили всей деревней. Барыня пришла. Плакала со всеми. Ефим отпевал. Никто и не удивился, и не спрашивал: «Почему он?»

Так и жили. Редко, но приходили письма короткие от Андрея. И матери писал и Наталье своей.

— Воюем дескать. Жив, здоров. — А Наташе добавлял, что скучает безмерно и ждет, когда война закончиться.

Ответить ему она не могла. Батюшка осерчал однажды, увидев, что писать ему пыталась, наказание наложил. Письма Андреевские отобрал. В печке сжег. Перед иконами древними несколько часов простояла Наталья, плакала горько от обиды, поклонов с тысячу отбила. Но покорилась отцовой воле. Только забыть-то не могла.

Андрей обеспокоился молчанием. Матушке написал. Та тайком вызвала к себе Наталью. Поговорила с ней. Все поняла. Мудрая была Устинья Захаровна. И сыну написала все, как есть. Добавив, чтоб не тужил:

— Любит она тебя мое чадушко! Сама сказывала. А то, что отец ейный таков, так это все правила строгие. Верой старой предписанные. Вот она отца и слушать обязана. Но мне приглянулась. Славная девушка. Пиши мне, чадушко, что надо передам ей.

Огорчился Андрей, но порадовало, что матушка на его стороне. Сидел вечерами платочек рассматривал, что Наташа на прощанье подарила, вышитый любовно. А на полотне белом две буковки рядом. Н и А. Вензелем единым.

— От нее? — спросил раз Петька.

— М-м, — кивнул задумчиво.

— Буквы-то, что значат?

— Имена наши. Наташино и мое. — отвечал.

— Понятно. Ну, не горюй, друг мой любезный. Свидетесь.

А дальше затянула его служба ратная. Друг его, Петр Суздальцев, от раны в бок поправился, вместе так и трудились на ниве ратной. После боя того памятного, под Маринбургом, ружья шведские с интересом рассматривали.

— Вишь, Петр, как хитро задумано. У них лезвие не в дуло фузеи, как у нас засовывается, а кольцом специальным на ствол одевается.

— Оттого и стрелять и колоть они могут сразу. Давно приметил я. — соглашался Суздальцев. — Отчего наши в бою том и замешкались. Выстрелить выстрелили, а опосля встали. Багинет-то достать надо, потом в дуло засунуть. Тут меня и пырнули.

— Надобно Афанасию сказать, пусть поболе ружей шведских собирает. Под нашу пулю они годятся. Поменяем потихоньку, а наши, казенные, в обозе возить станем, дабы в растрате не обвинили. Если спросят — вона они. Целехонькие. — За утерю оружия, да амуниции строго спрашивали. Как и за беглых. У них полку немного было таких. Если случалось, то и порука круговая не помогала. Офицеров наказывали. Из жалования высчитывали. Зато после, когда набор рекрутский первый объявил царь, то-то побежали. По началу все ж охочими в полк записались, а ныне брать стали по принуждению. Вот и побежали многие.

Царь осерчал сильно. Приказал из троих пойманных, одного казнить, остальных кнутом бить нещадно и в каторгу вечную определять. И перед строем.

— Что б все видели!

Глава 12 Последний довод короля

«За дело доброе и стыд принять не грех»

Публилий Сир

Хорошим полководцем был Карл XII. А вот политиком никудышным. Разбить поляков с саксонцами куда не шло, но привести Польшу в порядок оказалось ему не под силу. Польские магнаты разделились на два противных лагерей. Одни остались на стороне Августа, другие держали сторону Карла XII.

14 мая 1702 года, без боя шведы вошли в Варшаву. На город была наложена контрибуция в 100 000 талеров. Август бежал в Краков, где собрал 24 твсячи поляков и саксонцев. В поисках мира примас[12] Польши Михаил Радзеевский отправился к Карлу XII.

Аудиенция была краткой. Всего пятнадцать минут. Король был категоричен:

— Я не заключу мира до тех пор, пока поляки не выберут себе другого короля! — подумав, добавил, — И мне должны выдать изменника Паткуля.

В июле две армии сошлись под Краковым, у городка Клишев. В самом начале сражения ядром был убит лучший друг Карла — герцог Голштинский, Фридрих. Тот самый участник юношеских забав в Стокгольме, за которого Карл отдал замуж свою любимую сестру. После его гибели, и потом и смерти самой Хедвиги-Софии, вся любовь Карла XII обратиться на племянника Карла Фридриха[13].

Взбешенный Карл сам повел конницу в атаку. Саксонцы упорно защищались, но поляки, стоявшие на правом фланге, дрогнули и побежали. Шведы одержали полную победу.

Август бежал сначала в Краков, а затем и в Саксонию. Краков занял Карл XII и потребовал от поляков проведения сейма. Его личным выдвиженцом на трон Польши должен был стать Яков Собесский, сыном знаменитого польского короля Яна Собесского, некогда освободившего Вену от турок. После смерти короля Польши в 1696 году было три претендента на престол — собственно его сын, Август Саксонский сын, и принц Конти, двоюродный брат французского Людовика XIV. Тогда все решили деньги Вены и саксонские солдаты.

Сейчас сейму были предъявлены письма Августа, где он насмехался над пьянством, тупостью и скандальностью польской шляхты. Недовольство усилилось, когда паны прознали, что по приказу Августа двух братьев Собесских — Якова и Константина захватили во время охоты и заключили в подземелья неприступного замка Кенигштайн, в Саксонии. Обозленный сейм заявил:

— Курфюрст саксонский Авгус не способен носить польскую корону!

Советник Пипер предложил Карлу:

— А вы не хотите, ваше величество, примерить польскую корону?

— По законам Польши, их королем должен быть католик. — ответил Карл XII.

— Но когда-то протестант Генрих Наваррский сказал, что Париж стоит мессы. — осторожно напомнил советник.

— Варшава, не Париж. — отрезал король. — А впрочем, из-за Парижа истинный лютеранин также не должен отступать от принципов и своего благочестия.

— А что если ввести в Польше лютеранство, как это сделал Густав Ваза в Швеции. И навсегда оторвать поляков от Святого Престола в Ватикане?

Карл надолго задумался. После все-таки у него хватило ума отказаться:

— Учитывая религиозный фанатизм поляков это будет непростой задачей. Выиграть сражение с солдатами мне по силам. Но воевать против веры, особенно если она такая искренняя, как мы видим в Польше… мне кажется бессмысленным. И так Англия и Голландия недовольны, что мы скинули этого ломаку Августа. Тогда мы будем иметь еще против себя все католические государства Европы. Нет!

Ничего мы состряпаем еще одного короля полякам!

Карл предложил корону еще одному брату, самому младшему Собесскому — Александру. Но тот проявил благоразумие и отказался. Тогда взгляд Карла обратился на познаньского воеводу Станислава Лещинского. Тем более, что и французский двор был за него.

— Почему бы не сделать приятное моему брату Людовику?

Паны обиделись, что выбрали кого-то из худосочных шляхтичей. Примас Радзеевский умолял изменить решение короля и предлагал кого-нибудь из родственников коронного гетмана Любомирского.

— А что вы можете возразить против Лещинского, ваше высокопреосвященство? — спросил король.

— Он слишком молод! — горячо воскликнул архиепископ. Это было опрометчиво. Напомнить юному королю об этом…

Ответ прозвучал весьма сухо:

— Он приблизительно одного возраста со мной! — Карл XII отдал приказ в течении пяти дней избрать нового короля.

Шведы сожгли вокруг Варшавы все поместья сторонников Августа, на заседании сейма присутствовали три шведских генерала, а триста всадников и пятьсот пехотинцев стояли на площади. Их хорошо было видно в окна.

Паны до хрипоты ругались шесть часов подряд, пока не избрали нового короля. Им стал Станислав Лещинский. Карл XII своего добился. Теперь на очереди была Саксония.

* * *

Красив замок Альбрехтсбург в Мейсене, близ Дрездена, столицы курфюрства Саксонского. Высится громадой каменной над полноводной и тягучей Эльбой. Сколько мастеров здесь руки свои приложили. От архитектора знаменитого Арнольда Вестфальского, что построил замок, до многих других, известных и безымянных. Гобелены фламандские, стекла венецианские, мебель французская, скульптуры итальянские, фарфор свой — мейсенский. Замок просто утопал в роскоши. Но центром вселенной для Августа была его спальня. Сколько дам здесь перебывало даря свою любовь обожаемому монарху. Нет, Август в долгу не оставался. Он тоже любил и одаривал. В основном драгоценностями, или должностями при своем дворе всем родственникам тех, кто посетил его спальню. Наслаждение — вот девиз жизни короля, вот ее смысл. И он наслаждался. Король выходил из себя, если ему не удавалось затащить в постель очередную графиню (до этого, правда, она могла и не быть ее). Но такое случалось редко. Или вообще не случалось.

Но сегодня король проснулся в дурном настроении. Причина ее была серьезной. Он вдруг ощутил, что корона на его голове сидит отнюдь не прочно. Вернее та, последняя, что осталась. С польской он уже простился, а теперь на очереди была и саксонская.

— Проклятый, Карл! — Амурчики, развратные пастушки и похотливые сатиры на потолке вызывали раздражение короля. Стало жарко вдруг под пуховым одеялом.

— Проклятый, Карл! — Август повторил про себя имя того, кто угрожает сейчас ему. — Нужно заключать с ним мир. — король пришел к умозаключению. — А как? — Скосил глаза на право. Рядом на шелковой подушке покоилась очаровательная головка Авроры. Графиня еще сладко спала.

— Разлеглась тут! — подумал неприязненно. — Надоела уже. Да, нет уже той страсти, что раньше! — остыл, остыл Август к красавице. Насытился. Вспомнил, как вчера на балу заприметил свеженькое женское личико. Незнакомка! Нет, не в смысле имени. Это король узнал тут же, лишь наклонившись к камердинеру и не показывая предмет интереса, спросил тихо:

— Кто такая?

Лакей опытный ответил сразу:

— Графиня Коссель!

Король похотливо разглядывал возможную претендентку на ночь в его спальне. Лицо, как у греческой статуи, профиль, очаровательный прямой носик, грациозная шея, тонкоочерченная линия чувственных губ, а кожа… о, мрамор. Чистейший мрамор. Густые локоны волос, черных, как грива его любимого жеребца. Грудь… о как она соблазнительно высока, как стесняет ее этот корсаж, но как он и подчеркивает ее. То, что расположено ниже, король даже не сомневался, должно было быть превосходным. Но…Аврора. Хороша, конечно. Иначе и быть не могло. Король ценит только красоту. Но все в прошлом. Все проходит. Пора! Пора избавляться от Авроры. Хочется ту! Король даже потянулся в истоме сладкой, представляя незнакомое обнаженное тело, как ее, этой графини Коссель.

Аврора заворочалась, просыпаясь. Потянулась сладко, еще в дреме пребывая.

— А не послать ее к Карлу? — мелькнула мысль. — Говорят, мой проклятый кузен не особо много и видел подобного. Как истинный солдат он предпочитает маркитанток. А ведь ни один мужчина не устоит перед прелестями Авроры. Как на нее всегда пялились эти вислоусые паны-поляки. Просто поедали глазами. Правильно, пусть едет к Карлу. Послужит не только королю, но и отечеству. Тем же, чем и королю. — Августа рассмешила собственная шутка. — Все. Решено.

— Аврора! — повернулся к красавице решительно, — ты поедешь к Карлу.

— М-м-м — графиня еще не проснулась и нежно мурлыкала, — к какому Карлу, мой дорогой.

— К моему кузену шведскому. Чтоб его черт забрал! — разъяснил король. Аврора проснулась моментально:

— Куда? Почему я? — встрепенулась и даже села. Король внимательно осмотрел обнажившуюся грудь любовницы и кивнул утвердительно — потому что ты поедешь спасать своего короля, — а сам подумал: Нет, не устоит мальчишка!

— Я? Спасать? Но, Август, как?

— Я решил сделать тебя своим посланником к Карлу! — объявил ей король.

— И что я должна там буду делать? Позволь поинтересоваться!

— Все что потребуется, Аврора! — цинизма королю было не занимать, — Главное, соблазнить этого мальчишку! И заставить делать то, что нужно тебе. А точнее мне. Поскольку я твой король. А ты мой посланник. Так поступают все. — пожал плечами в свое оправдание.

— Мне все понятно, Август! — красавица отшвырнула одеяло и встала во всей своей пылающей наготе. — Скажи прямо: Ты мне надоела! Я что не видела, как вчера весь вечер, ваше величество изволило пялиться на эту выскочку, эту провинциальную польскую шлюху Коссель!

— Аврора, — примирительным тоном произнес король, — я просто хочу чтобы ты сослужила может самую главную службу своему монарху. Ты, и только ты, можешь спасти меня и … и всю Саксонию. Остановить этого безумца.

Графиня возмущенно молчала. Ее тонкие ноздри слегка раздувались от гнева.

Август терпеливо ждал. Аврора постояла еще немного в раздумьях и решительно повернулась к королю:

— Раз, ваше величество, определяет меня на службу. — сказала язвительно, — то какой размер жалования мне будет установлен?

— Только не продешевить, — быстро сообразил Август:

— Двадцать тысяч золотом сейчас, и пожизненная рента в десять тысяч годовых. — это были огромные деньги. — Если все получиться — добавил поспешно.

— Это еще не все! А наш сын? Что ты подаришь ему, нашему очаровательному Морицу[14]?

— Графский титул — не задумываясь, пообещал король.

— Деньги и бумаги сегодня!

— Исполню, моя любовь.

Аврора еще немного подумала и кивнула очаровательной головкой:

— Я согласна, мой царственный прохвост. Когда мне ехать и где искать твоего недруга?

— В Краков. Незамедлительно. Ах, иди ко мне, моя красавица. Я тебя расцелую. — Август был счастлив, что все так легко получилось.


— Мой король! — Пипер тихо проскользнул в кабинет к Карлу XII.

— Что такое, советник? — отозвался юный монарх, занятый письмом королеве-бабушке. Хедвига-София настойчиво интересовалась, когда ж ее внук остепениться, жениться и подарит, наконец, наследника шведскому престолу.

— К вам дама!

— Кто такая? — не отрываясь от стола, бросил через плечо король.

— Графиня Аврора Кенингсмарк. — король выпрямился, бросил перо, и медленно повернулся к Пиперу:

— Любовница Августа? — Карл был явно удивлен. — Что ей здесь надо, Пипер?

— Мне кажется, — советник усмехнулся, — она прибыла, чтоб соблазнить вас.

— Соблазнить? Интересно! Впрочем. Пипер, говорят она не дурна собой? — король забавлялся.

— Вы абсолютно правы, ваше величество. — Пипер спрятал улыбку.

— Последнее довод короля Августа… — мечтательно произнес Карл. И резко — Зовите ее Пипер! Да и… — Советник застыл в дверях, — распорядитесь. Чтоб меня никто не тревожил. Минут десять. Мне хватит.


Аврора немного волновалась. Ей много говорили о взбалмошном и непредсказуемом характере молодого шведского короля.

— Ну, в конце концов, он мужчина! — успокоила себя графиня и решительно шагнула в услужливо распахнутую Пипером перед ней дверь кабинета короля.

Карл стоял у окна спиной к графине, когда она переступила порог комнаты. Аврора слегка кашлянула привлекая к себе внимание. Король не повернулся, но графиня заметила, как он приподнял подбородок.

— Ваше величество. — сказала с легким с придыханием Аврора.

— Раздевайтесь! — вдруг четко произнес Карл, оставаясь стоять спиной к ней.

— Что? — не поняла она.

— Раздевайтесь, графиня! — повторил Карл.

— Как. — Аврора была ошеломлена. Она испуганно обвела взором кабинет. Никакой мебели, за исключением грубого письменного стола, нескольких стульев и узкой железной кровати в углу рядом с металлическим умывальником.

— До гола! — Карл повернулся к ней и посмотрел в глаза. — вы для этого сюда приехали? Вот и выполняйте повеление своего короля. Раздевайтесь! Живо!

Видя, что Кенингсмарк стоит по-прежнему неподвижно, Карл стремительно подошел, грубо толкнул ее к кровати.


Впоследствии Аврора с возмущением рассказывала всем придворным дамам:

— Это настоящий солдафон. Он даже не удосужился снять перчатки и отстегнуть свою шпагу.

— Ах! Ох!

— Боже мой!

— Он был в сапогах со шпорами! А полы его сюртука были подвернуты назад, как будто он собирался сейчас вскочить на коня!

— Ах! Какой ужас! — и с любопытством. — А дальше?

— А дальше… он и вскочил на меня, как на лошадь! — глаза округлились изумленно — Да, нет! Он просто повернул меня к своей солдатской кровати, задрал все юбки и…

— И…? — все замерли.

— Сделал то, что делают все мужчины!

— Кошмар!

— Фи!

— Грубиян!

— Грязный ландскнехт!

— Плебей, а не дворянин!

— И как вы пережили все это насилие, дорогая графиня?

— Я почти лишилась чувств!

— Бедняжка! Я бы умерла там!

— Я тоже думала, что умру!

— Ну и что же было потом? — любопытство только разгоралось.

— А потом… потом он застегнул штаны и отвернулся опять ко к окну, потеряв ко мне всякий интерес.

— Варвар! И он еще так отзывается о русских. Да их царь Петер просто ангел. Ну если только не выпьет слишком много. И что же вы моя дорогая?

— А что мне оставалось делать? — вздох притворный. — еле держась на ногах, я выскользнула из его кабинета и цеплясь за стены, чтоб не упасть, добралась до кареты. Там я рухнула без чувств. — Аврора слукавила. Карл действительно был груб, но это понравилось нашей саксонской Венере. Она испытала неописуемый восторг. Август никогда с ней так не обращался. Он был искусный любовник, но… подобного у нее никогда еще не было. Она даже закричала от наслаждения. И ей показалось, что юному шведу понравилось тоже. Хотя он и отвернулся действительно к окну, пока Аврора поправляла слегка помятые юбки. Она бы не возражала повторить все сначала. О чем и постаралась намекнуть королю.

Но он лишь усмехнулся:

— Это удел папистов предаваться сплошным утехам. Таким, как был «святейший» папа Сикст IV. Это он открыл в Риме официальные притоны. И наполнил казну золотом разврата. Мы же хранители заветов Великого Лютера говорим: «Дважды в неделю. И этого достаточно!» Оставьте меня, графиня! Я хочу поработать.

Понятно, что на этом поручение Августа и закончилось. Авроре ничего не оставалось, как вернуться в Саксонию. Но ее место в королевской спальне уже было занято. Там поселилась очаровательная польская графиня.

* * *

А подполковник (уже не ротмистр!) Смоландских драгун Ион Стольхаммар отписывал жене Софии:

— Хоть я и далеко, тем больше думаю о вас. О том что со временем мы могли бы иметь хлеб насущный без того, чтобы мне и дальше тянуть эту военную лямку. Посылаю тебе тысячу талеров. Все наши соседи, находящиеся в полку, и дворяне и крестьяне, живы-здоровы и шлют поклон всем своим домашним. Дражайшее сердце мое, смотри не перегружай свой воз сверх меры! Я же буду стараться изо всех сил делать, к общей нашей пользе и благополучию, насколько мне это удастся, и да продлит мне Господь жизнь. Боже, помоги нам поскорее быть снова вместе в добром здравии.

Глава 13 Чужих бьем, о своих не забываем!

.

Дерпт[15], древний русский город Юрьев, уютно расположился на берегу реки Эмбах. Это была серьезная крепость. С полевой стороны Дерпт был хорошо укреплен бастионами, по новейшим правилам фортификации, но со стороны реки прикрыт был лишь простой стеной каменной. Редан, построенный на левом берегу реки служил вместо предмостного укрепления и обеспечивал сообщение между двумя берегами. Гарнизон крепости состоял из трех тысяч человек под начальством полковника Карла Густава Ските, человека горячего и беспокойного. Крепость была хорошо снабжена провиантом и воинскими припасами. Многочисленная артиллерия довершала неприступность Дерпта, взять который предстояло Шереметеву.

Несколько дней рыли траншеи на обоих берегах реки, а также с севера, со стороны Рижской дороги, прямо напротив ворот Святого Иакова. Подтянули осадную артиллерию и восемнадцать дней беспрерывно бомбардировали Дерпт. Безрезультатно! Осажденные, несмотря на частые пожары в городе и убыль в людях, не сдавались. Видно подкрепления ждали. Каждый день, под вечер, выпускали в небо, высоко-высоко, две ракеты. Сигнал подавали.

Петр торопил, опасался подхода шведских войск на помощь осажденным, осторожный Шереметев медлил. Просил не спешить:

— По Ревельской, Перновской и Рижской дорогам, верст на тридцать никого не видать, окромя чухны!

Драгуны все на шанцевые работы были брошены, превратившись опять в пехоту. Изнывали в траншеях сидя.

После трех недель сидения, надоевшего всем, шведы на вылазку решились. Комендант крепости приказал полковнику Тизенгаузену и подполковнику Бранту взять тысячу человек, конных и пеших, произвести вылазку через ворота Св. Иакова и засыпать воздвигнутый напротив детрашемент. Хотя вылазка и не удалась, шведы отступили, потеряв три офицера убитыми, в том числе Бранта, с ними пятьдесят солдат, и десять пленными, но терпение Петра лопнуло.

Он примчался от Нарвы на трофейной яхте «Ульрика». Переставил все осадные батареи заново. В результате этого между Русскими воротами и башней Пинтурма образовался пролом, куда моментально устремились русские. Шведы бросились им навстречу, завязался упорный бой, а подкрепления, получаемые с обоих сторон, продлили его на всю ночь. С рассветом русским удалось овладеть равелином и захватив шесть пушек немедленно развернуть их вовнутрь. Комендант посылал двух барабанщиков бить сдачу крепости, но оба были убиты. И лишь подав сигнал из трубы, ему удалось обратить внимание Шереметева. К часу дня штурм завершился.

Гарнизон, а из него в живых осталось две с половиной тысячи, был отпущен. Офицерам были даже возвращены шпаги.

Полк князя Волконского особо ничем не отличился. Сначала траншеи рыли бесконечно, а когда штурм начался, в резерве стояли.

Сидели часто Суздальцев и Сафонов вместе. На бревнышке примостившись. Драгуны землю кидали, лес заготавливали, стенки детрашемента крепить. Артиллерию помогали осадную на позиции выдвигать. Скука!

Тут Петька Фредберга вспомнил. Поручик в четвертой роте служил у них. Странный какой-то.

— Слушай, Андрей, а что ты о Фредберге думаешь?

— Фредберге? — плечами пожал Сафонов, — да ничего я не думаю. Тихий какой-то.

— В тихом омуте, сам знаешь, черти водятся.

— А что так?

— Странный он! — уверенно качнул головой Суздальцев.

— В чем?

— В разном. С драгунами некоторыми шепчется о чем-то. Побегов у него в роте несколько.

— Ну-у-у — протянул Андрей, — и у нас с тобой в ротах бывало.

— Менее. Менее, чем у него. И потом бежали у него, я приметил, те, с кем он часто разговаривал. А еще я приметил, стоит он солдату что-то говорит. Тихо так, и не расслышишь. А как токмо подходит к нему кто-то другой, он тот час драгуна отпускает, и стоит уже в одиночестве. Улыбается. А взгляд такой…настороженный. И еще одно. Помнишь, Мариенбург брали.

— Как не помнить. Тебя ж ранило!

— Во-во. — Петька даже развернулся возбужденно. — После штурма я к лекарям попал, с своим боком пропоротым. Ну и пока валялся я там, прапорщик Волков с его роты заходил.

— Знаю такого. — кивнул.

— Его камнем здорово по плечу задело при штурме. Думал пройдет само, ан нет. Оказалось вывих сильный. Вот и приперся. Лекарь наш, как дернет его за руку и вставил на место. Ну мы с ним посидели, поговорили. Так вот, слышал ты, что у поручика нашего, Фредберга денщик застрелился?

— Ну да, — неуверенно сказал Сафонов, — говорили что-то.

— Говорили… — хмыкнул Суздальцев, — тут другое странно.

— Что?

— А то, что при штурме том помимо гарнизона, жителей много взяли. Ну, фельдмаршал так приказал в наказание за взрыв тот памятный.

— Взяли. Что с того-то? — не мог никак уловить Андрей, куда Суздальцев клонит.

— Да ты дальше слушай. Девок там было много разных. Ливонских, чухны всякой. Их сначала драгуны себе разобрали. Понятно, для блуда. Кое-кто и из офицеров воспользовался. И наш поручик Фредберг тоже. Через дней несколько, фельдмаршал наш потребовал, чтоб никаких баб при войске не было. А девка-то, что у Фреберга в палатке для забавы была, пропала! Как испарилась.

— Ну может, он ее раньше отпустил, с Богом.

— Может и отпустил — задумчиво повторил Петр, — только денщик почему у него застрелился. Из староверов он был. Те, без причины руки на себя не наложат!

— Всяко бывает. — опять пожал плечами Сафонов.

— Всяко не всяко! — не согласился Суздальцев, — А еще мне драгуны с моей роты сказывали, в прошлом месяце коней они водили на водопой, на озерцо одно лесное. Только коней поить начали, сами искупаться решили. Разделись, в воду полезли, а там девка мертвая плавает. Вся голая и порезанная. И эта вот, делась куда-то бесследно.

— Может, он отпустил ее, что драгуны не забижали?

— Может. Только не верю я ему. Хоть что со мной делай! Да ладно, Андрей, вижу тоску нагнал на тебя. Иль о зазнобе все своей думаешь?

— О ней! — голову понурил. — Когда еще свидимся? — Платочек заветный сжал в руке.

— Свидитесь. — уверенно заявил Петька. — Вот побъем всех шведов и по домам.

— Скорей бы уж… — вздохнул Андрей.

— А мне девок московских не хватает.

— Так вон же, сам говорил…

— То не то! Не могу я так. По принуждению. Или из-за страха.

— Да-а, — согласился.

* * *

Тяжела жизнь подъяческая. Целыми днями в застенке сидишь, света белого не видишь. Зима ль, лето на улице, все едино. В камере пытошной круглый год тепло от жаровен палаческих. Колесо дознания крутится, поток людской не оскудевает. Всю волокут и волокут новых. Одного взяли, под пыткой он еще десятерых оговорил. И так без конца. Провонял весь запахами застеночными. Смрадными. Мясом горелым человеческим, кровью засохшей, потом пахучим нехорошим, что с тел струится под пыткой, блевотиной. Да и еще, понятно чем. Не выдерживают люди от боли страшной, нечеловеческой, под себя ходят. Не успеешь отскочить, уделают.

Тихону Страхову работа нравилась. Фамилии соответствовала. Как глянет на раба Божьего пред очи его подъяческие представшего, так водой отливать можно сразу.

— Да ж до дыбы не довели, сердечного, — удивлялся притворно. Глаз злой был у Тихона, пронзительный, цвета черного, нос горбился, губки тонкие, подбородок остренький. Раньше и борода узкая имелась, но как указ царев вышел, так сбрил в момент. Теперича с этим было строго!

Иногда и не пытал даже. Скажет кату:

— Слышь, мастер, изгадили вы тута все. Прибраться надо б.

Палач приведет кого-нибудь, а тот сразу в ноги бухается:

— Все скажу, батюшка родной, милай. Токмо не пытай меня! Христом Богом заклинаю, все скажу.

Пришел сегодня Тихон с утра пораньше. Кваску попил холодного. Кувшинчик завсегда рядом стоял. Любил подъячий глотку смочить, пока подследственный криком исходил от боли нестерпимой. Попил, кружечку осторожно поставил. Бумагу, чтоб не замочить. На икону в углу глянул. Перекрестился:

— Ну с Богом! Давай первого на сегодняшний день.

Мужика ввели стражники. Мужик, как мужик. Рожа крестьянская, борода лопатой, глаза темные (воровские — отметил!). по сторонам бегают. Стоит озирается. Торба висит за спиной.

— Ну что там с ним? — спросил лениво. Зевнулось, спал что-то плохо, щепотью рот перекрестил. Мелко-мелко.

— На рогатке задержали. Пройти хотел тайно. А тут казаки городовые рядом оказались. Вот, спымали. — секретарь объяснил, сбиваясь.

— Ну и кто ты будешь, человече? — взглядом вперился. Испугать надо. Взор-то у Тихона ого-го! Ан, нет, выдержал мужичонка. Сдюжил. Бровью даже не повел.

— Не порядок. — подумал подъячий. — Что й то я глядеть разучился? — и вслух грозно:

— Так чьих будешь, мужик? — мол от кого сбежал.

— Я не чьих. — пояснил спокойно. — Я купец вольный, с Москвы, по торговой части к вам в Севск приехал. Много выпил вчерась, вот и не помню, как за рогаткой оказался.

— Врет — безошибочно определил подъячий. — Вот и работа для ката серьезная. Крепкий мужик-то оказывается. Хотя, как знать. И не таких обламывали.

Стражникам:

— А вы мужика-то хоть обыскали? — Те головами замотали испуганно. — Э-эх, дурни, учишь вас, учишь, за что хлеб государев жрете. За даром. А ну вытряхайте все на пол.

Сорвали с мужика торбу штопаную, развязали, высыпали. Барахло всякое, хлеба горбушка, узелки какие-то и листки бумажные, в трубочку свернутые. Тихону интересно стало. Поднялся из-за стола, стражников отодвинул:

— Брысь, дурни! — сел на корточки, сам ковырялся. Взял бумажку одну, развернул. Не видать. Мелко. На лавку сел:

— Ну-ка посветите мне. — Читать начал. Мать родная, аж вспотел. Грамотка то начиналась:

— Мы, Божьей милостью, король Шведский Карл XII …

Челюсть отвалилась. Посмотрел ошарашено на стражников, на палача. Потом на мужика уставился. Тот смотрел прямо. Не мигая. Стражники сами на подъячего уставились. Испугались. Может опять чего не так? Может не того взяли? Палачу-то все едино. Его дело заплечное, а не бумажное. Кат сплюнул длинно. В жаровню попал. Зашипело.

Тихон очнулся. Слюну сглотнул. Враз в глотке все пересохло. Оторвался от мужика, кваса налил. Рука дрожала предательски. Господи, кого словили. Дело-то государево! Успокоился слегка:

— Ты, это, мил человек, где сию бумагу взял? — а голос дрожал предательски.

— Где взял, там уж нет! — твердо отвечал мужик. — А боле, я говорить не намерен. Можете пытать. — И сплюнул так же длинно, как кат. Презрительно. Палач даже подошел поближе. Заглянул в лицо мужику. Тот и не пошевелился даже:

— И кто тут, такой смелый? — Кат головой покачал укоризненно. Дело-то он свое добро знал. На место вернулся. Инструмент стал рассматривать.

— Ну и ну. — Подъячий таких на своем веку и не видывал. Воеводу звать надобно.

Кликнули. Покуда ждали, Тихон даже к пытке не приступал. Молча смотрели друг на друга. Подъячий не выдержал. На воздух вышел. Решил там подождать. Долго ли нет, появился воевода Нащокин. Пыхтя (лет шестьдесят уж было), с коня слез. Пробурчал недовольно:

— Ну чего там стряслось? Чего звал-то?

Страхов быстро пересказал ему. Мясистое красное лицо с изрытым оспинами носом воеводы стало свекольного цвета:

— Вот, ирод! От самого свейского короля?

— Да! — кивнул подобострастно подъячий.

— Пытать зачали?

— Нет! Вас ждали.

— Правильно! — воевода в застенок направился. Остановился на пороге:

— В приказ нужно сообщить. В Преображенский! Князю-кесарю Ромодановскому. Это не крамола, не раскол, это… — запнулся, слово подыскивая, — это измена государева! Что делать то, а, подъячий? Пытать надобно, а вдруг лишку дадим? Вдруг помрет? Ни в чем не сознавшись? Покуда Москва отзовется? С нас ведь шкуру спустят. И не только шкуру! Ох, Господи! Принесла к нам этого черта нелегкая. — воевода растерялся. На Тихона смотрел глазами белесыми. Тихон сам стоял ни жив, ни мертв. Как боярин имя князя-кесаря назвал, будто бездна разверзлась. Страхов себя почему-то представил. На кол надетого! Молчали. Потом подъячий разлепил с трудом губы слипшиеся:

— Попытать надо, только не сильно. Чтоб не сказали потом. А сами будем ждать, что князь-кесарь соизволит приказать.

— Твоя правда, Тишка. — согласился Нащоков.

Вздернули мужика на дыбу. Он не поморщился даже.

— Пяток раз, врежь ему! — Кат удивился, но выполнил. Первые капли крови с кнута упали. Истязаемый даже не вздрогнул.

— Все, все, все. — воевода разволновался. — Довольно тебе. На смерть забьешь. — Кат ничего не понимал. Он-то думал сейчас всю науку свою палаческую показывать будет.

— В мешок его, в каменный. — и шепотом Страхову на ухо, — и кормить. Что б не сдох случаем.


Через два месяца курьер вернулся. Князь-кесарь повелел оного под караулом изрядным в Москву доставить.

— Слава тебе, Господи, услышал Ты молитвы наши! — перекрестились воевода с подъячим. И скорей мужика опасного в Москву отправлять.


Съезжий двор слободы Преображенской. Самое страшное место на Москве. Вотчина князя-кесаря Ромодановского. Главная изба съезжая. Перед избой для входа крыльцо красивое — площадка на резных витых столбах, покрытая кровлей в виде двух шатров-башен с прорезными железными флюгерами наверху. С площадки вверх поднималась лестница, также покрытая кровлей.

Над самой избой возвышалась восьмигранная трехъярусная башня, вроде Сухаревской, с таким же верхом шатровым, на котором на высоком шпиле красовался железный прапор с изображением герба и короны; кровля над всей избой была украшена точеными балясинами, резными гребнями и резными подзорами и подвесами. Все это было раскрашено разноцветными красками, а корона на прапоре вызолочена.

Сюда и привезли мужика, в Севске взятого с грамотками от короля шведского. Сначала в избу. Прям под очи боярские. Изба внутри убрана по-старинному: посреди большой стол, покрытый красным сукном, по сторонам стола лавки, на некоторых из них лежали тюфяки кожаные, на столе чернильница и песочницы, а по краям подсвечники. Сидит за столом сам князь-кесарь.

— Ну да нам здесь толковать нечего, — лишь глянув на мужика, сказал Федор Юрьевич, — в застенок его.

Крепкий орешек оказался. Ну да и Федор Юрьевич тож не лыком шит. В деле пытошном опыт имел пребогатый. Сперва попробовали по всякому. Молчит. Но здесь главное терпение. У тех, кто истязает его должно быть больше. Что делали с тем мужиком описывать не будем. Побережем читателя. Приказ Преображенский может и святую инквизицию перещеголял. Изобретательностью. Мы, русские, ко всякому делу способны. К концу третьей недели пыток заговорил мужик. Много что рассказал. Одного не мог добиться от него князь-кесарь, как не спрашивал:

— Откуда изначально манифесты шведские в Москву попали? — Не сказал. Или не знал, или не хотел. Лежал на лавке широкой. Смотрел в свод каменный глазами незрячими. Не человек. Кусок мяса кровоточаший. Ни костей, ни суставов целых.

— Добить что ль? — спросил палач, кивнув на дело рук своих.

— Зачем? — удивился Ромодановский. — И так сдохнет. Как собака. Впрочем, можете выбросить. Пусть собаки и сожрут его.

В листах пытошных большой список имен вышел. По всей Руси. От деревень поморских до границ западных и южных. Начали брать. По Москве — человек двадцать, в Астрахани — подъячего Кочергина, в Нижнем — посадского Иванова Андрея, в Дмитрове — посадского Большакова, в Симоновым монастыре — старца Захария и так человек с полсотни.

В Севск опять курьер поскакал казенный. Вознаградить службу государеву пожелал сам Ромодановский:

— Хорошо что эти дурни пытать его не стали. Ума хватило. А то б загубили все дело. И его бы умертвили неумеючи, и самих бы пришлось на плаху отправлять за нерадение. Воеводе — полсотни рублей серебряных, а подъячему — десятку.

Окромя наград, предписывалось взять некоего крестьянина Ефимку Никонова, старой веры, что обитается в деревне Семеновка, неподалеку от Севска. Заковать в цепи и в Москву отправить.

Страхов сам отправился в Семеновку. Два десятка казаков городовых с ним. Ефим в окно издалека их увидел. Понял, что за ним:

— Наташа, — крикнул. Девушка вбежала в горницу. — Бери мать и бегите отсюдова.

— Куда бежать-то, батюшка? И что случилось? — испугалась она.

— Не спрашивай! Спасайтесь! — быстро говорил отец, — я навстречу им пойду. Задержать постараюсь. А вы бегите. Да, Наташа, — вдруг вспомнил, — если что, за иконы загляни, там для тебя бумага одна лежит. Прощай! — дверь хлопнула. Ефим пошел навстречу подъячему.

С опушки женщины наблюдали, как казаки завели Ефима назад в дом. Руки были у него за спиной стянуты. Мать плакала тихо в платок. Наташа гладила ее, успокаивала, хоть и у самой сердце заходилось. Где-то через час вся процессия вышла из их дома. Отца вели по прежнему с собой. Что-то еще везли казаки.

— Добра небось пограбили. — догадалась Наташа. — Хотя что брать у нас, Господи!

Из под крыши дома дым показался. Подпалили.

— Матушка, бежим! Надо, хоть скотину вывести. — рванулась девушка. Мать обессилено опустилась на траву. Пока Наталья бежала, наказ отцов вспомнила:

— За иконами!

Когда подбежала к дому уже вовсю полыхала крыша. Заскочила, платок схватила, что полу оброненный лежал, лицо от жара и дыма прикрыть. Пробралась к иконам, руку сунула, схватила бумажку какую-то и бежать. Повезло. Выскочила. За ней уж бревна подволока рушиться начали. Закашлялась на дворе от дыма едкого. Еле отдышалась и к сарайке, где корова была, козочек пару. Успела таки. Выпустила скотину.

Глава 14 Кровавый маскарад

«Не без основания и не случайно!»

Вергилий

Еще до взятия Дерпта русские обложили Нарву. Но без осадных орудий штурм не начинался. Стояли там же, где и четыре года назад. Настрой только был другой. Гарнизон крепости возглавлял тот же энергичный полковник Горн.

Покончив с Дерптом, Петр немедленно перебросил драгун к Нарве.

— Ну сколько тянуть можно с осадой? — возбужденный взятием Дерпта, Петр торопил генералов. Не давала покоя царю Нарва. Ой, как хотелось отмстить за тот конфуз давний.

— На вылазку их выманить надобно — размышлял вслух Репнин.

— Как? — ломали головы.

Слух вдруг прошел, что от Ревеля на помощь к осажденным идет Шлиппенбах.

— Машкерад устроим! — придумал царь. — Полкам драгунским Астафьева и Горбова выдать знамена трофейные, форма у них и так похожа на шведскую, два пехотных к ним добавить, пусть шведскую форму оденут, от пленных взяв, и разыграем коменданта.

Ночью перебросили избранные полки верст за восемь от лагеря и поутру, развернув знамена, «шведы» пошли к крепости.

Все жители Нарвы высыпали на стены. В русском лагере началась «паника». Строились полки и срочно выходили навстречу приближающемуся «противнику».

— Это Шлиппенбах! Ура, Шлиппенбаху! — кричали со стен.

— Конец осаде! — все ликовали.

— Наконец-то, они получат по заслугам. Все повторяется, Маркварт! — радостно пожал руку своему помощнику Горн.

— Только теперь вместо нашего Карла, избавителем встал генерал Шлиппенбах!

— Да! Посмотрите-ка, полковник, как отлично стреляют наши ребята. — они перегнулись со стен башни вглядываясь вдаль.

«Шведские войска» начали бой. Пехота стреляла исправно залпами, а кавалерия выстроившись своим знаменитым плугом атаковала галопом. Русские в ответ беспорядочно палили, а с приближение конницы стали разбегаться. Сомнений не было. Это Шлиппенбах!

— Маркварт! Они снимают палатки! Русские отступают. Они разбегаются!

— Да, мой генерал.

— Нужно помочь Шлиппенбаху. Ударим от крепости. Возьмите тысячу человек и совместно разгромите русских.

Заскрипели ворота, выпуская шведских драгун во главе с полковником Марквартом. За ними увязалась толпа жителей в надежде пограбить русский лагерь.

Петр ехал вместе со «шведами». Рядом с ним неотлучно находился саксонский посланник фон Арнштет.

— Полковник, — царь повернулся к нему, — возьмите драгун и поезжайте навстречу. Подъедите, поздороваетесь и начинайте разоружать. А вы, — Горбову и Астафьеву, — обходите с флангов и берите в кольцо. Как только Репнин увидит, что завязался бой, он тут же отрежет их от крепости. И ловушка захлопнется.

Фон Арнштет тронулся навстречу Маркварту. Они медленно приближались друг к другу и приветливо махали руками. Поравнявшись, Маркварт учтивл снял шляпу и раскланялся:

— Мой дорогой друг! Как мы рады приветствовать вас — наших освободителей!

— Здравствуйте, полковник, — саксонец был учтив, но следующие его слова согнали улыбку с лица помощника коменданта. — Сдайте вашу шпагу. Вы окружены.

Ошеломленный Маркварт беспомощно оглянулся по сторонам и увидел, как со всех сторон его отряд окружают мнимые шведы, держа наперевес фузеи:

— Предательство, шведы назад! — это было последнее, что успел выкрикнуть Маркварт.

Бой был жестокий, но короткий. Половине шведских драгун удалось ускакать под защиту стен, остальные, около пятисот полегли на месте. Вместе с ними погибло и много жителей, застреленных, затоптанных копытами своей же кавалерии, которая прорывалась к воротам. 46 человек взято в плен. Русские потеряли четырех.

— Вот так — смеялся довольный Петр, — изрядный нос мы поставили шведам!

Неудача удручающе подействовала на гарнизон, но сдаваться Горн был не намерен. У него оставалось еще около четырех тысяч человек, не считая ополченцев, и четыре сотни орудий угрожающе смотрели на русских с крепостных стен. Началась правильная осада.

Основная цель штурма — северные бастионы Виктория и Гонор. Отвлекающий маневр — атака на южные бастионы Триумф и Фортуна. Подведенные вплотную к стенам подступы прикрывали пехоту. Возведенные осадные батареи открыли ураганный огонь. Пушечные батареи били по бастионам, мортирные по городу. За десять дней было выпущено 4556 бомб. Прибывшие из-плд Дерпта пехотные полки непрерывно тревожили неприятеля ложным атаками южных бастионов.

Мощнейший обстрел северных бастионов привел к обрушению левого фаса Гонора. 6-го августа осаждавшие послали коменданту предложение о сдаче.

— Без королевского соизволения сдать крепость не могу. — ответил Горн.

Основной штурм Петр назначил на 9-е августа. Еще два крепость подвергалась непрерывным обстрелам. Штурмовые лестницы поднесли вплотную к стенам. Со всех полков собрали гренадеров.

Сафонов сам вызвался пойти на штурм от их полка. Ротой командовал капитан Фредберг, а больше офицеров не было. Старых капитана и прапорщика ранило при штурме Мариебурга. Фредберга сразу туда перевели и патент капитанский дали.

— Вот сука курляндская! — сплюнул Петр в сердцах, как узнал.

А Сафонову в бой захотелось.

— Куда ты, барин? — тянул его за рукав Хлопов.

— Отвяжись, Афанасий. — отмахивался Андрей. — Наскучило мне. В дело хочу.

— Э-э-э, а я? — встрял Суздальцев. — Почему это без меня? Я с тобой!

— Петя, у тебя рана еще не зажила. Останься! — уговаривал его Сафонов.

— Нет. Куда ты, туда и я!

— Сафонов пойдет! И Хлопов! — рассудил всех шотландец Корин. — Суздальцев после ранения останется. — И все тут. — показал, что разговор окончен.

— Ты, Андрей … это, понаблюдай за Фредбергом. Если сможешь, конечно. Не нравиться он мне. — прошептал на ухо Петр.

— Ладно. — рассеянно согласился Сафонов, посмотрев на курляндца. Тот его взгляд заметил, глаза в сторону отвел.

— Вот так другое дело, барин. А то надумал без меня. — Афанасий радовался. — Пойду гранатами разживусь в обозе.

В ночь перед штурмом залегли в ближайшем к проломе подступе. Наверху еще батарея разместилась. Из четырех пушек.

— Прямиком по пролому лупить будем — пояснил бомбардир охотно. — Вам в подмогу, сердешным.

В два часа дня начали. Новая батарея в упор огонь открыла, сметая защитников с верха обвала. Осадная продолжала забрасывать город ядрами и по башням бить.

— Лестницы ставь!

— Гранатами закидывай!

— Вперед, пошли, братцы!

Прапорщик из полка пехотного первым рванулся, первым на лестницу приставленную полез, первым знамя свое ротное воткнул. И погиб тут же, дружным залпом почти весь разорванный. Но за ним остальные полезли. Шведы защищались отчаянно. Бочки с порохом поджигали и вниз их скатывали. Разрывалась бочка, только ноги-руки в стороны летели. Сафонов кидал гранаты со всеми, по лестнице забирался. Оглушенный взрывом скатился вниз. Встал, песок выплюнул, головой покрутил звон в ушах унять, смотрит кровь капает. Потрогал — не ранен. Знать чужая. Афанасий подлетел сбоку обеспокоенный:

— Барин, зацепило никак?

— Не-а, не меня!

— Поберегся бы ты!

— Да-да. — и полез снова на лестницу. Ворвались! Пощады не ведали. Да пока никто и не просил. Дрались за каждый дом, рубились, кололи штыками, за ножи хватались. Началась расправа. Убивали всех подряд. И солдат, и жителей.

Горн понял, что Нарву не удержать. Послал одного барабанщика — убили, другого — убили. Сам схватил барабан, на площадь вышел перед ратушей, встал, начал отбивать сигнал капитуляции.

Сафонов вылетел со своими гренадерами по какой-то узкой улице прямо на него. Увидев генерала с барабаном, шпагу в сторону отвел, драгун задерживая.

— Стой, робяты! Стой, говорю. Капитуляция! — и пояснил проще. — Конец! Виктория наша.

Гренадеры драгунские окружили Горна. В кольцо взяли, но фузеи уже за спину закинули, показав, что убивать не будут. Между тем, в городе продолжались бесчинства. Озверелые солдаты не могли остановиться. Бойня продолжалась.

Получив известие о капитуляции в Нарву влетел сам Петр. Видя, что его солдаты продолжают истреблять противника разъярился. Самолично заколол двоих.

— Не сметь! Не сметь убивать после сдачи! — Остальные разбежались в стороны. С окровавленной шпагой на площадь вылетел. К коменданту. Гренадеры расступились. С размаху царь влепил генералу пощечину. Орал в гневе:

— Не ты ли виноват? Не имея никакой надежды, никакого средства к спасению, пошто дрался? — за грудки схватил. Мотал из стороны в сторону. — Глянь на шпагу, генерал! — в нос клинок ему совал, в крови. — Это кровь не шведская, это русская. Я своих заколол, дабы удержать прочих от бешенства. Все из-за упрямства твоего дурного! — отшвырнул.

— В каземат его. В железо! Пусть гниет. — не глядя на Горна, приказал.

Сафонов медленно побрел назад. Ворота поискать городские. Не лезть же обратно в пролом. Афанасий, обрадованный, что барин жив, исчез куда-то, напоследок бросив:

— Я тут…по хозяйству, присмотрю кой-чего. Догоню!

Голова болела страшно от контузии, ноги дрожали от напряжения штурмового. Пытался бой вспомнить. Не получалось. Сначала лез куда-то, падал, снова лез, дрался, в него стреляли, но мимо. Отбивал чьи-то удары, колол сам. Потом на площади оказались. И все. Усталость и безразличие им овладели. Вокруг суетились какие-то солдаты, кто-то обгонял его, но поручику было все равно. Брел как-то бесцельно. Увидев узкий проулок, решил свернуть. Шум надоел. Вдруг захотелось присесть где-нибудь и одному побыть. В тишине. Шаг за шагом Андрей медленно двигался по булыжной мостовой. Переулок изгибался, и шум улицы пропал сам собой. Впереди заметил крошечный садик. Дома как бы раздвинулись, и выгородили местечко. Раскидистое дерево, невесть как проросшее среди камней, и рядом с ним скамейка.

— Вот и посижу. — подумал. Осталось еще пару домов пройти. Поравнявшись с последним вдруг стон приглушенный услышал. Даже не стон, а звук какой-то. Непонятный. Как бы застонать кто-то хочет, а ему нельзя рот открыть. Мычанье бессловесное, но такое жуткое, мороз по коже. Будто боль человек испытывает ужасную. Сафонов шпагу выдернул, к стене прижался. Кажись, отсюда. Вот из-за этой двери. Подкрался тихо. Надавил. Не поддается. Сильнее. Никак. Вдоль стены, за дверью, окно. Только высоковато. Не видать ничего с земли. Стену осмотрел. Пару камней выступало из цоколя. На них встал с трудом удержавшись, еще и шпага мешала. Заглянул и замер.

Спиной к нему стоял офицер. По форме наш, русский. Шпага в ножнах. Перед стеной, прям напротив, к балке потолочной девушка привязана за руки. Крестом. Как распята во весь рост. Из одежды на ней ничего, лицо опущено, волосы белокурые свисают. Все тело в крови. Из-за порезом множественных. Аж блестит. Офицер этот шагнул к ней, в руке нож блеснул. Голову ей приподнял, вглядываясь. Сам чуток повернулся. Нос вроде хищный, подбородок вперед выступает.

— Рот-то завязан у нее. Что ж он с ней делает? Кто ж это? — подумал Андрей. — Что-то знакомое в лице.

Темновато было внутри. Не разглядеть толком. Свет от окна падал на девушку, а лица офицера не видать. Незнакомец отпустил ее подбородок, голова упала безвольно. Одну грудь приподнял левой рукой, покачал. Большая грудь, тяжелая. Вдруг взмахнул ножом и отрезал. Просто, как кусок мясо со свиной туши. Андрей не удержал равновесие и соскользнул с камня. Тут и услышал снова стон тот непонятный. Только теперь все ясно ему стало. Шпагой ударил по окну. Рассыпалось оно от удара. В дверь бросился:

— Открывай сволочь! Убью! Что творишь, нехристь! Оставь ее.

Громыхнуло выстрелом. Пуля, просвистев мимо, обдала лицо острыми щепками. Насквозь дверь пробила.

— Нет, одному не пробиться. Подмога нужна! — со всех сил бежать бросился. Обратно на улицу. Вылетел, солдат увидел.

— За мной, братцы, скорей, там такое… — и назад. Слышал, за ним побежали, башмаками грохоча.

— Ломай! — на дверь. Ударили прикладами, раз, другой, третий. Проломили. Ворвались. Первый солдат поскользнулся на чем-то и упал на колено. Второй остановился на пороге, как на краю пропасти, руками замахал, равновесие удерживая. Остальные встали, как вкопанные. Андрей с ними. Девушка была мертва. На полу, из-под нее, растеклась огромная лужа крови. До двери аж. Одна грудь отрезанная валялась рядом, в другую был нож всажен. Тот самый.

— Господи!

— Пресвятая Богородица! — закрестились солдаты. — Хто ж сотворил такое злодейство? Как в избе пытошной! А, господин ахвицер? — к Сафонову обернулись. В глазах ужас неподдельный.

Андрей солдат раздвинул, осторожно зашел, стараясь в кровь не наступить, и бессильно на лавку опустился. Не успели! Головой замотал:

— Не знаю, братцы. Чрез окно увидел, помешать не смог. Дверь одному не под силу выломать, за вами побежал. Форма на нем была наша. Офицерская. А вот кто? Не знаю.

— Да. — солдаты опять на девушку посмотрели. — Лет шестнадцать. Не боле.

— И как такое можно?

— Ну ладно там, снасильничать девку. На то она и баба, но мучать-то так… До смерти.

— Хуже ката!

— У того работа! А энтот?

— Черт, кровищи-то скоко натекло. Ну к пособи, што ль. — один подошел, багинет из ножен вынул, веревки обрезал. Двое тело поддержали, на лавку опустили. Застыдились все наготы узувеченной. Кто-то платье разорванное в углу заметил, подобрал и укрыл.

— Пошли отсюдова. А то на нас подумают. — Загремели башмаками на выход. И Андрею, — пойдем ахфицер, мы ничем ей уже не поможем. Пойдем.

Сафонов встал с трудом, и стараясь не глядеть на мертвую, вышел вслед за солдатами. Ноги были чугунными, заплетались. Шел спотыкаясь, голову низко опустив. В глазах все стояла та картина, что увидел в первый раз, в окно. На улицу вернулись. Андрей краем глаза и заметил Фредберга, капитана в роте гренадерской. Он стоял, прислонившись к стене дома, и наблюдал за ними, когда вышли из переулка. Андрей остановился. Солдаты ушли.

— Где он был все это время? — пронзила мысль. — Как в подступе сидели помню, как на штурм пошли помню, а дальше…дальше не видел я его.

Фредберг спокойно смотрел своими белесыми голубыми глазами на Сафонова. Уголки губ чуть кривились в презрительной усмешке. Нижняя вперед подалась, а с ней и вся челюсть выпячивалась. На синем кафтане, на груди темнели пятна крови. Еще не засохшей!

— Он! — осенило вдруг Андрея, — он это! Ах, ты сволочь! — подлетел к Фредбергу.

— Это ты был там? — аж дух захватило.

— Вы что, поручик? — глаза сузились от ненависти. Да он! И подбородок, и нос!

— Ах, ты — и с размаху в морду. Пошатнулся Фредберг от удара, отскочил, шпагу вырвал из ножен.

— Ты оскорбил меня, щенок! — клинок блеснул перед глазами. Сафонов свою рванул. Скрестились. И куда усталость запропастилась. Руби его, коли, нехристя поганого. Еще выпад, еще. Но не легко пришлось. Фредберг фехтовальщик ловкий и опытный. Отбил играючи.

— Убью мальчишку! — с остервенением дрался, — помешал паршивец. — Скосил глаза, генерал незнакомый приближался с драгунами. — Тогда по-другому с тобой расправимся.

Клинок скользнул и … Фредберг за плечо схватился. Кровь хлынула сквозь пальцы, мундир заливая.

— А ну стой говорю! — послышалось повелительное сзади. Сафонов обернулся. Генерал в окружении драгун. — Что это?

— Он оскорбил меня и напал! — Быстро ответил побледневший от боли Фредберг.

— Взять! — генерал указал драгунам на Сафонова. — В железо его и под суд!

— Но, — пытался объяснить поручик. — Он убил женщину!

— Молчать! — заревел генерал.

— На нем ее кровь! — из последних сил прокричал Сафонов, выкручиваясь из крепких рук драгун.

— На нем его кровь, сукин ты сын! Тобой пролитая! Увести его. А тебе — Фредбергу, — в гошпиталь надобно. — Эй, помогите ему.


Связали Андрея и в каземат. Тут же в крепости. Дней несколько не трогали. Хлеб да воду приносил караульный. Суздальцев и Хлопов с ног сбились в поисках.

— Ведь видел же его! Живой был! И штурм уже закончился. Куда делся барин ума не приложу! — убивался старик. — Господи, что матери-то скажу?

— Подожди ты, не ной! — огрызался Петр. — В гошпиталь съезжу, может ранен случайно. Может видел кто?

Поскакали в гошпиталь. Там и прояснилось. Фредберга увидел Суздальцев и к нему. Хоть и терпеть не мог, но друг превыше. А тот и рассказал:

— С ума сошел ваш Сафонов. На меня набросился со шпагой (приврал!), дуэль была промежь нас. Он меня и ранил. Ныне, я думаю смерти ожидает.

— Врешь, сука курляндская! — Суздальцев аж потемнел лицом, — Что сотворил, гад, признавайся? Не мог Андрей беспричинно… — аж рукой замахнулся, — Говори!

— На раненого всякий может напасть. Даже очень смелый! — смотрел насмешливо, но с ненавистью. На шум доктор спешил.

— Уходим, уходим скорей — Афанасий утаскивал Петра.

— Ну, сука, еще повидаемся — на прощанье погрозил кулаком Суздальцев. И к маеору.


— Да… — промолвил шотландец, — худо! По мне так дуэль для благородного дворянства дело обычное. Но ваш царь считает по-другому. На войне им дуэли запрещены.

— Ну ты же знаешь царя нашего, маеор, — упрашивал Афанасий, — поговори, скажи, так мол и так, Петр Лексеевич, знаю поручика Сафонова, не мог он беспричинно. Знамо важное что-то случилось.

— Попробую! — кивнул шотландец, — не знаю, что выйдет с того, но попробую.

— Ты уж расстарайся, мил человек! — канючил Хлопов, — век на тебя молиться буду.

— Да уговаривай ты меня! Что я девка что ли? Сказал пойду, и поду! — маеор шляпу нахлобучил поглубже с досады. — Жди меня, старик. Зигфрид! — свистнул негромко, коня подзывая.


Петр с Головиным сидел. Опять надобно было союзника своего выручать. От него Паткуль прибыл.

— Говорил, что совсем дела плохи у саксонцев. Поляки раскололись. Одни за Августа, другие за Карла. Короны польской он уже де-факто лишился, глядишь, скоро и своей собственной не будет. Помощи просит. — рассказывал Головин неторопливо.

— Значит, пошлем ему еще войска.

— Не торопись, государь, Паткуль еще сказывал, что де Август примирения уже ищет с Карлом. Любовницу ему свою посылал.

— Что с бабы проку? — удивился Петр. — Что сделать-то она может?

— Хм, — усмехнулся Головин, — не скажи, Петр Алексеевич, баба бабе рознь. Там, в Европах, зачастую бабы правят. Возьми вона королеву англицкую.

— То ж, королева! Софья, сестрица моя сводная, тоже себя царицей возомнила. Чеканить наверно рубли хотела, портреты свои с титулами рисовала. Ну и где, она? Сусанна, монашка смиренная. Если не померла еще.

— Кроме королевы есть и другие. В любовницах ходят у монархов разных. Политикой дюже интересуются. Министров назначают и казнят по своей воле. А монархи потакают.

— Слабы те монархи, значит! — махнул рукой Петр, Монс — изменщицу припомнив. — Что еще сей Паткуль сказывал?

— Сказывал, что в службу к тебе поступить желание имеет. Не верит в искренность Августа. Полагает сдаст его Карлу. При случае. А там он давно к смерти приговорен.

— Ну и?

— Похоже на то, государь. Наш посланник при саксонцах, Долгорукий отписал, что ему де письма Паткуля к королю шведскому показывали, где оный просит прощения у Карла. За измену свою. Не вериться мне в это. Куда ему к Карлу?

— Скажи, что возьмем. В ранге нашего посланника. Но тайного!

У палатки возня и шум послышались. Кто-то настойчиво требовал аудиенции.

— Эй, кто там шумит? — царь поднялся с лавки и вышел.

МакКорин с адъютантами ругался.

— Шотландец! — окликнул его царь. — Чего царю мешаешь? Дело что ль какое неотложное? — сам улыбался.

— Самое неотложное, сэр. — поклонился маеор. — Даже два!

— Ну пойдем. — Позвал за собой.

— Садись. С Головиным рядом. Послушаем маеора, Федор Алексеевич. Он славный воин. Ну так, что за два дела у тебя ко мне. Сказывай!

— Первое государь дело плевое. Фамилию мою попортили.

— Фамилия, не морда, завсегда по новой переписать можно. — засмеялся Петр.

— Сэр, — МакКорин поднялся гордо, — для шотландца потерять часть фамилии, означающую его принадлежность к славному и древнему клану, это бесчестие. Как из русского сделать татарина, или наоборот.

— Сядь, — царь все смеялся, — ну рассмешил. Аж до слез. Татар-то мы попросту русскими делаем. Сперва крестим, а потом Юсупа в Юсупова переделываем. И ничего. Довольны. А русского хоть, как назови, лишь бы, просят сами — пояснил, — в печь не ставили. Что у тебя то потеряли?

— Я был, сэр, МакКорин. А стал просто Корин.

— Ладно, Федор Алексеевич, писцам скажешь, чтоб исправили. Не гоже обижать нам маеора. Он нам еще долго нужен будет. Покудова Карла не одолеем.

Ну еще чего? Говори, не тяни.

— В полку нашем два офицера повздорили. — Петр нахмурился:

— Подрались что ль? На дуэли?

— Да! А может и нет!

— Что ты все загадками?

— Не мог Сафонов беспричинно драку или дуэль затеять! — вдруг взорвался шотландец, — не верю. Кажется, мне причина была!

— Причинно или беспричинно, то без разницы! Затеял, знамо отвечать будет. Прописано мной за дуэли — смерть! Если еще сами себя истреблять будем, кто со шведом воевать пойдет? А, маеор? — зло ответил Петр. — А что там со вторым? Убил его?

— Нет, ранил только.

— Тяжело?

— Не знаю, — сознался виновато Дуглас.

— Знал я одного Сафонова… — задумчиво произнес Головин. — А как твоего зовут, маеор?

— Андреем!

— Тот был Дмитрий!

— А этот Дмитриев сын! И отец его знаю сотником был. Умер он. От ран в стране далекой полученных. В Китае. — вспомнил все Дуглас.

— Точно, он тогда. Государь, — Петру, — значит его отец меня о смерти спас. Мы с манджурами тогда сцепились. А после договор мирный Нерчинский подписали. Вспомни!

— Помню. — кивнул Петр. — Так решим. Пусть посидит покудова. Подождем, что с энтим вторым будет. Помрет — казним, выживет — в солдаты определим. А по сути, скажу чтоб допросили твоего поручика.

— Сэр! — Дуглас испугался — Я знаю что такое допрос, у вас, у русских.

— Нет. Не бойся, маеор. Скажу, чтоб без пыток. На что они? — плечами пожал. — Пусть расскажет, что знает. Дале и видно будет. Все, ступай, некогда нам.

— А…? — маеор замешкался, — … Сафонов…

— Иди давай, — Петр выпроваживал, — Федор Алексеевич позаботится. Не мешай нам боле.


Там в остроге каменном, что в укреплениях Нарвских имелся, Андрею допрос учинили. Из темницы, даже летом промерзшей, в застенок жаркий пытошный привели. Что при шведах было, то и при русских осталось. Дохнуло поручику в лицо смрадом теплым, страданиями лютыми, болью нечеловеческой пропитанным. Сыск вел офицер незнакомый в мундире преображенском. Видом благообразный, худощавый, лицом вытянутый, а глаза голубые, в точь стеклянные, неморгающие. Оглянулся Андрей по сторонам. Поежился. Дыба рядом. Инструмент разный палаческий разложен. Самого мастера дел заплечных правда не видать.

— Ну ты кто будешь то? — начал офицер.

— Поручик князя Волконского полка Сафонов Андрей Дмитриев сын, из дворян.

— Я не про то. — недовольно. — Кто ты есть по сути своей?

— Я?

— Ты, ты!

— Слуга государев, а кто еще?

— Не слуга ты государев, а клятвопреступник.

— Это почему же?

— Потому что указы царские нарушаешь. Оттого ты здесь. — руками обвел.

Андрей опять осмотрелся по сторонам. Помолчали.

— Не озирайся. — прервал молчание офицер — не боись, не для тебя приготовлены, — инструменты имея в виду, — Сказано тебя не пытать. Сам расскажешь, что знаешь. Отчего дуэль устроил. Капитан Фредберг сказывал, ты сам на него напал. Внезапно. Вот и поведай мне, что за причина?

Андрей начал сбивчиво рассказывать. Офицер слушал молча, не перебивая. Сафонов дошел до того места, где он Фредберга увидел, запнулся.

— Ну и далее? — поинтересовался офицер.

— А далее, дал я ему в морду, он за шпагу и… — рукой махнул.

— А почему ты был уверен, что его видел. Там. С девкой этой?

— Не уверен я, — вздохнул Андрей, голову опустил виновато, — только он это! — и посмотрел в глаза допрос снимавшему.

— Уверен, не уверен, он, не он. А чего не побег, и не сказал: «Дело мол и слово государево!» А? Мы бы взяли вас. Обоих. Допросили — рукой на дыбу показал, — глядишь, кто-нибудь бы и сознался. Или правда, или оговор. По допросу и воздали бы.

— Да зачем мне врать-то? — не понял Андрей.

— Да по разным причинам врут, поручик. Может, тебе его вакансия нужна? А? Ведь ему недавно чин капитанский дали. А может ты за него на то место метил? — ехидно посмотрел.

— Мне? Я? — изумился.

— Тебе, тебе — закивал головой офицер. — Всякое бывает.

Андрей даже сказать ничего не мог на это.

— Ну ладно, иди в темницу, голубь, посиди покудова — отпустили. В дверях уже был, прозвучало вдруг:

— Говоришь, грудь отрезал у девки? — Андрей не ожидал вопроса. Оторопел. Смутился:

— Да. Да, грудь. Одну. Правую.

— Хорошо. Иди с Богом. Позовем, коли надобно будет.

Задумался офицер. Доходили до него уже слухи, про подобное. Нет-нет, да находили неподалеку от лагерей армейских трупы женские. Маркитантки там, шлюхи разные. Изувеченные, как поручик этот сказывал. То казаки в лесу наткнуться, то драгуны лошадей на водопой выводят, а там в водичке, глянь, покойница покалеченная плавает.

— Фредберг. Иоганн фон Фредберг. Тридцать лет от роду. Из дворян курляндских. Бумаги самим герцогом выправлены. В русской службе с начала семьсот первого года. Сразу в этом полку. У Мещерского, после у Волконского. Поручик, затем капитан. Гренадерская рота. Участвовал в делах так, при Эрестфере, при м-м-м, при Мариебурге, Дерпте. Ничего! А по бумагам отличный офицер. Слишком уж отличный… Странно сие… — преображенец отодвинул их в сторону. — Пусть полечиться покудова. После и побеседуем.

Глава 15 Свобода — вещь бесценная

Взяли Ефима казаки городовые, что со Страховым в деревню нагрянули, побили малость, да веревками связали. Опосля пограбили, что можно было — Тихон сам показывал. Злился, мол не богато живешь, вор. Потом избу подпалили и пошли. Ефим брел лошадьми с двух сторон зажатый, про себя думал:

— Слаба тебе, Господи, жена успела с дочкой схорониться. А энти не искали. Скотину жалко. Погорит.

Довели его до Севска. Там в железо заковали и в Москву.

— Там тебя, милай, и опрашивать будут, и пытать. — проводил его словами добрыми подъячий Страхов — дело у тебя государево, видно вор ты знатный. Там все и расскажешь. А то я лютый больно, запытать могу. На смерть. А на Москве все благочестивые, легко тебе будет — и рассмеялся подленько. Поехали. Ефим на телеге в цепях. Два казака в конвое верхами, третий на телеге. Все глазами зыркал на Ефима, покудова с Тихоном Страховым прощались. Дня через два выпало в поле ночевать. Встали на опушке леса. Коней к деревьям привязали, пожевали, что в котомках было, да спать завалились. Один сторожить остался, тот что все на Ефима смотрел. Никонову то ж горбушку кинули:

— Жри мол.

Лежал он под телегой, с глазами закрытыми, отламывал хлебушек по крошке, жевал медленно. Растягивал. Все про своих думал. Что с ними станет? Собственная судьба была безразлична. Знал, что в покое не оставят. На Руси не спрятаться. Эх, уходить дале надо было. В Польшу.

Шум послышался. На хрип похоже. Стихло. Потом опять. Вроде ворочался кто-то. Шаги послышались. Открыл глаза, перед ним тот казак, что на телеге ехал. Нож в руках. Об штаны вытер и за голенище упрятал. К Ефиму наклонился:

— Слышь, как там тебя, давай, расковываться будем. Порешил я этих.

Так и бежали они вместе. Казак этот, Емельяном звали, из стрельцов бывших. Рассказал, что весь род у него погубили. Все в стрельцах были. Все старой веры держались. Тайно, конечно. Отца, дядю родного, брата старшего, казнили, мать с сестрами и братом другим, меньшим, сослали куда-то на севера, куда и Макар телят не гонял. Один он остался. В Севске казаком записался.

— Да сил больше моих не стало. Смотреть, как над людьми изгаляются. Антихрист правит на Руси, антихрист. — жаловался стрелец бывший.

Этих двоих они прикопали.

— Прости, Господи, душу мою грешную — Емельян перекрестился истово.

Телегу в лесу бросили.

— Не скоро найдут, не скоро хватятся. Мы ж до Москвы должны были…

Ефима в казачий кафтан нарядили, но ехать решили только ночью. Днем в лесах отсиживаться. Добрались до Семенова. В деревню не заходили. На опушке встали. Посмотрел Ефим на пепелище, что от дома, да мельницы осталось, ничего не сказал.

— Как твоих-то найдем? — Емельян спросил.

— Знаю как! Полянка в лесу есть. Моя дочка всегда на нее приходит. Вот подождем там.

— А точно они здеся? Уверен?

— Уверен! — тряхнул головой. И правда. Наташа пришла. То-то батюшке обрадовалась. Плакала. Рассказывала, как скотину из огня вывела, как поселились у бабушки Авдотьи, что бобылихой живет.

— Все едино помирать. Живите уж — сказала бабка.

— Вот и живем, батюшка. Матушка все хворает, как тебя увезли.

— Ничего, ничего, Наташенька. Вишь, как оно все вышло. Добрый человек помог. — на Емельяна показывая, — Мир не без добрых людей. Ты вот что. Ты матушке ничего не говори, чтоб не узнал никто. И бабке Авдотье то ж. Ничего с собой не берите, если только еды самую малость, но тоже это уж ты сама. Чтоб не видал никто. И матери скажи погулять мол пойдем. И сюда. А мы здесь ждать будем.

Эх, хорошо же дышится на свободе! И пошли Никоновы с Емельяном в даль неведомую. Все ближе и ближе к границам. В глушь лесов брянских. Повстречали еще таких же, как они гонимых. Соединялись. Дальше шли. Все больше их становилось. Уходили дорогами лесными, тропами звериными. Гулко ухали филины по ночам, взирая глазами неморгающими на гостей непрошенных. Удивлялись, чего это в чащу непролазную пожаловали. Волки по ночам выли, ужас в души вселяя. Но пока лето стояло, зверь сытый был. К человеку близко не подходил. Остерегался. Мужики спать ложились — топор рядом. Коли что — отобьемся! Да и зверь — он не человек, он все понимает! Коли брюхо полное, так душегубством и не промышляет. Не то что двуногие твари. Сколь не корми никогда не насытятся. Мясо человеческое им подавай. И поболе.

Выбирались на полянку подходящую, телеги в круг ставили. Коней распрягали, стреножили. Бабы кашу по-быстрому варили, молились все дружно, а затем в кружок вечерять садились. Закончив трапезу, ко сну отходили, не забыв опять таки Господа возблагодарить за хлеб насущный, за день прошедший и попросить еще и на завтра того же. А заодно и избавления от лукавого, да от гонений страшных за веру истинную. Горел костер в ночи, поленья потрескивали. Поднимались с зорей, на восток крестились, завтракали остатками вчерашними и в путь.

Так и шли, текли ручейки человеческие. Кто на север шагал, кто на запад. Подале от гнева царского, неумолимого, от рук кровавых вершителей воли его.

— Антихрист! Одним словом антихрист! Избави и спаси, Господи! — крестились двупало.

Забравшись поглубже в чащобу лесную скиты рубили. Дружно и споро вырастали за высоким тыном деревянным избы ладные. Первым наперво дом молельный ставили. Во славу Господу, что дал им сил добраться сюда. Приходили из лесу звери разные, смотрели молча на труды человеческие. Отражались в зрачках желтых огни костров. Если кто приближался, уходил зверь обратно. В чащу. В тишине заповедной зазвучали голоса звонкие девичьи, хороводы водить стали. А топоры стучали без умолку. Строились! Распахали поляны травами душистыми поросшие, засеяли, а по весне и хлеб новый уродился. Зима первая, конечно, тяжелая была, но перебились. Пшена с собой привезли, грибов, ягод заготовили, рыбы насушили. Сена несколько стогов заготовили, лошадушек кормить. В посту строгом, да с молитвой праведной так и пережили. Ну а весной и хлебушек первый посадили.

Детишек зимой за псалтырь старый усадили, грамоте учить стали. Жизнь обустроилась. Невдомек им было, что где-то битвы гремели громкие, войска разные туда сюда ходили, траву топтали, грязь месили. Но те то все боле по полям да равнинам гладким. Кому в лес соваться охота. А людишкам в областях войной охваченных туго приходилось. Одни придут — пограбят, другие придут — пожгут. Вот и бежали с мест насиженных. Все добро горбом и потом нажитое бросали. А других и вовсе насильно уходить заставляли. Переселяться велели. И все дотла. Ничего врагу чтоб не досталось. Земля выжженная. И куда податься? Вот и тоже в леса прятались. Там на староверов и натыкались случайно. Те настороженно к чужакам относились. К вере своей насильно не приобщали. Не хочешь, не надо. Живи, стройся, но за забором. Нашего не касайся. А коли веру примешь, так милости просим, но тогда живешь по древним устоям. Ослушникам наказание жестокое грозило. Отлучение с изгнанием. Иль даже смерть!

* * *

К Фредбергу в гошпиталь пожаловал офицер тот, с приказа Преображенского. Вопросы задавал странные. Все вокруг да около. Про утехи амурные спросил вскользь. Как относитесь? Ответил честно:

— Была тут девка одна. У драгун забрал. После взятия Мариенбурга. Сами понимаете, чтоб они с ней сделали. А так, осчастливил, денег дал и выпроводил тайно. Чтоб не видел никто. А боле не знаю. По женскому обществу? Конечно, скучаю. Не то, что знаете у нас в Лифляндии. Война, не война, а на балах танцуют. Почему на русской службе? Так редукция проклятая. Родители умерли, а поместье еще при Карле XI отобрали. (Правду сказал!) Нечто за его сына воевать? Сначала к герцогу Курляндскому подался, а после к вам. Надеюсь, что с доблестной армией царя Петра и до моих владений бывших доберемся.

— Больно гладко чешет все. Без сучков. А так не бывает. — подумал про себя преображенец. Но сам кивал головой, делал вид, что слушает внимательно.

— Жалобу имею! — вдруг сказал Фредберг. Офицер оживился:

— На что ж? Извольте.

— Поручик Суздальцев тут приходил. С полка нашего. Товарищ Сафонова этого. Грозил.

— Грозил? Чем же?

— Сукой обозвал!

Преображенец усмехнулся:

— Не обращайте внимания, капитан. Это, у нас, у русских, почти ласковое слово.

— Замахивался.

— Ну не ударил же?

— Нет.

— Ну вот видите! Выздоравливайте.

Ушел офицер. Смотрел-то не по-доброму. Пристально. Взгляд тяжелый, немигающий. Не сбывается предсказание мастера. Сколь манифестов Иоганн в Москве раздал. Людям, как сказали верным. Несколько солдат раскольников от него бежали. Он отпустил и уговорил бежать. Сам и выплачивал штрафы за них. А русские бьют и бьют шведов. И все глубже и глубже заходят в Лифляндию. Скоро и до его, якобы, поместья доберутся. Видно бежать нужно. И Сафонов, этот, некстати подвернулся. Убить, конечно, можно было. Прямо на улице, раз из пистолета промахнулся. Уж, кто кто, а Иоганн Фредберг владеет шпагой не так, как этот мальчишка. Но убил бы — сидел уже, как он, смерти ожидал. У русских с этим строго. Царев указ и все. Заметив генерала, он так и рассчитал. Чуть клинок к себе поближе отвел, у мальчишки шпага проскользнула и попала в левое плечо. Как и было задумано. Рана — тьфу, заживает. А вот то, что офицер приходил это плохо. Да и с девками, что с той, что с этой плохо получилось. Денщик, паскуда, тоже сплоховал. А без него не вывезти было тело из лагеря. Заметили б. Но сам виноват. Толи дело в лесу. Никто не мешает. Натешился в волю, подтащил тело к озеру и спихнул. Или ямку нашел какую, присыпал чем-нибудь, ветками закидал… А там звери лесные найдут, попируют. Пришлось дождаться, когда уснет денщик. Фузею заряженную подставить и курок спустить. На выстрел сбежались, да и сам Фредберг полуодетый выскочил. Спал, дескать. Посчитали, не вынес воин тягот службы. Застрелился. И в Нарве, случайно на девку эту набрел. Видно, что не шлюха, но понятно, что ей станет. Куда ей деваться, коли крепость захвачена. Солдатня к себе утащит на потеху. И пойдет она по рукам. Опять звон в голове пошел страшный, опять иголки острые впились. Аж качнуло капитана. Значит Он ее выбрал. Она испугалась сначала. Рассказывала, что от штурма спряталась. Что-то про родителей убитых лепетала. Он успокоил, объяснил, что под защитой офицера русского находится, бояться, мол, ей нечего теперь. Попить попросил. Она обрадовалась, наивная, что никто ее не тронет. В дом позвала. Пива предложила. Он осмотрелся — ни души. Одним ударом оглушил. Дверь запер. И девкой занялся. Нашел веревку, перебросил через балку, две петли сделал. Руки ее просунул и подтянул. Она очнулась, заголосила от ужаса. Еще разок ударил. Пока без чувств пребывала, в рот кляп ей забил, для надежности перевязал полотенцем. Разорвал и скинул всю одежду на ней. На лавку уселся, трубочку раскурил. Самый желанный момент приближался. Девка в себя пришла, глаза вытаращила, мычала, сказать ничего не в силах. Ужас в глазах. Сидел, покуривал, рассматривал не спеша. Иголки, иголки под кожей. Холодно!

Молодая, волосы как лен, в длинную косу заплетены, лицо округлое, курносая немного, губы полные чувственные, на подбородке ямочка. Не красавица, но неплоха! Бровь разбитая, сочащаяся, немного портит. Ну куда ж без крови. Звон колокольный в голове стихать начал.

Груди упругие и полные с сосками розовыми, лежат ровно. Когда дергаться начинает, колышутся в такт. Живот чуть полноватый, в низу пушок золотистый. Ноги толстоваты. Встал, обошел сзади. Бедра хороши, и зад упругий. Похлопал по нему. Замычала. Задергалась опять. От веревок освободиться тщилась. Ударил сильнее, еще сильнее. Пятна красные пошли по ягодицам. Обошел, встал спереди. Холодно, ох, как холодно рукам. Сложил лодочкой, подышал согревая.

Нож достал свой любимый охотничий, как бритва острый, лезвие чуть искривлено, с на другой стороне зубцы — кость перепилить. Если нужда будет. Нож увидела, глаза закатились, чувств лишилась, обмякла. Ну, пусть повисит. От боли все едино очнется. Он стоял и разрисовывал ее тело узорами странными. Как художник, только вместо кисти лезвие смертоносное. После мазка каждого, кровь вытекала обильно. Заливала все тело. Стих колокольный набат в голове, тепло рукам стало.

Девка в себя пришла. От боли страшной задергалась, заизвивалась, мычала отчаянно. Он стоял и раздумывал, какую грудь отрезать первой. Левую или правую. Решил правую. Потом это грохот на улице, окно разбитое, в дверь ломился кто-то, кричал по-русски. Фредберг выглянул осторожненько. И тут поручик этот. Жаль промахнулся с выстрелом. Эх, как жаль!

* * *

Семена Возницына взяли уже за Москвой. На дворе постоялом. Подозрителен оказался. Кафтан казачий, а борода отрасти еще не успела. И пострижен не по-казачьи, в кружок. Всего месяц-то прошел с побега. И не казак, и не крестьянин, и не из новых, безбородых. Мундир-то драгунский еще в первой же деревне скинул. Сапоги хозяевам отдал, вместе с палашом и фузеей. Пистоль себе оставил. Одежонка у него была, у казаков купил заранее, поручик рубль давал, еды ему хозяева торбу набрали, и поехал дальше. Мундир сам сжег. Пистолет заряженный за пояс засунул, под рубаху, чтоб не торчал. В рот рубль засунул, поручиком Фредбергом данный и по обочинам, краешком краешком. Кого завидит, в сторону, в лес. Проедут, и дальше путь держит. Летом-то хорошо, и спать на земле можно, а главное корм коню по ногами. До Москву добрался, с раскольниками встретился. Дале путь на Дон держать надобно. Там староверы сильны и царем, как везде, недовольны. Грамотки от короля свейского им донести нужно.

Только навалились на него ночью втроем, али вчетвером. Скрутили, пискнуть не успел, не то что пистоль выхватить. На первом допросе сразу выяснилось, что солдат беглый. Крест пороховой татуированный на руке сразу выдал. Эх, подумалось, хотел ведь с мясом срезать, да на потом оставил.

Под пытками все рассказал. Не сдюжил. И поручика Фредберга выдал, и раскольников московских, и тех к кому ехал. На том и кончились мучения Семена. Накинули веревку на шею, чурбан березовый выбили из-под ног, и закачался Возницын в судорогах предсмертных на ветру осеннем.


Декабрь уж был, как распахнулись двери темницы, где сидел все Сафонов.

— Выходи, поручик, на допрос. — караульный капрал скомандовал.

Опять в тот же застенок привели. Офицер уже знакомый сидел за столом. Палача снова не видать было. Один капрал за спиной маячил.

— Ну, Сафонов, поздравляю тебя. — молвил офицер, — твоя правда оказалась. Сбег твой Фредберг. Как на Курляндию поход объявили, так исчез бесследно. По делу государеву он проходит теперича. Солдата беглого с полка вашего поймали, с его самой роты. Он и показал, что шпионом был Фредберг. Письма подметные возил с собой, с манифестом от короля шведского. Солдат в бега натравливал. На Дон и на Волгу отправлял. Возмущение в народе вызвать хотел, чтоб сами отдались под корону чужеземную.

— Так взяли его? — спросил взволнованно.

— Нет. Не успели. — покачал головой преображенец. — Поехали было за ним, а он утек. Как чувствовал. Хитрый бестия. Но мы вещички его перетряхнули, много чего интересного нашли.

— А с девушкой той? — вспомнил вдруг Сафонов.

— То дело неясное. Труп мы и в правду нашли, по горячим следам, только что с того. У нее ж на лбу не написано, кто надругался. Кабы взяли оного Фредберга, тогда б и спросили. Шут с ним, с Фредбергом, давай о тебе потолкуем. Капрал, вот приказ — протянул, — поручика освободить немедля. И тебе — Сафонову, — бумага. За поругание твое, царем отпуск даден. Сам генерал-адмирал Головин передать изволил. Сказывал, он отца твоего знал. И чин тебе капитанский жалован. Так что в полк езжай, мундир новый справь и на полгода домой. Да, полк твой под Витебском зимует. Туда езжай, слуга государев!

— Благодарю вас, сударь. — Андрей аж поклонился.

— Мне то что? — плечами пожал преображенец, — это заступников своих высоких благодарить должен. Да, Фредберга, что попался с солдатом беглым. А кабы изначально воля моя была, ох, чтоб мы с тобой тут наговорили бы. — на дыбу кивнул, — Один Бог ведает.

— Ну, хоть за правду спасибо.

— Езжай! — махнул рукой офицер, — надеюсь не свидимся боле. — и в бумаги уткнулся.

— А с Фредбергом свижусь, чует мое сердце. — прошептал Андрей к выходу поворачиваясь.

— Ты, это, капитан — вдруг услышал Сафонов. Обернулся. Преображенец смотрел ему в спину.

— Совет тебе хочу дать.

— Какой?

— Фредберга встретишь, не связывайся. По мне так, пожалел он тебя, убить хотел, но раздумал. Посчитал, мы тебя сами кончим.

— Это с чего взяли? — аж вспыхнул весь до корней волос. — Да я б его…

— Силен он. Опытнее. Заколол бы, как телятю. Не сердись, — вдруг улыбнулся по-доброму преображенец, что совсем не вязалось с застенком, — я таких повидал на своем веку! Опасны такие…

Сафонов молчал, ярость вспыхнувшую заглушая. Потом разжал губы, зло бросил:

— А что смотреть на него?

— Слово и дело государево крикни. — пояснил спокойно преображенец. — Ты ж слуга государев? Не так ли?

— Так!

— Вот и мы слуги государевы! То наше дело. А чтоб тебе первый кнут не достался, как доносчику, требуй сразу приказ Преображенский известить. Поручика Толстого. Меня то бишь. Понял?

— Да.

— Иди тогда с Богом! — кивнул на прощанье.

— Надеюсь, что сам управлюсь. — прошептал Андрей из застенка выходя на свободу.

Толстой усмехнулся, глядя ему в спину:

— Эк, упрямец!

Глава 16 Сильна раздорами Речь Посполитая!

Совсем дела плохи стали у Августа. Гонял его Карл как зайца по всей Польше. Собрал Август под Львовым 23 тысячи войска, Карл двинулся к нему, а саксонцев и след простыл. Город шведы взяли тремя полками драгун спешенных, разграбили имущество тех, кто стороны Августа держался, а на прочих жителей контрибуции наложили. Август тем временем ринулся к Варшаве.

У Станислава Лещинского, нового короля Польши было шесть тысяч поляков и полторы тысячи шведов. Узнав о приближении саксонской армии, король бежал, а с ним и присягнувшие шляхтичи. Шведы в цитадели заперлись, где продержались несколько дней и сдались. Саксонцы в свою очередь пожгли поместья тех, кто принял сторону шведов и свой гарнизон оставили. Часть войска отправилась к Познани. Король Август благоразумно уехал в Саксонию.

Как и следовало ожидать, Карл не замедлил вернуться к Варшаве. Шуленбург, оставленный в столице, начал поспешно отступать в Силезию, которая тогда принадлежала австрийской короне. Хоть и нагнал их Карл, но после кровопролитного сражения, Шуленбургу удалось отойти. Паткуль снял осаду Познани и ушел в Саксонию.

Сильна раздорами Речь Посполитая! Магнаты разодрались. Чарторыжские, Браницкие, Радзивиллы, Сапеги, Яблоновские и Любомирские. То в одном стане, то в другом. А с ними и вся шляхта. То тут, то там. Кто заплатит! А у шляхтича-то простого, жупан да сабля, дай Бог, кунтуш поверх жупана натянуть найдется.

— Хвала Иезусу! Вольность шляхетская превыше.

* * *

Только паны начнут промежь себя рубиться, так и Украина правобережная поднимается. Вставал и стар и млад. Вставали замученные панством и ксендзами, обобранные шинкарями и евреями-арендаторами.

— Нехай в чистом поли поховают, та курган насыпют. Нехай вся Краина знае, що не псина сдохла — то козак сгинул!

И летели наметом сотни казачьи. Впереди полковники знатные Самусь Иванов да Семен Гурко, по прозвищу Гонта. По городкам людей собирали, шапку скидывали, кланялись и возвещали:

— Братья казаки! Хто хоче быть повешенным, в смоле сваренным, крючьями разорванным, на кол посаженным, саблями порубанным на части и заживо сожженным за Веру Христову, за народ Православный айда с нами!

В Москву писали, под цареву руку просились:

— И по своей обиде принуждены были мы разбрататься с ляхами, и не только из Корсуни, но и изо всех городов украинских их выгнали, а сами мещане неверных жидов выбили, послыша от них отягчения, склоняясь под высоковладетельную державу царского величества и будучи готовы за веру христианскую умереть!

В подданство российское принимать их не торопились, но Москва гетману Мазепе указала:

— Под свое регименторство[16] не брать, но послать порох и свинец, дабы вовсе от себя он отогнать. А конным охотницким полковникам Семену Палею и Самусю Иванову обиды полякам простить, и вместе иметь воинские промыслы над общими неприятелями нашими шведами.

— Ну що буде, то и буде! А буде, що Бог даст, — рассудили полковники. В Корсуне поляков перебили, заодно и евреев. Богуслав заняли, воеводу тамошнего повесили, поляков и евреев перебили. И всколыхнулась правобережная Украина Никому не подчинялась — ни Августу, ни Лещинскому.

В апреле 1704 года Мазепа получил, наконец, царский указ:

— Выступить тебе с казацким войском в польские владения супротив Лещинского. Соединиться с полковниками Палеем и Самусем и промысл учинить.

Теперь казаки могли собрать сабель больше чем оба короля — Август и Станислав вместе взятых. Правобережная Украина была занята ими.

* * *

Русские с двух сторон вошли в польские пределы. С юга казаки, со стороны Вильно и Гродно — Меньшиков. Генералы и магнаты — сторонники Лещинского просили начать срочно боевые действия. Карл был не преклонен:

— До коронации никакой помощи полякам!

Король добился таки своего. 4-го октября 1705 года архиеписком Львовский торжественно надел корону польских королей на Станислава Лещинского.

— Теперь начнем! — Карл провозгласил поход.

В конце декабря шведская армия двинулась к Гродно. Их окружали дремучие непроходимые леса — прибежища лосей и зубров. Ни единого жилья на всем пути. Морозы стояли слабые и бесчисленные реки и озера покрылись лишь только тонким льдом. Двигались медленно. Настилали солому, поливали ее водой, ждали покуда схватиться и тогда двигались дальше. Появление шведов вызвало смятение у русских. Армия оказалась блокирована. Накануне в Гродно приехал Август. Срочно собрали военный совет. Обсуждали:

— Идти ли навстречу неприятелю и атаковать его прежде чем он соединиться с другим корпусом Реншельда, что стоит на границах Силезии?

— Ожидать ли неприятеля в Гродне в ретрашаменте и крепко защищаться?

— Отступить и куда?

Решили:

— Отступить!

— Но без государева ведома как? — Стали ждать ответа от царя.


Август, себя неуютно почувствовал. Карл-то под богом. Решения Петр не стал дожидаться. Собрался и уехал:

— Мой генерал Шуленбург придет на помощь из Силезии. — при этом не забыл прихватить четыре русских драгунских полка. Выпросил:

— Для охраны моего королевского величества.

Гневное письмо Петра нагнало Августа в пути:

— Полки верни!

И вздохнув король отпустил драгун.


2-го февраля 27-тысячная армия саксонцев была наголову разгромлена восемью тысячами шведов генерала Реншельда близ Фрауштадтом[17]. Это была блистательная победа шведов, но это было и несмываемое пятно позора на их мундир. В составе саксонской армии было 7000 русских. Четыре часа они мужественно сдерживали натиск шведов. Многие попали в плен. Вот что сказано в «Гиштории Северной войны»:

«А которые из солдат взяты были в полон. И с теми неприятель зело немилосердно поступил,… ругательски положа человека по 2 и по 3 один на другого, кололи их копьями и багинетами, и тако из россиян спаслось живых и с ранеными с 1600 человек, которые разными дорогами вышли».

Всех перебили, ибо традиции войн европейских были таковы: коли в плен попал, тебе сразу предложат снова в строй встать. Но не свой, а врага вчерашнего. Большинство так и поступало. Но не русские. Бесполезно им было предлагать. Генерал Реншельд так и объяснил жестокость с русскими пленными:

— За бесполезностью! — остальные, саксонцы, поляки просто перешли под знамена Швеции. Все. Кроме русских.

Карл XII согласился с ним и одобрил:

— Считаю очень хорошо все, как господин генерал решил насчет пленных.

Петр злобно отозвался о саксонцах, считая поражение прямым следствием измены:

— Конница, ни единого залпа не дав побежала, пехота более половины, кинув ружья сдалась, и только наших одних оставили, которых не чаю в живых увидеть! — И не увидел. Живых не осталось.

Постояв под Гродно, шведы не решились атаковать укрепленный город, ограничившись блокадой и стычками. Припасы в армии подходили к концу.

Русским же Петр отдал приказ:

— По несчастливой баталии саксонской немедленно выходить из Гродны!

Наступившая весна и ледоход разрушили мост, наведенный шведами через Неман, и русские смогли выскользнуть из мешка по своему мосту, который они сожгли после отхода.

Полк Волконского в ретрашементе Гродненском оставили. Костры жечь, неприятеля в обман вводить. Три дня отсидели, и по коням. Своих догонять.

Когда шведы обнаружили, что исчез противник, поздно было. Русские дали крюк в 400 верст и оказались у Киева, оставив небольшие отряды в Полесье, куда ринулся Карл. Зачем он пошел сюда, никто не понимал. Сам Карл объяснял это желанием наказать Вишневецкого — сторонника Августа. У этого магната здесь имелись огромные поместья. Весь край в апреле превратился в одно сплошное озеро. Редкое население пряталось в лесах и за болотами. Истребляли мелкие шведские отряды направленные в поисках провианта. Узкие дороги перегораживались редутами и встречали шведов огнем. Карл сам несколько раз ходил в штыковые атаки. Лишь добравшись до Пинска он осознал всю бессмысленность преследования русских:

— Я вижу, что здесь написано мое «non plus ultra»[18]


Шведы повернули на Саксонию, хотя Реншельд предложил другой план:

— Двинуться на север, выбить русских из Лифляндии, разрушить Петербург. — и доводы приводил разумные, — войск у Петра там мало, через Ревель, Выборг, Ригу мы можем получить все необходимое из Швеции.

Но король напоминал гончего пса. Он ничего не видел, кроме ускользающей дичи.

— Сначала Август! — спорить было безполезно.

Шведы вновь прошли Речь Посполитую из конца в конец. В сентябре они были уже в Силезии, даже не уведомив Вену, и вошли в Саксонию. Август бежал из своего курфюрстшества и укрылся снова в Кракове, безучастным зрителем наблюдая, как гуляют шведы по его наследственным владениям.

Реестр финансов, представленный по требованию победителя вдохновлял на сказочную контрибуцию. Отныне каждый шведский солдат ежедневно получал:

— 2 фунта мяса

— 2 фунта хлеба

— 2 кружки пива

— 4 су деньгами, а кавалерия — еще и фураж.

Ежемесячная сумма составляла 625 тысяч риксдалеров, из них 125 тысяч натурой.

* * *

Эх, и зажили! Ион Стольхаммар, подполковник драгун Смоландских жене Софии послал аж целых 7836 талеров. Сын его старший Юхан Адольф в службу вступил. Только шестнадцать мальчишке исполнилось. В Саксонию, к войску прислали. С отцом рядышком, в полку соседнем. Аудитором обещали скоро сделать.

— Такого юного! — всплескивала руками София, — это ж надо! — Опять к достатку в доме.

— Мне тоже начальство дало понять, что повысят скоро. В полковники, вместо Ларса Йерта, соседа нашего. А полк-то его в Швеции. Вот бы домой вернуться. — хвастался успехами Ион. Ох, не знал еще старый подполковник, какой конец ужасный им предстоит.

* * *

К королю прибыли посланники Августа. Он готов был заключить сепаратный мир, втайне от России.

Карл XII заявил барону Д’Эмгофу и советнику Фингстену, представлявших несчастного Августа:

— Я готов заключить мир на следующих условиях, причем нечего ожидать, чтобы я согласился на какие-то изменения. Условия вам продиктует Пипер. — Аудиенция была окончена.

Пипер зачитал:

— Во-первых: Король Август навсегда отказывается от польской короны. Он признает Станислава Лещинского законным королем и обещает никогда не думать о возвращении на престол, даже после смерти Станислава.

— Во-вторых: Он отказывается от всех других договоров, и главное, от договоров, заключенных с Московией.

— В-третьих: Он отправляет с почестями в мой лагерь князей Собесских и всех, взятых им в плен.

— В-четвертых: Он передает мне всех дезертиров, перешедших к нему на службу, и особенно Иоганна Паткуля.

От себя королевский советник добавил:

— Такова воля государя, моего короля. Он никогда не меняет своих решений!

В небольшом городке Альтранштадте, неподалеку от Лейпцига, 20 октября был подписан предварительный мирный договор.

И тут Август попал в щекотливую ситуацию. Сам-то он обретался ныне под Люблиным с 15 тысячами войска. Перед ним стоял шведский корпус генерала Мардефельда. В бой вступать Август не хотел, ждал, какие новости привезут от Карла XII. А тут Меньшиков подходит с полками драгунскими. Союзное войско возросло до 32 тысяч. После еще 5 тысяч казаков подошло. Меньшиков, не долго думая, атаковал. Польская конница Потоцкого, что на стороне шведов была, ретировалась. Меньшиков настаивает на атаке против шведов. А тут Августу, его советник Фингстен из Альтранштадта договор привозит на подпись. Что делать королю? С одной стороны нельзя изменником предстать перед русскими, с другой, как не прогневать Карла XII.

А особо стыдно было перед Александром Данилычем. Только-только занял у него десять тыщ ефимков.

— Зело о деньгах скучает, король, и просил у меня со слезами. Говорит — есть нечего. Видя его скудность и дал ему своих. — писал Меньшиков Петру.

Август дважды посылал тайно к Мардефельду известия о заключенном мире. А тот не верил! Еще бы, конница русская трепала их со всех сторон.

Бедный Август согласился атаковать шведов, надеясь, что, наконец, шведы будут извещены о мире, и благоразумно отступят. Не тут-то было!

Под Калишем корпус Мадефельда постигло жестокое поражение. Сам генерал, а с ним 2263 шведа попали в плен. Еще пять тысяч погибло. Что оставалось делать Августу? Поехал к Карлу. Виниться. Взял все королевские регалии Польши, драгоценности, архив, собственноручно написал поздравления Станиславу Лещинскому и поехал.

По этому случаю в Лейпциге состоялся бал. Август прибыл со всей своей свитой. Карл был чрезвычайно любезен со всеми. Даже не укорял за разгром под Калишем. Очевидцы вспоминали этот бал: «Смешно было видеть короля стоявшего в зале немного ссутулившись, и очень похожего на парня из захолустной деревни, которому только что выдали синий сюртук, пару великоватых перчаток и сапоги. Потом он пошел большими шагами, подхватил даму и закружил изо всех сил в танце, не соблюдая ни такта, ни мелодии».

Аврора Кенингсмарк, а это была, конечно, она, упивалась танцем с королем, несмотря на то, что ее прическа мгновенно растрепалась и волосы разлетались в разные стороны.

— Он меня помнит! — это было главное.

— Ах, ваше величество, — проговорила Аврора задыхаясь после бурного танца, — наше последнее свидание оставило неизгладимое впечатление в моем сердце. Могу ли я надеяться…

— На что? — резко перебил ее Карл.

— Еще на одно — закончила графиня.

— Можно! И прямо сейчас. Идите за мной. — король неожиданно повернулся и пошел к выходу. Авроре ничего не оставалось, как последовать за ним на глазах у изумленных гостей.

На этот раз, она не стала дожидаться команды раздеться, а быстро расстегнула крючки корсажа и платье шурша скользнуло к ее ногам. Теперь она предстала перед королем во всей своей ослепительной обнаженной красоте. Карл осмотрел ее с ног до головы и одобрительно хмыкнул. Но раздеваться король не собирался. Даже перчаток не скинул. Дальше все было, как в тот раз, с одной лишь разницей, что графиня была без одежды. Когда все кончилось, Аврора попыталась завести с ним разговор о своей судьбе. Но Карла это не интересовало:

— Мадам, у вас есть свой король, ему надлежит заботиться о своих подданных. — И по привычке причесал пальцами свои короткие светло-русые волосы.

Это было их последнее свидание.

Напоследок надо сказать, что, оставляя Европу для похода на Восток, Карл не забыл утрясти еще одно дельце. Заскочив, как мы помним мимоходом в Силезию, в гости к австрийцам, он убедился в том, что его единоверцы-протестанты не имеет истинной свободы вероисповедания. Он тут же потребовал от Вены документального подтверждения этих обещаний, которые были гарантированы Вестфальским миром, завершавшим давнюю Тридцатилетнюю войну. Военная мощь шведской армии в условиях продолжавшейся войны за испанское наследство вынудили Вену тут же согласиться с требованиями Карла XII.

Ну и последнее! Иоганн Паткуль был выдан Карлу. В октябре 1707 года его колесовали. Это вызвало гнев Петра. Еще бы! Паткуль уже несколько лет находился на русской службе, и кто, кроме собственного монарха смел казнить или миловать оного.

Глава 17 Калиш

Древний город Калиш. Говорят, его еще римляне основали. Как форпост пограничный в славянских землях. Перешли союзники реку Просно чуть выше города, влево взяли малость и прижали шведов к реке. Казаки с калмыками на том берегу остались, единственный путь к отступлению преграждая.

«По отправлении воинской думы» было решено атаковать шведов. На правом фланге встала вся русская конница Меньшикова, на левом польская Августа. По центру поляки Ржевусского и Синявского. В тылу у противника казаки и калмыки. Против них стояли шведы — по центру, 3 тысячи кавалерии и 4 тысячи пехоты, по флангам 20 тысяч поляков Потоцкого и Сапеги.

18-го октября русская конница двинулась вперед. Суздальцев с ротой Сафонова, благо в отпуск Андрей уехал, в первой линии пошел. Впереди Дуглас МакКорин за командира, князь-то Григорий Иванович Волконский только появился. Все на воеводстве сидел в Козлове. Другие полки собирал, состав ремонтный к ним. Недосуг было. Ну а как приехал, то не вести ж в бой сразу.

В два часа началась пушечная стрельба. Постреляли немного. Толку от этого было мало. Потом конница пошла друг на друга. Сшиблись драгуны русские с поляками. В схватке сабельной горячей Суздальцев рубил налево и направо по кунтушам богатым, сам уворачивался, отбивал клинки чужие. Над полем лишь храп конский, и взвизгивание стали схлестнувшейся. Шпагой ударил, саблю сбоку отбил, к гриве нырнул, в бок уколол, успел прикрылся от чужого удара, рубанул сам с плеча. И летела шляхта под копыта своих и чужих лошадей. Дрогнули поляки. Поворачивать стали. Тогда погнали панов. Суздальцев еле расслышал МакКорина голос:

— Держись драгуны! Сщас вдарят.

Глянул:

— Господи, что за облако пыли несется? — Только от поляков отделались, а это шведские эскадроны генерала Крассау на полном скаку атакуют. Идет плотным строем лучшая кавалерия Европы. Колено за коленом, мертвой хваткой, будто спаяны, летят эскадроны. Лошади стелятся в галопе, шпаги блестят. Удар сильнейший. Опрокинули драгун. Но увлекшись, шведы сами попали под обхват русских полков второй линии. И вырубили их всех. Лишь малая часть ушла.

Но пехота шведская стоит нерушимо. Подлетели к ней, тут и залп ружейный грянул. Посыпались драгуны из седел, будто желуди с дуба. Вылетел Суздальцев кувырком. Коня наповал. Сам в ногу ранен. Пока в чувство пришел, оглянулся, а свои отступили. Так и остался на поле лежать. Подполз к коню мертвому, боль превзмогая, спрятался. Кровища из ноги хлещет. Камзол расстегнул, рубаху на полосы рвать стал — перевязаться. Лекарь-то не скоро будет. Понял, что драгуны спешиваться будут, как пехота пойдут. Отлежаться надо, потом подберут. Шпагу поискал свою — нету. Знать выронил, когда с коня летел. Потянулся, из ольстры пистолет вытащил. Хоть что-то в руках.

Тут драгуны спешенные вперед пошли. Но шведы крепко стояли и дрались отчаянно. Только после нескольких атак штыковых дрогнули, и Мардефельд приказал сдаться. Так закончилось славное дело под Калишем.

Нашли и Суздальцева на поле. Отнесли к лекарям. Рана оказалась тяжелая. Пуля задела кость. Хорошо ногу не отрезали. Сперва в гошпиталях валялся. После в Москву домой отправили долечиваться. Оттого и разминулись они с Андреем Сафоновым.

* * *

А на торгу Астраханском говорили разное…

У Никольской церкви пономарь к толпе вышел. Книгу вынес и читал оттуда:

— Дескать, кто против брадобрития встанет, так за то и помереть не страшно.

Степан, стрелецкий сын из Москвы в рядах торговых сидел и рассказывал:

— Заезжал я по дороге к дяде своему в Коломну. А он сказывал, что Москвой завладели четыре боярина и хотят царство все на четыре части поделить.

— Брешешь! — солдат на ходу бросил, не останавливаясь.

— Правда, то! — купец Яков Носов за плечо солдата остановил. — У нас в Ярославле доподлинно известно, что на Москве переменный государь. Царица-то Наталья Кирилловна дочь родила, а одна боярыня сына. Вот взяли и подменили.

— То у вас в Ярославле, а не у нас в Астрахани. — отрезал солдат, руку скинул и далее пошел.

— Воевода наш, Тимофей Ржевский, и люди начальные с ним веру христианскую покинули, бороды бреют, платье немецкое носят. И меня, стрельца астраханского неволят пошлины сбирать и бородв брить у людей. — вскричал Григорий Естифеев. Шапку сорвал, да оземь хлопнул. — Хоть умру, а не буду боле.

— А я слыхал молву, что свадьбы семь лет играть воспрещается. Все девок ныне за немцев выдавать велено. — пономарь вещать продолжал. — И кумирским богам-болванам поклонятся заставят.

— Это какие еще? — из толпы спросили.

— Идолы деревянные! Во какие! — и руками показал.

— А ну-ка отвали по сторонам. — Капитан Глазунов на лошади дорогу себе прокладывал. За ним солдаты шагали. Целовальника Естифеева из толпы выдернули.

— Ты тут, пес, лаешь? Пошлины брать не хочешь? А ну, берите его. — Народ отшатнулся. Но выкрикнули:

— А баба Мейерова, капитана немецкого, сказывала станете мясо в пост есть!

Глазунов саблю выдернул, с лошади перевесился и ловко мужику ближайшему бороду оттяпал. Тот завыл благим матом. — Вот тебе и с мясом! — швырнул в толпу.

Ночью триста человек собрались у церкви Никольской и к воротам кремлевским. Караульных оглушили и внутрь разбежались. Громыхнул колокол церковный, раз, другой, третий, и загудел набат тревожный.

Офицеров били до смерти. Воевода Ржевский в курятнике спрятался. Нашли и убили. После успокоились, круг собрали казачий. Старшину избирали. За главного — купца ярославского Якова Носова выкрикнули. Тут же грамоты сочинили в Черкасск, Царицын, Воронеж, на Терек. Казаков, да посадских людей призвать вместе стоять за веру старую, против брадобрития и утеснений разных, против богов кумирных.

На Москве долго понять не могли, что за болваны кумирных богов.

— Да это личины деревянные, на которые парики натягиваются для сбережения. Чтоб не мялись. — столяр один пояснил.

По началу хотели миром бунт решить. Послали посадского человека Кисельникова с увещеванием к народу:

— Пусть отстанут от возмутителей, главных заводчиков пришлют в Москву, чем прощение заслужат.

В Астрахани почесались, да и решили повинную отправить государю. Все свои притеснения в ней изложили. Головин царя просил помиловать:

— Сами виноваты. В нас не без воров было.

На удивление царь согласился. Челобитчиков отпустили с наказом:

— Зачинщиков ничем не озлоблять, дать им жить на свободе и всяко тщится, чтоб лаской привлечь.

Но Астрахань раскололась. Митрополит Самсон к примирению призывал, а Яков Носов призывал к весне на Москву идти.

Тогда Шереметев с войсками двинулся на усмирение. Дав последний шанс мятежникам, фельдмаршал послал к ним сызранского посадского Данилу Бородулина. Носов туже песню завел про то, за что они здесь встали.

Бородулин ковш вина поднял и провозгласил:

— Дай Бог благочестивому государю многолетно и благополучно здравствовать!

Но круг взорвался. Стрелец московский Иван Луковников кричал:

— Какой он государь благочестивый, он полатынил всю нашу веру.

Другие орали также:

— Не сила Божия ему помогает, ересями он силен!

— Христианскую веру обругал!

— За его здоровье пить не будем!

— Идти до столицы, до родни его, до слободы немецкой и корень бы весь вывести!

— Все те ереси от еретика. От Меньшикова!

Не вышло разговора. Шереметев с войском подошел. Дали залп и бунтовщики разбежались. Двести человек повесили сразу, еще 365 — в Москве. Следствие шло два года и последние были казнены в конце ноября 1707 года — 30 человек обезглавливанием, 60 — повешением.

Вслед за Астраханью возмутились башкиры. Не спокойно было и на Дону. А тут еще и Август предал. Мир за спиной подписал со шведами. Союзничек хренов!

* * *

Что делать-то? Сидели с Головиным, головы ломали. Ведь попрется сщас Карл всей силищей своей против них одних. Надобно у Европы содействия просить. В переговорах мирных.

— На все пойдем! Окромя Санкт-Петербурга! — тут Петр был непреклонен.

С англичан начали. Матвееву в Лондон отписали:

— Как будет вам выгодно, когда Россия получит порты на Балтике. Товары-то наши быстрее к вам попадать будут, а значит и дешевле. Не так, как из Архангельска. Сильного флота держать на Балтике не будем. Только для охраны. А кроме того, в войне поможем вам. Тысяч тридцать войска дадим лучшего.

Матвеев ответил, что герцог Мальборо помочь может. Но за услуги свои, требует княжество ему подарить в России. Царь согласился:

— Киевское, Владимирское или Сибирское. На выбор. А также дадим камень-рубин, какого в Европе не видывали. И орден Андрея Первозванного.

Голландцам тоже пообещали войско выставить против французов. За содействие в мире. Те отмолчались.

Герцогу Евгению Савойскому, полководцу великому, предложили корону польскую, за помощь в борьбе со шведами. Тому понравилась идея, но переговоры затянулись.

Французам намекнули:

— Можем послать корпус вспомогательный против вас, а можем и не посылать. Посодействуйте в замирении с королем Карлом. — Пообещали.

Прусского посланника барона Кейзерлинга вызвали. О том же просить. А тут вот, незадача вышла сперва. Сидели царь Петр со своим другом и денщиком бывшим Александром Даниловычем и выпивали, Кейзерлинга поджидая. А тот, возьми и с порога ляпни:

— Хотел попросить вас, герр Питер, за брата пассии вашей прежней Анны Монс, ныне жены моей.

Ох и взбеленился царь. На мозоль его ревнивую наступили.

— Эта сука похотливая мне сначала с саксонцем изменяла, а теперь с этим спуталась. — подумал в ярости. Но сумел сперва сдержать себя. Просто ответил зло:

— Я для себя ее возвышал когда-то. Ты же соблазнил ее (не удержался царь!), ты и утруждайся заботами об ней и ее родственниках.

Кейзерлинг по глупости своей не понял настрой царский и продолжал, игриво платочком надушенным помахивая:

— Вот я и утруждаюсь, герр Питер.

Тут уж царь и не выдержал. Вскочил во весь рост свой огромный, да заорет как:

— Мне не надобно напоминать об этой суке паршивой!

И Меньшиков подскочил сбоку:

— Сука, она и есть сука. Скольких кобелей чрез себя пропустила. И меня, и царя и тебя, и других!

— Вон отсюдова! — заревел царь.

— Позвольте, как это? — не понял барон. — я ж посланник прусский!

— Дерьма ты кусок, а не посланник! — И по морде его, и по морде. А потом за шкирятник и с лестницы, да под зад пинком. Лети!

Утром пришел опять. Хмурый, синяк под глазом. Поклонился царю:

— Герр Питер, у вас было дело до меня? К вашим услугам. — То-то.

* * *

Но Карл XII был непреклонен. Посланник Франции Жан-Виктор де Безенваль завел было разговор:

— Царь Петр хотел бы де вступить в переговоры о мире.

Карл усмехнулся:

— Пусть сперва вернет все, что им завоевано, и разрушит город воздвигнутый на месте Ниеншанца. Да вознаградит нас за военные издержки.

Француз голос понизил:

— Петр готов все вернуть, за исключением Петербурга.

Король вздернул подбородок, руку положил на эфес:

— Если он ему так дорог, то пусть продолжает войну. А я скорее пожертвую последним своим жителем, чем оставлю Петербург.

Француз хоть слово промолвил, а герцог Мальборо и забыл вовсе:

— Что касается меня, то я почел бы себя счастливым, если б под командованием такого полководца, как ваше величество, я мог бы усвоить то, чего не знаю в военном искусстве. — А о деле (в княжество ценой!) ни полслова.


Хотя и шведские генералы признали:

— Московиты выучили свой урок намного лучше и они равны саксонцам, а может даже и превосходят их в дисциплине и доблести, хотя правда и в том, что их кавалерия не справиться с нашей, однако их пехота защищается упорно, так что их трудно разъединить или расстроить их порядок, если не атаковать с мечом в руке.

На что Карл заметил шутливо:

— Это ж лучше. Чем биться с толпами варваров, достойнее разгромить искусного противника. Я повенчан со своей армией в радостные и печальные дни. В жизни и смерти. Цель нашей войны — поражение Петра. Средство — наступление. Готовьтесь к походу, господа генералы. Мы сковырнем царя Петра с его трона и посадим своего короля, к примеру Якова Собесского. К походу, господа!

Генералы, расходясь, говорили вполголоса:

— Король не хочет слушать никаких советов.

— Он ни о чем не думает, лишь о войне!

* * *

Только чутье природное спасло Фредберга. Излечившись в гошпитале от раны, нанесенной Сафоновым, капитан в полк вернулся. Видел, как косились на него Суздальцев и этот еще, раб Сафоновский — Хлопов. Да и шотландец, маеор бывший, а ныне подполковник, МакКорин тоже разговаривал хмуро и сквозь зубы.

— До первого боя, — подумал Фредберг, — а там посмотрим. — Гренадерскую роту у него забрали, командовал своей старой, четвертой фузилерной ротой. В ней раскольники еще были. — Вот и подговорим, чтоб пулю пустили сзади. Наш-то эскадрон всегда во второй линии стоит, а Суздальцева в первой. Мало ли чего в спину прилететь может. Никто и не заметит, откуда пуля. А дружка-то твоего Сафонова все едино расстреляют. — злорадствовал.

Только не сбылись мечты. Уже снежок выпал, как прискакали конные в Витебск, где на постое полк находился. Хорошо, Фредберг на улицу вышел, воздухом свежим подышать. Коня взял, денщику кинул небрежно:

— В роту съезжу, проведаю.

Пошел, не торопясь, коня сам под уздцы вел. Снег скрипит под сапогами. Звезды на небе. Рождество скоро. Дом, где Дуглас МакКорин размещался, только обойти хотел, а смотрит — конные скачут. Остановился. Решил из-за угла посмотреть кто такие.

А те с седел спрыгнули и на вопрос караульных:

— Хто будете? — вдруг отвечают:

— Приказ Преображенский. По делу государеву об измене капитана Фредберга, полка вашего. — оттолкнули и в дом. Только сапоги застучали.

Ждать больше нечего было. Фредберг задворками, задворками, и к лесу. От роты своей в другую сторону.

— Сейчас туда поедут! — понял, — Ну пусть ищут ветра в поле. — И на коня. Так и добрался до Риги.

Там его Левенгаупт принял. Обождать сказал.

— Надобно с канцелярией королевской связаться. Мне не ведомо, что вы за птица, капитан Фредберг. А ставка в Саксонии. — пояснил. Месяца через четыре снова вызвал:

— Ваша деятельность высоко оценена королем. Отправляйтесь к нему. — поехал Фредберг в Саксонию. Так год и прошел.

— Вы отлично справились с заданием, дорогой Иоганн. Итог его восстание в Астрахани. Бунт на Дону. Потери русских со всех сторон. Вот, что может сделать один храбрый рыцарь и наш адепт. — Фредберг снова стоял на коленях в темной комнате одного дома, куда его пригласили вечером, сразу по приезду в Альтранштедт. Снова перед ним был скрытый маской собеседник.

— Значит Мастер здесь? В ставке? А про Астрахань и не чаял, что выйдет что-то. — подумал про себя.

— Их царь Петер играет нам на руку — продолжалась речь.

— Армия предана ему. — позволил себе замечание Фредберг.

— К сожалению. — капюшон закачался. — Русских отличает фанатизм во всем. В своих устоях, какими бы варварскими они не были. Их бросает из одной крайности в другую. Одни отчаянно держаться за свои бороды и веру, которую они называют старой, другие с таким же упорством содействуют Петеру в его попытках все сломать и переиначить. Но мы обязаны нести свет этим несчастным людям. Впереди у нашей армии просторы Московии. И мы пойдем с вами, Иоганн, в авангарде. Какой чин вы имели у русских?

— Капитана.

— Я передаю вам королевский патент на полк и чин полковника. Теперь вы в наших рядах. Нам предстоят тяжелые бои, где вы, я не сомневаюсь, докажете еще неоднократно свою преданность нашему делу!

Вот так, Ион Стольхаммар и не получил желаемое место. Отныне и до конца у него был новый командир.

В сентябре 1707 года Карл XII двинулся на восток. Из Саксонии шла 34-тысячная армия с королем во главе, в Лифляндии стоял 16-тысячный корпус Левенгаупта, в Южной Финляндии 15 тысяч генерала Либекера.

* * *

— И зачем я приехал? — думал Андрей, стоя на пепелище, что осталось от дома Никоновых. — где мне искать Наташу-то?

Матушка успокаивала.

— Господь тогда сохранил, и ныне сбережет, Андрюшенька. Отца ее взяли, а семью не тронули. А потом сказывали, что появился он тайком, забрал их и ушли куда-то. Может, и выпустили Ефима. А может и… — не договорила мать.

— Если сбег, — за нее высказался Андрей, — знамо в сыске числиться. А это знаешь что, а матушка? До скончания веку искать будут. А поймают — смерти предадут лютой! Господи, что же делать-то? — застонал, за голову руками схватился.

— В чем вина-то его? Ефима-то? Ну старой веры они, дак что с того? Не воры какие-нибудь. — мать испугалась.

— Да не знаем мы, матушка! Тут и вором не будешь, да в застенок попасть можно, себя вспомнил. Матери, вестимо, ничего не говорил о злоключении своем.

— Может, в Севске справиться? В канцелярии воеводской? — спросила матушка наивно.

— Что ты, что ты! — махнул рукой Андрей, — упаси Бог! Лишь на себя беду накликаешь. Если сбег Никонов, то и тебя сразу схватят.

— Так приезжали уж! Подьячий, тот самый, что увел его с собою.

— Ну вот видишь! И что?

— А ничего! Люди сказали что есть: Видеть их, не видели, слышать, не слышали. Как вы, дескать, отца забрали, то и семья куда-то подевалась. Уехал подьячий несолоно хлебавши!

— Значит, в сыске они! Эх, горе-то какое! — совсем закручинился Андрей. Пожил совсем немного у матери. И в полк засобирался. Тяжко здесь ему было. Каждый день пепелище видеть. Вздохнул:

— На все воля Божья! Сохрани и спаси ее, Господи! — и назад на войну поехал.

Глава 18 Сыск

Неспокойно на границах. Где-то война полыхает неподалеку, а здесь людишки воровские шастают. Война она любая людей зверьми делает. Оружия много разного. Войска сразились, хорошо если сил хватит прибрать за собой, убитых-раненых похоронить, да трофеи собрать. А бывает, что оба супротивника обессиленные расходятся. Крестьяне, да обыватели разные сперва разбегаются, а после баталии из нор вылезают, ну и на поле вестимо. Вдруг поживиться чем можно. В хозяйстве все сгодиться. А не сгодиться — продать тогда. На всякий товар покупатель найдется. С оружием хуже. Оно, по сути своей для убийства создано. К нему и тянуть начинает, если в Бога не веруешь, в заповеди его. Один ружье взял — убил кого-то, другой, глядишь и шайка получилась.

Ехал давеча помещик подгулявший с Карачева к себе именьице. Возница тож приложился втихаря. Для смелости. А иначе-то как? По временам-то нонешним? Топор оно конечно при себе имеется. Только и с топором боязно. Ехали они себе ехали, да задремал возница на облучке. Лошади смирные, дорогу домой сами знают. Спят себе путники запоздалые. Один спереди, другой сзади, похрапывают. Выскользнули из густоты лесной мужики бородатые. Лошади всхрапнули было, да поздно. Грянул выстрел, полетел кубарем возница в пыль дорожную. Замертво. А барин только глаза на шум продрал, его кистенем уважили. До беспамятства. Очнулся в лесу, весь голый уже сидит, руки-ноги связаны. В трех шагах ватага варначья у костра. Барахлишко его рассматривают.

— Ого, сырой[20] барин проспался! — один заметил. Все обернулись.

— Вы кто такие? — ошарашено спросил.

— Мы портные для шитья кафтанов барских[21]. — Другой ответил. А сам вида страшного. Бородища черная, шапка на глаза надвинута, ноздри рваные, на щеках «К» и «Т» выжжены. В глазах темных огоньки кострища пляшут.

— Да вас…в приказ Разбойный…к суду! — угрожать попытался.

— Ох, ха-ха-ха, — заржали все, — ох и потешил, нас барин.

А тот, клейменый, за старшого видать, сказал смеясь:

— Не что не видишь, мы тут все чрез каменный мешок[22], да четки монастырские[23] прошедшие. И по спинам нам долго плетями мазали[24], и ноздри рвали, и парили вениками сухими и трусили зажженными листьями, и хотя баня[25] была и не топлена, но вельми жаркой нам показалась. А ты тут лаешься, пес. А ну, купцы, качалка[26] ждет барина. Зажился. — И повесили на суку ближайшем. Сами к костру вернулись. Гуляла по дорогам брянским ватага воровская.

— Бери, капитан драгун и в сыск подавайся. — воевода карачевский Михеев приказал Суздальцеву.

И надо было так угодить Петру после ранения того. Ротой драгунской гарнизонной начальствовать. Кони плохи, люди еще хуже. В седлах еле держаться. Погоняйся с ними за шайками-то. А леса брянские глухие. Чаща сплошная. Не войти порой. Сучья нижние крест накрест прорастают, словно забор сплошной лес стоит. Куда тут конному, пеший-то не пройдет. А разбойнички они, как звери. Юрк, и нету. Только его и видели. Редко кого словить удавалось. Коли на ночлег куда завалятся, в деревню какую, а там сподобится кто-нибудь коня оседлать да в ночь выехать, если драгуны неподалеку располагаются. Тогда их тепленькими на рассвете и возьмут. Суд скорый — веревка и на суку вздернут. Проедутся по округе, и назад в Карачев.

Помещика того отыскали. Труп обобранный. А шайки и след простыл. Воевода Михеев злился:

— Это все староверов пакости. Чаю после бунтов астраханского да булавинского к ним люд воровской подался.

Много говорили тогда про скиты староверческие, что в густых лесах брянских запрятаны. Суздальцев сомневался:

— Насчет воров не знаю. Коли мы отыскать не можем их, то как ворам то удастся? И почему староверы воров принять должны?

— На то они и воры! — поучал капитана воевода. — Они где хошь проберутся, лишь бы нам, слугам государевым, насолить. А староверы твои суть теже воры!

— Воры — они измену несут против государя, разбойники — людишек грабят и убивают. А раскольники? Эти то живут, сеют, пашут, налоги платят, им-то зачем? — возражал Суздальцев.

— А с чего это они налоги платят? А? — воевода глазки сузил поросячьи — Не иначе с разбоя достаток имеют! Вона, посмотри, капитан, как крестьяне да помещики воют, егда мы их на правеж выставляем. Одни недоимки сплошные. А те деревни, где староверы живут платят исправна. Хоть и налог у них поболе будет. Двужильные что ль? Не-ет, капитан, и не защищай их. Воры они и есть воры! Днем в поле пашут, а под вечор, с кистенем, да на дорогу. Бац по темечку, отволокли в кусты и закопали там. А что в скитах тех тайных твориться? Может там армии целые разбойные стоят. Доберусь я до них. Ужо покажу им! — грозился Михеев. — Ладно иди уж. Вижу мнешься стоишь.

— Да нога от раны болит. Опять в седле несколько ден. Разбередил. — пояснил Суздальцев.

— Иди, иди. Знаю про раны твои. Ты офицер справный, хоть и защищаешь этих раскольников.

— Да не защищаю я их. Просто по справедливости хочу. Каждому и по заслугам его. Нечто жалеть буду тех, кто людишек обижает?

— Знаю, это я так. К слову. Отдохни пару ден и снова в поиск. Найди мне этих упырей, что помещика загубили, и в петлю не мешкая. А я пойду, пройдусь до избы съезжей. Может, кто попался в сети наши.

Вышел Петр на крыльцо дома воеводского, к столбу прислонился. Устал от сысков бесконечных. И нога ноет безудержно. Про Михеева подумал:

— Староверы ему не нравятся. А кто, как ни староверы помогают-то им. И налоги платят, и людей разбойных ловить способствуют. Иногда и сами вяжут, после драгунам передают.

Постоял, постоял, да и похромал к себе. Коня в поводу повел. В седло забираться лучше ногу поберечь. Жил неподалеку. На соседней улочке, вместе с ротой своей. С холостыми, значит. Семейным отдельно проживать разрешалось. А таких половина наберется в роте. Мужики то в возрасте все. Молодых в армию позабирали, а сюда в полки да роты гарнизонные что осталось. Или навроде него увечные. Жил Суздальцев во флигеле отдельном. Скромно, но чисто. Денщик Абдулка, попался заботливый, из татар говорил крещеных. Кухонька, горница, да две светелки. Одна пустовала, во второй капитан жил, в горнице канцелярия ротная. Писарь их сидел. Антип Семенов из поповичей. Не нравился он Петру. Глаз нечистый какой-то, мечущийся. Вечно жует что-то.

— Тебя не кормят что ли? — не выдержал как-то, спросил.

Испугался сразу, глазами забегал. Проглотил, что во рту было. Молчит.

— А ну тебя. — махнул на него Суздальцев. Но как писарь справный. Грамоту хорошо знал. Писал чисто, без помарок. Даже воевода всегда нахваливал.

— Твои бумаги, капитан, любо дорого читать. Самому царю писать так не зазорно. Забрать что ль у тебя писаря твово?

— Да забери! — подумал про себя Петр, но вслух ничего не сказал. А воевода и забыл тут же. До следующей бумажки.

Зашел к себе капитан, денщик тут же котелок из печки вытащил, на стол выставил. Похлебал капитан щей с горбушкой, да и спать отправился. Два дня дал отдыха воевода и то хорошо.

— Отца что ль сюда выписать с Москвы. Все веселее вдвоем. Да не бросит он хозяйство. — подумал засыпая. Все бобылем жил Суздальцев. Как на войну уходил по девкам скучал. А после ранения одна нога короче другой стала, вот и сторонился он их. Кому увечный нужен. Стеснялся.

А на утро прислал-таки за ним снова Михеев.

— Нашли! Нашли голубков! — радовался воевода, руки потирал.

— Кого? Разбойников? — спросил капитан.

— Гнездо разбойничье! Скит тайный.

— Ну и где? — а про себя подумал: «Тьфу, опять значит сыск».

— В лесах вестимо, в лесах наших дремучих. Не зря, ох не зря я вчера в избу-то съезжую поперся. — воевода дородный расхаживал по горнице. Половицы гнулись. Улыбался довольный собой. — Мужика одного вчера взяли. Из староверов. Дыбу наладили сразу, кнутом раз двадцать прошлись, и все рассказал. Как на духу. Есть, говорит скит. И дорогу тайную показать мужик сей горазд.

— Может выдумал? Под пыткой-то всякого наговоришь. — Суздальцев сомнение хотел посеять. Куда там! Воевода удила закусил.

— Не-е-ет! Ему сказано коли верно покажешь, отпущу и вознагражу щедро, а коли ложно, так или драгуны вздернут, или я сам на кол посадить велю. Куды денется-то? А потом, — Михеев улыбнулся хитро, — я для них, раскольников чертовых, держу в застенке икону письма старого. Как допрос учинили, сознался, я эту икону завсегда им в морду сую. Клянись мол! И этот поклялся. Так что, капитан, завтра в путь-дорогу собирайся.

— А далёко идти-то?

— Мужик сказывал дня четыре.

* * *

Кой уж год жила Наташа в скиту. Таких семей староверских, как Никоновы десятка с два набралось. Избы себе сообща поставили, дом молельный посередь, и все забором бревенчатым огородили. Целыми днями в трудах да заботах. Вечерами зимними темными сидели пряли с матерью. Об Андрее все думалось. Мать, как-то пыталась заговорить с ней:

— Мол, что одна-то все дочка? Вон и парни есть у нас в скиту молодые. Нечто не нравиться никто? Так в девках и будешь все куковать? Внучат бы нарожала.

— Матушка — на колени встала Наташа, — не неволь меня. Коли вы с отцом прикажете, куда от воли родительской деться. Подчинюсь. Только знайте, что никто мне не люб. Окромя него.

— Деточка моя, — мать обняла Наташу за плечи, рядом опустилась, — кровинушка моя. Да ты даже не знаешь, где он, что с ним. Может погиб офицер твой, может другую нашел зазнобу? Да и как он тебя сыщет-то здесь?

— Матушка, — заплакала Наташа, — да разве можно так говорить. Жив он, жив. Мне сердце говорит жив. И верю, и знаю, найдет он меня.

— Ой ты горюшко мое — плакала мать с Наташей вместе.

Ефим слышал весь разговор женский. У самого сердце защемило. Ведь понимал, что сколь б не жили они в скиту этом, найдут их. Не скрыться на земле от слуг царских, от дланей антихристовых. Жил и просто радовался, что Господь еще денек послал жизни свободной. Просил каждый вечер, перед иконами стоя:

— Господи, дай еще немного. И за дочку прошу. Избавь ее от мучений.

Поговорил Ефим как-то с Наташей. Еще когда сбежать ему удалось из-под стражи и пробирались они лесами подале от Севска. Сама про ту бумагу, что сказал взять за образами, спросила. Рассказал все, как есть:

— Береги ее, Наташа! Может в ней и спасение твое будет.

Опечалилась дочка:

— Что ж я по ней и от родителей своих кровных отречься должна буду?

— Зато доченька жива будешь, и род наш в тебе продлиться. А имя… егда в монахи уходят имена другие принимают. Господу нашему все едино, как человека называть. Лишь бы праведный был. И Господь милосерден. Может и не потребна будет бумага сия.

В скиту все жили дружно. За старшего был старец один. Досифеем звали. Сам жил в строгости, в посту вечном. Худой, одна душа промежь костей кожей обтянутых бродит. И ко всем люто строг был. За любой промах незначительный и пост накладывал самый строгий, на хлеб один и воду, и поклоны бить заставлял по тысяче раз, молитвы читать беспрерывно. Никому поблажек не делал, ни детям малым, ни бабам на сносях. Люто ненавидел власть антихристову. Повторял неустанно:

— Живыми мы им не сдадимся. Прямо отсюда и в царствие уйдем Божие. В огне очистительном, но не в геенне. Не позволим глумиться слугам сатанинским над верой нашей, что пращурами нашими нам и завещана.

Ефима мороз по коже пробирал от таких слов. За себя-то ладно, а вот Наташа… Ох, пронеси, Господи. Ниспошли благодать Свою, яви милосердие Твое.

За забором высоким, что скит от леса защищал, другие беглые жили. Пахали вместе, сеяли, деревья валили, под новые пашни расчищали участки. Но в скит им путь был заказан!

— Пока от ереси своей не избавятся! — вещал старец Досифей. — Не позволю осквернять храм божий.

* * *

Выступили из Карачева лишь на третий день. Как воевода не торопил, раньше не получилось. Петр ему устал объяснять:

— Путь дальний. Собраться надобно. Обоз подготовить.

— Зачем тебе обоз большой? — не понимал Михеев.

— Если люди там живут, то на телегах и повезем. Не гнать же пешими. — втолковывал.

— Да зачем везти-то их? Вешай прямо там разбойников!

— А ежели не разбойники они? А ежели там и бабы и дети малые? — не сдавался Суздальцев.

— Ух, и настырный же ты, капитан! — морщился воевода, — Всех защищаешь! Что за слуга государев из тебя? А еще на войне дрался!

— На войне-то, воевода, все просто. — усмехнулся невесело Петр, — там все ясно. Вон неприятель и бейся с ним. Не сдается — убивай, сдается — не моги. В плен бери.

— Как это не моги? — не понимал Михеев, пороху не нюхавший. — Враг он и есть враг. Что хочешь то и твори с ним.

— А вот и нет! — обрадовался даже Суздальцев. Нос утереть воеводе. — Сам Петр Алексеевич запретил строго настрого. Когда Нарву брали у шведа, он при мне заколол самолично нескольких наших солдат, что после сигнала о сдаче убивать шведов продолжали. — наврал слегка. Сам-то не видел, Андрей Сафонов ему рассказывал. Ну да не страшно. Правда ведь.

Царево имя впечатлило, конечно, воеводу. Хотя и хмыкнул недовольно.

— Что, не веришь? Слову царскому? — добил его Суздальцев.

— Верю, верю. — замахал Михеев. Ну его, оглашенного. Что у него покалеченного на уме? Скажет еще где-нибудь, дескать воевода Михеев слова ругательные про царя говорил, недоверие выказывал. Шут его знает, как оно там на войне. И торопить опять принялся:

— Давай, давай, поспешай капитан. А то прознают про сборы наши долгие, разбегутся.


Пошли наконец. Впереди Суздальцев, с ним мужик рядом на кобыле. Руки за спиной связаны — не сбежал чтоб. Позади драгун полсотни, за ними обоз из двух десятков телег тащится. На них мужиков посадских посадили, насильно от дома оторвав.

Осень уже была. Леса брянские в наряд золотой оделись. Огнем горят деревья. А рябины-то, рябины! Словно кровью красной ветви забрызганы.

— К холодам знатным! Знать зима сурова будет. — плетью показав, заговорил Суздальцев с проводником подневольным.

— И к кровушке. — тот отозвался угрюмо, в сторону кося.

— И к этому, — кивнул капитан. — Тебя, как кличут то?

Мужик помолчал малость, потом буркнул:

— Емельян!

— Как взяли то? — поинтересовался. Видя, что нерасположен проводник к разговору добавил. — Да не допрашиваю я тебя. Не изба ж у меня съезжая. Мое дело солдатское.

— Солдатское дело воевать с супостатами, а ты вон едешь, драгун понабрав, с людьми добрыми худое учинить. — огрызнулся мужик, глазами зыркнул и отвел снова.

— Я слуга государев, Емельян. Сполняю указ воеводский, а тот царем назначен. И не воевать буду. Добром попрошу, казнить не намерен никого, коли воров там не сыщется.

— Царь ваш антихрист! — зло кинул Емельян, — и указы его антихристовы.

— Дурак, ты, Емельян. — незлобливо ответил. — Видал я царя нашего. И не раз. Суров, горяч. Но рогов и копыт у него отродясь не было. — посмотрел насмешливо. — А что мы все тремя перстами крестимся, то есть ли разница как?

— То печать антихристова! — взбеленился мужик, аж напрягся весь. Но веревки крепкие, не вырвешься.

— Дурак, как есть дурак! В Бога одного веруем, иконам одним поклоняемся. Ан заладил. Антихристы все вокруг него! Ладно, оставим споры сии монахам ученым. Как взяли-то спрашиваю? — повторил Суздальцев.

— По глупости. — буркнул Емельян.

— Во, видишь, был бы умный, не попался.

— От вас спрячешься. Под землей найдете!

— Найдем, коли вором окажешься. Но ты ж не вор?

— С ворами связался. — неожиданно ответил мужик.

— Что так?

— Да Карачев проехал уж было. На лесной дороге зазевался под вечор, меня кто-то по темечку кистенем сзади тюкнул. И все. Как подобрались и не знаю. Очнулся, голова в крови, сам в веревках. Как сщас.

— Кто такие?

— Разбойнички вестимо.

— Ограбили?

— Что грабить то? Ветер из котомки? — встрепенулся Емельян, сморщился — веревки впились, сник опять. — Коня вот забрали. — понурился.

— А чего не убили? Они вроде б живых-то не оставляют. Вона помещика с неделю назад ограбили и до смерти забили.

— Говорили они про то. Похвалялись!

— Ну-ка, ну-ка, — аж остановился Суздальцев, за поводья Емельянова коня ухватился. — сказывай все.

— А что сказывать? Говорили они так мудрено, что половину и не понял.

— Говори, что понял.

— Будем, говорили, кафтаны шить.

— Это грабить в смысле…Знамо те самые… — задумчиво сказал Петр. Поводья отпустил, дальше тронулись. — Ну что ж тебя они пожалели?

— С собой позвали.

— От чего честь такая?

— Стрелец я бывший! — мужик глянул настороженно на капитана. А тот ехал невозмутимо. Не произвело впечатления.

— Что с того? У меня на Москве вся ватага товарищей из детей стрелецких была.

— А-а-а. — протянул Емельян, — тогда понятно.

— Чего понятно-то тебе? — опять посмотрел насмешливо.

— Не такой ты, как все, капитан.

— А какой? — с интересом.

— Непонятный одним словом.

— Ну не можешь понять и не надо. А дале что?

— А дале делать нечего. Иль прирежут, или с ними подавайся. Вот и подался. К душегубам этим. Токмо не долго. На другой день на казаков городовых нарвались. Эти…воры, аки змеи в лес уползли, а меня повязали.

— А сам-то не душегуб? — посмотрел строго.

— Был грех. — кивнул мужик. — когда бежал, да еще одну душу христьянскую спасал. Сколь уж потом молитв отчитал, да поклонов отбил. Все едино — камень на душе. Да и опять, вот веду вас. Людям на погибель. Не сдюжил под пыткой! Мало, мало веры у меня. — головой замотал, зубами заскрипел. — прав был Досифей, ох, прав!

— Кто такой Досифей?

— Старец наш. Тама, в обители.

— А много народу-то обитает в скиту?

— Душ с полсотни, может чуток поболе. Капитан, — вдруг обернулся к Суздальцеву всем телом — и в правду убивать их не будешь?

— Зачем мне это? — подал плечами Суздальцев. — Я ж сказывал тебе, не душегубы мы. Слуги государевы.

— Перекрестись! — прямо потребовал Емельян.

— Да, на! — перекрестился.

— Фу, — выдохнул мужик. — Хоть чуть меньше грех мой будет.

* * *

— Откройте! Откройте скорее! — стучал кто-то в ворота. Еще и светать не начало. В скиту просыпаться стали от грохота и криков. Дедушка Антип, в сторожах сидевший, то ж очнулся, побрел к воротам, кряхтя старчески:

— Вот супостаты, что удумали. Барабанить ни свет, ни зоря. Вот ужо Досифей взъяриться. Хто тама такой бойкой? — ворота открывать не стал. Дощечка была сделана хитрая. Отодвинуть, и посмотреть сперва можно. А за забором, в полумраке предрассветном, толпа целая. Поселяне собрались.

— Чего вам надобно? — прикрикнул на них вполголоса Антип. — Чего пожаловали? Спать мешаете христианам.

— Дедушка Антип. — бабы заголосили, — Беда, дедушка! Солдаты идуть. С ружьями. Конные. Не иначе по нашу душу. Емельян их ведет. А с ними телеги. Разбуди, старца Досифея, Христа ради. Пущай скажет, что делать то.

— Ох ты, Господи! Беда-то! — дед ворота оставил запертыми, захромал к дому молельному. Покудова добрел, уже сам Досифей на крыльцо вышел. Стоял в рясе монашеской черной, одной рукой на посох дубовый опирался, другой крючьями пальцев за стену бревенчатую. Сгорбленный, сухой, как щепка, лишь глаза сверкают в полумраке.

— Чего там, Антип? Что за шум устроили?

— Мужики да бабы набежали. — Антип поклонился, сколь старость позволила, да нога под Азовом раненная, — кряхтя распрямился, — сказывают солдаты конные идут. Емельян, вроде б ведет их.

— Предал, пес поганый! Эх, не зря не верил ему. Все не сиделось. Все на Дон податься хотел. Сбежал аспид. И беду привел в место праведное. Чего стоишь истуканом? — прикрикнул Антипу, — Давай буди всех наших и в храм зазывай. Молебен последний отслужим, Господу нашему, чтобы принял души наши, аки безгрешные и Царствием Своим осчастливил. Шевелись, старик.

— А эти как же? — спросил Антип.

— Какие эти?

— Ну те. За забором?

— До них мне дела нету! Куда хотят пусть и разбегаются. — отрезал старец. — Мне от Антихриста наши души спасать надобно. В храм всех, сказал! — крикнул Досифей и посохом, что есть мочи, в пол вдарил.

Глава 19 Самосожжение

Ехали они сначала по тропам, сперва явным, после чуть пробитым, потом вовсе во мху исчезшим, что не оставляет на себе ни единого следа. Емельян по знакам шел, лишь ему ведомым, а прочему глазу непостижимым. Деревья становились все шире и шире, они захватили верхушками могучими все пространство над землей, словно сговорились, не пускать сюда хилых и тощих своих сородичей. Одни их вершины светом солнечным живут, под ними все мрачно. Только изредка луч яркий пробивает украдкой сквозь ветви, обвивает ствол лентой пестрой и кропит мох росою золотой. Все тихо в лесу тишиною мертвой.

Далеко еще? — спросил Емельяна Суздальцев. — на четвертую ночь уж устраиваемся. — Драгуны с коня мужика стащили. Стоял ноги затекшие разминал. Петр сам спустился, поводья денщику кинул.

— Развяжите! — приказал. Освободили руки Емельяну. Потянулся мужик.

— Завтрева выйдем. — пояснил. — Уже недалече. Версты две остались.

Смеркалось рано. Осень! Телеги составили, костры развели, быстро варево поспело. Сидели, хлебали молча. Суздальцев поел быстро, тарелку с ложкой денщику отдал, сам улегся на телегу. Среди чащи лесной таинственной, отыскивались вот такие полянки, что и ныне для растага присмотрели. До чего хорошо после дня в седле проведенного, в вечном сумраке леса, увидеть вдруг кружок неба над головой. Тишина, лишь поленья потрескивали, да лошади натруженные фыркали. Деревья стояли застывшими, ни одного дуновения ветерка. Пахло листвой опавшей, грибами, землей, дымком от костра потягивало. Лежал капитан звезды разглядывал. Все небо усыпано. Мерцали во множестве своем неисчислимом. Одни поболе, другие помене. Вдруг так захотелось остаться здесь в лесу навсегда. Забыть про все. Жить вот так, просто наслаждаясь этими запахами пьянящими, этой свободой, что окружала со всех сторон. Ловить рыбу в ручьях лесных бурных. Грибы собирать, ягоды. Дичь бить. Вон ее сколько тут. И вся не пугана. Человека не боится. Драгуны не раз видели и лосей, и косуль разных. А зайцы, те просто из-под копыт лошадиных выскакивали. Забыть про все. Про войны, про сыск вечный. Как те, что в скиту. Сколь лет они прожили в счастье этом? Два, три или более? А завтра все кончиться! Для них. И для Петра тоже. Ведь это он пришел, покой их нарушить. Ворочался капитан. Не уснуть было. Опять в небо смотрел долго. Вдруг, заметил — сорвалась звездочка, брызнула светом и упала, за ней еще, и еще. Покатились вдруг они разом. Как дождь, нитями серебряными, по небу плеснул.

— Господи, — перекрестился, — говорят, это души христианские. — Страшно стало Суздальцеву.

— Господин капитан — позвали тихо сзади.

— А? — обернулся встревожено. Драгун стоял перед телегой, что в караул отряжен был.

— Чего тебе?

Помялся:

— Мужик там, ну, этот, что с нами… сказать чего-то сильно хочет. Говорит, до утра нельзя обождать.

— Веди! — Суздальцев сел. Волосы пятерней взъерошил. Из темноты проступили очертания фигуры.

— Говори!

Емельян на колени вдруг опустился, как подломленный:

— Капитан! Поспешать нужно. Боюсь, спалят они себя.

— Это как это спалят? — Суздальцев рывком с телеги соскочил. От боли сразу согнулся. На раненую ногу вступил неосторожно. — Как спалят? — переспросил морщась.

— Досифей, этот. Ну старец ихний. Не раз сказывал. Все уйдем на небо, мол, отсюда. Чрез огонь очищающий. А я так разумею, что о нашем приближении они прознали.

Спалят себя, как Бог есть спалят. Поспешай, капитан. Спаси людей!

— Что ж ты, пес, молчал? — Суздальцев про боль в ноге забыл от ярости. Ударил мужика со всей силы. В зубы. Повалился на бок Емельян. Захрипел, кровь выплевывая:

— Мой грех, капитан, мой!

Но Суздальцев его уже не слышал.

— А ну вставай все! — командовал во весь голос. Суетился, сам перевязь одевал со шпагой, других пихал, будил роту. Драгуны и мужики оторопело просыпались. Хватались, кто за оружие, кто за телеги — растаскивать.

— Драгуны! — Суздальцев уже в седле, — На конь всем. Обоз пускай останется. Этого — на Емельяна валявшегося показал, — взять быстро. И пошли, пошли.

Светать начинало. Откуда-то туманом потянуло. Петр испугался сначала — дым, думал. Потянул ноздрями воздух — нет, не гарью несет. Хлестнул коня:

— За мной! — И поскакал, по тропинке чуть видимой, к гриве прижимаясь, от веток.

Драгуны за ним.

* * *

Пока народ в избу молельную собирался, Досифей две доски широченных приготовил, гвозди и топор. Все к дверям притащил. Взял бутыль с маслом лампадным, на стены плескал щедро. После достал еще одну, с составом горючим. Давно хранил ее. У поселянина одного выменял. Знал, что придет день Судный. Ждал его и готовился загодя. Пролил жидкость вонючую на пол, вдоль стен. Сам на пороге встал. Тут и люди пошли. Внимательно пересчитывал, губами шевеля беззвучно. Наконец, успокоился — все собрались.

— На колени, братья и сестры! Всем молиться во спасении души нашей, ибо пришел день суда Божьего! — прокричал зычно. — На колени! И молитесь все!

Люди закрестились и на пол стали опускаться. Мужики, бабы, детишки. Все. Озирались с ужасом. Пахло сильно чем-то в храме, аж дыханье спирало.

— Что это, матушка? — Наташа оглядывалась в страхе, — Батюшка? Что будет-то с нами, Господи?

Окон нет. Одни стены вокруг, да иконы с лампадами. Смотрят со стен лики строгие. Запели люди молитву голосами нестройными. Вдруг стук услышали. Обернулись разом. Досифей двери заколачивал. Гвозди вгонял и одного удара. Откель силы-то столько взялось в старце немощном. Поняли все. Заголосили разом бабы, детишек к себе прижимая. Те заплакали, матерям вторя. Мужики враз сил все лишились. Даже с пола не подняться. Так и стояли на коленях, головы опустив.

— Молитесь, говорю вам! — неистовствовал Досифей. Взгляд безумный. Выпрямился весь, и куда сгорбленность делась. Одну руку поднял, двупало ощерив, в другой свеча толстая зажата, с огоньком мечущимся. У ног старца топор валяется. — В огне очистительном уйдем мы на небо сразу. К Господу нашему, Исусу Христу. К Богоматери, к Святым Архангелам. Да пошлют они нам смерть легкую, да спустятся ангелы с крыльями и вознесут души наши праведные. Аминь! — и бросил на пол свечу зажженную. Побежало пламя синеватое, как ручеек весенний быстрый, струйками, струйками, по полам вдоль стен рубленых, по ним подниматься стало, и лизал их, лизал огонь ненасытный. Разом стихло все в храме, а потом взорвался люд голосами нечеловеческими, рыданьями звериными, погибель страшную осознав. А стены трещать уже начали, дым пошел едкий от них, масло сгорая, пузырилось, брызгало. Кто-то осмелев в предчувствии смерти неминуемой к дверям рванулся. Досифей топор уже в руках держал. Размахнулся — одного положил, другого. Кровь брызнула и зашипела в пламени.

— Назад, — кричал — изыди, сатана! — Отшвырнули старца, затоптали. Он по полу катался, извивался змеей, цеплялся за ноги, пока на глотку не наступили. Хруста никто и не услышал в таком шуме. Затих старец безвольно у стены. Огонь уже до его рясы добрался. Вспыхнул Досифей, как факел. А в дверь ломились изо всех сил. Доски отдирали голыми руками, ногти с мясом срывая. Кто-то снаружи стучал отчаянно. Кашляли уже все, задыхались. Кто-то валился на пол, не в силах за жизнь бороться. По ним другие шли, не замечая, затаптывая.

Никонов сгреб своих в объятья, поцеловал на прощанье и на пол опрокинул. Как раз посередь зала молельного. Собой накрыл. Наташа платок с головы сорвала, рот прикрывала. Дышать становилось все тяжелее и тяжелее. Дым раздирал грудь. Еще немного и поплыла она куда-то.

— Вот и все. — подумать успела, — а как же Андрейка? — и чувств лишилась.

* * *

Драгуны вылетели на полянку, где скит стоял. Вокруг забора высокого бревенчатого то там, то здесь избушки виднелись. А из людей никого. Ни души. Как вымерло все.

— А ну, ломай ворота! Живо! — крутясь на лошади распоряжался Суздальцев. Драгуны топоры выхватили и рубить. Но дерево сухое, поддается плохо.

— Я сейчас — один крикнул, на лошадь вскочил, к забору подъехал, в седле встал и кувырк, уже там. Еще немного и распахнулся скит. Внутрь ворвались. Петр, как был на лошади, так и въехал. А на дворе, Матерь Божья! … дом большой посередине стоит, избами окруженный, двери затворены, а из под крыши дым валит и языки огненные вырываются.

— Руби двери! Спасай! — что было сил, крикнул Суздальцев. Сам с коня спустился, побежал, хромая. Врубились топорами, полетели щепки. А дверь дышит мучениями человеческими, изнутри телами бьётся, криками исходит. Струйки дыма сочатся в щели редкие. С ними боль людская и жизнь выходит наружу.

— Быстрее! Быстрее! — кричит капитан, не в силах смотреть даже. А там, за дверью, и биться перестали. Страшно тихо стало вдруг внутри. Поддалась, наконец, проклятая. Срубили драгуны петли с одной стороны, рухнул одно полотнище, клубы черные выпуская. А там… Господи, люди вповалку! А пламя, воздух почуя, взъярилось и пошло гулять, жаром смертельным драгун отпугивая, волосы в миг в пепел превращая. Но бежал уже кто-то, ведра нес с водой. Облились смельчаки и внутрь бросились. Спасать! Остальные, кашляя надсадно, вытаскивали тех, кто у входа лежал.

Суздальцев сам у кого-то ведро выхватил, на себя опрокинул, и туда, в пламень и дым. Не видно ни черта. Влетел на середину, на карачки опустился. Смотрит мужик лежит бездыханный, на нем рубаха тлеет, под еще два тела женских. Мужика скинул, одну бабу схватил и на выход. А жар нестерпимый, а дышать нечем. Как до порога добрался, сам не мог понять потом. Только шагнул вперед, хватанул воздуха грудью полной, закашлялся надсадно, за спиной, как затрещит страшно. Крыша в зал провалилась. Дыхнуло так сильно, что Петра с крыльца смело. Так и упал с крыльца, вместе с бабой. Долго лежал, откашливался до мокроты. После посмотрел на спасенную. А это девушка оказалась. И лежала она на земле, простоволосая, вся в саже, сарафан белый чуть подгорел, а так, как живая. Только не дышит! Оглянулся, вокруг солдаты его. Изба молельная уж догорает. А запах вокруг страшный. Мясом подгоревшим так и несет. Еще несколько тел бездыханных лежат в рубахах белых, да в сарафанах домотканых. И детишки промеж них.

Сел и заплакал капитан, не в силах подняться.

— За что ты их так, Господи? — Стянули драгуны шляпы с голов, закрестились все.

Посидел Суздальцев на земле, погоревал, да на девушку из огня вынесенную посмотрел. Ох, и красавица! Впопыхах, и не заметил. Волосы русые растрепались, сажы след на щеке одной, да над бровью еще, а само лицо чистое, округлое, нос прямой, только глаз не видно, закрыты. Грудь высокая, стан тонкий. Пригляделся, ан дышит вроде. Наклонился к ней, ухо прижал боязливо к груди девичьей. Вдруг очнется — стыдобища! Замер капитан прислушиваясь. Тук. Тук. Тук. Бьется! Бьется, сердце-то!

— Жива! Жива, братцы вы мои. — Закричал обрадовано. Голову девичью осторожно приподнял, на колено себе положил — чтоб повыше. Волосы поправил. Господи, как красива! Может судьбу свою встретил — мысль мелькнула шальная. Драгуны обступили — нешто правда живая?

— Да живая, живая. — как в бреду повторял Суздальцев. — А ну не загораживайте, рукой свободной замахал солдатам, — воздуху ей надобно поболе.

— Давай, давай красавица наша, приходи в себя. — шептал. В руке ее бумагу приметил. Потянул осторожненько. Освободил, развернул и прочел:

— Столбовая дворянка Анна Сергия дочь Арсеньева… Так вот ты кто, красавица. Аннушка, значит. Анна Сергеевна. — Посмотрел в лицо влюблено.

А тут Наташа очнулась. Открыла глаза свои синие:

— Господи, где я? Что со мной? Люди какие-то вокруг. Нешто в раю, иль в аду я? — мысли роились. Огляделась по сторонам. Сама на земле лежит, а голова на коленях у военного какого-то. А он имя чье-то называет и смотрит так…странно как-то. — Господи, а где матушка с батюшкой? Что с нами было? Где все? Где Досифей? Люди? — вспомнила вдруг — теснота и полумрак храма, иконы, свечи, все на коленях, потом крик страшный общий, треск, огонь, отец на них с матушкой ложиться, к полу прижимает. И дым! — закашлялась сразу тяжко. На бок лечь потянулась. Выворачивало всю. Судорогами живот и грудь сводило. А тот, незнакомец, что рядом, все поддерживал, по головке гладил, приговаривал:

— Ничего, Аннушка, ничего, красавица, жива главное. А там и поправишься.

Откашлялась Наташа. Отдышалась. Встать попробовала, и не смогла сама. Слабость напала, чуть снова на земле не оказалась, хорошо незнакомец подхватил.

— Ты полежи. Полежи, девонька. Тебе нельзя так сразу. Потравилась ты малость дымом дурным, угарным. Пройдет. Телегу быстро, давайте! — драгунам приказал, — увозить ее надобно. Быстрее, быстрее отсюдова. От места страшного.

Подняли Наташу и положили на сено пахучее, дернулась телега, и поплыли облака над головой. Скосила она глаза в сторону и увидела дом их молельный, верней головешки от него. Поняла все. Ни единой слезинки не выкатилось. Окаменела. Ворота проехали и дальше. А на дереве ближайшем мужик повешенный болтается. Скользнула взглядом по нему Наташа:

— Емельян! — узнала безразлично и снова в небо уставилась.

— Сам он. Связать запамятовали. — драгуны пояснили Суздальцеву на вопрос немой. — Покудова мы тут бегали, ворота да двери ломали, воду тащили, он и петлю себе сам сподобил. Прям с лошади не сходя в нее и залез. Потом видать хлестнул, конь-то дернулся, а ентот остался. Висеть.

Уходили драгуны обратно. Никто более из огня не спасся. Одна Наташа.

Глава 20 Последний поход каролинов[27]

Есть страны с горами повыше, есть с морями потеплее, а такого прекрасного, полного озер края нет ни в одной стране к югу от Финляндии и к западу от Московии. Озера здесь разные. На одних ветер волны пенные подымает. Другие, поменьше, все в берегах изрезанных, островками усеяны. Еще больше озер ложбинных, узких и длинных, а уж «глазков», затерянных среди мхов лесных, зарослей тростниковых и болот, просто не счесть. Соединены оны в гирлянды целые, протоками разными, ручьями и речками. По краям топкие болотистые урочища, где всякому заглянувшему черт желает доброй ночи. А вокруг леса дремучие, вековые. Сыро и сумрачно в них. Дорог здесь нет, одни тропинки узкие, да извилистые. Иногда замков развалины встречаются древние, на выросшей вдруг из земли гряде каменной, а все больше деревушки захолустные, на полянках цветастых. То Мазурия — край озер и болот бесчисленных. Ни одна еще армия не пересекала места здешние. Уж больно трудны они для переходов. Жили здесь курпы[28]. Охотники и пчеловоды, рыбаки и дегтяри. Отважные и добрые, красивые и честные. Говорили по-польски, а веру имели евангелическую. Были они потомками храбрых ятвягов, племени героического и воинственного, что долго сопротивлялось псам-рыцарям. Да настал момент, когда сломили их, и в болота загнали. Там и жили теперь курпы. Пекли себе блины гречневые с медом, с грибами, с угрями жирными, что ловили в протоках. От беды в стороне. Кому взбредет в глушь болотную забираться. Нашелся один! И тот всю дорогу читал Библию. Четыре раза целиком! Сам отметил в календаре когда начать и когда закончит. Потом, правда вырвал листок и выбросил.

— Кто-нибудь еще подумает, что я похваляюсь — шепнул Пиперу.

Карл откровенно скучал на таких маршах, ни тебе аллюров быстрых, ни атак скорых, ползет армия по болотам, с кочки на кочку перепрыгивает, колеса пушек вязнут в тине болотной, лошадям по брюхо в воде идти приходиться. Провианта не хватает. Местные жители озлоблены. Понятное дело, будешь ненавидеть, когда последнее отнимут. Шведы-то повадились, войдут в деревню, сперва сразу деньги предложат, за фураж, да провиант, после отберут все. И деньги тоже. Да и женщинам прохода нет. Скольких изнасиловали, а кто сопротивлялся чересчур ретиво, то убивали. Курпы мстили жестоко. Раз в деревне одной, старик-курп сам угощенье выставил знатное. Водки одной целую бочку. Ох и попировали. А на утро еле место нашли, что двести пехотинцев закопать. В могилу общую. Корчились они перед смертью в муках страшных от отравы поднесенной. А старик и бежать не пытался. Сам голову в петлю продел, сам и шагнул с чурбана вниз.

— Сжечь все! — приказал Рейншельд командиру Смоландских драгун полковнику Фредбергу. — Все деревни до тла. Всех жителей уничтожить в этом проклятом месте. Сделайте так, полковник, чтобы земля после нас содрогнулась.

Иоганну объяснять было необязательно. То, что он делал раньше тайно, теперь был приказ воинский. И запылали уютные деревушки, с островерхими тростниковыми крышами, где так любили селиться аисты, домовитые и красивые, как хозяева озерного края. Фредберг давно сроднился с тем, кто жил в нем. Они стали одним целым. Они упивались своей властью. Он изменился. Тот, кто был внутри. Иоганна больше не мучили ни головные боли, не бился в бронзовые стены колокола язык, сорвавшийся с привязи. Остались лишь иголки, которые впивались в кожу, но боли Иоганн не испытывал. Скорее это стало наслаждением. Захваченных женщин Фредберг сначала отдавал пьяным драгунам. Сам смотрел, как их насилуют. Из тех несчастных он заранее выбирал свою жертву. Он никогда, на удивление другим, не испытывал иного, естественного влечения к противоположному полу. Иоганн даже не задумывался над этим. Этого не было никогда, его миссия была другой. Он определял сам, сколько его драгун должно было пройти через несчастную. Которую он избрал для себя. Остальные его не интересовали.

— Хватит! — произносилось тоном, не терпящим возражения. Кивок. — В избу! Я буду допрашивать эту шлюху.

И дальше наступало его время. Обезображенный труп пьяные драгуны топили в ближайшем озере. Впрочем, как и всех остальных. Старый Ион Стольхаммар лишь крестился, глядя на все это:

— Да, — думал про себя — оставшиеся в живых нескоро забудут шведов. Надеюсь, мой сын не участвует в этом.

Так и тянулась «великая» армия. Оставляя после себя кровь, пепелища и человеческое горе.

К концу января 1708 года Карл вышел опять к Гродно. Нет, это был не король! Карл вел себя, как гончий пес. Сначала он носился за Августом, теперь настала очередь Петра. Хотя он пытался объяснить свой маневр, видя немые укоры своих генералов, как попытку ускорить соединение с Левенгауптом. Но Левенгаупт еще не имел даже приказа выступать. А планы русских были другими:

— В Польше баталию не давать, понеже, ежели б какое несчастие случиться, то трудно иметь ретираду[29]. Для того положено баталию давать в своих границах, когда нужда в ней будет. А в Польше томить неприятеля — на переправах, партиями малыми, оголожением провианта и фуража.

И этот план, читатель, был выдержан до самого конца «великой» армии. До Полтавы!

Петр снова ускользнул. Отходили русские к своим границам. Заслон оставили с бригадиром Мюленфельсом. Мост оборонять. Дефензивы не получилось. Увидев приближающийся авангард шведской конницы, Мюленфельс дал деру. Мост не сжег! Карл сам вел в бой восемьсот своих драгун. Истосковался король по делу. Обрадовался. Но вместо армии Петра ему достался разоренный и полусожженый город.

Мюленфельса обвинили в измене, взяли было под арест, но в общей кутерьме отступления, бригадир сбежал, и к шведам подался. Ох и зачтется ему эта измена!

Захватив город, Карл расположился на отдых, поджидая всю армию. Полк Волконского налетел внезапно. Рубились прямо на улицах. Между домами. Эх, знали бы, МакКорин, Сафонов с Афанасием, что сам король дерется с ними, глядишь и блеснула удача, али в плен взять, аль убить. И поход бы завершился. Карл отчаянно отбивался от русских, сам зарубил двоих, тут и помощь ему подоспела. Еще два драгунских полка ворвались в Гродно. Успели отойти русские.

Карл подождал, когда вся армия втянется в город и метнулся догонять русскую армию, но завяз в грязи наступившей весны. Ставка короля разместилась в Радошковичах под Минском. Сюда и прибыл Левенгаупт. Нужно было обсудить маршрут движения его корпуса для соединения с основной армией. Но Карл делиться планами не хотел ни с кем. Ни с Левенгауптом, ни с Гиленнкроком — квартирмейстером.

— Мы идем по дороге на Москву, и если только будем продолжать, то, конечно, дойдем! — прозвучал уклончивый ответ. На что Гилленкрок заметил:

— Русские без сомнения будут выдвигать на нашем пути укрепления, и защищать их.

— Все эти укрепления ничего не стоят и не задержат нашего марша! — король просто отмахнулся.

Дорога на Москву открывалась в Смоленске. Именно этот город и был обозначен в качестве направления движения корпуса Левенгаупта. Генерал вернулся в Ригу и стал деятельно готовиться к выходу. Доставить обоз к армии Карла было жизненно необходимо. Все понимали, что поход в глубь Московии обречен протекать по выжженной и пустынной равнине.

С наступлением лета, Карл двинулся вперед. 4 июля 1708 года он натолкнулся на русский заслон у Головчина. Шереметев считал, что его позиция удачна: позади лес, впереди болотистый берег речки Бабич, укрепленный несколькими шанцами. Но Карл не был бы Карлом, если б заставил себя долго кружить и выбирать место для сражения. Он сам повел в ночную атаку пять пехотных полков, одним ударом разрезал боевой порядок Шереметева, окружив и разгромив левый фланг русских, где стоял шеститысячный корпус Репнина. «Многие полки пришли в конфузию, непорядочно отступили, а иные и не бились, а которые и бились, и те казацким, а не солдатским боем».

Это Петр так записал в своем журнале. И абсолютно правильно все отразил. Полки Репнина бежали в панике, но в реляции, Петру поданной, объяснили, дескать мы хотели по казацкому примеру, отступить и выманить Карла на наш укрепленный деташемент. Коего не было и в помине, а казачий вентерь[30], так упомянули, для красного словца. Ну не получилось! Хотели, как лучше, а вышло…

Десять пушек потеряли, почти семь сотен убитыми, столько же раненными, и столько же пленными.

— Худо и сопливо поступили генералы под Головчиным! — так определил суд. А Репнину:

— Достоин жизни быть лишен! — После смягчили:

— Прегрешения свои он не к злости совершил, а по недознанию. Оттого чина лишить, от корпуса отрешить, поставить в строй рядовым. За утрату имущества казенного взыскать по полной! — Петр утвердил.

Хуже с солдатами поступили. Кто в спину имел ранение — повесили.


Шведам тоже досталось. Одних раненых тысяча с лишним. Старый Ион Стольхаммер сына лишился. Как узнал, что в ногу его ранили, забрал к себе в полк. Лекари пользовали его надлежаще, только на поправку пошел, как случилась с ним горячка и понос ужасный. Долго не мучался. Отошел в мир иной семнадцатилетний Юхан Адольф 20 июля.

Написал старый солдат жене слова пророческие:

— Господь возлюбил нашего сына, оттого и поторопил его прочь от сугубого зла, которое нас теперь ожидает. Конечно, много храбрых шведов направляется сейчас в Россию, но только Бог и удача решат, кто выберется оттуда.


Карл дошел до Могилева и остановился в ожидании Левенгаупта. Тот пребывал в некотором смущении. Он понимал, что ему нужно соединиться с королем, но где это должно произойти, Карл не сказал. Генерал знал, что король не любит распространяться о своих планах. Но не до такой же степени. Это больше походило на русских. «Поди туда не знаю куда!» в холодной шведской голове не укладывалось.

Восемь тысяч нагруженных доверху повозок тащилось в его обозе. Шестнадцать тысяч солдат и шестнадцать орудий предназначались для охраны.

Почему Карл не дождался Левенгаупта? Этот вопрос до сих пору мучает историков. Одни видят причину в медлительности шведского генерала, другие в горячности короля. Конечно, Левенгаупт двигался очень осторожно и неторопливо. Он имел уже опыт боев с русскими и давно не относился к ним с высокомерной презрительностью. Генерал понимал насколько важен его обоз для каролинской армии и насколько важно для русских не допустить их соединения.

Нет, Карл подчинился обстоятельствам и, впервые, пожалуй, прислушался к голосу разума. Могилев и его окрестности были давно разорены, армия голодала, впереди лежала Московия. Карлу известен был приказ Петра:

— …хлеб стоячий на поле и в гумнах жечь, не жалея, убранный вывозить, при невозможности прятать, мельницы и жернова закопать в землю или утопить, дабы хлеб молоть нечем было, строения и мосты портить, леса зарубать. А ежели кто повезет к неприятелю, хоть и за деньги, будет повешен.

* * *

Полюбила молодая дивчина Матрена своего крестного. Да не кого-нибудь, а гетмана всей Украины Левобережной — Ивана Колединского по прозвищу Мазепа. Того с отцом ее, старым Василием Кочубеем, давняя дружба связывала. Что нашла Матрена в престарелом гетмане сказать ныне сложно. Полсотни лет разница было промежь ними. Явно не гарный хлопец был Мазепа. Что увидела в нем шестнадцатилетняя Матрена — мужчину, силу, власть? Да и тому приглянулась молоденькая дивчина. Взял и посватался Мазепа, не подумав, что девка-то крестная его, презрев запрет старый, и православный, и козацкий.

— Що? Кто свататься? Крестный? То не крестный, то кобель старый, отрыжка ляхова! — сказала старуха Кочубеиха, — Да не бувать тому! Я-те покажу, бисова девка.

Но Матрена была не промах. Сбежала. И к Мазепе. Старуха совсем взбеленилась. Орала истошно на Кочубея старого:

— Для блуда забрал гетман твою кровиночку, а ты и расселся, черт старый. Пиши ему, коль не вернет, царю самому челом бить будем. Нешто управы на своевольного кобеля не сыщем.

Отписал Кочубей гетману. Много слов обидных в том письме было. Но надо отдать должное старику Мазепе. Хоть и не пропускал мимо ни одной юбки, но здесь случай был особый. Захотел по-доброму все решить. Вернул девку родителям. Поклонился ей в пояс на прощание и сказал:

— Не обессудь! Не хочу, чтоб Кочубей со своей жинкой по всему свету разголосили, про тебя, як наложницу мою. А коли б ты здесь жила, то ни я, ни твоя милость не смогли б удержаться, чтоб не жить як муж со своей жинкой законной. Побудь еще в девках, Матрена. По закону хочу, чтоб було усе. По справедливости.

А судье генеральному всего войска левобережного Кочубею сказал:

— О своем горе и печали сердечной зря толкуешь мне. Они в жене твоей злобной и велеречивой, кою удержать не можешь. В блуде упрекаешь? То я не знаю и не понимаю. Разве сам блудишь, когда женку свою слушаешь. Где хвост управляет, там голова в ошибки впадает! — Но расстались зло, не по-хорошему.

Черт ли сладит с бабой вздорной! Заставила таки Кочубеиха мужа написать донос в приказ Преображенский. Дескать, в измене подмечен Мазепа. На польскую сторону готов переметнуться. Полковника Ивана Искру подговорила. Гетманство тому пророчила. Но доносчику первый кнут положен. И сознались оба во лжи напрасно возведенной. Одни домыслы и не более. А потому и на плаху попали.

Плюнул после старый гетман на любовь девичью, понял промах свой, да отдал ее замуж за писаря младшего, за Чуйкевича.

К какому королю хотел уйти Мазепа? К Лещинскому? К Августу? Да оба уже без престола! Один сам отказался, другого шведы посадили, да шляхта польская опять передралась между собой и Лещинского прогнала. Третьего не выбрали на сейме, разошлись. Подождать — кто даст монет звонких больше.

К полякам податься? Соединить Украйну? Чтоб ляхи с евреями измывались? Не простит народ гетману. Не простят и полковники-атаманы правобережные, которым помогал Мазепа по цареву указу. Да гетман мог сабель собрать больше, чем вся шляхта польская.

И текли его мысли каналами темными. Сидел гетман у себя в Батурине и думу тяжкую думал.

— С поляками разберемся. Здесь, главное, Петр. Коли Карлу шведскому пособить, не впуская войска русские на Украйну, то можно соединить левобережную с правым берегом, и самому государем стать. А коли война сюда перекинется, то пожгут москали все, и даже ежели их верх будет, все едино беды на мою голову лягут. Я виновен, как гетман. Оттого царь Петр лишит булавы Мазепу. Вона его любимчик, Меньшиков, как зарится.

Не козак душой был Мазепа. Хоть и прозывался таковым. Чужды ему были обычаи козацкие, оттого и повздорил со старым Кочубеем из-за крестницы своей, когда вдруг в жены ее захотел. В годы молодые духом польским шляхетским пропитался. В Киеве учился, в Варшаве, в Европе, у иезуитов. Латынью владел свободно, немецким, польским само собой. Стихи писал. А Польша, при всех раздорах ее внутренних была страной образованной. И если Италия славилась школами художественными, то Польша не уступала ей в науках технических и литературных. Был знаменитый Краковский университет, не уступавший ни Сорбонне, ни Оксфорду, ни итальянским университетам. Польша была звеном в ожерелье Возрождения, в той золотой цепи поэзии и музыки, живописи и науки, что протянулась через всю Европу. А кроме того, Польша была мостом, по которому широким потоком европейские знания катились сюда в славянский мир, не уступающий ни романскому, ни германскому мощью культуры.

Польские студиозы, ваганты, школяры, запросто, странствовали по всему тогдашнему цивилизованному миру, никто не укорял их за то что они славяне, потому что языком культуры и науки была латынь, а безымянные поляки были католики. Они были частью европейского мира, который ни на секунду ни прежде, ни теперь не может представить, что он не центр вселенной! Может учение Коперника, о том, что не солнце крутиться вокруг Земли, а Земля вокруг Солнца и возникло в Польше, где был несколько иной взгляд на мир, чем, скажем, в Париже или в Риме…

Здесь рядом была лесная и темная Литва, за ней беспредельная Украина, с ее диким, на взгляд «цивилизованных» поляков, козачеством. Думал ли гетман Мазепа о своих козаках, заботился, любил? Да не больше, чем пан о своих холопах! Оттого так легко послал своих козаков в помощь Долгорукому, когда топили в крови бунт булавинский на Дону. Тень малейшую подозрения от себя отвести. Петр верил в Мазепу.

А гетман Кочубея вспоминал казненного:

— Тот-то пес, по-азиатски предан был Петру!

Мазепа не таков. Не чета Кочубею. Пока нужно было преданность Москве выказывать выказывал… а теперича и о себе подумать надобно.

* * *

Не дождался Карл XII Левенгаупта, пошел таки на Смоленск. Одни пепелища на пути его лежали. Потоптался на месте король и повернул на Украину.

— Дьявол его сюда несет! — воскликнул Мазепа — теперь и войско великорусское сюда потянется. На последнюю руину Украйны, на ее погибель!

— Ежели виктория будет при шведах, то вельможность ваша и мы все счастливы, ежели при царе, то и мы пропадем, и народ погубим. — буркнул Орлик, писарь верный.

— Молчи! — огрызнулся гетман, — яйца курицу не учат. Или я дурак, прежде времени отступить, пока не увижу крайней нужды, когда царь не будет не в состоянии не только Украйну, но и государства своего от потенции шведской оборонить.

Но делать было нечего, пришлось выбирать Мазепе:

— Нужно к Карлу переметнуться. Опередить Петра. Не допустить его вторжения.

И поскакал Мазепа к шведам в лагерь. Меньшикову отписал:

— Тяжко болен, еду собороваться маслом от киевского архиерея.

Тот не поверил в болезнь. Обман вскрылся тут же. Весть об измене гетмана быстро долетела до царя.

— Иуда новый! — плюнул зло.

Взбешенный, он приказал Меньшикову:

— Батурин, столицу гетманскую, взять, предать разорению, всех переметнувшихся казнить.

В Глухове эшафот с виселицей установили, куклу приволокли, Мазепу изображавшую. Обрядили в ленту Андреевскую[31], после ее сорвали с куклы, патент орденский разорвали, а куклу повесили. А митрополит Стефан Яворский предал Мазепу анафеме. Новым гетманом срочно назначили полковника Стародубовского полка Ивана Скоропадского.

Вихрем прошлись русские по всем городкам украинским, разорением и казнями жуткими свой путь отметили. Всех, кто в сочувствии гетману изменившему заподозрен был, люто карали.

— Ну кажись не выдержал король! Теперь очередь за нами. Тебе, Борис Петрович — Шереметеву, — на Украйну идти, разорение края учинить, дабы швед оголодал в конец, а нам с тобой — Меньшикову, — Левенгаупта отлавливать. Не допустить надобно, чтоб сикурс пришел к Карлу. Лишить его припаса воинского и провианта. Сдохнут шведы, и поделом им!

Десять драгунских полков и три пехотных с батальоном Астраханцев бросились за Левенгауптом. Шведы уходили к Шклову, где намечалась переправа через Днепр. Левенгаупт чувствовал, что ему наступают на пятки.

— Быстрей, быстрей, шведы! — поторапливал.

Представьте себе восемь тысяч повозок, это десяток верст длины, а еще пехота, артиллерия, конница. Змеей бесконечной полз обоз по разбитым лесным дорогам. Каждая повозка колею набивала в жидкой, дождями размоченной земле. За ней другая, третья, сотая! Дорого превращалось в одно тягучее болото. Колеса вязли, солдаты на своих плечах выносили обоз. А еще надо было отбиваться от партий неприятельских, кусавших солдат Левенгаупта со всех сторон.

Пока провидение хранило его корпус. Русским не повезло. Они шли на северо-запад, а шведы, параллельно им, на юго-восток. Нанятый проводник-еврей ни в малой степени не собирался вести их верной дорогой. Случайно встретившийся по пути польский шляхтич, из сторонников Августа, сильно удивился:

— Панове! То не та дорога, вам надобно шукать шведов у Шклова.

Еврея тут же повесили. Меньшиков бросился к Днепру. Левенгаупт успел переправиться и уничтожить за собой мост. Вышедшие за ним передовые отряды русских он обстрелял из артиллерии.

— Догнать! Во чтобы то не стало! — подгонял Петр.

Пехоту посадили на лошадей, реквизированных где только можно, посадили по двое и погнались за неприятелем.

Наконец, Левенгаупт понял, что ему не оторваться. Впереди деревни Лесной он построил вагенбург[32], шесть батальонов в первую линию, остальные выстроились перед лагерем.

— Встанем здесь, господа. Или отобьемся, или… Все равно выхода больше нет. Надо отбиться!

Вылетевшие первыми на неприятеля пехотные полки — Семеновский, Преображенский, Ингерманландский, с ними драгунский — Невский, сразу спешились и построились в ордер для баталии. Петр с ними. Оглядывался царь назад. Тревожно было. Силы-то малые. Прошел вдоль шеренг солдатских молчаливо насупленных перед боем. Всматривался. Выдюжат?

— Дозволь слово молвить, государь? — голос услышал.

— Кто там? — Повернулся резко.

— Рядовой полка фузилерного Репнин! — отозвался князь опальный, ныне в строй солдатский поставленный.

— Чего тебе, Никита? — подошел к нему Петр.

— Прикажи повелеть, чтоб казаки и калмыки, в резерве находящиеся, кололи всех, кто назад ныне подастся! — Изумился Петр:

— От тебя первого слышу такой совет! Чувствую, что мы не проиграем сей баталии. Будь по-твоему![33].

И началось. Шведы молниеносно атаковали, но русские устояли, а подошедшие сзади остальные полки — Санкт-Петербургский, Владимирский, Троицкий, Тверской, Сибирский, Ростовский, Нижегородский, Смоленский и Вятский, завершили разгром неприятеля и на плечах отступавших вырвались к вагенбургу.

Дрались обе стороны отчаянно. Устав, разошлись. Очевидец писал: «Более биться было невозможно и тогда неприятель у своего обоза, а наши прямо в боевых порядках сели и долгое время отдыхали на расстоянии половины пушечного выстрела друг от друга».

Шведы попытались за это время перестроить оборону, но к русским подошел отряд генерала Боура — еще восемь драгунских полков и исход боя был предрешен. Русские снова пошли в атаку и сбили шведов с их позиций. Прорвались в вагенбург. Вся артиллерия досталась победителям. Левенгаупт, с частью обоза, отступил за свой лагерь, продолжая сдерживать огнем русских. Узость дороги позволяла. Наступила ночь. Вместе с темнотой начался сильнейший снегопад. Полки легли спать прямо в лесу.

Это был шанс для Левенгаупта попытаться выскочить. Но как это сделать с восьмью тысячами повозок, часть которых уже захвачена? Переправа через Сож у Пропойска была уже сожжена казаками. Генерал принял единственно правильное в его случае решение — остатки обоза сжечь, на освободившихся лошадей посадить пехоту, и прикрывшись арьергардом, отступить. Шесть тысяч изможденных солдат Адам Людвиг Левенгаупт привел к Карлу XII. Еще шесть тысяч голодных ртов.

Сафонов вместе со своим полком, переименованным еще в начале года в Ярославский, поскольку оттуда были набраны первые драгуны, рыскал по Украине, стараясь упредить движение всей шведской армии. Они заняли Стародуб, чей полковник Скоропадский (будущий гетман) остался верен Петру и тут же впустил к себе русские полки.

* * *

— Где ваши казаки? Где обещанный бунт? — кричал Карл на старого Мазепу. С ним пришли всего пять тысяч верных ему людей. Обещанная Северская область отказалась идти за Мазепой. Кровавый штурм Батурина и истребление всех жителей города, заставили немногих, кто еще колебался, отшатнуться от всякой мысли встать под знамена Карла XII. Оставались еще запорожцы. Мазепа осторожно вел переговоры с кошевым атаманом Гордиенко. Еще до измены гетмана отношения между ними были напряженными:

— Прежние гетманы были нам отцами родными, а этот, — писали царю запорожцы, — стал отчимом.

Повинился перед кошевым и старшиной запорожской Мазепа. Говорил взволнованно, сбивался для искренности:

— Милостливые панове и батьки! Поздоровь, Боже, ваше собрание и спаси души ва-ши перед Богом. Вы сами бачите то, що я думаю, що мне на роду на¬писано умерети не своею смертию, що родимая моя охота к войне не даст мне покою не в день, не в ноче, поки мене не пожене упять на голову резати москалей, жидов та ляхив. А затим буде то, що коли не москали, то ляхи, поймавши мене в катовски руки, заправлят туди, куди ити и никому не на руку. Знайте ж и то, що воны головнии мои вороги. Що москали, що ляхи, все едино. Москали козачество наше в драгуны оборотят. Хочай я и грешен, но верный и благочестивый христиа¬нин. Хочь вы мене вирьте, хочь ни, тильки ридна вильна Украйна мне милее, нежели москальска власть.

Братья запорожцы! — поклонился в пояс, — Хто хоче быть за Веру Христову, за народ Православный, за волю козацку айда со мною!

Подумал, подумал Константин Гордиенко и молвил:

— То треба со усий Сичью толковать! — и уехал. Но в душе согласный.

* * *

Зима наступила страшная. Ион Стольхаммер со своим полком занял какую-то разоренную деревушку, жителей которой они перебили по приказу Фредберга. Мороз был лютый, осерчал, как зверь, так и хватал когтями. Караульные замерзали на смерть, не дождавшись смены. В снегу хоронили, могилу выкопать не выходило. Что люди, птицы замерзали на деревьях. Мазанки, где спали вповалку драгуны, то и дело надувались и охали, словно вьюга дубиной по ребрам колотила. Вихри метельные стонали, и не поймешь, с неба ли падает снег али с земли поднимается. Ни зги не видно. Не спалось старому подполковнику. Пузо урчит голодное, того гляди, ветер крышу сорвет, а стены разметает. До сна ли тут?

— У нас три лучших доктора — водка, чеснок и смерть. — говорили шведы. Сколько рук и ног обмороженных ампутировали хирурги. Не счесть!

Как выжили они, одному Богу ведомо. Только к весне осталось их 23 тысячи. Из 35-ти у Карла и 16-ти у Левенаупта!

* * *

Русским было не легче. Сафонов сколь раз потом вспоминал добрым словом дядьку своего Афанасия. И ночлег найдет, и овса лошадям, и горбушка хлеба всегда сыщется. Трепали русские шведов со всех сторон. То за провиантом отряд отправиться — окружат и перебьют, то отстанут солдаты замершие, и здесь их смерть поджидала. В декабре обманули Карла, выманили его Гадяч захватить. Покудова он рванулся к нему, сами Ромны заняли. Перепились драгуны, а более всех Дуглас МакКорин. Уж как упрашивал его Андрей не пить. Куда там.

— Отстань, капитан! — отмахивался осоловевший шотландец. — Сколь можно скитаться по лесам. Дай хоть в тепле душу отвести.

Плюнул Андрей, пошел сам порядок наводить. Кой-кого собрал, кто еще мог на ногах держаться, в караул отрядил. Тут, как на грех генерал Алларт пожаловал. А шотландца не поднять — пьяный в усмерть. Злой стал генерал, как черт. Петру нажаловался. Разжаловали Дугласа, сразу до капитанов.

— А плевать! — водил головой с похмелья страшного, — не аркебузировали ж.

После протрезвев, смеялся:

— То ж не меня, а Корина разжаловали. — ошибка писарская так и не исправлена была. — А я МакКорин. — Но командующему полком Нащокину, сродственнику воеводе севскому, было все равно, как писалось:

— Пил? Пил! Принимай теперь роту и все тут!

* * *

В феврале Карл не выдержал. Двинул 11 драгунских полков с двумя пехотными к Ахтырке. Сцепились с русскими. Сам по другому берегу Головчанки двигался лишь с одним эскадроном Смоландским от полка Фредберга. Здесь у хутора безымянного и повстречались с Ярославцами.

Рассыпались драгуны по хутору. Рубились по одиночке. Сафонов заметил на пригорке, возле мельницы, скопилось шведов с три десятка, все одного прикрывали. А он, молодой, высокий, на коне вертелся, шпагой размахивал, приказы раздавал.

— Не иначе генерал! — подумал Андрей и, — Афанасий, давай-ка к этим. — Рванулись к шведам. Полсотни драгун за ним поскакали.

Смоландские драгуны, что прикрывали короля, а это был Карл, развернулись для боя. Фредберг шпагу вырвал из ножен:

— Король уходите! Мы задержим их.

Но Карл, взволнованный горячкой боя, вдруг успокоился:

— Я останусь здесь! Посмотрю, чего стоят мои солдаты. — и даже убрал шпагу в ножны. — На все воля Божья, — подумал, — Вот и проверим.

Фредберг крутился рядом на коне, но видя, что король не внемлет голосу рассудка, махнул рукой:

— Стольхаммер, Гейнц, — крикнул офицерам, — останетесь с королем. Головой отвечаете. — Посмотрел — русские приближались:

— Вперед мои храбрые смоландцы. Проучим варваров. На нас смотрит сам король! — скомандовал.

Сшиблись! Зазвенела сталь искры высекая. Пока люди рубились, лошади храпели от злобы, наровили укусить друг друга. Лягались. Сафонов еще в начале схватки заметил офицера, который повел шведов в бой. Уж больно знакомым показался профиль его.

— Нечто Фредберг — подумал. — Иль показалось?

Сафонов рубил не глядя, не останавливаясь, и прокладывал путь к нему. Глаза заливала кровь, видимо чей-то клинок скользнул по его голове. Взгляд безумен и сумасшедший взор неотрывно ловит дьявольскую фигуру врага. Страшная сеча продолжалась.

Дрогнули шведы. Стали разворачивать своих коней. А безжалостная сталь продолжала доставать их серые спины, да головы. Полковник шведский тоже забеспокоился, закрутился на месте, назад посматривал. Хотя рубился он знатно. Не один из драгун-ярославцев уже пал от его руки. Капитан упрямо прорубался к нему. Ну вот и встретились! Фредберг! Он!

— Ты жив, щенок! — Чуть голубые, почти бесцветные, глаза злобно смотрели на капитана. Схлестнулись. Взвизгнула и тускло блеснула сталь клинков. Еще раз, еще.

Скалился Фредберг, победу предвкушая:

— Сейчас ты за все получишь, мальчишка!

Сафонов рубился мощно, не уклоняясь и принимая удары. Все происходило, как во сне. Едва заметное движение руки, изменяющей полет клинка, наклон головы, груди, есть торжество или опасность. Мысль в миг угадывает обман или намерение, рассчитывает, отражает и сама готовит ответный удар. Пропусти этот миг и торжествовать будет противник. Тяжело было Андрею, кровь мешала из головы рассеченной, но и с лица противника исчезла улыбка презрительная. Губу закусил, пот заливал лицо, устал видно. Изловчился Фредберг, поводья бросил и рукой освободившейся пистолет вырвал и выпалил не целясь. Еле уклонился Андрей, рухнул, за голову лошадиную прячась. Конь верный и принял пулю в себя. Захрипел, кровь разбрызгивая, назад завалился, увлекая Сафонова с собой. Но и с земли смотрел он на Фредберга с ненавистью.

Добивать капитана было некогда, Фредберг увидел, что король в опасности, развернул коня.

Афанасий зарубил одного, другого, все к королю пробивался. Осталось лишь двое против него. Один тучный, чуть моложе Хлопова вперед бросился, собой прикрывая, Схватились. Недолго продержался Стольхаммар против Афанасия:

— Эх, вояка, — успел подумать Хлопов, отбивая первые два удара подполковника, — не сдюжить тебе, а вот так! — нанес удар ответный, и залился кровью старый Стольхаммар, пополз с коня, завершая свой путь на земле. В тот же миг выстрел грянул, за грудь схватился Афанасий, ожгло огнем и болью нестерпимой, в глазах потемнело. Палаш выронил, к гриве конской склонился.

— Нешто конец? — мысль мелькнула.

Тот стрелял, что последний с королем остался.

— Король уходить надо! — вскричал майор Гейнц, выбрасывая разряженный пистолет. Карл молчал и не повиновался.

Уходило сознание, Афанасий из последних сил держался за гриву лошадиную, чтоб наземь не упасть. Сквозь пелену черную пистолет разглядел в ольстре, потянулся рукой, выдернул:

— Убью! — прохрипел, прицелиться пытался. Дрожала рука, в глазах двоилось, вместо короля с майором, видел четырех всадников. Выстрелил. И умер тут же.

Заржала раненная лошадь под королем, оседать стала на задние ноги, на бок заваливалась. Карл легко спрыгнул на землю, с сожалением глянув на умиравшее животное. Бросил коротко:

— Гейнц, коня!

Майору ничего не оставалось, как отдать тут же своего. Фредберг подлетел со стороны:

— Король, быстрее к мельнице. — не дожидаясь ответа, схватил поводья, и уводил, уводил Карла от места схватки. Три или четыре драгуна следовали за ними. Доскакали до мельницы.

— Пистолеты взять всем. — приказал Фредберг.

Ворвались внутрь. Дверь подперли. Перезарядили оружие. Двух русских драгун, что подскакали к мельнице за ними, удалось пристрелить. Вдалеке маячили другие. Король безмолвствовал. Он даже не пытался достать шпагу, а стоял посреди помещения, скрестив на груди руки.

— Да черт возьми, — подумал Фредберг, — что с нашим Карлом?

Внезапно русские исчезли. Шведы, окружавшие короля, еще долго пребывали в недоумении куда девался противник. Все было просто. Подошедший пехотный полк отогнал Ярославских драгун.

Ох, и горевал же Сафонов, хороня своего старого воспитателя. Даже суровый МакКорин прослезился, хотя никогда не слыл сентиментальным. Насыпали драгуны холм высокий. Прямо на берегу Городенки, напротив села под названием Красный Кут.

— Странные вы русские. — сказал потом Дуглас Андрею.

— Почему?

— Да не понять мне вас. То рабское унижение вижу, суеверия глупые, в приметы, сглазы, прочую чушь, то молодечество, отвагу богатырскую, готовность жизнь свою отдать, не раздумывая, за крестника, за красну девицу, за мать, за землю, за царя, за веру. Повезло Петру вашему!

— В чем повезло-то, Дуглас?

— В том, что слуг таких имеет государевых! А я вон, что? Одному служил, другому, теперь вот с вами против шведов дерусь. А ведь служил и у них. Мог ведь быть сейчас там. — кивнул головой, в сторону, где шведы могли быть.

— Жалеешь что ль?

— Жалею! — Андрей покосился недоверчиво на шотландца.

— Жалею, что сразу к вам не попал — захохотал МакКорин, обнимая Сафонова. И тот засмеялся. — Хорошо мне с вами. Deo gratias[34]. что встретил вас. Жаль, эх, как жаль Афанасия. Ворчлив был старик, да славен. Скольких я потерял за свою долгую службу, а плачу впервые. — опять смахнул слезу шотландец. — и не стыжусь этого.

— Да, — вдруг вспомнил Сафонов. — я ж этого встретил, пса поганого, Фредберга!

— Тью-ю! — присвистнул от удивления Дуглас.

— И не убил! — мотнул головой.

— Живой, значит, стервец. Эх, жаль, что не убил! — с ненавистью проговорил шотландец.

— Ловкий черт! — признал Андрей, — хотя я и доставать его начал, исхитрился выстрелить. В лошадь мою попал, а после утек. Побежал тех спасать, что возле мельницы оставались. Не иначе генерал там был шведский. А потом, когда мы осадили их, уже и пехота подошла, пришлось ретироваться. Ускользнул. — с сожалением закончил Андрей свой рассказ.

— Не волнуйся, капитан, — Дуглас по плечу его похлопал. — Война не вся. Раз здесь он, знамо встретимся.

Глава 21 Дело было под Полтавой

Я больше не могу, господин, слезай.

Кажется пришел конец.

Карл Снойльски, поэт, автор «Шведских картин», строки из стихотворения «Пожарная лошадь», символизирующие шведский народ

Сичевики сказали:

— Ни! — кошевому атаману Гордиенко, как он их не уговаривал. — То не треба нам. Ни вирим гетьману твому. Карл ихний латинянин, басурман, як лях. Хоче Мазепа пид них, нехай иде. Мы за Веру Христову Православну, с москалями будем. Тильки перевозы у Переволочны нехай царь козакам даст.

И отписали запорожцы Петру:

— Чтоб всем малороссийским полковникам не быть, а быть на Украйне вольнице, как в Сечи.

— Чтоб уси мельницы по речкам Ворскле и Пслу, а также перневозы через Днепр у Переволочны, запорожцам отдать.

— Чтоб все царские городки на Самаре и левом берегу Днепра у Каменного Затона срыть.

О так! А Гордиенко с верными ему запорожцами ушел к шведам.

Петр приказал разорить «гнездо осиное», так он Сечь называл:

— Вольницы захотелось! Еще одни булавинцы объявились? Сжечь. Дотла.

Пошли полки драгунские полковника Яковлева, а с ними казаки малороссийские Игната Галагана вниз по Днепру. Переволочну разорили, все лодки пожгли, жителей перебили. Настала очередь Сечи. Запорожцы отвечали:

— Власть царя признаем, но в Сичь ни-ни.

Яковлев бросил драгун на штурм. Отбили его запорожцы. Тут облако пыли завидели, думали кошевой Гордиенко вернулся на подмогу, полезли сами. А то оказался Галаган со своими козаками. На плечах в Сечь ворвались. Галаган вперед выскочил, закричал:

— Кладите оружье! Бо всем помилование буде!

— Пес поганый! — отвечали запорожцы.

— Крестом клянусь! — не сдавался Галаган. — Во! — и перекрестился истово. Поверили запорожцы.

«И учинилось у нас в Сиче-то, что по Галагановой и московской присяге, товариству нашему голову лупили, шею на плахах рубили, вешали и иные тиранские смерти задавали, и делали то, что в поганстве, за древних мучителей не водилось».

* * *

Что случилось с Карлом тогда в феврале непонятно. Второй раз король подвергал себя прямой угрозе быть схваченным или просто погибнуть в бою. Карл и так никогда себя не жалел, бросаясь в гущу сражений, но за ним всегда следили, и отсекали противника, чтобы обезопасить короля. Столбняк, внезапно овладевший королем, прошел. А может это было просто испытание, что он придумал для себя. Но в тот же день он усиленно молился:

— Господин, всевышней Боже, дарующий мудрость и разум, благодарю Тебя за явленную мне милость, веди и далее меня по Своей воле и по слову Своему. Господи, Боже мой, Твой Дух Святой да направит меня далее по пути прямому!

А генерал Левенгаупт сказал фельдмаршалу Реншельду:

— Наш король рискует собой, как на дуэли.

— Если б только собой, но и всей армией, генерал. — скорбно признал Реншельд. — Мы находимся в стратегическом окружении. Русские нависают с трех сторон. Самое время повернуть или… — замолчал.

— Или… — переспросил Левеннгаупт.

— Или, — вздохнул фельдмаршал, — заключить мир. На что, я думаю, теперь не пойдут ни Карл, ни Петер.

— Я думал, вы произнесете что-то более худшее.

— А я стараюсь не думать об этом. — отрезал Реншельд и, отвернувшись, пошел к себе.


Утром в голове Карла уже готов был план:

— Полтава! Вы, Шпер — генералу, — берите восемь пехотных полков и попытайтесь захватить город с ходу. Не получиться, возьмем в правильную осаду.

* * *

Полтава лежит на правом высоком и крутом берегу Ворсклы, близ устья речки Коломак. В этом месте Ворскла течет по низменной и широкой долине, сплошь покрытой болотами. Не было вокруг города ни мощных каменных стен, какие приходилось брать шведам и в Польше и в Саксонии, ни глубоких рвов.

Стены представляли собою земляные валы, на которые в некоторых местах можно было просто взбежать. Думая быстро захватить город, шведский король и представить себе не мог, что его планы разобьются не столько о крепостные валы, сколько о пеприступный «вал» сплоченных воинов-защитников и простых жителей Полтавы.

Так уж случилось, что знаменитая Полтавская битва затмила подвиг защитников крепости, как бы отодвинула их подвиги на второй план.

Под началом коменданта крепости полковника Алексея Степановича Келина находилось около 4000 солдат, 2600 казаков и 29 орудий с незначительным количеством боеприпасов. Шведы попытались захватить крепость, как говорится — с ходу, однако все их первые попытки провалились.

4 апреля Карл решил бросить на штурм крупные силы, но как только шведы подошли к крепости на расстояние ружейного выстрела, ворота распахнулись и навстречу им устремились два отряда со штыками наперевес и отбросили шведов. На следующий день, Карл XII лично руководил штурмом. В присутствии короля шведы бросились к валам. Их встретили дружным залпом и тут же ударили в штыки. На этот раз шведы потеряли 400 человек и снова отступили.

Взор короля обратился на высокую, поросшую лесом гору, при устье реки Полтавки у берегов красавицы Ворсклы. Там высились стены Крестовоздвиженской обители.

Прискакав в монастырь, Карл оценил не живописный вид на город, расположенный на противоположной горе, а артиллерийскую позицию:

— Удачное место! Ставьте пушки!

Основан монастырь был в 1650 году полтавским полковником Мартыном Пушкарем в честь победы в этих местах над польской шляхтой.

Много видел монастырь на своем веку и хорошего и плохого. В 1695 году пришли сюда из Крыма татары вместе с самозванным гетманом Петриком Иваненко.

Монастырь был захвачен и опустошен, татары же, захватив немалую добычу, бросили горе-гетмана на произвол судьбы.

Теперь сюда пришли шведы и, затащив на каменную церковь пушки, стали обстреливать город. Начался методический обстрел города из монастыря. Весь апрель штурмы продолжались, но результата не было. Тогда король стал готовить длительную, основательную осаду. Полковник Келин, комендант крепости, обладая воинским талантом, твердо знал, что оборона только тогда действенна, когда она активна. Вскоре отряд защитников крепости ворвался во вражеские траншеи и напал на свежие силы, готовящиеся к атаке.

Шведы бежали, оставив шанцевый инструмент, боеприпасы и десятки пленных. «Завязнув» под Полтавой, Карл решил пойти на хитрость и устроил подкоп под городской вал, в который по его приказу заложили несколько бочонков с порохом. Каково же было удивление шведов, когда, приготовившись к штурму, они не дождались взрыва! Дело в том, что полтавчане изъяли порох из встречного подкопа! Неистовый Карл ругался и недоумевал — огромное шведское войско почти два месяца безрезультатно топталось у заштатной земляной крепости.

По приказу короля провели новый подкоп, подтянули трехтысячный отряд, заложили почти все имеющиеся запасы пороха, подожгли фитиль, но взрыва опять не последовало. Порох опять перекочевал в Полтаву. Кстати, этот факт окажет в последующем огромное значение на ход Полтавской битвы, т. к. шведы в сражении 27 июня смогли использовать всего лишь 4 орудия против 72 имеющихся в армии Петра. Шведские траншеи настолько близко подступали к крепости, что защитники кидались в солдат камнями, а иногда и дохлыми кошками.

Рано утром 17 июля Карл XII в сопровождении Левенгаупта осматривал укрепления Полтавы. Короля заметили со стен и открыли огонь. Вокруг засвистели пули.

— Лучше бы отъехать — заметил морщась Левенгаупт. Но Карл недолюбливал генерала, после его поражения при Лесной, а потому не удосужился ответить. Левенгаупт сделал еще одну попытку уговорить короля:

— Вашему величеству не следовало бы подвергать так бесцельно опасности любого солдата или капрала, не говоря о вашей высокой особе. — в этот момент присела и жалобно заржала лошадь генерала, получив пулю в ногу.

— Государь! — воскликнул Левенгаупт.

— Пустяки, — обернулся Карл, — не бойтесь, найдите другую лошадь.

— Без пользы приносить в жертву не следует никого, тем более генерала. Я поеду своей дорогой. — Он повернул лошадь и уехал в лагерь.

Карл продолжал свой путь. Уже к вечеру он обнаружил казачий пикет на опушке леса. Нетерпеливый король выстрелил, в ответ казаки принялись стрелять. Карл хотел было уехать, но в последний момент пуля попала ему в пятку. Он побледнел, но остался в седле и добрался верхом до лагеря. Лишь там ему разрезали сапог и осмотрели рану. Все оказалось намного серьезнее. Пуля раздробила кость, и король перенес довольно сложную операцию, не теряя духа. Врачей подбадривал:

— Смелее господа. Какой пустяк. Это всего лишь нога!

21 июня штурм был длительным и мощным. Волна за волной накатывались на обескровленную крепость шведы, в городе горели дома, началась рукопашная схватка. Даже дети включились в это жестокое побоище, те же у кого не было оружия, поливали наступавших кипятком. Штурм и на этот раз был отбит.

Но передышка была слишком короткой. Уже ночью 22 июня (какая зловещая дата для нашей страны!) Карл бросил на крепость свежие силы, и бой продолжался всю ночь, освещаемый огнем пожарищ. И на этот раз защитники выстояли, несмотря на то, что врагу дважды удалось взобраться на вал.

К утру активных защитников оставалось всего лишь несколько сотен, но уже через несколько часов раздались новые выстрелы и начался новый штурм. Карл не щадил ни своих солдат ни своих офицеров, он упорно пытался во что бы то ни стало взять упрямый город. По всем возможным и невозможным законам, город должен был пасть, т. к. любой человеческой стойкости есть предел, однако и на это раз крепость выстояла, потеряв за два дня более тысячи человек. Враг потерял вдвое больше и отошел, готовясь к новому штурму. Один из защитников не выдержал напряжения, предложил сложить оружие, но возмущение оставшихся было настолько велико, что его просто забросали камнями. Уже не было в крепости ни солдат, ни казаков, ни детей, ни горожан, ни русских, ни украинцев — был народ, усталый, но гордый, давший клятву стоять до конца. И они выстояли, выдержав десятки штурмов и потеряв почти три тысячи человек одними убитыми.

Дела и у шведов обстояли плохо. Помощи ждать было неоткуда. Еще во время последнего штурма в шведский лагерь вернулись посланцы короля. Полковник Сандул Кольц и чиновник от Пипера — Отто Клинковстрём. Король принял их сидя в палатке. Нога сильно болела и стоять по обыкновению он не мог:

— Что в Польше? — спросил Карл Кольца — Когда подойдет генерал Крассау с войсками Станислава Лещинского? — на этот корпус король очень надеялся. Это были шведы на которых можно было положиться. Но ответ был неутешителен. Седой полковник склонил голову:

— Мой король! Генерал Крассау и воска польского короля стоят под Ярославом, за рекой Сан. — Карл мельком взглянул на карту, чтоб оценить расстояния.

— Ну и что ж они медлят? — быстро спросил король, не отрываясь от карты.

— Им преграждает путь русский корпус Гольца вместе с польско-литовской конницей гетмана Сенявского.

— Откуда они там взялись? — король ничего не мог понять. Полковник пожал плечами.

— Господи, сколько ж у русских войск? — вслух произнес Реншельд, но осекся под острым взглядом короля.

— Что с крымским ханом? Что в Бендерах? — Карл перебросил свое внимание на Клинковстрёма.

— Девлет Гирей, владыка Крыма, готов обрушиться на русские земли. Но…

— Что значит но? — вскричал король, теряя обычное свое обладание.

— Бендерский сераксир Юсуф-паша передал мне волю их владыки, султана Ахмеда III. Султан предпочитает не вмешиваться в войну, а потому он остудил пыл крымского хана. — Клинковстрём низко поклонился, давая понять, что добавить ему нечего.

— Проклятье! — опять не сдержался Карл и тут же сморщился от боли в ноге. — Реншельд!

— Да, мой король! — старый фельдмаршал выступил вперед.

— Отпишите Стенбоку. Пускай наберет новый корпус в Померании и начинает марш сюда. К Полтаве.

— Но, мой король… — Реншельд даже опешил. — это так далеко.

— Плевать! Пусть выступает немедленно.

— Но, мой король. При таких расстояниях, нет ли опасности, что его постигнет такая же неудача, что произошла с корпусом Левенгаупта? — фельдмаршал не знал, как и уговорить Карла.

— Стенбок не Левенгаупт! — вздернув подбородок, изрек король, не считаясь с присутствием в палатке опального генерала. Левенгаупту оставалось лишь опустить голову и молча проглотить оскорбление.

* * *

Но и русским тянуть боле нельзя было. Храбрый комендант Полтавы Келлин перебросил к русским позициям пустое ядро с письмом о том, что гарнизон сможет продержаться не более двух недель.

19 июля русская армия перешла Ворсклу и стала укрепленным лагерем севернее Полтавы возле деревни Семеновки на обширной поляне. Фланги уперлись в болотистые речные берега. Четыре дня простояли здесь, потом сдвинулись ближе к Полтаве и заняли то поле, куда следовало выманить шведов. Прямо перед фронтом лежала равнина, за ней, верстах в двух, темнел Будищинский лес. Справа тянулась гряда холмов, за которыми спряталась деревушка. Слева, отклоняясь к югу от лагеря, высился Яловецкий лес. Шведы должны были появиться только отсюда — в промежутке между лесами. Петр приказал возвести шесть редутов, преграждающих путь наступающего противника. Еще четыре редута были выстроены перепендикулярно. Русская армия спокойно встала на свои позиции. В ночь накануне сражения редуты заняли два пехотных батальона, за ними расположились драгуны. Остальная армия находилась в укрепленном лагере. Артиллерия разместилась, как в лагере, так и в перпендикулярных редутах.

— Задача выманить шведов на укрепленную позицию! — так обрисовал план боя Петр. — Отправить к Карлу перебежчика. Пусть короля тем разозлит, что де мы будем атаковать его 29 июля, в день моих тезоименин.

Напрасно генералы всем хором уговаривали короля отказаться от сражения. Но Карл был непреклонен:

— Даже если Господь пошлет мне одного из своих ангелов, чтоб вразумить меня следовать вашим советам, я не буду Его слушать. — Отвечал он с вечной усмешкой. Мы атакуем сегодня ночью.

Наступало 27 июля 1709 года. День Полтавы. Поздно вечером к русским перебежал солдат. При допросе он показал, что шведы получили приказ начинать сегодня ночью.

— Поднимать полки! — приказал Петр. Позиции занимали спокойно, без суеты. Когда все выстроились, перед драгунами проехал сам царь.

Андрей Сафонов стоял со своим полком за вторым редутом на правом фланге. Он видел, как Петр, приподнялся в стременах, он услышал его голос:

— Вы видели сами, как дерзкие неприятели храмы наши Божьи оскверняли, попирали ногами святыни, коих и зреть недостойны, ругали обряды наши святые, смеялись над верой истинной. Кичливый их король расписал своему войску квартиры в Москве, генерала своего Шпера пожаловал в губернаторы, а Отечество наше разделил на малые княжества. Он хочет ввести еретичекую веру и истребить нас. Оставим ли такие ругательства и презрение без отмщения? — Сафонов вмете о всеми драгунами вытягивал шею, стараясь лучше рассмотреть Петра. Услышав его последние слова, все возмущенно загудели.

— Да не будет этого! — выкрикнул Петр, гарцуя на прекрасном жеребце.

— Арабский, — с видом знатока отозвался МакКорин, не сводя восхищенных глаз ни с царя, ни с его лошади.

— Их король прозорливый — продолжил Петр, — не постыдился позвать себе в сикурс извечного врага нашего крымского хана, а также подлого изменщика Мазепу с его воровскими казаками. Но его расчеты не удались. Войска шведские изнурены и потеряли веру в себя. Остается — заключил он, — довершить вам победу над ними. Порадейте же! Вера, Церковь и Отечество от вас этого требуют. — и царь поскакал мимо строя драгун, сопровождаемый одобрительным гулом.

* * *

Уже поздно ночью, в полной темноте, короля пронесли через шведский компанент. С высоты носилок, он говорил солдатам:

— Враг опасен и жесток. Будьте же и вы беспощадны, мои славные шведы. Сегодня мы должны забыть о жалости к побежденным. Знаю, у вас нет хлеба. Но обещаю, мы сегодня хорошо пообедаем в русском лагере.

В два часа ночи шведы двинулись от своего лагеря в боевом порядке. Четыре пехотных колонны, за ними кавалерия в шести, забирая вправо, начали огибать Яловецкий лес. Завидев русские редуты шведы ускорили шаг и почти бегом устремились вперед держа равнение в колоннах. Светало.

— Начинайте, Росс — скомандовал Карл, которого везли на специальных носилках, закрепленных между двух лошадей.

Удар шведского правого фланга был страшен. Два редута оказались взятыми молниеносно. Однако потери были ощутимыми, нужна была передышка, и перед третьим редутом шведская пехота остановилась.

— Реншельд, кавалерию вперед! — Карл приподнялся в носилках и жадно всматривался в битву.

Вперед пошла лучшая конница Европы, взрывая землю копытами, взметая клочья дерна и песок. Как писал очевидец, шведы «с фурией» ринулись вперед. Вступила на рысях в дело и русская кавалерия. В пыли и в ржанье лошадей рассыпался тусклый блеск палашей. Все перемешалось. Рубились насмерть. Хрипели и давили друг друга лошадьми.

Отхлынула шведская конница не в силах выдержать напор драгунских полков.

— Кавалерия отошла, мой король. Им не удалось сокрушить русских. — доложился Реншельд.

— Помогите же им пехотой, черт возьми! — неистовал Карл.

Снова двинулась вперед инфантерия. Несколько мощных залпов расстроили ряды драгун. И Петр приказал отступить. Драгунские эскадроны отошли за холмы и встали у Семеновки.

— Росс, Шлиппенбах, возьмите снова эти два чертовых редута.

Правая колонна шведов вместе с генералом Россом бросились штурмовать левофланговые редуты. Сюда был переброшен Меньшиков с пятью батальонами пехоты и пять драгунских полков. И…Росс оказался отрезан от основной армии. Его загнали в болота Ялонецкого леса. Напрасно генерал пытался образовать оборону, чуть зацепиться за опушку — его штыками выбивают, чуть укрепятся на холме — кавалерия сгоняет. Часть шведских батальонов, завязнув в трясине, положила оружие. Сдались и Шлиппенбах с Роос. Еще кому-то удалось пробраться по кочкам и бежать к осадным траншеям Полтавы.

Но Карл не видел, что произошло с Россом. Он вскричал: Вперед! — и заставил нести себя в войска. Шведы вышли из-за линии русских редутов. Взошло солнце.

— Ого! — восторженно отозвался Петр, — я вижу ни одно ядро наших пушек не пропадет даром. Пали, ребята! — И огонь открыли все 72 русские пушки. И с фронта и с фланга с тех самых дополнительных редутов. Случалось, что ядро, ворвавшись в строй, калечило насмерть десяток, а то и два шведов.

— Тратьте ядра без скупости! Копить не будем — бешено хохотал Петр, упиваясь страшной картиной.

Шведы дрогнули и побежали в лощину перед Будищинским лесов. Над полем битвы вдруг наступило затишье. Не может человек быть столько времени в аду. Надо хоть кровь стереть.

— Что происходит, Реншельд? — Карл крутился в носилках, тщась рассмотреть картину боя. Все поле закрывал густой дым. Наконец, он стал рассеиваться и Карл увидел … собственную отступившую пехоту.

— Туда! Начнем сначала. — указал король на Будищинский лес. Послушные драбанты личного конвоя повезли Карла к войскам. Полки приводили в порядок свои потрепанные шеренги.

— Это я ваш король! — кричал Карл из носилок. — Я не узнаю своих славных шведов! Перед вами варвары, так разорвите их! Я сам поведу вас вперед.

Петр приказал выходить из лагеря и строится. Центр заняла пехота во главе с Шереметьевым. Один батальон в первой линии, другой во второй. Правый фланг — конница Боура, левый — Меньшикова, который закончив преследование шведов в Яловецком лесу, вернулся к армии. Артиллерия встала по всему фронту перед боевым порядком. Царь снова пролетел на своем белом коне и прокричал:

— Воины! Вот и пришел час, который решит судьбу Отечества. И так не должны вы помышлять, что сражаетесь за Петра, но за государство Петру врученное, за Отечество… Не должна вас также смущать слава неприятеля, яко непобедимого, которой ложь вы сами своими победами над ним доказывали… А о Петре ведайте, что ему жизнь не дорога, только бы жила Россия в блаженстве и славе благосостояния вашего!

И снова две армии кинулись вновь друг на друга, чтобы в жестоком и беспощадном бою решить исход не только сражения, но и всей войны. Артиллерия русских открыла огонь сперва ядрами, затем, подпустив шведов на тридцать саженей, в упор ударила картечь, сметая целые шеренги. Были убиты обе лошади, носившие короля.

— Коня! — вскричал Карл и, превозмогая боль, поднялся в седло. — Вперед!

Присутствие короля на правом фланге сделало свою дело. Они прорвали и откинули первую русскую линию. Был смят и отброшен батальона Новгородского полка. Петр помчался немедленно туда и сам повел вперед второй батальон новгородцев:

— Робята! Валяй за мной! Пошли с Богом! — склонив штыки, новгородцы стали с лязгом разбрасывать шведов. — Быстрей робяты! Дави их! — неистовал Петр.

Пуля пробила царю шляпу, еще одна попала в седло, а третья ударил о крест с мощами афонскими, хранимый Петром на груди. — Бей, а после стой крепко! Кто с места двинется, тому сам башку оторву!

Накатилась волна шведов, отхлынула окровавленная, пошла снова вперед, откатилась.

— Шведы, вперед! — ревел обезумевший Карл. Но уже начиналась агония. Разбегались все. Карлу захотелось плакать. Он смотрел невидящим взором, как разваливалась армия. Его армия, превратившаяся в какие-то окровавленные ошметки. Кавалерия еле передвигала ноги, мотая окровавленными гривами, лошади уносили всадников прочь. Людской поток бурлил вокруг короля, как весенний водоворот. Карл даже не заметил, как пуля сорвала с него шляпу. Кто-то вокруг суетился, хватал за поводья. Прилетело русское ядро и ударило в грудь коню. Падающего короля подхватили на руки и посадили на другую лошадь.

Поражение было полным! Русские рубили направо и налево, знамена набирали охапками, брали в плен целые батальоны. Сдавались все — солдаты, офицеры и генералы. Напрасно Левенгаупт кричал каролинам:

— Смотрите! Именем Господа! Смотрите! Вот ваш король! Назад мерзавцы!

Все было впустую. Великая армия разбегалась.

Карла засунули в карету и помчались вниз по Ворскле. Но через час бешенной скачки у кареты отлетело колесо, и короля опять пересадили в седло. К несчастью еще и заблудились в лесу. На утро вышли к Сенджарам (35 верст от Полтавы). Измученному Карлу сделали перевязку. Он заснул. Но ненадолго. Получили известие, что погоня настигает.

— Русские гонятся за нами, ваше величество. — будил его Левенгаупт. — прикажите следовать дальше.

— Делайте, что хотите — у Карла не было сил.

У переправы вдруг встрепенулся:

— Пусть только увидят мои солдаты, они будут сражаться также храбро, как и прежде.

— Нет. — молвил Гилленброк, — если неприятель явиться, то многие солдаты или положат оружие или бросятся в воду, чтобы спасти свою честь.

— Где Реншельд?

— В плену, мой король.

— Где Росс?

— В плену, мой король.

— Шлиппенбах?

— Шпер?

— Пипер?

— Стакельберг?

— Гамильтон?

— Все или в плену или погибли, мой король. — Левенгаупт склонил голову.

— Я не покину своих солдат! Я погибну вместе с ними! — вскричал Карл.

Левенгаупт встал на колени:

— Король, дозвольте спасти вас, пока еще возможно. Если русские придут они всех нас истребят или возьмут в плен. Умоляю вас. — Остальные последовали его примеру и встали на колени.

— Хорошо, — согласился король после долгого раздумья. — Левенгаупт, — генерал поднялся с колен, — вы останетесь здесь и спасете армию. Уведите ее в татарские степи. Крыский Хан вассал нашего друга султана. Он вам поможет.

— Поспешите, король. Мазепа уже на той стороне с казаками. Они доведут вас до турецких владений.

Это был конец великой армии и короля-солдата.

Глава 22 Горе побежденным

Сафонов потом часто вспоминал эту бешеную рубку в самом начале боя. Шведы захватили два крайних редута, и бросили вперед свою кавалерию. Неслись эскадроны железные, спаенные, страшен был удар их. Когда-то! А ныне и русские кой чему научились. На рысях вымахали навстречу. И сшиблись две массы конские, блеском палашей мерцающие. Силен был удар, токмо русских-то много больше было, вот и откатились назад шведы, оставляя на поле, копытами перепаханном, своих мертвых, да раненых, что силились встать, руки протягивали, стонали громко, помощи просили. Вперед рванулась лавина русская, кости переламывая несчастным, черепа дробя подковами тяжелыми. Остро пахло землей, кровью парной, да потом лошадиным. Конница шведская за инфантерией спряталась, а та подпустила поближе драгун русских и в упор, тремя шеренгами выпалила. Многих снесло тогда с седел. Командира их Нащокина ранило, да и шотландец МакКорин поймал таки свою пулю. А Сафонову ничего. Ни царапинки!

— Уйти на фланг правый! — приказ поступил. — К Семеновке!

Там еще перед боем казаки стояли малороссийские, гетмана нового Скоропадского. Ему приказали маневр широкий совершить и выйти в тыл к шведам — обойти лес Будищенский.

Снова сошли обе армии в схватке жестокой. Только здесь за артиллерией слово было главное. Не любил Карл использовать пушки в бою полевом. Всего четыре против семидесяти двух русских у него было, остальные в лагере. Всегда на быстроту и натиск рассчитывал. До сей поры у него получалось. А ныне, выкосило картечью шеренги шведские стройные. Когда на глазах твоих рвет в клочья сразу десяток товарищей, когда валится замертво вся шеренга впереди бегущая, то и сам понимаешь, что следующий залп в твою грудь придется. Ноги сами ход замедляют, голова назад поворачивается, а за ней и туловище норовит от свинца смертельного увернуть.

Дрогнули шведы, дрогнули, и побежали. И напрасно пытались остановить их. В лес, за деревья, скорей от огня губительного. От артиллерии спрятаться можно, а вот от конницы русской хуже. Вылетели снова полки драгунские, пластали палашами тяжелыми по спинам, по головам разбегающихся шведов.

— Ну що, хлопцы? — в стременах поднялся полковник Стародубовский, а ныне гетман Иван Скоропадский, — постоим за веру Православную? Помрем смертью честной, козацкой?

— За тобою, пане полковнику! За тобою, пане гетману! — откликнулись козаки.

— А коли за мною, так за мною! — сказал Скоропадский, шапку поглубже надвигая, чтоб не потерять на скаку, зыркнул на Козаков, — А ну, гайда, хлопцы! — и вслед за тем ударил коня, и потянулись за ним полки козацкие — Стародубовский, Богуславский, Чигиринский, Переяславский и другие. К лагерю шведскому поскакали. А там козаки другие засели — запорожцы с мазепиными. Сперва пушками удачно высадили по наступающим. Многие с конями вместе рухнули наземь. А после сошлась в поединке сабельном сила козацкая. Не по одному теперь взвоет старая мать, не одна останется вдова в Немирове, Глухове, Чернигове, Стародубе и других городах. Люто рубились козаки. Одни за Украйну и другие за нее же. Одолели козаки Скоропадского запорожцев и мазеповцев. Повскакали те на коней своих быстрых, и наутек, за Днепр побежали.

Драгун и пехоту собрали на поле Полтавском. В круг поставили. Петр выехал в центр, шпагой отсалютовал:

— Сыны Отечества, чада мои возлюбленные! Потом трудов моих родил вас. Без вас государству, как телу без души, жить невозможно. Вы, имея любовь к Богу, к вере православной, к Отечеству, славе и ко мне, не щадили живота своего и на тысячу смертей устремлялись небоязненно. Храбрые дела ваши никогда не будут забвенны у потомков!

Потом долго хоронили павших. Тысяча триста сорок пять тел легло в одну могилу. Царь приказал холм над ней высокий насыпать и самолично крест водрузил. Трижды поклонился и произнес речь прощальную:

— Вы увенчались страдальческим венцом, вы стоите перед престолом Царя Небесного, поборайте-же молитвами вашими правому оружию моему, поднятому на благо Отечества!

Курган этот прозван был «Шведской могилой»[35] Вечером полк Сафонова с другими драгунскими пошел в погоню за шведами. К утру 1-го июля вышли к Переволочной. На берегу лежали изможденные шведы. Переправляться было не на чем. Пожгли все русские. Еле-еле короля на ту сторону переправили.

Левенгаупт, оставшийся старшим над войском вступил в переговоры с русскими. Время тянуть надобно было — королю дать возможность уйти подале. Собрал всех офицеров:

— Что будем делать господа?

Все глаза прятали, отворачивались. Кто-то поднял голову, бросил слова тяжкие, как камни, но верные:

— Генерал! Порядок в полках потерян. Никто не повинуется. Половина спать легла обессиленная и израненная, кто-то переправу пытается отыскать. Но тщетно. Все лодки сожжены, плоты рубить не из чего.

— Понятно! Значит, капитуляция. — вздохнул тяжко.

Сдалось пять тысяч пехоты, девять тысяч конницы, из них половина пораненные.

Узнав, что Карл ускользнул с Мазепой, Петр тут же приказал отправить за ними погоню. Вперед пошли полки Ярославский и Тверской.

— Идти с Божьей помощью за Днепр, поспешно и днем и ночью, несмотря ни на какие трудности догнать короля. Буде же Ьог поможет, тогда его взять и привести, обходиться с ним, яко с монархом, честно и учтиво. Ежели при нем будет изменник Мазепа, и его взять, везти под крепким караулом, и смотреть, чтоб не умертвил себя.

Только отъехали, менее половины пути до Кременчуга прошли, (эх, бестолковость русская!), догоняет их ординарец генерала Боура, подпрапорщик Московского полка, Герасим Рогозин, дескать поворачивать надобно. Встали. Пока перепроверяли, то да сё. Выяснилось — ошибочно послали подпрапорщика! А время-то идет. Король все удаляется и удаляется. Метнулись к Кременчугу — переправляться не на чем. Еще два дня потеряли. Провианта нет, кормов нет. Лошади худые. Куда тут за Карлом гоняться.

* * *

Фредберг уцелел в бою. Ловкость змеиная спасла. Выскользнул из рубки, яко уж. И ни пуля, ни заряд картечный его не взяли. В лесу сперва притаился, до вечера обождал, а там, в темноте ночи украинской, к шведам выбрался. Под Переволочной сыскал десяток головорезов своих, а те уж расстарались — лодку нашли. Утлая, но перекрестившись, переплыть можно попробовать. Бросили армию, сели в челн, и поплыли, лошадей за поводья придерживая. На том берегу короля догнали. К нему пристали.

Скакали подолгу. Ночевали прямо в поле. Нарвут травы, уложат короля на пахучее пряное ложе. И сами вокруг заваливаются. Карл метался, часто вскакивал, но пронзенный острой болью, валился обратно. Иногда плакал. Сквозь рыданье доносилось:

— Реншельд! Реншельд! Почему они отступили?

Эти ночи приближали его старость. С первыми лучами солнца, каждое утро, спутники Карла поражались все большей переменой в облике короля. Скулы Карла вытянулись, оспины, память о детской болезни, резко и отчетливо проступили на щеках, кожа ссохлась, глаза ввалились и затравлено смотрели, выделяясь огоньками посреди темных кругов.

Король постоянно молился. Что-то шептали обветренные пересохшие губы.

О чем думал Карл? О чем молился? О несправедливости судьбы? Ведь испытывал он милость Божию, хранила она его все это время. Уверовал слишком. Вот и наказание!

Хмурился старый Мазепа. Не до королевства украинского было ныне. Шкуру б спасти. Козаков верных совсем мало осталось. В Туретчину надобно. Знал Мазепа, что не простит ему Петр измены, повсюду искать будет. Значит, мало осталось жить старому гетману. Черт его дернул, и с Матреной Кочубей связаться, и этому… — глянул неприязненно на Карла молящегося, … поверить. То ж мне, Александр Великий выискался. Мальчишка! Теперь вот молится. Что толку-то в молитве пустой, когда армия вся разбежалась. Мертвых-то не воскресишь. Полки где соберешь? В степи? Хорошо я деньги с собой прихватил. Турки золото любят. На то одна надежда и осталась. Пока золото буду им давать, ровно столько и проживу! А как кончиться, знать жить дале не буду![36]

Матрену-то гетман замуж выдал, за писаря своего Чуйкевича. Не жениться же самому на девке, у которой отца казнить приказал. Любовь любовью, а родительские чувства превысить могут. Подсыпет чего глядишь, аль ножиком ночью полоснет… Пусть уж Чуйкевич с ней…

Фредберг особо не задумывался о судьбе дальнейшей. Его высшая сила ведет по жизни. И коль угодно Ей было его хранить до сей поры, знать и дальше так будет. Перемахнем к туркам, а там видно будет.

* * *

Догнали таки шведов Ярославцы и Тверцы. Соединились с полком Корсуньским козацким, атаковали. Карл через Днестр переправлялся. Оставив с собой лишь несколько драбантов верных, да свиты немного, король ушел на тот берег. Остальным приказал задержать русских. Гетман ушел также со своими козаками. Осталось пять сотен шведов умирать за короля. Половину перебили, остальных в плен взяли.

* * *

Короля ждала торжественная встреча в Бендерах. Сам сераскир Юсуф-паша склонил толстую шею перед королем. То была воля Ахмеда III.

— Мой повелитель, тень Аллаха на земле, да продляться дни его во веки, повелел мне, слуге его ничтожному, встретить друга его, короля Карла и предоставить кров и заботу. — лилась речь по-восточному витиеватая.

— Почему мой друг султан Ахмед, не пришел мне на помощь в войне с царем Петром? — прервал сераскира король.

— На все воля Всевышнего ваше величество, мы лишь слуги его — уклонился от ответа Юсуф-паша.

Ахмед III не собирался пока вступать в войну с гяурами. Ему не нужна была победа шведов. Султан сам зарился на польские и украинские земли, которые топтала до сей поры армия шведов. Чем слабее противники, тем лучше! Так угодно султану, а значит и Аллаху.

Карл заметно успокоился, оказавшись в безопасности. И если б не рана, он бы немедля отправился в Стамбул убеждать султана в необходимости продолжить войну, но уже силами турок. Поражение под Полтавой ему уже не казалось трагедией — так, недоразумение. Сидя в Бендерах, он получил известие о смерти сестры Хедвиги-Софии и сильно расстроился. О поражении он писал другой сестре Ульрике-Элеоноре:

— У меня все прошло хорошо. И только совсем недавно случилось по причине одного события несчастье, и армия понесла урон, что я надеюсь, вскоре будет исправлено!

* * *

Фредберг попался в плен в бою на берегу Днестра. Повязали его вместе со всеми. А тут и встреча произошла долгожданная. С Сафоновым. Разглядел его капитан в толпе пленных.

— Ах, ты гад! — рука сама потянулась. Со звоном шпага вылетела из ножен.

А тот усмехался:

— Один на раненного нападал, другой на связанного… Вы что, все такие смелые?

— А ну отставить! — голос громкий раздался сзади. — Кто пленного убивать собрался? Генерал-майор князь Григорий Волконский подъехал, шеф полка их бывший, а ныне командир бригады, что короля преследовала, — Ты что, капитан? Порядку не знаешь?

Лязгнув, загнал клинок обратно Сафонов.

— То изменник и перебежчик Фредберг, ваше сиятельство, — пояснил. — В нашем полку служил когда-то. По делу государеву проходит, аки шпион.

— В нашем полку? — изумился Волконский, — Вот нехристь! Шпион, значит?

— Я подданный его величества короля шведского! Полковник полка драгунского. — гордо вскинув голову произнес Фредберг, — по тому надлежит обращаться со мной яко с офицером.

— Он не только шпион, ваше сиятельство, он и душегуб, изувер, каких мало. Самолично видел, как женщину беззащитную пытал страшно. О нем в приказе Преображенском поручик Толстой ведает. — вспомнил вдруг и пояснил князю Андрей.

Упоминание о приказе страшном впечатлило Волконского:

— Значит дело и в правду государево. Вот пускай они им и занимаются. — решил князь. — Оного полковника взять в караул строгий и глаз не спускать. Живым довести.

Так и вернулись к Решетиловке, где армия отдыхала после сражения тяжелого. От Полтавы отошли, «ради духу от мертвых тел, стоять было невозможно». Царь с пленными тешился. Приказал снарядить два батальона шведских пехотинцев, тако же и два эскадрона конницы. Разыграли сражение перед ним потешное. Интересно было Петру, как воевали шведы, рассматривал внимательно приемы их, построение. Хвалил.

Генералитету шведскому пир устроил. Сам заздравную чашу поднял:

— Давеча брат мой король Карл я слышал просил вас в шатры на обед, вот вы по обещанию ко мне и прибыли, а Карл вместе с вами не пришел, в чем пароль свой нарушил. Я весьма его ожидал!

Пипер, оправдываясь, отвечал, что, дескать, давно он королю советовал мир заключить.

— Мир мне паче всех побед, любезный граф, — посерьезнев, ответил Петр.

Двадцать три тысячи пленных скопилось в окрестностях Полтавы. Из них всего около четырех тысяч увидят свою родину. От многих полков, что начали войну вместе с Карлом XII, вернулось лишь по десятку человек. И то нескоро! Последний пленный, Ганс Аппельман, вернулся в Швецию в 1745 году, через 36 лет плена!

Всех пленных приказано было гнать в Россию. Сначала к Севску и далее. По городам и весям бескрайним. До отправления, казнили всех перебежчиков и изменников. На кол посадили прилюдно. Такая участь постигла бригадира Мюленфельса, что оставил тогда мост возле Гродно шведам, а после и сам к ним переметнулся, также кончил свои дни и Фредберг. Настигла кара таки, за все деяния его ужасные.

Пленных так было много, что пришлось партии драгун снаряжать достойные для их конвоирования. В одну такую и Андрей напросился, как прослышал про Севск.

— К матушке, глядишь, заскочу. Может, что про Наташу узнаю. — сразу подумалось.

Потянулись в глубь России колонны бесконечные, а по бокам конные маячат. Охраняют.

Глава 23 На дорогах брянских

Так и привез Суздальцев Наташу в Карачев. По пути все обхаживал, ни на шаг не отходил, всю дорогу обратную почитай пехом прошел, с телегой рядом. Полюбилась она ему с первого взгляда.

— Аннушка! — Ласково называл.

Наташа молчала сперва. Горе свое переживала. Не обращала внимания никакого на офицера, что рядом шел. Везут куда-то, на смерть ли, в темницу, все едино. Как представит себе, что с родителями стало, так аж в глазах темнеет. Отвернется от всех, уткнется лицом в сено пахучее, коим телега устлана, и лежит неподвижно. Но время все лечит. И боль уходит. Нет, не исчезает, а в глубины души спускается. На второй день прислушиваться стала. Почему зовут ее Анной? Догадалась, что грамотку ту с собой взяла, когда в храм созывали. Нашли видно. За Арсеньеву ее принимают. Да и пусть! Анна, так Анна.

— Аннушка — позвал опять офицер. Посмотрела на него:

— Молодой. Как Андрюша милый. Господи, где он-то, любимый мой. Знал бы, что со мной приключилось. — И не выдержала, разрыдалась. Билась головой, в сено зарывалась поглубже.

— Ну и поплачь, поплачь, милая — шептал офицер, плечи девичьи вздрагивающие поглаживая. — Слава Богу, отошла. А то все молчала окаменевшая. Поплачь. Легче станет.

И правда, легче стало. Вышло горе-то в слезах чистых. Боль осталась. Повернулась к офицеру. Всхлипывала еще.

— Кто вы? Откудова? — произнесла тихо.

— Из Карачева мы, — пояснил. — Рота драгунская гарнизонная. А я начальствую над ней. Петр зовут меня. Суздальцев, значит. Капитан я драгунский.

— Что ж со мной-то теперь будет? — то ли спросила, то ли просто сказала Наташа.

— О том и поговорить хотел. — зашептал Суздальцев к ней склонившись. Не услыхал бы кто.

— Приказ имею всех раскольников в Карачев, к воеводе Михееву доставить. А где они? Одна ты осталась. Михеев глуповат, все вины на них возложить решил.

— Какие вины-то? — вздохнула Наташа.

— Да все вешает. И разбои, и грабежи в округе.

— Чудно слышать это. Мы…, - запнулась, вспомнив кончину родителей. Слеза накатилась, губы задрожали, — мы тихо жили, — справилась с волнением, — не трогали никого, пахали, сеяли, молились Богу.

— Знаю. — сокрушенно помотал головой капитан, — токмо воеводе нашему не объяснишь. Ему подавай разбойников словленных. И все тут.

— Ну вот и везите меня. — усмехнулась горько Наташа. — Сойду за разбойника?

— Не хочу я! — отвернулся Суздальцев. Складка на лбу пролегла глубокая.

— Что так? — спросила безразлично.

— Да мила ты мне, девица! — повернулся к ней пылко, глянул сердечно. — Не могу я отдавать тебя в лапы воеводские. Схоронить хочу! Послушай, Аннушка, выдам я тебя за дочь дворянскую, обманом раскольниками в полон взятую. Мы-то тебя освободили. И бумага у тебя имеется. Вот — протянул ту самую, — в руке ты держала, когда вынес я тебя. Схоронил, чтоб не потерять-то.

Взяла ее Наташа.

— Грех это. По всему грех. И к родителям моим покойным, и миру всему, что с ними… — не договорила, перебил.

— Грех, во спасение души православной и праведной, то не грех. — зашептал горячо, дыханьем своим обжигая.

— И как же жить-то я буду? — посмотрела глазами своими синими пристально. Потонул в них Петр.

— У меня поживешь, Аннушка. Сестрой моей будешь. А коли не мерзок тебе покажусь, вдруг полюбить меня сможешь. А мне ты люба очень! — Смутился капитан. Отошел в сторону. — Подумай — крикнул.

Подумала Наташа.

— Человек-то он хороший. Видно сразу. Сердце у него доброе. Спасает меня, а сам видно рискует сильно. А что дело такое сполнял, так служба царская. Может и мой Андрюша спасет вот также душу нуждающуюся. Поживу у него, податься-то некуда. В Семеновку, к матушке Андрюшиной или к бабке Авдотье, нельзя. Признают сразу. Знать, судьба мне под личиной чужой жить. Господи, как Андрюшу-то мне сыскать. Жив ли, милый? — и отогнала мысль глупую. — Кыш! Жив, как Бог есть, жив.

И Суздальцеву:

— Согласна я. Спасибо за кров твой, добрый человек. Токмо, прошу, не неволь меня.

— Что ты, Аннушка! — растрогался Петр, — да я, да… эх. А ну, по коням, драгуны, — побежал к ним, — поторапливаемся.

Так и доложил Михееву. Мол, все угорели, удалось нам лишь дочь дворянскую освободить, что разбойники у себя силою удерживали.

— Силою? — сощурился подозрительно воевода. — А бумаги при ней были?

— И были и есть. Сам читал. Столбовая она, из Арсеньевых, Сергия дочь, Анной нареченная. — отвечал спокойно. Даже на иконы глянул, перекрестился для убедительности. — Бог простит!

— Ну-у-у — протянул воевода. — Тогда ладно. — успокоился. — А ныне где, та девица обретает?

— У меня в избе. — в глаза смотрел прямо. — Плоха она. Угорела сильна. Грудная жаба мучает. — придумал, верней вспомнил, лекарь их полковой говорил так, — Пусть оклемается.

— Арсеньевы… — задумался воевода. — Вроде б припоминаю таких. В столбцах видел. — добавил важно. — Ну да будем считать, капитан, шайкой одной менее стало. Так и отпишем в Брянск. Скажи своему писарю знатному, пущай кренделями расписными выводит. Покрасившее. Ступай, с Богом!

Ушел капитан, а воевода задумался, довольный:

— Эх, и повезло мне с Суздальцевым. Скольких воров уже изловил. Строптив, стервец, но надежен. Такой не подведет под монастырь. А с девкой… да шут с ней.

Так и поселилась Наташа у Суздальцева. Он в одной светелке, она в другой. В горнице коротали вечера зимние длинные. Наташа пряла потихоньку, а Петр сидел ей любовался.

— Не смущай ты меня — говорила иногда ему. Вздыхал Петр, поднимался, уходил. То драгун своих проведать, то просто воздуха морозного вздохнуть. После опять возвращался. И все повторялось. Так и жили. Как брат с сестрой. Завел раз Суздальцев речь, да оборвала его Наташа:

— Обещал ты! Другой люб мне, Петр. Его жду, не дождусь. Кабы ты был на его месте, нечто не верил бы мне? — взмолилась. Ничего не сказал Суздальцев, даже расспрашивать не стал. Понял все и так.

Раз выскочил в сени, на писаря своего налетел.

— Подслушиваешь? — за грудки схватил тщедушного Антипку.

— Ни в мыслях. — испугалась душа чернильная. — Случаем я здесь. Бумагу, пришел спросить, как справить правильно.

— Днем надобно спрашивать! — грозно ответил, отпустил писаря. — А не ночью без дела шляться. — добавил. — Вынюхивает, сволочь. — подумал. — Эх, воеводе сплавить его желательно, да грамотных боле нет в роте. Заменить некем. — И забыл.

По весне вновь разбойники объявились. Снова драгуны в сыск уходили. Рыскали по дорогам лесным. Неуловимы были воры. Как сквозь землю проваливались. Там помещицу одну разорили, людишек ее побили до смерти, саму замучили. Тут казака словили, повесили. В другом месте купца пограбили и жизни лишили. Страшные дела творили.

С ног сбились драгуны, копыта лошадиные стоптали. Все бестолку. Жаловался Суздальцев Наташе:

— Уж ума не приложу как словить-то супостатов, лиходеев этих!

Сами попались! Зверством своим так опостылили жителям, что прискакал ночью крестьянин:

— Сил нет, барин! — в ноги упал Суздальцеву, — всю деревню нашу пожгли, христьян побили, девок и баб бесчестили. Хуже басурман поганых. Пьют ныне!

— Далеко? — Петр легко в седло себя вбросил, будто и не было раны тяжелой.

— Верст пять будет, — торопливо пояснял крестьянин, за стремя хватаясь, — деревня наша Бабинка, была, — заплакал.

— Не реви! — приказал, — давай на конь, дорогу показывай. Эй, драгуны, — к роте повернулся уже в строю ожидавшей, — коней не жалеть. Пошли, и загрохотали копыта по бревнами, устилавшим улицу главную.

Рысью шли во тьму ночную. И торопить не надобно, сами все понимали, потому отставших не было. Злоба вела вперед. В деревню под утро ворвались, и искать не пришлось — одна изба целая осталась, все прочие дымились головешками развалившимися. В ней и спали воры. Спросонья, да спьяну, почти и не сопротивлялись. Пяток зарубили на месте, кто за сабли схватиться успел, остальных повязали. Один выделялся. Статью, бородой черной по уши заросший, ноздрями рваными, взглядом прожигал ненавидящим. А на морде «КАТ» выжжено.

— Вожак! — определил Суздальцев. Подъехал поближе.

— Не напирай! — зло отозвался каторжный, от коня отворачиваясь.

— По морде видно бывалый вор? — спросил Петр. — Не отучили видать душегубствовать?

— Я не вор! — огрызнулся клейменый.

— А кто ж ты будешь? — усмехнулся недобро.

— Купец вещей запропалых. — вызывающе глянул из-под бровей заросших.

— Купец, — повторил Суздальцев, — купцы душегубством не промышляют.

— Хватит попусту молоть, давай качалку мастери, опричник царский. — мужик смотрел бесстрашно. — Погуляли и будя! Зажились мы на свете белом.

— Я не опричник, сволочь рваная, я слуга государев, — грудью лошадиной наехал на варнака капитан, — а что зажился ты, то правда. Только не я казнить тебя буду, а они — показал на крестьян спасшихся. С десяток их было, кто в лес успел сбежать. Пару баб с ними, ребятишки. — Они тебе судьи. Эй, берите его!

Крестьянам повторять не пришлось. Молча две березы к земле пригнули верхушками, привязали каторжного, и … только треснули стволы, распрямились и разорвали пополам разбойника. Остальных драгуны повесили.

— Ну, прощайте! — капитан развернул коня в сторону города.

— Храни вас, Господь, барин. Должники мы твои. — кланялись ему во след уцелевшие жители. Потянулись драгуны, увозя с собой телегу с награбленным, что у воров захватили.


— Ну молодец, ну потешил воеводу! — радовался Михеев, — Сколь же душ христьянских погубили супостаты энти?

— Бес счета! — отвечал Суздальцев.

— Всех порешили? — дотошно спрашивал воевода.

— Всех. Вожака я крестьянам отдал. Они его деревьями разорвали, остальных мы вздернули.

— Собакам и смерть собачья! Ну порадовал ты меня, Суздальцев. Дай обниму сердечно. Царю писать буду про тебя. Где ж еще такого слугу государева сыщешь. А барахлишка при тех ворах много было? — вдруг спросил хитро прищурившись.

— Было! — честно сказал капитан. — Привезли. Ныне писарю поручил все учесть, а после тебе, воевода, целиком и представим.

— Вот и хорошо! — еще боле обрадовался Михеев. Аж руки потер, прибыток чуя.


Вернулся Петр к Наташе. А та, с денщиком Абдулкой, расстаралась, обед вкусный приготовила. Потчевать усадила. Сама вся суетилась, подавала, убирала.

— Да, присядь, хоть на минуточку со мной, Аннушка. — Села напротив, рукой щечку подперла. Улыбалась. Глаза прикрыла. Андрея на месте Суздальцева представила. Вот так бы и ждала его всегда, так бы и встречала.

— Радуешься? — спросил Петр. Глаза открыла, синевой ему блеснула.

— Конечно, радуюсь, Петя. Живой вернулся. Душегубов поймали.

— Эх, Аннушка…

— Не надо, Петечка. — взмолилась. — Все знаю, что сказать хочешь. Вот посмотри, — и платочек достала, развернула, — вот храню, на память о любимом своем.

— Так это ж — взгляд Суздальцева в вензель на платке вышитом впился, — это ж Андрея Сафонова, друга моего лучшего, платок. Откуда он у тебя? — уставился, не понимая.

— Так, Андрюша, твой друг? — пришла очередь Наташи удивляться.

— Да! А ты… ты, Наташа?


Писарь Антип Семенов завершал учет вещей у разбойников забранных. Не удержался, прикарманил немного золотишка, перстенечков там пару, сережки одни, цепочку золотую. Все едино воевода отберет. А так, хоть себя возблагодарю, за работу аккуратную. Завершив писанину, потянулся сладко, золотишко грело, за пазухой спрятанное.

— Пойду капитану бумагу отдам. — подумал. И к двери в горницу, приоткрыл чуток, да прислушался.

— Никакая я не дочь дворянская, родители мои старой веры придерживались, в скиту мы жили, там они и остались, сам ведаешь. — слышал Семенов голос Анны.

— Подожди-ка — голос Суздальцева раздался. Показалось капитану, что дверь скрипнула. Встал осторожно, приблизился, да как распахнет. И по лбу Антипу!

— А, сволочь, подслушиваешь! — взъярился Петр, за грудки, ка-ак дернет, а мешочек-то заветный оторвался и на пол. Золотишко-то высыпалось. Отшвырнул капитан писаря, тот кубарем под лавку и покатился. — Это что еще? — на перстни, да сережки уставился. Понял, откуда взялись:

— Ах ты пес поганый, — головой покачал Суздальцев, — ты ж не лучше душегубов тех. Абдулка! — гаркнул во весь голос.

— Здеся я, капитан, — влетел денщик.

— Давай двух драгун сюда. Вязать этого.

— Один нога здесь… — денщик уже был на улице, — Эй, Дергачев, Савельев, капитан кличет.

Вошли драгуны в избу, на писаря, под лавку забившегося, покосились.

— Берите его, братцы, вяжите. — приказал Суздальцев, — этот пес обокрасть хотел, вон — показал на пол, — с того, что у воров мы тех взяли, себе оставил.

— Вот, гад ползучий, а ну… — драгуны сгребли в охапку писаря, веревкой руки скрутили. — Куды его?

— Под замок покудова! — сказал, а сам задумался:

— Надо, чтоб Аннушка, тьфу, прости Господи, Наташа, схоронилась. Этот сучий сын слышал разговор, донести может. — О себе и не помышлял Петр, о Наташе, да друге своем. Вдруг, догадался. — Пущай, Абдулка, ее в деревню отвезет. В Бабинку! Мужики спрячут. Там и отсидится. Эх, напасть какая приключилась. — Так и сделал. Абдулка верный взял коней, Наташу, и потихоньку поскакали. К утру денщик вернулся:

— Все харашо, капитана, все Абдулка сделал. Мужики девку приняли, к бабам своим поселили. Тебе, капитан, сильно кланялись, сказали, пусть не тревожиться.

— Ну и слава Богу! Молчи только Абдулка, никому ни слова.

— Абдулка — могила. Рази можно? Капитан — хароший, девка — сильно харошая. Абдулка и не видел ничего. Христом али Магомедом клянусь! — развел руками лукаво.

Не сдал Суздальцев писаря Семенова в канцелярию воеводскую, на дворе приказал высечь плетьми. Заголили спину писарчука, как первый раз кнутом ожгли, так и проорал он «слово и дело государево». Поникли драгуны. На капитана оглянулись — мол, делать-то что? Вздохнул Суздальцев:

— Ведите сукиного сына в канцелярию воеводскую. — и подумал тоскливо, — как в воду глядел. Хорошо Наташу увезли.

Глава 24 Каждому назначен его день

Дошел Сафонов со шведами пленными до Севска. Встали в окрестностях города лагерем большим. Распределяли кого куда пошлют. Заминкой воспользовавшись, съездил Андрей в Семеновку. К матушке. Обняла старушка сына, поплакала от радости, что живой.

— А про Наташеньку твою ничего мне не ведомо, сынок. И где она может быть? Ума не приложу. Сказывали люди проходящие, там у Карачева неподалеку, скит обнаружили раскольничий. Говорят пожгли они себя сами, Господи помилуй, — перекрестилась.

Опустился на скамью Андрей, обессилев от известий таких.

— Нет, не может быть, матушка, не верю я! Где, говоришь, под Карачевым?

— Да сынок, сказывали там.

— В Карачеве Петр Суздальцев, друг мой служит. Писал он мне как-то. При гарнизоне тамошнем ротой драгунской командует. Может он, что знает? К нему, к нему надобно ехать, не мешкая. — Заторопился.

— Куда ж ты, сынок? — Мать забеспокоилась. — И не погостишь?

— Некогда матушка! После, после погостить приедем. С Наташей! — уже на скаку крикнул.

В лагерь вернулся, разузнал, кого из пленных через Карачев погонят. Напросился сопровождать их. Дозволили. Всю дорогу подгонял:

— Быстрее, быстрее!


Привели Семенова Антипку к воеводе.

— Это ты, что ль слово и дело прокричал? — грозно посмотрел на писаря Михеев.

— Я, князь-барин, — в ноги повалился душа чернильная. — На него вот! — головой кивнул в Суздальцева, руки-то связаны. — На капитана нашего.

Побледнел Петр, но волнения особого не выдал. Вот паскуда! — подумал.

— На капитана своего? — изумился воевода, глянул быстро на Суздальцева. — Ну пес, сказывай свое слово. Токмо помни, поганец, доносчику первый кнут! Коли соврал, смерть тебя ждет страшная тогда.

Затрясся весь от страха Семенов. Но делать-то нечего:

— Девка, что живет у него, никакая она не дворянская дочь, а из раскольников, что в скиту том сожженном жили. И не похищали те воры ее, а с родителями она там жила. — бормотал чуть слышно.

— Откуда тебе ведомо сие, пес? — воевода взглядом впился.

— Самолично слыхал, как капитан с ней об этом переговаривался. Ой, не бейте меня, дяденька. — заплакал, забился на полу.

— Уберите — рукой показал брезгливо воевода. — в застенок его. Там допросим.

Унесли Семенова стражники, от страха совсем обессилевшего.

— Ну и что скажешь, капитан. — к Суздальцеву теперь повернулся воевода. — Слыхал, что говорит?

— Слыхал! — головой кивнул. И твердо:

— Оговор это!

— Чем докажешь? — сощурился Михеев.

— Пойман был мной на воровстве добра казенного. Ну того, что у разбойников взяли, — Ах, ты пес какой! — возмутился воевода. — И много ль взял?

— Золотишка малость. В список не включил, за пазуху спрятал, а я тряхнул его, оно и выпало. Хотел пороть кнутами, да он и проорал «слово и дело государево».

— С энтим понятно! Свое получит. А с девкой что?

— А ничего! — плечами пожал — Все как было, уже сказывал. Добавить нечего. Дочь она дворянская. Из Арсеньевых. Сам бумаги видал.

— А сейчас-то где она? — все допытывался воевода.

— Да не знаю! Уехала третьего дня. А куда не ведомо. Что я муж ея что ль? Иль барин? Она вольна ехать, куда захотит. — стараясь быть невозмутимым ответил Суздальцев.

— Уехала, говоришь? — задумался Михеев. Врет, не врет? Что делать-то? С тем-то дураком понятно. За воровство так и этак ответит. А капитана жалко!

— Значит так, — решил воевода, — покудова то ж под замок пойдешь. И плетями тебя попотчевать придется. Коль в ответчиках оказался. А я покамесь подумаю. Уведите — кивнул стражникам.

Сам спустился в подвал пытошный.

— Посторонись — махнул рукой подьячему, — сам опрашивать буду. Иди-ка принеси мне квасу что ль кувшин, жарко тут у вас. — Подьячий выскочил пулей, а Михеев ката к себе рукой поманил:

— Слышь-ка, мастер. — Палач приблизился. Замер в ожидании указаний ценных. Понял, что не спроста подьячего удалил воевода. — Тут двоих сей час пытать будем. Одного ворюгу, из писарей, так ты его не жалей. Во всю силушку приложись.

— Сделаем — кивнул палач.

— А второго, капитана нашего Суздальцева, так… — пальцами показал неопределенно.

— Понял. Токмо кровушку пустим, а сам, как огурчик останется, целехонький.

— Во-во, мастер. Это и надобно.

Тут и подьячий с кувшинчиком запотевшим вернулся.

— Вот, ваш сяство, пожалуйте.

— Давай-ка первого, — отхлебывая прямо из кувшина, распорядился воевода.

— Это какого? — поинтересовался подъячий.

— Писаришку, как его бишь, Семенова. — и палачу подмигнул.

На дыбу вздернули Антипку, он и сознание потерял. Еле водой кат отлил. Очнулся, орать даже не мог, обделался весь. Пару раз палач огрел его кнутом, во всем повинился. И в воровстве своем, и в поклепе на капитана.

Сидел воевода Михеев, нос морщил, от запахов зловонных, застеночных.

— Вот ведь, пес ты, Антипка, почто воеводу заставляешь смрадом этаким дышать. А ну-ка, кат, железом его, шиной пройдись. Может чего еще вспомнит? Ложь какую?

Не успел палач железо раскаленное поднести. Умер Антипка. От страха.

— Эк, насмердил, пес. Убирай тут за ним теперича. И сам сдох! — в сердцах бросил палач.

Воевода табачок достал. Понюхал. Надобно к моде новой привыкать. Курить пока не сподобился, так хоть в ноздрю загнать, да прочихаться. И от вонищи спасает.

— Давай, капитана, — приказал, прочихавшись.

Привели Суздальцева.

— Ну что, капитан, — начал Михеев, — кто ж та девка-то была? Дворянская аль раскольничья?

— Дворянская. Из Арсеньевых. — Петр стоял на своем твердо.

— Давай — рукой на лавку показал кату. Заголили Петра, на лавку кинули, руки связали. Палач плеть взял. Плеть знатная, дегтем промасленная, в пыли вываленная, в молоке коровы стельной вымоченная, на солнце просушенная. На конце когти звериные. Искусство кнутобойное великое. Можно так бить, что мясо кусками отваливаться будет, кости оголяя, можно с одного удара позвоночник переломить, а можно и так, чтоб удар был нежен, как дуновение ветерка, только кожу чуть покорябает, да кровь хлестать во все стороны будет. А человек сам поднимется и пойдет не шатаясь, после экзекуции на вид страшной.

— С десяток! — предупредил воевода. Взмах! Удар! Взмах! Удар! Вмиг спина у Суздальцева в месиво кровавое превратилась. Но кат ухмылялся довольный. Петр и сам удивлялся, боли-то не было особой. Ну так… ободрался вроде б. Подняли, поставили.

— А чем доказать можешь? — продолжил воевода.

— Бумага у нее была казенная. — отвечал.

— Кем дадена-то?

— Канцелярией Севской.

— Вот и хорошо. — согласился Михеев. — На сегодня будя. Слышь-ка, подьячий, отпишем в Севск, пущай подтвердят, что бумага та, была ими выписана. А ты, — Суздальцеву, — посидишь, покудова ответа из Севска не будет. И молись, капитан, чтоб то правда была. — А про себя подумал: Боле ничем помочь я тебе не смогу.


Привел таки Сафонов пленных в Карачев. Почти загнал бедолаг дорогой, так торопился. А в избе воеводской его новая напасть ждала. Подьчий шепнул, что Суздальцев, капитан драгунский ныне под следствием обитает.

— За что? — изумился Андрей.

— За девку какую-то. А боле мне не ведомо. Дело-то государево! — ускользнул подьячий.

— А повидать его?

— У воеводы спрашивай, — затворяя дверь за собой, кинул.

Пошел к Михееву. Доложился честь по чести, мол, пленных пригнали, после баталии Полтавской.

— Слышал, слышал. — расплылся в улыбке воевода. — И тебе довелось участвовать в энтом сражении?

— Конечно! — медаль даже показал золотую. — Самим царем выдана. — приврал малость. Царь пожаловал всем офицерам, но раздавал-то не сам.

— Ух, ты. А что и самого государя видал, капитан. — поинтересовался воевода, разглядывая награду.

— Сколько раз! И видел, и слышал. Да мы с другом моим, почитай с самого начала войны подле государя нашего обитали завсегда. И помимо энтой медали и другие имели. Только ранило его под Калишем, говорят, ныне он у вас служит? — схитрил Андрей.

— Это что ж за герой такой? — удивился Михеев.

— Да, капитан Петр Суздальцев. Друг мой! — Воевода нахмурился. — Аль не слыхали?

— Слыхал, слыхал. — замахал руками.

— Что так? — продолжал разыгрывать Сафонов.

— В тюрьме он ныне! — выдавил из себя Михеев.

— Кто? Петр? Да за что? Да его сам царь знает! — почти выкрикнул Андрей.

— Тише ты! — воевода даже оглянулся. Ох, и времечко! Почти на шепот перешел — Думаю, обойдется все. Поклеп на него был. Да поклепщик Богу душу отдал. Правда, сознаться успел перед смертью в злодействе своем.

— Так чего ж держите? В тюрьме-то? — не понимал Андрей.

— Не спеши, капитан! — недовольно поморщился воевода, — то дело государево, серьезное. Ждем ответа нужного. Коль все подтвердиться, непременно выпустим.

— Да я ручаюсь за него! — воскликнул Сафонов.

— Да погоди ты ручаться, капитан! — строго осадил его воевода. — Ишь, какой быстрый. Сказано тебе, обожди. Тебе что поручено было? Пленных караулить? Вот и сполняй свое. А мы свое!

— А повидать его можно? — тихо спросил Андрей.

— Повидать… — задумался. А что с него убудет? А если…мысль мелькнула, там все-таки нечисто дело. Да нет, — отогнал, — откуда? Этот с армии прибыл. — Да, можно! — разрешил Михеев.

Провели Сафонова в темницы карачевские. Холодом каменным пахнуло в лицо. Поежился, вспомнил, как сам сидел в мешке каменном. Растворили дверь железную. А там Петр! Обнялись, расцеловались.

— Похудел, похудел ты брат! — все разглядывал его Андрей.

— Ничего, мясо нарастет! — шутил Петр. — Да и ты, жиром не зарос.

— Откуда, месяц за королем шведским гонялись, после виктории полтавской. Да ладно, что обо мне-то говорить. Ты-то как здесь?

— Брось! Пустое это! Выберусь. Ты слушай внимательно. Наташа твоя здесь!

— Где здесь? — обомлел от ужаса Сафонов. — В тюрьме?

— Да нет, брат! — успокаивал его Петр. — Рядом. Под Карачевым. Деревенька та есть — Бабинка. Там она. Я ее туда спрятал.

— Господи! — Андрей не верил счастью. — А как? Как вышло-то? Ты, она…

— После. Ее найди и увози отсель, не мешкая. В большой она опасности.

— А?

— Увози скорее! — Петр твердо сжал Сафонова за плечи. — Ждет она тебя! Все это время ждала.

— Куда увозить-то?

— А куда идете?

— В Москву.

— Вот в Москву и увози покудова. К отцу моему. Заодно и поклон передашь. Только не говори, где свиделись. Обещай! — Андрей кивнул:

— А ты?

— Не обо мне сей час речь. О ней! Об Анне!

— Почему об Анне? О какой Анне? — не понял Андрей.

— О Наташе! Оговорился я. — усмехнулся невесело Суздальцев.

— Чего-то я не понимаю. — в глаза смотрел ему Сафонов.

— Нечего тут понимать, Андрей, найди ее, она тебе все расскажет. Я ее знал, как Анну, полюбил сильно, — опустил голову Петр, — только она тебя любит, верна и ждет. Потому что она не Анна, а Наташа! Ступай к ней, — оттолкнул слегка, — поторопись. Она все расскажет. — добавил, видя, что Андрей пытается рот открыть, продолжить расспросы. — И еще! И сам запомни, и ей скажи. Она должна навсегда быть теперь Анной! Этим вы и меня спасете. Ступай! Ступай! — подталкивал уже к выходу Андрея.

Обнялись на пороге темницы:

— Свидимся, брат!

— Я вытащу тебя отсюда, Петр. Опять в полк определим. Служить будем дальше. Государю и Отечеству. Мы ж слуги государевы с тобой! — крикнул Андрей на прощанье.

Из темницы выскочил и на конь. Спросил у встречных, как на Бабинку проехать. Один, другой не знали, а купец брянский подсказал.

— Той дорогой держись, прям на нее и выскочишь.

— А далеко? — себя сдерживая спросил напоследок.

— Да, не-а. Верст с десяток, может меньше. Не считал я. — Хлестнул коня, помчались.

Ох, и радости было! Нацеловаться не могли. Всю ночь просидели, проговорили, да миловались. И поплакала Наташа, про родителей покойных рассказывая, И про бумагу ту, где прописана она теперь Анной Сергеевной Арсеньевой, поведала. И про встречу с Петром.

— Знать суждены мы друг другу, раз Господь хранил нас все это время. — прошептал Андрей, целуя макушку русую.

— А что ж теперь-то, Андрюшенька, делать-то будем? А, мой миленький?

— А теперь… теперь ты, Наташа, Анной будешь, дочерью дворянской. Поженимся, обвенчаемся, и со мной поедешь. Куда меня пошлют, туда и ты. Согласна?

— Согласна! — кивнула счастливая. — С тобой, хоть на край света!

— На край, да не край, но на войну-то точно! И в деревню, к матушке, нельзя тебе возвращаться, моя лапушка. Хоть и не женское дело на войне бывать, ну да выхода иного нет у нас. Теперь я все понял, почему Петр сказал мне увозить тебя скорее отсюда. В опасности ты, любушка! Теперь сделаем так. Я вернусь в Карачев, выступим оттуда дня через два. Ты покамесь здесь останешься. Как пойдем, а идти нам на Москву велено, там празднества большие будут, я за тобой приеду сразу, возьму телегу и с собой повезу. В Москву поедешь. Там у отца Петрова поживешь. Дале видно будет. Все поняла? — спросил шутливо строго.

— Ах, милый! — на шею бросилась.

Эпилог

Подьячий севский Тихон Страхов ту бумагу делал отцу Сергию.

— Эк, напасть, и что там приключилось? — растерялся подьячий, запрос получив из Карачева. Вспомнил сразу священника старого из деревни Семеновки, куда они ездили раскольника того беглого вязать. А вдруг связь какая? Да, нет! Быть не может! Поп помер задолго до этого. Что делать-то? Бумагу он писал. Если она есть, то не откажешься. А, махнул, сочиню следующее:

— Бымага сия выдавалась мною, подьячим Страховым. Подлинность оной могу удостоверить токмо при личном зрении ея. — и подписался. Будь, что будет!


А больше и не надобно было воеводе Михееву. Прочел и приказал привести к себе капитана Суздальцева.

— Все, капитан. Бумага у той девки подлинная, вот — показал — подьячий из Севска пишет. Отсюда следует, что поклеп с тебя снят и ты отныне свободен. Рад за тебя. Дай-ка обниму и расцелую!


В Москву приехав, Андрей повенчался с Наташей, или Анной, как ее теперь все называли. Стали жить они пока у Ивана Федоровича Суздальцева. Петр письмо прислал, что он по-прежнему на службе государевой.

— Знать выпустили его — шепнул Андрей на ухо Наташе.

— От радость-то — обняла она его и расцеловала.

— Чой-то вы так? — удивился Иван Федорович.

Рассмеялись в ответ.


21 декабря 1709 года русская армия «с великим триумфом» вошла в Москву. Петр, его генералы, в сопровождении преображенцев и семеновцев въехали под звуки фанфар в сопровождении бесконечной вереницы пленных шведов. Несли триста захваченных знамен, провезли 35 пушек. Сафонов шел с боку, охраняя пленных и трофеи. Толпа ликовала. Процессию встречал сам князь-кесарь Ромодановский, разодетый, как старый князь московский. К нему смиренно обратился Петр:

— Благодаря милости Божьей и к счастью Вашего Цезаревского Величия я с победой своего войска вернулся из Полтавы!

Изумленные шведы были сбиты с толку и не могли понять, кто ж на самом деле русский царь — этот простой офицер, или тот боярин-вельможа.


Теперь Петру, а не Карлу XII, предстояло вершить закон на Севере Европы. Уничтожив шведское могущество, он перевернул равновесие на континенте. Петр успокоил Польшу и вернул трон Августу II. Возобновил союз с Данией. Королева английская Анна Стюарт в письме своем называла его Императором. Только Франция с трудом принимала положение вещей, которое лишало ее двух союзников — Польши и Швеции. Но «система Ришелье» включала и третий опорный пункт — Турцию. Разгромленный, но не сломленный Карл делал все, чтоб втянуть Ахмеда III в войну с Россией. Петр жаждал мира. Он устал от девяти лет войны. Но впереди еще были долгие двенадцать лет.


После празднеств Полтавских и Петр приехал. То-то радости отцу было! Отпустил его воевода Михеев. В приказ Военный собрался Суздальцев. Обратно в полк драгунский проситься.

— Осточертело мне за ворами гоняться, служба эта полицейская будь она неладна. Что так, что эдак, все едино в седле целыми днями. Лучше уж со шведами драться буду.

Согласилась с ним комиссия лекарская, опять в полк определился, в тот же Ярославский. Поехали вместе друзья по тракту зимнему.

А Наташа, простите Аннушка, в Москве осталась. У Ивана Федоровича Суздальцева. Сидел старик у печки, любовался. Хоть и не Петькина, все едино невестка. Соскучился старый по уюту домашнему, женскому, коим от молодой хозяйки повеяло. Всплакнул по своей Евдокии покойнице, припомнил. А на следующий год Бог и ребеночка послал Сафоновым.

— Внучка! — Гордо говорил всем Иван Федорович. То-то радость!

Примечания

1

Благодаренье Богу — латинский- прим. автора

2

по названию мызы, Кардисский, — в русских источниках. — Прим. автора

3

Матфей, VI, 33

4

Третий Символ веры, в котором изложено учение о Святой Троице и о воплощении Христа согласно установлениям первых четырех Вселенских Соборов. Отличается от остальных Символов Веры самым строгим догматизмом — прим. автора

5

свагдрика — старинный шведский напиток из солода, вид темного слабого пива

6

губернатором — прим. автора

7

тафельдекер — слуга прислуживающий за столом. прим. автора

8

лат. — вновь принятый в братство, в общество, в орден, новичок, новобранец.

9

Книга конкордии — одна из вероучебных книг лютеранской церкви. Была предназначена для прекращения распри между протестантскими церквами и школами, приобрела значение общепротестантского теологического руководства. Составлена в 1570-х годах в Германии и неоднократно перерабатывалась

10

внешняя и внутренняя линии — одна к осажденной крепости обращена, другая защищает от возможногой деблокады. Прим. автора

11

распущенных — прим. автора

12

глава католической церкви в Польше — прим. автора

13

в будущем женившегося на дочери Петра I и ставшего отцом Петра III.

14

Будущий знаменитый полководец Мориц Саксонский

15

Ныне город Тарту, Эстония. Основан в 1030 году князем Ярославом Мудрым — прим. автора

16

правление

17

ныне Вшов, в 90 км от Вроцлава — прим. автора

18

предел возможного - лат.

20

пьяный — воровской арго 18 века

21

сшить одежду означает ограбить начисто

22

каменный мешок — тюрьма

23

четки монастырские — кандалы

24

мазали — били

25

баня — застенок

26

качалка — виселица

27

Каролинами называли солдат армии Карла XII.

28

от «kurpie» — лапотники по-польски

29

отступление

30

способ атаки. Изобразить беспорядочное отступление, увлечь этим противника в преследование и вывести на засаду или под огонь артиллерийских батарей и инфантерии

31

Мазепа был пожалован в кавалеры первого русского ордена Андрея Первозванного в 1700 году «за верную службу»

32

вид полевого укрепления из сцепленных повозок

33

Наверно первый в нашей истории случай применения загранотрядов

34

Благодарение Богу — лат.

35

Подобные воинские захоронения всегда назывались по национальности противника

36

Мазепа умер 22 августа 1709 года, менее чем через месяц после Полтавы. Смерть его и поныне окутана тайной.


home | my bookshelf | | Слуги Государевы |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 1.0 из 5



Оцените эту книгу