Book: Та, что надо мной



Та, что надо мной

Вот тревога опять, снова в трубы трубят,

Если мне умирать – я погибну, любя.

За мгновенье сомкнётся распавшийся строй,

Никогда не прервётся невидимый бой.

Бой без подвигов ратных, без криков «Ура»,

Кто в вечерю соратник – в заутреню враг,

Против дочери мать, на собрата собрат,

И без толку гадать, кто и в чём виноват.

Если всех перебьют или все предадут,

Дети прежних врагов на их место придут.

В этой битве неравны провал и успех,

Погибает один, а победа – на всех.

Навсегда предрешён неподкупной судьбой

От начала времён нескончаемый бой.


Александр Смирнов


Когда владычица слаба


Глава 1


Первая луна лета, 504 год от Обряда Единения


Я уже не раз являлся в этот неприметный домик, затерявшийся в

королевском саду, иначе, наверное, долго проплутал бы в поисках. За дверью с

бронзовым рычажком звонка меня ожидали глава сыска и Архивариус.

Архивариус, явно не желавший привлекать по дороге сюда внимание каждого

встречного, был без официальной куртки, расшитой золотом. Впрочем, кто бы его

всё равно не узнал? И морщинистое личико Архивариуса, и словно вырубленное

из камня лицо главы королевского сыска были одинаково непроницаемы.


- Мы снова рассчитываем на вашу помощь, - начал сыскарь. - Пропал

мальчик из хорошего столичного рода. Вернее, был похищен. Это дело не хочется

предавать гласности.

- Я согласен, - ответил я, не раздумывая.

- Вы даже не желаете узнать о семье похищенного? - спросил

Архивариус, ехидно приподняв бровь.

Издевается, да? Уж он-то знает, что сказанного о пропавшем ребёнке

достаточно, чтобы я согласился искать, окажись в подобной переделке даже сын

поломойки. Впрочем, в мои годы обычно уже умеют обходить собственную

натуру. Я тоже, возможно, сумел бы, но предпочитаю этого избегать.

- Естественно, я должен поговорить с родителями и узнать

обстоятельства дела.

- Безусловно. Обстоятельства таковы, что оказалось необходимым вас

привлечь.

До главы сыска, с которым мне уже приходилось встречаться, намёк

дошёл тоже, но он слушал, не моргнув глазом. Похоже, в истории замешаны

оборотни - кому же ещё в них разбираться, как не мне. Но сказать это прямо

Архивариус не может. Ему известна природа каждого из благородных, но ещё со

времён ученичества он связан клятвой молчания. В эту клятву заложена, пожалуй,

самая сильная наша магия. Иначе всё и без того неустойчивое равновесие

государства рассыпалось бы как карточный домик.


Наши благородные: оборотни и прочие существа с двойной натурой -

сила и слабость Королевства. Хранитель архива родословных не может

приказывать, он только знает и советует. Однажды он настоятельно

порекомендует, чтобы в военный поход взяли неприметного подростка с глазами

коршуна. А простым воинам после этого останется только удивляться, отчего

разведка в этой кампании работала безупречно. В другой раз его совет будет

касаться назначения советника или полководца. И будьте уверены, совета

послушаются. Это огромная власть, о которой никто не мечтает. Того, кто стал

Архивариусом, уже трудно назвать человеком, у него практически не остаётся

собственных желаний и привязанностей. Любой из нас побоялся бы доверить это

знание такому же, как он сам.

Каждый предпочитает, чтобы о его второй натуре знали только родители

и, порой ещё, самые близкие друзья, с которыми прикрываешь друг другу спину,

в каком бы облике они не оказались. Открыться - значит подставить себя под

удар. Всем известно, что люди-рыси теряют рассудок от некоторых трав, люди-

волки необузданно похотливы, но глубоко привязаны к супругам и детям, люди-

олени, встретив соперника, готовы сражаться с ним до смерти, ничего не замечая

вокруг, а люди-птицы легко забывают, что в человеческом облике они должны

опасаться высоты так же, как и все остальные. По этому поводу я мог бы

вспомнить многое, но не хочется даже в мыслях вновь погружаться в кровавую

кашу наших интриг.


То, что мне рассказали о похищении, встревожило меня всерьёз.

Оказывается, всё произошло почти неделю назад, но только сейчас, узнав от

родителей новые сведения, решили привлечь меня. Я заметил, что мальчика за это

время могли убить или увезти в любую глухомань.

- Убить - возможно. Но у нас есть основания полагать, что из столицы его

не вывозили.

Я получил от главы сыска небольшую медную табличку расследователя,

на которой уже было выгравировано моё имя. Итак, на моё согласие

рассчитывали заранее, а это означает, что Архивариус занялся этим делом ещё

несколько дней назад. С этой табличкой я и направился к дому Тэка. Они были

если и не близкими друзьями, то приятелями и дальними родственниками отца.

Прежний юноша с острыми глазами, который, принося войску все сведения о

передвижениях врага, в своё время подарил Павии победу, давно уже занял

наследственное место архимаршала. Я знал, что у семьи Тэка есть сын-подросток,

но никогда не видел его и полагал, что он живёт не в столице.

Все дома были обнесены глухими высокими заборами, неизменной

приметой центра города, где обитали родовитые. Простолюдинам не приходится

так усердно прятать свою жизнь от посторонних. Место, где жили Тэка,

выглядело наиболее приятно для глаза - его окружала плотная и колючая живая

изгородь. Встав рядом с деревянной калиткой, я потянул за рычажок, ожидая,

пока придёт слуга.

У дома меня встретили муж и жена Тэка. Горе супруги скрывали, хотя

оно легко читалось даже на бесстрастном меднокожем лице жены. А вот

смущение они даже прятать не пытались, и я понял, что молчать о похищении - не

их решение. Сыскарь, а может быть и Архивариус, боятся разворошить змеиный

клубок. Толки о том, что какой семье выгодно, попытки заново поделить власть...

В Королевстве склонить чаши весов в другую сторону может даже Обретение

одного человека из знатнейших родов. Или его гибель...

Табличка вызвала у них мимолётное облегчение. Но мне показалось, что

теперь они разочарованы тем, кого прислали расследовать дело. Ну да, Тэка

поддерживают со мной хорошие отношения ради памяти отца. Но думают-то они

то же, что, как я полагаю, думают и все прочие.

Лучший боец на палашах и длинных кинжалах, из трусости отказавшийся

от военной карьеры. Так и не отомстивший за отцовскую смерть (в последнем они

не вполне правы, но не будем сейчас об этом говорить). У меня есть разве что

репутация человека начитанного и неплохо разбирающегося в магии, но приобрёл

я её в основном за счёт уединённого образа жизни. На извращенца, предающегося

в одиночестве запретным радостям, я не слишком похож, стало быть, занимаюсь

тайными трудами. О расследованиях, которые я уже провёл для Архивариуса,

Тэка, конечно, не знают. И всё же о том, что произошло, супруги рассказали мне

достаточно подробно.


В потёмках, когда все уже готовились ко сну, кто-то проник за ограду и

открыл калитку волчьей стае. Родителей в доме не было, зато с молодым Тэка

оставалось двое слуг и Кэли, престарелый учитель древнепавийского.

Уже любопытно. Большинство подростков в наше время

древнепавийским пренебрегают. Он может пригодиться лишь для того, чтобы

разбираться в старых книгах, и это непростые книги. Например, те, что читаю я.

Парень быстро приказал одному из слуг увести Кэли наверх и там

запереться. Борьба, судя по тому, что рассказали мне уцелевший слуга и учитель,

была долгой (двое против пятерых взрослых волков? - уже странно). Но когда

родители вернулись, на покрытой волчьими следами и сильно взрытой земле

перед домом лежал только труп слуги. Если у оборотней и были убитые или

раненые, их забрали с собой. Как и молодого Тэка.

"Весьма, весьма достойный молодой человек, - вытирая слезящиеся

глаза, рассказывал учитель. - Большинство моих лучших учеников не отличаются

ни силой, ни храбростью. Вы же понимаете, кого обычно влечёт книжное

знание..." Запоздало сообразив, что его слова можно истолковать как обидный

намёк, Кэли испуганно взглянул на меня. Но, не встретив гнева, продолжал: "А

Миро Тэка отлично владеет палашом и кинжалом, ловок, подвижен, и при этом

любит упражнения для ума не меньше, чем телесные. И очень, очень любезный и

вежливый мальчик".

Любопытно, что Миро так расположил его к себе. Учитель Кэли добрый

человек, но, судя по доходившим до меня слухам, ещё в молодости изводил

учеников своим занудством и придирками.

Я вернулся к родителям.

- Миро прошёл Обретение?

- Нет, - сухо ответил отец.

- Но вы хотя бы знаете, запечатлён ли он, и на какой образ?

- Я не буду об этом говорить.

Обиделся? Может быть парню суждено оставаться просто человеком?

Ничего постыдного в этом нет, но Сейно Тэка мог решить, что это намёк на то,

что он в своё время осмелился взять жену не из благородной павийской семьи, а

из йортунов, дружественных нам, но диковатых соседей, не знавших Великого

единения. Утверждают, правда, что колдуны они все отъявленные.

Или у него есть другие, более серьёзные причины молчать? Во всяком

случае, если Архивариус уже говорил с Тэка, то явно одобрил его

запирательство или, во всяком случае, не воспретил.

Считается, что в браках, нарушающих чистоту крови, люди с двойной

натурой не родятся. Но я-то не только знаю, что это не так, но и вижу, почему.

Моя владычица уделила мне толику своей власти над водами, а значит и над

кровью, текущей в жилах. Обычно про кровь, вернее, про наследие предков,

говорят как про единый поток. Но я смотрю на Сейно и вижу множество

переплетающихся нитей разного цвета - бордовых, земляных, цвета листьев

лавра. У его жены цвета свои - бежевые, травяные, цвета первых весенних

цветков. Мысленно я отделяю часть нитей Сейно и часть нитей Ктиссы, и

переплетаю их, пытаясь представить себе пучок нитей их сына. Ещё один

вариант. И ещё. Вот что-то подобное мне и придётся искать. Но и неплохо бы

иметь и другие приметы.

- У сына могли оказаться при себе какие-то вещи, памятные для вашей

семьи?

- Да, - отвечает Ктисса. Сегодня эта молчаливая женщина гораздо

приветливее, чем её муж. - В тот день он забрал у ювелира из починки моё

украшение, и так мне и не отдал.

- Как он выглядит?

- Я могу нарисовать. Медный кулон в виде солнца с лучами.

Я кладу листок папира в поясной мешочек и благодарю её. Меня

провожают до калитки и выпускают - с облегчением или всё-таки с надеждой?


Значит, волки... Оборотни не вызывают у меня того недоверия и страха,

которые испытывают большинство людей, не имеющих звериного образа. Может

быть дело в том, что владычица позволяет мне возвращать любому оборотню

облик человека - и наоборот. Поэтому они сравнительно безопасны для меня, тем

более, что теперь я легко чувствую в каждом его второй образ. Вот и теперь,

разговаривая с Сейно, я видел человека, но при желании мог разглядеть и

гигантского коршуна - во всех деталях, до мельчайшего пёрышка на крыле.

Унаследовал ли Миро свой образ от отца? Это весьма вероятно, однако

вовсе не обязательно. Слишком многое зависит от момента Запечатления. Первым

сильным впечатлением ребёнка может стать волк или бык. А может – говорун-

жако или белый медведь. В последнем случае бывает и так, что человек за всю

свою жизнь не встретит снова диковинного зверя. И не переживёт Обретения,

которое окончательно даст ему свойства и способности второй натуры.

Момент Обретения оборотня-волка я однажды случайно застал.

Восьмилетний сын знакомой мне семьи застыл у клетки с двумя пойманными

волками, на которых собирались притравливать собак. Через мгновенье рядом с

клеткой уже не было мальчика - был волчонок. Но, ещё человеком, он успел

отпереть дверцу клетки и сейчас входил туда. Домашние застыли в ужасе, однако

звери не тронули щенка. Он вышел вместе со взрослыми волками, и, незаметно

проскользнув задворками, вывел их за ворота города. Стражники расступились. А

охотники в тот день не выходили на промысел. В момент Обретения ребёнок, как

правило, удивительно силён, но неопытность обычно делает его беззащитным.

Полагается беречь его в такую минуту и не проявлять излишнего любопытства -

или и этот неписанный закон уже нарушен?

К вечеру новорожденный волк вернулся задворками уже в человеческом

облике, исцарапанный, но светящийся достигнутой им полнотой жизни. Его

родные успели связать меня самой сильной из доступных им клятв, чтобы я

никому не сказал об увиденном. Им не было известно, что я давно чувствую

вторую натуру многих горожан. Знать чужие тайны и старательно молчать о них -

совсем не так занятно, как кажется. Особенно если эти тайны многим нужны, и ты

опасаешься, что их постараются любой ценой выпытать у тебя в неизбежную

минуту слабости. Конечно, я знаю всё же меньше, чем Архивариус. Я не вижу

второй натуры запечатлённых на неживые предметы. Мне случалось встречать

людей-камни, чья кожа в бою приобретает невероятную твёрдость, но моя

владычица не позволяет разглядеть их образ. В камни они, конечно, не

превращаются, но именно Запечатление образа камня когда-то придало им

неуязвимость. Говорят, что в иные времена жили люди воздуха, способные

услышать всё, о чем говорится в городе и люди воды, которые могли обойти или

разрушить любые преграды... Во всех этих случаях Запечатление должно

случиться почти сразу после рождения, пока ребёнок ещё не привык к

человеческой форме.

В сущности, вторая натура - лишь крайнее проявление обычной, общей

всем людям природы. Собственно, так все и становятся тем, что мы есть. Мальчик

подражает отцу или учителю. Девочка - матери или старшей сестре. Наш король

старательно изображает Настоящего Короля... но не надо о грустном.

При этом оборотней обвиняют в жестокости и дикости, а людей,

запечатлённых на те предметы, которые считаются неживыми - в бесчувствии и

холодности. Как я был взбешён, когда первый раз прочёл это в старинном

трактате. Бесчувственность и холодность. Они были бы необходимы мне и после

гибели отца, и после того, как от меня отреклась возлюбленная. И куда

запропастились эти свойства?

Часть нашей натуры слишком далека от человеческой формы, оттого мы

плохо понимаем других людей, да, пожалуй, и себя. Вот и вся истина. Поэтому

такие, как я, поздно взрослеют. Я, впрочем, с детства привык заменять

недостающую житейскую мудрость мудростью книжной. Но часто мне

представляется, что этот мир с самого начала хотел появления человека, и всё, что

мы запечатлеваем, так или иначе дружественно к нему. Светила. Камни. Воздух.

Вода.


Итак, волки... Мальчик, Обретение которого я видел, так и остался

единственным человеком-волком в своей семье. Поэтому-то его родные и не были

готовы к тому, что случилось. А тут целых пять, и по крайней мере трое -

матёрые. Пусть даже кто-то из них - провинциальный родственник. Всё равно,

семьи, где образ волка могут принимать не менее четверых, можно пересчитать

по пальцам одной руки. Даури, Крэвы и Кори. Но люди с иной второй природой

там, полагаю, редкость, и, несмотря на обилие людей-волков, семьи эти довольно

захудалые. Борьба за серьёзную власть, игра с крупными ставками - не для их

родов. Я скорее полагал бы, что их кто-то нанял.

Ещё одна мысль пришла мне в голову, и я похолодел. Шептались, что

Кори были адептами культа Зеркала. Культ сулил детям приверженцев почти

гарантированное Запечатление на могущественный образ. В желании захудалого

рода поправить таким образом свои дела не было бы ничего особенного. Но на

наших землях магия сама по себе не всегда надёжна, и культ требовал

человеческих жертв. Причём убить на жертвеннике в новолуние полагалось

именно человека, у которого, несмотря на благородную кровь, не было двойной

натуры. Не похищен ли Миро в этих целях? Говорили, что несколько бастардов в

своё время пропали именно из-за жертвоприношений. Так в чём же беда мальчика

- в отсутствие двойной натуры или в том, что она слишком сильна, и он опасен

для наших властолюбцев?

Ночь уже опустилась на город. В садах потихоньку гасли огни ламп.

Горожане сидели по домам, но я не спешил возвращаться. Меня защищала моя

госпожа, что повисла в небе чуть неровным диском. В полной силе, хотя уже

слегка на ущербе. И я ещё слишком силён. Увы, для того дела, которым я

собираюсь заняться в тишине и темноте, излишняя сила - только помеха. Я не мог

точно определить направление, но пока я шёл по городу, время от времени

прикрывая глаза, передо мной плыли нити жизни горожан. Прохладный

фиолетовый с нитями оранжевого. Коричневый с золотом и серебром. Розовый и

зелёный. А вот это, кажется, тот самый пучок нитей, который я силился себе

вообразить. Да, это он. Но как он горит красным и золотым! Словно моя хозяйка,

ведая зачатием, специально выбирала самые яркие нити у родителей.

Миро жив! И я даже не могу рассказать это Тэка - иначе начнутся

вопросы о том, откуда я это знаю.


Моего Обретения, по счастью, никто не заметил. Тогда я был старше

Миро, и меня давно уже считали человеком без двойной натуры. Наша компания

юнцов собралась в саду погулять ночь напролёт, получив, наконец, дозволение на



это от своих семей. Едва ли не впервые я наслаждался товарищеской близостью.

До этого одни посмеивались над словечками и манерами, перенятыми мной у

няньки, другие завидовали моим успехам в учёбе. Отец, потомственный

королевский камергер, отвечавший за павийскую казну, немало занимался моим

образованием и выучил не только нескольким языкам, но и навыкам, которые для

прочих не были обязательными. Уже в семь лет я умел управляться с числами не

меньше тысячи – не только складывать их и вычитать, но даже умножать и

делить. Отец сохранял в общении со мной обычную для него суровость, но его

уроки были занимательны и, пожалуй, сближали нас. Когда он оказывался

доволен, то развлекал меня загадками на смекалку – например, как лодочнику

перевезти на другой берег в лодке на два места (включая место самого лодочника)

двоих смертельных врагов и огромную книгу королевских указов, в которую один

из них хочет внести подчистки.

Краем уха я слышал о том, что сегодня будет лунное затмение. Несколько

человек собирались им полюбоваться. Ничто не загораживало ни звёзд, ни луны

на глубоком чёрном небе. Что-то заставило меня отойти от приятелей и с бокалом

вина устроиться в беседке. Я увидел, как сумрачная багровая тень наползает на

луну и застыл, глядя на неё и не в силах пошевелиться. Я просидел так в течение

всего затмения - не отводя глаз и без единой мысли в голове, и принял

возвращение своей госпожи как миг неслыханного облегчения. Обо мне вспомнил

лишь Тодо - через несколько лет его уже не было в живых, как не осталось в

живых и многих других, веселившихся на той вечеринке. Я глядел на друга, ещё

не умея увидеть его звериную натуру, но чувствуя без тени сомнения, что она

есть, и я могу вызвать её собственной, а не его волей. Эта власть над чужой

душой не доставляла радости, скорее была горька. Я наплёл чего-то про слабость

и головокружение, и Тодо отвёл меня в дом.

Мою няньку и бывшую кормилицу я расспросил сам. Всё моё детство

Раян была рядом со мной, и мне не хотелось, чтобы над её головой собралась

гроза. Запечатление, о котором никто так и не узнал, случилось, когда я ещё сосал

грудь. В недобрый час она пыталась укачать меня, плачущего, вынеся вечером в

сад на руках. Как раз в это время луну заволокло мраком. Кормилицу

предупреждали о дурном времени, но она не поверила, что благородные способны

вызнать такие вещи заранее. Мог ли я осудить её за это, забыв, чем был ей

обязан? Моя мать умерла при родах, и отец так и не женился во второй раз. Так

ещё младенцем я стал убийцей. Мне нашли кормилицу, но не надеялись, что я

выживу, поскольку при рождении я был слабым и хилым. По счастью – или по

несчастью, это как посмотреть - Раян оказалась травницей и знахаркой, и ей

удалось уберечь мою жизнь. Взрослея рядом с ней, я и сам научился кое-чему из

этого искусства, которое в нашем кругу считали низким и простонародным.


После прогулки по ночному городу я хорошо выспался, и радовался

этому, поскольку мне предстояло сидеть за книгами. Книгами, где истина

прикрыта или высокопарными словами, или замысловатыми шифрами. Зло не

любит изъясняться прямо.

Храм Зеркала могли снаружи замаскировать под любую постройку. Но

поскольку обряды культа взывали к силам природы, должны были существовать

строгие правила относительно того, где поместить храм. К ночи я, наконец,

продрался сквозь хитросплетения слов. В столице и рядом с ней подходили для

храма всего два места - по счастью, оба они находились внутри городских стен, и

мне не надо было дожидаться рассвета, когда откроют ворота. Первое место

располагалось на пустыре. Я долго бродил по нему, пробуя, не поднимается ли

полоса дёрна, обнажая спуск в подземелье. Выглядел я, должно быть, преглупо, и

ничего не нашёл.

На втором месте стоял одноэтажный домик. Он выглядел заброшенным,

штукатурка его во многих местах облупилась. Окна были заколочены досками, на

дверях висел замок. Замок я сбил прихваченным с собой ломом, и вошёл внутрь.

Алтарь был покрыт густым слоем пыли, под которой кое-где угадывались старые

пятна запёкшейся крови. Согласно тому, что я успел прочитать, подготовка к

жертвоприношению должна была начинаться по крайней мере за полмесяца. Если

храм ещё собирались использовать, то, во всяком случае, не в ближайшее

новолуние.


Значит, Миро похитили не ради жертвы. Но зачем тогда? Убить

соперника на месте было бы проще. Вряд ли его собирались потом отпустить -

пережитое мальчиком любви к похитителям ему не добавит. Может быть, они

рассчитывали увидеть его Обретение, и убить лишь затем? Но для чего? Это

имеет смысл лишь в том случае, если второй облик Миро даёт огромную силу.

Настолько огромную, что угроза появления другого подобного ребёнка в роду

Тэка заставит предпринять ещё что-то, не ограничившись первым убийством.

Такого наследника могут ведь и прятать до поры, как прятали мальчика.

Тогда задача похитителей - устроить Обретение, обнаружив вторую

натуру подростка. С чего разумнее всего начать? Понятное дело, с похода в

зверинец. Оборотень - самый вероятный случай. Конечно, большинство

оборотней не так уж сильны, но ведь дошедшие до похитителей сведения о

могуществе Миро могут оказаться и ложными. Кроме того, есть создания,

символически связанные с властью и короной – лев, орёл, слон, змея. Даже из

заурядных волков кто-то труслив и подл, а кто-то удивительно силён, умён и

способен стать настоящим предводителем человеческой стаи.

Личный зверинец есть у Дотхи, рода, в котором оборотни всегда были

наиболее многочисленны и разнообразны. Его и завели для того, чтобы

обеспечить благополучные Обретения отпрысков Дотхи. Иногда Дотхи

допускают в свои владения представителей других родов, приходящих

полюбопытствовать, а заодно посмотреть, не случиться ли с их детьми Обретения.

Гости при этом всячески пытаются оградить себя от любых посторонних глаз, в

том числе от глаз самих хозяев. Удивления это не вызывает, так что незаметно

протащить с собой в зверинец одного пленника несложно. Но вот спросить у

Дотхи, кто за последнюю неделю там был - вполне возможно. На худой конец я

мог показать табличку расследователя.

Зверинец, как оказалось, посетили сразу две семьи. Ори и Ватали.

Оборотней-волков нет ни в одном роде. Зато у обоих сразу несколько домов в

городе. И спрятать мальчика можно где угодно.


Луна шла на ущерб. Бодрствуя, я чувствовал себя по-прежнему сильным

и ловким, но сон уже стал беспокойным и прерывистым. Я то дремал, то

наблюдал мечущиеся по стенам тени. Это меня и спасло. Когда небольшая тёмная

фигурка выдавила маленькое слюдяное окошко в форточке и скользнула вниз, я

сцапал пришельца за шиворот и приложил головой о стенку, понадеявшись, что

ударил не слишком сильно. И пошёл открывать дверь сам.

Не стоит нападать на меня ночью, во время третьей, благой, четверти

луны. Владычица висела в небе за их спинами, и я видел, как после моего приказа

две волчьи тени превращаются в человеческие. Какое-то время с этими двумя

можно было не считаться. Ещё одна, человеческая, тень, прыгнула и растаяла в

полосе света от петролейной лампы. Я увидел занесённую на меня руку с

кинжалом. Примерно такой же кинжал с длинным лезвием прихватил из дома и я.

Просто я успел ударить первым, и после этого решил больше не обращать

внимания на слабо стонущего на земле противника.

Человек, который ещё недавно был матёрым волком, уже опомнился и

кинулся на меня. Мой кинжал вспорол ему живот, показалось даже, что я вижу,

как под луной в кровавом месиве блеснули кишки. С усилием глотая воздух, он

снова начал превращаться в волка и кинулся прочь в темноту. Вызывая свою

иную натуру, мы обращаемся к целому мирозданию, которое помнит, каким

должен быть волк или олень. Потому-то во втором облике оборотень способен на

удивление быстро залечить раны, которые для другого были бы смертельны.

Отсюда же, надо полагать, и прочие странности – то, что когда кто-то

оборачивается в крупного зверя, тянет холодом; то, что при обратном

превращении к человеку возвращаются его одежда и вещи

Из темноты в полосу света вышел ещё один человек и, поддерживая

нетвёрдо стоящего на ногах волка, побрёл с ним к калитке. Я не стал их

останавливать. Миро, похоже, сильно мне помог, выведя из строя кого-то из

оборотней. Но сколько их осталось? Двое? Трое? Четверо? Кто-то ведь мог ждать

и за оградой.

Итак, я разворошил осиное гнездо. И разворошил именно визитом в

зверинец - посещение храма Зеркала не вызвало ни у кого желания меня

немедленно убить. Плохо, что я упустил двоих убийц. Они кое-что узнали о моих

возможностях, и у них или у их нанимателей теперь могут появиться догадки о

моей природе. У кого, кстати? Сейчас посмотрим.

Я подтянул тело к крыльцу. Оно уже начало остывать – в начале лета

ночи в столице прохладны. Один из Даури - у него не было второй натуры волка,

и ему не повезло. Но Даури, похоже, и в самом деле просто наняли - как для

похищения Миро, так и для моего убийства. А вот кто нанял - Ори или Ватали?

Ниточка, которая, казалось, позволяла ухватиться за это дело через оборотней,

заканчивается неизвестно где. Зато я приобрёл личных врагов, что в моём

положении очень скверно. Ненависть способна выслеживать человека не менее

рьяно, чем любовь и легко находит уязвимые места. А я неизменно слабею к

новолунию и каждый месяц есть несколько дней, когда я беспомощен и бессилен.

На военной службе я был бы полезен до первого сражения, которое придётся на

неудачные дни.

Осталось разобраться с тем, кто залез через форточку. Подросток?

Карлик?

Вода в ведре, стоявшем неподалёку от крыльца, к моему удивлению даже

не расплескалась. Я взял в одну руку ведро, в другую - петролейную лампу и

пошёл в спальню. Мальчишка очнулся только после того, как я вылил на него

бОльшую часть воды. Белобрысые волосы слиплись сосульками, за пазуху ему

стекали розоватые капли. Он упорно молчал. Я заговорил сам.

- Ты не их родственник. Ты вообще простолюдин. И вряд ли что-то

знаешь, чтобы тебя стоило допрашивать.

Оскорбить не было моей целью - просто я видел сплетение его нитей.

- Тебя заставили лазить по форточкам, как вора. Но они не воры. Они

убийцы. Они выкрутятся из этой истории, а тебе выжгут глаза калёным прутом и

заставят вертеть ворот на каторге. Тебе было, должно быть, было ужасно лестно,

что с тобой связались такие знатные господа. А надо бежать от них без оглядки,

чтобы тебя не нашли. Вот деньги - я положил ему за пазуху кошелёк. Найдёшь

мастера, чтобы выучиться у него честному ремеслу, отдашь задаток за угол и еду.

Это лучше, чем исполнять чужие прихоти - ну, заплатишь ещё тем, что тебе

придётся вынести дюжины три затрещин.

И учти - если что, я отыщу тебя даже после собственной смерти. Ты не

знаешь, на что способны благородные. И это будет гораздо, гораздо хуже

калёного прута. Если с тобой случится что-то, что помешает жить своим трудом,

то лучше найди воина Сведа из рода Сведов и попроси у него совета моим

именем.

Рожу я скорчил такую зверскую, что не рассмеялся, только задержав

дыхание. Я нарочито медленно прошёл с белобрысым мимо трупа на крыльце и

выкинул его в калитку, поддав коленом под зад.

Уже светало. Густая трава вокруг домика, где жили Вул с женой,

блестела от росы, и следов на ней не было. Вул служил у меня домоправителем,

поскольку при его происхождении гордое название мажордома ему никак не

подходило. Тем не менее, реши наёмники сначала расправиться с ним, я бы им

этого так не оставил. Но раз уж они решили ограничиться мной, то, я могу забыть

о нападавших, предоставив им зализывать раны – судьба Миро была куда важнее

моей личной мести.


Потом я вздохнул и пошёл домой собираться. Сыскари заберут труп, а

мне сейчас самое время изобразить, что я в панике сбежал из города, отказавшись

от дальнейшего расследования. В это поверят. Репутация труса имеет свои

преимущества.

Рил, младший брат Тодо, не в первый раз давал мне в таких случаях

пристанище. Хорошо, что с самого начала моих поисков я снова попросил его об

этом. У Рила я как следует вымылся и проспал остаток ночи и ещё полдня. Потом

я выпил молока с травами и стал обряжаться в захваченную из дома одежду

простолюдина-провинциала. Мне надо было изобразить человека, который

сильно опустился, но пропил ещё не всё. Стоя у зеркала, я долго размазывал по

лицу сажу, затем подвёл глаза синькой, как женщина. Если уточнять - как

женщина не самых почтенных занятий.

Я шёл в трактир, располагавшийся рядом с двумя домами Ори. Сюда

должны были иногда забегать их слуги – напиться и закусить на воле, без

хозяйского глаза, или заказать для хозяев блюдо взамен подгоревшего на

собственной кухне.

Хотя я и сливал большую часть выпивки под стол, проглотить сколько-то

для правдоподобия мне пришлось. После вчерашнего меня слегка развезло. Я

закрывал глаза, чтобы лучше слышать разговоры, и передо мной плыл

ослепительно яркий пучок нитей. Миро где-то здесь. В одном из двух домов Ори.

Или в одном из трёх домов Ватали, которые тоже, как назло, находятся

поблизости. Значит, похитители пока не узнали, какова вторая натура мальчика.

Проклятье, на что же он, в самом деле, запечатлён?

Так она теперь и тянулась - целая вереница бездельных дней и

полупьяных вечеров. Отец когда-то говорил мне, что любую роль я могу

исполнять только всерьёз. Бессмысленное трактирное уныние охватывало меня

всё больше, словно я и впрямь был пропивающим последние деньги горемыкой.

Во рту стоял мерзкий вкус низкопробного пойла. Через пять дней, так ничего и не

услышав, я перебрался в другой трактир, рядом с домом Ватали. Хорошо, что

благородные люди обходят такие места стороной, а если и не обходят, то не

слишком приглядываются к тем, кто тут ест и пьёт. Надежда у меня оставалась

только на то, что если Миро действительно так хорош, он найдёт способ, чтобы

дать о себе знать. Каждое утро я разминал вялые мышцы и упражнялся с

кинжалом. Увы, по мере того, как сутки сменялись новыми сутками, мои

движения становились всё медленнее, а кинжал начинал казаться мне тяжёлым,

как двуручный клинок.


Ещё через три дня в трактир забежала кухарка Ватали с кулоном на шее.

Я полудремал за столом, и медное солнышко разбудило меня, задев зайчиком по

глазу. Удивительно, что недорогая, но тонкой работы подвеска шла к этому

простоватому широкому лицу. Значит, Миро сохранил кулон. О чём он просил

девушку? Ответить тому, кто узнает вещицу? И как ему удалось её уговорить?

Похоже, обаяние у парня просто чудовищное.

Кухарку я подстерёг уже на выходе, в полутёмных сенях.

- Кто тебе это дал?

- Мальчик, которому я еду ношу. Молоденький такой, обходительный.

Целую его, и он смеётся и меня целует, а потом серьёзно так говорит, тебе, мол,

пора не с мальчишками баловаться, а мужа себе найти, только чтобы ласковый

был и работящий.

- Хватит болтать. Много народу его сторожит?

- Четверо мордоворотов на входе. Хозяин при мне им приказывал -

говорил, если прорвётся кто с улицы, а удержать не получится, мальца надо сразу

убить.

- Попробуй узнать, не собираются ли его перепрятать в другом доме. Я

тут каждый вечер сижу.

Кухарка помахала мне рукой, потом сомкнула указательный и

безымянный пальцы жестом, отвращающим запойный дух. Похоже, в роль

трактирного завсегдатая я вжился полностью. Хорошо хоть заговорить со мной не

побоялась.


Через два дня кухарка заглянула в дверь трактира и тут же скрылась.

Неспешно допив содержимое кружки, я вышел на улицу и пошёл за ней. Потом

свернул за кухаркой в переулок.

- Перепрячут послезавтра в полночь, - зашептала она. - В соседний дом

ведут, что за другим забором. В этот-то, говорят, Архивариус собирается

пожаловать.

Так, значит, спугнуть Ватали у нас получилось.

Я искренне сказал:

- Ты просто умница. Тебе и правда, мужа бы хорошего.

Кухарка зарделась, и я задумался над тем, много ли раз ей приходилось

слышать до этого доброе слово.

- Постарайся предупредить парня, - продолжал я. - Скажи, что его будут

ждать.

Она кивнула, и мы разошлись, выйдя с разных сторон переулка.

Начальнику сыска было обо всём, конечно, доложено. Послезавтра в

полночь к домам Ватали должны были незаметно пробраться пятеро или шестеро

лучших сыскарей. Я попросил бы и больше, но каждый лишний человек мог

оказаться предателем.


Успех, который пришёл, когда я уже перестал в него верить, меня почти

не радовал. Я был слаб, уныл, и каждый миг думал о случайностях, которые могут

нарушить наш план. Только после нежданного визита Сведа я несколько воспрял

духом. Уже на пороге дома друг обнял меня так, что затрещала по швам его

надёжная кожаная куртка, выдержавшая не один поход. Потом он забасил о

странном мальчишке, который, придя к нему, сразу стал отчитываться - так мол и

так, устроился подручным к портному, получил первый заработок, деньги твоему

другу месяца через два отдам, передай ему, что работаю, ни в чём дурном больше



не замешан, что ты, не подумай. Свед сначала не понял ничего, хотя важно кивал,

потом сообразил, что речь идёт обо мне.

- Я так решил, что ты снова скрываешься, - заявил он. - Иначе этот

шкодник непременно к тебе самому явился бы объясняться, уж очень он был

напуган.


Это хорошо, что напуган. За шкодника мне придётся нести ответ, и

белобрысому совершенно необязательно понимать, что навредить ему всерьёз я

вряд ли смог бы. Моя капризная госпожа, которую теперь было почти не видно на

небе, покровительствует детям, животным, простолюдинам, актёрам, поэтам,

ворам, пьяницам и неудачливым самоубийцам. Белобрысый был простолюдином

и подростком, а ввязавшись в эту историю, ещё и сам подставил свою голову под

нож.


Свед тем временем протягивал мне на ладони круглую, ртутно

блестящую каплю. Подвеска из лунного серебра, которое плавят в полнолуние и

обрабатывают под специальные заклинания. Для большинства - дорогое и

бесполезное украшение, для меня - последний шанс. Единственное, что способно

вернуть мне силы, когда луна совсем исчезает с неба. Жаль только, что её хватает

ненадолго. Свои поединки, которые приходились на неудачный день, я когда-то

выигрывал только потому, что отец покупал мне такие амулеты. Отец был

достаточно богат, хотя, пожалуй, много беднее, чем этого ожидали от

королевского камергера. Но я с тех пор спустил почти всё.

- Свед, это же страшно дорого!

- Только не говори, что она тебе не нужна. Воображаю, во что ты

ввязался, если тут прячешься. Новолуние, между прочим, уже завтра.

Как будто я способен об этом забыть. Новолуние завтра. Миро переводят

в его новую тюрьму тоже завтрашней ночью.

Втроём мы опрокинули много больше кружек, чем я выпивал до этого

каждый день. И воды в наш кувшин, как в трактире, никто не подливал. Но ни

слабости, ни сонливости не было - мы досидели до утра, горланя песни, а когда я

проснулся, солнце ещё стояло высоко, и голова была почти ясной.


В своё время Свед сам догадался о моей тайне, но это не вызвало у меня

страха. Мой друг умён и надёжен. Когда другие уже считали меня магом, а я

просто понемногу учился отражать образ госпожи, его приволокли к нашему

дому с глубокой колотой раной, из которой толчками выходила кровь. Он

задыхался, сплёвывая с губ кровавые пузыри и был почти без сознания. Свед

всегда был хорошим оруженосцем и свою клятву, где говорилось, что надо

заслонить собой господина, которому служишь, понимал дословно. Кровь я

остановил сразу, но рана всё равно оставляла мало надежд, если бы госпожа снова

не шепнула мне, что я имею дело с оборотнем. Труднее всего оказалось разогнать

зевак и остаться со Сведом наедине. Я чувствовал, что он должен принимать

облик какого-то крупного и сильного зверя, но никак не ожидал, что окажусь

рядом с лосем. Смеётесь? Уворачиваться от лосиных копыт не так уж смешно. А

на следующий день мне пришлось перестилать весь паркет в комнате.

Так или иначе, Свед выжил и после этого серьёзно задумался о моей

скромной персоне. Не следует недооценивать сообразительность вояк. Они,

конечно, не слишком изворотливы в придворных интригах, но в бою ум иногда

помогает остаться в живых не меньше, чем грубая сила. На то, чтобы найти

верное объяснение моим странностям, у него ушло недели две. Большинство

знакомых мне книжников не справились бы и за два месяца.


К дому Ватали я пришёл заранее, остановившись в переулке, который

выходил на его задворки. Люди сыска пока не появились. Сначала была тишина,

потом в доме стали раздаваться какие-то звуки, хотя время до полуночи ещё

оставалось. Мальчика, похоже, решили перепрятать чуть раньше, а потом

разобраться со мной. Тем более, что ночь для этого подходила как нельзя лучше.

Не иначе, кто-то из сыскарей оказался слишком разговорчивым - или его

заставили заговорить. Хорошо, что я так никому и не сказал, от кого получил

сведения.

Я осторожно встал на другой стороне улицы, вжавшись в забор напротив

калитки. Оставалось лишь беззвучно молить о том, чтобы со мной осталось

последнее благо, данное госпожой - способность видеть в темноте как кошка.

Послышался щелчок, и калитка открылась. Миро, оттолкнув охрану, бежал ко

мне. Одним резким движением я перерезал верёвку на его запястьях и вручил

мальчику второй кинжал. После этого преимущество во времени закончилось, и

мне пришлось сражаться с двумя подбежавшими людьми Ватали. Миро взял на

себя ещё троих. Нет, уже двоих. Один лежит на земле и не пытается встать. Ещё

один взял кинжал в левую руку, правая повисла плетью.

Тут меня начали серьёзно теснить, и лишь изредка мне удавалось бросить

взгляд на Миро. Но как он, оказывается, хорош в бою! Я в свои лучшие времена

был лишь слабым его отражением. Возвращённая кухаркой подвеска солнечным

светом горела на его груди, и я вдруг понял, что снова вижу момент Обретения.

Даже если меня сейчас зарежут, у Миро, получившего новые силы, будет

возможность вырваться. Из калитки выбежали ещё несколько вооружённых

людей, но Миро уже пробивался навстречу спешившим к нему по переулку

сыскарям. Ну вот и всё. То, что было нужно, я уже сделал.

Но, похоже, Миро не был с этим согласен. Вместе с сыскарями он

врезался в окружившую меня толпу. Продержаться, ещё немного продержаться...

Подвеска на моей груди ярко вспыхнула и погасла окончательно. Я почувствовал,

как немеют руки, и пропустил удар.


Когда я очнулся, карие глаза Миро глядели на меня сверху вниз, и я

ощущал, как рана затягивается. И лишь моя вечная тревога не хотела меня

отпустить, не давая поверить, что всё может кончиться так хорошо.

Я едва мог пошевелиться, но мысли вихрем проносились в моей голове.

Мальчику лет четырнадцать, а это значит, что вскоре после его рождения был тот

день, самый чёрный день в моей жизни. Тьма упала на меня ещё до затмения,

когда Лакти, женщина-рысь, прогнала меня, обвинив в трусости. Я шёл по

улицам, и едва замечал, что ветер поднимает тучи пыли, а на почерневшем

дневном небе проступают звёзды. Моя госпожа заслоняла солнце, как до этого

заслонила от меня Лакти. Очнись, Шади! Ты слишком любишь прятаться в мире

символов и снов. А между тем этот день действительно был, и по улицам

метались очумевшие кошки, а во дворах орали перепуганные младенцы. Природа

Миро была солнечной, вот почему его присутствие оказалось для меня

целительно. Я задумался о том, что же в таком случае нужно было ему для

Обретения, ведь он и так мог видеть светило каждый день. Пришедший ответ

удивил меня. Собрать обратно весь солнечный свет. Рассеянный и отраженный,

ослабевший и затерявшийся в мире. Тот, который обычно не виден за прямыми и

горячими лучами солнца. Тот, что скупо светит слабым, униженным и

потерпевшим поражение. Отражённый во мне ущербный свет моей госпожи. Ему

нужен был я.

Супруги Тэка, знавшие, на что запечатлён их сын, догадывались об этом

и в конце концов признались Архивариусу. Вот почему Миро в детстве прятали

от меня - чтобы не поставить его под удар раньше времени. Пройди юноша

Обретение слишком рано, он стал бы заманчивой и лёгкой добычей. Вот почему

именно я был отправлен Архивариусом на поиски – наша встреча с Миро сделала

его в эту ночь почти непобедимым.


Да, справиться с мальчиком теперь будет непросто. И, главное, много ли

найдётся желающих? Каждый увидит в нём собственный образ, только лучше,

честнее, совершеннее. Кем же он станет - новой надеждой Королевства или

причиной очередных кровавых раздоров? Впрочем, сейчас это неважно – в любом

случае освободить его было моим долгом.


Глава 2


Вторая луна осени, 504 год от Обряда Единения


Выздоравливал я в доме Тэка, поскольку Миро настоял, чтобы родители

позаботились обо мне. Это помогло мне быстро встать на ноги. Но и

перебравшись к себе, я навещал Миро раз в три-четыре дня, совершая над собой

огромное усилие, чтобы не приходить чаще. Сейно и Ктисса вряд ли заподозрили

бы меня в постыдной страсти, поскольку понимали если не всё, то вполне

достаточно. Просто рядом с мальчиком куда-то отступала моя тревога, и бежала

слабость, мешавшая мне в дни новолуния. Но мне было страшно, что Миро станет

для меня не человеком, а опорой, вроде костыля.

Впрочем, покуда я был ему достаточно полезен. В каждый мой приход мы

упражнялись во владении кинжалом и палашом и, к моему удивлению, я

достаточно часто одерживал верх. Вот в облавные шашки Миро у меня обычно

выигрывал, совершая в последний момент немыслимые и странные ходы.

Отдыхая от наших занятий, мы чаще всего обсуждали вместе с Сейно то,

что мне удалось разобрать в старых и новых книгах. Магические ухищрения были

чужды ясному уму обоих Тэка, а вот история Павии и наших соседей – урготов и

йортунов – занимала их необычайно. Однажды я потратил целый вечер, объясняя,

почему так много власти в государственном совете Урги досталось главам

городских цехов, запутался сам и запутал своих собеседников.

Дни мои текли спокойно и, пожалуй, даже радостно. Кто-то иной,

возможно, сказал бы вслед за этим: «Тогда я не знал, что это последние подобные

дни». Но это было не так. Все мы трое понимали, что гроза уже близка.

Поэтому вызов от Архивариуса, заставший меня в доме Тэка, взбудоражил

нас, пожалуй, даже больше, чем оно того стоило. Однако даже порывистому

Миро было понятно, что лишних вопросов задавать не следует.


Другие народы считают павийцев – во всяком случае, наших родовитых с

их двойной натурой – едва ли не воплощением Зла, а проведённый пятьсот лет

назад Обряд Единения – омерзительным колдовством, открывшим дорогу этому

злу. На деле же обряд лишь сделал ясным и открытым то, что соединяет человека

с остальным миром. Просто прочие боятся спросить себя, чей гнев отправляет

кровь в бешеную гонку по жилам, чья нежность заставляет мать прижимать к себе

дитя, чьё вожделение бросает любовников в объятия друг к другу.

Но если в павийском укладе и есть что-то, что близко к абсолютному,

бесспорному злу – то это магия, делающая из человека Архивариуса. Даже ради

блага государства отнимать у человека его чувства и желания всегда казалось мне

чудовищным, пусть в обмен он и получает недоступные другим знания и

невозможную для них ясность ума. Единственное, что отчасти примиряло меня с

этим решением – первым Архивариусом некогда стал Зуль , брат-близнец и

бывший соправитель великого короля Орена . К тому времени у него уже была

жена и сын-подросток. Став Архивариусом, он продолжал заботиться о них и о

брате, но оставил свой дом и поселился отдельно, поскольку не мог вынести того,

что не испытывает к ним больше любви. Сын Зуля и положил начало роду Тэка.

Тэка часто попадали в немилость и даже кончали свои дни на эшафоте как

опасные соперники королей, люди умные и бесстрашные. Но для того, чтобы

оказаться на троне, одни Тэка были слишком верны клятве, а другим недоставало

удачи. Однако при каждом короле кто-то из этого рода всякий раз снова занимал

своё наследственное место архимаршала.

Собственно, наш род тоже пошёл от внучки Зуля. Однако меня вряд ли

будут просить, чтобы я вернулся на отцовское место королевского камергера.

В этих размышлениях я и дошёл до одинокого домика в королевском саду,

искренне пожелав, чтобы дни нынешнего Архивариуса продлились, насколько это

возможно, и ему не потребовалось бы искать приемника слишком рано.

Архивариус как всегда бесстрастно начал с главного:

- В городе появился ульф.

- Есть убитые? – спросил я.

- Пока только перепуганные до смерти, исцарапанные и пострадавшие от

ушибов. Но по Вилаголу уже расползлось столько слухов, словно всему городу

скоро придёт конец. Я хочу, чтобы ты его изловил.

- Но почему я? Это скорее всего ещё подросток.

- Я сказал «изловил», а не «убил». Вот поэтому. До сих пор он слишком

успешно ускользал от нас, и я подозреваю, что ему мог дать убежище какой-то из

домов, рвущихся к власти. В своих, естественно, целях. Пока нападали только на

слуг, но кто знает, к чему его готовят.

Легковерные простолюдины, вроде запуганного мной оболтуса, полагают,

что ульфы – своего рода призраки, которыми могут становиться умершие

благородные. Истина куда проще. Ульф – своего рода оборотень, только

превращается он не в существо этого мира, а в ночной морок, размытый ужас,

очертания которого не может схватить человеческий глаз. Однако у этого морока

обычно есть зубы или когти, оставляющие вполне осязаемые следы. А у

нынешнего ульфа, судя по описанию нападений, ещё и крылья.

Во втором своём облике ульф почти неуязвим, но даже если его не

убивают в человеческом, он обычно погибает сам задолго до зрелости. Погибает,

успев натворить бед.

Весь вечер мы сидим над картой города, отмечая каждое место нападения.

Происшествия разбросаны по всем концам города и не указывают на какую-то

определённую точку. Впрочем, имея дело с летающим созданием, наивно было

бы на это надеяться.

Когда увильнуть от этого уже не удаётся, я обычно начинаю рассуждать.

Ульф – оборотень, пусть очень странный, пусть даже извращённый или

неполноценный. Бывает ли у них Обретение? А Запечатление? Проще всего

спросить у Архивариуса, хотя мне придётся подойти опасно близко к запретному.

- Вы не чувствовали Обретения этой твари?

- Нет, определённо нет. И предваряя твой вопрос – Запечатлений я не

чувствую. Для судеб Павии важны главным образом те, кто уже имеет вторую

натуру. Но ход твоих мыслей разумен – мы слишком мало знаем о природе

ульфов. Пожалуй, мне стоит поговорить с Альда, чтобы он согласился обсудить с

тобой сведения о прежних случаях.

Альда, один из лучших книжников Королевства, хотя и далеко не всем

известный. С моей точки зрения – просто лучший. Без просьбы Архивариуса он

на меня и глядеть не станет, впрочем, как и на большинство остальных. Альда

ещё с юности общался только со слугами и ныне покойными родителями и сейчас

живёт затворником.

Проклятье! Я собирался, конечно, сидеть над рукописями и книгами, но

если наша встреча уже завтра, то, чтобы не ударить в грязь лицом, на это

придётся потратить всю сегодняшнюю ночь.


Альда, вопреки моим опасениям, не был со мной ни груб, ни бесцеремонен

– скорее, напряжённо и изысканно вежлив. Чтобы ответить тем же, мне даже

пришлось припомнить несколько уроков этикета, преподанных мне отцом. Я

отыскал за ночь описания четырёх разных ульфов, ему было известно про

шестерых. Трое выросли в благородных семьях, которым до поры удавалось

скрывать вторую натуру ребёнка. В одном случае это оказалась ветвь Сулва, в

которой тоже были тогда служители культа Зеркала. Это наводило на мысли об

магическом извращении природы рождённого, но вот беда – две другие семьи о

чернокнижии даже не думали. Прочитанные нами сухие строки неплохо донесли

до нынешних времён их характер. Гордые, властные, замкнутые мужчины и

женщины – но никак не злые маги. О происхождении ещё троих ульфов ничего

известно не было – в то время, как подростки окончательно потеряли власть над

своими превращениями, они уже не были связаны ни с семьёй, ни с кем-то ещё из

близких. Тело того, кто был убит в человеческом облике, забрать так никто и не

пришёл. Двое других, видимо, так и сгинули где-то в безлюдных местах.

Короче говоря, обсуждение почти ни к чему не привело, но заметно

сблизило нас. Ум этого затворника был устроен так, что подмечал малейшие

детали. Речь его была слишком ровной, без повышений и понижений тона,

свойственных разговору большинства людей, но слова подбирались точно по

мерке тех вещей, о которых говорилось. Я не мог почувствовать его сути, но

поставил бы десять против одного, что это – Слово. Редкий и удивительный

случай, ведь обычно вторая натура связывает человека с дочеловеческим миром, а

тут - есть ли что более присущее одним лишь людям, чем слово?

Через некоторое время вежливость Альда стала уже не такой деревянной, а

в середине разговора он сказал слуге:

- Принеси глинтвейна, и не забудь через некоторое время нам о нём

напомнить – во всяком случае, пока он не покрылся льдом.

Великое Единение, да он шутит! Я расслабился и, наконец, позволил себе

его разглядеть. Альда был всего на десять старше меня, фигура и лицо казались

рыхловатыми и вялыми, пока вы не замечали, что их удерживает в напряжении

привычка к постоянному размышлению.

Слуга удалился, ухмыляясь себе под нос, и через некоторое время вернулся

с двумя дымящимися бокалами. Даже в нашем доме для глинтвейна слуги порой

брали второсортное вино, но это было превосходным, а аромат свежих фруктов

как нельзя лучше сочетался с его букетом.

Провожая меня, Альда пригласил в случае необходимости заходить ещё.

Да, прок от моего расследования определённо уже был, только пока не тот, что от

меня ожидали.


Впрочем, никогда не следует класть все яйца в одну корзину. Не успел я

прилечь и выспаться, как меня разбудил стражник – новое нападение случилось

совсем рядом с моим домом, так что, поспешив, я вполне мог добиться успеха.

Пострадавшим на этот раз тоже оказался караульный из стражи – когда я добежал

до площади, он ругался, перевязывая глубокую рану на руке. Я уже собирался ему

помочь, когда почувствовал на брусчатке следы другой крови – похоже,

стражнику каким-то чудом удалось зацепить ульфа. Я вгляделся в переплетение

нитей, почти сразу же пробормотав себе под нос проклятье – кровь принадлежала

девушке.

Бежевые, густо-синие, тёмно-серые нити вели с площади дальше, выцветая

у меня на глазах. Изображая охотничью собаку, я припустил по следу, несколько

раз едва не наткнувшись на забор и не упав в канаву. Довольно быстро я

обнаружил, что сейчас разобью себе лоб о городскую стену. Проклятье ещё раз!

Это был не просто ульф, это был очень умный ульф. Живя за городской чертой,

он утолял желание сеять вокруг себя кошмар и мрак в самом Вилаголе. Вполне

естественно, что мы искали его – вернее, её – в столице.

Я заторопился к городским воротам, и лишь показав табличку

Архивариуса, уговорил стражников меня пропустить. Оббитые железом двери

захлопнулись за спиной со скрежетом и визгом, и я понял, что ночевать дома в

любом случае не придётся. Пробежавшись вдоль наружной стены, я скоро нашёл

след, ещё не успевший исчезнуть.

Сумерки уже давно сменились глубокой тёмной ночью, а я всё кружил по

лесу. Судя по всему, рана ульфа продолжала кровить, хотя и слабо, но девушка не

спешила возвращаться в убежище, опасаясь, что кто-то выследит её. Пробираясь

между корявыми стволами, шагая через упавшие деревья, перепрыгивая с кочки

на кочку, я неизбежно всё больше отставал от летящего мрака. Тяжёлую и тёплую

куртку я уже давно распахнул. По счастью, луна, бывшая уже почти полным

кругом, вновь наполняла цветом бледнеющие нити, обозначая для меня, куда надо

бежать.

Наконец вдали послышался возмущённый собачий брёх. Небольшая

деревенька из тех, откуда каждый день привозят провизию на городской рынок.

Все огни уже погашены. Потухающий след привёл меня к одному из домов,

стоящему чуть на отшибе. Спешить нельзя – меня заметят. Слишком медлить

нельзя тоже – ульф может скрыться. Пригнувшись и затаив дыхание, я быстро

иду, почти бегу, к нужному дому. И тут с неба на меня обрушивается нечто с

очень острыми когтями, и, кажется, ещё с очень крепким клювом – я едва

успеваю прикрыть лицо. Девушка-ульф не стала превращаться – она скрылась за

домами, сделала полукруг и подлетела ко мне сзади. Похоже, утверждения о том,

что у этих созданий необычайно острые слух и ночное зрение, соответствуют

истине.

Пока мою руку и грудь рвут когти, я твержу себе, что могу превратить её в

человека. Могу! Могу!

Это было гораздо трудней, чем обычно, но теперь передо мной стоит и зло

сверкает на меня круглыми глазами юная, одетая в какие-то отрепья

крестьяночка.

Я хриплю: «Остановись! Я хочу тебе помочь».

Ярость на её лице неожиданно сменяется испугом, она поворачивается и

бежит прочь. Я следую за ней и по навалившимся головокружению и слабости

понимаю, наконец, как много крови уже успел потерять. Я оседаю на ближайшую

кочку, сдёргиваю с себя куртку и рву рубаху, пытаясь остановить кровь и закрыть

хотя бы самые глубокие раны…

Когда я очнулся, небо начало светлеть и вовсю орали петухи – судя по

всему, уже не первые. Кровь больше не текла – то ли я сам успел справиться, то

ли владычица позаботилась обо мне. Я смутно припоминаю последнее, что видел

– в небо взвился ульф и полетел… кажется всё-таки к городу. Может быть, кто-то

действительно даёт ей там убежище? Но зачем тогда было лететь в деревню?

Гораздо проще было бы выманить меня из города и вернуться туда по воздуху,

ворота бы мне уже не открыли. А девочка между тем совсем не глупа, хотя едва

созрела для замужества, ей на год-два меньше, чем Миро.

Из трубы дома, к которому подлетал ульф, пошёл тонкий, новорожденный

дымок. Крестьяне встают рано. Хозяйка уже проснулась, а может быть получится

поговорить и с хозяином. На куртке осталось несколько глубоких разрезов, но

если её запахнуть, то раны почти незаметны. Один из колодцев здесь, по счастью,

общий. Я пью, с трудом заставляя себя переводить дыхание между глотками

ледяной воды, потом смываю с куртки следы крови.


Едва увидев женщину, я понимаю, что с домом не ошибся. Это, бесспорно,

мать девушки-ульфа, но если цвета общих нитей выглядят у той сумрачно и

яростно, то у немолодой крестьянки, на ином фоне, они кажутся пыльными и

унылыми. Я вовремя вспоминаю о том, что как городскому человеку, попавшему

сюда по важной казённой надобности, здороваться мне не следует, а надо

разговаривать грубо и повелительно:

- Дочь твоя здесь? – спрашиваю я, раздумывая, что делать, если в ответ я

услышу: «Которая?».

- Пропала, бесстыдница, ещё с вечера, вон, козы недоены, печка нетоплена.

Я показываю медную табличку и говорю веско:

- Твоя дочь – важный свидетель, её вилагольский сыск хочет допросить.

Так что как найдётся – быстро к ним, а ещё лучше пусть сразу отыщет в городе

господина Шади Дакта, который занимается этим делом.

Пожалейте нас, господин сыскарь, мы люди простые, что с нами

могут быть за дела. Не знаю я, где её искать, подол небось где-то задирает.

- С тебя спросу и нет, - отвечаю я через губу. – Но смотри, как

вернётся – чтобы сразу прибежала. Что, часто она так пропадает?

- С конца лета каждую ночь просыпается, как не устережём –

сбегает. Раньше хоть к утру возвращалась.

- Знал бы, к кому, - подхватывает подоспевший муж, - подстерёг бы

обоих и вожжами их, вожжами. По всей видимости, мысленно он уже

представляет себе эту сцену, и его лицо багровеет от удовольствия.

Муж, как я и ожидал, девушке вовсе не отец, и удивляться этому не

приходится. За один раз задранный подол хорошо расторговавшиеся в

городе купцы платят деньги, которые здешним бабам не заработать, как

спину не гни, и за целое лето. Мужья в лучшем случае смотрят на это

сквозь пальцы, в худшем – сами ищут, под кого бы подложить супругу.

Подпускать к себе благородных они, правда, опасаются – кто знает, с

какими странностями окажется ребёночек. Но что мешает заезжему

аристократу ради прихоти на денёк переодеться купцом? Слишком многие

из нас путают верность своей природе с потаканием любой пришедшей в

голову дури.

Я изо всех сил сдерживаю гнев и даже не знаю, кто представляется

мне омерзительнее – злобный мужик, изо всех сил поддакивающая ему

жена или неизвестный подлец, который оставил здесь ребёнка, ничуть не

заботясь о его судьбе. А хорошо, что я не проговорился, что девчонка –

ульф. Отец семейства за это известие мог бы и жену забить до полусмерти

– смотреть надо было, дура, перед кем ноги расставляешь. У таких всегда

виноват кто-то ещё.


Дорога, ведущая отсюда в Вилагол, куда короче и ровней пути,

который я одолел во время ночных блужданий. Но я присаживаюсь на

каждый подходящий камень, а перед воротами пытаюсь скрыть от

стражников, что меня ощутимо качает. Больше всего мне хочется, чтобы

несколько дней меня никто не беспокоил – но на это вряд ли можно

рассчитывать.

Однако судьба, для разнообразия, решила стать ко мне

благосклонной. Прошло три дня, но ночные нападения не повторялись, и

ульфа никто из горожан не видел. Так в городе девушка или нет? И есть ли

у неё здесь покровитель или наниматель?

На четвёртый день я почувствовал себя достаточно окрепшим,

чтобы выбраться к Тэка. Фехтованием мы в этот вечер не занимались, но за

столом Сейно заметил, что лицо у меня к ночи заметно посерело. Он

настоял, чтобы я остался до рассвета у них.

Я мирно уснул на старой фамильной кровати, которая помнила ещё

прадеда хозяина дома, а к утру проснулся от криков и беготни. Натянув

первое, что попало мне под руку, я выскочил на двор и увидел за

распахнутыми воротами лежащего на камнях Полвера, телохранителя

Сейно. Он был уже мёртв, грудь располосована, в глубине раны виднелось

окровавленное сердце. Я закрыл ему глаза и, мысленно попросив

прощения у покойного, осмотрел тело. Дыра в сердце оказалась круглой и

ровной, и больше походила на ту, что могла оставить стрела, чем когти.

Другие же раны на груди были почти неотличимы от тех, что затягивались

сейчас у меня под рубахой, только крови на них почти не было. Нитей

крови самого ульфа я не почувствовал, хотя это вряд ли о чём-то говорило

– её и до этого удалось ранить всего один раз.

Обступившие нас слуги смотрели на меня как на опасного мага,

ожидая ещё чего-то ужасного и непонятного, но я всего лишь попросил их

позаботиться о покойном и поспешил к уже проснувшемуся Сейно.

- В ближайшие несколько дней вы собирались выходить со двора?

- Конечно, - ответил он после недолгого колебания, - назавтра

король позвал меня для приватного разговора. Я полагаю, вы понимаете,

почему я не счёл возможным об этом сказать. Здоровье государя сейчас не

блестящее, права сына его сестры согласны признать далеко не все,

законных наследников нет, а Стурин был зачат даже не с конкубиной, а с

женщиной, состоявшей на то время в браке с другим.

- И потомок по мужской линии брата-близнеца основателя династии

как наследник ничуть не хуже прочих, – продолжил я мысленно. – Тем

более, что самый благонамеренный придворный с унынием согласится -

Стурину никогда не хватало твёрдости характера, а Великому герцогу Юга

Малве, увы, гибкости и мудрости. Неужели наш король, наконец, решился

задуматься о том, что он смертен?

- Я просил бы вас, - сказал я, - хотя бы сегодня не выходить за

ворота и, по возможности, вообще не покидать дома.

Сейно молча кивает. Ложная гордость никогда не была ему

свойственна.

- И возьмите завтра с собой телохранителя, который хотя бы

отчасти стоил покойного, - я говорю это, понимая, что Полвера мало кто

способен заменить. Он был, как и мой друг Свед, охранником старой

выучки, который всегда встаёт так, чтобы первая стрела или первый

кинжал достались ему.


Если власть попадёт в руки Сейно, он почти наверняка её удержит.

Малва вряд ли будет оспаривать завещание – он слишком уважает закон и

традиции. Стурин хотя и избалован королевским вниманием, но для таких

действий недостаточно решителен. За сценой скрывается какой-то другой

актёр, которому не хочется до поры портить свою репутацию открытым

покушением, и, похоже, это Сулва, сюзерен Ватали. Ватали недавно был

отправлен в ссылку, но его господина немилость не коснулась - он сумел

остаться вне подозрений. По королевскому завещанию власть вряд ли

достанется Сулве, а вот развязать смуту, чтобы отобрать трон у слабого

наследника, он вполне способен.

После пары странных смертей в столице шептались о том, что

вторая натура Сулвы – гадюка. Я не принимал участия в подобных

разговорах – возможно, потому, что знал об этом безусловно. Никогда не

питал предубеждения против змей вообще, но какое-то время назад Вул,

исполняющий обязанности моего мажордома, завёл по моей просьбе

несколько кемских котов, известных как непревзойдённые охотники. Два

первых помёта он уже успел раздать просителям, сейчас подрастал третий.

Дойдя до дома, я свернул от ворот к жилищу Вула. У его жены на

леднике была припасена свежая рыба, так что я нарезал её на кусочки и

созвал всё кошачье семейство на пир, пытаясь понять, кто из уже немалых

отпрысков будет побойчее. К Сейно я возвращался с закрытой корзиной,

из которой неслось недовольное мяуканье кота и визгливые протесты

кошечки. Ничего, у Тэка рыба тоже найдётся.

Пристроив кемское отродье, я вышел прогуляться по окрестным

улицам, петляя туда-сюда и снова возвращаясь. Двести шагов от ворот

Сейно – ничего подходящего. Триста шагов – снова ничего. Ещё дальше

возвышалась заброшенная пожарная каланча, взамен которой недавно

была построена новая. Я не стал подходить к ней слишком близко,

опасаясь чьих-нибудь внимательных глаз, а вместо этого прикинул на

листке папира, просматриваются ли с её верхушки ворота Тэка. Они

должны были быть видны, но находились на самом излёте для пущенной

крепкой рукой стрелы – и на немалом расстоянии даже для летающего

ульфа.

Обедали у Сейно поздно, и я успел лишь немного отдохнуть в его

доме после еды, как наступили сумерки. Пожалуй, следовало дождаться

полной темноты, но я и так пропустил четыре дня, за которые уже мог бы

понять, в городе ли девушка.

Одна улица, вторая, площадь, переулок, ещё одна улица…Есть! Где-

то неподалёку дом Кори. И совсем рядом дом Альда. Определить нужное

место точнее я всё равно не смогу, а вот к Альда ещё не поздно зайти и

рассказать ему, как идут поиски.


Слуга почти сразу же приходит на звонок, и быстро проводит меня

в дом, но вот хозяин сегодня хотя по-прежнему любезен, но сух, как земля

во время второй летней луны. Даже линии крови ульфа в его присутствии,

кажется, выцветают – возможно, потому, что похожи на его собственные –

очень похожи, хотя всё-таки явно принадлежат разным родам. Выслушав

мой рассказ, Альда кривит губы и с сожалением замечает, что тоже не

слишком продвинулся в изучении вопроса. Короче говоря, мне лучше было

бы зайти дней через пять… или через десять. Только рассказ о

сегодняшнем убийстве вызывает у него слабое оживление:

- Вы уверены, что это тот же почерк? – спрашивает он недоверчиво.

- Не вполне, - честно отвечаю я. И чувствую, что напрасно трачу время

занятого человека и должен немедленно удалиться. Только на улице я

вспоминаю с полдюжины вопросов, которые собирался задать, но так

и не задал Альда.


Распростившись с ним, я решаю, что уже достаточно стемнело, чтобы незаметно

забраться на каланчу. Хорошо было бы посмотреть, не осталось ли наверху

каких-то следов. Чердак завален разным хламом – мешки с отсыревшим песком,

доски, проржавевшие вёдра. Выглядят они так, словно многие годы никто не

трогал их с места, дав беспрепятственно покрыться толстой шубой пыли. Возле

ничем не закрытого оконца тоже набросаны грязные доски, но вот на полу под

ними пыль кое-где стёрлась, словно у окна кто-то лежал. Тот, кто уже побывал

здесь в засаде, похоже, очень осторожен, поскольку постарался спрятать

свидетельства своего присутствия.

Значит, я должен как можно скорее найти здесь место, где укроюсь – и при этом

оставить почти всё так, как было. К счастью, внушительная куча грязных и

рваных мешков как раз подходит для того, чтобы туда забраться. Надеюсь, что я

сумею ни разу не чихнуть за всю эту ночь. Надеюсь, что моя госпожа в нужный

момент уйдёт за тучи, чтобы скрыть оставшиеся следы. Я надолго затаиваюсь и

каждый раз, когда мышцы окончательно затекают и начинают ныть, стараюсь

напрягать их и расслаблять, почти не шевелясь.

Наконец, я чувствую шаги – именно чувствую по дрожанию пола и неожиданно

понимаю, что кто-то – и этот кто-то не ульф – уже совсем близко. Все пролёты

лестницы незнакомец ухитрился преодолеть бесшумно, и сейчас идёт прямо к

оконцу. Судя по доносящимся до меня слабым теням звуков, он убрал доски и

расположился на полу уже в совершенной тишине. Осматривать весь чердак он,

на моё счастье, не стал – думаю, что не захотел выдавать себя следами на

пыльном полу и шумом.

Мой гость совсем не прост, и пока он лежит, как и я, в ожидании рассвета, он,

скорее всего, слишком собран и напряжён, чтобы пропустить моё нападение.

Всё, что я пока могу себе позволить - осторожно, по чуть-чуть сдвинуться так,

чтобы мне было его видно. Сейно обещал мне, что покинет дом ещё в утренние

сумерки, и я упорно жду, пока небо начнёт немного светлеть. Не заснуть

оказывается ещё труднее, чем не чихнуть.

В вязкой полутьме я вижу, как находящийся в засаде всё так же беззвучно

садится по-йортунски у окна, поднимает лук и тянется за лежащей рядом

стрелой. От меня до него всего три шага, но первые два должны быть совсем

бесшумными, а последний – очень быстрым. Сейчас, когда он уже начал

целиться…

Я прихожу в себя, когда мои пальцы уже нащупывают на его шее две нужных

точки. Всего лишь сильно на них нажать, не ломая хребет, не вырывая кадык –

живым он будет гораздо полезнее. Наклоняясь над обмякшим стрелком, чтобы

связать ему руки и ноги, я окончательно убеждаюсь, что он – йортун. Великое

единение! Мне самому не верится, что я провёл целую ночь рядом с йортуном,

ничем себя не выдав, и даже смог застать его врасплох. Живущие охотой –

отличные следопыты и непревзойдённые лучники. И как мне всё-таки повезло,

что весь чердак провонял гнилью и плесенью – этот народ не только обладает

чутким слухом, но и чувствителен к чужим запахам.

Когда я возвращаюсь с сыскарями, с чердака тянет ещё более тяжёлым духом.

Стрелок лежит уже не на животе, как я его оставил, а навзничь, сильно

потемневшее лицо обращено вверх, голова запрокинута. Видимо, я исчерпал на

сегодня свой запас везения. Йортун ухитрился проглотить собственный язык и

задохнуться, сердце уже не бьётся. Я гляжу, как медленно тускнеют чёрные

райки его глаз и начинают сереть белки по их краю. Даже отъявленные негодяи

из этого народа обычно сохраняют верность своему слову. Теперь он уже не

сможет ничего сказать о своём нанимателе.


Тем не менее, картина совершённых преступлений для меня проясняется. Слухи

об ульфе специально раздували, чтобы воспользоваться ими для покушения.

Полвера убили из лука, быстро и не поднимая шума. Но кто-то, находившийся

рядом с домом Сейно, вытащил стрелу и оставил рваные раны на его груди,

сердце в которой уже не билось – вот почему почти не было крови. Это было

сделано для того, чтобы архимаршал не опасался нового покушения, уже на него

самого.

Но это значит, что сам ульф, хотя он уже шесть ночей скрывается где-то в

городе, всё это время удерживался от нападений. Или кто-то удерживал его. Тот

ли это, кто нанял убийцу? Я не уверен. Прятал ли этот человек его и раньше?

Тоже не отдам голову на отсечение.


Я пошёл к себе домой отсыпаться и лишь вечером навестил Тэка. От калитки,

когда мне её открыли, прянули в сухую траву две гибкие рыжеватые тени, и я

облегчённо вздохнул.

Сейно при встрече сказал мне всего одну фразу, но в ней слышался клёкот

хищной птицы: «Я всегда знал, что вы способны на удивительные вещи, друг

мой». Потом мы втроём сидели за накрытым столом и болтали о разных

пустяках, и лишь под конец он обронил:

- Через три дня будет приём у короля. Вы пойдёте?

- Нет. Что мне там делать? Ведь весьма возможно, что будут обсуждаться

государственные дела, а я к ним отношения не имею.

Сейно покачал головой, но не сказал ни слова. Миро, не знавший моей истории,

растерянно переводил взгляд с одного из нас на другого.


В ту ночь мне снились яркие, цветные сны. Их я не запомнил, но осталось

ощущение радости и почему-то твёрдая уверенность в том, что я должен

решиться на отчаянный и опрометчивый поступок. Утро я снова провёл за

книгами, потом разыскал Архивариуса и получил от него некие заверения, а к

вечеру уже подходил к дому Альда.

Вопреки моим ожиданиям отшельник сегодня был приветлив и немного

смущён. Отпив глоток поданного мне двадцатилетнего вина, я произнёс как

можно небрежнее:

- Полагаю, вы уже задавались вопросом о моей второй природе?

- Не стану скрывать, что у меня есть предположения, но это ведь никому не

запрещено, верно?

- Там, в окне, моя госпожа, - сказал я и с удивлением почувствовал, как мой

голос дрогнул от благоговения. – И теперь вы сможете поверить, что я говорю

чистую правду. Архивариус обещал прощение виновной в нападениях,

учитывая, что ни одно из них не закончилось чьей-то гибелью.

Лицо Альда, обычно малоподвижное и невыразительное, всё-таки плохо

годилось для того, чтобы скрывать его чувства. Облегчение появилось на нём

даже не при словах о прощении, а уже с первой моей фразой.

- Я должен, - проговорил он с усилием, - просить вас о помощи. Мне удаётся

сдерживать девочку от превращений в ульфа, но с каждым днём она слабеет. Я

надеялся сам понять, что при её Запечатлении пошло не так, но здесь нужен тот,

кто сумеет это увидеть.

- Как её зовут? – спрашиваю я.

- Лаури.

- Пусть она придёт сюда.


Лаури спускается по лестнице. Тогда, ночью, она показалась мне худой и

длинной. Теперь я вижу, что это невысокая девочка, по-крестьянски сильная, но

при этом, пожалуй, скорее пухленькая, чем жилистая. Под глазами у неё лежат

тёмные круги, она стесняется в непривычной обстановке, робеет передо мной, и

усадить её на кушетку удаётся только после второго приглашения Альда. И всё

же от взгляда на неё остаётся странное ощущение уюта. Лёгкие волосы

неопределённого, почти серого цвета, круглые карие глаза…

Я могу видеть натуру тех, кто ещё не прошёл Обретения, но это требует от меня

больших усилий, чем обычно. Сейчас я напрягаюсь так, что перестаю замечать

обстановку дома, сидящего рядом Альда, не чувствую уже и собственного тела.

Передо мной только клубящийся мрак, в котором видны неясные очертания –

чего? И тут я облегчённо смеюсь.

- Когда они защищают своих детей, трудно представить себе более свирепое

существо. Лаури, ты так и не поняла, кто напал на тебя, когда ты была

ребёнком? Постарайся вспомнить всё, что можешь.

Она смущённо глядит на меня, но Альда кивает, и девочка начинает говорить:

- Я была совсем маленькой, и меня посылали в ближний лес за цветами

на продажу. У меня был котёнок, который ходил за мной повсюду,

совсем как собака. Однажды он стал быстро карабкаться вверх по

дереву, а потом попытался спуститься и зашипел. Я полезла за ним, и

тут сверху на нас спустилось что-то тёмное и страшное. Я не знаю,

что это было. Оно рвало и било нас. Когда я вместе с котёнком упала

на землю, у него был выцарапан глаз.

Я замечаю бледный старый шрам на её щеке.

- А что было дальше?

- Я побежала домой. Будь дома только мама, она просто помогла бы мне

обмыться и зашить одежду. Но там оказался отец.

- И что он сказал?

- «Прекрати реветь. И выкинь, наконец, эту падаль». Я убежала и укрылась в

хлеву, а потом долго плакала. Котёнка я спрятала и вылечила, но ещё долго

потом не могла пойти в лес, как меня не заставляли.

Раньше я полагал, что благородные, трясясь над своими детьми, воспитывают

капризных себялюбцев. Подобные истории вынудили меня относиться к таким

вещам несколько сложнее. Я воображаю насмерть перепуганного, рыдающего

ребёнка, между которым и привидившимся ему кошмаром было некому встать.

И тогда кошмар вошёл в него и стал его частью. Зачем она нападала? Хотела

справиться со своими страхом и болью? Или надеялась, что кто-то убьёт её и

страх и боль прекратятся?

- Ты молодец, Лаури, - говорю я. – Прогуляешься с нами по городу?


Старый слуга долго ищет куртку Альда, и я понимаю, что свой дом он покидает

нечасто. Мы идём по тёмной улице к дальнему углу королевского парка.

Деревья здесь разрослись и сомкнули кроны, как в лесу. Отсюда доносятся

странные звуки – то ли свист, то ли завывание, то ли уханье.

- Когда мы будем на месте, - говорю я, - я подам знак, что надо встать и

замереть.

Какое-то время я наугад плутаю между деревьями, потом останавливаюсь. Моя

госпожа выходит из-за туч, и Альда с Лаури, глядя на большую дубовую ветку,

видят то, что уже давно заметил я. Серые перья, нежнейший пух, воронёные

когти и железный клюв. Неясыти оказывается не по душе наше внимание, птица

бесшумно срывается с дерева и начинает летать по роще, продолжая кричать.

Неожиданно я слышу громкое «кви», которое ни одному человеку не удалось бы

издать так, со скрежетом, и оно звучит для меня как самая прекрасная музыка.

Лаури рядом нет, а на ветке сидит серая сова, чуть больше первой, и

рассматривает нас круглыми тёмными глазами. Потом она расправляет крылья,

отправляется в полёт за самцом, и они уже вдвоём распугивают криками всех

здешних мышей.

- Она вернётся сама, - говорю я Альда. – Пойдёмте к вам домой.

По дороге Альда озадаченно спрашивает меня:

- И что же теперь? У Лаури будут птенцы? Или дети?

Книжник немало знает про оборотней, но вот с птицами я знаком несколько

лучше:

- О, - машу я рукой, - совы в ухаживаниях куда более церемонны и

обстоятельны, чем большинство людей. Считайте, что её просто пригласили на

первое свидание.


Мы сидим уже не за столом, а на кушетке. Ночь сегодня выдалась очень

холодной, и слуга с дымящимся глинтвейном появляется как нельзя более

кстати.

- И всё-таки, почему? – спрашиваю я.

В самом деле, что может быть общего между потомком древнего рода,

учёнейшим книжником с изысканными манерами, любителем хороших вин и

этой девчонкой?

- Сначала я думал, что это дочь кого-то из ваших друзей, но вы,

бесспорно, сумели бы отыскать её гораздо раньше.

- Вы не поверите, но я встретил Лаури всего четверть луны назад.

Засиделся почти до утра, раскрыл окно. У меня большой сад и думаю,

что она залетела туда, пытаясь спрятаться.

- Вы смелый человек, - говорю я.

- Увы, ничуть, - он качает головой. – Я боюсь толпы, избегаю лишних

встреч. Тем не менее, о моей природе, вы, наверное, тоже

догадываетесь. Когда я в состоянии говорить, я могу убедить кого

угодно в чём угодно, особенно если это правда и особенно если у

меня один собеседник. А вы ещё до этого пытались внушить Лаури,

что есть люди, желающие ей помочь. Для девочки это было так

непривычно, что вначале просто её напугало.

- И всё же почему?

Он медлит, потом вдруг заговаривает быстро и торопливо, как человек, долго о

чём-то молчавший:

- Я единственный ребёнок в семье, и в детстве по большей части тихо

играл где-нибудь в уголке или сидел над своими книгами. Желая

приучить меня к обществу, родители отправили меня в школу для

детей из самых родовитых семей. Там я тратил все силы, чтобы как-то

справиться с тем, что вокруг так много людей, хотя учёба и давалась

мне легко. В результате я не сразу заметил, что нелюбим

сверстниками. Их пугала моя способность говорить так, что всё

случалось по моему слову, а я не мог понять, почему. Ведь и они сами

всё время пытались управлять друг другом: на «слабо» подбивали

товарищей на озорство, давали обидные клички, ябедничали и

подставляли под гнев учителя тех, кто не был виноват. А самое

большее, что позволял себе я – это «отойди», «отстань», «не

разговаривай со мной». Ну, ещё, когда их заводила избивал одного

слабого паренька, я заявил, что ему это даром не пройдёт. И в самом

деле, появился учитель и оттаскал его за уши.

Однажды, возвращаясь домой, я увидел, что за мной идут шестеро

моих сверстников – тогда это казалось мне огромной толпой. Я

обернулся и закричал: «Вы же боитесь меня!», и это было моей

ошибкой.

- Да, - говорю я. – Никто не бывает так жесток, как трусы, особенно

целая толпа трусов.

- Мне запихали в рот какую-то тряпку и повалили на землю, пинали

ногами, плевали на меня. К этому возрасту мне уже внушили в семье

представление о достоинстве нашего рода, и мне казалось, что лучше

было бы умереть. Утром я сказал родителям, что останусь дома, и мне

наняли учителя. С тех пор я редко покидал эти стены.

Дети часто изводят тех, у кого есть какая-то особенность – слишком

толстых, слишком робких, слишком медлительных, однако с этим ещё

можно было бы справиться. Но знать, что тебя всегда будут бояться и

ненавидеть за твою природу, за то, что ты суть, как меня, как Лаури

… вам не понять, что это такое, а я понимаю.

- Я тоже, - проговорил я. И едва не продолжил: «Я даже знаю, как

ненавидят самого себя за собственную природу».

Альда осёкся, и мне показалось, что он услышал непроизнесённые

мной слова.

- Во всяком случае, - продолжал я, - надеюсь, что второй облик Лаури

вас порадовал.

- Меня порадовало бы любое её Обретение.

- Видите ли, мы, люди, размечаем жизнь словами. - Ох, зачем я это

говорю, моему ли собеседнику об этом не знать. – И символическое

значение второго облика значит для нас не меньше, чем реальное.

Сова – птица мудрости, и девочка должна быть достаточно умна. Она

хотя бы умеет читать?

Со скрытой гордостью, почти отцовской, Альда отвечает:

- Не очень понимаю, где, но она выучилась читать и писать. И

действительно умна и быстро всё схватывает. Как-то летом их семья

нанимала батрака родом из Урги, и с тех пор девочка бегло говорит на

урготском языке.

Мы ещё немного обсуждаем дальнейшие действия, и я откланиваюсь,

пожелав Альда доброй ночи. Всё равно он долго ещё будет сидеть на

кушетке, маленькими глоточками отпивать глинтвейн, ожидая Лаури,

вспоминать прошлое и думать о своих надеждах.

Утром я прихожу к Архивариусу:

- Вы, конечно, знаете, что вчера случилось новое Обретение.

- Да.

- Но вот о том, что Альда собирается объявить девочку своей дочерью,

вы, полагаю, ещё не слышали.

- Она действительно его дочь? И когда же он успел кого-то

обрюхатить? – насмешливо спрашивает Архивариус.

- Вряд ли это имеет значение. Зато, полагаю, теперь ему будет, кому

передать свои знания, хотя, окажись она мальчиком, всё было бы

проще.


На следующий день я проснулся рано, но почувствовал, что не в состоянии

ничем заняться, и просто ходил взад-вперёд по своему дому. Приём у короля, на

котором, как я догадывался, он собирался объявить Сейно Тэка своим

наследником, должен был закончиться до захода солнца. Я условился, что

ближе к ночи нанесу Сейно визит, но уже к полудню не находил себе места.

Наконец, я решил, что зайду пораньше и поболтаю с Миро и Ктиссой, и уже

открывал калитку, когда к дому подбежал, совсем запыхавшись, один из слуг

Архивариуса с известием, что Архимаршалу стало плохо во время обеда у

короля. Он вышел в сад, и успел попросить слуг, чтобы они помогли ему

добраться домой, но почувствовал, что так бессилен, что не может сдвинуться с

места.

Наугад собрав кое-какие снадобья, я помчался по улицам. Сейно был совсем

слаб, бледен, и не в полном сознании, во всяком случае, он не смог внятно

ответить ни на один мой вопрос. Я взял его подергивающуюся руку своей и

почувствовал, что она холодна как лёд. Я решил было, что с Сейно случился

удар, но, наклонившись к нему, почувствовал заметный запах чеснока. Он был

отравлен, и превращение в коршуна не помогло бы – оборачивание существом,

не столь массивным, как человек, приводит лишь к накоплению яда. Всё, что я

смог – вызвать рвоту, напоив его водой с ложкой уксуса. Это окончательно

истощило его силы, хотя ненадолго мне и показалось, что Сейно стало чуть

легче. Губы его совсем посинели, и я понял, что сердце уже не может

поддерживать жизнь. Я стоял рядом с ним на коленях и в отчаянье глядел на то,

как выцветают нити крови.

Когда Сейно судорожно всхлипнул и перестал дышать, мне казалось, что ничто

больше уже не сможет задеть меня. Но нет, Его Величество король Хайдор

вышел в сад, чтобы благосклонно поинтересоваться состоянием своего

архимаршала. Моя подозрительность начала нашёптывать мне, что и это

преступление могло совершиться с его ведома и согласия. Возможно, я так и

остался бы в этом убеждении, если бы не заставил себя поднять голову и

взглянуть королю прямо в лицо. Его белая кожа, которую так хвалили женщины

и льстецы, потемнела и покрылась пятнами, волосы поредели, он еле

переставлял ноги и говорил явственно в нос. Старость одолеет всякого, но

теперь мне стало понятно, что это была не только старость.


Я знал действие этого яда – злая шутка судьбы заключалась в том, что его

первым изготовил тот единственный Кори, который с небольшой натяжкой мог

бы сойти за обычного хорошего человека. Мы были почти друзьями, хотя

временами мне приходилось развенчивать перед ним те дикие и жестокие идеи,

которые он приобрёл в своей семье. Кори всегда хорошо разбирались в ядах. Но

Аддо, имевший вторую натуру змеи, превзошёл их всех. Однако – не без моего

влияния – он собирался стать лекарем, в чём ему тоже пригодились бы семейные

познания, ведь одно и то же может стать и ядом, и снадобьем. Прокаливанием

ложного золота ему удалось выделить действующее начало, которое он

намеревался использовать, чтобы помочь страдающим от истощения сил.

Однако пробы на собаках показали, что приём этого снадобья лишь немного

сверх меры смертелен. Поскольку даже те, кто способен прочесть лекарские

предписания, легко могут принять несколько порошков сразу, чтобы лучше

подействовало, как лекарство оно не годилось.

Надо сказать, что все прочие Кори, не задумываясь, сразу же испытали бы яд на

слугах. Я предупреждал Аддо, что не стоит говорить об этих опытах отцу, но он

не слушал меня. С тех пор я знаю, что может означать чесночный запах изо рта.

Оллин быстро разобрался, какое действенное оружие оказалось в его руках,

отравил сына, чтобы тот не выдал тайны, и унаследовал запасы яда. Если за

всеми этими покушениями действительно стоит Сулва, то он нашёл союзника,

который его стоит. В отставку, конечно же, отправят церемониймейстера, а у

королевского мажордома Сулвы по-прежнему будут все возможности, чтобы

завершить начатое.


У ворот дома Тэка нас встречает Миро – напряжённый, почти окаменевший, и я

чувствую, что не могу посмотреть ему в глаза. Слуги уже рассказали мне, что

перед обедом каждый выпил большой бокал за здоровье короля. Видимо тогда,

ещё натощак, Сейно и был отравлен – ведь яд подействовал очень быстро. Мой

старший друг просил меня прийти на приём. Вернее, предлагал, поскольку знал,

что не может об этом просить. Я вряд ли ощутил бы яд в пище, но,

сосредоточившись на этом, мог бы, наверное, отличить жидкость, в которую

подсыпали отраву, хотя яд Аддо коварен тем, что не имеет заметного вкуса. И

похоже, что им потихоньку травят ещё и короля. Мне совсем не хочется его

спасать, но смерть Его Величества Хайдора сейчас совсем не ко времени. К

ульфу! Я подумаю об этом завтра, а сейчас мне надо быть с Миро и его матерью.


Мы закончили со всем, что необходимо было сделать для покойного. Миро

выходит со мной во двор. Я с ужасом ожидаю, что сейчас он спросит, почему

меня не было на приёме, но, видимо, отец успел рассказать ему всё о моей

истории. Гордый, но уже заласканный кемский кот трётся о его ногу точёной

мордочкой, однако сейчас хозяин его не замечает.

- Знаешь, - говорит Миро, - когда случилось то солнечное затмение, мать

специально вынесла меня на улицу. Она много раз рассказывала, как шепнула

мне тогда: «Солнце вернётся». Это обычай её народа. Живущие на самом

дальнем севере йортуны делают так, когда светило уходит на зиму за горизонт.

Мать стояла со мной, пока затмение не кончилось. Солнце вернётся, Шади, но я

сейчас понял ещё одно, и это очень больно. Даже если всё будет хорошо, что-то

придётся потерять навсегда. Со слугой, которого убили из-за меня, я был едва

знаком, а вот Полвер часто присматривал за мной, когда я был ещё ребёнком.

Меня вырастили в загородном имении, и отца я тогда видел редко. Но в

последние полгода я хорошо его узнал и понял, что очень его люблю. Любил.

Он пытается удержаться от слёз. Я гляжу на Миро и вижу, что он вытянулся ещё

сильнее, юношеская худоба только подчёркивает широкие плечи. Я не умею

верить, что солнце вернётся, и надеюсь только на то, что мальчик сможет

поверить в это за меня. А мне остаётся всего лишь сражаться до конца за всё,

что нам дорого.


Глава 3


Вторая луна осени, 504 год от обряда Единения.


Я твёрдо решил, что пока останусь в доме у Миро и каждый день буду с ним

фехтовать. Утром следующего дня я уже собирался к Архивариусу, когда слуги

пришли с известием о смерти короля. Конечно же, после произошедшего вчера

Сулва побоялся разоблачения и поспешил довершить начатое. Я опять опоздал.

Для всех прочих эта смерть выглядела естественно – уже давно болевший

Хайдор не перенёс известия об отравлении своего Архимаршала и скончался.

Церемония погребения была назначена уже на следующий день, и нас с Миро на

ней не было – мы хоронили его отца.


Через два дня после этого должна была заседать Палата Родов, собиравшаяся

последний раз едва ли не полвека назад. Я занял своё законное место – по левую

руку от Миро – и приготовился досмотреть представление до конца, никак в нём

не участвуя. В зале оказалось куда больше народу, чем я ожидал. Неужели

столько глав родов из провинции успели доехать сюда за какие-то несколько

дней? Я вгляделся в лица и понял, что видел многих на улицах ещё четверть

луны назад, до покушений на Сейно и до смерти короля. Теперь мне казалось,

что с тех пор прошла вечность.

Три благородных свидетеля принесли клятву своей второй природой и второй

природой своего рода. Они подтвердили, что выраженной устно королевской

волей Малва, Великий герцог Юга и сын сестры Хайдора, назначен преемником

короля и наследником тех его владений, относительно которых ранее не было

сделано письменных распоряжений.

Речь самого Малва была краткой. Он заверил всех, что в ближайшее же время

пройдёт церемония возложения короны, дабы избежать пагубного для Павии

безвластия. Он выразил надежду, что грядущие годы будут для страны не менее

славными, чем годы правления Хайдора (я угрюмо усмехнулся). Он пообещал,

что права всех наследников будут признаны и заверены в течение ближайшей

луны.

Тут с места встал Сулва и потребовал огласить список земель и имущества,

переходящих по наследству. Часть сидящих в зале – главным образом, ниже

наших мест – поддержала его громкими криками. Королевский законник, почти

такой же старый и высохший, как Архивариус, начал безучастно и монотонно

зачитывать этот перечень. Шум в палате не усилился лишь потому, что иначе

его слова было бы совсем невозможно расслышать.

Часть королевских земель получал Стурин, всё остальное отходило Малве, и без

того имевшего обширные владения на Юге. Обычная после смерти правителя

раздача денежных пожалований была урезана до предела, символические суммы

предназначались лишь маршалам. По моим прикидкам состояние королевской

казны было неважным, так что это решение имело свои резоны. Однако будь у

Хайдора хотя бы несколько дней на размышления, даже он понял бы, насколько

оно может оказаться губительным.

Список, наконец, был прочитан, и теперь казалось, что возмущённые выкрики в

зале не затихнут никогда. Однако Сулва встал снова, и крикуны тут же

угомонились.

Он заявил, что Малва сосредоточил у себя в руках половину павийских земель и

получил, таким образом, власть и богатство, которые позволяют не считаться

даже с лучшими родами королевства. Допустимо ли это в стране, где каждый

благородный имеет свои неоценимые достоинства, зачастую редкостные? Далее,

последняя война закончилась двенадцать лет назад. Она была неимоверно

тяжела, и неудивительно, что тем, кто потерял на ней своих близких, тем, кто

сам нёс тяготы и лишения, кто вернулся искалеченным, достойное

вознаграждение не было выплачено сразу же. Но за все эти годы казна так и не

нашла подходящего времени, чтобы заплатить защитникам своей страны.

Справедливости ждали от наследника, однако и он делать этого не намерен. Да

полно, наследник ли он? Последняя воля короля известна лишь с чужих слов, и

не имеем ли мы дело с клятвопреступлением? Сулва был статен и красив, он

успел повоевать, благородное лицо, обрамлённое гривой чёрных волос с

прожилками седины, дышало сдержанным негодованием.

Я глядел на зал, слушал одобрительные выкрики и видел, как корыстолюбцы

превращаются в собственных глазах в искателей правды, родовитые с

неудовлетворённым честолюбием – в радетелей государственной пользы,

крикуны – в поборников честности. Впрочем, я не вполне справедлив. В каждом

из них было понемногу того и другого, но когда Сулва своей речью заставил их

поверить в то, что ими движут лишь лучшие намерения, они в одночасье стали

куда хуже, чем были. И гораздо опаснее для Павии.


Беда в том, что он не говорил ничего, кроме правды. Среди моих сверстников

было множество убитых на той войне, множество вернувшихся лишь для того,

чтобы медленно умереть. Я знал семьи, которые жили весьма стеснённо, по

меркам благородных – почти нищенски. При словах Сулвы ком горечи вставал у

меня в горле. И среди криков тех, кто поддерживал интригана, я хорошо

расслышал хрипловатый голос Рила, моего друга и брата покойного Тодо. Я

посмотрел на Миро, опасаясь, что речь Сулвы сбила его с толку.

«Да что же он делает!» - в отчаянье прошептал мальчик.

Миро, как и я, понимал, что Сулва говорит правду, но не всю правду. Вся правда

была ещё грустнее. Отчаянное решение Зуля было спасительным для нашей

страны – пятьсот лет назад, когда лишь сражение с врагом один на один

считалось тем, что достойно воина. Времена изменились – и не без влияния того,

чем стали благородные Павии. Однако и после этого живучесть оборотней

помогала им на войне, а чьи-нибудь неожиданные, невообразимые для врага

способности не раз нас выручали. В последнюю войну нас спасло ещё и то, что

те урготские машины, в которые вложено слишком много магии, в наших местах

работают ненадёжно – возможно, дело в том, что в павийской земле слишком

много железа.

Однако урготцы и без того заметно разбогатели на изделиях своих цехов, а

деньги дают возможность осмотреться и переделать жизнь по своему желанию.

В нынешнее время слишком многое решает не сам человек, а остающееся после

него разумное установление или полезное устройство. Школы для детей

благородных, пожарную службу, даже зеркала и стёкла в богатых домах мы

заимствовали из Ургота. Единственное, что недавно было придумано в самой

Павии – придумано, конечно, не родовитыми, а ремесленниками, научившимися

делать фигурное стекло – это снаряд для перегонки браги и петролейная лампа.

Горючему маслу, которого так много в земле некоторых наших южных мест,

давно пора было найти полезное применение.

Военный строй урготцев и их боевые машины – веский довод против самой

отчаянной нашей храбрости, самой безоглядной самоотверженности. Прошлую

войну мы не проиграли чудом. Когда, привлечённые смутой в стране, урготцы

придут снова, чуда не будет.


Малва тем временем слушал обвинения в свой адрес, и его лицо наливалось

кровью. Он прервал Сулву, разразившись ругательствами, которыми герцог Юга

мог бы образумить струсивших бойцов – но собравшихся в Палате Родов они

лишь разозлили. Судя по выкрикам, в них увидели лишнее подтверждение тому,

что Малва – лжец и клятвопреступник. Увидели напрасно. Малва, при всех

своих недостатках, неподкупно честен и всегда пытался блюсти закон, как он

его понимал. Похоже, он действительно слышал последнюю волю Хайдора из

его уст, и сейчас был близок к бешенству оттого, что ему не верят.

Я нашёл глазами Оллина Кори – место он занимал не слишком почётное.

Согласно преданию, его род пошёл от слуги, случайно оказавшегося участником

обряда Единения. Убийца и отравитель сидел тихо, ничего не выкрикивая,

ничего не предлагая и не требуя, хотя не будь он в сговоре с Сулвой, Кори,

конечно, предпочёл бы половить в мутной воде рыбку для себя самого.

Наконец, распорядитель заставил всех собравшихся замолчать, и для речи встал

Стурин – как мне показалось, после едва заметного кивка Сулвы. Отводя глаза

от Малвы, которого он считал своим двоюродным братом, бастард проговорил,

что письменного завещания нет, что устно король не раз выражал желание

назначить наследником его (не удивлюсь, если так и было, Хайдор любил

раздавать обещания и не отличался твёрдостью намерений), что в оставшихся

после короля бумагах земли завещаны и герцогу Юга, и ему, а значит воля

покойного государя до конца не ясна. Но понятно, что родной сын, даже

незаконный, обладает куда большими правами, чем сын сестры – ведь власть не

может передаваться через женщину. Во всяком случае, если присутствующие

решат отдать корону Стурину, он постарается восстановить справедливость и

воздать каждому по заслугам. Стурин выглядел тщедушным и слабым, но на его

щеках горел румянец, который, как показалось мне, был связан не только со

смущением.

Я слишком хорошо знал, о чём может свидетельствовать такой румянец. Мой

друг Тодо получил на войне тяжёлую рану. Он не смог залечить её полностью,

поскольку сражался в облике человека и потерял сознание до того, как успел

обернуться. Ранение ослабило его, и в столицу он вернулся уже больным

чахоткой. Три года – всё, что я смог отвоевать для него у судьбы. Если бы в ту

осень столичным охотникам удалось затравить медведя, лет, возможно, было бы

четыре. Медвежий жир – хорошее средство при этой болезни. За эти три года он

успел жениться на девушке, которая его ждала, и дать жизнь сыну. Они не

заразились от него – вряд ли оттого, что следовали моим неуверенным советам.

Скорее просто оказались крепче и здоровее.

Слушая голос Стурина и глядя на его лицо, я понимал, что он серьёзно болен,

что хотел бы протянуть подольше, что он чувствует себя слабым и готов

примкнуть к любому, кто будет олицетворять для него силу. А может быть Кори

обещал помочь ему ещё и с помощью магии? Бастард был ненамного старше

Миро. Когда-то, ещё до его рождения, я мог бы прервать эту жизнь, никчёмную

и безрадостную, но не сделал этого. Теперь нам всем придётся за это

расплачиваться.


Вторая луна лета, 487 год от обряда Единения


Вскоре после моего Обретения отец стал допоздна задерживаться во дворце у

короля и начал загружать меня работой, как какого-нибудь счетовода при

большом купеческом доме. Он жаловался, что Хайдор спускает огромные

деньги на Асту, жену Роди, и новую королевскую любовницу. Деньги и чины

выманивали и родственники Роди, которые быстро поняли, что надо

пользоваться случаем. «Случись война, - говорил отец – нам нечем будет

заплатить наёмникам, приди неурожай – не на что закупить зерно».

Я просил отца не выходить без Кона, его старого телохранителя и по вечерам,

как и наши слуги, ожидал его возвращения, не ложась в постель. Однажды мы

его не дождались. В полночь стража принесла тела отца и Кона. Судя по ранам,

они не ожидали нападения.

Тогдашний глава королевского сыска сначала обещал мне, что найдёт и

допросит свидетелей и отыщет устроивших засаду на улице. Потом заявил, что

свидетелей не было. Потом просто начал меня избегать.

Через силу я заставлял себя ходить в королевский дворец и разбираться в

отцовских записях, которые, по счастью, были оставлены им в полном порядке.

Однажды в коридоре я столкнулся лицом к лицу с Астой. Одета она была, как

всегда, пышно, и по её фигуре ничего ещё не было заметно. Но я увидел, что

нити крови двоятся, и понял, что она беременна. В нитях ребёнка было что-то,

что показалось мне странным. Я задумался и понял, что дитя, которое носит

Аста – не сын Хайдора. Первый брак короля был бесплодным, поэтому он

развёлся с женой. Но и во втором детей у него не было. Любовница, похоже,

удерживала короля, говоря, что родит ему ребёнка, вот почему Хайдор так

потакал её прихотям. Между тем сын у Асты был от Роди.

Я знал, что после убийства отца Роди сменил телохранителя на более, как он

утверждал, надёжного, заявив, что отослал прежнего из города. Отослал или

тайком похоронил?

Я оставил дела и поспешил к дому, где остановился Мурин, старый друг моего

отца, умоляя судьбу о том, чтобы он не успел уехать в своё поместье. Вещи уже

относили в повозки, но нам удалось поговорить. Мурин крепко меня обнял:

- Решил ещё раз попрощаться, Шади? Ты уж теперь держись, малыш.

- Да. И хочу кое-что спросить у вас о том приёме, который устроил

король.

- О, для меня это была большая честь. Правда, Хайдор позвал и этого

ничтожного Роди, однако, знаешь, у всех свои слабости. Но он был

так благосклонен. Когда я сказал, что удалился от дел и почти не

наезжаю в столицу, чтобы жене было проще заниматься нашими

детьми и детьми моей покойной сестры, государь был само

сочувствие. Сказал, что позаботиться о сиротах – достойное решение.

- А когда вы говорили о детях, было ещё что-то, что вас удивило?

- Да, Шади, меня удивил твой отец. – Мурин провёл рукой по глазам. –

Он обычно так не любил пустой болтовни, так редко шутил, а тут…

- И что случилось?

- Король осведомился, кто из детей рождён у меня и жены, а кто –

ребёнок моей сестры и её покойного мужа. Я ответил, что

предпочитаю не говорить этого никому, даже соседям и друзьям,

чтобы не делать между воспитанниками разницы. Конечно, мой зять

был совсем не так родовит, как мы, но, право же, человек очень

достойный. Это моровое поветрие так многих у нас тогда унесло…

Тогда твой отец весело сказал, что мог бы поспорить на любую

ставку, что отгадает. Мальчики, кроме Шая – дети моей сестры, а

девочки, кроме Литы – мои. Ещё добавил, что все дети милы и очень

на меня похожи. И, знаешь, он ведь отгадал правильно… Что с тобой,

Шади? Ты так побледнел. Ты слишком много занят в последнее время

своими расчётами, прямо как Скаль.

О детях отцу сказал я, после визита Мурина в наш дом. Они тогда занялись

беседой, а я развлекал кучу малу, чтобы его отпрыски не слишком мешали

родителям и двум измученным нянькам. Мы играли в лошадки, и я успел не по

одному разу прокатить каждого всадника. Шая, который ещё нетвёрдо держался

на ногах, но всё время просился ко мне на плечи, пришлось придерживать

покрепче. Только уже подросшая Соли предпочла чинно сидеть за столом с

пирожными и решать для меня отцовские головоломки, а потом попрощалась со

мной как взрослая, с поклоном, и сказала: «Очень признательна». Это был один

из последних счастливых дней, проведённых вместе с отцом, а теперь мне

всегда придётся вспоминать его с горечью и раскаяньем.

Почему, ну почему мой умница отец не догадался, что сам приготовил для себя

западню? Конечно, ему много раз приходилось говорить королю, что траты на

Роди превышают возможности казны. Но ровно то же сказал бы любой

добросовестный камергер – даже мне один раз уже пришлось объясняться

Хайдором по этому поводу. А вот если Роди заподозрил, что отец рано или

поздно поймёт, чей сын родится у Асты, он мог решиться на убийство. Отец

никому, даже мне, не говорил ничего о своей второй природе. Мой дар

приписали ему, и это его погубило, тем паче, что Роди не знал, какие

доказательства он может предъявить. Зачем я похвастался тогда своим умением?


Я смог вынести мысли об этом только потому, что стал думать ещё и о том, как

отомстить. Хайдор был очарован Астой и приди я к нему с известием, что она

изменила королю с собственным мужем, король счёл бы меня клеветником.

Убийство отца было бессмысленой жестокостью. Даже подтверди Архивариус

перед Хайдором мои способности, кто поручится, что я говорю правду, и

обвинения не связаны с нашей семейной неприязнью к Роди? Правда, король

мог догадываться о своём мужском бессилии. Но ему явно не хотелось в него

верить, а значит, верить он не станет.

В следующие две луны мне следовало проиграть несколько состязаний в

фехтовании. Труднее всего было притвориться, что я потерял ловкость и

способность предугадывать движения противника. Слабость изображать не

пришлось – достаточно было назначить дату на новолуние и не надевать ни

одного из подаренных отцом амулетов. По городу пошли слухи, что, лишившись

поддержки отца, я утратил смелость, и это меня вполне устраивало.

Я выжидал случая, когда встречусь с Роди один на один, и, наконец, это

произошло в одном из дворцовых коридоров. Я довольно грубо оттолкнул его, и

он спросил:

- Я вам чем-то не нравлюсь?

Мне надо было не оскорбить его и не вывести из себя. Мне надо было сделать

так, чтобы он захотел убить меня – немедленно, без свидетелей. Я ответил:

- Почему же, вы замечательный человек. Многие предпочитают жать

там, где не сеяли, вы же готовы поступить наоборот и не заявлять

прав на своё.

Он понял сказанное сразу же, лицо его исказилось от злости, и он потребовал

поединка прямо сейчас, в королевском саду.

Это не был поединок, это было убийство. Первые три моих удара он ухитрился

отбить каким-то чудом, хотя на его руке остался глубокий порез. Я услышал, что

кто-то подходит к нам, покончил с Роди последним ударом, вогнав клинок

глубоко в грудь, и быстро обернулся. Слишком быстро, потому что успел

заметить на лице подошедшей Асти облегчение и радость, удовлетворение

облизывающегося хищного зверя. Я приблизился к ней с палашом в руке.

Теперь королевская любовница глядела уже иначе – даже не с испугом, а с

неподдельным ужасом:

- Я только сказала Роди, что твой отец вышел из дворца.

- Кто ему помогал?

- Не знаю. Клянусь, не знаю. Муж не говорил мне, кого ещё собирается

позвать. Не убивай меня.

Я стоял перед ней, подняв палаш. Если оставить всё так, Асти будет жить

дальше, избавленная от того, кто знал о её соучастии и о её лжи. Я стал

примериваться, куда ударить её, чтобы складки платья и высокие жёсткие

кружева не помешали оружию, и всё закончилось скорее, но мои глаза всё время

останавливались на её выросшем животе. В те мгновенья я твёрдо понимал, что

не устрашусь ни изгнания, ни гибели на плахе, но это было свыше моих сил.

Асти повернулась и сначала пошла, потом побежала к дворцу.


Я оставался в саду, ожидая, что за мной пришлют стражу, но подошёл слуга,

который сказал, что меня зовут к королю. Хайдор старался выглядеть суровым,

но мне казалось, что я замечаю на его лице такое же облегчение.

- Нашлись свидетели, которые подтвердили, что поединок был честным, и он

сам вызвал тебя - заявил Хайдор, - но ты ведь понимаешь, как я удручён всем

этим.

- Я считаю, что Роди убил моего отца, но не смогу предъявить доказательств.

- И думать о таком не смей, не только говорить. Ты ведь понимаешь, какое

пятно даже тень этого подозрения положила бы на нас всех? Возможно,

покойный Роди был жадноват, иногда они ссорились из-за этого с твоим отцом,

но не более того.

- Я приму любое наказание, государь.

- Ты ещё так молод, и Скаль Дакта так много сделал для Павии. Следует

прощать юным горячность. Я велел слугам без огласки унести тело домой,

позже Асти объявит, что её муж расшибся, спускаясь в погреб, или придумает

ещё что-нибудь подходящее.

- Я не хочу скрывать случившегося.

- Я – твой король, и это мой приказ.

- Не имею права ослушаться вас, государь, но я вынужден тогда уйти с вашей

службы.

До сих пор я не могу простить себе, что проговорил это извиняющимся тоном,

ещё не в силах поверить тому, что услышал. По счастью, меня не удерживали.

Бедный мой отец. У него отняли не только жизнь, но и право быть достойно

отомщённым, отомщённым так, чтобы всякий узнал об этом, и каждый убийца

был покаран.


Вернувшись домой, я повалился на постель, не раздеваясь, и проспал до утра.

Назавтра я решил напиться до беспамятства и уже открывал первую бутылку,

когда слуга, пришедший от Архивариуса, впервые позвал меня к нему.

- Я хочу предложить тебе службу у меня, - заявил старик. – Надо срочно

разобраться в одном деле, хотя это может быть небезопасно.

Меня пугало его бесстрастное лицо, больше всего мне хотелось всё-таки

напиться или снова уснуть, и даже вызов, брошенный моей храбрости, на меня

уже не действовал. Но я понимал, что соглашусь на предложение. Заклятие,

связывающее Архивариуса, в числе прочего запрещает ему лгать, а я смертельно

устал от всеобщей лжи.


Вторая луна осени, 504 год от обряда Единения


Последнее слово перед голосованием согласно нашим законам принадлежало

Архивариусу. Он появился словно бы ниоткуда и, спустившись вниз,

повернулся ко всем присутствующим и обратился к ним со старинной

формулой:

«Принимая во внимание волю покойного государя, родство по крови и

достоинства второй натуры, я, скромный слуга Павии, высказываюсь за то,

чтобы наследником трона стал Миро Тэка».

И я, и Миро были несказанно удивлены, но это было ничто по сравнению с

удивлением и возмущением всего зала. Послышались реплики, тем более

обидные, что они-то уж точно не были заготовлены заранее:

- Мальчишка-полукровка!

- Сын дикой йортунской сучки!

- Безвестный выскочка!

Миро сидел, сжав зубы. В одно мгновенье на него свалились и огромная честь, и

множество незаслуженных оскорблений. Потом он расправил плечи, встал,

поклонился Архивариусу и, не произнеся ни слова, сел на место.

Голоса, как я и ожидал, разделились. Меньше половины глав родов были за

Малву, чуть больше, но тоже меньше половины – за Стурина. Несколько

вассалов, верных дому Тэка, проголосовали за Миро. Я тоже поднял руку – то ли

из мальчишества, то ли для того, чтобы его поддержать. Я уже успел сосчитать,

что мой голос всё равно не даст никому нужного перевеса. По закону Палата

теперь должна была собраться снова через две луны.

Началась суматоха со сбивчивыми подсчётами, выкриками и обвинениями в

подтасовке. Когда королевский законник огласил, наконец, результаты, многие

потянулись к выходу – кто-то решил, что всё уже закончилось, кто-то спешил

собрать сторонников, а кому-то просто надоела вся эта суета. Между тем теперь

предстояло избрать того, кто будет наместником до следующих выборов. На

протяжении жизни почти всех присутствующих такого ещё не случалось.

- Подождите! – в один голос закричали мы с Миро, но нас мало кто услышал.

Надо ли говорить, что первым был предложен королевский мажордом, и

большинство оставшихся немедленно проголосовали за него.


Я уже хотел уйти вместе с Миро к нему домой, но тут из осенних потёмок рядом

с нами появился Архивариус. Я послушно побрёл с ним. Один раз он чуть не

поскользнулся на мокрой от дождя мостовой, я подхватил его под локоть и со

страхом почувствовал, что старик стал почти невесомым.

Когда дверь за нами закрылась, он сказал:

- Я умираю. Полагаю, Сулва надеялся, что я умру раньше короля, но

случилось иначе. Мне придётся просить тебя о двух вещах. Мой

преемник уже прошёл обряд, но прежде, чем он станет Архивариусом

и будет неуязвим, должны пройти ещё две или три луны. До этого

времени надо спрятать его подальше от столицы. Слишком многие

здесь захотят приобрести на него влияние и склонить на свою

сторону, а это помешает начатому. Есть надёжное укрытие, но

добираться туда надо примерно половину луны – это в спокойное

время. Возможно, теперь это займёт и больший срок.

Я похолодел. Скажи Архивариус, что мне придется остаться один на один с тем,

кто медленно умирает, даже это напугало бы меня меньше. Подобное со мной

уже происходило, а увидеть, как человек превращается в существо без чувств,

пристрастий и привязанностей, было одним из моих ночных кошмаров. Я сделал

всё, что смог – собрался с мыслями и стал прикидывать, как выполнить

требуемое:

- Завтра утром из ворот города выйдет продавец снадобий – примерно

моих лет – со своим помощником. Вилагол – хорошее место для такой

торговли, но сейчас всем не до покупок, во всяком случае,

благородным. Скажи юноше, чтобы он выбрал подходящую одежду –

и потеплее, я не знаю, где нам придётся ночевать. А ты не боишься,

что я приобрету над ним слишком много власти?

- У тебя иная власть. Денег я вам дам – и серебра с медью на дорогу, и

золота на крайний случай. Не вздумай отказываться. Теперь о другом.

Ты ведь не хочешь вмешиваться в начавшиеся распри?

- Это последнее, чего я захочу. По правде говоря, я предпочёл бы,

чтобы короля избрали скорее – какого угодно.

- Меня обеспокоили твои соображения о связи Сулвы и Кори. Сулва не

может не понимать, что даже с поддержкой Стурина и глав захудалых

родов у него нет полного преимущества. На что он надеется? В случае

войны им придётся отбиваться от тех, кто не хуже их умеет держать в

руках оружие, а если всё затянется – то и от вторжения в страну. Но

если Оллин Кори готовится повторить что-то, что в его глазах по

значению подобно Обряду Единения – а такие слухи до меня

доходили…

Архивариус надолго умолк.

- Зуль был велик. Он решился действовать, лишь дойдя до полного отчаянья, но

даже после этого оставался осторожен и благороден. Магия Кори станет

отражением его самого, и мало что может быть омерзительнее этого отражения.

Шади, я не могу дать совета, что тебе делать, но в любом случае ты должен его

остановить. Запомни это.

- Думаю, это всё так, - кивнул я. – Если я во что-то и ввяжусь, то только ради

того, чтобы Кори не посмели диктовать Павии свои правила. Обещаю.

- Обещай ещё кое-что. Уже мне лично. Ты сделаешь всё, что в твоих силах.

Кроме этого – попытайся остаться в живых. Я тоже был человеком, и ещё

помню те времена. Тогда я сказал бы, что люблю тебя, Шади.


Мы тихо попрощались, и я побрёл по улице, понимая, что никогда больше не

увижу старика. Мне предстояло сообщить Миро о своём отъезде и идти домой,

чтобы собраться в дорогу. Миро я теперь мог помочь разве что парой советов, а

судьба других остающихся в городе от меня мало зависела. Рила мне уже не

убедить, Альда держится в стороне от событий и даже не пришёл на заседание

Палаты. Прочие родовитые могут затевать интриги, вступать в союзы и убивать

друг друга, сколько им заблагорассудится, меня здесь уже не будет. И тут я

понял, что есть человек, которого стоит предупредить о том, чем грозит

начавшаяся смута.

Она была не из благородных, и я никогда её не видел, но в городе хорошо знали,

где живёт Габи, потому что король раньше нередко к ней захаживал. Безо всяких

церемоний, естественно. Габи была женщиной для утех, и даже появись каким-

то чудом у Хайдора от неё сын, он не мог бы ни на что претендовать.

Открыли мне быстро и проводили в дом без лишних расспросов. Слуги, похоже,

соблюдали траур, поскольку все были одеты в синее. Но в дальних комнатах

музыканты играли старинную альбу – песню прощания влюблённых на заре. Это

была любимая альба моего отца. Ожидая Габи, я рассматривал обстановку её

дома. Я полагал, что встречу здесь обычную безвкусную роскошь, которой

тешат себя внезапно разбогатевшие. Но нет, цвета стен и ширм были

сдержанными (кто-то другой, но не я, возможно, назвал бы их «линялыми»),

напротив окна висели две небольшие урготские картины – вид местного города

и дерево в цвету. Два удобных низких кресла, маленький столик с инкрустацией

– вот и всё.

Сама Габи оказалась такой же – вкус и мера во всём. Ни многослойных дорогих

кружев, ни волочащегося по полу подола платья. Только широкий пояс будто

невзначай подчёркивал и высокую, крепкую грудь, и крутые бёдра. Лицо её

ничем с первого взгляда не поражало, но остановившись на нем подольше, вы

понимали, что оно красиво – соразмерностью черт, живым и умным

выражением.

Габи вежливо поздоровалась и теперь глядела на меня – с любопытством и

лёгкой насмешкой – ожидая, пока я объясню, зачем пришёл.

- Стурин оспаривал сегодня права Малвы на престол, - сказал я.

- О, такая высокая политика меня не касается…

- Пока сторонникам Малвы не захочется доказать, что Хайдор вообще не мог

зачать наследника, а сторонникам Стурина – опровергнуть это.

Губы её чуть дрогнули.

- Я не выдаю маленьких тайн тех, кто имел со мной дело.

- А ваша правда, как, впрочем, и моя никого и не интересует. Одни захотят,

чтобы вы подтвердили одно, другие – чтобы вы сказали другое, а кто-то,

возможно, просто предпочтёт вас убить. Оставьте всё и уезжайте, Габи,

уезжайте в провинцию, где манеры помогут вам выдать себя за столичную вдову

из благородных.

- Но это же запрещено законом?

- А, - я махнул рукой, - в ближайшее время вряд ли кому-то будет до этого дело.

В любом случае оставаться под своим именем ей было гораздо опаснее, но я не

стал этого говорить. Габи оказалась достаточно умна, чтобы забеспокоиться уже

сейчас, а излишний страх только помешает ей действовать.

- Почему вы говорите со мной так прямо?

- Я не знаю никого, кому вы причинили бы достаточно зла, чтобы заслуживать

смерти или заточения.

- Спасибо вам, - сказала она после небольшого раздумья. – Я пошлю слуг

собирать вещи, рассчитаю почти всех и уеду завтрашним утром. Больше всего

мне не хочется отсылать музыкантов.

- Думаю, если вы оставите одного-двух, это не привлечёт к вам лишнего

внимания. Не буду вас больше задерживать, поспешите.

- Как, - сказала Габи, подходя ко мне, - вы уже уходите? Вы ведь, пожалуй,

можете надеяться на мою благосклонность.

До меня доносился слабый запах её тела, и от него кружилась голова. С трудом я

произнёс:

- Я не особенно молод, не слишком красив и не хочу, чтобы вы

отдались мне из благодарности.

- А ты горд, - прошептала Габи. – Ну же, не заставляй меня говорить

того, чего женщине произносить нельзя.

- Чего же?

- Я хочу тебя. Иди ко мне.

Я больше не мог себя сдерживать. Слишком давно я не знал женщины. Я

расстегнул на Габи пояс, обнажил её грудь и надолго прильнул к ней. Потом,

немного отстранившись и впитывая всем существом её запах, я попросил:

- Скажи мне это ещё раз.

- Я хочу тебя, Шади.

Она стала раздевать меня – совсем иначе, чем я, медленными, ласкающими

движениями – и неожиданно остановилась.

- А шрамы у тебя не только на лице, Шади. Откуда так много? Ты же не был на

войне.

- Совсем недавно на меня напал ульф.

- Понимаю, и так несколько лет подряд, пять или шесть раз. Я в состоянии

отличить свежие шрамы от старых. Ты счастливчик, Шади, если до сих пор

жив. И ты ведь совсем не щёголь, зачем тебе лучшее шёлковое бельё? Его легче

достать из раны, так ведь?

Я заткнул ей рот поцелуем, и больше мы ни о чём не говорили. Габи увлекла

меня в спальню, и там мы окончательно стали похожи на детей, которые поняли,

что взрослых рядом нет, и расшалились. Мы занимались любовью, потом

ласкали друг друга, щекотали и дурачились, чтобы снова захотеть любви, а моя

госпожа в окне отмеряла оставшееся нам время ночи. Наконец я почувствовал,

что засыпаю, а Габи укрывает меня мягким одеялом.

Она разбудила меня ещё затемно, мы сидели за столиком, пили настой

заваренных ею трав со странных запахом и вкусом, которых я не знал, и

говорили о том, что невозможно обсуждать с женщиной, соблюдающей

приличия. Например, как избежать нежеланного зачатия. При таких занятиях,

как у Габи, женщине нужно много изворотливости и ума, чтобы, никого не

прогневив, сохранить свою жизнь и здоровье. На миг я даже подумал о том, что

не хотел бы больше ничего иного, только просыпаться каждый день рядом с той,

с которой можно вот так разговаривать по утрам.

- Ты не слишком опытен, Шади, - сказала Габи. – Но если какая-то женщина

заявит тебе, что ты плохой любовник, гони её прочь.

- Почему?

- Занимаясь любовью, ты не думаешь о том, что тебе должны, и как кому-то

следует себя с тобой вести. Ты думаешь только о любви. Мне давно уже

хотелось оказаться рядом с тобой. О тебе говорят в городе много странного,

счастливчик.

- Что именно?

- Что ты самый опасный человек в Павии, что ты никогда не плачешь, что ты

притворялся безумным, чтобы отомстить убийцам своего отца.

Я не стал объяснять ей, что после макового настоя уже нет нужды притворяться

безумным, а только хмыкнул и сказал:

- Это была бы неплохая история для странствующих актёров.

Мы засмеялись.

Пора было расставаться.

- Прости. – Сказал я. – Мне надо уходить, и я даже не смогу сопроводить тебя в

безопасное место.

- Я обязана тебе жизнью.

- Быть может, скоро наступят такие времена, что жизнь многим покажется хуже

смерти.

- Не говори так. Что бы там ни было, чувствовать, что ты жив – прекрасно. В

последнее время я оживала только от музыки, а сегодня была с тем, с кем

захотела, и это, право же, ещё лучший способ. Пообещай мне, что постараешься

себя сберечь, счастливчик.

Да что они все, сговорились, что ли? Габи провела рукой по моим волосам и

сдержанно, почти как девушка, прикоснулась губами к виску. Я обнял её на

прощанье и пошёл, не оглядываясь, к дому Миро.


Глава 4


Вторая и третья луна осени, 504 год от обряда Единения


К моему удивлению, я повсюду успел.

Миро, когда меня провели к нему слуги, ещё спал, подложив кулак под голову.

Проснулся он сразу, как будто уже чего-то ожидал. Выслушав меня, мальчик

ответил:

- Это важное поручение, и, возможно, тебе не стоило рассказывать мне

о нём. Чем меньше людей знают, куда ты отправился, тем лучше.

- Я хочу, чтобы ты знал, чего примерно ожидать. Тебе надо будет

продержаться, а это труднее, если не знаешь, надолго ли всё это.

- Достаточно было сказать, что появилось неотложное дело. Если ты

так решил, значит, так оно и есть. Я продержусь, Шади. Если надо

будет, я вооружу всех слуг.

- Береги мать. И пореже выходите за ворота.

Он кивнул.

Дома я наскоро переоделся, взял свои запасы трав и снадобий. Подумав, я

положил в сумку рог носорога и ещё несколько дорогих и весьма сомнительных

средств. Вряд ли увеличение мужской силы окажется для кого-то сейчас в

списке первоочередных дел, но выглядеть я буду внушительнее. Потом зашёл

отдать указания своему домоправителю. Увидев меня в одежде мелкого

торговца, Вул нахмурился, но ничего лишнего спрашивать не стал – ему и без

того стало понятно, что я отправляюсь по каким-то тайным и, скорее всего,

небезопасным делам.

«Если придут грабить, - сказал я, - не пытайся остановить толпу. Жизнь дороже.

Лучше спрятать самое ценное заранее. И твою жену тоже».

Вул попытался что-то возразить, но я уже отворял калитку.

К назначенному перекрёстку я и преемник Архивариуса подошли почти

одновременно. Я с удовлетворением заметил, что на нём тёплая короткая куртка

из овчины грубой выделки, прочная обувь с прямыми носами и войлочная

широкополая шляпа. Примерно так же был одет и я, но юноша ещё не привык к

новому облику, и всё время одёргивал свою куртку. Я собирался сразу же

направиться к городским воротам, но Солдин попросил меня пройти по улицам

благородных, мимо дома Дотхи. Мне не хотелось привлекать чьё-то внимание,

но ведь и приговорённым не принято отказывать в последнем желании. Шаг он

замедлил не возле дома Дотхи, а рядом с соседним, где, как я помнил, у хозяина

были две дочери, старшая – как раз возраста Солдина. Обряд явно был проведён

совсем недавно, а это означало, что нам надо уйти как можно дальше, пока

юношу ещё не одолели обычные после него слабость и душевное расстройство.

Стража выпустила нас без каких-либо вопросов, и мы скоро уже взбирались на

холм, с которого открывался вид на столицу. Я тоже позволил себе бросить

последний взгляд на Вилагол и подумал, что по городу можно скучать, как по

человеку. Столица была единственным из знакомых мне городов, где не только

в садах благородных, но и в парке росли спасавшие нас от летней жары деревья.

Иные из них были привезены из дальних стран и удивляли взгляд, особенно в

пору цветения. Многим домам Вилагола исполнилось уже две или три сотни лет,

вот как хорошо видимому отсюда зданию купеческой гильдии, украшенному

замысловатой лепниной.


Мы шли весь день напролёт, не обращая внимания на секущий дождь, который

то начинался, то переставал, то начинался снова, шли уже без тревог, без

раздумий, без сожалений – осталась только усталость и необходимость

продолжать путь. Юноша угрюмо молчал. На постоялом дворе мы заночевали

уже сильно затемно, но дорога для нас пока что была безопасна – отряды стражи

попадались на ней, пожалуй, даже чаще, чем обычно.

Почти так же прошёл и следующий день, разве что Солдина мне удалось

немного разговорить. Он был на год старше Миро.

- Давно ты в учениках у Архивариуса? – спросил его я.

- Уже примерно полгода. Он всё равно хотел, чтобы я ещё подумал перед

решением, но нам пришлось поспешить.

К ночи мы пришли в Банхем. Городок это небольшой, но с рыночной площадью.

Следовало выспаться, и мы встали уже засветло. Домашние припасы вчера

кончились, поскольку мы останавливались лишь для того, чтобы переночевать и

просушить одежду, и ели по дороге.

- Нам пора идти на рынок, - заявил Солдин.

- Не теперь. Я – мелкий торговец, которому надо принести побольше выручки

домой, ты – мой помощник. Небогатые люди идут за покупками ближе к концу

торгов, когда продающие уже готовы сбить цену. Впрочем, в чистых рядах нам

стоит занять место сейчас, чтобы горожане запомнили, что мы зарабатываем на

снадобьях.

- Но я в них ничего не понимаю. Что делать мне?

- Ходить вокруг, зазывать покупателей, говорить, что у нас всё самое лучшее, -

улыбнулся я. Поверь, для этого знать ничего не надо.

Его гордость, похоже, была сильно уязвлена этим предложением, поэтому я

продолжил:

- Представь себе, что ты кого-то разыгрываешь. Неужели тебе не

случалось этим заниматься?

- Только совсем давно, когда я был ещё мальчишкой.

-

Дело шло к вечеру, когда мы, наконец, вышли из города. Поспешив, можно

было добраться до ближайшего постоялого двора.

- Почему ты взял с этого мебельщика так много? – спросил Солдин. У нас ведь

достаточно денег.

- Ты разглядел его дочь? Лицо бледное, почти с прозеленью, кожа сухая, в углах

рта трещинки, волосы без блеска.

- Ульфовы когти! Шади, вам даже Архивариусом не обязательно становиться,

чтобы отбить последние радости жизни.

- Почему же? Девушка при этом довольно мила и была бы ещё симпатичнее, не

страдай она малокровием. Оно часто встречается у наших женщин и ещё чаще –

в Урге. Средство, которое я им продал, в самом деле должно подействовать,

особенно если они не забудут сначала прогнать глистов (Солдин снова

скривился). Но для этого его надо пить хотя бы пятнадцать-двадцать дней.

Продай я снадобье задешево, о нём забудут за четверть луны, не дождавшись

быстрого результата. А если заплачены приличные деньги, то не пропадать же

им просто так. Вдобавок впридачу я впарил им мешочек ивовой коры. Он

недорог, но когда начнутся беспорядки и в город придут толпы оставшихся без

крова, вряд ли кому-то удастся избежать лихорадочных болезней. Тогда эта кора

может оказаться для них ценнее самых дорогих снадобий.

- Вы ведь хорошо разбираетесь в человеческих слабостях, Шади? – он глядел на

меня с надеждой.

Я пожал плечами:

- Не сказал бы. А этой хитрости меня вообще научила женщина,

которая не могла ни прочесть вывеску, ни подписать своё имя. Для

таких рисуют крендель над булочной и молоток сапожника там, где

чинят старую обувь.

Весь следующий день мы опять шли, шли и шли. Дождя, по счастью, не было,

но на этот раз Солдин вымотался до предела, несмотря на вчерашнюю

передышку. Под вечер у него начался жар, хотя признаков простуды и не

наблюдалось. Я понял, что придётся рискнуть и снять на постоялом дворе

комнатку на двоих, хотя это вряд ли то, что может себе позволить бродячий

шарлатан, и пересидеть в ней хотя бы пару дней.

На следующее утро Солдин отказался от еды и лежал на своём тюфяке,

уткнувшись взглядом в грязную стену. Отвлекать его разговорами о мелочах

было бессмысленно, и я спросил о важном:

- Почему ты пошёл на это? Чего ты искал?

- Не знаю, наверное, власти.

- Вряд ли. Ты достаточно умён и понимаешь, что большинство

радостей власти не будут ничего значить для Архивариуса. Думаю,

силы.

- Да! Силы. Страшно, что ты не сможешь ничего изменить. Ни в своей

жизни, ни в жизни Павии. Даже сказать так, чтобы тебя услышали.

Он почти кричал, но эта вспышка была недолгой. Юноша замолк и снова

отвернулся к стене, но я не собирался укорять его за невежливость.

- Представь себе серьёзную опасность, Солдин, которая угрожает

множеству людей, оказавшихся в скверное время в неподходящем

месте. Тонет корабль, и пора спускать шлюпки. Начался пожар на

представлении. Что в это время хуже всего?

- Наверное, те, кто хочет воспользоваться этим для своей выгоды.

Мародёры. Грабители.

- Такие будут, но их обычно не так уж много. Если дурные времена не

слишком затянулись – один человек из десятка. Тех, кто будет спасать

тонущих, тушить пожар и останавливать мародёров, скорее всего,

окажется не меньше – тоже один-два человека из десятка. Даже не

потому, что люди так уж хороши – просто в подобный миг некоторые

понимают, что иначе не спастись. А вот что ты скажешь про

остальных?

- А что про них можно сказать?

- Они станут стоять в растерянности, Солдин, и ничего не

предпринимать, а дела будут идти всё хуже и хуже. Знаешь, кого они

могут услышать и сдвинуться с места? Не самого сильного, не самого

родовитого, не того, у кого самый громкий голос. Прежде всего, того,

кто уже обдумал, что следует делать.

- Вы умеете так, Шади?

- Изредка. Я для этого слишком ленив. Тут следовало бы, скажем,

войдя в многолюдное помещение, заранее подумать о том, где

находится запасной выход и есть ли рядом бочки с водой. Или

поговорить с матросами о том, как садиться в шлюпки, чтобы все

разом не скопились у одного борта и не перевернули корабль.

Солдин повернулся ко мне, опершись на руку. Его тёмно-серые глаза оставались

такими же мрачными, бледные губы были сжаты в ниточку, но я видел, что

вместо того, чтобы беспрерывно тосковать, он о чём-то задумался, и это меня

уже устраивало.


Утром в мой последний сон вплёлся разговор, доносившийся снизу. Слов было

не расслышать, но его тон мне так не понравился, что я сразу же проснулся.

Судя по нитям крови, не меньше четырёх человек разговаривали с хозяином. Я

немного выждал и осторожно посмотрел через щель ставен, загораживавших

окно. Так и есть – внизу топтались два мордоворота, в одном из которых я узнал

человека Кори. Ещё двое, кажется, остались где-то у входа.

Надежд, на то, что удастся прорваться силой, было немного. Приближалось

новолуние, я не видел Миро уже несколько дней и был довольно слаб. Солдин

тоже пока не успел прийти в себя. Впрочем, один шанс у нас ещё оставался.

Я повернулся к юноше и тихо спросил:

При обряде присутствовал кто-то, кроме вас двоих? Архивариус кому-то о нём

рассказывал?

Солдин помотал головой:

- Нет, ведь это случилось уже после смерти короля.

Если выслеживали не будущего Архивариуса, а меня, то его в этой одежде могут

принять за настоящего простолюдина. Особенно учитывая, что служившие Кори

умом никогда не отличались. Даже самые пропащие изгои, у которых была хоть

капля соображения, быстро понимали, что самое лучшее - смыться от этого

отравителя поскорей.

- Одевайся, - говорю я, - спустись по дальней лестнице и иди через кухню, там,

где выход к помойной яме. За нами кто-то пришёл, но чёрный вход они не

загораживают, хотя тебя им всё равно будет видно. Ступай к отхожему месту, за

ним дыра в заборе, и тут уже беги со всех сил. Улицы и тупички рядом с

постоялым двором расположены примерно так – я рисую на папире – так что

даже если тебя будут преследовать, есть шанс оторваться.

Я отдаю ему половину золота и кошелёк с серебром и медью, остальное

засовываю в несколько подходящих щелей в полу и между досками стены.

- Постарайся вовремя привести стражу, но если не получится, помни, что луну

спустя любому благородному уже будет понятно, кто ты такой. Если без меня

ты не доберёшься до убежища, то придётся скрываться среди людей низшего

сословия. Ещё через луну никто больше не сможет тебе повредить, но всё равно

будь осторожен в решениях. Да, и не слушай, что я буду кричать тебе вслед.

Солдин, похоже, из тех, кого опасность заставляет собраться. Он быстро

накидывает овчину, выходит и начинает тихонько спускаться по дальней

лестнице. Я немного выжидаю, распахиваю окно, высовываюсь наружу в одном

исподнем и ору:

- Верни кошелёк, мерзавец, сукин сын! Я в кипятке тебя сварю, когда

найду! Верни кошелёк, лучше будет!

Солдин уже завернул за отхожее место и припустил изо всех сил. Мордовороты

у меня под окном и те, которые стоят рядом с выходом, ржут так, что у меня

уши закладывает. Я начинаю одеваться, потом выбегаю за дверь, и меня,

понятное дело, тут же хватают под руки, затыкают рот какой-то тряпкой и

волокут обратно в комнату. Тут все четверо, и это хорошо.


Из их разговора я понимаю, что Оллин Кори будет здесь к вечеру, поэтому

устраивать мне серьёзный допрос они пока не решаются. Всего лишь бьют по

лицу и под дых, чтобы подготовить к разговору. Когда это окончательно мне

надоедает, я делаю вид, что потерял сознание. Один из бандитов тащит меня к

стоящему на табурете тазику с водой и окунает туда голову. Это наводит его на

свежую мысль, и когда я прихожу в себя, он снова погружает моё лицо в воду,

выжидая, пока я не начну захлёбываться. Так повторяется три или четыре раза –

я уже сбиваюсь со счёта, когда дверь слетает с петель, задевая одного из моих

мучителей и сбивая на пол таз. Я еле успеваю от неё увернуться. Люди Кори,

похоже, были до того поглощены развлечениями со мной, что сбежать от

городской стражи успел только один. Ещё один, пригнувшись, ныряет в окно, и,

судя по крикам, попадает там на чьё-то лезвие. Двоих скручивает стража. Я,

пошатываясь, выхожу в коридор и вижу, как у лестницы, ведущей к чёрному

ходу, добивают последнего.

Солдин бросается ко мне и помогает вытащить кляп.

- Хорошо, - говорю я. - Никто из четверых не ушёл. Ты выиграл нам полдня или

даже целый день.

- Я подумал обо всех способах, какими они могли бы сбежать, Шади, и

предупредил отряд. Вы кое-чему меня уже научили.

Его лицо сияет от гордости, и мне больно думать, что скоро он больше не

сможет её почувствовать.

- Ты, надеюсь, не стал им говорить, что ты не мой слуга? – тихо спрашиваю я.

- Конечно, нет. Хотя сейчас мне жалко, что я не попросил палаш, чтобы с ними

рассчитаться. Что они с вами делали?

- Ерунда. Сейчас нам снова надо будет идти.

- Но мне пришлось сказать, кто вы.

- Неважно. Об этом уже знают.

Я благодарю стражников. До небольших городков вроде этого смута, похоже,

ещё не дошла, и они пришли на подмогу, как и следует, быстро. Конечно,

отданный Солдином золотой этому тоже немало способствовал. Отдавая ещё

один, я говорю:

- Перевяжите этих двоих и допросите. А нам скоро надо будет уходить.

Если в городе или окрестностях появится их господин, постарайтесь

его задержать. Он полный, обрюзгший, лет на двадцать постарше

меня, с редкими светлыми волосами и лицом в оспинах. Будьте с ним

осторожны, он очень опасен. Когда вернусь – награжу вас.

Даже если гадину потом велят отпустить (продолжаю я про себя).

Главное я уже знаю – бандитов послал Кори, а своими намерениями он всё

равно вряд ли с ними делился. Стража, видимо, пошлёт в Вилагол донесение о

нападении на благородного из столицы, но там, судя по наглости Кори, всем уже

не до этого. Жалко. Я надеялся, что до следующих выборов родовитые будут

соблюдать хоть какие-то приличия.


Я спускаюсь и иду на кухню. Слуги при виде стражи разбежались вслед за

хозяином. Мне удаётся отыскать ведро с водой и отмыть лицо от крови. После

некоторых раздумий я забираю лежащий на столе окорок. Потом поднимаюсь

наверх, собираю сумку, выковыриваю спрятанные монеты из тайников и мы

выходим, оставляя полностью разгромленную комнату. На протяжении дня пути

отсюда дорога дважды разветвляется, и у нас хорошие шансы сбить со следа тех,

кто будет нас искать.

- Мы будем идти всю ночь, - говорю я.

Когда мы удаляемся от города, я достаю из сумки плащ с меховой подкладкой,

потом, поразмыслив, вынимаю ещё один – для Солдина. Путешествовать в

обличье благородных для нас сейчас безопаснее. Я снимаю шляпу и прячу лицо

под капюшоном. Солдин следует моему примеру. Я достаю два длинных

кинжала, и мы подвешиваем их на плащи так, чтобы они всё время были под

рукой.

Когда рядом с дорогой попадается большой камень или поваленное дерево, я

присаживаюсь на них и отдыхаю. У юноши, по счастью, хватает благоразумия

поступать так же. Сейчас у меня нет сил его уговаривать.

Темнеет. Почувствовав, что кто-то идёт к нам навстречу или обгоняет нас, я

всякий раз прячусь вместе с Солдином в придорожной канаве. Наша одежда уже

давно измарана в грязи, но это меня не слишком беспокоит. Идущие или едущие

по дороге ночью обычно опасны – как и мы.

- Архивариус сегодня умер, - говорит Солдин. Говорит, не обращаясь ко мне,

прямо в окружившую нас ночь. – И пока что некому его заменить.

Это означает, что уже назавтра в столице никто больше не сможет удержать

благородных от любых глупостей и подлостей, на которые они решатся.

Завещание либо уже стало известно, либо станет известно на следующий день.

Так что искать теперь будут не только меня, но и Солдина. Ближайшую

развилку дорог мы можем пройти ещё до света – если у нас хватит на это сил, во

что слабо верится.

На лужайке неподалёку от дороги горит костёр, возле него сидят трое. Я прошу

юношу спрятаться, осторожно подкрадываюсь и присматриваюсь. Похоже, и в

самые тёмные ночи госпожа не оставляет меня в своей милости. Рядом с

костерком пасётся пара стреноженных битюгов, покрытых попонами, и стоит

фургончик. Самые безобидные из всех, кого мы могли встретить на пути –

актёры. Им давно бы уже было пора остановиться на зиму в каком-нибудь

большом городе. По всей видимости, они и ехали в столицу, но услышав

последние известия, развернулись, чтобы отправиться в более безопасные места.

Ночевать в чистом поле, конечно, не слишком разумно, но для них ещё хуже –

запалить лошадей. Во всяком случае, сторожевых у костра они оставили.

Полагаю, их вожак – человек догадливый и осторожный, а это не слишком

хорошо, если мы с Солдином попробуем к ним прибиться.

Свои театры в столице есть у нескольких семей. Не самых богатых, поскольку

это дополнительный источник дохода. Конечно, приглашения на сидячие места

не продаются, а раздаются с поклонами и с обычным «вы сделаете нам честь

посещением». Однако яма у сцены, где стоят люди попроще, деньги приносит, и

немалые. Есть и королевский театр, куда не пускают простонародье с его

непристойными выкриками, чесночным духом и лузганьем тыквенных семечек,

но туда я не ходок уже давно.

Я тихонько подзываю Солдина и подхожу к костру с освещённой стороны с

видом человека, который не собирается прятаться:

- Не слишком приятная ночёвка, верно? Мы с моим младшим

спутником могли бы сторожить вас по ночам, а днём отсыпаться в

фургоне. Иначе с нынешней дорогой вы совсем измотаетесь.

Двое остаются сидеть и бурчат что-то себе под нос, с подозрением глядя на мою

опухшую физиономию. Третий встаёт, поправляя кинжал, и внимательно глядит

на меня:

- Тихо! Господин, у вас осанка человека, который привык иметь дело с

оружием. Как я понимаю, это предложение, от которого нельзя

отказываться?

Он моих лет и примерно моего сложения – скорее плотный, чем худой, но

привыкший упражнять своё тело – однако повыше и покрепче меня. Коротко

подстриженная светлая бородка, острый взгляд. Он не оборотень, и почти

наверняка не из благородных, но говорить с ним, используя обычное «эй, ты»

мне не хочется – и даже не потому, что от него сейчас зависят наши жизни.

Поэтому я выбираю самое вежливое из простонародных обращений.

- Ошибаешься, сударь. Если в нас нет нужды, то мы спокойно уйдём прочь –

хотя не отказались бы, конечно, сначала выпить горячего и обсушиться.

Не дождавшись возражений, я достаю из сумки окорок, отрезаю половину,

кидаю на тряпицу, где уже лежат ломти хлеба, и устраиваюсь на бревне,

лежащем у костра. Солдин, не решаясь сесть, подходит, чтобы согреть озябшие

руки над пламенем. Вожак опускается на бревно рядом со мной.

- Похоже, ближайшие дни вы хотели бы провести подальше от лишних глаз.

- Не скрою, что так оно и есть. Но у городской стражи вопросов ко мне не будет.

А если меня найдут… те, кто может искать, то я выйду и разберусь с ними сам,

не вмешивая вас всех.

Лишь бы он не догадался, что искать могут и Солдина, тогда мне придётся

лгать.

- Я могу заплатить.

- Нет нужды, господин, - отвечает он с достоинством, которое мне порой

приходилось встречать у простолюдинов. – Если я вас найму, то это вам

полагается жалование. Лучше приберегите деньги, чтобы покупать еду, которая

вам привычна – мы сейчас не роскошествуем. Но я хотел бы предложить вам

ещё кое-какую работу.

- Какую?

- Видите ли, мы собираемся играть пьесу о принце, который притворился

безумным, чтобы отомстить убийцам своего отца.

Я оседаю на бревне, не понимая, смеяться мне или плакать:

- Его отец был, конечно, королём?

- Безусловно, а как же ещё? На сцене должны сражаться на деревянных

палашах, но пока что мы похожи на этих кляч – он поворачивает

голову в сторону лошадей – которых оседлали бы и отправили в бой.

Кроме того, времена грядут неспокойные, и хорошо бы вы, господин,

поучили нас и всерьёз управляться с оружием. Благородных тут нет, и

тяжёлого оружия нам не полагается, да оно нам и не по карману. Но

длинные кинжалы есть у каждого.

Удивительно, что у актёров хватило денег хотя бы на кинжалы. По всей

видимости, они обзавелись ими ещё до нынешней заварухи, когда оружие

совсем подорожало. Вожак у них очень, очень предусмотрителен.

- Главное – чтобы они не спутали один мой урок с другим, - задумчиво

замечаю я.

- Что вы имеете в виду?

- Удар палаша на сцене должен быть безопасным. Даже в учебных

поединках, когда оружие тоже деревянное и надета броня, дело часто

кончается раной, а то и увечьем. При этом удар должен быть хорошо

заметным и выразительным. Тебе приходилось видеть урготские

статуи? Взору представляется, что они движутся, не так ли?

- Да. Несколько раз мне удалось обойти вокруг них, и мне думается,

дело в том, что с разных своих сторон такая статуя изображает

немного разные моменты движения.

- Необходимо, чтобы ход оружия был ясен и очевиден глазу. Ну, а если

бой идёт всерьёз – на палашах ли, на кинжалах – удару надлежит быть

как можно более незаметным, быстрым и смертоносным.

Он усмехается:

- Считаете, как обычно, что в нашем ремесле всё ложь и обман?

- Ничуть, сударь. Самая горячая любовь, самая верная дружба, самоё

чёрное предательство в жизни совсем не так красивы, наглядны и

выразительны, как они того заслуживают. Удивительно ли, что людям

хочется увидеть их такими?

Я вспомнил Раян, её угрюмую, молчаливую привязанность. Как она сидела у

постели во время моих болезней, когда меня кидало то в озноб, то в бред, и

успокаивала плачущего после страшных снов малыша. Как она украдкой

приносила мне с базара первую землянику, купленную у деревенских торговок –

боялась, что отец не одобрит такого баловства, а всё же совала мне тайком

пахучие, красно-зелёные ягодки. Как тайком водила к своей сестре поглядеть на

родившихся зимой козлят. Козлята были мелкие, тощие и шкодливые, у них

едва начали пробиваться рожки, и они всё время норовили со мной бодаться. У

этих людей часто и слов-то подходящих нет, чтобы выразить свои чувства –

плохо ли, если актёры подскажут плюющейся семечками толпе нужные

выражения?


Наш разговор сломал лёд, и даже Солдин это почувствовал, присев, наконец, у

костра. Двое других актёров придвинулись к нам поближе. Вима, женщина

средних лет, была, вероятно, хороша в ролях благородных матерей, но сейчас у

неё под глазами были тёмные круги от бессонницы. Она всё ещё испуганно

посматривала на моё избитое лицо, однако во взгляде уже читалось сочувствие.

Вима даже налила мне в кружку кипятку, подав питьё неожиданно церемонным

жестом. Тощий невзрачный Келни откровенно клевал носом, потом неожиданно

просыпался, с интересом вслушивался в разговор, вставлял две-три довольно

уместных реплики и снова засыпал. Вожак представился как Олли. Я вспомнил,

что он довольно известен среди столичных любителей театра, и понадеялся, что

ему-то некий Шади Дакта известен недостаточно хорошо, чтобы имена, которые

назвали мы, вызвали у него сомнение.


Так мы кое-как дотянули до утра, верней, до общего завтрака, потому что со

светом вся труппа уже отправилась в путь. Мы с Солдином тряслись в повозке

на пахучих овчинах, и когда я несколько раз просыпался, и понимал, что

вставать нам не надо будет ещё до вечера, то чувствовал себя счастливейшим из

людей.


На этот раз труппа ночевала за городскими стенами. Мы выбрались из фургона

лишь с наступлением темноты и успели к окончанию ужина. Любопытные

жители, сбежавшиеся посмотреть на актёров, к этому времени, по обычаям

здешней глухомани, уже сидели по домам. Я уже знал от Олли, что труппа

собирается проехать через тот городок, куда мне надо было доставить Солдина.

Добраться туда они должны были нескоро и кружным путём. По нынешним

временам план довольно рискованный, но теперь, когда я к ним присоединился,

у него больше шансов на успех. А у нас с Солдином шансов, похоже, будет

больше вместе с ними. Пожалуй, от добра добра не ищут, и лучше уж нам

путешествовать за компанию.

За ужином я, наконец, замечаю, то, что должен был понять ещё утром.

Широкоплечий юный здоровяк Рони, недавно присоединившийся к труппе –

оборотень. Хотел бы я знать, много ли он наврал Олли, и кто его настоящие

родители. За едой он рассказывал байки о своём брате, которого отец пристроил

в приказчики к знакомому купцу, но, думается мне, часть этих историй я

слышал ещё до рождения парня. Будь он волком, я рискнул бы потолковать с

ним откровенно – этого рода оборотни, даже самые недоверчивые и угрюмые,

способны договариваться, им понятны предложения о соглашении и совместных

действиях. Безголовые Даури и те оценили, что я не стал добивать их сородича,

и так и не предпринимали с прошедшего лета попыток мне отомстить. Я тоже не

собирался припоминать им былого – во всяком случае, младшим. Волчат ко

многому можно принудить, сказав, что роду нужна их помощь. И из дома они

обычно не убегают, как Рони.

После еды все идут к костру отрабатывать вместе со мной те сцены, где они

должны сражаться на палашах. Проклинают холод, раскисшую дорогу, ворчат

про ноющие колени – но ни один из них, даже из тех, кто играет

малозначительную роль, не пытается уклониться. Надо сказать, что пока мы

работаем, ворчание прекращается как по мановению королевского скипетра –

чтобы потом возобновиться снова. Я, кажется, начинаю их понимать.

Крестьянина в его работе подгоняет сама природа, ремесленника – заказ. Актёра

не подгоняет ничего, но пропусти несколько дней – ты уже не будешь

чувствовать необходимой уверенности, пропусти половину луны – и на сцене в

тебя полетят тухлые яйца. Такова плата за возможность почти любых занятий,

которые большинству кажется лёгким и необременительным. Достойные

предки! Отдавайся я своим трудам с такой же регулярностью, я давно уже был

бы… ну, скажем, лучшим из лекарей Королевства.

Рони пока что оказался единственным, кто правильно держал оружие и мог

пристойно изобразить придворные манеры. Но делал он всё это с изяществом

молодого медведя, которым по своей второй природе и был. Парень явно

происходил из родовитой семьи, и среди актёров ему было не место. Однако,

поразмыслив, я решил не говорить о его тайне Олли. Одно из немногих правил

наших благородных, которое я уважаю безоговорочно, состоит в том, что

каждый может сам выбирать, как ему следовать велениям своей природы.


Проходит день за днём. В светлое время суток мы с Солдином отсыпаемся в

фургончике, к вечеру идём разыгрывать с актёрами сражения на палашах,

показываем им, как выглядят подобающие благородным манеры, или обучаем

защищаться при помощи кинжала. Потом садимся у огня сторожить, а прочие

идут спать в наше дневное прибежище. Не представляю, как они все

размещаются, зато ночью там, по всей видимости, даже не холодно. Порой мне

приходится разбирать сумку, чтобы лечить своим спутникам охриплость голоса,

застарелый кашель, больные суставы и растянутые мышцы. Болезни у всех, кто

ночует в дороге и часто утруждает своё тело, примерно одинаковы – что у

воинов, что у них.

Путь наш петляет вместе со здешними дорогами, но, в общем, труппа идёт на

юг, надеясь добраться до Вальтгода. Это большой город, где есть свой театр.

Здесь владения Малвы и его вассалов, так что вряд ли кого-то из нас задержат

как подозрительного. Но на дорогах, говорят, уже пошаливают. Длинных и

серьёзных представлений вожак не даёт, но короткие фарсы труппа играет почти

в каждом городке, где мы останавливаемся. Перед этими пьесками Олли,

обладающий сильным и красивым голосом, обычно излагает их сюжет или

мораль в песне, подыгрывая себе на лютне. Рассказывает он в песнях и о тех

поворотах событий, которые они не могут изобразить в лицах из-за нехватки

актёров. Иногда под его музыку танцует Камали – маленькая женщина, которая

обычно играет в пьесах детей или молоденьких девушек. Однажды мне удалось

увидеть её танец, и с тех пор я всегда пытаюсь полюбоваться им – хотя бы в

щёлку в углу фургона. Хрупкая Камали становится тогда не просто сталью, а

сталью, раскалённой в огне горна, готовой принять любую форму, но

недоступной и опасной.

У неё редкое, нездешнее имя. Павийские имена, в отличие, скажем, от

урготских, это просто слова нашего родного языка, наиболее короткие и

благозвучные. «Светлый», «сильная», «вишня», «весна». Моё имя означает

«тень», и оно даётся нечасто, по большей части тем слабым и хилым младенцам,

которых надо оградить от дурного глаза. Камали удивила меня, признавшись

однажды, что ей уже под тридцать, и она кочует с актёрами большую часть

своей жизни. «Олли подобрал меня, когда я попрошайничала. Танцевала за еду,

а если от меня хотели чего-то ещё – быстро убегала. – Камали усмехнулась. – Я

хорошо умею убегать. Только вот вырасти уже не вышло. Видно, я наголодалась

в детстве, да так и не отъелась».

Труппе пока хватает сборов, чтобы дотянуть до следующего городка, но,

задержись они в пути, им придётся несладко.


Вопреки моим опасениям, наш ночной образ жизни действует на Солдина

благотворно, немного отгоняя его безучастное уныние. Но телесно он слабеет, и

мне приходится едва ли не силой заставлять его разминаться с кинжалом. У

костра я пытаюсь развлечь его беседами. Фарс, который мы слушали вчера, лёжа

в фургончике, вызвал у Солдина мрачные раздумья.

- Сначала я решил, что всё это пустые шутки, - говорит он. – Но на площади так

смеялись и хлопали, словно всё, до последнего слова, показалось знакомым этой

толпе. Жадный до глупости купец, его блудливая жена, благородный, который,

впадая в ярость, начинает рычать, как зверь. Кажется, я изменился настолько

сильно, что перестаю понимать людей. Что принуждает их совершать столько

неразумных и подлых поступков? Деньги?

Я отвечаю:

- Спроси ты о том, от чего зависит судьба страны, я и впрямь в первую очередь

сказал бы про деньги. Откуда взять их для казны, куда можно вложить, чтобы

хоть в чём-то остаться с прибылью. Но тебе придётся думать не столько о

стране, сколько об отдельных людях, как это делал твой предшественник. А для

них деньги – всего лишь общий для всех язык, на котором они пытаются

говорить друг с другом. Язык не слишком совершенный. Для кого-то деньги –

это способ утвердить свою гордость и жить не хуже других. Кому-то нужен

собственный дом или хороший лекарь для больной жены. Кому-то – власть, хотя

бы над родными. Ты прав, конечно, в том, что люди совершают много подлого и

неразумного. Особенно в тех случаях, когда свои поступки они могут оправдать

общим мнением и традицией.

- Разве такие поступки могут быть скверными?

- Скажи, ты бьёшь слуг?

- Конечно, а как иначе приучить их к порядку?

- А тебе случалось почувствовать, что это приятно – ударить того, кто не может

ответить? Ты никого не избивал только ради этого?

Прежний Солдин начал бы гневно мне возражать. Нынешний угрюмо молчит.

- Знаешь, почему я так привязан к Миро? Он тоже мог бы кого-то побить – и не

только ради порядка, но и просто в гневе. Но это вряд ли доставит ему радость.

Он умеет находить другие поводы для радости. Погожий день, занятный

разговор, девичью улыбку. А таким, как я, иных действий стоит просто избегать

- Так что же управляет людьми?

- Две вещи, - говорю я. – Дурь и слабость.

- Что такое слабость, я понимаю… может быть слишком хорошо. Но дурь?

- Давай я расскажу тебе одну историю. Жил когда-то удачливый и ловкий вор…

Мой зачин похож на начало обычной сказки. Но я собираюсь рассказать не

сказку, а то, что когда-то услышал от отца.

- Его пальцы легко открывали любые замки и запоры. Он всегда успевал

ограбить чужой дом ещё до того, как хозяева проснутся или вернутся, навестив

кого-то. Возможно потому, что ещё худших дел, вроде убийства, он не

совершал, у него однажды проснулась совесть. А может быть, просто захотелось

спокойной жизни, я не знаю. Но он решил стать честным ремесленником, и

поскольку руки у него были золотые, ремесленником он оказался тоже очень

хорошим. Бывший вор женился, у него родилась дочь. Его нередко звали даже в

королевский дворец – ну, скажем, поправить что-то в машинах для столичного

театра. Однажды придворному камергеру доставили налоги из провинции.

Шкатулка была спрятана в большом, надёжно запертом сундуке, который никак

нельзя было вынести из дворца незаметно. Но бывший вор увидел сундук,

услышал разговоры про деньги и подумал, что со своим умением он вполне мог

бы достать шкатулку и принести её домой. Для человека своего сословия он

достиг к тому времени неплохого достатка, а большего и не желал. Просто он

оказался не в силах отделаться от мысли, что может это сделать… и сделал.

После долгих поисков деньги нашли у него едва ли не случайно. Шкатулка

стояла прямо посреди комнаты, он даже не пытался её спрятать.

Я замечаю, что Олли уже давно сидит рядом и слушает меня. Поистине, этот

человек, пусть он простит мне моё сравнение, отыскивает подобные рассказы,

как ворон падаль. Вожак откланивается, желает нам доброй ночи и уходит.

Солдин начинает спорить со мной:

- Но это история про простолюдина.

- Ты всерьёз полагаешь, что мы так уж сильно от них отличаемся?

- Какое наказание вы назначили бы этому вору, Шади?

- Не знаю. Во всяком случае, я не стал бы пытать этого человека, тем более -

публично. Деньги в шкатулке были в целости и сохранности, а сам он так

искалечил свою жизнь, как этого не смог бы сделать никто другой. Говорят, он

повесился в темнице. Он очень любил свою дочь, Солдин, и понимал, что

отныне она будет для всех дочерью вора.

- Такие как вы опасны для всего, на чём держится государство, Шади. Будь я

королём, я приказал бы вас казнить.

- Тебе не бывать королём. Ты будешь Архивариусом. Твой предшественник

считал, что его забота – найти такое место, на котором я буду полезен. И отчасти

ему удалось с этим справиться.

- А вас что заставляет скитаться со мной, Шади? Дурь или слабость?

Я думаю о Миро и о том, что приходится ему сейчас делать, чтобы уберечь свой

дом.

- Конечно, дурь, - отвечаю я. – Я дал старику слово.

Наутро я ворочаюсь на овчинах и долго не могу уснуть. Обычно после того, как

всю ночь вглядываешься во тьму, это происходит почти сразу. Разговор заставил

меня вспомнить худшие годы жизни, годы моей слабости и позора.


Четвёртая луна весны, 491 год от обряда Единения


Война, которой опасался отец, случилась через год с небольшим после его

смерти. К тому времени я уже успел выполнить несколько поручений

Архивариуса, а кое-за какую работу даже согласился принять от него плату.

Деньги были очень кстати, ведь наш род уже давно жил, по большей части,

доходами от государственной службы. Земель было немного, и мы сдавали их в

аренду крестьянам.

То, чем я занимался, было, конечно, отчасти полезно, поскольку помогало

поддерживать порядок во взбаламученной из-за войны столице. Но моего

решения не присоединяться к войску это не оправдывало – ни в моих глазах, ни

в глазах Лакти. Тщетно я повторял себе, что сам Архивариус запретил мне это

делать, что моя повторяющаяся слабость может сгубить однажды не только

меня, но и тех, кто будет на меня рассчитывать.


С войной, как обычно, пришли болезни. Поветрие, сгубившее родных Мурина в

его провинции, добралось и до Вилагола. Раян, обычно очень чистоплотная, по

полдня крутилась на базаре, пытаясь сторговаться подешевле, и однажды

подцепила там вшей. Вшей она вывела, но через несколько дней она и её сын

слегли в горячке, а потом покрылись сыпью. Лицо у Вула раздуло, как у

человека, покусанного пчёлами.

Когда бред её отпускал, Раян в очередной раз пыталась рассказать мне, как их

надо лечить, но из того, что она говорила, я понимал, что надёжного средства

нет. Я поил их овсяным отваром и настойкой аира, но кормилица не могла даже

уснуть из-за кошмаров и с каждым днём слабела. Я похоронил её через

половину луны после начала болезни.

Вул оказался крепче, хотя несколько дней мне пришлось связывать его ремнями

из-за того, что он бредил, вырывался и нёс околесицу о зубастых волках, ульфах

и подосланных к нам убийцах с острыми пиками. Это далось мне непросто,

поскольку даже осторожное прикосновение, похоже, причиняло ему боль. Вул

пришёл в себя через пять дней после смерти матери. Я долго не решался

рассказать ему о случившемся, поскольку он был ещё очень слаб, хотя и в

полном сознании. Волосы у него перегорели на корнях от жара и выпали, и

только через полгода начали отрастать новые, тонкие и завивавшиеся на концах.

Вула, собиравшегося найти себе жену сразу после того, как «закончится

заварушка», это заметно огорчало.

Война продолжалась больше года и стоила нам половины провинции Тельмор и

множества человеческих жизней. В редкой благородной семье не носили траур.

Мой друг Тодо вернулся домой уже опасно больным, и рядом с ним я отчаянно

пытался молчать о том, что его смерть – всего лишь вопрос времени. Лакти,

брат которой пришёл покалеченным и уже не мог оставить наследника,

разорвала со мной окончательно и была помолвлена с Аткой. Мог ли я этому

противиться? Атка, говорят, отличился храбростью и рассудительностью и к

концу войны командовал уже тысячей.

Я никогда не забывал о том, что Роди убил не только моего отца, но и Кона, а,

значит, даже при неожиданном и предательском нападении у него должен был

быть хотя бы один сообщник. Но ни осторожные попытки расспросить горожан,

ни мои похождения на службе у Архивариуса не выводили меня на след.

Неоплаченная месть висела на моей совести ещё одним камнем.


Во время одного из своих дел я получил довольно болезненную рану и

пристрастился к маковому настою. Когда у крестьянок слишком много

домашней работы, они нередко опаивают снадобьем своих грудных детей,

чтобы те им не мешали. Раян предупреждала меня, что в столь нежном возрасте

это средство небезопасно, однако я обнаружил, что у взрослых оно превосходно

усмиряет страдания, и не только телесные. Первое время настой дарил мне

чувство полного и глубокого покоя, в котором все мои беды казались лишь

сном. Иногда я впадал в полудремоту и видел перед собой переплетение

огромного множества извилистых линий, словно бы передо мной проплывали

нити крови всех живущих людей, знакомых мне и незнакомых, и в этой картине

мне чудился не вполне понятный для меня, но глубокий смысл. Порой мне

представлялось, что так должен видеть мир Архивариус, но я никогда не

решался расспросить его об этом.

Очень скоро мне перестало хватать уже привычного количества снадобья, и я

почти каждый день приходил на базар, чтобы купить у крестьян то, из чего они

его готовят. Одни продавцы поглядывали на меня с недоумением и отвечали,

что всё уже продано, другие доставали необходимое, но всякий раз повышали

цену. Но не это меня тревожило. Настой уже не погружал меня в прежний

покой, но когда я пытался от него отказаться, меня знобило, подташнивало, все

мышцы болели, и даже сон не приносил мне облегчения, поскольку заснуть

глубоко и надолго без него не удавалось.

Я вконец обеднел – отчасти из-за войны, отчасти из-за этих расходов, распустил

почти всех слуг и заколотил большую часть комнат в доме. Только Вул со своей

молодой женой упорно не хотел от меня уходить. Вул уговаривал меня нанять

нового телохранителя, но мне казалось, что такое ничтожество, как я, вряд ли

может кому-то помешать. Вдобавок я хорошо запомнил, как стаскивал

окровавленную одежду с тела Кона. Мой отец стоил того, чтобы за него

умирать, я же – нет.


В то утро я проснулся уже усталым, яркий свет почти летнего солнца злил меня.

Вул принёс мне умыться, и в который раз начал говорить о том, что мне пора

образумиться. Но я думал только о том, что настоя осталось ещё на две-три

ночи, не больше. Его голос зудел у меня в ушах и отдавался болью в голове.

Когда слуга заявил, что мне тоже надо бы найти себе жену, я ударил его.

Я бил его долго, до крови, а он даже не пытался уклониться, и только всё

продолжал что-то бормотать.

С чувством злой радости я наконец-то отослал Вула. Хоть кому-то я отплатил за

свою усталость и тоску, за собственную низость, за ощущение западни, в

которую я попал. Вскоре мне стало стыдно. Каждый день я мучил

единственного человека, связывавшего меня с Раян, Раян, которую я не сумел

спасти. Я понимал, что я – никчёмный, никому не нужный мерзавец, и от этого

мне снова хотелось издеваться над кем-то, быть равнодушным и беспощадным.


Немного успокоившись, я прилёг возле окна и стал глядеть на качающиеся

деревья. Неожиданно я заметил, что какой-то подросток пытается перелезть по

веткам яблонь через забор, окружавший наш дом. Слуги уже давно не обрезали

старые деревья, сад стоял заброшенный, так что его затея вполне могла

увенчаться успехом. Мне стало любопытно, что он станет делать дальше, так

что я, стараясь остаться незамеченным, начал за ним наблюдать. Юноша

спустился вниз, поискал для себя уголок поглуше и сел на землю,

прислонившись к стволу. Судя по всему, он полагал, что здесь уже никто не

живет. Когда подросток взял в руки кинжал и приподнял рубаху, я понял, что

происходит, вскочил на ноги и выбежал на двор.

Выбить оружие, которое этот юный дурак уже приставил к своей груди, я не

успевал. Но кое-какие шансы оставались. Благородные в первую очередь учат

детей владеть палашом, уделяя мало внимания прочим видам вооружения.

Рубящие удары отрабатывают при этом куда дольше, чем колющие – для них

нужна сила, которая приобретается не сразу. Да и в учебном поединке такие

удары безопаснее. Обычно те, кто начал осваивать палаш, хуже, чем

сражающиеся на кинжалах или, тем более, лучники, понимают, как устроено

человеческое тело, поскольку для них важнее сила удара, а не его точность. И

больше всего глупостей почему-то совершают, пытаясь разобраться в том, где

расположено сердце.

Так и есть. Когда я подбежал, он ещё держался за рукоять. У парня хватило

мужества, чтобы глубоко загнать в себя кинжал, но он ещё дышал. Не попал в

сердце, зато, судя по крови на губах, задел себе лёгкое. Оружие заклинилось в

ране, не давая проходить воздуху, и это было очень хорошо, поскольку иначе у

него оставалось бы лишь несколько мгновений жизни.

Я позвал Вула, мы вдвоём занесли его в дом и осторожно устроили на постели,

где до этого лежал я. Я узнал юношу. Рыжеватые вьющиеся волосы, тёмные

глаза – молодой Холи из семьи родственников Роди. Оборотень-лисёнок. Я не

знаю, что случится с раной, если превратить его, не вытащив кинжала. Разумнее

всего было бы вынуть оружие, пока он в человеческом облике, и быстро закрыть

отверстие. Но переживёт ли это Холи? Обычное взбудораженное состояние, в

которое часто впадают после тяжёлого ранения, уже сменилось у него

безучастной слабостью, лицо покрылось холодным потом, взгляд был почти

неподвижен. Я догадался, что надо сделать, и пошёл в подвал, где у меня стоял

маковый настой, ругаясь про себя последними словами.

По счастью, парень оставался в сознании, и нам с Вулом удалось его напоить.

Ожидая, пока снадобье сработает, я уговаривал его собраться с силами и

бороться:

- Холи, никогда не надо сражаться на стороне собственной смерти. Это

наш враг, не верь ей. Пока ты жив, всё может перемениться к

лучшему, а твоя гибель только порадует ненавистников и огорчит тех,

кто тебя любит. Никто не знает точно, что ждёт нас впереди, и сдаться

раньше времени – значит уступить собственному страху.

Пытаясь его убедить, я чувствовал, как краска заливает моё лицо. Ведь по сути

дела все последние луны я и сам убивал себя, только медленно. Вправе ли я всё

это говорить?

Но Холи слабо кивнул, и я понял, что он готов выполнять мои распоряжения:

- Я дам тебе знак, выдерну кинжал, и после этого ты примешь свой

второй облик. Постарайся как можно скорее залечить рану, иначе она

тебя погубит.

Наконец его зрачки сузились, и я понял, что настой подействовал. Я ухватился

за рукоять, потянув её на себя со всей возможной силой. Юноша выгнулся дугой

и закусил губу, но всё прошло легче, чем я опасался. Воздух тут же начал

входить в отверстие, но я прикрыл его лоскутом кожи, который уже держал

наготове.

Сил на превращение у Холи не хватало, и я немного помог ему, стараясь, чтобы

это осталось незамеченным. Спустя мгновенье на постели извивался молодой

лис, отхаркивающий кровь из пасти. Я придерживал его обеими руками, чтобы

он себе не повредил. Прошло довольно много времени, прежде чем Холи почти

полностью заживил рану, затих и уснул.

Чувствуя себя совершенно измочаленным, я отослал Вула с запиской для

родителей юноши, добрался до соседней постели и тоже заснул, не раздеваясь.

Проснулся я уже ранним утром следующего дня, солнце только всходило.

Лисёнок дремал под одеялом и тихо поскуливал, свернувшись калачиком. Я

решил, что, пожалуй, уже пора снова обратить его в человека. Через некоторое

время можно будет разбудить Холи и напоить отваром, помогающим при

лёгочных болезнях. Жена Вула уже затопила печь, и я хлопотал на кухне рядом

с ней, когда услышал быстро прервавшийся хрип.

Холи, вытянувшись, лежал на постели, и из его груди снова торчал нож. Только

воткнувший его, в отличие от юноши, не промахнулся. Одеяло было откинуто,

дверь распахнута настежь, калитка открыта. Я добежал до ограды, но убийцы

уже и след простыл. Вул поливал деревья с другой стороны дома, и никого не

заметил.

Сначала я мог лишь целиком отдаться охватившим меня печали и гневу, потом

начал размышлять. Самоубийство подростка может иметь множество причин –

несчастная любовь, уязвлённая гордость, долг чести, постыдная болезнь.

Впрочем, последнее исключалось – в этом я кое-что понимал. Порой мне

кажется, что юность сама по себе – опасная хворь, которая у иных заканчивается

смертью. Я выжил, но вряд ли выздоровел вполне, и, по всей видимости,

останусь таким, как есть, уже до гробовой доски. Но если кто-то так сильно

желал его гибели, что добил раненого, то и к самоубийству Холи могли

склонить - если не угрозами, то чем-то, более действенным. Я помнил взгляд,

обращённый на меня подростком, когда я вытаскивал кинжал. Холи хотел жить,

но что-то заставляло его думать о смерти.

Искать его здесь мог лишь кто-то, получивший мою записку или знающий о ней.

Я уже давно никуда не выбирался, но понимал, что мне надо лично прийти к

родителям с дурной вестью. Подойдя к зеркалу, я подумал, что сам не пустил бы

на порог такого гостя. Покрасневшие глаза, обросшее щетиной лицо. Я

потребовал у Вула приготовить свежую и пристойную одежду, но сначала, взяв

на кухне ещё горячей воды, долго отмывался. Все мышцы ломило. Перед

выходом я покрутился у зеркала, заставляя себя изобразить бодрый и здравый

вид. По дороге мне пришлось зайти ещё к цирюльнику и слушать его

бессмысленную болтовню.


Нет ничего кошмарнее, чем видеть лица, устремлённые на тебя с надеждой, и

знать, что тебе сейчас придётся сказать. Орт и Лари уже были одеты для выхода,

и, судя по всему, как раз собирались меня навестить. Мать бросилась ко мне со

словами:

- Холи лучше? Ему правда лучше?

- Он уже поправлялся, но кто-то пробрался в дом и зарезал его. У

мальчика была сильная воля, он готов был бороться, но его убили во

сне, предательски, - добавил я, как будто это могло что-то изменить. –

И я найду убийцу, пусть даже мне придётся просить вас открыть мне

всё, о чём вы предпочли бы молчать. Клянусь своей второй природой

и своими предками, что ни одно ваше слово не уйдёт из моих губ. Не

говорите пока никому о том, что случилось.

Мы прошли в дом. Орт, отец Холи, поддерживал Лари под руку, почти волоча её

на себе. Теперь я был почти уверен, что к убийству непричастен никто из них,

хотя в Вилаголе мне пришлось повидать достаточно.

- Мы уснули вчера ещё засветло, не став дожидаться сына, - сказал Орт.

Телохранители легли и встали вместе с нами. Слуги, получившие ваше

послание, подумали, что оно от него, тем более что никто из них не умеет

читать. Холи в последнее время часто ночевал у двоюродного брата или вообще

неизвестно где. Лерт как раз пришёл с утра к нему, не застал, пошёл искать,

потом вернулся, нашёл записку на столике и бросился нас будить.

Лерт был кузеном Холи, сыном брата Лари и племянником Роди по матери.

- Вы уверены, что никто из слуг не знает грамоты?

- Откуда?

- Рядом есть лавочка, где торгуют тем, что нужно для переписчиков книг.

Чернила, пергамент для важных документов, папир. Я дам вашему слуге денег,

пусть он купит там краски и кисть.

Супруги недоумённо переглянулись, но моя просьба была выполнена. Я с

тяжёлым сердцем продолжал расспросы:

- В последнее время сын с вами не ладил?

Орт тяжело нахмурился:

- Несколько раз Холи был непозволительно груб с матерью. Оскорблял

её словами, которые вообще не должен произносить благородный

- Госпожа моя, - обратился я к Лари, - юность так опрометчива. У него

были какие-то, хотя бы пустяковые причины чувствовать себя

обиженным?

Её лицо залила краска:

- Нет, нет, в том то и дело. Это было так неожиданно и так жестоко с

его стороны. Бедный Холи. Теперь бы я всё ему простила.

- На днях я собирался прилюдно сделать завещание и объявить

наследника, - подхватил Орт. – По столице всё ещё гуляет поветрие,

своей судьбы никто не знает. Конечно, наследовать должен был мой

сын. Но мне так не хотелось спускать ему всё это с рук, что я уже

подумывал о том, чтобы оставить большую часть состояния Лерту.

- В последнее время Холи часто ночевал не дома?

- У Лерта он вообще часто ночевал ещё мальчишкой, особенно летом.

У их дома есть открытая веранда, там ему и стелили, поскольку Холи

не выносил жары. Но после наших ссор он вообще мог остаться где-

нибудь в трактире и заявиться наутро, в мятой, грязной одежде, с

синевой под глазами и без денег.

Она опустила глаза.


Тем временем из лавочки принесли краски.

- Соберите всех слуг в соседней комнате, - сказал я Орту – и впускайте ко мне по

одному. На листе папира я написал три коротких слова – «небо» - жёлтой

краской, «трава» - красной и «лютик» - синей.

- Каким цветом это написано? – быстро спрашивал я каждого из слуг. Они

таращили на меня глаза, но, привыкнув исполнять любую господскую прихоть,

терпеливо давали ответы: «цыплячьим, гвоздичным, заревым, сумеречным».

- Голубым, - вдруг услышал я. – Ой, нет, таким, как у лютика».

Да уж, если красный с зелёным иные путают, то таких ошибок мне ещё не

встречалось. Передо мной стоял паренёк ростом мне по пояс, с лицом,

покрытым веснушками.

- Ты что же, учишься читать?

Уши его покраснели, словно он уже ожидал того, что за его будут за них драть.

- Хочу поступить приказчиком в лавку, а там надо, ну, хоть немного. И читать, и

считать тоже.

- Ну что ж, похвальное намерение. А здесь ты чем занимаешься?

- Еду варю. Я кухарки здешней сын.

Больше грамотных не нашлось. Поварёнок, как выяснилось, до позднего вечера

помогал матери, уснул прямо на кухне и с самого утра тоже был весь в

хлопотах.


Слуг отослали, и я снова остался наедине с супругами.

- Простите меня, - сказал я Лари, - но мне важно знать, в чём именно вас

обвинял ваш сын.

Она вскинула голову:

- Сука, - кричал он, - шлюха. И ещё похуже. Потом разрыдался,

выкрикнул, что всё равно меня любит, и выскочил из комнаты.

Лари зарыдала. Я подождал, чтобы она хоть немного пришла в себя, и

осторожно сказал:

- Госпожа, у меня есть свои основания считать, что вы были верны

своему мужу. Но не мог ли кто-то внушить Холи, что он и в самом

деле бастард, плод незаконной связи? Орт собирался огласить

завещание и сгоряча мог заявить, что хочет почти всё оставить Лерту.

Мальчишка должен был воспринять это как подтверждение своему

безумному подозрению.

Супруги долго глядели друг на друга:

- Лерт, - сказали они в один голос.

- Теперь я понял, - продолжал Орт. – В последнее время кузены часто

ссорились, Лерт постоянно говорил Холи, что тот недостоин и должен

сам знать своё место.

- Если это так, то его затея была почти беспроигрышной. Прямо

поговорить с вами Холи уже не решался, вдобавок он со страхом

ожидал того, что откроется при оглашении. Рассорься он с вами

вконец, сбеги из города или покончи с собой – Лерт в любом случае

добился бы своего.

- Благие предки! – Лари снова плакала. – Почему мы не заставили его

рассказать нам всё?

- Не убивайтесь так! Ваш сын должен был выжить, и я вытащил бы из

него всю правду, если бы не убийца. Но сейчас пора разобраться с

Лертом. Холи было трудно говорить, и я ни о чём его не спрашивал.

Но шепнуть мне, что двоюродный брат открыл ему, что он бастард,

парень вполне мог. Попробуем поднажать на него. Как можно скорее

пошлите телохранителей, чтобы они привели его сюда. Обвините

Лерта в том, что кузен попытался себя зарезать. Потребуйте

подписать документ, где он откажется от своей доли наследства.

Дайте ему договорить до конца и выйти из комнаты, но, если я подам

знак, пусть телохранители схватят его и свяжут.


Лерта привели быстро. Это был чернявый парень лет восемнадцати с

небольшой острой бородкой. Выслушав обвинения, он сразу же

заявил, что решил просто пошутить, и никак не ожидал, что Холи

окажется таким неженкой. Поднять глаза на меня он не решался, но

нагло поглядывал на супругов. Отказ от наследства Лерт подписал

почти сразу же, неловко зажав в руке перо, и пошёл прочь с явным

облегчением. Я заметил, что три пальца на его руке были

неподвижны.

- Задержите его, - шепнул я, когда он выходил. Телохранители

втолкнули Лерта в соседнюю комнату.

- Почему? – спросил Орт.

- Он не просто клеветник, он убийца. Лерт затеял интригу ради денег,

а теперь так легко отказался от них, боясь обвинения в худшем. Ничто

не мешало ему прочитать послание ещё в первый приход к вам и

отправиться ко мне. Правая рука его плохо слушается, и он, надо

полагать, переучился держать оружие левой. Постель, на которой

лежал Холи, находилась у окна, и убийца мог стоять только с одной

стороны. Удар нанесли левой рукой. Давно у него покалечена правая?

- Уже года четыре. Он всю осень проходил тогда с повязкой.

Я закрыл глаза. Голова у меня кружилась, и я с трудом заставлял себя

думать дальше.

- Сир Орт, я понимаю, что после всего, что открылось, вы желаете

поквитаться с мерзавцем сами. Но я прошу права на поединок с

Лертом. Вы будете моим секундантом.

- Не могу вам отказать.


Я прохожу в соседнюю комнату, где сидит связанный Лерт:

- Кто разрезал тебе сухожилие на руке – мой отец или его

телохранитель? Холи ведь видел в ту ночь, как ты выходил и вернулся

раненым, и о чём-то догадывался. Ты боялся, что он поправится и

сможет всё мне рассказать. Убивать его только для того, чтобы

скрыть твою нынешнюю ложь, было бы неразумно. У тебя была более

веская причина.

Сначала он всё отрицал, но за мной было значительное преимущество. Лерт

никак не мог точно знать, что именно уже было мне известно – от главного

убийцы, от Асты, его жены, от Холи, а я не собирался открывать свои карты.

Как я и предполагал, они напали на отца и Кона неожиданно и без

предупреждения, после дружелюбного разговора. Роди и его трабант атаковали

Кона, и через несколько мгновений оба телохранителя уже были мертвы. Отец

отразил удар Лерта, но Роди в это время зашёл к нему со спины.

Под конец Лерт смог выдавить из себя только это:

- Пощадите меня. Я был совсем юным и слушался Роди, как не

слушался бы и короля. Он был таким умным, удачливым,

благосклонным ко мне. Я представить не мог, что всё обернётся так

ужасно. Трое мертвецов – каждый потом долго снился мне по ночам.

Нам ещё пришлось тайком хоронить Сина, ведь Роди должен был

скрыть, что случилось с его телохранителем.

- Твои ночные кошмары и сожаления не помешали тебе изводить

своего кузена, хотя ты прекрасно понимал, чем дело закончится. А

когда отчаянье привело его ко мне, ты убил его, не задумываясь, хотя

мог бы просто сбежать.

- Вы нашли бы меня!

- Нашёл бы. Но тогда тебе ещё можно было бы просить о пощаде.

Теперь – иди на поединок и защищайся, потому что я собираюсь тебя

убить.

Лерта провели во двор, развязали и отдали оружие. Я взял свой палаш в левую

руку. Это всё равно было не вполне честно, поскольку я почти одинаково

владею обеими, но давать ему большего преимущества я не собирался. Лезвие

уже со второго удара перерубило Лерту глотку, и мне даже не потребовалось его

добивать.


Вскоре слуги, посланные ко мне домой, принесли на носилках Холи. Я в

последний раз положил руку ему на лоб, отодвинув вьющуюся рыжую прядь. В

этот солнечный день его кожа казалось холодной, как лёд на леднике. Госпожа

всё-таки помогла мне отомстить за отца, но стоило ли это жизни юноши?


Я едва замечал испуганный вскрик поварёнка, плач Лари, разговоры и вздохи

старых служанок, привязанных к Холи, поскольку разговаривал сам с собой,

начиная всякий раз с «если».

Если бы у меня хватило сил не только заняться раной подростка, но и задать ему

несколько верных вопросов, совсем коротких и простых…

Если бы я оказался догадливее и осторожнее…

Если бы я был расторопнее, когда услышал странный шум из своей комнаты…

Вместо этого я и в прошедший, и в нынешний день больше всего напоминал

медузу, выброшенную на берег. Над телом Холи я пообещал себе, что забуду о

маковом настое, и сдержал это слово, хотя в следующие несколько дней мне

иногда казалось, что я сойду с ума.


Третья луна осени, 504 год от обряда Единения


В тот вечер нам пришлось заночевать на опушке леса. Мы заехали в глухомань,

и до ближайшего городка был ещё целый день пути. Госпожа моя скрывалась за

облаками. Я, как обычно, сидел с Солдином у костра. Рони и ещё несколько

актёров пока не легли, и доучивали при свете огня свои роли. В котелке над

углями кипятилась для них вода, чуть подальше сушилась промокшая одежда.

Келни беззлобно язвил по поводу крепкого духа, источаемого чьими-то

обмотками. Приятно всё-таки оказаться там, где на тебя ворчат каждый вечер,

но никто не имеет причин тебя убить.

Со стороны леса к нам двигались какие-то люди. Много людей. Я вскочил и

вылил воду в костёр, стараясь загасить все угли. Если у них есть лучники, огонь

нас выдаст.

- Всех буди, и прячьтесь за фургончик, - прошептал я Рони.

Мы с Солдином приготовили оружие.

- Вот за тем деревом, - указал я.

К нам направлялась целая толпа висельников. По счастью, лес здесь был густым,

а тропа – узкой, так что тех, кто шёл первыми, ничего хорошего не ожидало. Я

даже успел обернуться и убедиться, что актёры спрятали лошадей за фургон, а

сами стали за ним полукругом. Что ж, это было наиболее разумно, и именно

такие действия мы долго репетировали.

Потом, тяжело сопя, к нам присоединился Рони. Нас уже обходили, пара

разбойников прорвалась к фургончику, но остальные пытались нас окружить, и

это тоже было не так плохо. Втроём мы защищали друг другу спину, и нам

удавалось уберечься от неожиданного удара. На земле лежало уже с полдюжины

тел, которые мешали и нам, и нападавшим, и все мы медленно двигались прочь

от леса. Бандит с испитой физиономией замахнулся на Рони, тот попытался

отбить удар, но его подвела привычка работать палашом, а не более коротким

кинжалом. Я распорол нападающему живот, но левый рукав Рони начал быстро

пропитываться кровью, которую мне едва удалось остановить.

- Уходи! – крикнул я, но он помотал головой.

Среди окруживших нас я, наконец, увидел подходящую цель. Судя по

количеству золота, которым он себя увешал, это был главарь. Я прорвался к

нему и приставил лезвие кинжала к его горлу. Рони и Солдин встали рядом,

защищая меня с двух сторон.

- Забирай раненых и убирайся, - сказал я, едва сдерживая себя, чтобы не

добавить пару слов по поводу его рожи с глубокой дырой на правой щеке,

которую как раз осветила луна.

- Замётано, - прохрипел он.

Двое, встав на четвереньки, начали с ругательствами подниматься с земли и

побрели в лес, поддерживаемые своими сообщниками. Остальные тоже мало-

помалу убрались, бросая на наш лагерь короткие хищные взгляды, словно

хотели напоследок посмотреть, чем им не удалось поживиться, и не прогадали

ли они.

Подошёл Олли.

- У вас все целы? – спросил я.

- По счастью. Я недооценивал вас, господин.

- Нам повезло. Пока грабят ради наживы, а не из-за голода. Иначе бы мы так

легко не отделались.

Я снял с Рони одежду и осмотрел его руку. Рана была скверной, и я понимал, что

если он не залечит её немедленно, то рука начнёт сохнуть. Парня пошатывало,

но он непрерывно повторял, что ему надо сходить в лес. Вокруг уже собралась

вся труппа, и кое-кто с обычной актёрской бесцеремонностью предлагал ему не

стесняться и облегчиться прямо здесь.

- Заведите его в фургон и оставьте там одного, - приказал я. По счастью, они

послушались. Мы столпились вокруг. От фургончика потянуло холодом, как

всегда бывает, если кто-то превращается в крупного зверя, стенки его покрылись

изморозью.

- Рони из благородной семьи, он оборотень, - пояснил я. - И сегодня он нас всех

сильно выручил.

Раздался громогласный рык, хотя и не медвежий, как можно было бы ожидать.

- Прохиндей! Он провёл меня! Меня, с детства знающего все эти штучки. Я

поверил, что он и в самом деле купеческий сынок. Ты у меня, негодник, из

фарсов теперь вылезать не будешь! Никаких ролей благородных! Только

торгаши и приказчики, слышишь!

- Слышу я, слышу! – раздалось через некоторое время из фургона. – Ну хоть

урготского посла-то дайте доиграть.

Вспоминая поведение парнишки, я задним числом понял, что притворялся он, и

правда, неплохо. Постоянно вворачивал словечки, которые в ходу у лавочников

и даже двигался временами на манер суетливого приказчика. А уж торговаться

научился так, что даже Камали, сама умевшая выгадать лишнюю денежку, не

раз посылала его на базар за провизией для труппы. Другое дело, что я-то с

самого начала знал, кто он такой, и просто не замечал всей этой игры.

Наконец, Рони сказал, что можно заходить, и все стали устраиваться на ночлег.

Вима заботливо прикрыла раненого двумя овчинами, и он тут же уснул.


Мы с Солдином пошли оттаскивать в лес трупы. Один лежал совсем рядом с

фургончиком, и был весь забрызган кровью, хлынувшей из рассечённой шеи.

Сквозь стенку я слышал, как всхлипывает во сне Вима. Уж не она ли его

зарезала? Оставшийся у лесной тропинки был ещё жив, но без сознания.

Глубокая рана шла от грудины до паха. Мне не пришлось с ним долго возиться,

и вскоре мы уже собирались нести тело в ближайший овраг.

- Почему они почти не сопротивлялись мне? – спросил Солдин. – Как будто

каждого поразила какая-то слабость. Было темно, и я не сразу это понял, но

потом вышла из-за туч луна. Я увидел, как бандит замахнулся, посмотрел мне в

глаза и упал без чувств. Я стал уже совсем тем же, что и старик?

- Пока ещё не вполне. Через некоторое время никто просто не решится подойти

к тебе с враждебными намерениями. Как тебе это?

- Страшно.

- Это правильно. Страшно, когда ты можешь убить любого, ничем не

расплатившись взамен.

- Но я видел вас сегодня. Вы были как буря, и никто не мог вам противостоять.

- Солдин, теперь ты уже должен знать, кто я. Сегодня ночь полнолуния. В такое

время я тоже порой сам себе ужасаюсь. Не опасайся я, что убьют Рони, мы

справились бы с бандой вдвое быстрее.

- Почему вы его не отослали?

- Если парень и выбрал жизнь артиста, это ещё не значит, что он должен

чувствовать себя отступником.


Подошёл Олли, и прогнал Солдина спать, намекнув мне, что наше занятие не

слишком подходит для его возраста. Когда тот ушёл, вожак спросил:

- Мальчик чем-то болен? Лицо у него с каждым днём становится всё

более неподвижным, как будто мышцы одеревеневают.

- Это не заразно.

- Но не опасно для жизни? Онемение не спустится ниже? – он указал на

грудь.

- О, нет, - сказал я как можно небрежнее.

Один погибший во время обряда. Один умерший от непонятной причины через

месяц. Двое покончивших с собой. Таков был счёт за все прошедшие годы среди

тех, кто пытался стать Архивариусом. Я мог лишь надеяться, что худшее для

Солдина уже позади.


Сукины дети! Они всё-таки устроили то, что Олли называл «в последний раз

прогнать всё представление». Задника не было, да на поляне и негде было его

поставить. До этого я каждый вечер слышал, как актёры издевались над

чересчур высокопарными стихами, переиначивая их на свой лад. Видел, как

письмо, которое должен был читать Рони, его приятели в последний момент

подменили пустым листком, и тот не придумал ничего лучше, как заявить, что

не читает на павийском – это посол-то. Хохотал, когда Келни начал чересчур

ловко уворачиваться от палаша своего напарника, и тому никак не удавалось его

вовремя зарубить.

Олли накануне просто бушевал:

- Откуда такое бесстрастие? Вы что, урготские монахи? Кодрин, как

скверно, что ты, наконец, забил гвоздь в своём башмаке! До этого у

тебя хоть какое-то выражение на лице было. Вима, я не могу достать

вам здесь хорошего вина, но если дело так пойдёт, то мне придётся

раздобыть настоящий яд.

Теперь, когда представление закончилось, я сидел и плакал, стараясь, чтобы

этого никто не заметил. Проклятые сукины дети!

Олли подошёл ко мне и тихонько проговорил:

- А вас легче тронуть, чем я полагал.

Солдин ехидно заметил:

- Почему, интересно, никто из героев (это слово он будто выплюнул)

не подумал, кто теперь будет защищать страну? Пустое позёрство,

сплошная игра.

Олли внимательно посмотрел на него и ответил:

- Да, это игра. Вы оба, наверное, слышали изречение «все мы –

актёры». Его обычно произносят с осуждением, не задумываясь о том,

что все – и в самом деле актёры, потому что у каждого есть свои

зрители. А зрителя, даже если это отупевший от работы сапожник,

надо уважать. Королю стократ разумнее командовать сражением с

безопасного расстояния, но иногда он должен первым выступить в

бой, чтобы у других хватило мужества пойти за ним. Учитель –

далеко не всегда зануда, но показать школярам, что он может быть

въедливым придирой, приходится каждому, кто исполняет эту

должность. А отец семейства? Когда дети слышат, как он жалуется на

ноющие кости и ругает жену из-за лишней потраченной монеты, кому

из них приходит в голову, что на войне он был героем, которому

обязаны спасением многие товарищи? Всё, что им хочется – это

избрать другую жизнь, более осмысленную и яркую.

Не знаю уж, хотел этого Олли или нет, но своим выстрелом он поразил сразу две

цели. Обычно безучастный Солдин сидел, кусая губы, что же до Рони, то тот

просто весь залился краской. Поостыв, вожак продолжал:

- Если вы хотите, чтобы человек отважился на что-то или от чего-то

удержался, не всегда надо взывать к его рассудку или объяснять

выгоды. Покажите ему, как это красиво. Заставьте его ужаснуться

тому, как это безобразно. А безобразного впереди будет множество.

Люди станут писать доносы, выгонять из дома бесполезных

стариков…

Он махнул рукой и помолчал:

- Вы согласны со мной, господин?

- Пожалуй, - ответил я. – Но мне всегда было легче действовать вдали

от посторонних глаз, самому решая, что хорошо, что плохо.

- Полагаю, вы и в самом деле таковы. Но что-то говорит мне, что очень

скоро вам предстоит выйти из тени.

Вот теперь сиди и думай, случайно он произнёс моё настоящее имя или в самом

деле о чём-то догадался.


Через четыре дня мы доехали до деревеньки, где Солдина ждала семья, которая

должна была о нём позаботиться. Я сдал его с рук на руки, убедившись, что всё

в порядке. Во время прощания юноша долго не решался меня о чём-то спросить,

и, наконец, отважился:

- Шади, почему в последнее время вы избегали глядеть мне прямо в

глаза? Вам страшно того, чем я стал?

- Ты забыл, Солдин, что я много лет выполнял поручения старика. Мне

не страшно, мне стыдно.

- Почему?

- Ты слишком многое отдал, и, по совести говоря, я не знаю, стоит ли

Павия такой жертвы. Всё проходит. У йортунов была держава, перед

которой все мы – дети. Но начались междуусобицы, а тёплое течение

Йер перестало заходить так далеко на восток, и это сделало земли

неплодородными.

- Шади, вы понимаете, что сейчас я уже готов ответить на этот вопрос

без пристрастия?

- И каков же ответ?

Он задумался, словно перебирал в памяти всех, кого знал:

- Стоит.

Мы пожали друг другу руки и попрощались.


До Вальтгода оставалось всего два дня пути, и хотя я и торопился вернуться в

столицу, но решил исполнить свой договор с Олли до конца и проводить

артистов. Как только фургон остановился на городской площади, я вышел и

протянул вожаку монетку:

- Мне надо спешить. Купи всем угощения и пожелай от меня удачи.

- Я благодарен вам, господин. Надеюсь, мы здесь хорошо перезимуем. А

дальше… что ж загадывать.

Он ссутулился, и я впервые понял, как он устал. Мы обнялись, и я пошёл искать

коня.


Глава 5


Первая луна зимы, 505 год от обряда Единения


Я больше не считал нужным скрываться и ехал самыми короткими дорогами,

беспокоясь лишь о том, чтобы не запалить лошадь. Так что на красивейшие

здания южной Павии, где не только благородные, но и богатые купцы считали

необходимым завести себе дом с каменной резьбой и непременной галереей, мне

удалось полюбоваться не больше, чем когда я лежал в фургончике.

Однако я всё-таки остановился в том городке, где на нас напали, чтобы отдать

стражникам обещанное. Это оказалось очень кстати – и для них, и для меня.

Городская стража таки задержала Кори, хотя и не решилась допросить, но

вскоре из столицы пришло указание отпустить его, а Шади Дакта считать

находящимся вне закона. Выручивших меня я не застал на месте, поскольку их

выгнали со службы. Никто из новых стражников меня не узнал и не стал

задерживать, так что те, кто распоряжался сейчас в столице, сами оставили себя

в дураках. Я отыскал дом бывшего начальника стражи и отдал ему золото для

моих спасителей. Надо ли объяснять, что мне охотно рассказали обо всех

последних новостях, не особо стесняясь в крепких выражениях. Я понял, что

надо серьёзно подумать о том, в каком виде мне вернуться в Вилагол. До этого я

не называл своего настоящего имени и избегал попадаться на глаза

благородным, но сейчас этих предосторожностей было явно недостаточно.

Я продал коня и следующую ночь провёл в лесу у костра. Спать здесь было бы

небезопасно, но спать я и не собирался. Я согрел воду и выкрасил волосы хной,

стараясь не запачкать руки. Накануне торговец пообещал мне, что краска ляжет

ровно, и моя жена будет красавицей. Мои борода и усы и так слегка отдают в

рыжину, поэтому я решил их не трогать. У меня круглое, не особенно

примечательное лицо, так что разумнее всего было просто прикрыть отросшими

волосами шрам на виске и ничего больше не делать. К утру голова просохла, и я

уже не опасался заполучить лихорадку. Я бросил в костёр шляпу и плащ, надел,

предварительно вывернув наизнанку, свою овчину и потасканную шапку,

купленную в городе. На дорогу я вышел уже в облике простолюдина, но даже

после целой луны скитаний кожа у меня была слишком белой и чистой, а спина

– слишком прямой для крестьянина, и это меня беспокоило.

Когда до столицы оставалось полдня пешего хода, я присоединился к торговцам

и мужикам, которые везли в столицу разную снедь – уж их-то туда не могли не

пустить. Они старались держаться кучно, опасаясь разбоя даже здесь – и это

сильно мне не понравилось. Среди прочих моих спутников выделялся курчавый

человек средних лет, неожиданно опрятный, невозмутимый и бодрый, даже

зубы у него были белые и крепкие. Перебросившись с ним парой слов, я понял,

что это пасечник. Сезон лета-начала осени, когда закупают мёд для заготовок,

давно прошёл, но в нынешнюю промозглую пору те, у кого остались деньги,

порой готовы втридорога заплатить за горшочек липового или лугового. Так что

те, кто умеет рассчитать свою выгоду, оставляют кое-что для зимней торговли.

Эту незамысловатую хитрость он охотно поведал мне на привале.

Теперь меня уже не удивлял его облик и повадки, с которыми, переодень его, он

мог бы сойти за благородного. Пчёлы не любят людей грязных, злых и

беспокойных – так он мне и сказал, добавив, что и занятие у него поздоровее

прочих. А может быть и мне попытаться сойти за пасечника? Если среди этой

толпы озабоченных собственными делами мало кто обращал на меня внимание,

то стражники на воротах будут глядеть куда пристальнее. Я предложил ему

оплатить сразу весь товар, и он, попробовав монеты на зуб, довольный,

повернул домой. Взвалив на плечи ещё и его ношу, я понял, что пасечник

обрадовался не только тому, что заработал свою денежку без больших

треволнений и опасностей. Меда было много, он был заботливо увязан в разные

тряпки, и выпрямляться под мешком мне пришлось осторожно, чтобы не

сорвать спину.

Кое-как я дотащился до ворот Вилагола, стараясь не отставать от прочих.

Заходил я со всей толпой, но меня задержали и велели открыть мешок. Я уже

приготовился к обыску и допросу, но стражники просто забрали горшок с мёдом

и вытолкали меня в город. Товар у пасечника был не из тех, которым приходят

торговать каждый день, и его лицо, по всей видимости, им не запомнилось.

Как я и рассчитывал, уже почти стемнело. Я прошёл бедными кривыми

улочками, где давали ночлег торговцам, и свернул к дому Миро. Двое знакомых

мне слуг стояли у ворот. На поясе у каждого висел кинжал.

- Дом у вас большой, людей много, а пора гнилая, - заискивающе

сказал я. – Не хотите ли прикупить меда?

Слуга подозрительно оглядел меня:

- Ступай себе, нам не надо.

- Мати, - проговорил я, понизив голос и откинув волосы назад, - ты

помнишь, как мы с тобой нашли убитого Полвера?

- Ладно, - громко заявил он. – Иди в дом, покажешь свой товар.


Миро не спал. Слуга ещё не успел сказать ни слова, как он глянул на меня,

подошёл и обнял.

- Ты сделал то, что собирался?

- Да.

- Больше ни о чём не спрошу. Я ждал тебя, Шади. Тут такое творится…

Сулва уже давно ведёт себя в городе как хозяин, но сперва он сам заявлял, что

это лишь до того, как Палата снова соберётся, что он просто хочет избежать бед

от безвластия. В ожидании новых выборов Малва и его сторонники оставались в

столице, подъехал ещё кое-кто из тех, кто не успел проголосовать за него в

прошлый раз. А четверть луны назад люди Сулвы арестовали Великого герцога

Юга и теперь обвиняют его в смерти короля. После этого они как с цепи

сорвались. Хватают вассалов и сторонников Малвы, просто тех, кто повздорил

когда-то с Сулвой или Кори.

- А как ты?

- Я, как ты знаешь, тоже претендент на корону, - Миро усмехнулся. –

Обвини Сулва открыто ещё и меня, от него отвернулись бы многие из тех, кто

сейчас верит в преступления Малвы. Но разгромить наш дом несколько раз

пытались. Мне и в самом деле пришлось учить всех слуг обращаться с оружием.

Даже старика-повара, который до этого держал в руках только кухонный нож.

- За домом наблюдают?

- Наблюдали. Но с самыми навязчивыми соглядатаями мы не особо

церемонились.


За эту луну мальчик вытянулся и похудел ещё больше. Взгляд его оставался

ясным, но он стал похож на воина, стоящего на страже и не знающего, когда его

сменят. Мне отвели комнату для ночлега, принесли тёплой воды, приличную

одежду и еду, так что вскоре я, взбодрившийся, сидел с Миро в кабинете его

отца.

- Треть армии уже обезглавлена, - говорил он. Благородные уезжают

из столицы в свои имения, так что в случае необходимости их нельзя будет

быстро призвать на службу. Ургот между тем успешно ведёт войну на западе, и

меньше, чем через полгода будет готов напасть на нас. Это безумие. Сулва не

думает о стране. Мы должны что-то сделать, Шади. Для начала хотя бы

добиться освобождения Малвы. Но как? Потребовать созыва Палаты? Собрать

сторонников и пойти штурмовать дворец?

Мне хочется закричать, что я не собираюсь во всё это вмешиваться. Что мне,

объявленному вне закона, просто невозможно ничего сделать. Но я не говорю ни

слова. Я как будто со стороны вижу, как моя рука берёт перо и рисует на листе

папира два квадрата – маленький в большом. Темница устроена в подземелье

старой крепости, стоявшей на этом месте ещё во времена Орена и Зуля. Её

окружают стены новых укреплений, под защитой которых находится и

королевский замок.

- Мы можем попасть в тюремное подземелье, - говорю я.

Полагаю, правда, что не более чем вдвоём, чтобы не привлекать

внимания. Не знаю, получится ли вернуться тем же путём.

- Но как?

- Покойный архивариус не без оснований считал, что иным

преступлениям лучше оставаться неизвестными. От домика, где он

принимал посетителей, в тюрьму ведёт подземный ход, по которому

можно было доставить туда арестованного или незаметно пройти

самому для допроса. Как открывается дверь, и где лежит ключ, он мне

показывал. А вот новоиспечённый комендант старой крепости, он же

– начальник тюрьмы, которого, как ты говоришь, назначил Сулва, про

этот ход вряд ли знает. И новый начальник городской охраны – тоже.

Когда кто-то хочет повсюду посадить своих людей, это имеет, знаешь

ли, свои оборотные стороны. Как я понимаю, королевский сад

снаружи от стен до сих пор почти не охраняется?

- Стража обходит его дозором, так что рано или поздно

наше вторжение будет замечено. Но, думаю, попасть туда мы сможем.

Шади, мы должны попытаться. Тем более, что если мы потом

прорвёмся в королевский замок, то сумеем уйти.

- Каким образом?

- Я сын Архимаршала. Отец обсуждал со мной действия на

любой случай, и на самый крайний тоже. Когда взят Вилагол, пала

крепость, и надо спасать тех, кто ещё сможет сражаться где-то ещё. –

Миро проговорил это с трудом, даже в мыслях не желая представлять

себе подобное. – Есть ход из дворца, который можно обрушить за

собой при отступлении. Я знаю, куда он выводит из города.

Вероятно, Сулва тоже это знает, но о случившемся ему вряд ли

доложат сразу, а мы можем заблаговременно разместить рядом своих

людей с оружием. Там всё заросло лесом.

Сквозняк крутит туда-сюда огоньки стоящих на столе свечей, тени мечутся по

комнате, и больше всего мне сейчас хочется заявить, что мы замышляем

полнейшее безрассудство, что нас убьют если не в темнице, то уже на подходах

к дворцу. Но я отвечаю:

- Лучше всего, если в этом месте будут ждать не только твои люди, но

и те, кто остался верен Малве. Жаль, что нельзя предупредить их

прямо сейчас, чтобы утром они выезжали из города и скрытно

направлялись туда.

- Не уверен, что все прислушаются и не посчитают это ловушкой, но

отправить им послание я могу. Они знают, что я им не враг и

собирался голосовать на их стороне. Один из благородных нашего

дома открыл мне свою вторую природу. Всю последнюю луну мы

пользуемся его услугами, - Миро замолкает, и я понимаю, что он не

скажет ни слова о том, кто это и как это будет сделано.

Мы киваем друг другу, и я отправляюсь в свою комнату. Из-за двери слышны

разговоры и топот слуг, которые спешно готовятся к отъезду. Я уже давно

научился отдыхать при любом шуме, вставать нам завтра затемно, и надо бы

выспаться. Но ненадолго приходящий ко мне сон в который раз прерывает

вереница кошмаров. Даже в полудрёме я помню, что это не пустой морок, а

картины того, что со мной было. И это сквернее всего.


Вторая луна весны, 494 год от Обряда Единения


Я видел много мертвецов, а порой мне приходилось копаться во внутренностях

покойных, чтобы узнать причину смерти. Но освежёванные и выпотрошенные

трупы, аккуратно порубленные на куски, как в лавке мясника – в этом было что-

то невообразимо мерзкое. Голодное послевоенное время уже закончилось,

недорода два года как не случалось, женщины больше не продавались за кусок

хлеба для себя и для своей семьи, и тут в Вилаголе завёлся людоед.

После войны многие дома и даже купеческие склады пустовали. Чудовище

использовало такие заброшенные места, чтобы не торопясь разделать убитых.

Трижды я находил его тайники, но слишком поздно, чтобы застать самого

людоеда или увидеть нити его жизни, когда он убегал. Кровь на полу и на стенах

тоже принадлежала только убитым. Убийца расправлялся со своими жертвами

быстро и уверенно – тем более что выбирал обычно детей и, похоже, заранее

одурманивал их каким-то питьём или лакомством.

Несколько раз я обходил мясные ряды городского рынка, но там, по счастью,

продавали обычное мясо – баранов, коз, телят – так что корысти этого рода у

убийцы не было. Однако ещё года два после того я избегал появляться рядом с

базаром по какой-либо надобности, посылая туда Вула даже за цветами или

новым гребнем.

В четвёртый раз я нашёл пустое убежище людоеда, которое он спешно покинул,

оставив заранее приготовленные крюки и ножи. Человеческих останков там на

этот раз не было, но на полу валялась перевязь с фамильным гербом Кера.

Видимо, герцог Борвель Кера, ныне старший в своём роду, тоже был одурманен

им и куда-то уведён.

Для меня уже погибших детей было достаточно, чтобы преследовать убийцу с

неотступностью норной собаки. Но исчезновение герцога могло взбаламутить

всю столицу. Ещё мальчишкой он стал героем – не прошедшей войны, а той,

давней, на которой отличился как разведчик молодой Сейно. Вместе с отцом

юный Борвель пережил долгую осаду крепости Ток, когда от голода ели крыс и

галок, под стрелами лил кипяток на голову врага и отбивался палашом от тех,

кто лез на стену по лестницам.

Я поспешил к дому Борвеля. Там уже были озабочены исчезновением герцога,

который всегда возвращался к этому времени со своей обычной

продолжительной прогулки к семейному ужину. Было заметно, что здесь его

искренне почитают и уважают. Я хотел скрыть причину своего беспокойства, но

мальчишка Борвеля, уже слышавший о людоеде, пристал ко мне с вопросами, и

мне пришлось пообещать, что я к утру найду его отца.

Явившись к Архивариусу, я с порога заявил, что буду выслеживать похитителя

всю ночь. Увидев сына и жену герцога, я уже примерно понимал, какие нити

жизни мне придётся искать – если Борвель, конечно, ещё жив. Серые,

пурпурные и тёмно-зелёные с чёрным.

Старик одобрил моё решение и добавил, что сыскари тоже будут всю ночь

прочёсывать город. Но после этого взял с меня слово, что если я найду новое

логово чудовища, то не пойду туда сам, а сперва доложу ему, и он вышлет туда

людей. Я горячо возражал ему, поскольку мы теряли драгоценное время.

Неужели архивариус полагает, что у мясника есть сообщники, с которыми мне

одному не справиться? Подобные преступления обычно совершают в одиночку.

Но я уже привык к тому, что старик не любит пояснять свои резоны, и нехотя

согласился.

Заброшенный дом я нашёл к тому времени, когда луна уже поднялась в зенит,

хотя находился он совсем рядом с городской площадью. Я заколебался и уже

хотел ослушаться приказания. Нужные линии горели ярко, а, значит, герцог был

ещё жив. Но тут прямо на меня вышел отряд сыскарей с семенящим впереди

Архивариусом. Я указал старику направление, он неслышным голосом отдал

своим спутникам какие-то распоряжения и заявил:

- Отправляйся домой. Придёшь ко мне к утру.

Озадаченный и слегка разозлённый, я отправился спать.


Утром я услышал от него:

- Борвеля нашли там. С девочкой городской пирожницы. По счастью,

ребёнок был всего лишь одурманен и очень напуган.

- А людоед? Ушёл?

- Он и был людоедом. Я боялся, что ты до конца так и не сможешь

поверить в его вину, даже если увидишь всё собственными глазами.

Борвель достаточно хитёр. Он мог представить себя ещё одной

жертвой и сбежать от тебя. Ещё хуже было бы, повздорь ты из-за него

со стражей. Сейчас ты один стоишь в драке их шестерых.

- Я и теперь не верю.

- Знаешь, что он кричал, когда его взяли? «Убейте и сварите её! Её, не

меня». В крепости Ток ели не только крыс, Шади. А Борвель был

слишком юн, чтобы это его не сломало.

- Но герцог всегда отличался здравым умом.

- Да. Во всём – кроме этих преступлений. И даже похищая кого-то, он

делал это на редкость незаметно и осторожно. Никто и не заподозрил

его, а ведь Борвель известен в городе и благородным, и

простолюдинам. Даже ты вышел на него не сразу. Но ты всё время

висел у него на хвосте, он забеспокоился, а когда понял, что забыл в

тайнике свою перевязь, то решил скрыться.

Герцог был доставлен ночью в темницу по подземному ходу, по нему же шли

теперь и мы со стариком. Если бы я увидел, что задержанного пытали, я так и не

поверил бы ничему. Под пытками легко выведать утаённое, но ещё легче под

пытками себя оговорить. Архивариус как-то сумел добиться от Борвеля

признания и без этого. Полагаю, людоеду было обещано, что его семья так

ничего и не узнает. Он рассказывал о совершённом со всеми подробностями, от

которых меня мутит до сих пор. Несколько раз он приносил человеческое мясо

домой, чтобы слуги могли приготовить хороший обед, и хвастался тем, что

купил снедь задешево.

Мне показалось, что Борвель и в самом деле был в своём уме всегда – кроме

этих убийств, когда им двигали невозможный страх и невозможная жестокость.

Подобно ульфу, он был человеком, пока не превращался в чудовище. Однако

девочка-ульф, которую я знал, скрывала свою вторую природу от других, но не

от себя. Борвель же пытался жить так, словно никаких преступлений на его

совести просто не было. Как ни опасно было помрачение Лаури, у меня

оставалась надежда, что ей удастся с ним справиться. И если бы удивительный

случай не привёл её к Альда, я пытался бы найти её снова. Здесь надежды не

было. С самого начала? По совести говоря, я не знаю ответа.

- Что нам делать? – спросил я начальника сыска, когда мы возвращались из

темницы. Архивариус сидел у окна и молчал. Он знал, что не сможет солгать.

Сыскарь ответил:

- В тюрьме вчера загнулся бродяга. Наказание ему полагалось

небольшое, но он, видно, уже болел, когда туда угодил. Родни у него

не было. Объявим, что это он убил всех этих бедолаг и герцога в

придачу. Девчонка всё равно ничего не запомнила, так напугана. А

Борвелю тихонько перережут горло в его клетке и отдадут тело

родным. Хотя по совести говоря, заслужил он гораздо худшего. Все

же считают его героем, нельзя, чтобы открылось такое.

«Опять врать?» - хотел спросить я, но подумал про сына герцога, и это меня

остановило.


Проходя через несколько дней через городскую площадь, где была выставлена

на колу голова бродяги, я увидел сына Борвеля, кидавшего в неё камни.

Полуразложившееся ком плоти был уже так обезображен, что ничем не походил

на человеческое лицо. Мальчишка делал своё дело молча, с недетской злобой, и

я так и не осмелился с ним заговорить. Правы ли мы были, скрыв от его семьи

преступления отца? Возможно, знай он об этом, ему легче будет обуздать тягу к

убийствам, если она пробудится и в нём. Или наоборот, это погубит его

безвозвратно?

Бывает и так, что какое бы решение ты не принял – даже не делать ничего и

следовать ходу событий – оно неизбежно будет дурным. Можно лишь

попытаться выбрать менее скверное.


Первая луна зимы, 505 год от обряда Единения


Очнувшись – то ли от сна с кошмарами, то ли от полудремотных воспоминаний

– я долго лежу в темноте и вдруг понимаю, что где-то во дворе старой крепости

должен быть источник. Осаждённым надо было добывать воду, иначе долго

обороняться невозможно. В новой крепости колодца нет, и я не помню, чтобы

воду при мне откуда-то приносили открыто. Я вспоминаю счета и денежные

расписки, которые приносил домой отец, и понимаю, что видел необходимое

для того, чтобы во всём разобраться.

В дверь стучится Миро.

- Кажется, у нас есть шанс попасть во дворец, не сражаясь с охраной на входе, -

говорю я.

- Как?

- Потом объясню. Сейчас надо выходить, пока не рассвело. Все уже готовы?

- Да.


Солнце ещё не взошло, на дворе сыро. Кун и Мати идут с нами. Я чувствую, что

кто-то ещё осторожно за нами следует, но это ненадолго. Слуги отстают,

прячась за очередной забор, и я слышу короткий вскрик, почти заглушённый

туманом. Чужие линии жизни выцветают у меня на глазах.

Вот и королевский сад. Стража пока далеко и нас не замечает. Дверь и окна

дома, где мы встречались с Архивариусом, забиты старыми досками. Невольно

мне вспоминается наш последний разговор. «Я спрятал парня и собираюсь

выполнить своё второе обещание», - мысленно обращаюсь я к старику.

Я орудую ломиком, стараясь не шуметь.

Заперев дверь, я недолго роюсь в столе, потом откидываю несколько досок на

полу и вставляю найденный ключ в замочную скважину обнажившейся крышки

люка. Ход за ним – просторный и сухой. Крышка запирается изнутри, так что

какое-то время никто не будет висеть у нас на плечах. Я поспешно спускаюсь по

ступеням и только тут спохватываюсь, вспомнив, что Миро не наделён моим

ночным зрением. Однако мальчик следует за мной, почти не отставая.

Вскоре я уже открываю потайную дверь в тюремном подземелье, и, несмотря на

то, что тьма здесь почти такая же непроглядная, едва не слепну от множества

линий крови сидящих здесь узников. Спустя мгновенье я понимаю, что Малва

жив, и это уже хорошее известие. «Направо», - я веду Миро за угол. Хорошо, что

камера герцога расположена в стороне от прочих, и мы не привлечём внимания

других заключённых. Шум сейчас не нужен. Я обматываю ломик тряпкой и

начинаю сбивать с решётки замок. Малва, который, наконец, понял, что мы не

охранники, встаёт с кучи соломы, подходит ближе и обращается к нам. Хвала

предкам, шёпотом.

- Кто это?

- Друзья. Вы в силах пойти за нами, герцог?

- Меня не пытали, хотя угрожают с первого же дня. Наверное, хотят придать

этому балагану видимость правосудия. У вас найдётся для меня оружие?

Замок, наконец, поддаётся, Миро вручает герцогу короткий палаш, я тороплю

его уходить, но слышу:

- Подождите. В соседних камерах – двое служивших нашему дому и

сир Гата, которого взяли за приверженность мне. Я слышал их голоса.

Их надо освободить.

Про себя я ругаюсь последними словами, но понимаю, что Малва прав. Он не

был бы достоин звания военачальника, пренебрегай он заботой о своих людях.

Возможно, я всё-таки не ошибся, встав на его сторону.

Я вручаю Миро ломик и помогаю зажечь петролейную лампу, прикрутив фитиль

до самого слабенького огонька, а сам устраиваюсь рядом с лестницей наверх,

обнажив оружие. Не хватало нам ещё, чтобы прибежавшая на шум стража

захлопнула дверь. Хорошо, что по уставу ей полагается быть открытой, чтобы

стражники время от времени проверяли, не делают ли заключённые чего-то не

положенного. Плохо, что они могут прийти с проверкой или услышать шум.

Миро возится с замками, герцог шёпотом успокаивает узников, а я в оцепенении

сижу, пытаясь почувствовать, какое из строений во дворе старой крепости

скрывает выходящий на поверхность источник. Я пытаюсь сделать это в первый

раз и не знаю, получится ли. Вода, которую я ищу, прошла через толщу

пористого камня и песка, она должна быть кристальной чистоты, холодная и

свежая. От мыслей об этом у меня начинает ломить зубы, кажется, я уже

ощущаю её где-то рядом, на глубине. Но тут я чувствую приближение

охранника и осторожно прячусь за дверь, понимая, что у меня есть только один

удар, чтобы покончить с ним без шума.

Оглушить оказывается быстрее и надёжней, чем убить. Я даже успеваю

подхватить бесчувственное тело, чтобы тихо опустить его на пол.

Охранникам положено ходить по двое, но другой задержался наверху, и я

обращаюсь к Миро:

- Нам надо добраться до одного из домиков рядом с выходом из тюрьмы. Я иду

первым, ты прикрываешь отступление.

Освобождённые подтягиваются к двери. Гата и одного из людей Малвы, похоже,

допрашивали весьма жестоко. Идти они ещё смогут, бежать – вряд ли.

Стараясь не спешить, я поднимаюсь по лестнице. Увидевший нас охранник

спешит к выходу из темницы, где на страже стоят двое других. Навстречу мне

ощетиниваются три лезвия, и я безуспешно пытаюсь найти брешь в обороне,

пока не чувствую, что крайний слева противник отвлёкся на кого-то ещё. Мой

клинок мгновенно скользит под палаш среднего и снизу входит ему в сердце.

Малва тем временем с замаха перерубает шею другого стражника. Третий,

догадавшийся, наконец, закричать, бежит ко входу в крепость, где несут караул

остальные охранники. По счастью, это довольно далеко отсюда, наша цель

гораздо ближе. Они уже спешат к нам, но мы врываемся в небольшой сарайчик,

выкрашенный суриком. Миро и герцог наваливаются на дверь, удерживая её.

Вот он, колодец с воротом. Идёт далеко вниз, туда, где едва угадывается слабый

зеркальный блик. Таких глубоких я ещё не видел. Возможно, этот провал в

земле – даже не дело человеческих рук, а игра природы. Не захоти вода

откликнуться на мой призыв, я не нашёл бы его.

Пыхтя, как крестьянин в сезон отжима виноградного сока, я пытаюсь

отодвинуть от стены бочки, телохранитель Малвы помогает мне. Открывается

проход, выложенный кирпичом, пока ещё не слишком потемневшим за

прошедшие восемнадцать или девятнадцать лет.

Сколько бы я ни клял Хайдора, он тоже давно задумывался о том, какие меры

следует принять на самый крайний случай. Бегать от дворца к источнику под

градом камней и вражескими стрелами – не самое разумное занятие. А в мирное

время проход помогал слугам сберечь силы и время, да и колодец был скрыт от

недобрых глаз. До этого дня я не бывал здесь ни разу, но среди документов,

которые приносил домой отец, был счёт, где значилась оплата мастеровым за

этот подземный коридор и эти кирпичи.

Не мешкая, я шагаю в проход, за мной следуют остальные. Я не оборачиваюсь и

скорее кожей чувствую, как Миро отпускает дверь и, обрушив палаш на голову

первого вошедшего, боком ныряет за нами, выставив правую руку с клинком

назад. Мы медленно движемся вперёд, со стражниками на хвосте. Ближайший из

них падает, герцог пользуется заминкой, чтобы сменить уставшего Миро. Ещё

один заколотый охранник, и они снова меняются местами.

Наш поход продолжается, пока мы не упираемся в кирпичную стену, и отчаянье

заставляет меня пошатнуться, хватая ртом затхлый воздух. Я завёл всех в

ловушку. Малва отодвигает меня и говорит: «Раствор совсем свежий». Он

провёл в потёмках много дней и, как это часто бывает, нюх у него сейчас

обострился. Неожиданно герцог со всей силы пинает стену своим грязным

сапогом. Это кажется мне бессмысленным, но из неё выпадает пара кирпичей, и

становится понятно, что кладка здесь всего лишь в один слой. Ободрившийся

Малва, став боком, наваливается на стену плечом вместе со своим

телохранителем. Обрушивается сразу целая кирпичная гора, и они еле успевают

отодвинуться. Из пролома на нас валит густой пар, пропитанный запахом

жареной свинины и тушёных овощей. Как и следовало ожидать, мы, шагая по

осыпающимся кирпичам, вываливаемся прямо на кухню, трое охранников – за

нами. Я тщетно пытаюсь их задержать. Испуганные повара жмутся к своим

очагам и кастрюлям. Мы выставляем клинки. Малва замахивается на того, кто

подошёл ближе, он парирует удар, но тут безоружный телохранитель герцога

разбивает стражнику голову подобранным до этого обломком кирпича. Я

замечаю, что телохранитель делает это левой рукой, и с ужасом понимаю, что на

правой у него переломаны в нескольких местах все пальцы, и из уже подживших

ран сочится кровь. Кори любит такие забавы. Мысленно я обещаю себе, что он

ещё заплатит мне за всех. После короткого поединка мы с Миро закалываем

двух оставшихся. Теперь впереди идёт мальчик.


- Сейчас, - он погружается в недолгое раздумье и сворачивает в боковой

коридор. На поднятый нами шум уже сбегается с разных сторон дворцовая

охрана, и теперь нам приходится прорубаться сквозь неё. Нетир, старый

мажордом Малвы, еле переставляет ноги. Гата и телохранитель поддерживают

его под руки, мы пытаемся защитить их всех от клинков, но мажордом кулём

оседает на пол, ползёт к стене и хрипит: «Пощадите». Молодой стражник с

красивым гладко выбритым лицом подходит и вонзает лезвие в его спину. Я

трачу несколько драгоценных мгновений, чтобы дотянуться палашом до шеи

мерзавца, потом возвращаюсь в строй, и мы прорубаемся дальше. Миро,

извернувшись, отсекает загородившему дорогу стражнику руку по локоть и,

оттолкнув его, сбегает вниз по лестнице и бьёт кулаком по ничем не

примечательному месту на стене. Что-то скрежещет, и начинает открываться

проход. Нелепо сгубивший себя ремесленник, бывший вор, действительно был

хорошим мастером. Мальчик вбегает туда, мы следуем за ним, стражники –

тоже. Миро всем телом повисает на торчащем из стены рычаге и камни рушатся

с потолка за нашей спиной. Пока что все мои спутники рядом со мной, часть

врагов – с той стороны, ещё четверо прорвались сюда. Кто-то остался под

камнями. Я стараюсь не слушать доносящиеся из-под завала звуки и не думать о

них. Вспоминается большой жук, на которого я случайно наступил в детстве, и к

горлу подкатывает тошнота.

Между тем с прорвавшимися стражниками надо покончить быстро. Сулва тоже

может знать, где открывается выход из дворца, и нам необходимо его опередить,

пока туда не добралась королевская гвардия. Герцог, судя по всему, голодавший

всю четверть луны, уже вымотан, Миро – наша последняя надежда. Я

единственный могу видеть в темноте, и надо воспользоваться этим

преимуществом:

- Потушите лампу, - кричу я Гата.

Проход здесь высокий, но шириной на одного человека – или на двух, идущих

плечом к плечу, что кое-как позволяет уклоняться от ударов, наносимых

вслепую. Я делаю ответный выпад – и первый корчится на полу, уже не в силах

встать. Второй пытается достать меня прямо над его телом, но ему не приходит

в голову, что я переложил палаш в левую руку – иначе его защита была бы

вполне хороша.

Мы отступаем, но двое оставшихся в самоубийственном раже следуют за нами.

Будь у них время подумать, они сообразили бы, что ещё могут нас задержать, но

сами вряд ли уцелеют. Проклятье! На меня идёт старый стражник, которого я

знал в детстве. Товарищи, не особо мудрствуя, приклеили ему прозвище

«Битюг». Парень он был добродушный и любопытный, любивший

разговаривать со мной, когда я мальчишкой приходил во дворец.

Битюг умело уворачивается от моих ударов, хотя узенький проход ему мешает.

Наконец мне удаётся вогнать клинок ему в живот. Он продолжает стоять и

оседает с мычанием только, когда я тяну лезвие к себе, но палаша не выпускает

и успевает в падении задеть мне ногу. Целился, бездельник, в пах.

Я медленно отступаю, сползая по стенке, Миро, услышавший мой вскрик, боком

пробирается вдоль прохода, берёт четвёртого на себя, и ему как-то удаётся с ним

справиться. У мальчика удивительное умение действовать со мной в паре.

Я замечаю это лишь краем глаза. Все силы уходят на то, чтобы снова

выпрямиться, остановить кровь и постараться хромать хотя бы со скоростью

Гата. Битюг больше не пытается подняться, но я вижу, что он ещё жив. Надеюсь,

у него всё-таки выйдет залечить рану и доползти до выхода, но в любом случае

это займёт много времени.

Потайной ход из дворца длинный. Очень длинный. И очень старый, как наша

крепость и сам город, пронизанные тайнами как хорошо созревший сыр –

дырками. Я размышляю об этом, чтобы отвлечься, но идти мне всё труднее.

Моим спутникам, наоборот, стало чуть легче, потому что лампу опять зажгли.

Ещё немного и я буду их задерживать. На стенах видны потёки – то ли старая

кровь, то ли плесень. Здесь нет даже мокриц, которые падали мне за шиворот в

проходе от источника. Плиты пола сточены множеством сапог, особенно

посредине, мы идём, словно по неглубокому желобу. Запах очень затхлый, и

дышать мне становится всё тяжелее. Рядом со всхлипами хватают воздух ртом

мои товарищи.

Ещё чуть дальше на нас веет свежестью из отдушины. Не знаю, где она

спрятана, но, видимо, спрятана надёжно – единственным источником света

остаётся тусклый огонёк нашей лампы. Даже глотнув чистого воздуха, я еле

двигаюсь, и хорошо, что мы все сейчас спускаемся под гору.

Последней трети пути я не помню. Кажется, я кое-как пытался переставлять

ноги, а Миро тащил меня под руки. Мальчик вымахал уже на голову выше меня,

но всё равно не знаю, как ему это удавалось.

Я пришёл в себя только после того, как понял, что меня вытаскивают наверх, к

свету и воздуху. «Не спешите, - бормотал я себе под нос, там могут ждать

враги». Но спутники, не обращая на это внимание, тянули меня по ступеням.

Враги нас действительно ждут. Королевская гвардия успела добраться сюда

раньше, мне слышны их крики. Но ещё раньше пришли те, кого позвал Миро.

Сейчас они окружают выход целой толпой, которая, несмотря на мешающие

действиям деревья и смешанную со снегом грязь, мало-помалу занимает

удобные для обороны позиции и перестраивается, уже становясь небольшим, но

войском. У мальчика невероятная способность вызывать к себе доверие.

Кажется, здесь собрались почти все остававшиеся в городе сторонники Малвы.

Герцога встречают приветственными выкриками.

Короткой стычки оказывается достаточно, чтобы гвардейцы поняли, что у них

нет преимущества ни в числе, ни даже в выучке. Родовитые покинули столицу

вместе со всеми домочадцами, но всё же среди собравшихся немало тех, кто

прошёл не одну войну, а близость женщин и стариков лишь добавляет им

отваги. Я наблюдаю за происходящим, привалившись к стволу старой сосны.

Земля вокруг него засыпана иглами и ветками. Через некоторое время мне

удаётся отдышаться, потом – встать на ноги, опираясь на крепкий сук. Это

оказывается очень кстати, поскольку военный лагерь Малвы, в который мы

успели превратиться, уже никем не преследуемый, начинает выдвигаться к

дороге на юг. Той самой, по которой я шёл с Архивариусом чуть больше луны

назад.

Меня устраивают на повозке, так что я могу, наконец, перевязать свою ногу и

заняться ранеными и теми, над кем издевался в тюрьме Кори. Впрочем, то, что

творит с людьми этот ублюдок, исправить обычно уже невозможно. В

ликующей толпе, которая движется верхом, пешком и на подводах, поднимая

штандарты с гербами Малвы и его вассалов, распевая старые воинские песни, я,

наверное, единственный, кто временами скрипит зубами и ругается от бессилия.

Даже изувеченный Гата сейчас думает лишь о том, что, наконец, свободен.

К вечеру ко мне подсаживается Миро:

- Я до сих пор не могу поверить, что мы сумели, - говорит он. – Но из головы не

идёт Нетир. Если бы ты знал, как я иногда боюсь подобной смерти.

- Он спас нас всех, - отвечаю я. – Нетир был слишком измучен, с ним мы не

смогли бы идти. Не знаю, сумел бы я поступить так же, если бы совсем ослаб.

- Но он умолял их о пощаде.

- Нетир никогда не был воином. Естественно просить о пощаде людей, которых

ты знал долгие годы. Вот отказать в ней тому, кого ты знал долгие годы – это

куда более омерзительно.

- Но мы всё-таки сделали это, Шади! Сделали!

- Да, - говорю я. – Сегодня мы начали войну.


Глава 6


Первая и вторая луна зимы, 505 год от обряда Единения


Южная дорога ведёт к землям Малвы и его вассалов, до них всего дня три

хорошего ходу. Там к нам могут присоединиться новые союзники – ведь и

добрые вести порой разлетаются быстро. До ближайшего хорошо укреплённого

замка – примерно треть луны. Мы идём весь день, и становимся лагерем уже в

глубокой темноте. Повсюду видны слабенькие язычки петролейных ламп, при

свете которых ушедшие пытаются устроить себе ночлег. Я обогреваюсь у огня,

стараясь унять озноб.

Герцог, которого весь день окружали ликующие сторонники, подходит, наконец,

к нашему костру и выдавливает из себя несколько слов благодарности. Малва

никогда не был особенно речист. Но глядя в его лицо я понимаю, что даже если

герцог сделает очередной промах, нам с Миро будет теперь нелегко пойти

против него. Трудно отречься от того, кому ты доверяешь, почти невозможно –

от того, кто доверяет тебе.

- Они забрали моё семейное оружие. – Голос Малвы дрожит от негодования. –

Ты разрешишь мне оставить себе это?

Пальцы герцога бережно оглаживают рукоять палаша, который отдал ему Миро.

Даже сейчас и даже в Павии, где земля богаче подходящей рудой, чем в других

странах, хороший палаш или кинжал ценят дороже фамильного золота и

серебра. Крестьянин, который может позволить себе завести железный лемех

для плуга и железный топор, считает себя богачом.

Я гляжу на мерцающие угли и думаю о горне, где рождается этот металл и о

судьбах разных стран.

Говорят, что палаши самых старых благородных семей делали из небесных

камней. Потом в наших землях нашли залежи руды, железо, выплавленное из

самой лучшей, после долгой проковки подходило даже для оружия. Считают,

что именно из-за их влияния павийская магия не так сильна, как урготская, и

многие приёмы и обряды работают у нас ненадёжно. Полагаться в полной мере

можно лишь на самую прочную – магию имени, природы и рода. Каждый из нас

есть то, что он унаследовал от предков, то, чем он сам родился на свет, и, в

немалой мере – та часть мира, которую он отразил в себе, взрослея. С этим не

поспоришь, потому-то воззвать к имени, природе и роду – это всё равно, что

скатить камень в глубокую яму, использовать же иные обряды – это как

удерживать его в воздухе или, в лучшем случае, на вершине холма.

Урготская магия издавна была связана с изготовлением удивительных вещей –

замков и запоров, признающих только хозяина, станков, делающих ткани с

замысловатыми узорами, и многого другого. В города, где жили самые искусные

мастера, не было дороги железу – и королевскому войску и страже входа туда

тоже не было. Подавив волнения в таком месте оружием, королю потом

приходилось долго подсчитывать убытки – все работы останавливались на

много лет. Обычно сами цеха поддерживали порядок и творили собственный

суд. Ведь им надо было учить новичков своим секретам и со всей подобающей

осторожностью опробовать новые приёмы, следя, скажем, за тем, чтобы зеркало

не забирало часть памяти того, кто в него заглянул.

Часть урготских диковинок работала и на павийской земле, питаясь той силой,

которая была вложена в них при создании. Но наши ремесленники больше

доверяли своему искусству, чем магии. Заклинание не всегда зажигает огонь в

петролейной лампе? – что ж, его можно зажечь и кремнём. Частям иных

снарядов требуется большая прочность, которую не может дать ни красная, ни

белая, ни даже жёлтая медь? – потратимся на железо и откажемся от того, что

требует магических обрядов.

Урготские мастера вовремя поняли, что им пора действовать так же. Ведь чем

больше железа становится вокруг, тем заметнее ослабевает их магия. Теперь

многие их цеха располагались в обычных городах и работали с этим металлом.

Но его не хватало. Мой отец в своё время добился того, что вся торговля

железом с другими странами шла через королевскую казну. Это было

рискованным решением – Ургот стремился завоевать нас ещё и потому, что их

стране нужна была хорошая руда. Это было необходимым решением – из

нашего железа сделали бы не только палаши, но и хитроумные снаряды для

войны, по части которых урготцы тоже были изобретательны. Сумеет ли Малва

даже при самом благоприятном ходе событий найти нужное равновесие, не

загоняя соседей в угол и не подставляя нас под удар? Я не был уверен в этом.


Большинство наших спутников покидали дома в спешке и налегке, они увезли

только самое необходимое. Но с нами были и слуги, и младенцы, и старики,

поэтому лагерь Малвы двигался по дороге даже медленнее, чем в своё время

шли мы с Солдином. По счастью, до того, как нас нагнало наспех собранное

Сулвой войско, к Великому герцогу присоединилось немало его вассалов,

живших в этих краях, и пришли они хорошо вооружёнными.

После того как всадники, специально оставленные Малвой далеко в арьегарде,

прискакали с известием о приближении врага, мы успели уйти к тому месту, где

лес с обеих сторон рос очень плотно, так что нас нелегко было окружить. Малва

расставил лучников на пригорках и перевёрнутых повозках, под защитой тех,

кто держал палаши. Несмотря на общее волнение они сумели выждать и

стрелять точно по его команде, на самом удачном для того расстоянии. Это

унесло немало жизней врага и сберегло много наших. Противников вёл старший

сын Сулвы. Его войско остановилось, сбив строй, и лишь через некоторое время

вновь восстановило порядок для атаки. Тут пошли в дело уже клинки. Сначала

людям Малвы удавалось держать цепь, усталые отступали, упавших заменяли

стоящие сзади.

Нога всё ещё не слушалась меня, и я угрюмо сидел за повозкой, уговаривая себя,

что если всё окончится победой, от меня будет польза хотя бы как от лекаря.

Если нет – в плен я сдаваться не собирался, мой палаш лежал рядом со мной, и,

возможно, пока я отбивался бы от врагов, кто-то из обоза сумел бы убежать.

Строй сбился, войска смешались, многие сражались уже по старинке, один на

одного – в грязи, в придорожных канавах, на пожухлой траве. Разобраться в том,

что творилось на дороге, было непросто даже отсюда. Иные уже успели

обернуться, и на обеих сторонах дрались не только люди, но и волки, медведи и

даже рыси. Своя шкура у них не менее прочна, чем кожаные доспехи, а клыки и

когти стоят добротного клинка. Лошади, заблаговременно отведённые слугами

подальше в обоз, почуяли страшные для них запахи и начали хрипеть и рваться,

как их не успокаивали. Наши воины сражаются конными лишь в небольших

стычках, и кавалерии у Павии мало. Впрочем, любому соседу, пришедшему на

нашу землю, его кавалерия тоже не в помощь.

Я хорошо различал в этой мешанине только фигуру Миро. Пока ещё различал.

Два раза толпа докатывалась почти до обоза и снова пятилась назад. Один из

младших Кори прорвался к повозкам, собираясь расправиться с ранеными. Я

успел доковылять вовремя, чтобы отрубить ему руку с уже занесённым

палашом, и он, обернувшись волком, быстро захромал прочь на трёх ногах.

Когда спустились сумерки, стало понятно, что мы всё-таки одолеваем. Толпа

сражавшихся вновь разделилась надвое, и люди Сулвы начали отступление. Мы

не преследовали их и не мешали забрать мертвецов и покалеченных, но поле боя

осталось за нами. Наших убитых Малва велел похоронить здесь, выложив

сверху знак из камней, как это делали в древности.

Миро, совершенно измотанный сражением, но целёхонький, помогал мне всю

ночь. Кажется, к рассвету мы извели на бинты всё остававшееся в лагере чистое

бельё. В полдень Малва приказал выкинуть с подвод всё, кроме запасов еды на

несколько дней, и, погрузив раненых, мы снова двинулись в путь. Нас больше не

пытались атаковать, и за четыре дня мы добрались до замка, находившегося на

границе владений герцога.


Домочадцы большинства наших воинов ещё не успели разъехаться по своим

владениям, и потому людей в каждую комнату набилось, как карпов в бочку из

рыбного ряда. Во дворе поставили шатры, мужчины спали там и там же, на

кострах, готовили себе еду, потому что повара не справлялись со своей работой.

Мысли о том, что же замышляет Кори, занимали меня неотступно, и я понял,

что надо пройтись вдоль лагеря, чтобы найти того, кто мне понадобится.

Я хромал мимо костров, чувствуя себя, как обычно, почти бесполезным для

очередной войны и сражений. Вокруг переговаривались, сушили вещи над

огнём, беззлобно пихали друг друга, пытаясь согреться, мужчины, юноши и

мальчишки – по большей части юноши и мальчишки.

Кто-то из семейства Мурина узнал меня, и его отпрыски и приёмные дети,

добравшиеся сюда из отцовского имения, встретили меня дружным

приветствием. Почти все были уже совсем взрослыми. Даже Шай отрастил

солидную окладистую бородку. Но Мурин с нашей последней встречи не

останавливался на достигнутом, и его незнакомые мне сыновья-близнецы

выглядели не старше Миро. Родитель честно выпестовал всех детей – и сколько

теперь вернётся в его дом живыми?

По справедливости, драться и гибнуть полагалось бы мне и таким как я, а между

тем я шёл искать человека, которого отправлю навстречу тому, что может

оказаться хуже смерти. Большинство оборотней-птиц – отличные наблюдатели,

но способность хорошо слышать и понимать человеческую речь во втором

облике сохраняется лишь у тех, чью птицу этой речи можно выучить. Было бы

ошибкой думать, что ручные попугаи или вОроны вовсе не понимают того, что

говорят. Мне нужен был тот, кто сможет шпионить за Кори, не привлекая к себе

особого внимания.

За одним из шатров слышались хохот и лихая брань, которую выкрикивали

срывающимися юными голосами. Я было решил, что собравшиеся нашли себе

потаскушку для забав, но, заглянув за угол, увидел куда более невинное

зрелище. Ульфовы когти! Эти щенки выстругали себе деревянные мечи и бились

на них, изображая героев времён Зуля и Орена. Я знал, что двое или трое из

мальчишек успели побывать в сражении на южной дороге, но сейчас все они

казались полнейшими балбесами.

Их одногодок тихо сидел у костра, следя за огнём. Тёмные волосы, острый,

немного птичий профиль, внимательные, тревожные глаза, быстрые, но не

слишком уверенные движения. Когда ты совсем недавно понял, что твоя вторая

натура – всего лишь галка, сохранять достоинство не так-то просто. Я подошёл к

нему и предложил поискать уединённое место для беседы. Меня удивило, что

юный Дани послушался меня сразу, без вопросов и возражений.

Галки зимуют в Вилаголе целыми стаями и в каждом дворе ищут, чем бы

поживиться. Птица, залетевшая к Кори, вряд ли вызовет подозрение – разве что

у кого-то из его семьи есть способности, о которых я не знаю.

- Будь осторожен, Дани. Лучше не выяснить дело до конца, чем вовсе не

вернуться назад. Отдохнуть ты сможешь у моего слуги. Вул должен узнать это

кольцо, - я протянул ему перстень.

Оборотням нельзя слишком долго оставаться в своём втором облике, они теряют

человеческие навыки и привычки.

- Я всё сделаю как надо.

Дани старается сказать это как можно твёрже, но я чувствую, что он борется со

своим страхом и с робостью перед новым делом. И это не так уж плохо, гораздо

лучше, чем если бы парень думал: «Наконец-то я всем покажу». Я могу лишь

обнять его на прощанье.


После нашего разговора я отыскал в одной из комнат свободный уголок

потеплее, забился туда и впервые за много дней проспал мертвецким сном до

самого утра. Назавтра герцог вспомнил, что отец готовил меня к роли камергера,

и на меня свалились заботы о размещении прибывающих и об их

продовольствии. Малва распорядился, чтобы его крестьяне доставляли в

крепость необходимые припасы, ту же обязанность возложили на тех, кто был

им подневолен, и верные ему вассалы. Воззвав к чувству справедливости

герцога, мне удалось добиться того, чтобы за провизию платили вполне

пристойную цену, пусть и не такую, какую удалось бы выручить на рынке. Нет

ничего хуже, чем воевать в окружении тех, кто тебя ненавидит. А так… мужлан,

едущий к нам на подводе с зерном, сперва сочтёт убытки, потом вспомнит, что

на одну ярмарку не добраться – пошаливают, а вторая и вовсе на землях Сулвы

сотоварищи, и честить нас, пожалуй, уже не станет.

К несчастью, та же приверженность справедливости и закону заставляла герцога

с жаром отклонять другое моё предложение. Владения Малвы в самом деле

оказались весьма обширны, и на них располагались богатые и плодородные

поля. Сейчас это играло на руку скорее нашим врагам, чем нам. Лучше всего

было пообещать раздачу земель всем, кто присягнёт Великому герцогу, но на

это он никак не соглашался. Малва не был особенно скуп и хорошо понимал, что

иногда надо жертвовать малым ради большого. Но покупать верность, которая

должна принадлежать ему по праву – нет уж, пусть те, кто хотят награды,

сначала её заслужат. Я бился в эту каменную стену непробиваемого упрямства

несколько дней, потом сложил оружие.


Две прошлые войны не доходили до этих земель, и прямо под боком у замка

примостилась небольшая деревенька. Здешние крестьяне считали, что они

хорошо устроились, поскольку им всегда было кому сбыть излишки в сытый

год. Малва решил отступить дальше на юг, чтобы собрать и обучить войско в

тылу, но оставлял в крепости гарнизон, который задержит врага. Мне было

понятно, что не пройдёт и луны, как люди Сулвы сожгут и разорят всё, что тут

есть – даже не по злобе, а просто прокатившись через деревню на приступ.

Крестьянам было приказано переселиться, но я знал, что мужланское упрямство

едва ли уступит герцогскому. По совести говоря, хотя им и обещали помочь

едой и деньгами, завидовать этим людям не приходилось. Ютиться у родни или

копать в мёрзлой земле себе убежища, пристраивать куда-то скотину, которая

вот-вот должна была принести приплод или уже его принесла…

Когда герцогу доложили, что деревенька приказу повиноваться не хочет, туда

послали меня. Бунтовать рядом со множеством вооружённых благородных

никто из крестьян, понятное дело, не рисковал. Вместо этого в ход пошло

обычное мужицкое умение притвориться безмозглыми тупицами и заболтать что

угодно. «Да мы ж не против. Да мы ж только благодарны. Да может они ещё и

не придут. Да как они сюда пойдут, мы ведь сразу…» Я хорошо понимал, чем

всё это закончится. Кого-то прирежут на пороге загоревшегося дома, просто

чтобы под ногами не мешался. Счастливчики убегут в чём были, без вещей и

даже без тёплой одежды.

Десятки подобных оправданий уже плотно застряли у меня в ушах, а нос забило

духом кислой овчины. Разозлившись, я уставился на парня со скуластым

смышлёным лицом, двумя головами выше большинства собравшихся.

- Вот ты! Если разрешат рубить лес, за сколько ты сможешь весной или летом

построить дом?

Прибедняться и ронять своё достоинство ему не хотелось.

- Если соседи чуток помогут, то луны за две, - ответил он с расстановкой.

- А в могиле ты, в случае чего, будешь лежать потом всю жизнь, - сказал я

жёстко. – А скорей уж кто из домашних твоих туда ляжет. Вы что, безрукие?

Обжиться не сможете на новом месте?

Толпа притихла.

Не знаю уж, помогло ли делу то, как я их поносил, но ещё четверть луны я

каждый день, просыпаясь утром, выходил посмотреть на деревеньку и видел,

что труб, из которых поднимается дымок, снова стало меньше. Двух

зажившихся на свете одиноких старух я пристроил на кухню.



home | my bookshelf | | Та, что надо мной |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу