Book: Прекрасные незнакомки



Прекрасные незнакомки

Жюльетта Бенцони

Прекрасные незнакомки

Моему незаменимому Фредерику

Juliette Benzoni

CES BELLES INCONNUES DE LA REVOLUTION

Copyright © Perrin 2014

© Кожевникова М., Кожевникова Е., перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

Глава 1

Любовь, которой генерал де Лафайет не заслуживал

Смех королевы

В туманный вечер 22 января 1795 года улица Балле, едва освещенная тусклым фонарем, висящим на грязной веревке, натянутой между домами, выглядела зловеще и мрачно. В Париже, еще не оправившемся после революционных потрясений, плохо освещали улицы, хранящие страшные воспоминания. Эта улица, где стояла старинная тюрьма Ла Форс, была одной из них.

Неожиданно одна из дверей тюрьмы отворилась, и на тротуаре появилась женская фигурка. Женщина приостановилась на пороге и сильно закашлялась. В скудном свете масляной лампы, висящей над будкой, часовой рассмотрел тонкое нежное лицо с ранними морщинками и небесной лазури глаза, обведенные синевой, полные усталости и печали. Светлые волосы не утратили пышности, но потускнели. Женщине было лет тридцать пять, но ей можно было дать без труда на десять лет больше. Сочувствуя бедняжке, часовой хотел было посоветовать ей не задерживаться долго на промозглом холоде, но тут на улице появилась карета и остановилась в нескольких шагах от них. Из кареты вышел пожилой человек и, простирая к женщине руки, торопливо направился к ней.

– Как я боялся, что не увижу вас сегодня вечером, Адриенна! – проговорил он, целуя обретшую свободу узницу.

– Формальностям не было конца. В какой-то миг мне даже почудилось, что меня не выпустят.

Госпожа де Лафайет, прежде чем сесть в карету, посмотрела в последний раз на старинное здание тюрьмы, где провела больше года и так настрадалась. Что и говорить, ей было там и страшно, и жутко, но среди теснящих ее со всех сторон ужасов больше всего леденил сердце нависающий призрак гильотины. Как она дрожала за сына, который, скорее всего, сбежал в Англию или даже в Америку! Как переживала за дочерей, оставшихся в Оверни в старинном фамильном замке Шаваньяк под присмотром старенькой тети! Как беспокоилась за мужа, заключенного в тюрьму в Австрии. Ей довелось увидеть, как поднимались на эшафот самые дорогие ей люди: мать, герцогиня де Ноай, бабушка, старенькая герцогиня д’Эйен и ее юная сестра. Сама она избежала казни. Люди Робеспьера не отважились отдать в руки палача жену де Лафайета, и ей посчастливилось продолжить свой крестный путь и после 9 термидора, когда узники времен террора обрели свободу.

Адриенна де Ноай стала Адриенной де Лафайет, выйдя замуж за человека, которому пришлось выполнить роль тюремщика короля в Тюильри. Иными словами, она оставалась подозрительной личностью для новых хозяев-временщиков. И если покидала наконец тюрьму Ла Форс, то только благодаря вмешательству посла Соединенных Штатов и настоянию Джорджа Вашингтона.

Карета покатила по мостовой, и Адриенна нашла в себе силы улыбнуться своему пожилому родственнику, графу де Шампетьеру, который приехал забрать ее из тюрьмы. И сразу же посыпались вопросы. Дети? Девочки по-прежнему в Шаваньяке, а Жорж, ее сын, в Лондоне. Муж? Относительно мужа новости не так хороши. Он по-прежнему в заключении в австрийской крепости в Ольмюце, и после того, как он попытался бежать осенью прошлого года, за ним стали следить еще более строго. Эта попытка дорого ему обошлась: он упал с лошади, вывихнул бедро, сломал руку и в итоге его выдал крестьянин, у которого он попросил пристанища. Теперь на все просьбы об освобождении отвечают отказом…

И вот уже Адриенна забыла обо всех своих страданиях и думает только о любимом Жильбере. Она уже составила для себя план. Сначала она поедет в Шаваньяк и заберет своих девочек, а потом они все вместе отправятся в Австрию и упадут в ноги императору, моля, чтобы он вернул им супруга и отца…

Мысли Адриенны унеслись далеко-далеко, и граф де Шампетьер, слушая ее, невольно развел руками. Как могла эта изнуренная жизнью женщина сохранить свою глубокую страстную любовь, родившуюся в день ее венчания больше двадцати лет назад?


В этот день, 11 апреля 1774 года, в особняке герцогов де Ноай на улице Сент-Оноре в Париже родовитый и могущественный сеньор Жильбер дю Мотье, маркиз де Лафайет брал в жены мадемуазель Адриенну де Ноай. Ему исполнилось семнадцать лет, ей – едва четырнадцать, они оба были знатны и богаты, и союз этот между двумя могучими семействами был в высшей степени желателен и благопристоен. Судьбе было угодно примешать к взаимным выгодам еще и сердце, и во время свадебной церемонии юная невеста, склонившись к будущему мужу, краснея, нежно прошептала:

– Отныне я навсегда ваша…

Всего несколько слов. Всего одна фраза. Но она была клятвой юного сердца и, возможно, более священной, чем формулы, повторяемые вслед за священником. Адриенна полюбила всем сердцем, всей душой, она будет любить мужа всю свою жизнь.

Между тем тот, кто пробудил к себе эту пылкую и преданную любовь, особой красотой не отличался: высокий мальчик со светло-рыжими волосами, бледной кожей, серыми, скорее тусклыми, глазами и неподвижным лицом. Он был холоден и сдержан, безусловно, застенчив и в обращении довольно неловок. Похоже, что он слишком скоро и неожиданно вырос, однако форму офицера мушкетеров носил не без элегантности. А вот что касается характера, то узнать его было очень трудно: молодой человек был замкнутым.

Вскоре после свадьбы молодые начали свою жизнь при дворе в Версале, и на эту привилегию де Лафайет, принадлежа к одному из самых старинных семейств Франции, имел право. Но его успехи при дворе были совсем незначительными. Там его считали простоватым из-за прямолинейности, с какой он с высоты своего роста позволял себе судить о событиях и людях. Не умея блистать, он заслуживал снисходительной улыбки и даже насмешки. Танцевал он тоже очень плохо. До того плохо, что однажды, глядя, как он танцует, королева Мария-Антуанетта не могла удержаться от смеха…

Смертельная обида молодого офицера имела серьезные последствия.

Вскоре молодой офицер уехал в свой полк в Мец, и туда до него дошли первые известия о революции в Америке. Люди, которых называли инсургентами, старались сбросить ярмо Великобритании. Новости воспламенили Лафайета.

Его юная жена тем временем продолжала жить в Париже, она никогда не появлялась при дворе и жила в нескончаемом ожидании мужа, скрашенном появлением детей.

Сначала она дожидалась, когда Жильбер разлюбит прекрасную Аглаю д’Унольштейн, очаровательную южанку из Прованса, которая в то время была еще и любовницей герцога Орлеанского. Потом она дожидалась, когда супруг вернется из Америки, куда он отправился в 1776 году, задумав таким образом избегнуть последствий доноса на него из-за слишком вольного для офицера образа жизни. Ждала его писем и нескончаемых просьб о деньгах, так как его душа, тело и богатство отныне принадлежали инсургентам, ведь он подружился с их предводителем, великим Джорджем Вашингтоном. А после возвращения из Америки ждала завершения другой его страсти, потому что Жильбер влюбился в красавицу госпожу де Симиан…

В нескончаемом процессе ожидания возник и ослепительный прорыв – возвращение супруга из Америки. Оно стало для Адриенны незабываемым событием, потому что в этот миг она была рядом со своим героем. Франция устроила Лафайету триумфальную встречу… Позабыв, правда, что не одна тысяча французских воинов все еще находится по другую сторону Атлантического океана. Но ведь сама Ее Величество королева проводила до кареты хрупкую маркизу де Лафайет, смущенную и краснеющую. Несколько дней весь королевский двор был у их ног. А затем Адриенна вновь стала одинока, потому что Жильбер отправился путешествовать по Европе, неся добрую весть о свободе, облаченный в строгую форму американских борцов за независимость. Жильбер де Лафайет посетил Испанию, Пруссию, Россию… Государи этих стран с унылыми улыбками принимали этого «республиканца», который взялся давать им уроки современной политики у них на дому.

Ожидание сменилось тревогой, когда открылись Генеральные штаты, и ее супруг сразу принялся толкать вперед революционную колесницу, которая впоследствии раздавит не только его семью, но и всех, кто имел врожденное благородство сочувствовать новым идеям. Лафайет встал на сторону самых яростных противников королевского режима. Он явился в Версаль вместе с толпой народа и отправился спокойно спать, в то время как мятежники угрожали жизни короля, королевы и их детей. Схваченного под Варенном беглеца-короля в Париже стерег Лафайет, запретив под страхом смерти сообщать королю, кто его тюремщик. Мало этого, Лафайет возглавил Национальную гвардию и стал главным тюремщиком королевской семьи в Тюильри… Поступки Лафайета ужасали его семью и родственников, и Адриенна молилась, чтобы судьба обошлась милостиво с человеком, которого она любила и который пожелал связаться с пособниками дьявола…

Лафайету понадобилось пережить трагедию 1792 года, разгром Тюильри, массовые убийства в сентябре месяце, чтобы у него наконец открылись глаза. Тогда вместе со своим штабом, состоящим из свободомыслящих офицеров, он двинулся к границе с Австрией и перешел ее. А в это время по всей Франции уже неистовствовал террор, и все родственники его жены были взяты под стражу. Но в Австрии Лафайета сочли опасным вольнодумцем и тоже посадили в тюрьму.

Заточение в Ольмюце

Вот так обстояли дела, и, поскольку Адриенна не могла вынести мысли, что человек, которого она любит больше жизни и которому простила все, даже гибель близких на эшафоте, находится в тюрьме, то изнуренная узница тюрьмы Ла Форс преобразилась в энергичную заботливую жену. Она пробыла в Париже ровно столько, сколько понадобилось, чтобы привести себя в порядок, а потом уселась вместе с господином Шампетьером, который не пожелал оставлять ее одну в дороге, в дилижанс и отправилась в путь.

Адриенна приехала в Овернь, но и в замке Шаваньяк пробыла всего неделю, обняла свою тетю, старенькую госпожу де Шаваньяк, и приготовила для отъезда в Австрию двух своих дочек.

Если говорить откровенно, то время для того, чтобы хлопотать о муже, было неблагоприятным. Именно тогда император Франц II вел переговоры с правительством республики об освобождении дочери Людовика XVI, юной мадам Руаяль, последней оставшейся в живых из узников башни Тампль. Канцелярии императора было вовсе не до супруги республиканца Лафайета, и ей ни за что не выдали бы паспорт. Пришлось пойти на хитрость.

Благодаря cодействию Буасси д’Англа Адриенна получила паспорт в Гамбург, а в Гамбурге она незамедлительно повидала американского консула. Консулу не составило никакого труда выписать паспорт госпоже Мотье, американской гражданке, которая направлялась в Вену.

По приезде в Вену Адриенне пришлось очень долго ждать – но она ведь привыкла к ожиданию! – аудиенции у императора Франца. Только в начале октября Адриенна смогла отправиться в Шенбрунн, летнюю резиденцию австрийской императорской фамилии. Император оказался молодым человеком двадцати семи лет, и его внешность успокоила просительницу. Стройный любезный юноша блистал флорентийским изяществом, каким наделила его наполовину итальянская кровь. Не был он равнодушен и к женской красоте. И все-таки, когда госпожа де Лафайет бросилась ему в ноги, он не смог скрыть своего раздражения.

– Образ мыслей вашего супруга, мадам, подобен пушечному пороху, – сказал он ей. – Держать вашего мужа под охраной означает обеспечивать покой, и мы не торопимся отказываться от покоя. Тем более что и Франция не спешит вернуть нам дочь королевы-мученицы.

– Сир, надежный источник сообщил мне, что мой муж болен и что его держат в ужасных условиях. Такой великий человек недостоин подобной судьбы!

– Великий человек на родине, но незначительный на чужбине, и тем более в стане врагов. Именно по этой причине генерал находится под надежной охраной. Но могу вас успокоить, с генералом хорошо обращаются и его хорошо кормят.

– Если нельзя смягчить его участь, сир, позвольте мне и моим дочерям разделить ее.

Эта идея не понравилась императору. Он постарался дать понять этой преданной супруге, что крепость – мало подходящее место для благородной дамы с юными дочерьми. Но Адриенна не желала слушать никаких доводов. Она хотела одного: быть вместе с мужем, где бы он ни был, делить с ним его судьбу, как бы она ни сложилась!

Император склонил голову, дав согласие.

Несколько дней спустя, 24 октября, Адриенна, Анастази и Виржини подъехали к крепости Ольмюц в Моравии. Ничего идиллического они не увидели: обрывистые скалы, темные ели, старинные зубчатые стены со следами турецких приступов. Приближаясь к сумрачной крепости, маркиза при одной только мысли о том, что вскоре увидит своего Жильбера, так вдруг ослабела и могла бы лишиться чувств, если бы не поддержка Анастази.

– Надеюсь, мамочка, вы не упадете в обморок в ту самую минуту, когда мы наконец сможем объединиться? – осведомилась молодая девушка.

По правде говоря, семейная жизнь начиналась престранным образом. Сначала, несмотря на письмо императора, которое вручила Адриенна, мать и дочерей обыскали, забрав все деньги и ценные вещи. Затем тюремщик сопроводил их по сырому коридору и вывел во двор. Во дворе надзиратель, который, разумеется, не знал ни слова по-французски, махнул рукой, указывая на низкую дверь с засовами и замками.

– Господи! – прошептала Виржини. – Неужели мы в самом деле увидим папу? А ведь император сказал, что с ним хорошо обращаются!

Адриенна предпочла промолчать. Надзиратель отпер дверь, за ней обнаружилась вторая, тоже запертая не на один замок, и когда, наконец, была открыта и эта, то они вошли в полутемную камеру. С трудом рассмотрели они находящегося в ней человека. Он был неузнаваем – сгорбленный, бледный, истощенный, в лохмотьях…

У Адриенны вырвался крик ужаса, и узник вздрогнул. Он поднял голову, присматриваясь к вошедшим. Честно говоря, он едва мог их разглядеть впотьмах.

– Жильбер, – прошептала несчастная женщина. – Неужели вы нас не узнаете?

На какое-то мгновение она подумала, что муж ее лишился рассудка. Но он уже, захлебываясь от рыданий, плача и смеясь одновременно, бросился к ней в объятия.

– Вы, сердце мое? Уж не сон ли я вижу?

Супружеский поцелуй длился долго. Дочери смотрели на родителей улыбаясь и терпеливо дожидались своей очереди. Отцу было трудно узнать дочерей: они не виделись три года. Но он то и дело повторял, что они будут жить очень счастливо.

Хотя трудно было себе представить, какое счастье может их ждать в подобных условиях. Госпоже де Лафайет было разрешено делить с мужем то, что с трудом можно было назвать камерой, дочерей поместили в соседней тюрьме. Каждый день в полдень их приводили под конвоем повидаться с родителями, и они вместе обедали. Пища была достаточно обильной и вкусной, но, кроме еды, у бедных узников ничего не было, они были лишены даже самых простых, самых необходимых вещей. Ели руками. Как могли, латали свою одежду и все-таки ухитрялись смеяться над нечеловеческими условиями, в которых жили. Они были вместе, и они преодолевали невзгоды с мужеством, которое вызывало восхищение даже у тюремщиков. Адриенна была счастливее всех. Впервые в жизни муж был рядом, его не отнимали у нее ни любовницы, ни государственные дела – никто и ничто! И она искренне желала – и так и говорила! – чтобы такая жизнь не кончалась никогда.

У господина де Лафайета на этот счет было другое мнение. С каждым днем его все больше беспокоило здоровье жены. Он видел, что она час от часу слабеет, и это его тревожило и пугало. Если они обречены на долгое заточение, то хрупкой Адриенне не покинуть Ольмюц живой. Нечеловеческий образ жизни убьет ее. И, в самом деле, Адриенна всерьез заболела. Лафайет попросил у императора разрешения отвезти больную в Вену для консультации с врачом. Франц II дал свое согласие при условии, что больная пообещает больше не возвращаться в Ольмюц. Адриенна отказалась: она предпочитала смерть разлуке с мужем.

Один из тюремщиков, восхищаясь мужеством узницы, согласился передавать письма, которые все они писали копотью и зубочисткой на тряпочках. Письма были адресованы и в Европу, и в Америку. Когда стало известно, что несчастная женщина рискует жизнью, только бы не расставаться с супругом, поднялась буря возмущения. Вашингтон лично написал письмо австрийскому императору, и тот в конце концов уступил. В октябре 1797 года двери крепости распахнулись, и узники вышли на свободу. Здоровье Адриенны требовало настоятельных забот.

Прожив недолгое время в Голландии у госпожи де Тессе, сестры генерала, семья наконец-то вернулась во Францию и поселилась неподалеку от Мелуна, в старинном замке Гранж-Блено, издавна принадлежавшем роду Ноай, который теперь был им возвращен. Для Адриенны наступили мирные сладостные годы рядом с мужем, которого наконец-то выпустила из своих когтей политика. Ей уже не хотелось умирать, и она всеми силами держалась за жизнь. Но сил у нее хватило лишь до Рождества 1807 года.



Смерть застала ее совершенно безмятежной, хрупкая ее ручка покоилась в руке мужа, которого она любила всеми силами своей души.

– Как вы добры, и как же я вас люблю! – вздохнула она. И добавила: – Я буду ждать вас там…

И на этот раз она ждала его двадцать пять лет…

Глава 2

Эмили де Сент-Амарант

Игорный дом в Пале-Рояле

Париж приближался к самым сумрачным из революционных дней. Город, сотрясаемый схватками, с кровью и болью порождал на свет новое общество. Королевская семья, заключенная в Тюильри, жила теперь по-обывательски, а не по-королевски. А на втором этаже Пале-Рояля, над еще новыми пока аркадами, в обширных апартаментах текла жизнь точь-в-точь такая же, как и при старом режиме. Изящные манеры, великолепно сервированный стол, изысканные блюда, бесшумно скользящие лакеи в напудреных париках и в ливреях. А между тем страх уже вынудил богатых и знатных бежать за границу, и многие старинные особняки были заперты на замок. Стало опасно обнаруживать хорошие манеры – это свидетельствовало о том, что ты знавал лучшие дни. Так кто же жил в этих апартаментах?

Красивая и уютная квартира была, оказывается, игорным домом, роскошным притоном, который умело содержали ее владельцы. Их было двое: мужчина лет пятидесяти, господин Окан, бывший плантатор с Мартиники, и его любовница, женщина лет сорока по имени Жанна-Франсуаза-Луиза де Сент-Амарант, брошенная жена, а потом вдова драгунского офицера. Благодаря кругленькому состоянию, привезенному с острова, предприимчивая пара сумела открыть это заведение, где можно было встретить в обществе самых хорошеньких женщин Парижа всех повелителей этого часа: Дантона, Сен-Жюста, Марата и даже Робеспьера, который иногда позволял себе провести здесь вечерок.

Среди женщин, которые украшали собой общество, первое место занимала сама госпожа де Сент-Амарант, поскольку была настоящей красавицей. Но даже она – и уж точно никто другой – не могла затмить свою дочь Эмили, очаровательную девушку семнадцати лет с удивительно светлыми волосами и грациозными манерами. Все завсегдатаи преследовали красавицу пылким вниманием, но она никого не желала слушать. Но в этот, 1792, год голубые глаза Эмили впервые заволоклись слезами, просияв сначала от любви или от того, что ей показалось любовью.

История была простой и обыденной для среды, где удовольствие ставится на первое место. Граф де Тийи, бывший паж короля, юнец-красавчик, порочный до мозга костей, но неотразимо привлекательный, сумел заполучить сердце прекрасной Эмили и ее девственность, потратив на это немало усилий и даже пустив в ход недозволенные средства. Он стал любовником матери, чтобы быть как можно ближе к дочери, и, умело играя на пробужденном желании и ревности, заполучил дочь в свои объятия. Эмили стала его любовницей, но в один прекрасный день мать застала влюбленную парочку и изгнала из дома Тийи, швыряя в него фарфоровыми безделушками из своей гостиной. После чего женщины поговорили между собой и выяснили, каким человеком оказался их возлюбленный.

Сердцу Эмили была нанесена жестокая рана. Она собрала все свое мужество и старалась держаться, но ее бледное личико и покрасневшие глаза говорили о бессонных ночах, и господин Окан, который очень ее любил, решил, что ей нужно помочь, а значит, как-то отвлечь и развлечь. И вот он повел ее в театр Фавар, чтобы послушать нового певца, на которого бегал весь Париж, вернее то, что от него осталось.

Эмили не верила в панацею, которую предложил ей старый добрый друг, но когда увидела появившегося на сцене певца Жана Эллевью, она вмиг забыла Тийи и все свои страдания. Перед ней стоял самый красивый юноша на свете и пел как ангел. В этот вечер давали «Дезертира» Монсиньи, лирическую драму, бывшую тогда в большой моде, произведение, быть может, не великое, но позволявшее гибкому и теплому голосу молодого человека звучать необыкновенно красиво. Выйдя из театра, Эмили с удивлением заметила, что ночь очень теплая, что весна сладко благоухает нежными ароматами, и подумала: очень глупо, когда ты молода и красива, запираться в комнате и проливать слезы.

Нежная, застенчивая Эмили, которая с таким трудом шла на сближение с де Тийи, проснулась утром страстно влюбленной и решила, что Жан Эллевью непременно ответит ей взаимностью. Свою тайну она доверила Мари д’Онэ, своей единственной подруге, и та с радостью взялась ей помочь навсегда забыть о де Тийи. И вот девушки стали каждый вечер посещать театр Фавар, обычно их сопровождала полуглухая старенькая родственница Мари, которая, удобно расположившись, дремала в глубине ложи. Эмили пожирала глазами своего идола, и восхищение ее росло из вечера в вечер. С помощью одной капельдинерши она послала певцу несколько нежных анонимных посланий, которые должны были подогреть его любопытство.

Как-то во второй половине дня подруги пришли посидеть на тенистой скамейке неподалеку от Пале-Рояля, где в те времена было модно прогуливаться, и вдруг заметили пару, при виде которой сердце Эмили забилось быстрее. Очень красивый мужчина в темно-синем английском фраке, державший шляпу под мышкой, волосы которого сияли на солнце, был, само собой разумеется, Эллевью, а рядом с ним… При взгляде на красавицу у бедной влюбленной пересохло в горле. Высокая, с великолепными рыжими волосами, молочно-белой кожей и большими зелеными глазами, она словно плыла по воздуху, не сомневаясь, что ее сияющей красоты невозможно не заметить.

Мари д’Онэ знала «весь Париж» как свои пять пальцев и тут же сообщила подруге, что рыжую красавицу зовут Клотильда Мафлеруа, она балерина, звезда театра Гранд-опера и, по слухам, любовница Эллевью. Увидев, что глаза Эмили наполняются слезами, Мари поспешила добавить, что в этом нет ничего особенного, так как певец пользуется огромным успехом у женщин, что Клотильда всего-навсего содержанка итальянского князя и испанского адмирала и, говорят, груба и скупа, а значит, бессердечна. И вообще, пусть Эмили не приходит в голову ревновать, потому что она без труда вытеснит балерину, если только захочет. «Ты гораздо красивее нее!» – заключила Мари.

Хорошенько подумав, Эмили заказала на следующий день ложу возле авансцены, потом взяла перо и написала следующую записку:

«Ваша поклонница будет завтра в ложе рядом со сценой. Она будет одета в белое, и сердце ее трепещет при каждом звуке вашего голоса. А Вы? Что Вы о ней подумаете?»

Сердце Эмили и в самом деле трепетало, когда следующим вечером она заняла свое место в ложе у самой сцены в обществе старенькой родственницы Мари, которую та великодушно ей одолжила. Эмили просидела перед зеркалом не один час и все спрашивала себя: ответит ли ей Эллевью?

Ответ она получила очень скоро. Едва певец появился на сцене, его синие глаза обратились к ложе, остановились на Эмили, и он улыбнулся. Улыбка убедила Эмили, что ее нашли обворожительно хорошенькой и что герой не ожидал такого приятного сюрприза. Часто во время спектакля нежный взгляд певца обращался к девушке, и Эмили вернулась домой на улицу Вивьен, где ее мать сняла квартиру после истории с де Тийи, бесконечно счастливой. На следующее утро она получила записку, которую прочитала со счастливыми слезами на глазах. «Приходите, – писал певец, – чтобы я мог наконец поцеловать прелестную ручку, которая снизошла до того, чтобы так часто мне рукоплескать…»

Эмили не могла устоять перед столь любезным приглашением и на следующий вечер поспешила в театр, где перед ней отворились двери ложи ее возлюбленного.

Первая встреча была чарующей. Эллевью окружил поклонницу почтительной нежностью, Эмили блистала девичьей скромностью. Привыкшего быть баловнем женщин певца растрогала прелестная неискушенная девочка, так простодушно поведавшая ему о своем чувстве. Она очень отличалась от прожженной интриганки Клотильды Мафлеруа.

Теперь они виделись каждый день. Вскоре Жан признался Эмили в столь же страстной любви к ней. А через несколько дней пожелал большего, чем поцелуи кончиков пальцев. Долго стоять на коленях ему не пришлось. Эмили любила его страстно, и когда он пригласил ее к себе, она отправилась на свидание без малейших колебаний.

Месть балерины

Госпоже де Сент-Амарант показалась странной внезапная страсть ее дочери к театру Фавар. Она быстро провела расследование, и щедрые чаевые очень быстро разъяснили ей ситуацию во всех подробностях. Новость не особенно ее огорчила, напротив, она была рада, что новая любовь вымела из сердца Эмили негодяя Тийи, но у нее возникли другие, более практические соображения. Коль скоро Эмили стала любовницей Эллевью, нужно как можно скорее найти ей покладистого мужа, который в будущем станет ей надежной защитой от всяческих сюрпризов, которыми чревата связь с театральным актером.

По счастью, у нее под рукой был как раз именно такой жених. Молодой Сартин, сын бывшего министра морского флота, вот уже не один месяц вздыхал по ее дочери. Он был не красив, и, вполне возможно, недостаточно умен, зато богат и готов на все, лишь бы жениться на своей возлюбленной. Без лишних околичностей госпожа де Сент-Амарант поставила дочери ультиматум: или она соглашается стать госпожой де Сартин, или ее отправят за сто лье от Парижа в деревню. Мораль суровой речи матери была сомнительна, зато не лишена здравого смысла.

Эмили представить себе не могла, что расстанется с Парижем и с возлюбленным. Она приняла условия матери, сообщив все доводы Эллевью. Новость певцу не понравилась, но ему пришлось принять ее. Осенью 1792 года Эмили вышла замуж за Луи-Габриеля де Сартина, который сиял от счастья и гордости и в мыслях не имел бежать за границу в эмиграцию, как ему настоятельно советовали.

Обстановка в Париже между тем накалялась. Королевское семейство держали под замком в башне Тампль, узников в тюрьмах убивали, жить в городе становилось все опаснее. По улицам шатались зловещие фигуры, и приближающаяся зима обещала сделать их еще более страшными. Слуг стало невозможно найти, и заведения в Пале-Рояле теряли клиентов. Но Эмили и Эллевью ничего вокруг не замечали, они жили друг другом и своей любовью. Им не было никакого дела до крушения мира. Для них важно было лишь сжимать друг друга в объятиях.

Пришла зима. Здоровье господина Окана резко ухудшилось, что очень обеспокоило мадам де Сент-Амарант. У ее друга было небольшое имение в Сюси-ан-Бри, и она решила избавить больного от гнетущей обстановки Парижа, поселиться в имении и жить как можно незаметнее. Все они отправились в Сюси, несмотря на горькие слезы Эмили, для которой имение казалось краем света.

Но она поняла, что это не так, когда на третью ночь после их приезда маленькую калитку в саду открыла мужская рука и человек, закутанный в черный плащ, ловко и бесшумно, как кошка, проскользнул в ее теплую спальню, где она ждала его с распростертыми объятиями. Бояться влюбленным было нечего. Граф де Сартин был джентльменом, чуждым буржуазным нравам, он переступал порог спальни жены только по особому приглашению, а приглашали его туда очень редко.

Эмили очень скоро нашла Сюси очаровательным, тем более что установилась ясная осенняя погода. Они с Жаном любили друг друга все более страстно. Вполне возможно, их ненасытную страсть питало подспудное ощущение, что отпущенное им время коротко, что рок скоро настигнет их.

И он вторгся в их жизнь, приняв облик женщины, которую звали Клотильда Мафлеруа.

Балерина, которой поначалу пренебрегал возлюбленный, а потом и вовсе оставил, не смирилась с потерей. Ей не составило большого труда узнать, куда ездит Эллевью и до какой степени он дорожит своими поездками в Сюси-ан-Бри.

Сообразив, что анонимное письмо мужу Эмили ничего не изменит, Клотильда решила отправить донос в Комитет общественного спасения и отправила его, послав туда некоего Анно, молодого человека, которого обиженная дама не удостоила даже взглядом. В письме сообщалось, что дом господина Окана – гнездо заговорщиков-роялистов, связанных с эмиграцией.

Злой рок пожелал, чтобы ненависть балерины сделала ее ясновидящей. Дом в Сюси не раз помогал свидеться старинным друзьям госпожи де Сент-Амарант, одним из которых был, например, барон де Бац.

И вот однажды, приехав на любовное свидание, Эллевью нашел в опустевшем доме одного только бедного господина Окана, который плакал, лежа в кровати. Случилось это 1 апреля 1794 года. Орущая толпа заполонила дом и отхлынула, унося с собой Эмили, ее младшего брата и мужа. Мать Эмили была арестована в тот же день в ее квартире на улице Вивьен, дом 7, но господина Окана не тронули.

– Сам сдохнет, – решил кто-то из блюстителей справедливости. – Не стоит возиться!

Но не из-за жестокого обращения рыдал Окан. Сердце ему надорвал арест Эмили, которая, прощаясь с ним, успела шепнуть: «Скажите, прошу вас, моему дорогому Эллевью, что последняя моя мысль была о нем…»

Певец сжал кулаки. Он не хотел, чтобы Эмили погибла. Это было бы так нелепо! Так несправедливо! И вот он делает все возможное, чтобы вырвать любимую из лап смерти, подвергая риску собственную жизнь. Он подает просьбы, прошения, обивает пороги, но не получает даже позволения навещать Эмили в тюрьме Сент-Пелажи. Эллевью так яростно настаивает, так громко требует справедливости, что один из его друзей сочувственно советует ему умерить свой пыл, потому что обвинения, которые предъявлены его подруге и ее родне, более чем серьезны. А обвинили их в участии в заговоре Анри Адмира, который пытался убить Колло д’Эрбуа, в участии в заговоре Сесиль Рено с целью убить Робеспьера и, наконец, в сотрудничестве с бароном де Бац, собиравшимся выкрасть из Тампля маленького Людовика XVII. Даже если эти обвинения были ложными, все равно каждое из них грозило смертной казнью. И приговор был вынесен незамедлительно: 17 июля на гильотину было отправлено сразу шестьдесят девять человек.

После объявления приговора Эмили перевезли в тюрьму Консьержери, и там она сама обрезала свои чудесные светлые волосы и отдала их тюремщику.

– Когда-нибудь кто-то за ними придет…

Она дожидалась смерти спокойно, не испытывая страха. Она была поглощена своей любовью, для нее ничего больше не существовало. Она знала: своего Жана она будет любить вечно.

Желая поразить толпу, Фукье-Тенвиль приказал, чтобы преступников, посягнувших на безопасность государства, по сути своей отцеубийц, везли на эшафот в красных рубахах.

Эмили ничего не замечала, все ей было безразлично.

В телеге ее мать старалась сохранить горделивое безразличие, младший брат (ему было шестнадцать) плакал, муж с неожиданно пробудившимся мужеством насвистывал романс, а Эмили в ужасной красной рубахе сияла такой неземной красотой, что поразила толпу. Она вглядывалась в лица, ища одно-единственное… Но увидела другое, издевательски насмешливое, – балерина наслаждалась своей местью. Равнодушное презрение мелькнуло во взгляде Эмили, балерина съежилась и растворилась в толпе.

Наконец у ворот в предместье Сент-Антуан Эмили увидела своего возлюбленного. Лицо его было залито слезами, и он протягивал к ней руки с таким отчаянием, что одна из небезызвестных вязальщиц, которых трудно было заподозрить в жалостливом сердце, не без сочувствия проговорила:

– Если светленькая крошка твоя подруга, мне жаль тебя, паренек. Такую девчонку не скоро забудешь…

Нож гильотины упал, и Жан Эллевью с душераздирающим криком бросился прочь сквозь толпу, сметая все на своем пути.

Спустя несколько дней мужчина в глубоком трауре, бледный и состарившийся, пришел в Консьержери за золотистыми волосами, которые оставила для него Эмили. Это было последним воспоминанием о самой прекрасной жертве террора.

Глава 3

Анжелика, полюбившая чудовище

Человек в огненном парике

Началась эта история в 1785 году. Именно в этом году жители дома № 21 по улице Савуа увидели однажды утром, что у них появился новый жилец – молодой адвокат из провинции, бледный, с тяжелым лицом и чуть косящими глазами. Им и в голову не могло прийти, что этот холодный и малосимпатичный юноша по фамилии Бийо-Варенн очень скоро завоюет сердце самой очаровательной девушки в их доме. И какой девушки! Анжелика Дуа была свежей, пышущей здоровьем блондинкой, возможно, чересчур пухленькой, но в те времена и это было достоинством. Родилась она от не освященной законом связи красавицы немки с французом-откупщиком, оба ее родителя были людьми практичными.

Мать не скрывала, что исполнена самых горделивых надежд относительно своего едва раскрывшегося бутона. И хотя за бутоном не числилось никакого приданого, госпожа Дуа не видела вокруг ни одного мужчины, который бы своей красотой и богатством мог претендовать на руку прекрасной Анжелики. И вот Анжелика встретилась на лестнице с тощим адвокатом, едва прибывшим из родной Ла Рошели. И влюбилась в него. Адвокат тоже в нее влюбился. Страстно. Настолько, насколько позволяли ему холодная голова и безжалостное сердце.



Когда молодые люди сообщили своим родным о намерении пожениться, поднялись возмущенные вопли. Госпожа Дуа в голос оплакивала разбитые надежды, а мэтр Бийо, отец жениха, твердо и непререкаемо отказал в своем согласии. Сурового старика смущал призрак откупщика, имевшего незаконную связь с немкой.

И тогда Жан-Николя, молодой адвокат, дал волю своему красноречию, возможно чрезмерно напыщенному, но тогда напыщенность была в моде, обрушив его на будущую тещу, благо она находилась рядом.

– Мадемуазель Анжелика никогда не пожалеет о том, что предпочла меня другим претендентам на ее руку, сегодня, возможно, более блестящим. Но если сегодня я не приближен к власть имущим, то в чести и порядочности мне не откажешь, и они останутся со мной навечно, и счастье моей жены всегда будет первой моей заботой.

Послушав его речи, госпожа Дуа поплакала еще немного, а потом уступила, подумав, что молодого человека может ждать впереди неплохое будущее. Что же до мэтра Бийо, то решили обойтись без его согласия. Как-никак его сыну уже исполнилось тридцать. И вот 12 сентября 1786 года молодые обвенчались в церкви Сент-Андрэ-дез-Ар и поселились потом на той же улице, но напротив церкви Сен-Огюстэн.

Через несколько месяцев прелестная Анжелика, вполне возможно, была несколько разочарована, потому что хозяйство у них было скудное, а ее супруг в качестве адвоката вовсе не преуспевал. Однако Анжелика почитала своего супруга венцом творения и ничего другого для себя не желала. Она заботилась о нем, ухаживала за ним, готовила вкусные блюда. Бийо-Варенн, со своей стороны решив показать Анжелике, что она и в самом деле вышла замуж за великого человека, засел писать пьесу, выбрав для себя теперь поприще драматурга. Когда-то одну из его пьес поставили в Ла Рошели, правда, прошла она без всякого успеха, и теперь он собирался написать либретто для оперы. «Альзир» так навсегда и останется пленником его письменного стола.

Жизнь молодой четы могла бы оказаться крайне незавидной, если бы не нашелся доброхот и не познакомил несостоявшегося адвоката с одним из его блестящих коллег, занимавшим должность адвоката при Совете короля. Он был известен всему Парижу своим пламенным красноречием и кипучим темпераментом. Звали этого баловня судьбы Дантон. Дантон охотно взял в секретари застегнутого на все пуговицы бессребреника. Холодная сдержанность молодого человека контрастировала с его собственным вулканическим темпераментом.

Революция только начиналась. Поначалу, как соратник Дантона, потом самостоятельно, Бийо-Варенн сделает головокружительную карьеру, к сожалению запятнанную кровью. Незадолго до 10 августа 1792 года он становится членом муниципалитета, затем заместителем прокурора-синдика Коммуны. Тремя неделями позже Бийо-Варенна избирают в Национальный Конвент. Всюду, где бы он ни служил, он брался за дело со свойственной ему ледяной страстностью. И результаты его деятельности будут пугающими, потому что мало кто из революционных деятелей доходил до такой степени безжалостности. Во время сентябрьских убийств, когда убивали заключенных в тюрьмах, и в частности в тюрьме аббатства Сен-Жермен, он одобряет убийц с руками по локоть в крови и обещает им щедрое вознаграждение. Но это было только начало, позже, войдя во вкус, он будет охотно отправлять людей на эшафот.

Шаг за шагом он достигает высших ступеней революционной иерархии: президент якобинского клуба, президент Конвента, член Комитета общественного спасения. И всюду, где бы он ни был, он сеет смерть. Это он отправит под нож гильотины жирондистов, он подтолкнет на эшафот королеву и, наконец, отправит на смерть того, кто вытащил его из нищеты и безвестности, – Дантона!

Но на этом Бийо-Варенн не успокоится. Он будет рукоплескать самым страшным казням: потоплениям в Нанте, расстрелам в Лионе, резне в Аррасе. Он был организатором безжалостных расследований в Оранже, он всегда находился рядом с Фукье-Тенвилем, считая его слишком мягкотелым.

Робеспер, такой же одержимый, не возражал, когда этот человек с мраморным лицом стал носить ярко-красный парик. Он хотел казаться львом, хотел внушать страх… Память о Дантоне преследовала его.

Неужели Робеспьер был таким же одержимым? Нет, не таким же! Вскоре пробьет колокол и для Робеспьера, и подтолкнет его к эшафоту все тот же Бийо-Варенн.

Но Анжелика, если уж говорить откровенно, жила в это время счастливо. Конечно, ей очень не нравился рыжий парик, который так уродовал ее мужа. Но он не поддавался на ее ласковые уговоры снять его. Напротив, даже спал в своем парике, используя его вместо ночного колпака. Анжелика должна была к нему привыкнуть.

Парижане устали от казней, трупов, льющейся крови, страха и ужасов террора. Если присмотреться, то можно было заметить, как поредели ряды революционеров. Все, кто стоял во главе Великой революции, теперь мертвы… Или почти все. Но один, по крайней мере один, остался в живых. И этот один – Бийо-Варенн. Мало-помалу против него копится ненависть. Она становится все ощутимее, она практически осязаема. И вот в ноябре 1795 года Бийо-Варенн идет по парку Пале-Рояль, и на него совершается покушение. Только чудом он сумел избежать расправы. Чуть позже молодежь сжигает перед зданием Конвента его чучело и требует его смерти.

Эта история наделала столько шума, что новое правительство вынуждено реагировать, поскольку не хотело беспорядков в городе.

2 марта 1795 года Бийо-Варенна арестовывают и отдают под суд вместе с его соратниками Колло д’Эрбуа и Барером. Суд приговаривает их к изгнанию, и некоторое время Бийо-Варенн находится под охраной жандармов у себя дома.

Бедная Анжелика в ужасе очнулась от своих сладких снов и замерла от страха от стука колес кареты, которая приехала, чтобы отнять у нее мужа!

Карета приехала 2 апреля. Ее сопровождала злобная, полная ненависти толпа.

Однако выкрики сразу смолкли, когда появился арестант, отрешенный, холодный, по-прежнему в огненно-рыжем парике. Парижане замерли: они не сомневались, что Бийо повезут на эшафот.

Но они ошибались: карета покатила к Комитету общественного спасения. И там бывшие соратники Бийо предложили ему убежище в одном из кабинетов. Ему следовало подождать, пока готовился его переезд из Парижа. Бийо осудили на изгнание. Пришлось ждать ночи, чтобы провести узника через боковую дверь и вновь посадить в карету, которая должна была доставить его в Ла Рошель. Но ему вновь грозила опасность. Стоило людям узнать, кого везут, как в них вспыхивал гнев, и они готовы были тут же расправиться с узником. Однако Бийо не ощущал своей вины, не осознавал, что совершал злодеяния. Он считал себя безукоризненным, видел в себе римлянина, подвергшегося превратностям судьбы, сравнивал себя с поверженным королем.

В Ла Рошели он успел попрощаться с отцом и матерью, а затем был переправлен в тюрьму на острове Олерон, откуда на корабле «Экспедиция» был отправлен в Гвиану. Сорок дней плавания под свинцовым небом не исторгли у узника ни единой жалобы. У капитана был приказ бросить узника в море, если они повстречают английский корабль. Приказ этот льстил тщеславию Бийо.

В Кайенне Бийо какое-то время сидел в крепости, а потом его отправили в каторжную тюрьму Синнамари, место болотистое, пустынное, известное гнилыми лихорадками. Туда заключали самых злостных преступников.

Расхворавшийся Бийо-Варенн лежал в сырой лачуге и дожидался смерти.

Преданность Анжелики

Теперь жизнь не радовала бедняжку Анжелику. Соседи ее сторонились, сама она хлопотала о возможности поехать к мужу на остров Олерон, но ей отказали, сообщив, что он отправлен в Кайенну. Под чужим именем она поселилась в бедном квартале, понемногу продавала мебель и вещи, носила что могла в закладную кассу. Перебиваясь в нищете, она думала об одном: как ей соединиться с мужем, которого она обожала. Для ее нежного сердца Жан-Николя был человеком высоких достоинств, с «чистой невинной душой». И она с полной искренностью писала: «Если бы я могла увидеть его еще хоть раз, я умерла бы счастливой…»

И вот наконец успех. Ей удалось получить паспорт и разрешение на отъезд. Она отправила в Ла Рошель скудный багаж, который составлял все ее достояние, но, изнуренная хлопотами и лишениями, заболела… По выходе из больницы, доведенная до крайней степени нищеты, Анжелика скорее всего умерла бы, но на ее пути каким-то чудом оказался добрый человек.

Это был немолодой уже американец по имени Генри Джонсон, богатый судовладелец, давно уже поселившийся во Франции и с воодушевлением наблюдавший за революционными перипетиями. Он восхищался всеми без исключения их участниками, не исключая и Бийо-Варенна. Узнав неизвестно каким образом о бедственном положении, в котором оказалась молодая женщина, он поспешил ей на помощь, представился и с завидной энергией занялся устройством ее дел. Красота Анжелики не оставила его равнодушным, и вскоре она обрела в нем преданного и почтительного поклонника.

Избавив ее от нищеты, он вместе с ней строил грандиозные планы на будущее. Предполагалось, например, нанять морского разбойника, отправить его в Гвиану и похитить Бийо-Варенна, а потом переправить его в Соединенные Штаты, где Анжелика наконец сможет с ним соединиться. План казался вполне осуществимым, и молодая женщина с радостью поспешила известить о нем мужа. Но увы!

Ее муж, по-прежнему считая себя римским мучеником, ответил, что только Конвент, который несправедливо осудил его, имеет право его освободить и бежать он отказывается.

Можно себе представить горе Анжелики, но вскоре она утешилась новым планом. Пусть ее герой отказывается бежать, но зато ей ничего не мешает поехать к нему. Джонсон готов был оплатить дорогу и даже снабдить деньгами, чтобы она смогла там жить. Анжелика сообщила мужу о своем скором прибытии. Но супруг отказался ее принять, ссылаясь на тяготы климата.

Бедная женщина не знала, каким богам молиться и что делать, и тогда американец предложил ей еще один, очень благородный план. Сам он уже был немолод, да и здоровьем похвастаться не мог, жить ему, судя по всему, осталось недолго. Что станется с Анжеликой, когда его не будет рядом? Снова улица и нищета? Единственный выход – это добиться развода и заключить с ним фиктивный брак. Став вдовой, Анжелика сможет передать все унаследованное богатство тому, кого она любит.

Анжелика согласилась. Вполне возможно, она устала от жизни без больших надежд, но наполненную громкими словами, какую вела со своим супругом. Развод состоялся по «причине отсутствия мужа», и мужу о нем не сообщили. Десять дней спустя, 18 января 1797 года, Анжелика вышла замуж за Джонсона, о чем составили акт в мэрии 2-го округа. Теперь она могла спокойно ждать вдовства, которое сделает ее богатой и свободной и позволит наконец соединиться с ее единственным и любимым мужем.

Между тем положение Бийо-Варенна несколько улучшилось. Хворая лихорадкой, он попал под бдительную и преданную опеку монахинь, которым удалось немного растопить его ледяную душу. Он снискал также симпатию адъютанта губернатора, генерала Бернара. Благодаря новым знакомствам жизнь Бийо-Варенна совершенно изменилась. Сумев получить деньги в долг, он купил ферму Орвийе, небольшой клочок земли, на котором росли какао-бобы и фруктовые деревья. Он поселился там с собакой, которой дал кличку Терпение, и стал жить наподобие Робинзона, с той только разницей, что приобрел еще несколько черных рабов для сельскохозяйственных работ, позабыв о своих страстных речах в Конвенте, где неустанно клеймил рабство.

А потом настало утро, когда к нему приехал генерал Бернар и сообщил, что во Франции теперь правят консулы и что генерал Бонапарт объявил о помиловании для всех изгнанников. Генерал сиял от радости, но Бийо-Варенн оставался совершенно спокоен. Он сказал другу, что лично напишет ответ по поводу своего помилования, попросил подождать и некоторое время спустя вручил письмо, где отказывался принять помилование, прибавляя, что не признает французских консулов. Воистину Бийо-Варенн был человеком неуступчивым. Генерала обескуражили его поступки. Вскоре генерала отозвали во Францию, Орвийе он навестил много месяцев спустя и опять привез новости.

В Париже на ужине у приора Марны он сидел рядом с молодой светловолосой красавицей в элегантном траурном платье, на шее у нее был медальон с портретом, и генерал с удивлением узнал миниатюрный портрет Бийо-Варенна. Молодая женщина объяснила ему, что была женой изгнанника и по-прежнему считает себя его женой, несмотря на то, что стала вдовой Генри Джонсона. И она рассказала ему об обстоятельствах и условиях, на которых был заключен новый брак.

Посочувствовав неожиданной и в то же время трогательной истории, Бернар получил письмо от Анжелики и по приезде сразу же поспешил к другу. К несчастью, письмо он по дороге потерял, и теперь мог рассчитывать только на свой ораторский талант. Он рассказал, что Анжелика согласилась на фиктивный брак лишь ради того, чтобы выжить, что она ждет одного только слова от мужа и тотчас же примчится к нему, исполненная любви. Бернар жарко восхвалял Анжелику, на что Бийо-Варенн ответил: мол, жалеть о потере нечего, письмо он порвал бы, не читая, и существуют ошибки, которые не прощаются.

Все было сказано. Бийо вычеркнул Анжелику из своей жизни. Несколько растерянный, Бернар вернулся в Кайенну и написал молодой женщине письмо о жалком результате своего посольства, не понимая, как такое вообще могло произойти.

Между тем понять все было не сложно, если знать, что в жизнь пятидесятилетнего мужчины вошла другая женщина, юная черная рабыня шестнадцати лет по имени Брижит.

Купив девушку, Бийо разлучил ее с близкой подругой, единственной опорой в жизни, и молоденькая рабыня даже пыталась утопиться, но ее спасли. Внимание хозяина к пышным формам и кошачьей грации юной темнокожей девушки вскоре ее утешило. Брижит приобрела над Бийо ни с чем не сравнимое влияние и заняла место хозяйки фермы. Она слыла не менее суровой хозяйкой, чем ее любовник, и жизнь рабов в их поместье была далеко не сахарной. Бич и розги были главными помощниками хозяев.

Необычная чета проживет в любви и согласии всю эпоху Империи, но возвращение к власти Бурбонов обеспокоит Бийо до такой степени, что он решит покинуть Гвиану. Он продаст ферму и рабов, среди которых был и старый негр Линдор. Хозяин не надеется за него выручить ничего.

– Этого отекшего как бочка старика не продашь, – решает он.

И друг равенства просто-напросто бросает несчастного. Вместе с Брижит Бийо переезжает в Америку и устраивается в Нью-Йорке, однако находит, что жизнь там дорогая, а климат скверный. Чета переправляется на Антильские острова в Сан-Доминго. Бийо снимает домишко в Порт-о-Пренс и находит себе место в суде. Он страдает дизентерией, лихорадкой и чувствует, что дни его сочтены. Чувствуя приближение смерти, Бийо не хочет оставаться в городе, где бунтуют черные жители, смертельно пугая белых, и переселяется во внутреннюю часть страны. Там среди холмов 13 июня 1819 года он умирает на руках обожаемой Брижит. Последние слова его были наполнены ненавистью:

– Я слышу голос потомков, они упрекают меня за снисходительность к тиранам.


Анжелика к этому времени была вот уже одиннадцать лет замужем за богатым буржуа по фамилии Кузен-Дюпрак.

Глава 4

Софи де Моннье, или Всепоглощающая страсть

Узник Жу

25 июня 1775 года граф де Сен-Мори, комендант крепости Жу, чьи мощные стены и казематы возвышались – и возвышаются до сих пор – над ущельем Понтарлье, давал почетным гражданам маленького городка с тем же названием торжественный обед в честь коронации короля. Людовик XVI только что был помазан священным елеем в Реймсе, и вся Франция была обязана достойно отметить это событие.

Для графа, однако, официальный обед был только предлогом, он собирался ослепить празднеством молодую женщину, в которую, несмотря на свои шестьдесят весен, был безоглядно влюблен. Софи де Моннье, прелестной супруге старичка-президента, исполнилось только двадцать, и она была предметом воздыхания большей части мужского населения городка.

Нельзя сказать, что она была так уж хороша собой. Нет. Она была не хороша, она была великолепна. Высокая, статная, с большими черными глазами и густыми волосами цвета воронова крыла, венчавшими ее горделивую головку. Ослепительно белая кожа заставляла забыть о крупных чертах ее несколько кукольного личика, о вздернутом носе и слишком пухлых, но таких ярких и таких чувственных губах.

Привлекательности всему этому великолепию придавало и еще одно обстоятельство: она была замужем за старичком, который был на пятьдесят лет старше ее. Маркиз де Моннье женился на ней, желая досадить своей старшей дочери от первого брака. Старый Моннье не сомневался, что это полное жизни существо прекрасно справится с ролью матери, и поэтому выбрал себе в жены Софи де Рюфей, дочь президента счетной палаты парламента Бургундии.

В те времена не было принято спрашивать мнения дочерей, и Софи без единого слова повиновалась решению маркиза де Рюфей, она уехала из Дижона и стала жить в Понтарлье вместе с тем, кого ей предназначили в мужья. Но если великолепная бургиньонка была создана для материнства, то готовность к отцовству ее супруга была весьма сомнительна. Он, мягко говоря, слишком переоценил свои возможности. Муж не смог предложить своей молодой жене ничего, кроме не слишком блестящей роли хозяйки дома в глухой провинции и еще партнерши по игре в вист, которую обожал. Вынужденный аскетизм мало подходил молодой, полной жизни женщине.

Разумеется, поклонников у нее было хоть отбавляй, и возможностей изменять мужу не меньше. Одна беда: все ее поклонники были примерно того же возраста, что и маркиз де Моннье, ее супруг.

Граф де Сен-Мори тоже был не молод. Но все изменится после пышного обеда, который устроит граф.

В крепости Жу находился узник, не похожий на других. Редко бывало, чтобы в эту глухую провинцию, в крепость, затерянную в горах, отправляли в заключение сына из благородного семейства по королевскому указу и по воле отца, напрямую связанного с королевским двором. Узник этот находился на особом положении, обходились с ним мягко, позволяя жить практически на свободе, полагаясь на данное им слово. Да и сам этот человек был вовсе не ординарной личностью.

Граф Оноре Габриель Рикети де Мирабо принадлежал к одной из самых знатных и прославленных семей Прованса. Предки его были выходцами из Италии, и он тоже унаследовал неистовый нрав, который с завидным постоянством передавался в этом роду от отца к сыну. Молодой Мирабо из-за своего бурного темперамента благодаря стараниям отца сменил в свои двадцать шесть лет уже не одно место заключения. Но справедливости ради следует отметить, что молодой человек проявлял не только буйный нрав, но и способности, близкие к гениальности, а отец его обладал таким же неистовым характером и, похоже, ненавидел сына.

Оноре Габриель начал свою карьеру в Санте, в полку легкой кавалерии. Наделенный бурным темпераментом, он стал причиной не одного скандала, и в конце концов его отправили смирять свой мятежный дух в крепость на острове Ре. Он вышел оттуда, чтобы принять участие в корсиканской кампании.

Чувствуя в себе склонность скорее к перу, чем к шпаге, и не мысля себя солдатом, Оноре Габриель оставляет военную службу и женится. В 1772 году он становится мужем очаровательной Эмили де Мариньян, одной из самых богатых наследниц Экс-ан-Прованса. Нет никакого сомнения, что брак был устроен Мирабо-старшим, поскольку этот человек знал цену деньгам. Однако семейная жизнь не заладилась. Габриель продолжал бегать за юбками, жена его тоже оказалась ветреной особой, и оба они сорили деньгами направо и налево. Даже самому большому состоянию такого не выдержать.

Когда долги молодого семейства составили веселенькую сумму в 200 000 ливров, Мирабо-отец счел, что разгульной жизни сына пора положить конец. И он впервые попросил о королевском указе против сына. Габриеля отправили на жительство в замок Манок, где он жил весьма весело. Тогда его отправили в замок Иф, но там молодой человек соблазнил жену коменданта. Проступок стал последней каплей для маркиза-отца, и он попросил о еще более суровом наказании для сына, и вот тогда Габриеля отправили в крепость Жу. Но и тут в самом скором времени он сумел одержать несколько побед.

Оноре Габриель красотой не отличался. Высокий, массивный, рыжий, с изрытым оспой лицом, крупными чертами, он вдобавок ко всему отличался неуклюжестью. Но его некрасивость, весьма заметная, как и все остальное в нем, не была лишена обаяния. Тонкий рот говорил об уме, темные глаза мгновенно загорались и завораживали, над большим лбом вздымалась львиная грива волос. Вдобавок он обладал красивым глубоким голосом, богатым и выразительным, который в гневе звучал так яростно, что Камиль Демулен впоследствии назовет его Мирабо-Громовержец по контрасту с братом, Мирабо-Бочкой. Своим голосом молодой человек пользовался с немалым искусством.

Вот с каким человеком предстояло познакомиться Софи на обеде графа де Сен-Мори, поскольку начальник крепости был настолько любезен, что пригласил своего именитого узника отпраздновать коронацию короля.

Они сидели рядом, и соседство настолько поразило Софи и так ее взволновало, что она и слова не могла вымолвить. И когда, прощаясь, он попросил разрешения нанести ей визит, она едва смогла пробормотать, что это не представляется ей возможным, так как президент и она вместе с ним в самом скором времени уезжают из Понтарлье в замок Нанс, что неподалеку от Шампаньоль, где обычно проводят лето.

– Тогда мы увидимся осенью, когда вы вернетесь, – отозвался молодой человек, тоже потрясенный до глубины своего сердца.

Стать, лицо молодой женщины, ее волнение, сродни его собственному, – все влекло его к ней и говорило о страсти, которая, вторгаясь, изменяет жизнь.

«Тобою открылась любовь…» – напишет он ей позже. Но пока он только проводит ее взглядом, не понимая, почему ему так горько видеть, как уходит от него эта молодая женщина в шелковом платье. Никогда больше лето не покажется ему бесконечностью.

Хотя, впрочем, Мирабо не остался без утешения. Неподалеку от крепости жила хорошенькая девушка не слишком строгих правил по имени Жаннетон Мишо, с которой он время от времени проводил часок-другой с благословения графа де Сен-Мори, тюремщика весьма снисходительного и понимающего. Но как только Оноре Габриель узнал, что Моннье вернулись в город, он думал только об одном: как ему вновь увидеть Софи, чувствуя, что они созданы друг для друга.

Без большого труда он получил от своего тюремщика разрешение нанести визит вежливости семейству Моннье. А поскольку, как уже известно, президент обожал вист, игру, в которую Мирабо играл с большим искусством, Сен-Мори рассчитывал далеко продвинуться в своем ухаживании за Софи, обеспечив мужу такого замечательного партнера.

Президент пришел в восторг. Он даже попросил Сен-Мори позволить Мирабо какое-то время пожить у них в доме.

– Я отвечаю за молодого человека, мой дорогой! Мы будем играть день и ночь!

Как же, как же! Маркиз был в том возрасте, когда людям трудно обходиться без сна. К тому же и здоровьем маркиз не блистал. В общем, те часы, которые господин де Моннье проводил в постели, Мирабо проводил у ног Софи, для которой он написал «Диалоги», толкующие о правах любви.

«Женщина, сказав мужчине: “Я тебя люблю!” и подарив ему поцелуй, отныне отдает ему все свое расположение. Добродетель не имеет ничего общего с тем, что обычно именуют этим словом, точно так же, как и порок – вовсе не то, что им называют. Добродетель вовсе не монашество, противное человеческому естеству…»

Нетрудно догадаться, как действовали такого рода литературные упражнения на молодую женщину, которая всем своим существом жаждала одного – любви! После не слишком упорной обороны прекрасная госпожа де Моннье отворила перед гостем единственную дверь, за которой он еще не был, – дверь своей спальни.

К несчастью, если только можно употребить в данном контексте это слово, когда речь идет о проявлении счастья, любимая и любящая женщина излучает особый свет, которым озарено ее лицо и каждое движение. Светилась и Софи – ярко, безудержно.

Ее свечение немало удивляло жителей Понтарлье и среди них некую мадам де Сен-Белен, которая называла себя лучшей подругой Софи и уж точно была самой злоязычной сплетницей города.

Под предлогом развеивания кое-каких слухов, которые побежали по городу относительно ее «подруги» и Мирабо, она нанесла молодой женщине визит, который закончился очень плохо. Софи де Моннье, расстроенная враждебными намеками, просто-напросто выставила визитершу за дверь. Разобиженная мадам де Сен-Белен поспешила подбавить дегтя во все известные ей бочки меда, рассказывая повсюду, что Софи своим гневом обличила сама себя.

В маленьком городке, где так редко что-то происходит, любая сплетня становится событием. А эта, наверное, носилась в окружающем пространстве в семимильных сапогах, потому что в самом скором времени все только и говорили, что о мадам де Моннье и Мирабо. Бедный Сен-Мори понял слишком поздно, что своими собственными руками впустил волка в овчарню, куда когда-то сам так хотел попасть. В ярости он послал Мирабо приказ немедленно вернуться в крепость.

Однако дело кончилось водевилем. Начальник крепости получил не вернувшегося узника, а письмо от мужа Софи. В изысканных выражениях президент де Моннье просил своего дорогого друга Сен-Мори повременить и не требовать возвращения молодого человека до праздника Богоявления, поскольку грустно остаться на праздники без такого партнера… Скрепя сердце, влюбленному пришлось уступить.

Но когда после дня Волхвов за Мирабо все-таки пришли, выяснилось, что он исчез и никто не знает, где его искать. В комнате у него нашли только два письма. Одно было адресовано хозяину дома, в нем гость вежливо прощался с ним, другое – Сен-Мори, совсем невежливое и, можно даже сказать, грубое: Мирабо без всяких околичностей заявлял, что видел коменданта в гробу.

Само собой разумеется, что повсюду отправили солдат на поиски беглеца, искали его на дорогах, искали на пограничных постах, но безуспешно. Что не удивительно, потому что беглец и не думал покидать особняк де Моннье. Он укрылся в спальне Софи, комнате с надежными засовами и невероятно большим шкафом, напоминавшим бретонскую кровать-шкаф. Софи хранила в нем платья. И любовника тоже. Ей помогала горничная Марион, если вдруг возникала тревога. Но это случалось редко. Хозяйство в доме вела Марион, а маркиз никогда не переступал порог спальни жены.

Оноре Габриель и Софи выпало несколько дней сумасшедшего счастья, такого неистового и всепоглощающего, что молодой женщине очень захотелось, чтобы оно не кончалось никогда. Но увы! Всему на свете наступает конец. И причинами становятся самые обыденные вещи, коренящиеся в природе нашего естества. На этот раз причиной стал голод.

Аппетит Мирабо был под стать его неистовому темпераменту, такой же невероятный. Каждый день ему требовалось огромное количество пищи. Прожорливость любовника стала неразрешимой проблемой для Софи и Марион. У них не было под рукой запасов, которые позволили бы его прокормить, не было возможности самим стряпать на кухне. Тем более что хозяин дома держал свои денежки при себе и самолично наблюдал за расходом провизии. Когда повар пожаловался на кражи из кладовки, любовники поняли, что нужно искать какой-то выход из создавшегося положения.

– Я должен уехать, ничего другого не придумаешь, – сказал Мирабо. – Мы же не можем прожить всю жизнь у вас в спальне. Граница рядом. Я доберусь до Невшателя, там живет мой издатель Фош, он должен мне приличную сумму. Там я буду тебя ждать. И если ты меня любишь, ты приедешь ко мне!

Если она его любит! Да она жизнь готова за него отдать!

Софи сначала горько расплакалась, а потом согласилась на отъезд любовника, и Мирабо, выбрав ночь потемнее, поцеловал Софи и полез через стену замка.

Он как раз добрался до верха и сел на стене верхом, когда, на его несчастье, во двор вышел слуга де Моннье. Он увидел могучую фигуру молодого человека и поднял тревогу. Мирабо поймали, и вот в окружении слуг он предстал перед президентом.

Однако он был не из тех, кого можно было смутить или напугать. Да, конечно, его поймали, когда он перелезал через стену, это факт… Но факт этот не показывает, чего именно он хотел – выйти или войти. И вот с присущим ему ораторским талантом Мирабо рассказал президенту, как, направляясь в Париж и пробираясь через Понтарлье, он не мог устоять перед страстным желанием повидать дорогого друга. Вот причина его неосторожной дерзости!

Президент и подумать не мог, что Мирабо ему лжет. Он простодушно проглотил эти байки, пожурил молодого друга за безрассудство, накормил ужином, желая смягчить пережитую неприятность, и выпустил из дома в предрассветных сумерках, строго-настрого наказав слугам держать рот на замке. И Мирабо спокойно продолжил свой путь к «Парижу».

Однако стоило захлопнуться воротам за незваным гостем, как нервы Софи не выдержали. С ней случилась истерика, и она настолько лишилась самообладания, что рассказала мужу всю правду и умоляла его отпустить ее, чтобы она могла соединить свою судьбу с Мирабо.

К правде де Моннье отнесся крайне неодобрительно. На следующее утро он поместил Софи в закрытую карету и отправил ее в Дижон, в суровый дом отца. Пребывание там должно было стать для нее и наказанием, и очищением.

Маркиз де Рюфей посадил дочь под замок и в качестве тюремщицы приставил к ней тетушку-канониссу (в благородных семействах всегда есть под рукой такая тетушка).

– Ты не выйдешь отсюда, пока не образумишься! – пообещал он ей.

– Значит, я здесь умру, – ответила Софи, – потому что ничто и никогда не может меня с ним разлучить. И мы будем вместе вопреки всем препятствиям на свете!

Она сама не знала, до чего справедливы были ее слова. Узнав, что случилось с возлюбленной, Мирабо примчался в Дижон, за небольшое количество золота привлек на сторону несчастной одного из слуг маркиза, который устроил ему свидание с Софи ночью в саду. Мирабо пообещал любимой к завтрашнему дню подготовить все необходимое для их совместного побега.

Увы! На следующий день он был узнан, его арестовали и посадили в старинный замок Жандарм.

Мытарства Софи

Старинный замок Жандарм в Дижоне был тюрьмой, но не слишком надежной. Мирабо, как только попал туда, сразу понял, что ему не составит большого труда ее покинуть. Но покинуть тюрьму означало покинуть и Дижон, а значит, и Софи, которая навсегда останется узницей своего отца в особняке Рюфей.

И он с философским спокойствием приготовился провести в этой тюрьме несколько месяцев, поджидая, когда Софи освободится из своего заточения. И вдруг Мирабо узнает, что в самом скором времени он будет переведен в крепость Дуллан.

В тот же миг Мирабо принимает другое решение. Мало того что Дуллан находится у черта на рогах, из тамошней тюрьмы еще и не выберешься: это настоящая крепость, основательно укрепленная и всерьез охраняемая. Теснимый обстоятельствами, Мирабо решает немедленно бежать, и ночью с 25 на 26 мая 1776 года он покидает Дижон. Королевские полицейские пускаются по его следу, и среди них некий Брюгьер, опытная ищейка, который не выпускает беглеца из виду, следуя за ним по пятам в его фантастической одиссее. Сначала они мчатся на юг, где в Лорге, неподалеку от Драгиньяна, Брюгьер едва не хватает Мирабо, но из этой затеи ничего не получается, и вот они уже перешли через Альпы, через перевал Малый Сен-Бернар, оказавшись сначала в Пьемонте, а потом в Швейцарии. Швейцарию они проехали всю: Мирабо стремился к горам Юра и добрался до них. Он обосновался в деревне Верьер, в полутора лье от форта Жу, но по другую сторону границы. А что мог поделать в Швейцарии Брюгьер? Да ничего! И он, чертыхаясь, вернулся во Францию.

Софи тем временем смирилась со своим несчастьем. Она написала мужу, попросила у него прощения и получила разрешение вернуться в Понтарлье. А в Понтарлье она получила тайное письмецо от своего возлюбленного, сообщавшего, что он в Верьере.

И президент был обманут еще раз. В ночь с 24 на 25 августа Софи, переодевшись в мужскую одежду, покинула кров своего супруга, прихватив с собой драгоценности и 20 тысяч ливров золотом. Верхом на лошади тайными тропами, которые она знала не хуже пограничных таможенников, она добралась до границы, перешла через нее и бросилась в объятия Мирабо, который ждал возлюбленную на другой стороне.

Можно себе представить, какой пылкой была встреча двух изголодавшихся по любви влюбленных, живших в разлуке столько месяцев! Однако, как бы ни была хороша уютная деревенька, оставаться там им было нельзя. До Понтарлье и в самом деле было рукой подать.

Беглецы сначала переехали в Невшатель, но долго там тоже не задержались. Они только забрали деньги у издателя Фоша и выправили себе за золото фальшивые паспорта на имя графа и графини де Сен-Матьё, после чего радостно отправились в Голландию, свободную, богатую, счастливую страну, где можно жить как захочется и публиковать все, что вздумается.

Влюбленные поселились в Амстердаме, на улице Калверстрат, в отличие от многих, расположенной в этой северной Венеции на твердой земле. Это и в самом деле очень красивая улица с ярко освещенными домами и магазинами, ломящимися от чудес, которые нидерландские моряки привозят из-за дальних морей. Чего там только не было: изделия из экзотических пород дерева, драгоценные меха, пряности, невиданные фрукты. Софи заворожили всевозможные сокровища, будто бы доставленные из пещеры Али-Бабы.

В Амстердаме, как только они туда приехали, Оноре Габриель повел свою возлюбленную к ювелиру и заказал два золотых кольца с двумя разными девизами. На кольце Софи выгравировали: «Любовь не боится смерти». На кольце Габриеля – «Тобой началась любовь, тобой закончится…»

Обвенчавшись на свой манер, влюбленные начали совместную жизнь, возможно, правда, слишком роскошную и бурную. Мирабо засел писать свое прославленное «Эссе о деспотизме», которое взбудоражит всю Европу, и вступил в масонскую ложу, надеясь с помощью масонов получить голландское гражданство и таким образом защитить себя и свою «супругу», госпожу де Сен-Матьё, от возможных преследований. Он опасался, что во Франции так просто о них не забудут.

И был недалек от истины. Ими занимались, и даже весьма деятельно. Маркиз де Рюфей, отец Софи, счел нужным собрать у себя в дижонском особняке семейный совет, на котором присутствовал не только оставленный муж, что было вполне справедливо, но еще и Мирабо-отец, невероятно ожесточенный против своего буйного отпрыска.

Обсудив положение дел, старцы решили, что президент должен подать жалобу на бесчестного Мирабо, обвинив его в соблазнении и похищении его жены. Отцы обоих любовников настаивали на этой жалобе. Жалоба была подана, и суд Бургундии заочно вынес приговор: Оноре Габриель был приговорен к смертной казни, а Софи – к пожизненному заключению в арестантском доме с бритой головой и клеймом каленым железом на правом плече. Это свидетельствовало о высокой цене, которую приходилось платить за супружескую измену в те времена.

По счастью, никто не знал, где скрываются любящие преступники.

К сожалению, неизвестность продлится не так уж долго. Голод вынудил когда-то Габриеля покинуть спальню Софи, нужда в деньгах обнаружит место, где они укрылись.

Ни Софи, ни Габрель понятия не имели об экономии, они жили так, словно имели в своем распоряжении миллионную ренту. Очень скоро они почувствовали нужду в деньгах, что приводило Мирабо в ярость, потому что «Эссе о деспотизме» принесло немало золота в кассу Фоша, живущего в Швейцарии, но ничего – живущему в Голландии Мирабо, так как издатель не знал, где находится автор.

Мирабо стал подумывать о прямой передаче своих творений голландским издателям, и нашелся голландец, некий Марк-Мишель Рей, живущий на улице Дам и как будто бы известный своими передовыми убеждениями. Мирабо отправился к нему, представился как автор «Эссе», ожидая, что тот примет его в свои объятия и расплачется от радости. Ничего подобного не случилось.

Рей с большим недоверием посмотрел на явившегося к нему графа де Сен-Матьё, который претендовал на авторство знаменитого трактата, тогда как он, издатель и продавец книг, точно знал, что написал его некий Мирабо. Разговор продолжался на все более повышавшихся тонах. В конце концов Мирабо предложил Рею написать письмо Фошу и попросить его описать его автора. К письму он даже приписал своей рукой несколько слов.

Увы! Деловая переписка издателей обернулась настоящей катастрофой. Фош, обрадованный известием, открывшим место пребывания Мирабо, не смог удержаться и болтал о нем направо и налево. А болтовня даже в те отдаленные времена распространялась со скоростью ветра, невзирая на границы. Не прошло и недели, как дижонские старцы уже знали все, что им так хотелось знать.

Им не составило труда получить королевский указ на арест, а городские власти Амстердама должны были выдать преступников-иностранцев. Полицейский, снабженный такими бумагами, отправился в Амстердам. Разумеется, им был тот самый Брюгьер, счастливый в предвкушении того, что наконец-то отпразднует победу, схватив удачливого беглеца.

Майским вечером 1777 года, когда влажный туман окутал Амстердам, будто саваном, любовники были арестованы: он – на улице, она – в их доме на Калверстрат. Их разлучили и отправили в городскую тюрьму.

Софи плакала так, что разжалобила бы даже камни. Она оплакивала не свою будущую судьбу, а разлуку с любимым. Мысль о расставании была для нее невыносима.

Ее слезы вызвали сочувствие Брюгьера, сам по себе он не был злым человеком. Горе молодой женщины не оставило его равнодушным, и в голландской тюрьме, где закончилась счастливая жизнь влюбленных, он устроил им последнее свидание и был настолько деликатен, что даже оставил их наедине.

Сначала они припали друг к другу в страстном поцелуе. Софи обмерла от ужаса при мысли об эшафоте, который ожидал Габриеля. Всей его любви, всего его красноречия недостало, чтобы успокоить ее, убедив, что, как бы ни был суров его отец, он не допустит, чтобы казнь свершилась…

После свидания Софи была в таком отчаянии, что Брюгьер пусть очень неловко, но попытался ее утешить:

– Вы подвергались таким опасностям, мадам… И ради таких пустяков! Разрушить свою жизнь, все бросить – и для чего? Чтобы оказаться в тюрьме и лить слезы в таком цветущем возрасте?

Как ни странно, его слова подействовали. Софи перестала плакать.

– Если любимый подарил тебе великолепный дворец, не стоит горевать, когда в него ударила молния, – ответила Брюгьеру Софи.

Эти горделивые слова не помешали ей попытаться покончить с собой с помощью лауданума[1] в карете, которая везла ее в Париж. Брюгьер ее спас.

Мирабо тоже был немедленно отправлен в Париж, и его посадили в Венсенский замок, в крошечную камеру, которая, по словам самого Мирабо, действовала на него «не хуже мышьяка». Комендант замка господин де Ружмон обращался крайне сурово с заочно приговоренным к казни узником.

Софи поместили в доме мадемуазель Дуэ. Эта дама содержала весьма необычное заведение, к ней помещали женщин из знатных семей, которых считали сумасшедшими. Софи была беременна, поэтому она избежала суровой тюрьмы Сент-Пелажи, клейма каленым железом и стрижки волос. У мадемуазель Дуэ ей жилось, в общем-то, вполне сносно.

7 января 1778 года мадам де Моннье родила девочку, которую назвала Софи Габриель. Но ее лишили радости растить это дитя любви: девочку отвезли в Дёй, неподалеку от Монморанси, где для нее нашли кормилицу. Маленькая Софи умерла в возрасте двух лет, так никогда больше не увидев своей матери.

После рождения ребенка Софи забрали из дома мадемуазель Дуэ, сочтя, что ей там живется слишком хорошо, и отправили в Жьен, в монастырь Сент-Клер, где она жила на положении почти что узницы.

Софи писала возлюбленному страстные письма и всеми силами пыталась смягчить старого президента де Моннье, который не собирался складывать оружия. Пообещав старому скупцу все свое состояние и дав обещание, что не покинет Жьен до тех пор, пока он жив, Софи добилась того, что смертная казнь была отменена.

В это время экономист Дюпон де Немур навещал Мирабо в Венсенском замке в качестве посланника его отца. Подписав согласие на полное подчинение безжалостному родителю, Мирабо получил свободу, но при условии, что будет жить там, где ему укажут.

На этот раз для него выбрали замок Биньон возле Монтаржи. От Монтаржи до Жьена было всего девять с половиной лье, так что новость была не так уж плоха. Мирабо умолил Дюпона, который в каком-то смысле стал его наставником, помочь ему увидеться с возлюбленной. Он по-прежнему любил свою Софи и за время своего заточения написал ей столько писем, что теперь «Письма к Софи» составляют толстенный том.

Дюпон де Немур знал обстоятельства жизни Софи в монастыре и знал доктора Изабо, который лечил ее и чей дом находился рядом с монастырем. Врач сочувствовал молодой женщине, чье здоровье пошатнулось из-за обрушившихся на нее бед, и считал, что ей необходимо вернуть вкус к жизни. Он дал знать Мирабо и Дюпону, что будет ждать их 31 мая 1781 года в трактире Ножан-сюр-Верниссон. Прошло еще несколько часов, и Софи и Оноре, не видевшиеся четыре года, наконец-то встретились и упали друг другу в объятия.

Встреча произошла в покоях Софи, они теперь были довольно обширными и обставлены мебелью, привезенной из Понтарлье. Настоятельница прониклась к Софи дружбой и сочувствием и взяла ее под свое покровительство.

Но увы! Миновали первые минуты, Мирабо смотрел на Софи, и сердце его горестно сжималось. Где та свежая, отважная, полная жизни и веселья женщина, которую он обожал, память о которой жгла его в тюрьме? За эти четыре года она отяжелела, поседела. Ослепительной белизны кожа стала желтой, большие темные глаза потухли, веки обвела красная кайма. Бедная Софи слишком много плакала, она постарела на много лет.

Желая скрыть свое огорчение, Мирабо обвел глазами комнату, и взгляд его остановился на огромном шкафе.

– Неужели это мой шкаф из Понтарлье? – воскликнул он. – Я узнаю его из тысячи!

– Да, это он, – кивнула Софи.

Шкаф вновь стал для них спасением. Воспоминания ожили, отодвинув все перемены, которые стали для Мирабо преградой. Они сели за стол, весело поужинали. В ласковом свете свечей Софи казалась прежней… В спальне их дожидалась постель.

Пять дней они не расставались, как когда-то в Понтарлье. Но прошлое не вернулось. Софи изменилась не только лицом, но и душой. Она стала унылой, плаксивой, беспрестанно горевала о близкой разлуке. А разлука и в самом деле была близка, потому что Мирабо должен был вернуться в замок Биньон. И когда настал час прощанья, Софи снова, в который раз, заплакала:

– Я чувствую, что больше не увижу тебя…

В самом деле, она больше его не увидит. Мирабо станет крупным политическим деятелем, переживет не один час славы. Софи будет коротать дни в монастыре. Она не захочет покидать его, когда на следующий год обретет свободу, потому что президент де Моннье соблаговолит умереть.

Она останется жить в монастыре Сент-Клер, но имя Моннье будет ей так неприятно, что она от него откажется и станет называться маркизой де Маллеруа.

Ее жизнь будет тихо угасать, но ее скрасит еще одна любовная история. В нее влюбится сосед, кавалерийский офицер пятидесяти лет господин де Потера. Он будет умолять ее выйти за него замуж. Софи заставит его ждать ответа восемь лет. И когда наконец ответит согласием, сердце господина де Потера от волнения разорвется и он умрет.

Тогда Софи тоже примет решение распрощаться с жизнью. Она поставит две тлеющих жаровни в гардеробной, крепко-накрепко запрет дверь, сядет в кресло, привяжет себя к нему шнурами от штор и так будет ждать смерти…

Глава 5

Возлюбленная принца и «наставник» короля: госпожа де Жанлис

Оранжерейный цветок

В XVIII веке, в веке Просвещения, среди богатых финансистов и откупщиков стало обычаем и даже хорошим тоном брать на себя заботы о воспитании бедной девочки, если она обещала стать хорошенькой, с тем чтобы насладиться расцветающим бутоном. Милое дитя растили как в оранжерее, и прелестный цветок должен был окупить понесенные затраты. Обычно на такое соглашалась какая-нибудь нищая семья.

И вот летним днем 1756 года финансист Александр-Жозеф Ле Риш[2] де ла Поплиньер (а богат он был несметно) увидел в своем прелестном особняке в Пасси даму, которая была еще очень хороша собой, и маленькую девочку, уже обворожительную. Госпожа Дю Кре де Сент-Обэн с десятилетней дочерью Фелисите, которую уже сделала канониссой, приехали из далекой Бургундии. Их плачевное положение растрогало бы любое чувствительное сердце. Дама была замужем, но ее супруг давным-давно покинул свой так называемый замок Шансери возле Исси-Левек в округе Отюн и отправился на остров Гаити в Сан-Доминго, где и жил, стараясь без всякого успеха восстановить свое так называемое «состояние». Не получая от супруга ни вестей, ни денег и дойдя до крайней степени нищеты, супруга не без ностальгии вспомнила о давнем любовнике, который был щедр и в любви, и в деньгах.

Ла Поплиньер оказался на высоте ностальгических воспоминаний. Прием был необыкновенно теплым, ужин обильным и изысканным, после чего даме были предоставлены средства для достойного образа жизни. Что же касается юной Фелисите, то главный откупщик, очарованный ее грацией, объявил, что для молодой красавицы нужны лучшие учителя и самая нежная забота, и он сам проследит за ее воспитанием, и оно будет лучше, чем у принцессы.

Обещание предполагало довольно долгий срок вложений, что могло повести к безвозвратным потерям, поскольку благодетелю было уже шестьдесят пять, а в те времена такой возраст считался глубокой старостью. Но ла Поплиньер не случайно был хорошим финансистом, по натуре он был настоящим игроком, а девочка и впрямь заслуживала забот и внимания. К тому же мать была готова всячески украшать и облегчать долгое ожидание.

И вот, обучаемая лучшими учителями, Фелисите стала настоящим чудом. Когда ей исполнилось пятнадцать лет, ее засыпали приглашениями. Дамы старались залучить ее в свои салоны, потому что она пела, танцевала и играла на арфе лучше небесных ангелов. Успех был так велик, что по совету благодетеля, госпожа де Сент-Обэн назначила цену за публичные выступления дочери, луидор за вечер, который не должен был длиться позже полуночи.

Девочка обожала светскую жизнь, любила выступать, все давало пищу ее живому уму, и добрый ла Поплиньер в экстазе от своего оранжерейного цветка мечтал про себя о волшебной ночи, когда он его сорвет.

И вдруг внезапно возвращается тот, кого меньше всего ждали: блудный отец, пресытившись до отвращения Антильскими островами, и Большими, и Малыми, вернулся на родную землю.

Возвращение отца мало бы изменило судьбу дочери, потому что он не привез с собой состояния, но он приехал не один, а вместе с молодым бургундцем из родовитого семейства, богатым и блестящим офицером. Молодой человек влюбился в юную Фелисите самым романтическим образом, увидев миниатюру с ее портретом. Звали его Шарль де Брюлар граф де Жанлис, и поскольку он был недурен собой, Фелисити ответила ему взаимностью.

Удар был таким неожиданным для доброго ла Поплиньера, лишившегося плода своих забот и долгих упований, что он умер в 1762 году. А 8 ноября 1763 года Шарль де Жанлис, выдержав героическую борьбу со своей родней, считавшей этот брак не просто мезальянсом, но фарсом в самом дурном вкусе, повел к алтарю сияющую Фелисите, которой как нельзя лучше подходило сейчас ее имя, означающее «счастливая».

Семейство де Жанлис встретило новую родственницу кислыми минами, но она очень быстро расположила к себе всю родню. Ее хорошенький маленький носик, слегка и так изящно вздернутый, улавливал самые тонкие флюиды. Искусно пользуясь своим обаянием, она очаровала весь родственный клан и среди прочих тетю своего мужа маркизу де Монтессон, официальную любовницу герцога Орлеанского, на которой впоследствии он и женился, заключив морганатический брак.

Мадам де Монтессон, разумеется, бывала и на больших приемах, и запросто в Пале-Рояле, парижской резиденции Орлеанов. Она правила там погодой, когда в 1769 году юный Филипп Шартрский, старший сын герцога Орлеанского, женился на еще более юной Мари-Аделаиде де Бурбон-Пантьевр. Не кому иному, как мадам де Монтессон, было поручено набрать свиту для юной герцогини.

Поручение было великолепной возможностью оказать протекцию своей родне, и в первую очередь маркиза подумала о жене своего племянника, очаровательной Фелисите де Жанлис, чье очарование было равно добродетели, а добродетель маркиза ценила в первую очередь. Фелисите к этому времени уже родила троих детей и стала образцовой матерью. В светском обществе такое встречалось редко, детей обычно отдавали сначала кормилицам, а потом сыновей – наставникам, а дочерей – в монастырские школы.

Обязанности придворной дамы очень соблазняли юную графиню, но она повела себя весьма тонко, сказав, что Филипп Шартрский печально известен своим распутством, что он грубиян и ругается как извозчик, так что вряд ли его дом может стать подходящим местом для молодой женщины, заботящейся о своем добром имени. Словом, она повела себя так, что мадам де Монтессон вынуждена была чуть ли не умолять ее принять сей весьма почетный пост. И она его приняла. И вот в 1770 году госпожа де Жанлис вступает в Пале-Рояль, а в это время ее муж отправляется в Арденны, где в Шарлевиле стоит его полк.

Твердо решив заботиться о своей репутации, Фелисите стала самой необычной из придворных дам. И еще она, очевидно, решила, что сострадательная душа должна позаботиться и помочь семейству Орлеанов выбраться из дебрей беспросветного невежества, в котором оно погрязло, так как никому на свете не было до этого никакого дела. Фелисите задумала стать этой сострадательной душой и принялась накапливать для этого возможности.

Собственное ее образование походило на кружево, в нем было так много воздуха! Ла Поплиньер заботился в первую очередь об искусствах и хороших манерах, теперь Фелисите принялась изучать языки: английский, итальянский, – занялась географией, ботаникой, живописью, физикой, химией – и Бог знает почему – часовым делом.

Она выделила комнату для кабинета с минералами и раковинами, собирала гербарий и своими занятиями увлекла молоденькую герцогиню Шартрскую. Великолепный монастырь Пантемон на улице Гренель, где она воспитывалась, надо сказать прямо, мало чему ее научил. Что касается герцога Филиппа, то он гораздо больше понимал в бургундских винах и нежности женской кожи, чем в орфографии и арифметике. Он был младше Фелисите на два года, но она отличалась умом и женской мудростью, чтобы не дать ему почувствовать его интеллектуальные изъяны. При этом герцог Шартрский, несмотря на необразованность, разгул и грубость, обладал неоспоримым обаянием, и от госпожи де Жанлис не укрылось то, что оно не оставило ее равнодушной.

А герцог Филипп страстно в нее влюбился. Молодая женщина, полная жизни и веселья, которую он постоянно видел рядом со своей женой во всех салонах и парках, притягивала его невероятно.

В скором времени любовь станет взаимной, и госпожа де Жанлис станет любовницей герцога Шартрского, но герцогиня никогда этого не заподозрит.

Добродетель покажется вам вещью обременительной, если обольстительный принц со всем пылом страсти попросит вас отложить ее подальше…

Фелисите – наставник

Любовь Фелисите де Жанлис и герцога Филиппа Шартрского была полна страсти. Признания в любви, слезы счастья, бурные вздохи были в особом изобилии летом 1773 года, когда герцогиня Мари-Аделаида, супруга Филиппа, отправилась на лечение в Форж-лез-О, надеясь забеременеть. Письма, которыми обменивались ее муж, кстати, очень быстро вернувшийся в Париж, и ее придворная дама, весьма красноречивы.

«О, моя любовь, дорогое дитя мое, – пишет герцог. – Нет ничего нежнее и любезнее Вас!..»

Фелисите, владеющая пером более искусно, не устает в ответ выводить пассажи, полные «чувств»:

«Ах, любовь моя! По-настоящему любить я могу только Вас. Только о Вас я думаю беспрестанно, только Вас люблю всеми силами души. Никогда еще друг, дитя или любовник не был так любим, как Вы. Со мной всегда только одна мысль – о Вас, только о Вас, повсюду о Вас!..»

Однако со временем присущая госпоже де Жанлис неистребимая страсть к педагогике, не скроем, весьма активная, побуждает ее к попыткам заняться образованием своего любовника. Она принуждает его прочитать несколько книг – они останутся единственными, которые он прочитал в своей жизни, – и будущий цареубийца Филипп Эгалитэ, читая высокоморальные истории, предложенные ему прелестной возлюбленной, обливался горючими слезами. Фелисите также постаралась приобщить его к живописи, но на этом поприще потерпела полное фиаско.

Филиппа вскоре утомили интеллектуальные потуги. Он был поверхностным, легкомысленным и желал порхать дальше. Очень скоро он вернулся к привычным развлечениям и завел себе новых любовниц.

Страдала ли Фелисите? Без сомнения. Во всяком случае, первое время. Но она была слишком умна, чтобы, ревнуя, выставлять себя на посмешище, или, плача, портить свою красоту. И если уж быть честными до конца, то она не была создана для всепоглощающего чувства, главной ее страстью была все-таки литература.

Мало-помалу из любовницы она превратилась в друга, из наставницы – в писательницу, начав писать романы и новеллы, удивительно талантливые и… совершенно неудобоваримые. В то же время Фелисите продолжает расширять свое образование и копить всевозможные познания.

В 1779 году госпожа де Жанлис становится воспитательницей двух дочерей, которых герцогиня подарила своему супругу. Воды Форжа, безусловно, пошли ей на пользу, потому что к 1779 году в семействе было уже пятеро детей, и пятый только-только родился.

Однако главной датой в жизни Фелисите станет 4 января 1782 года. В этот день Филипп поделится со своей подругой тревогами, связанными со старшими сыновьями: восьмилетним Луи-Филиппом, трусишкой, похожим на девочку, смертельно боящимся собак, и шестилетним Антуаном, который до сих пор ходил за ручку с кем-то из старших. Мальчикам нужно срочно найти опытного наставника. Не может ли она кого-то ему посоветовать?

Фелисите перечислила имена многих достойных людей, но герцог отвергал одного за другим, никто ему не нравился. Утомленная бессмысленной дискуссией, госпожа де Жанлис не без раздражения воскликнула:

– Ну, тогда назначьте меня!

Фелисите пошутила. Действительно, что могло быть смешнее? Но Филипп поймал ее на слове. Такого в истории еще не бывало, это пахло вызовом и скандалом, что очень пришлось по душе Филиппу.

На следующий день под взрывы хохота всего города и двора графиня де Жанлис была объявлена «гувернером» принцев Орлеанских. Ее назначение было подтверждено Людовиком XVI. Король не возражал против того, чтобы ненавистный родственник выставлял себя на смех экстравагантными выходками.

Фелисите принялась за новую работу с невероятным пылом, позабыв даже о существовании мужа, с которым, впрочем, не так давно рассталась. Никогда еще наставник не был столь ответственен и никогда еще результат его усилий не был так успешен.

Начала она с того, что заставила Антуана ходить самостоятельно. Луи-Филиппу, который боялся собак и падал в обморок от запаха уксуса, подарила двух щенков и показала, как делается «ужасная жидкость». А затем наметила такую обширную программу обучения, что Пале-Рояль для нее оказался тесен. Чтобы осуществить ее, она потребовала от бывшего любовника выделить особняк на улице Бельшас, по другую сторону Сены, где намеревалась обосноваться со своими учениками, очевидно вполне справедливо полагая, что дворец их отца не совсем подходящее место для воспитания и обучения детей.

В доме, где расположилась госпожа де Жанлис со своими воспитанниками, в спальнях висели портреты римских императоров, вдоль лестниц – географические карты, на ширмах красовались портреты французских королей. Маленькие Орлеаны изучали кроме трех языков математику, историю, географию, естественные науки, физику, химию, минералогию, механику, литературу и вдобавок еще ремесла: плетение корзин, резьбу по дереву, садоводство, кулинарию, золочение, гончарное ремесло, ткачество, изготовление париков, искусственных цветов и горчицы. Обедали, используя английский язык, гуляли, разговаривая на испанском, а ужин скрашивали беседами на итальянском.

В хорошую погоду все отправлялись в Сен-Лё, где госпожа де Жанлис распорядилась купить ферму, чтобы ее воспитанники научились обращаться с землей, ухаживать за животными, доить коров, сбивать масло, делать сыры, работать на винограднике, печь хлеб и стирать белье. Стараниями госпожи де Жанлис ферма не имела ничего общего с овечками Трианона, у нее работали основательно.

Нет сомнения, что и сейчас подобное обучение вызывает улыбку, а в те времена над ним потешался весь королевский двор. В самом деле, кто видел принцев крови, которые пекут хлеб или стирают? Но вот, поди ж ты…

Однако, когда придут трагические времена революции, когда настанут мрачные дни эмиграции, неожиданные умения юных принцев помогут им остаться в живых. Луи-Филипп, став в 1830 году французским королем, скажет о своем наставнике в юбке:

– Она сделала из меня мужчину.

Так оно и было. К тому же благодаря стараниям госпожи де Жанлис будущий король смог зарабатывать себе на жизнь: живя в Райхенау, он на трех языках преподавал в колледже историю, географию и математику. Не стараясь добиться вершин в науке, принц станет одним из первых европейских профессоров.

И если бы госпожа де Жанлис, которая благополучно переживет революцию, империю и Реставрацию и умрет только 1830 году, когда ее бывший воспитанник взойдет на трон, ограничилась бы одной педагогикой, она запечатлелась бы в памяти потомков как совершенно необыкновенная женщина. Но, к несчастью, она еще писала романы. И романы становились все толще. После нее осталось около ста шестидесяти книг, одна хуже другой, но она считала их настоящими шедеврами.

С годами обворожительный белокурый ангелок с арфой превратился в занудный «синий чулок», выносить характер которого было нелегко.

«“Наставник”, – писала о Фелисите баронесса Оберкиш, которая хорошо ее знала и не отличалась особым злоязычием, – сильно грешит тщеславием. Она педант и придворному платью предпочитает мужской наряд учителя. У нее есть смешной конек: ее арфа. Она повсюду таскает ее за собой и постоянно говорит о ней. Если арфы нет рядом, она играет на корке хлеба и упражняется на шнурках. Посмотришь на нее, и она сразу округлит руки, сделает губы бантиком, примет мечтательный вид и закатит глаза. Господи! Какая же приятная вещь естественность!»

Но кто из нас без недостатков?

Глава 6

Трагедия гордыни: художник Давид и Эмили Шальгрен

Гроза над Лувром

10 августа 1792 года. Дворцом Тюильри завладела чернь и хозяйничает в нем. Король Людовик XVI и все королевское семейство укрылись в Ассамблее. Швейцарцы до последнего защищали дворец, но безуспешно, толпа смела защитников, и в двери ворвались подонки предместий – воры, бездельники, бандиты. Теперь дворец у них в руках, и они его грабят.

Тут и там вспыхивают костры, в воздух поднимается дым, смешиваясь с облаками пуха из вспоротых саблями подушек и диванов. Полы погребов устилают бутылочные осколки, на которых вперемешку валяются вусмерть пьяные победители и побежденные с перерезанным горлом. А во дворе злобные ведьмы, исчадия ада на кострах из королевской мебели поджаривают руки и ноги погибших швейцарцев. Город больше не Париж, сейчас на дворе вовсе не лето, и это не победа народа над королевской властью, это жуткая вакханалия, кровавая баня в одном из кругов ада.

А в нескольких шагах от Тюильри, в одном из помещений старинного луврского дворца, где после королей разместились художники, испуганное семейство, дрожа от ужаса, прислушивается к диким воплям, которые раздаются в опасной близости от них. В испуге семья художника Шарля-Антуана Верне, которого обычно зовут Карлом Верне. Семья состоит из его жены Фанни, двух его детей, племянницы и сестры Эмили, супруги знаменитого архитектора Шальгрена. Художник в полном отчаянии. Он застыл перед огромным незаконченным полотном, изображающим вздыбленных лошадей, смотрит и не видит палитры, которую швырнул на пол в яростном негодовании, услышав от одного из учеников, побелевшего от страха, что в дворцовых кухнях убили поваренка и сварили его в котле.

– Что они делают с революцией?! – возопил художник. – Мыслители остались за порогом своих кабинетов, а оголтелая чернь жжет, грабит и топит в крови знамя свободы!

Он так верил в наступающие новые времена, что отказался эмигрировать за границу, как поступили многие из его знакомых и даже родственники. Он не забыл, что ответил шурину Франсуа Шальгрену, когда тот пришел к нему с известием, что уезжает в Италию.

– Мы, художники, – не знать, а трудовой люд, даже если работаем на принцев, – заявил он.

Шальгрен и в самом деле работал на принца, он был архитектором графа Прованского, брата короля, и был одержим идеей отъезда из Парижа. Вполне возможно, он был прав, принц уже уехал, работы ему было ждать неоткуда, зато ему могли поставить в вину нажитое состояние и роскошный образ жизни.

Шальгрен уехал, но уехал один. Его жена, красавица Эмили, отказалась следовать за ним по дорогам изгнания. Она любила свободу, ей нравился вольный дух, которым повеяло над Парижем. И, нужно сказать честно, она не ладила со своим мужем, может быть, из-за разницы в возрасте – все-таки двадцать два года! – а может быть, по причине более интимной, потому что кое-кто подозревал, что сердце молодой женщины отдано другому, но кому именно – никто не знал. Брат взял Эмили под свое крыло, и она переехала к нему в Лувр с маленькой дочкой Франсуазой, а муж отправился в Верону.

В Лувре жили тесновато. Кого здесь только не было: художники, скульпторы, граверы, – но в веселом караван-сарае муз царила доброжелательная сердечность, и до этого страшного дня Эмили ни разу не пожалела, что осталась в Париже.

Зато Карл в эту минуту горько сожалел об этом. По его вине сестра осталась без надежного крова. Эмили всячески успокаивала его, уверяя, что в любом случае никогда бы не уехала.

– Все равно, – подхватила, вмешавшись в разговор Фанни Верне, – нам не из-за чего впадать в панику. Все, что творится в Тюильри, ужасно, но грозит ли опасность нам?

Едва она успела договорить, как в мастерскую вбежал паренек с предупреждением: нужно бежать, и немедленно. Погромщики направляются в Лувр. Кто-то сказал им, что швейцарцы укрылись в мастерских художников.

Паренька звали Этьеном. Он был одним из учеников Луи Давида, модного художника, чья мастерская уж точно была самой просторной. Давид, пламенный революционер, был членом Конвента и личным другом Робеспьера, в эти дни он обладал определенным влиянием. Именно по причине его влиятельности Верне отказался поверить Этьену. С какой это стати станут обыскивать мастерскую Давида? Одного только его присутствия достаточно, чтобы чувствовать себя защищенным. Верне не любил Давида, его крайняя революционность внушала ему тревогу, но вместе с тем считал его соседство полезным.

Однако беда была в том, что в этот катастрофический час Давида не было дома и никто не знал, где его искать. А потом, если хорошо подумать, был ли он способен остановить разбушевавшуюся стихию? Этьен настаивал: нужно срочно бежать! Соседи уже уходят!

В наружной галерее послышались крики и топот ног. Художники толпой покидали Лувр. Если запереть двери, дворец обратится в ловушку. Фанни взяла инициативу в свои руки. Прежде всего надо думать о детях. Они отправятся в Марли, к ее родителям.

У ее отца, гравера Моро-младшего, в Марли был прекрасный деревенский домик, где Фанни с семьей, конечно же, примут с распростертыми объятиями. К несчастью, домик слишком мал и вряд ли там найдется комната для Эмили с Франсуазой. Эмили ничуть не огорчилась: ее подруга Розали Фиёль давно уже зовет ее к себе в замок Ла Мюэтт. А Ла Мюэтт находится как раз по дороге к Марли, так что Эмили останется там.

Все было решено, и семья покинула Лувр. Уже стемнело, так что беглецы проскользнули незамеченными. И как вовремя! Не прошло и получаса, как вооруженная банда ворвалась в старинный дворец.

Пустынными в эту ночь бульварами семейство добралось до замка Ла Мюэтт, где госпожа Фиёль оказала им теплый прием и где они провели остаток ночи.

Госпожа Розали-Анн Фиёль, в девичестве носившая фамилию Боке, была обаятельнейшей женщиной. К тому же она была одной из лучших учениц знаменитой госпожи Виже-Лебрён, придворной художницы королевы. Знаменитая портретистка была подругой Эмили Шальгрен, в ее доме и познакомились две молодые женщины, они подружились, и дружба продолжилась и после отъезда госпожи Виже-Лебрён в Италию. Сотни раз Розали умоляла подругу не ютиться в старом неудобном Лувре, а переселиться к ней. В замке Ла Мюэтт она занимала квартиру консьержки, которую выделила ей Мария-Антуанетта, квартиру просторную, удобную и хорошо проветриваемую. Замок, разумеется, очень скоро был национализирован, и на него покусились заступы разрушителей, но на служебные помещения никто не посягал, и никто не собирался выгонять оттуда их обитателей. Эмили с дочерью провели несколько приятных после парижского пекла дней у подруги, дыша деревенским воздухом и запахом цветов. Но молодая женщина не собиралась злоупотреблять гостеприимством и вскоре нашла себе квартиру по соседству, в Пасси, на улице Буа-ле Ван. Квартира была скромной, ничуть не похожей на роскошные апартаменты прежних дней, зато в ней она чувствовала себя хозяйкой.

В Пасси Эмили зажила тихой жизнью, до того тихой, что ей показалось, будто поселилась она в сотне лье от Парижа. Единственным развлечением ее были встречи с Розали Фиёль, которую она часто навещала, и прогулки с дочкой по красивому парку, разбитому вокруг целебного источника.

В этом парке она и встретила однажды молодого, элегантно одетого мужчину с тяжелым взглядом темных глаз, чьи чувственные губы часто складывались в неприятную презрительную улыбку. Звали его Луи Давид. И этот человек станет ее судьбой.

Губительная любовь…

Эмили Шальгрен была знакома с Давидом, но он ей никогда не нравился. Скажем больше, он внушал ей даже своего рода страх, потому что она знала неистовость его характера и непримиримость в случае недружелюбия. Через Карла и Розали до Пасси докатились вести о том, что случилось в Лувре после разграбления Тюильри, она знала, что Давиду удалось сохранить свою обширную мастерскую, но его жена после сентябрьских кровопролитий уехала от него, забрав с собой обоих детей. Давид смотрел на кровавую бойню глазами заинтересованного зрителя, видя вокруг лишь материал для набросков.

Париж мало-помалу привыкал к всевозможным трагедиям на своих улицах, а Давид с неутолимой жадностью брал их на карандаш, сидя неподалеку с блокнотом на коленях и делая зарисовки. В день, когда королева поднялась на эшафот, Давид был на площади и нарисовал ее последний портрет, жестокий, похожий на карикатуру, говорящий лишь о ненависти. Его супруга, госпожа Давид, не смогла больше выносить своего мужа.

Эмили не успела спросить себя, с какой стати художник вдруг оказался в Пасси, как Давид, держа шляпу в руках, направился прямо к ней. Тут она сообразила, что он к ней и приехал, но вот почему, понять не могла. Оказывается, он приглашал ее вернуться в Лувр и уговаривал с большой горячностью. Он обещал ей свое покровительство и сулил полную безопасность. Сейчас жить интереснее, чем когда-либо, и глупо прятаться в глухом углу. Если она приедет, то, вполне возможно, ей даже вернут часть состояния ее супруга… Эмили изящно отвела от себя это предложение. Она всегда, с самого раннего детства, любила деревенскую жизнь. Еще с тех пор, когда они с братом совершили вместе с отцом, великим художником Жозефом Верне, путешествие по провинциям Франции – в это время отец писал знаменитую серию картин «Порты Франции». И ей так здесь нравится!..

Эмили говорила, Давид смотрел на нее. Несмотря на то, что ей было уже за тридцать, красота ее стала еще ярче. Высокая, тонкая, гибкая, с пышными темными волосами, перехваченными простой голубой лентой с бантом в цвет пояса, обхватившего под грудью черное платье. Большие темные глаза всегда полны огня, лицо дышит гармонией, а руки – у нее самые прелестные ручки в мире! Неожиданная мысль пришла Давиду в голову: а что, если попросить ее позировать? Согласится она приезжать к нему время от времени? Он бы хотел написать ее портрет.

Несмотря на определенное предубеждение, Эмили была польщена, получив такое предложение от великого художника. А Давид был великим художником. К тому же он улыбался ей с такой любезностью, какой она за ним еще не знала. Кроме того, она побоялась, что отказ оскорбит гордеца до глубины души. И она согласилась.

Прошло несколько дней, и Эмили на курсирующем по Сене пассажирском судне добралась до Лувра. По просьбе художника она надела то же самое платье, в каком была при их встрече, и ее стройная шейка так мило выглядывала из облака белой муслиновой косынки, перекрещенной на груди.

Давид посадил ее перед большой красной шторой и принялся за работу. За первым сеансом последовали другие, их было множество. Давид все никак не мог уловить конечного сходства, но на самом деле хотел удержать Эмили как можно дольше возле себя и видеть ее как можно чаще. Она и раньше привлекала его внимание, но теперь он воспылал к ней безудержной страстью, которая у таких неистовых натур может повести к весьма опасным последствиям. Настал день, когда он не смог больше молчать и признался своей модели в любви.

Эмили выслушала его признание без удивления. Она давно привыкла к подобным излияниям и научилась отвечать на них с любезной шутливостью, стараясь не слишком ранить. Однако ответить Давиду ей оказалось нелегко, она его немного побаивалась. Поэтому она разыграла удивление, и отказ ее таил в себе надежду: они знакомы так недавно, так плохо знают друг друга… Пусть пройдет время…

Вместе с тем встревоженная Эмили решила ездить на сеансы пореже и отложила следующий на много дней. Тогда Давид приехал к ней сам. Она сказалась больной. Он привез ей цветы, сладости, мелкие подарки. Он ухаживал за Эмили по всем правилам. Был с ней очень нежен и сказал даже, что останется ее самым верным другом так долго, как она того пожелает.

И она вновь приехала в Лувр.

Но увы! Как только они остались наедине, он не смог долго сдерживать пыл своей страсти. Перед ним женщина, которую он любит, которую страстно желает, он и так слишком долго ждал… Он не может, не хочет жить без нее!

Эмили слушала, глядя на него большими темными глазами, но в них не читалось даже отблеска чувства. Художник попытался ее разжалобить, он даже плакал. Но она не смогла сказать ничего, кроме:

– Я не люблю вас… Я не могу…

Эмили собралась уходить. Тогда он пригрозил ей: «Я донесу на вас, если вы не станете моей». Она побледнела, вздрогнула, но согласием не ответила. Однако теперь в ее глазах он прочитал страх и глубокую тоску. Он пылал страстью, она казалась смертельно испуганным ребенком. И тут Давид вспомнил, что мать Эмили Виржиния Паркер, прелестная англичанка, от которой дочь унаследовала свою красоту, умерла в сумасшедшем доме в Монсо, и испугался сам: не зашел ли он слишком далеко. Если он притронется к ней, она, без сомнения, истошно завопит, разыграется безобразная сцена, и Робеспьер, человек безупречных нравов, никогда не простит ему подобного скандала. Тогда он схватил незаконченное полотно, швырнул его в противоположный угол мастерской и, стиснув зубы, процедил:

– Убирайся! И чтобы я никогда тебя больше не видел! Слышишь? Никогда!

Вскрикнув от ужаса, Эмили бросилась бежать, а в Пасси крепко заперла двери и окна, боясь, что художник вот-вот нагрянет к ней. Но никто к ней не приезжал, и она понемногу успокоилась и стала жить, как жила прежде: виделась с друзьями, с Розали и симпатичным соседом господином Пасторе, администратором парижского департамента. Пришли дни террора. 7 марта 1794 года Пасторе был арестован, вместе с ним арестовали и поэта Андре Шенье, который бывал у него. 20 июня печально известный Бланш, представитель Комитета общественного спасения, явился к Эмили с обыском. Розали Фиёль и другие обитатели замка Ла Мюэтт были арестованы несколько дней тому назад.

У Эмили ничего не нашли… Но на подсвечниках оказался вензель графа Прованского. Большего не потребовалось. В Консьержери Эмили встретилась с Розали Фиёль.

Узнав об аресте сестры, Карл Верне поспешил ей на помощь. Спасти ее, по его мнению, мог только один человек: Давид. Он знал, что произошло между художником и сестрой, но думал, что перед лицом грозящей ей смерти все обиды умолкнут.

Но он плохо знал Давида.

Давид начал с отказа: Эмили – «аристократка». Он пальцем не пошевелит, чтобы ей помочь. Карл просил, умолял, в конце концов Давид соблаговолил дать согласие. Хорошо, он попытается сделать что может, но ничего не обещает. Вполне возможно, что вмешиваться уже поздно.

Но время упущено не было. Робеспьер, к которому отправился Давид после того, как ушел Верне, подписал приказ об освобождении из-под стражи Эмили Шальгрен. Давид держал в руках жизнь женщины, которая его отвергла, ее тело и душу, он стал ее властелином и захотел помучить ее, растянуть ожидание неминуемой смерти.

Вместо того чтобы немедленно отнести приказ в Консьержери, он задержал его у себя, может быть, собираясь сделать предметом торга.

Прошло два дня, и 6 термидора Эмили Шальгрен погибла на эшафоте, воздвигнутом на площади Поверженного трона, вместе с Розали Фиёль, с последней аббатисой Монмартра и целым снопом самых родовитых аристократов, каких то и дело казнили в эти грозные времена. Через три дня на этом же эшафоте был казнен Робеспьер. И Давид, который поклялся, что «выпьет цикуту», если с великим человеком приключится беда, только чудом избежал казни. Бедный художник был в это время болен… Может быть, его мучила совесть?

Но ничего не помешало неподкупному революционеру остаться великим художником и запечатлеть на своем полотне коронацию Наполеона. Дальнейшая его участь находится в ведении Божественной справедливости.

Глава 7

Две любви Дантона

Габриель

Март 1793 года. Два месяца тому назад на эшафоте упала голова Людовика XVI. Королева с остатками королевского семейства в заточении, и ей не на что надеяться, кроме смерти. Но человек, что мчится из Брюсселя по направлению к Парижу, позабыл о политике. Втянув голову в плечи, напялив шапку до бровей, закутавшись по уши в плащ, он мчится под проливным дождем с бешеной скоростью, на которую только способна его лошадь. Сколько он загнал лошадей, выехав из Брюсселя? Сколько прошло времени с тех пор, как он получил дурную весть, что его жене стало совсем плохо? Дантон не имел понятия. Он был убит горем. Его Габриель умирала. Ни о чем другом он не мог думать.

Он увидел себя таким, каким был шесть лет тому назад: молодой адвокат не у дел, день-деньской сидевший в кафе «Парнасьен» напротив Дворца правосудия. Он пил там дешевое вино и между двумя стаканами мог сыграть партию в домино с хозяином. Звали хозяина Франсуа Жером Шарпантье, и он был очень славный человек, потому что не торопился взыскивать по счетам. И потом, он был отцом Габриель. Ах, Габриель, Габриель! Такая хорошенькая, такая свеженькая!

Щеки как расцветшая роза, маленький алый ротик, темные, сверкающие живыми искорками глаза! Есть от чего закружиться голове молодого человека двадцати семи лет, который до сих пор любил только одну даму – Юстицию!

Говоря откровенно, еще он любил новые общественные идеи, а Габриель нравилось его слушать. Он завораживал ее своими пламенными речами, рисующими удивительное общество, о котором он мечтал.

Красотой Дантон не отличался, можно даже сказать, он был уродлив: с бычьей шеей, плоским носом, двумя шрамами на изъеденном оспой лице, – но голос! Он звучал как орган! И Габриель полюбила некрасивого, но красноречивого юношу.

Оставалось убедить родителей. Адвокат в общем-то их вполне устраивал, лишь бы только сумел наладить дело. А Жорж как раз продал небольшой участок земли, который принадлежал ему в Арси-сюр-Об, где он родился. Папаша Шарпантье одолжил остальное, и Дантон купил себе место адвоката Королевского совета. 27 марта 1787 года король Людовик XVI подписал указ, сделавший адвокатом в его совете человека, который в скором времени потребует его головы. Но вот что забавно: будущий революционер, разумеется, ради престижа не постеснялся записать себя с дворянской приставкой «де»: Жорж-Жак д’Антон.

Венчание состоялось 14 июня того же года в церкви Сен-Жермен-л’Осеруа, и молодая чета поселилась в маленькой квартирке в здании торговой палаты, неподалеку от улицы Ансьен Комеди, и очень скоро начала процветать. У Дантона появилась обширная клиентура. Его дар красноречия творил чудеса. У него появились друзья, и самым дорогим среди них стал Камиль Демулен, их сосед. А друзей было много, они частенько заходили к молодым в гости полакомиться курицей, которую Габриель готовила как никто другой.

В 1788 году у них родился ребенок, но прожил всего только год. Когда Габриель, плача, его похоронила, она уже ждала второго. Второй родился 16 июля 1790 года. К этому времени и Париж, да и Дантон сильно изменились. Бастилия была разрушена. Дантона уносил бурный революционный поток. Напуганная Габриель наблюдала, как ее любящий супруг превращается в разъяренного быка, жаждущего крови.

Дантон был среди тех, кто отвечал за события 20 июня, потом за события 10 августа, и он стал одним из виновников кровавых сентябрьских расправ[3].

Вечером 10 августа, после того как Дантон ударил в набат, призвав народ штурмовать Тюильри, он вернулся домой в изнеможении, покрытый грязью, потом и кровью, но бесконечно счастливый. Он, не раздеваясь, бросился на кровать и сообщил жене:

– Сегодня наша взяла.

Потом он сразу же уснул и спал как убитый, а Габриель сидела с ним рядом, потому что никак не могла заснуть. Жара стояла удушающая. Париж лихорадило, Габриель тоже. Она чувствовала себя больной, но не знала, какая болезнь лишает ее сил. Просто молодость и жизнь мало-помалу покидали ее…

Еще не рассвело, когда в дверь их дома громко постучали. Габриель открыла, перед ней стояли Камиль Демулен и Фабр д’Эглантин. В страшном возбуждении они ворвались в квартиру и бросились к Дантону, крича:

– Дантон! Дантон! Просыпайся! Ты министр!

Да, Дантон в самом деле стал министром юстиции, и когда они переселились в красивый особняк на Вандомской площади, муж сиял от удовольствия и гордости. Скромной Габриель было неуютно среди непривычной роскоши, она ее подавляла. И очень скоро она снова вернулась в свою квартирку возле торговой палаты. На свое счастье. Министр, побывавший вместе с Северной армией в сражении при Вальми,[4] переживал пик популярности. Женщины окружали его плотным кольцом, на семью у него не хватало времени. В феврале 1793 года он уехал по делам в Брюссель. Дантону некогда было замечать, какой худой и бледной стала Габриель. Дантон творил Историю, оглядываться по сторонам было недосуг. С небес на землю он упал, прочитав короткую записку. Их друг и сосед, судебный исполнитель при министерстве Жели, живущий на улице Турнон, сообщил ему, что «Габриель чувствует себя хуже некуда…».

Эти пугающие слова звучали в ушах Дантона, когда, предъявив пропуск, он промчался на всем скаку через ворота Сен-Дени и направился к набережным. Вокруг стояла тьма, дождь припустил сильнее. Чем ближе к торговой палате, тем яростнее дурное предчувствие грызет его сердце. Он скатился, а не спешился с лошади и поднял голову. Темно. В окнах их квартиры нет света. Похоже, что все спят. Прыгая через ступеньки, он взлетел к себе. Открыл дверь, и его встретила мертвая тишина. В анфиладе комнат пусто. В ужасе он закричал, стал звать жену. Разбудил, взбудоражил весь дом. Прибежали соседи. Где его жена? Где дети?

Его дети у тещи. А Габриель?! Дантон орет во весь голос. Он хочет знать, где его жена. Все вокруг прячутся. Страшно пробудить гнев всесильного господина этого часа… Наконец кто-то, набравшись мужества, сообщает:

– Она умерла… Три дня тому назад. Ее похоронили сегодня утром.

Дантон не кричит, он ревет как раненый зверь. Этот человек превратился в зверя. Он разучился плакать, как все люди. Ему нужны грозы и бури… Он запирается в спальне, бывшей прибежищем его счастья, падает на холодную постель и наконец-то сотрясается от рыданий. Соседи на цыпочках разбредаются. Один из них бежит к Жели и предупреждает Марка-Антуана о возвращении Дантона. Тот торопится к другу, пытается его утешить. Но Дантон ничего не слышит, он повторяет одно:

– Она умерла без меня… Совсем одна… Я никогда ее не увижу…

Увидеть Габриель! Эта мысль становится навязчивой идеей Дантона, она не отпускает его. Поутру он торопится на кладбище, и за ним волей-неволей следуют Жели и Демулен. Дантон разыскивает могильщиков и приказывает им разрыть могилу.

– Ты с ума сошел! – кричит ему Камиль Демулен. – Ты хочешь надругаться над погребенным телом?

– Нет, я хочу увидеть Габриель. Один только раз! Последний раз!

Ничего нельзя поделать, приходится исполнить его желание. Могильщики раскапывают могилу, открывают гроб. Лицо Габриель уже тронуто тлением, но Дантон, заливаясь слезами, приникает к телу умершей и целует ее без конца. Приходится отрывать его от покойницы, чтобы молодой человек, которого Дантон привел с собой, мог приняться за дело. Это начинающий скульптор, и вот дрожащими руками он начинает снимать маску с уже исказившегося лица молодой женщины.

Наконец Дантон разрешает закрыть гроб, позволяя Габриель пребывать отныне в вечном покое. Камиль Демулен везет его к Шарпантье, где Дантона ждет хоть какое-то утешение: он увидится со своими детьми.

Смерть Габриель словно бы подстегнула красноречие Дантона. В своих яростных диатрибах в Конвенте трибун не знает себе равных. Но возвращение в пустой дом становится для него пыткой. Дантон не выносит одиночества. Друзья, зная это, помогают, как могут, по вечерам приглашают его к себе…

Луиза

Дантон не может смириться со смертью Габриель, он цепляется за друзей и сидит вечером то у одного, то у другого. Нередко он проводит вечера в доме Жели и неожиданно совершенно другими глазами видит его дочь. Как будто в первый раз. Луизе недавно исполнилось шестнадцать, прощаясь с детством, она вдруг обрела удивительную грацию и обаяние. Крошка Луиза стала просто обворожительной: у нее синие невинные глаза, белокурые волосы и свежие розовые щечки. Не прошло и двух недель, как Дантон не без недоумения обнаружил, что влюблен в эту девочку.

Он был человеком крайностей, любовь превратилась в страсть. Страсть жаждала насыщения.

– Я люблю твою дочь, – сказал он Марку-Антуану. – Прошу тебя, отдай мне ее в жены. Я сделаю все, чтобы она была счастлива.

Жели не слишком удивился неожиданному предложению. Дантону тридцать четыре, Луизе шестнадцать, но это зять, которым можно гордиться. Он принимает сватовство, но с единственным условием: если Луиза будет согласна. Он слишком любит свою дочь, он не хочет ни к чему ее принуждать. И Дантон начинает ухаживать за девушкой по всем правилам. Поначалу Луиза встречает его ухаживания с недоумением и даже некоторым страхом. Для нее Дантон – исторический памятник, но она умна и очень скоро понимает, как велика ее власть над ним. И она решает подвергнуть Дантона испытанию, надеясь таким образом избежать брака, который, сказать откровенно, совсем ее не вдохновляет. Условие, которое она ставит, и впрямь очень трудно принять одному из вождей революции.

– Я никогда не выйду замуж по республиканскому обряду, – говорит Дантону Луиза. – Меня вырастили в любви и в почтении к Господу. Если ты хочешь жениться на мне, то нужно найти священника, настоящего, а не расстригу. Он исповедует нас и обвенчает.

Суровое испытание для ненавистника попов и ярого гонителя религии. Дантон готов убежать, хлопнув дверью. Но один взгляд на Луизу…

Она так хороша! Неужели он откажется от счастья из-за каких-то принципов?

– Где я найду тебе священника? – ворчит он, уже признав свое поражение. – Ты же знаешь, они все прячутся.

– Знаю, но я никогда не переставала любить Господа из-за того, что ты со своими друзьями решил, что Его не существует. Если ты согласен поговорить с кюре, я могу дать тебе адрес.

После недолгого колебания, Дантон произносит:

– Давай! Я пойду к нему!

И вот на следующий вечер, когда совсем стемнело, Дантон, стараясь быть незамеченным, сворачивает на узкую улочку в квартале Сен-Жермен-де-Пре и стучится в дверь небольшого скромного домика. Его лихорадит от тревоги. Что, если его соратники, члены Конвента, увидят его?

Дверь открывать не спешат. Наконец появилась сухонькая старушка со свечой в руке. Дантон сказал, что пришел повидать аббата Керавенана. Минуту спустя он оказался лицом к лицу с аббатом. Увидев Дантона, аббат смертельно побледнел. Он узнал своего гостя. Дантон – цареубийца и палач несчастных узников. У священника не было сомнений, что настал его смертный час. Но он едва не умер от изумления, услышав, что его ужасный гость хочет исповедаться, а потом обвенчаться.

Прошло два месяца, Дантон и Луиза обвенчались. И молодая женщина удивилась тому, что полюбила своего неистового мужа. Дантон сходил с ума от счастья, он стал ласковее, теплее. Между ним и его другом Робеспьером продолжалась борьба за влияние. Но Дантон боролся вяло. Он устал от казней, «пресытился человечиной». Ему надоел Париж, телеги с обреченными и вязальщицы, которых так боялась Луиза. Дантон увез молодую жену в Арси-сюр-Об, в старый родительский дом, чтобы подышать, пусть хоть недолго, чистотой и свежестью. Они провели вместе несколько чудесных дней, осматривая купленные недавно Дантоном земли. Но из Парижа пришли тревожные вести. Дантон узнал, что жирондисты арестованы и отправлены на эшафот. Новость его сразила.

– Их судьбу повторим мы все, один за другим, – мрачно произнес он и оказался пророком.

Позже к нему приехали с вестью, что Робеспьер жаждет его крови.

– Передайте Робеспьеру, что я приеду вовремя, чтобы раздавить его и всех его соратников, – гордо ответил Дантон.

И он вернулся в Париж. И понял: за это время многое изменилось, он утратил большое количество единомышленников. Дантон ринулся в бой. Его голос вновь загремел с трибун, но именно его выступлениям и хотел помешать Робеспьер. Он не желал, чтобы Дантон выступал, он слишком хорошо знал власть зажигательных речей соперника. У Дантона был дар воспламенять толпу, и до тех пор, пока он выступает, он опасен. Надо заставить его замолчать.

31 марта в Париже дул сильный ветер, Дантон сидел дома, наслаждаясь обществом своей Луизы, как вдруг кто-то громко забарабанил в дверь.

– Ну вот, за мной пришли, – только и сказал Дантон.

Так оно и было. В один миг квартиру заполонили люди, Дантона связали и увели. Луиза в отчаянии поспешила к Демуленам. Там она узнала, что только что увели и Камиля.

Суд над Дантоном был нелегким делом, у Робеспьера прибавилось седых волос. Лев защищался с присущим ему искусством, и получалось, что процессом руководил он. Слушая его громовые речи, Фукье-Тенвиль терял под ногами почву. И тогда он призвал себе на помощь Комитет общественного спасения, а с Комитетом, как известно, шутки плохи. Дантон и Демулен невиновны? Нет состава преступления? Не беда. Найдем.

В самом скором времени один из узников Люксембургского дворца, где находились и Дантон, и Демулен, написал донос на Люсиль Демулен, обвинив ее в заговоре, имеющем целью освободить мужа и Дантона. Все было кончено. Донос означал гибель. Гибель двух мужчин и невинной молодой женщины.

Дантону стало страшно. Он испугался, что жаждущие крови звери могут растерзать его нежную Луизу. Он решил, что лучше молчать, чем позволить отправить на эшафот и ее. Дантон позволил приговорить себя к казни. А своему торжествующему сопернику пообещал:

– Ты последуешь за мной, Робеспьер! Эшафот ждет тебя!

Страшный день настал. Дрожащая, плачущая Луиза укрылась у родителей. Дантон двигался к месту казни. В толпе, которая окружала зловещую повозку, он внезапно различил одно лицо. Человек в черном, встав на тумбу, неотрывно следил за ним. Он поймал взгляд Дантона, поднял руку, сделал ему знак, и Дантон прикрыл глаза. Человек этот был аббатом Керавенаном, движение его руки было крестным знамением, отпускающим грехи. Священник не захотел оставить без благословения покаявшегося перед ним ночного гостя.

Стоя у эшафота, Дантон думал о Луизе. Окружающие слышали его шепот: «Бедная моя женушка!» Но тут же он взял себя в руки и ободрился: «Будет, Дантон! Не унывай!»

И твердым шагом он поднялся по лестнице. Сверху тому, кто готов проститься с миром, все кажется маленьким. Дантон оглядел притихшую толпу. Потом взглянул на ожидающего палача.

– Ты покажешь им мою голову! Она того стоит! – с гордостью произнес он.

Через несколько секунд палач последовал его совету.

А для Луизы жизнь продолжалась. Мало-помалу жуткие воспоминания рассеялись. Она была молода, ей хотелось жить. Прошло несколько лет, и она вышла замуж за адвоката Клода-Этьена Дюпена, во время Империи он станет префектом и бароном, а во время Реставрации – советником при счетной палате.

Только в 1856 году умерла та, что была вдовой Дантона. Она никогда не говорила об этом трагическом времени своей жизни, но когда при баронессе Дюпен произносили имя трибуна, она бледнела…

Глава 8

Госпожа Тальен, королева модниц

Канцелярия милосердия

Когда весной 1793 года, месяца через три после казни короля Людовика XVI, Конвент издал декрет о тюрьме, за которым в скором времени последуют казни «всех советников Парламента, которые не обнаружили революционного образа мыслей», многие из этих советников почувствовали себя очень скверно, и в особенности новоиспеченный маркиз де Фонтене – простолюдин, купивший маркизат.

Сноб, каких мало найдется на белом свете, господин де Фонтене клял себя последними словами за страсть к орденам и дворянской частичке «де», ради которой он в 1789 году купил себе титул маркиза… Как раз тогда началась революция… Теперь же мало того, что он имел подозрительную должность, он был еще и маркизом. Молодой человек не без горечи подумал, что лучше бы ему оставаться Жан-Жаком Девеном, как раньше, чем отягощать свое честное имя обличительным де Фонтене!

Аристократы и в самом деле чувствовали себя день ото дня все хуже. Конвент, казнив короля, без сомнения, решил поступить точно так же и с теми, кого не без изящества именовал «аристо», и молодой человек не имел на этот счет никаких иллюзий. Со дня на день ему придется разделить трагическую участь знати, если он не унесет подальше ноги от революционной бури.

И в это время он вдруг вспомнил о жене, они давно уже жили раздельно, и дело шло к разводу. Теперь он понимал, что не оценил своей жены по достоинству, что она одна из самых красивых женщин своего времени, и ее красота не оставляла равнодушным никого, кто встречался на ее пути.

Пять лет тому назад он из денежного интереса женился на богатейшей, но от этого не менее обворожительной, Терезии Кабаррюс, дочери мадридского банкира родом из Байонны. Банкир разбогател на службе у Карла III, который присвоил ему титул графа. Жан-Жак Девен, который стал к тому времени маркизом, ухитрился жениться без любви на юной Терезии, уже и тогда поражавшей своей красотой – южной, теплой и чувственной. В юной женщине было все, что могло бы удержать любого распутника, и бесчувствие супруга выглядело своего рода подвигом. Но дело было в том, что «маркиза» неодолимо влекло к низкому разгулу, и как только красавица жена родила ему сына, он вернулся к привычным радостям, предоставив, впрочем, Терезии полную свободу. Она могла делать все, что ей заблагорассудится.

Вкусы жены были не столь низменны, как у супруга, но в удовольствиях она себе отказывать не стала. Она любила любовь, любила мужчин и прекрасно знала воздействие своих чар. Опьяненная безграничной свободой, она открыла длинный список любовных связей, самой громкой из которых была связь со знаменитым красавцем Александром де Ламетом, воевавшим за свободу Америки и недавно избранным депутатом.

Но вот что забавно, именно эта связь и пробудила в супруге недовольство. Он не видел ничего предосудительного в том, что Терезия развлекалась, но завести официального любовника!.. Этого он не мог потерпеть и начал дело о разводе.

С тех пор воды текли и текли вокруг острова Сен-Луи, где жили супруги де Фонтене. (Дело о разводе началось еще в те времена, когда муж и жена жили вместе.) Потом Александр де Ламет уехал за границу, и Терезия стала себя чувствовать очень неуютно, потому что и она ощущала приближающуюся бурю и не знала, каким святым молиться о спасении.

И вот в один из тревожных вечеров на ее пороге появился бывший муж. Она не стала спрашивать, каким ветром его принесло, это и так было понятно. Бывший советник тоже не стал утруждать себя красноречием, а сказал коротко:

– Мы с тобой погибнем, если немедленно не уедем из Парижа!

И добавил:

– Несмотря на присягу, данную революции, несмотря на несметное количество денег, которое проглотили эти тигры, жаждущие крови («тигры, жаждущие крови» было очень модным выражением в те времена, им пользовались представители всех партий, и важно было только знать, с какими тиграми ты имеешь дело: с красными или белыми), дошла очередь и до нас. Нас вот-вот арестуют. Значит, нам нужно бежать из Парижа, а еще лучше – из Франции.

– Говорить о бегстве можно сколько угодно, но куда бежать, мой друг? И на севере, и на востоке идет война. Моего отца арестовали в Испании.

– Да, я знаю, – оскалился Жан-Жак, – вам вовсе не хочется попасть в общество эмигрантов, среди них вы не популярны. Еще бы! Вы оказывали милости почти всем мужчинам, которые разрушили монархию. Вы аплодировали разрушению Бастилии вместе с Мирабо, который был вашим любовником!

– А вы, интересно, чем занимались, дорогой? Так объясните же мне, что вам у меня понадобилось? Вам не нужна моя помощь, чтобы стать эмигрантом из «знати старинного рода»? Тогда отправляйтесь вон и позвольте мне спокойно умереть, раз, по вашим словам, именно такая судьба уготована мне в самое ближайшее время!

– Не сомневайтесь, Терезия! Вас скоро арестуют, потому что ваша прелесть не действует на мужчин революционного трибунала. Вам ведь не удастся соблазнить Фукье-Тенвиля, не так ли? Значит, лучше всего уехать, и должен вам сказать, что нам остался всего один шанс, и этот шанс у вас в руках.

– И какой же это шанс?

– Могу побиться об заклад, что вы прекрасно знаете секретаря суда Коммунны, гражданина Тальена, который когда-то служил секретарем у вашего обожаемого Ламета. И могу еще поклясться, что вам не составит труда получить у него пропуск… скажем, до Бордо. У вас ведь там родственники, не так ли? Точно так же, как в Байонне. А Бордо вполне подходящий порт, чтобы уплыть в Америку!

Терезия не спешила с ответом. Она размышляла, взвешивая слова супруга, определяя, насколько они в самом деле толковы. Из глубин ее памяти всплыло забытое воспоминание. Лицо молодого человека.

Она вспомнила чудесный летний день 1790 года. Вместе со своим возлюбленным Александром она гуляла в парке особняка красавца депутата. Вокруг цвели алые розы, именно алые розы ее всегда восхищали. И неизменно любезный Ламет позвал своего секретаря и попросил нарезать букет роз, раз они ей так нравятся.

Теперь Терезия отчетливо вспомнила секретаря: высокий, красивый, хорошо сложенный молодой человек с лицом, может быть, несколько вульгарным, но зато с шапкой кудрявых светлых волос, которые казались ореолом. Юный Тальен нарезал роз и преподнес их возлюбленной хозяина, глядя на нее с нескрываемым восторгом. Одна из роз упала из рук Терезии, он поспешил поднять ее, но попросил о милости – разрешении сохранить эту розу у себя.

Молодая женщина улыбнулась обходительности молодого человека, но ее благосклонность вывела из себя Ламета, и через час он распростился с дерзким юношей, который на его глазах посмел ухаживать за его возлюбленной…

– Ну, так что? – настойчиво поинтересовался Фонтене. – Что вы на этот счет думаете?

– Думаю, что вы правы, – с легкой улыбкой отозвалась Терезия. – Я, пожалуй, нанесу визит гражданину Тальену.

Через несколько дней, 5 марта, супруги де Фонтене с маленьким сыном и двумя слугами сели в карету и отправились в сторону Бордо. Их пропуск был в полном порядке, и выписан он был на имя Жан-Жака Девена, путешествующего по семейным делам. Во время путешествия между супругами царило полное согласие, но как только они приехали в Бордо, Терезия попрощалась со своим супругом.

– Теперь вы вне опасности, – сказала она, – и мы с вами расстаемся.

– А разве вы не хотите сопровождать меня и дальше? – поинтересовался он.

– Ни за что на свете! – живо отозвалась она. – И скажу вам больше! Я надеюсь никогда больше вас не видеть в нашем скверном мире!

– Как пожелаете, мадам. Охотно исполню ваше желание и со своей стороны пожелаю вам счастья.

И они разошлись в разные стороны. Жан-Жак спокойно купил себе билет в Америку, а Терезия радостно отправилась к бордолезской родне. Здесь у нее жили два брата, а главное – дядя, Бартелеми Галабер, который в двенадцать лет был ее первой любовью и который даже помышлял о женитьбе на ней, к ужасу всей родни.

Прошел еще месяц, и 23 апреля супруги де Фонтене были разведены. Терезия перестала быть маркизой де Фонтене, вновь став Кабаррюс, что было для нее очень важно. А еще очень важным было то, что ей исполнилось всего двадцать лет и она очень любила жизнь.

Первые месяцы в Бордо были чудесными. Терезию совсем не интересовала политика, зато очень интересовали молодые люди, а их в Бордо было немало. Разведенная красавица продолжила любовные приключения, и прошел даже злобный слух, что она находилась в любовной связи со своим братом…

Увы! Этими несколькими месяцами и ограничилась бордолезская dolce vita[5].

После расправы с жирондистами в Париже Конвент решил отправить в столицу жирондистов представителя, но не для того, чтобы известить город о казни, а для того, чтобы с той же суровостью очистить его от врагов. В багаже делегата Конвента лежала гильотина, а сам делегат носил фамилию Тальен и был тем самым кавалером с алой розой.

Алый цвет был ему по душе, без всякого сомнения. В Париже он уже приобрел репутацию кровопийцы и был уверен, что поддержит и сохранит ее в провинции. Он собирался распространить террор на берега Жиронды и арестовать всех «благоденствующих».

Одной из первых была отправлена в тюрьму подруга Терезии госпожа де Бойе-Фонфред. Бывшая жена Жан-Жака Девена пришла в ужас от того, что сейчас начнут преследовать ее друзей… И не друзей тоже. Потому что, какие бы ни были у Терезии недостатки, она была женщиной удивительной доброты и потрясающего мужества. С присущей ей беспечностью она отправилась выручать подругу. И оглянуться не успела, как оказалась в той же тюрьме. Мало того, ее красота вызвала у охранников весьма определенные желания. Они готовы были посягнуть на нее. Но женщина отчаянно защищалась и была отправлена в зловещий форт А, в карцер, в сырую камеру с крысами. Но это не сломило ее мужества.

Она беспрестанно твердила одну и ту же фразу:

– Я друг гражданина Тальена! Я хочу его видеть! Как вы смеете медлить и не посылать за ним?

Она так кричала, что комендант тюрьмы в конце концов обеспокоился и отправился к Тальену, чтобы рассказать ему о сумасшедшей, которая без конца требует с ним свидания.

Едва услышав имя сумасшедшей, Тальен, который в это время ужинал, буквально подскочил.

– Как? Как ты сказал?

– Гражданка Кабаррюс, в прошлом маркиза де Фонтене.

– И вы ее посадили в карцер?!

Комендант согнулся под дуновением ветра опалы, а Тальен, надев форменную шляпу с плюмажем, ринулся через три ступеньки вниз, приказал незамедлительно везти себя в форт А, где и в самом деле нашел в грязной камере с крысами ту, о которой не переставал мечтать.

Тальен выказал гнев, который для всех должен был послужить назиданием, Терезия вышла на свободу, а комендант занял ее место в камере. После чего проконсул-революционер торжественно препроводил бывшую маркизу де Фонтене в свои личные апартаменты. В тот же вечер кавалер с алой розой оказался в раю, исполнив все свои мечты, так как Терезия в благодарность за освобождение сочла своим долгом стать его любовницей.

Тальен думал, что Терезия сразу же переселится к нему и они будут открыто жить вместе, но его ждало разочарование. У Терезии на этот счет было иное мнение, она считала, что до переселения ей нужно сделать кое-какие шаги. Например, она собиралась публично присягнуть революционным идеалам, чтобы ни у кого не возникало сомнений в ее правоверности, и 10 декабря на празднике, посвященном взятию Тулона безвестным Бонапартом, она произнесла великолепную речь об образовании.

Ей искренне рукоплескали, и когда Тальен, обезумев от гордости и счастья, стал убеждать ее разделить с ним не только постель, но и дом, она указала ему на гильотину, которая стала «украшением» города Бордо, и сказала:

– Я перееду к вам тогда, когда эта машина смерти исчезнет.

Терезия, соглашаясь разделить жизнь с Тальеном, заботилась не только о собственной безопасности, она желала безопасности и всем остальным и, зная о своем влиянии на проконсула, надеялась выпустить на свободу немало жертв.

Божья матерь термидора

Условие, поставленное возлюбленной относительно гильотины, установленной в Бордо, повергло проконсула в бездну отчаяния. Он оказался перед неразрешимым противоречием: с одной стороны – преданность революции, с другой – любовь к Терезии. Не без опаски он попытался защитить свой авторитет проконсула.

– Клянусь тебе, я далек от жестокости и охотно бы тебя порадовал, но полетит моя собственная голова, если только я обнаружу желание пренебречь своим долгом.

– Я поняла, ты боишься! И при этом считаешь себя правителем города!

– Да нет, я не боюсь… Во всяком случае, не настолько, как ты себе вообразила. Ради тебя я готов бросить вызов не только Робеспьеру, но и всему революционному трибуналу!

– Ну так докажи мне это, – безжалостно потребовала молодая женщина.

И твердо добавила:

– Для начала освободи мою подругу госпожу де Лааж с семьей, она жаждет уехать в Америку.

Скрепя сердце Тальен повиновался, и Терезия великодушно согласилась публично увенчать его страсть, с большой пышностью переселившись в дом своего любовника. А затем она делала все возможное, чтобы вырвать как можно больше жертв из пасти своего личного врага – гильотины. Ее салон в самом скором времени стал своеобразной «канцелярией милосердия», потому что сердце молодой женщины не выносило чужих страданий. И несчастный Тальен миловал и миловал, стараясь позабыть в объятиях любовницы те тучи, которые сгущал свирепеющий Париж на его личном горизонте.

Терезия не думала ни о каких грядущих грозах и с радостным удовлетворением говорила:

– Вот уже почти год я ложусь спать, зная, что спасла чью-то жизнь.

Тальен между тем понимал, что Терезия не любит его всерьез. Но он сам был так безумно в нее влюблен, что ему было достаточно, что эта прелестная женщина принадлежит ему целиком и полностью. Она его и только его, и это было очень важно для Тальена, и, как другие дарят любовницам цветы и драгоценности, он дарил ей спасенные от гильотины головы.

К тому же он был вовсе не глуп и вскоре сообразил, что снисходительность, столь для него неожиданная, имеет свои немалые выгоды, потому что бордолезская знать и крупная буржуазия умеет быть благодарной. Чета жила в несказанной роскоши, и никто против этого не возражал.

Почти никто. В Бордо, во всяком случае. А вот в Париж дождем сыпались доносы с сообщениями о недопустимой снисходительности гражданина Тальена, а главное, о «куртизанке, которая сумела отвратить от своего долга вернейшего слугу революции».

Тогда кое-кто из членов Конвента, дружески настроенных по отношению к молодому человеку, дал ему потихонечку знать, что ему, возможно, стоит самому приехать в Париж и твердой рукой отмести все наветы. Робеспьер на самом деле не так уж обеспечен надежными тылами, он не посмеет действовать против него напрямую, поэтому Тальен, приложив некоторую долю ловкости и дипломатии, сможет заставить его забыть свои «промахи» и снова оказаться в седле.

Тальен уехал, горько сожалея о том, что был вынужден оставить драгоценную Терезию. Он доверил ее своему помощнику по фамилии Изабо, ограниченному и тупому. Терезия поспешила обезопасить помощника единственным, но вполне радикальным средством, каким она владела безупречно, чтобы он не возобновил затихшую было палаческую деятельность. И бордолезцы продолжали спать более или менее спокойно.

Между тем в Париже Тальену приходилось несладко. Робеспьер пристально следил за ним, одновременно приказав собирать сведения о его поведении в Бордо. Мало-помалу несчастным проконсулом начал овладевать страх, он испугался, что ему никогда уже Бордо не увидеть. Он едва не заболел от ярости и отчаяния, но как пренебречь распоряжениями Непримиримого, не рискуя головой?

Терезии, в свою очередь, тоже не случилось навсегда остаться в Бордо. В жерминале вышел закон, обязывающий «всех так называемых аристократов покинуть порты и пограничные города», и она была вынуждена вернуться в Париж, вновь поселиться в особняке де Фонтене и опять, как и раньше, выступала в качестве подозреваемой.

Она опять увиделась с Тальеном, но новый Тальен был настолько перепуганным, что вызвал у нее лишь гримасу отвращения. Разве этот человек заставлял трепетать Бордо? Разве он распоряжался жизнью и смертью? Теперь это был задерганный человечек, живущий в ожидании, что с минуты на минуту на него обрушится тяжелая рука Робеспьера и отправит его к палачу…

Но Тальен напрасно так мучился и страшился. Гневался Робеспьер не столько на него, сколько на Терезию. На его суровый и неподкупный взгляд, она олицетворяла порок и разврат старого режима. Именно на нее он хотел обрушить удар. И он его обрушил.

22 мая 1794 года Робеспьер подписал следующий приказ: «Комитет общественного спасения берет под арест женщину, именуемую Кабаррюс, дочь испанского банкира и жену некоего Фонтене, бывшего советника Парижского парламента. Ей надлежит отправиться в тюрьму, все ее бумаги должны быть опечатаны. Молодой человек, который живет с ней, и все, кто окажутся в ее доме, тоже должны быть арестованы…»

Что касается молодого человека, то дело было в том, что Терезия привезла с собой из Бордо очаровательнейшего юношу лет пятнадцати по имени Жан Гери, он оказывал ей пособничество в некоторых финансовых операциях и… конечно же, более интимные услуги.

Арестованную Терезию препроводили в тюрьму Ла Форс, и там тюремщики при обыске заставили ее раздеться донага, желая убедиться, соответствует ли ее слава истине. Терезия перенесла осмотр с полнейшим безразличием, она готова была показать мужланам, что действительно хороша так, как о ней говорят.

В тюрьме она подружилась с очаровательной креолкой и очень хотела ее утешить, вселяя в нее свое неиссякаемое мужество. Но это ей не слишком удавалось, бедная Роза Жозеф де Богарне только что потеряла мужа на эшафоте и теперь жила в непрестанном страхе.

Арест обожаемой Терезии стряхнул апатию с запуганного Тальена, он наконец-то понял, что от Робеспьера ничего хорошего, кроме смертного приговора, не дождешься. Говоря откровенно, отчет о его пребывании в Бордо был ужасающим. Тем не менее Тальен, действуя довольно ловко, сумел добиться поста президента Конвента, и Робеспьер не мешал ему, очевидно полагая, что чем выше окажется его положение, тем больнее будет ему падать.

Мужчины вступили в непримиримую борьбу, и она становилась все жестче. Изнуренный Робеспьер не собирался продолжать ее долго. Он уже все приготовил, чтобы разыграть очередное театральное действо. И, может быть, даже помиловать Терезию после приговора.

Терезия по-прежнему находилась в тюрьме и теряла последнее терпение. Все ее надежды были на Тальена, но ничего не происходило. 7 термидора она отправила ему следующую записку:

«Только что вышел из камеры полицейский администратор, завтра я предстану перед трибуналом, то есть поднимусь на эшафот. Все это мало похоже на сон, который я видела этой ночью: Робеспьера больше нет и двери всех тюрем открыты. Но из-за вашей неслыханной трусости во Франции вскоре не останется никого, кто мог бы сделать мой сон реальностью…»

Записка вдохнула в Тальена жизнь, он обрел мужество, которого ему так недоставало. Последствия нам известны: 9 термидора Робеспьер пал, сраженный коалицией, возглавленной Тальеном. Тальен опередил Робеспьера, его люди получили голову Неподкупного на несколько секунд раньше, чем Неподкупный мог бы получить голову Тальена. Пистолетный выстрел жандарма Мерда, раздробивший челюсть Робеспьера, довершил дело[6]. Хотя, что касается Тальена, вполне возможно, он боялся гораздо больше собственной гибели, чем гибели своей дорогой Терезии…

Как бы там ни было, но на следующий день Терезия вышла из тюрьмы, и ее встретила восторженная толпа. Ее благородная роль в Бордо была хорошо известна, так же как и ее влияние на героя дня Тальена. Когда она покинула тюрьму, парижане устроили ей триумфальную встречу и окрестили именем, которое могло родиться только в устах народа. Отныне Терезия будет именоваться Божьей Матерью термидора! Из жертвы, обреченной на эшафот, она буквально на следующий день стала властительницей Парижа.

Но ей предстояло выйти замуж за Тальена. По правде говоря, она прекрасно обошлась бы без этого брака, Тальен ей нравился все меньше и меньше, но народ бы ее не понял. Она должна была отдать свою руку спасителю. Легенды накладывают обязательства…

Замужество состоялось, но без шумихи и пышности, скромное, почти что тайное. После оформления брака супруги поселились на аллее Вёв (в конце современной улицы Монтень) в доме, который носил название «Хижина», и эта хижина станет самой роскошной в истории.

Одно празднество в этой хижине сменялось другим. Госпожа Тальен всему задавала тон, от нее зависела погода в этом доме. Она с подругами, среди которых были Роза де Богарне, Фортюнэ Амлен и Жюльет Рекамье, принялись возрождать простоту греков и стали одеваться в прозрачные туники с большими декольте, которые практически не скрывали женские прелести.

Но увы! В то время как звезда жены ярко сияла на небесах веселящегося Парижа, звезда мужа клонилась все ближе к закату. Тальен превратился в неудобного для всех ревнивца. Терезия родила ему дочку и все чаще приходила к выводу, что он ей мешает. Особенно теперь, когда она поймала в свои сети короля этого мгновенья, экс-виконта Поля де Барраса, которого называли «король Парижа и пороков».

Баррас любил роскошь, обладал обаянием и был абсолютно аморален. Глава директории, а значит, наделенный всемогущей властью человек, он отправил Тальена на долгий срок в Бретань, чтобы публично жить с его прекрасной супругой.

Терезия, став такой же всемогущей благодаря новому любовнику, не уставала расточать всевозможные благодеяния направо и налево. В один прекрасный вечер Баррас привел к ней в «Хижину» маленького корсиканца в чине генерала, худого, как ободранная кошка. Мундир на нем был до того потрепанный, что сердце Терезии преисполнилось жалости: бедный мальчик, ему не на что справить себе приличные штаны!

Она поспешила отправить ему рулон драпа, чтобы коротышка-генерал сшил себе новый мундир. Генерал так и сделал.

Но в день, когда, гордый новым мундиром, он приехал к своей благодетельнице, чтобы поблагодарить ее, обрадованная Терезия, едва увидев его, закричала издалека:

– Как я рада, мой друг, что теперь вы в новых штанах!

Маленький генерал всегда был бледен, но тут он просто позеленел. Он молча поклонился хозяйке, но дружбе, которая граничила с влюбленностью, тут же наступил конец. Никогда он не простит Терезии ее лихого оклика, и только Бог знает, умели ли в семье Бонапарт забывать обиды.

Терезии и в голову не пришло, что она могла чем-то обидеть корсиканца, она продолжала о нем заботиться и сосватала ему свою подругу Мари-Жозеф Розу де Богарне[7], думая, что таким образом окончательно и навсегда завоюет любовь Барраса, который никак не мог порвать с прелестной креолкой. Баррас тоже приветствовал брак корсиканца. С одной стороны, он избавлялся от любовницы, которая ему поднадоела, с другой – молодой Бонапарт, как он считал, будет чувствовать себя ему обязанным до конца своих дней. Но ошибались и Баррас, и Терезия.

Терезия была просто женщиной, и Баррас очень скоро в этом убедился. На ее горизонте появился другой мужчина, банкир Уврар, баснословно разбогатевший на бесстыжей спекуляции табаком. И звезда Барраса побледнела и закатилась перед этим Крезом, а новоявленный Крез торжественно поселил Терезию в великолепнейшем особняке Шаналей в Сен-Жерменском предместье, особняке настолько богатом, что полтора века спустя он прельстит взор греческого судовладельца Ниарахоса.

Неизменно щедрая Терезия отблагодарила Уврара, подарив ему четырех детей. Она давным-давно развелась с Тальеном, и он в безнадежном отчаянии сошел со сцены, прозябал и в конце концов умер в жалкой безвестности, но все-таки присутствовал на свадьбе своей дочери с графом де Нарбоном, где в последний раз смог увидеть свою прекрасную супругу.

Может быть, Терезия и вышла бы в конце концов за Уврара замуж, если бы не появился еще один весьма достойный претендент на ее руку: граф де Караман, старший сын принца де Шиме, положил свое сердце к ногам этой обольстительной женщины.

На этот раз она не колебалась. Красота Терезии несколько отяжелела, и она стала мечтать о спокойной жизни и респектабельности. Она вспомнила, что когда-то была маркизой де Фонтене и считала, что нет ничего лучше, чем стать принцессой.

9 августа 1805 года Терезия «де» Кабаррюс вышла замуж за графа де Карамана. Но, охваченная внезапной щепетильностью, не пожелала обнародовать свой брак до тех пор, пока папа не признает его законность и она не обвенчается в церкви. Папа дал свое разрешение благодаря посредничеству кардинала Дю Белле.

Однако благословение папы ничуть не умерило гнев семейства де Шиме, супруги пришли в ярость, узнав, что их сын женится на скандально известной госпоже Тальен. Однако судьбе было угодно, чтобы с пути Терезии были сметены все препятствия: через несколько дней после свадьбы принц де Шиме умер, дав возможность сыну спокойно наслаждаться своим счастьем, а Тереза, как и мечтала, стала принцессой.

Терезия в полном восторге страстно возжелала появиться при дворе своего старого друга Бонапарта, который тем временем стал императором Наполеоном I. Она написала ему письмо, дабы получить приглашение. Но увы! Бесштанный коротышка ничего не забыл и теперь сам заботился в первую очередь о респектабельности. Терезия получила от него следующее письмо:

«Я не отрицаю, что Вы очаровательны, но подумайте сами, о чем Вы просите? Надеюсь, Вы не забыли, что у Вас было два или три мужа, и от кого только вы не имеете детей. Благополучно забывают первую ошибку, пеняют за вторую и порой прощают, но когда они следуют одна за другой… Так что посудите сами! Что бы Вы делали на моем месте? А я призван возрождать благоприличия…»

Будучи в Берлине, Наполеон узнал, что Жозефина, воспользовавшись его отсутствием, тайком приняла у себя старинную приятельницу, и страшно рассердился.

«Я тебе запрещаю видеться с мадам Тальен под каким бы то ни было предлогом, – написал он. – Я не приму никаких извинений, и если ты дорожишь моим уважением и хочешь мне нравиться, никогда не нарушай моих приказов! Жалкое ничтожество женился на ней, взяв в придачу восемь незаконнорожденных. (Небольшое преувеличение южанина – детей было всего только шесть.) Теперь я презираю ее больше, чем раньше. Она была славной девицей, но стала женщиной, которая внушает отвращение…»

Мнение все-таки несколько предвзятое.

Не столь злопамятная, как император, Терезия искренне оплакала свою неудачу и затворилась в своем поместье Шиме. Там она и умерла 15 января 1835 года, тучная, всеми забытая, в долгах…

Глава 9

Виктуар де Ла Вильируэ, адвокатесса из любви

Учитель

В 1799 году не было больших любительниц сплетен на улице Де Роган, чем гражданка Корпе, владелица дома с меблированными квартирами и провокационным названием «Восточный дом», и гражданка Демулен, штопальщица. С раннего утра в любую погоду они с метлами в руках под предлогом наведения чистоты перед порогом своих домов на самом деле перемывали всем косточки.

В это утро, а было 14 января, пришел мороз, и снег валил всю ночь, что добавило трудов нашим хозяйкам, но они, не обращая внимания на погоду, ничуть не укоротили утренний обмен новостями. Языки работали как трещотки, когда мужчина лет сорока пяти, седой, худой, одетый в скромное коричневое пальто, прошел мимо них, втянув голову в плечи и держа руки в карманах. Поравнявшись с дамами, он снял шляпу, вежливо поздоровался и исчез в коридоре Восточного дома.

– Гражданин Генье точен как часы, – заметила вдова Демулен. – В жизни не видала человека обязательнее! Надо думать, его ученик очень любит учиться.

На предположение собеседницы гражданка Корпе отозвалась громким смехом и не слишком благовоспитанным подмигиванием, после чего выразила мнение, что ученик тут что-то вроде алиби, а интересует гражданина Генье в первую очередь его мамочка.

– Посудите сами, – продолжала она. – Человек ходит к нам каждый день, даже по воскресеньям, не важно: дождь, ветер или снег, как сегодня, – и сидит по целым дням, отправляясь домой только вечером. Я вас спрашиваю: вы много видели таких учителей?

– Я их вообще не видела. Вот если б он и на ночь оставался, было бы подозрительно. А так, может, мальчугану ученье не дается?

– Да я пари держать готова, что он даст урок – и свободен! И скажу прямо, господин этот повыше будет, чем школьный учитель. Да я, собственно, ничего против не имею. Гражданка Вильируэ очень даже славная, нос не задирает, всегда улыбается, даже когда у них и есть-то нечего… Вот только очень мне любопытно: чем она платит гражданину Генье?

– А какая тебе, собственно, разница, чем занимается гражданин Генье, уроки дает или с мамочкой амурничает?

– Для меня это вопрос принципиальный, – величественно отозвалась гражданка Корпе. – Я люблю все знать. И моя обязанность – интересоваться моими жильцами.

С этими словами она вновь взялась за метлу, да так энергично, что взметнула вокруг себя облако снега. И если бы эта достойная гражданка проследовала в квартиру ученика вслед за интересующим ее гостем, то ее ожидал бы полный триумф. Именно в эту секунду гражданин Генье нежно обнимал темноволосую хрупкую женщину, живую и милую, а она, не скупясь, отвечала на его поцелуи. Называл ее учитель без церемоний Виктуар. А юный ученик с царственным именем Шарлемань наблюдал за ними с улыбкой, говорящей, что находит такую встречу совершенно естественной.

Так оно и было, потому что гражданин Генье и его мать были мужем и женой. На самом деле их звали граф и графиня Муссан де Ла Вильируэ, принадлежали они к родовитой бретонской знати, а Шарлемань был их сыном. Супружеская пара была очень любящей и дружной. Трудно было найти привязанность более верную и нежную, их любовь не боялась испытаний. Виктуар и представить себе не могла, что было такое время, когда она не любила своего мужа. Даже в раннем девичестве, когда она была еще Виктуар де Ламбийи, она уже была в него влюблена.

Так с чего бы им разыгрывать комедию с учителем, дающим уроки? Почему не жить просто-напросто всем вместе? Наверняка на это были серьезные причины. И они действительно были. Причиной был страшный закон месяца фрюктидора, гласящий о том, что каждый вернувшийся во Францию эмигрант, пойманный на родине, подлежит смертной казни. Граф де Ла Вильируэ, эмигрировавший в 1792 году, чтобы присоединиться к армии принцев, как раз подпадал под этот закон.

Конечно, он мог бы остаться на острове Джерси, где укрылся после того, как армия распалась, но он любил свою жену, любил детей – у Шарлеманя была еще маленькая сестричка – и не смог больше выносить одиночества и тревоги. После его отъезда Виктуар отправили в тюрьму в Ламбале. По счастью, она довольно скоро ее покинула, но граф простить себе не мог, что оставил ее одну, следуя тому, что считал своим долгом. Рискуя жизнью, он тайно вернулся во Францию, устроился сначала в Нантуйе, неподалеку от Мо, в то время как Виктуар из Ламбаля поехала прямо в Париж. В их родном городе их слишком хорошо знали и на графа могли сразу же донести. Париж им казался куда более надежным убежищем.

Приехав в столицу, Виктуар, женщина по натуре бесстрашная и энергичная, привыкшая уже сражаться с превратностями судьбы, поспешила найти кров для своего мужа. Как-никак Нантуйе находился слишком уж далеко.

Убежище для мужа она нашла у госпожи Арто, своей близкой подруги, жившей в доме номер 6 по улице Пупе (часть современного бульвара Сен-Мишель). Улица Пупе находилась далековато от улицы Де Роган, где жила она сама, поэтому Виктуар пришлось выдумать историю с учителем, который приходит каждый день давать уроки ее сыну. Наконец-то она была счастлива, не важно, какие подозрения возникали у хозяйки, ее любимый муж был рядом, а все остальное не имело значения…

К несчастью, день 14 января оказался еще более мрачным, чем предвещало пасмурное небо. Только семья уселась за стол, в дверь яростно постучали. Служанка Готон открыла дверь и в испуге отшатнулась: на пороге стоял офицер полиции и еще четверо мужчин, они требовали ее хозяйку.

Оттолкнув испуганную служанку, полицейские вошли в комнату. Мнимый учитель, ставший еще более бледным, чем служанка Готон, поднялся со своего места.

– Ты гражданин Генье? Покажи-ка свой охранный лист!

Стараясь не выдать тревоги, Ла Вильируэ достал бумагу, но она была так не похожа на настоящую, что офицер только презрительно ухмыльнулся. И тут же решил отправить всю компанию под арест, а его товарищи в это время устроят в квартире обыск.

Виктуар возмутилась. Что они такого сделали? В чем их обвиняют? Полицейский снизошел сообщить, что они получили из Ламбаля письмо на ее счет и на счет гражданина Генье, который может оказаться вовсе не гражданином Генье.

– А кем же?

– Твоим мужем, гражданка! Отправляйтесь! Не вынуждайте меня применять силу!

Молодая женщина не стала спорить. Приходилось подчиняться обстоятельствам. Но, надевая пальто, она успела шепнуть мужу: «Отрицай все!» Он ответил, молча опустив веки, и предложил ей руку, чтобы помочь спуститься по лестнице. Дети остались на Готон.

Виктуар с тяжелым сердцем покидала свое скромное пристанище, где прожила не один счастливый день.

В тюрьме мужество едва не покинуло ее. Во-первых, ее разлучили с мужем, во-вторых, она оказалась в ужасной камере вместе с публичными девками, воровками и всякой подлой нечистью, какой в Париже было предостаточно. Она провела бессонную ночь, тревожась больше за мужа, чем за себя. Она знала, что он слабее ее, что совсем не умеет притворяться, и поэтому за него боялась…

Трибунал

Поутру, когда Виктуар увидела перед собой полицейского, который ее арестовал, она вновь обрела мужество. Начался допрос.

– Где твой муж?

– Откуда мне знать? Вот уже семь лет, как я его не видела. Семь лет – долгий срок.

– Поговорим о гражданине Генье. Сколько времени вы знакомы?

– Год.

– Как ты с ним познакомилась?

– Случайно. Бывает, что людей сводит случай, и это не редкость. Он попросил разрешения навещать меня. И я ему разрешила.

– Где он живет?

– Не знаю.

– Как это может быть? Ваше неведение неестественно!

– Напротив, что может быть естественнее! Мужчины навещают женщин, а не женщины ходят к мужчинам в гости.

Долгие часы продолжался допрос, безжалостный, дотошный. Виктуар защищалась, не сдавая ни пяди. Наконец ее вновь отправили в тюрьму, и, когда вели по коридору между решетками камер, в одной из них она заметила мужа, его тоже привели, «прожарив» на допросе. Постаравшись не обнаруживать своих чувств, Виктуар приостановилась и дружески его поприветствовала, когда он подошел к решетке. А он сказал жене, что не стоит больше лгать, он признался во всем. И прибавил, что предпочитает умереть, но никогда больше не расстанется с женой… Услышав это, Виктуар, мужественная, отважная Виктуар, лишилась чувств посреди тюремного коридора.

После сделанного мужем признания не было смысла разлучать супругов, и их поместили у тюремщика, гражданина Сен-Дени, где они должны были ждать суда. Виктуар всеми силами старалась быть полезной. Ее любезность и неизменно хорошее настроение очень быстро расположили к ней тюремщика и его жену, и они хорошо относились к узникам, живущим у них в комнатке. Но прошел месяц, и вновь разлука. Виктуар отпустили на свободу, она и в самом деле никуда не уезжала, а ее мужа, который подпадал под закон о вернувшихся эмигрантах, препроводили в аббатство, чтобы он там ждал, когда наступит время предстать перед судьями.

Предстоящий суд страшил Виктуар. Ни один адвокат не казался ей заслуживающим доверия. Она записала адреса самых знаменитых из них – Шаво-Лагарда и Котеля, но не могла выбрать, кому же из них доверить защиту мужа. Любовь к нему продиктовала ей решение: она сама будет его защищать!

Виктуар бегом побежала в тюрьму, чтобы поделиться с мужем пришедшей ей в голову мыслью. Она очень боялась, что он не согласится. Но он нежно обнял ее и поцеловал.

– Вас я предпочитаю всем адвокатам, – сказал он ей. – Если у вас есть отвага встать на мою защиту, я спасен. Но разрешат ли вам?

– Судить вас будет военный трибунал, нужно получить разрешение офицера, докладчика комиссии. Я постараюсь это сделать.

Докладчиком был некий капитан Вивено, он взглянул на невысокую женщину, не скрывая пренебрежения. Она просила о том, чего еще никогда не случалось в его практике.

– Но моя просьба не противоречит закону! – настаивала Виктуар. – Я всегда делала для мужа все, что подсказывали мне любовь и долг. Сегодня его обвиняют, и я его защищаю. Это же так просто!

Вивено не нашел, что ей ответить. Также не нашел ответа и генерал Католь, который должен был возглавлять трибунал и к которому Виктуар отправилась после Вивено. Так или иначе, но разрешение она получила.

Виктуар принялась готовиться к защите, словно была дипломированным адвокатом. Готовилась с тщанием, ходила на суды в Шатле, чтобы освоиться с процедурой суда и узнать все правила. Порой она впадала в отчаяние: три вернувшихся эмигранта уже были расстреляны на плацу Гренель. Она даже заболела от огорчения, но продолжала работать с еще большим усердием.

Рассвет 23 марта застал ее изможденной, с температурой, но полной отчаянной решимости. Ее подруга госпожа Арто привезла в Шатле Виктуар с покрасневшими глазами, бледную, как мел или как ее белое платье с широкими рукавами. Когда она проходила сквозь толпу, люди смотрели на нее с удивлением, а потом и с симпатией – такая маленькая, а такая храбрая! – ей сочувствовали.

Вошли судьи, и в зале сразу воцарилась тишина. Судей было семь, с суровыми лицами, в торжественном облачении, от них трудно было ждать хорошего.

Увидев мужа в окружении жандармов, Виктуар ему улыбнулась, стараясь поделиться мужеством и верой в победу. Никогда еще в ее взгляде не сияло столько любви. Она едва расслышала вопрос, обращенный к обвиняемому:

– Кто твой официальный защитник?

– Моя жена.

Генерал Католь повернулся к молодой женщине.

– Вам есть что сказать?

– Да.

Виктуар встала, на секунду прикрыла глаза, стараясь сосредоточиться, и твердым голосом начала:

– Граждане судьи!

Виктуар говорила сорок минут, озарив свою защитительную речь той любовью, которая билась в ее сердце. Она ничего не видела, ничего не слышала, она даже не сознавала, что произносит речь. Ей казалось, что кто-то говорит вместо нее. На секунду она подняла глаза, и взгляд ее встретился со взглядом президента. Радость охватила Виктуар. Две слезы скатились по щекам генерала Католя и растаяли в его пышных усах. И тогда она со страстью произнесла заключительную часть своей защитительной речи:

– Вы все отцы, вы все мужья! Никто из вас не остался глух к голосу природы! И вы не захотите, чтобы без всякой пользы для нашей Родины одна из прочнейших семей была разрушена, нежнейшая привязанность разорвана, дети оставлены сиротами. Вы справедливы. Вы не захотите смерти невинной жертвы. Вы знаете, что у горя тоже есть права, и они столь же священны, как права добродетели! И если вы позволили мне защищать моего мужа, то потому что он имеет право на жизнь…

Тяжелая тишина повисла в зале после последних слов Виктуар. Ее ноги подкосились, и она села, нашла руку Мари Арто и крепко ее сжала. На обвиняемого Виктуар взглянуть не решилась. Судьи между тем встали со своих мест. Они удалились на совещание.

Какими же долгими показались защитнице полчаса, отведенные для совещания! Виктуар прожила целую жизнь, переходя от надежды к отчаянию. Сумела ли она выразить то, что хотела? Убедительна ли была ее речь? Не слишком ли она… Не мало ли…

Она едва не лишилась чувств, когда судьи вернулись в зал, но внезапно кто-то шепнул ей на ухо: «Он оправдан…» Она обернулась, обезумев от радости, и встретила улыбку секретаря: это он успел ее предупредить. И в тот же миг зал взорвался громом оваций – президент объявил оправдательный приговор.

А дальше… Словно вихрь подхватил Виктуар, ее передавали с рук на руки, тащили, душили в объятиях. Сто раз ей казалось, что вот-вот задушат. Но она была счастлива. Немыслимо. Невероятно. Она одержала победу в труднейшем из сражений, и никогда еще она так не гордилась своим именем.

Толпа парижан провожала супругов до квартиры мадам Арто, где их ждали с ужином. А они думали только об одном: наконец-то они открыто могут жить своей семьей!


На несколько дней Виктуар стала идолом Парижа. Торговки «чрева Парижа» явились к ней с цветами, желая расцеловать. От директории поступило поздравление. Генерал Бонапарт пригласил супругов на обед. Виктуар чествовали, ей выражали симпатии, но для нее дороже всего было ее спокойное семейное счастье.

Спустя несколько дней супруги отправились в Ламбаль. Там 12 июля 1813 года Виктуар умерла. Ей было 46 лет. Муж пережил ее на тридцать два года и во время Реставрации получил крест Святого Людовика за верную службу королевскому дому – да, безусловно, за это, – но еще и «в память его достойной супруги, чьей энергии и мужеству он обязан жизнью и свободой». Первый и единственный раз этим крестом была увенчана супружеская любовь.

Глава 10

Любовь мадам Ролан

Благородная римлянка…

1 июня 1793 года. Париж во власти очередного приступа сумасшедшей горячки, которые то и дело повторялись после взятия Бастилии. Сейчас открыта охота на жирондистов. На тех самых жирондистов, которых народ вчера еще боготворил и чье уничтожение было самой большой ошибкой… Если бы… Если бы уничтожение и разрушение не было таким увлекательным занятием. И всегда будут находиться те, за кем можно охотиться, гнать, преследовать и уничтожать, если можно нагреть на этом руки. Вооруженные банды из самых низов предместий и узких закоулков Ситэ носятся по столице. Эхо грозного «Са ира!»[8] плывет в раскаленном воздухе и гремит в кабаках, где «охотники за жирондой» подогревают свой революционный пыл…

К вечеру донельзя усталый человек лет сорока возвращается в старый домишко на улице Прувэр. Элегантная, но покрытая пылью одежда говорит о том, что он немало постранствовал по раскаленному добела Парижу.

Глядя, как входит в дом мужчина, старик, чья седина особенно бела на фоне черного платья, человек поднимается с низкого стула, на котором сидел.

– Удалось ее повидать? – спрашивает старик тусклым голосом.

– Нет, это оказалось невозможным. Ее отвезли в тюрьму аббатства, но я побывал у тебя дома на улице Ла Арп. Там царила паника, служанка потеряла голову, дочка плакала, но не беспокойся, я навел там порядок. Госпожа Крезе-Латуш присмотрит за твоей дочкой. Она просит тебя ни о чем не беспокоиться и думать только о Манон…

Жан-Мари Ролан опустил голову и расплакался, как ребенок. Манон! Он и так думает только о ней! Так о ней тревожится, что чуть не забыл о дочке, своей маленькой Эвдоре… А вот Манон, думает ли она о нем? Или только о дочке? Да и это сомнительно. Совсем о другом она думает в темной тюремной камере!

Старик, сам того не понимая, размышлял вслух, но Луи Боск, под чьим кровом он нашел для себя убежище, молчал и даже не пытался утешить горе старика, который имел несчастье – или великое счастье, кто знает? – встретить на своем пути очаровательную юную девушку, которой он годился в отцы…

Когда в январе 1776 года Ролан увидел юную и очаровательную Манон Филипон, дочку гравера с парижской Набережной часов, он влюбился – и не только в ее красоту. Вот как она сама описывает себя: «стройные ножки, хорошо поставленная стопа, высокие бедра, высокая и пышная грудь, движения четкие и изящные, походка быстрая и легкая». Но Ролана поразила ее образованность, неожиданная для парижской мещаночки. Настольной книгой Манон была «Новая Элоиза[9]», и она утверждала, что книга помогла ей пережить смерть матери. Кроме Руссо, она читала «Записки Академии наук», «Элементы геометрии», «Оду к одиночеству». Словом, она была настоящим кладезем наук и философии, а так как к тому же отличалась прелестной внешностью, то и влюблялись в нее мужчины довольно часто. Отказав всем своим учителям, она отказала и всем молодым торговцам своего квартала. Манон представить себе не могла, что станет женой лавочника.

А вот что касается Ролана, то, хоть он и был на двадцать лет ее старше, зато так же, как и Манон, был увлечен науками. По должности он был инспектором мануфактур. Он тоже был интеллектуалом, правда, донельзя занудным, но при этом имел честь быть принятым в Фернее самим Вольтером. Разумеется, Манон в него не влюбилась, но она дала себе время привыкнуть к нему. Прошло ни много ни мало четыре года, прежде чем она решилась стать госпожой Ролан. Они вступили в брак в феврале 1780 года, но, как оказалось, решение девушки было не совсем верным. Когда жених страстно поцеловал ее, она, как напишет позже, «почувствовала глубочайшую тоску». Но все пошло еще хуже, когда после свадьбы Жан-Мари приобщил свою юную супругу к радостям брачного ложа. «Произошедшее ночью после моей свадьбы преисполнило меня изумлением и очень не понравилось».

И поскольку большой любви не случилось, то, как только появились первые признаки беременности, Манон сочла, что с ночными радостями покончено. С тех пор она стала считать своего супруга благородным старцем, которому вполне достаточно ее дочерних чувств, но «благородного старца» сжигала вполне земная страсть. При этом Манон не могла не признать, что муж обеспечил ей именно такую жизнь, о какой она мечтала. У нее был салон, который в самом скором времени стал самым видным политическим салоном в Париже. Она стала эгерией жирондистов, которыми восторженно восхищалась, и эгерией своего «старичка мужа» тоже, мягко продвигая его вверх, так что в конце концов он оказался в Министерстве внутренних дел. Власть служила Ролану своего рода компенсацией за то, что он не был любим своей женой так, как хотел бы.

Луи Боск, близкий и доверенный друг семьи, тоже был влюблен в Манон, потому что невозможно было устоять перед ее обаянием. Но он очень скоро понял, что может рассчитывать только на дружбу. Талантливый ученый-натуралист, он погрузился в научные изыскания с еще большим рвением, чем раньше, и пропадал большую часть времени в лесах Монморанси, собирая гербарий. В тех краях у него было крошечное имение под названием Скит святой Радегунды, бывший когда-то небольшим монастырем, там он чувствовал себя счастливым и забывал о прекрасных глазах Манон.

Боск находился в своем имении и в канун того дня, в который так много странствовал по Парижу. Вернулся он в Париж 31 мая и у порога своего дома нашел Ролана, обезумевшего от горя. Манон арестована, а ее супруг не смеет вернуться к себе домой. Страдания Ролана усугублялись еще и тем, что мучился он не только страхом, но и ревностью. Он прекрасно знал, что в тюрьме Манон думает вовсе не о нем, а о другом мужчине.

Другим мужчиной был Франсуа Бюзо, молодой и обаятельный депутат-жирондист (он был выходцем из Нормандии), обладавший всеми достоинствами, способными пробудить любовь. Луи Боск тоже испытал боль, когда понял, что Манон полюбила Бюзо, но он по крайней мере не подвергся пытке, которой подвергла своего супруга Манон, пожелавшая быть истинной римлянкой, благородной и достойной, и открывшая мужу, что ее посетила «страстная любовь». При этом она добавила, что ничто ее не заставит преступить границы супружеской верности. Однако не скрыла, что если телом она будет по-прежнему рядом с мужем, то душой и сердцем отныне и навсегда будет принадлежать исключительно Франсуа.

– Я никогда не буду вас обманывать, – сказала она Ролану. – И поэтому, уважая вас, не буду обманывать и относительно чувств, которые к вам питаю. Я всегда буду чтить вас и любить, как отца…

Исполненная благородства честность нанесла несчастному непоправимый удар, от которого он не сумел оправиться. На следующий же день Ролан подал в отставку в министерстве и переселился с Вандомской площади в маленькую квартирку на улице де ла Арп, куда последовала за ним и Манон. И на улицу де ла Арп, и на край света!

Мучаясь ревностью, Ролан отчетливо представлял себе Манон, которая неотступно думает о Бюзо. Хотя теперь он был уверен, что ничто не грозит ее добродетели: Бюзо вместе со своими друзьями Петионом и Барбару укрылся в Нормандии, так что Манон изливала свою страсть в письменном виде. Красивый молодой человек был младше ее на шесть лет и отвечал ей взаимностью. А она писала ему из тюрьмы: «Я благодарю Небеса за то, что они надели на меня эти цепи, заменив ими те, которые опутывали меня прежде. Как я дорожу моим узилищем, где могу свободно любить тебя и думать о тебе беспрестанно!»

Как ей удавалось пересылать свои письма Бюзо в Кан, где он укрылся и где намеревался собрать войско, чтобы идти освобождать любимую? Это тайна. Но супруг, даже в глаза не видя ни одного письма, с прозорливостью ясновидения, которым наделяет ревность, знал об их содержании.

Боясь, как бы страдания не подтолкнули старика к какому-нибудь безумству, Луи Боск убедил беднягу уехать с ним вместе в Скит святой Радегунды, и 2 июня они туда и отправились. Чтобы благополучно миновать пост при выезде из города, Боск с Роланом переоделись, и Боск стал для Ролана надежным охранником. Уезжали они в Скит дней на десять-двенадцать…

Умереть от любви…

Жан-Мари Ролан не покидал своего убежища, зато Луи Боск каждый день приезжал в Париж под видом зеленщика, неся на спине большую корзину, наполненную овощами и фруктами. Он отправлялся прямиком в тюрьму аббатства, где по-прежнему находилась Манон. Ролан ухитрялся передать ей несколько свежих цветков, которые срывал для нее на рассвете. Иногда ему удавалось повидать красавицу, но после свиданий он выходил вовсе не радостным, а все более подавленным. Зато Манон, которая со дня на день должна была предстать перед революционным трибуналом, а значит, подняться на эшафот, лучилась счастьем. Она любила, она была счастлива своей любовью, о своем старике муже она не думала вовсе, а если вспоминала, то вздыхала с облегчением. Возвращаясь в Монморанси, Боск не имел мужества рассказать, как чувствует себя Манон. Он говорил только, что все идет неплохо, но Ролан догадывался о том, что Боск скрывал от него из милосердия.

Вернувшись однажды из Парижа, натуралист заметил подозрительного человека, который бродил вокруг Скита. Охота за жирондистами стала еще ожесточеннее, и если бы Ролана обнаружили у Боска, они оба отправились бы на гильотину.

– Тебе нужно подыскать себе новое убежище, – сказал Боск Ролану. – Я отвезу тебя туда и вернусь обратно. Ты знаешь, где тебе можно некоторое время пожить?

Да, у Ролана были на этот счет кое-какие соображения. У него были надежные друзья в Руане, и на следующий день друзья покинули Скит святой Радегунды и отправились в Руан, в маленький домик на улице Урс, где жили демуазель Малорти, две старые девы, любезные и кроткие, какие встречаются только в провинции. Бой больших часов на площади, которая находилась неподалеку от их домика, раз и навсегда определял мирный ход их существования, и ни Мари, ни Луиза ни за что не захотели бы его поменять. После смерти родителей, после смерти Жанетт, их младшей сестры – единственной, которая была хорошенькой, – они жили, заботясь друг о друге и радуясь, что живут вместе. Соседи немного жалели их и, зная их безобидность, не отягощали их излишним вниманием.

Много лет тому назад, когда о Манон и речи не было, Ролан жил в Руане и был идиллически влюблен в хорошенькую Жанетт. Речь шла даже о свадьбе, но смерть унесла девушку, и Ролан очень горевал. Он уехал из Руана, но всю свою жизнь продолжал дружить с сестрами Малорти. О них он и подумал в минуту смертельной опасности, будучи уверен, что они не откажут ему в приюте.

Дверь сестер и впрямь широко распахнулась перед ним, но он счел необходимым предупредить, чем они рискуют, укрывая у себя приговоренного к смерти.

Мари ответила ему:

– Отказать вам в гостеприимстве означало бы отказаться от воспоминаний, а воспоминания о вас – одни из самых дорогих. В нашем возрасте нам терять особенно нечего.

И Луи Боск уехал один.

Но и в этом гостеприимном доме Ролан мучился и страдал. Одна-единственная мысль терзала его: Манон забыла его, она думает о другом. Эта мысль преследовала его, раздирала ему сердце, а благородная Манон в записках, которые изредка передавала ему с Боском, и не думала скрывать своих чувств. Демуазель Малорти часто слышали, как их постоялец расхаживает ночью по комнате туда и обратно и порой даже стонет, если душевная боль становилась и вовсе невыносимой.

Настал день, когда он готов был на все, лишь бы избавиться от ненавистного соперника, и тогда он написал записку, которая, попадись она на глаза революционному трибуналу, отправила бы красавца Франсуа прямиком на эшафот. Мечта о смерти соперника была так сладка Ролану, что он поделился ею с Боском. Натуралист пришел в ужас и предупредил мадам Ролан. Через несколько дней он принес Ролану письмо от жены. Она просила, она требовала, чтобы записка была немедленно сожжена.

Как ни сильна была ненависть Ролана, власть жены над ним была еще сильнее, он не мог ей отказать и сжег записку. Теперь Ролан стал мечтать о самоубийстве. Его смерть освободила бы Манон, и она, если бы сумела встретиться с Бюзо, могла бы с ним наконец соединиться…

Так прошло пять месяцев. А утром 10 ноября ужасная весть потревожила тишину улицы Урс: позавчера госпожа Ролан умерла на эшафоте, достойно и мужественно встретив смерть. Она сначала спокойно взглянула на гильотину, а потом на статую Свободы, воздвигнутую на площади.

– Свобода! – вздохнула она. – Сколько преступлений совершается во имя тебя!

Но ее душа была свободна, и она готова была соединиться с человеком, которого полюбила.

Ролан понял, что и его час пробил. Он сказал об этом своим хозяйкам и добавил, что теперь его уже ничто не остановит. Ему напомнили, что у него есть дочь, что она в нем нуждается. Он не согласился с этими доводами. Если он попадет в руки палачей так же, как Манон, Эвдора не сможет ничего унаследовать, так как он будет объявлен преступником. Но он не хочет доставлять никому неприятностей и поэтому уедет из Руана, как только приведет свои дела в порядок.

Что тут скажешь? Что ответишь человеку, для которого смерть стала счастьем? Со слезами на глазах сестры наблюдали, как Ролан сжигает свои бумаги, пишет письмо и кладет его в карман, надевает пальто, берет шляпу и тяжелую трость, с которой не расставался. Трость, в которой был спрятан нож. И вот он уходит за порог их дома.

Демуазель Малорти смотрят ему вслед. А он уходит в ночь под струями холодного осеннего дождя. Но что до дождя тому, кто идет умирать?

Не один час шагал под дождем Ролан, уходя как можно дальше от Руана. В трех с половиной лье от города находится деревня Ла Ланд, он миновал ее и вышел за околицу. Было десять часов вечера. Вокруг ни души. Ролан увидел поблизости небольшой лесок, направился к нему по тропинке, зашел под деревья. Ветер задувал все сильнее. Ролан щелкнул, и из трости выскочил нож.

На следующий день утром в лесу нашли его тело, он нанес себе два удара ножом в левый бок. В кармане лежало письмо.

«Кто бы ни был нашедший меня здесь, окажи уважение моим останкам. Они принадлежат человеку, который умер, как жил, добродетельно и честно. Придет день – вполне возможно, он настанет скоро, – и тебе тоже захочется принять подобное страшное решение. Дождись этого дня, и тогда ты все поймешь, ты даже признаешь правомерность такого решения. Надеюсь, что моя родина пресытится наконец преступлениями и вновь вернется к человечности и заботе о своих гражданах. Ж-М. Ролан».

Внизу была приписка: «Не страх, а негодование. Я покинул свое убежище, когда узнал, что убили мою жену. Я не хочу оставаться на земле, покрытой преступлениями».

Бедный Ролан пытался, хоть очень неловко, завесить покрывалом патриотизма свою такую понятную, такую незамысловатую и такую невыносимую любовную муку.

Он не знал, что очень скоро встретится со своим соперником в ином мире.

В июне 1794 года Бюзо, укрывшийся вместе с Петионом в Сент-Эмильоне после поражения под Верноном их освободительной армии, узнал о гибели Манон. Он долго плакал.

– Ее больше нет среди нас. Злодеи ее убили!

Но долго горевать ему не пришлось, его собственное положение было весьма уязвимым. Бюзо прекрасно знал, что и ему не избежать эшафота. А он к тому же очень устал, и ему совсем не хотелось жить в этом обезумевшем мире, где не слышно больше смеха Манон.

И когда он узнал, что его убежище раскрыто, он тоже отправился в небольшой лесок возле Кастийона, достал пистолет и пустил себе пулю в лоб.

В живых остался один Луи Боск, он один вспоминал прекрасную Манон Ролан…

Глава 11

Элизабет Ланж, королева сцены и образец галантности

Покупается женщина…

Напрасно этот человек украсил себя титулом и новой фамилией, никого он не мог обмануть: он как был, так и остался подмастерьем из мастерской париков, родом из Ниверне. Несмотря на королевский образ жизни, «гражданин граф де Борегар» не был ни графом, ни Борегаром. Зато он был самым подлинным и отъявленным мошенником послереволюционных времен, когда воров и плутов было хоть пруд пруди.

Настоящая фамилия этого человека была Льётро, а его «финансовые операции» – чистое мошенничество. Он «покупал», позабыв обычно заплатить, множество самых разных вещей и потом продавал их втридорога. Начало его богатству положило состояние одного родовитого эмигранта, настоящего графа де Борегара, который, покидая Францию и гильотину, царившую в этой стране, доверил ему свое добро, считая его честным человеком. Льётро же, сочтя, что граф больше никогда не вернется, посчитал себя законным наследником и, не теряя ни минуты, воспользовался наследством.

Так он вставил ногу в стремя, а затем вошел во вкус и принялся ворочать делами. Он купил шахты неподалеку от Мулена и сумел выколотить из них кучу денег, не добыв ни грамма руды, «сэкономив», так сказать, еще и на разработке. А последнее его мероприятие можно было назвать настоящим шедевром. Приятельствуя кое с кем из членов директории, он добился для себя должности директора литейных заводов Мулена и стал продавать за большие деньги пушки, даже не думая их поставлять. Правосудие, как известно, всегда прихрамывает, а в веселые времена директории оно напоминало настоящего калеку, так что никто не спрашивал отчета у ловкого вора, и он мог спокойно почивать на лаврах, пользуясь нечестно нажитыми богатствами, расточая их со вкусом и роскошью.

Красавица Элизабет Ланж, главная звезда театра Фейдо, знала обо всех этих махинациях в мельчайших подробностях, так как «граф» хвастался ими как подвигами. Она смотрела с удивлением, но не без зависти на толстяка, который явился к ней в один из зимних вечеров 1795 года и с трудом уместился в хрупком кресле в греческом стиле, на которое она ему указала.

И вот уже добрый час он разглагольствовал о своих великих заслугах, не обнаруживая ни малейшей усталости. Наконец господин Льётро-Борегар поднял палец и с лукавой миной пиротехника, собирающегося запустить в небо «букет», с важностью объявил:

– Поймите меня правильно, гражданка! У меня усадьба в Иль-де-Франс, один замок в Турени, другой в Провансе, поля, охотничьи угодья, пруды, вилла в Швейцарии, я только что одним махом приобрел дворец Багатель и особняк принца де Сальм[10] в Париже. Я, без всякого сомнения, самый богатый в Париже человек, но мне этого мало. Я хочу стать королем. Королем без короны, но не хуже тех, каких у нас больше нет.

Элизабет Ланж мило улыбнулась и, откинувшись на канапе красного дерева, тихонько зевнула, прикрывшись изящным веером из слоновой кости. Она сидела в небрежной позе, позаботившись, чтобы полупрозрачное платье, слишком легкое для зимнего вечера, не скрывало ее безупречные ножки.

– Если вы стремитесь к титулу короля, сударь, – сказала она с улыбкой, – то, быть может, стоит отказаться от обращения «гражданин» и «гражданка». Они вышли из моды и, я бы сказала, не приходятся ко двору, тем более королевскому. От них несет коммуной и лавочниками.

Финансист покраснел, как школьник, пойманный на ошибке, и принялся теребить концы пышного шейного платка, закрывавшего ему пол-лица.

– Я… да… Может быть, вы и правы. Ну, так я, мадемуазель, продолжу свою речь в словах, которые вам больше по вкусу. В общем и целом я хочу, чтобы вы поняли главное: человеку с моим положением нужна необыкновенная любовница. Потрясающая, незаурядная. Женщина несравненной красоты. А в Париже никто не сравнится с вами.

– Комплимент прямолинейный, но не лишенный приятности.

– Я говорю то, что есть, вот и все. На мой взгляд, вы королева Парижа. И не я один так думаю. Многие со мной согласны и считают, что за вами по степени привлекательности следуют красавица Тальен и гражданка… простите, виконтесса де Богарне, у них тоже есть блеск. Но я хочу вас.

Мадемуазель Ланж сурово посмотрела на своего гостя и приподнялась, пряча безупречную ножку под подол.

– Сударь! Об этом мы тоже говорить не будем!

Поставленный на место, Льётро-Борегар не знал, как продолжить разговор, и решил идти напролом. В конце концов, у этой красавицы больше всех самых разных поклонников, она должна привыкнуть к тем, кто хочет иметь с ней дело! Он не без труда вылез от узкого кресла и отважно уселся на канапе рядом с красавицей. Место это было куда выигрышнее кресла, отсюда было гораздо лучше видно все, что скорее открывало, чем прятало глубоко декольтированное по последней моде мервейёз[11] воздушное платье.

– Выслушайте меня и не перебивайте на каждом шагу, – напористо начал он. – Да, я дворянин – это правда (как мы уже сказали, правды в этом утверждении не было ни на грош), но в первую очередь я деловой человек. В деле, которое я вам предлагаю, речь идет не о чувствах. Думаю, вы достаточно опытны и вас это не смутит. Вы красивы, вы желанны, это все, что мне нужно. Будьте моей, и за это я осыплю вас золотом и бриллиантами, дам все, о чем только может мечтать самая требовательная женщина. Я назначу вам содержание… Скажем… десять тысяч ливров в день?

Сумма была так велика, что даже актриса не сумела скрыть удивления. Глаза у нее слегка округлились, и, хотя она промолчала, ей подумалось, что человек, сидевший рядом с ней, и сам тоже сделан из золота. А мнимый граф продолжал:

– Это составит триста тысяч ливров в месяц, стоит подумать, мне кажется!

– Я умею считать, – мягко ответила актриса. – Но если вы не будете возражать, я бы предпочла остановиться на предложении «в день».

– Идет! Почему бы нет? Боитесь, что разонравитесь мне на следующий месяц?

Грубость, граничащая с оскорблением, мгновенно заставила Элизабет подняться. Она посмотрела на толстяка с нескрываемым презрением.

– Не буду обманывать вас, месье! Но если я предпочитаю такие условия, то потому только, что прежде всего дорожу своей свободой. Может быть, весьма скоро вы мне станете в тягость, и я хочу иметь возможность освободиться от вас, как только пожелаю.

Она произнесла это с улыбкой, лицо финансиста перекосила гримаса. Но ему нравились женщины, которые знали, чего хотят, а эта к тому же привлекала еще и аристократической изысканностью, и он предпочел рассмеяться. В конце концов, он желал только одного: пусть все в Париже и даже много дальше знают, что эта обольстительная красавица принадлежит ему, хотя бы и ненадолго. Частности контракта по сравнению с удовлетворенным тщеславием были не так уж и важны.

– Ну, что ж, – сказал он, – договорились. Завтра вы получите первый взнос. А теперь…

И он тоже поднялся с канапе, собираясь завершить торг и придать сделке реальное подтверждение. Он протянул руки, желая привлечь к себе молодую женщину. Но она мягко отстранила его и отошла на несколько шагов.

– Не спешите, месье, – высокомерно заявила она. – Мне кажется, вы слишком нетерпеливы. Есть еще один пункт контракта, который я бы хотела с вами обсудить, раз уж мы заключаем сделку: вы будете платить мне вперед. Стало быть, я приму вас с удовольствием завтра после спектакля. И после того, как получу ваши первые десять тысяч ливров!

Хладнокровие и решительность актрисы лишили финансиста дара речи. Он недоверчиво смотрел на нее округлившимися от удивления глазами. А она стояла в полупрозрачном платье у колонны из розового мрамора, подпиравшей потолок, и улыбалась с дерзкой иронией, от которой краска бросилась в лицо «покупателя». Но ее большие карие глаза, казавшиеся черными из-за белизны кожи, пышные каштановые волосы, подхваченные серебряным обручем по моде древних греков, нежный свежий рот показались Борегару до того соблазнительными, что он не захотел вступать в дальнейшие торги, почувствовав, что последнее слово вряд ли останется за ним. Он поклонился, насколько ему позволяла полнота, и не слишком любезно проворчал:

– Раз уж вы так желаете!

Он уже собирался уходить, но тут с улицы послышался шум – стук копыт, восхищенные восклицания, потом громкий звон колокольчика у ворот. Мадемуазель Ланж поспешила к окну, которое выходило во двор дома. Она увидела консьержа, тот торопился к воротам, а когда распахнул их, во двор вошли конюхи, держа на поводу сказочной красоты лошадей. Это были самые прекрасные лошади, каких видела в своей жизни актриса. В один миг двор стал похож на конный завод.

– Что это?! – в изумлении воскликнула она. – Лошади хороши необыкновенно, но откуда они тут взялись?

Мрачный голос позади нее сообщил:

– Я подумал, что в первую очередь вы захотите иметь выезд, достойный вас. Я купил этих чистокровок у графа де Пуа. Счастлив, что они вам, кажется, пришлись по вкусу.

– Если бы они мне не понравились, я была бы большой привередницей, – отозвалась с милой улыбкой актриса. – Мне бы тоже хотелось сделать вам приятное и поблагодарить вас. Теперь я вижу, что у вас действительно королевские манеры, господин де Борегар.

Финансист скромно потупился, но скромность не была ему к лицу.

– Не стоит. Пустячок, о котором не стоит и говорить. И если они вас порадовали…

– Как раз об этом поговорить и стоит. Но, конечно, не здесь. Я думаю, для нашей беседы нужно выбрать место потише и поспокойнее. А то эти необыкновенные лошадки подняли страшный шум. Пусть их устроят как следует, и мы вместе пойдем и полюбуемся ими. Ну что? Идемте?

Взяв за руку своего обожателя, покрасневшего от радости и гордости, она подвела его к двери и распахнула ее. Дверь вела в прелестную комнату, затянутую розовым шелком и индийским муслином, а посреди нее стояла покрытая кружевами кровать.

Получив роскошный подарок, мадемуазель Ланж сочла, что Льётро-Борегар заслужил небольшое поощрение и она может себе позволить не так уж строго соблюдать условия контракта, ответив любезностью на любезность.


Красавице Элизабет в это время исполнилось двадцать три года, и самое меньшее, что можно было сказать о ее жизни, – это то, что она была крайне бурной.

Элизабет родилась в Женеве, где выступали в то время ее родители, артисты. Когда ей исполнилось шестнадцать, небезызвестная Монтансье, которая руководила знаменитой театральной труппой и одновременно вела прибыльное дело, торгуя девушками под сводами галереи Пале-Рояль, взяла ее под свое покровительство и выпустила одновременно и на сцену, и под своды галереи. Позже благодетельница Элизабет купила театр Божоле[12], а сама Элизабет появилась на сцене Комеди Франсез, в прекрасном зале, который только что отстроил архитектор Луи. Благодаря красоте и уму она вскоре стала в театре примой и полюбилась всем власть имущим. В то время как несчастный Людовик XVI лишился головы, открыв ворота террору, Элизабет Ланж вела самую счастливую и роскошную жизнь. До того дня, когда она сыграла главную роль в пьесе «Памела, или Вознагражденная добродетель»[13]. Пьеса шла с большим успехом, а Элизабет стала законодательницей моды, после премьеры спектакля все стали носить туники «а-ля Памела». Но вот беда! В Париж по делам приехал страстный патриот Нормандии, и пьеса оскорбила его чувства. Нормандец побежал жаловаться, и не куда-нибудь, а в Комитет общественного спасения. Суровый Робеспьер никогда не был чувствителен к красотам драматического искусства, он взял перо и одним его росчерком отправил всю труппу Комеди Франсез размышлять о своем поведении в тюрьму. Мадемуазель Ланж проснулась в Сент-Пелажи вместе с мадемуазель Рокур, сестрами Конта и милейшей Монтансье.

Однако друзья Элизабет не дремали. Они не хотели отдать палачу столь прелестную головку. Красавицу Ланж отправили в знаменитый пансион доктора Бельома на улице Шарон, где она и жила до тех пор, пока не арестовали этого слишком уж известного врача. Элизабет попала в новую тюрьму и оказалась в списках революционного трибунала. Снова угрожающая тень гильотины заслонила ей горизонт. Но на этот раз не дремал Баррас. Баррас, вездесущий невидимка, гениальный манипулятор и делец, умевший повсюду завязывать связи. И в тот самый день, когда Ланж и Монтансье должны были оказаться в Консьержери, тюрьме, которая служила преддверием эшафота, они неожиданно вышли на свободу, с недоумением смотря друг на друга и не смея поверить своему счастью.

Под крылом такого покровителя жизнь снова заиграла всеми красками, а там пришел день 9 термидора, положивший конец террору и пробудивший у парижан жажду наслаждений. Красавица актриса, конечно же, стала одной из цариц парижской жизни. Выступая в театре Фейдо, Элизабет притягивала зрителей, и поклонников у нее было не счесть. Самый богатый из них, Опэ, уполномоченный одного немецкого банка, подарил ей небольшой особняк на углу улиц Нёв-Сен-Жорж и Шантерен, неподалеку от дома, где жила прекрасная виконтесса де Богарне, еще одна любовница Барраса. Опэ среди множества всяческих подарков подарил актрисе еще и маленькую девочку, ее назвали Пальмирой и быстренько отправили на воспитание к кормилице.

Но Опэ благодаря такому подарку рассчитывал на особенное положение. Он даже надеялся уговорить Элизабет оставить сцену и посвятить себя ему одному. Но он плохо ее знал. Актриса оставила не сцену, а Опэ и полетела к новым завоеваниям, последним из которых стал мнимый Борегар, завоевание не самое худшее, в особенности с точки зрения финансов.

При этом нужно признать, что неожиданно возникшая пара Ланж – Борегар парижан немало изумила. Актриса хоть и продавала свои милости, но была культурной, утонченной, элегантной женщиной. Зато Льётро-Борегар был, что называется, «невозможным», несмотря на все свои миллионы. В провинциальной цирюльне не обучишься хорошим манерам, а у самого Льётро не хватило способностей, чтобы подхватывать нужное на лету. Постепенно, несмотря на деньги и титул, он растерял иллюзии, которые поначалу питал относительно самого себя. Хотя поначалу они, безусловно, присутствовали, и он с присущей ему напористостью стал свататься к мадемуазель де Монтолон, юной дворянке знатного рода. Ее мать, хоть и была стеснена в средствах, отказала вежливо, но решительно, она не желала иметь в качестве зятя чурбан, пусть даже раззолоченный.

Элизабет Ланж тоже очень скоро поняла это и подумала, что десять тысяч ливров в день не такая высокая плата за то, чтобы навязывать свою грубость и вульгарность такой блестящей женщине, как она. Однако Льётро-Борегар имел одно качество, к которому тщеславная и кокетливая актриса не могла остаться равнодушной: у него был вкус и любовь к роскоши, свидетельством чему стали подаренные ей лошади графа де Пуа.

На протяжении года, который мадемуазель Ланж посвятила Борегару, она подавляла Париж и своих соперниц немыслимой роскошью. Повсюду говорили о ее платьях, драгоценностях, мебели, приемах. Особенно долго ходили слухи о празднестве, которое задал новоиспеченный приближенный красавицы-актрисы по случаю новоселья, а поселился он со своей прелестницей в особняке принца де Сальм. Во время праздника была устроена беспроигрышная лотерея, и каждый гость получил драгоценное украшение. До зари в парке на берегу Сены горели тысячи венецианских фонарей, и увеселения, на которые было потрачено бессчетное количество денег, развлекали приглашенных. Мадемуазель Ланж, охмелев от гордости, чувствовала себя триумфаторшей.

– Вы довольны? – осведомился финансист у своей любовницы, когда последний гость удалился, пошатываясь, из этого приюта радостей и наслаждений. – В эту ночь у ваших ног было все, что Париж считает самым желанным и блестящим. Надеюсь, за мои труды вы наконец полюбите меня.

– Я люблю жизнь, которой вы, мой друг, меня радуете, и это уже немало. Не требуйте слишком многого. Вы станете чувствительным, а чувства противопоказаны денежному воротиле. Довольствуйтесь вашим богатством. Зачем вам любовь? Разве я требую любви? Я трезво смотрю на вещи и знаю, что нельзя иметь все сразу. Я же рядом с вами.

Это признание не порадовало финансиста, но, немного поразмыслив, он признал, что любовь и в самом деле мало что значит. Главное – что самая красивая женщина Парижа принадлежит ему и все в Париже об этом знают. Господин Борегар не любил скромных любовных связей.

Однако мадемуазель Ланж выдержала только год такой жизни и разорвала контракт, который заключила с дельцом. Она вернулась в театр, который волей-неволей несколько забросила. Финансист ей претил своей грубостью, вульгарностью и немыслимым весом. Она вновь захотела испить хмель подмостков, услышать рукоплескания зрителей и оказаться в объятиях молодого красивого любовника.

Следует еще добавить, что, покинув богатея и особняк Сальм, мадемуазель Ланж проявила удивительное чутье. (Или, может быть, Баррас, оставшийся ее другом, шепнул ей что-то на ушко?) В общем, дни роскошной жизни псведо-Борегара были сочтены. Генерал Бонапарт, согнувшись под тяжестью лавров, которые охапками собирал в Италии, вернулся во Францию и, будучи по своему обыкновению весьма любопытным, очень заинтересовался делами успешного мошенника, поскольку большая часть денег поступала этому воротиле от армии. Льётро-Борегар был арестован в июне 1798 года и отправлен на четыре года на каторгу. Больше никто ничего о нем не слышал.

Ланж, так ловко вытянувшая свою иголочку из роскошного вышивания, не испытала по поводу набоба ни малейшего огорчения. Ее ждали новые любовные приключения, и она слишком любила жизнь, чтобы загромождать ее неуместными сожалениями.


Балы в Опере устраивались тогда вовсе не один раз в год, и танцевали на них обычно страстные любители танцев и завсегдатаи подобных развлечений. Веселились до упаду. А вот в этот вечер на балу было много случайных лиц.

Одного из случайных посетителей звали Мишель Симон. Молодой человек был брюссельцем из богатой буржуазной семьи, но брак у него был несчастливым и завершился разводом, несмотря на маленькую дочку.

Собственно, он приехал в Париж, надеясь позабыть о своих бедах и немного развлечься. Но не только. Дела были для него всегда на первом месте, и он хотел получить в Париже заказы для армии по части шорных изделий и повозок. Дела были улажены, но Мишель не повеселел, и на балу в Опере, куда его привел приятель, сидел в сторонке и грустно наблюдал за танцующими.

Народу было много, все танцевали и веселились, а брюсселец чувствовал себя чужаком и сожалел, что согласился прийти. Сожалел до такой степени, что собрался уже уходить, но его нагнал приятель, решив во что бы то ни стало развеять грусть Мишеля, такую неуместную среди всеобщей радости.

– Да здесь собрались главные красавицы Парижа! И уверяю вас, они вовсе не жестоки! Выбор за вами! Посмотрите, вот прекрасная госпожа Тальен, которую прозвали Божья Матерь термидора! Не правда ли, она соблазнительна?

По залу шествовала великолепная женщина, покачивая страусовыми перьями, в струящемся и весьма откровенном наряде султанши, который она надела в честь турецкого посла, еще одного неожиданного гостя бала.

Симон отрицательно помотал головой:

– Нет, она мне не нравится. В ней слишком много дерзости, она слишком самоуверенна. Она не умеет любить.

– Ну, тогда посмотри в другую сторону и увидишь чудо из чудес!

Молодой человек перевел взгляд и буквально остолбенел, пожирая глазами только что вошедшую молодую женщину. Это была Элизабет Ланж, и в этот вечер красота ее ослепляла.

Она пренебрегла обычаем рядиться в маскарадные костюмы, в которых щеголяли все остальные женщины, и была в простом платье из белого муслина, настолько прозрачном, что оно не скрывало ее прелести. Простоту платья подчеркивал сияющий каскад бриллиантов, наследие Борегара, взглянув на которые госпожа Тальен скрипнула зубами. Изящная, уверенная в себе мадемуазель Ланж шла по освещенному залу. Все мужчины с восхищением смотрели ей вслед. Все женщины мысленно убивали ее.

Турецкий посол Эфенди Паша, большой любитель женщин, был восхищен не меньше других. Взяв за рукав Барраса, который стоял возле него, он спросил:

– Кто такая?

– Кто именно? Ах, эта? – небрежно отозвался Баррас. – Это Ланж.

– Какой красавец! – воскликнул турок, отдавая дань восхищения женщине, но не грамматике.

И, не теряя ни минуты, прытко кинулся вслед за очаровательной дамой, вынудив Барраса последовать за собой.

Мишель Симон тоже приготовился выразить свое восхищение прелестному видению, но, увидев Эффенди Пашу возле мадемуазель Ланж, вздохнул так, что едва не обрушил стены.

– Слишком поздно, – произнес он с искренним отчаянием. – Турок опередил меня. А мне так хотелось с ней познакомиться. Она так хороша! Смотрите-ка, – прибавил он, снова беря приятеля под руку. – Смотрите, она ему улыбается… Она ему поклонилась… Приняла его руку. Она идет рядом с ним! Но она же с ним не уедет? Нет, нет! Он же не увезет ее!

Приятель пожал плечами и улыбнулся.

– Симон, голубчик, не стоит так огорчаться! Спору нет, мадемуазель Ланж прекрасна, но она похожа на блуждающую комету. Сегодня турок удостоился ее милости – сыграло роль обаяние экзотики или просто женское любопытство, – а завтра кто-то еще. И что для вас не случилось сегодня, может случиться завтра. Не спорю, сегодня турок перебежал вам дорогу, но у вас вся жизнь впереди. И если будете умницей, я завтра вас с ней познакомлю.

– Неужели?! Так вы ее знаете?

– Я знаю всех. Но должен предупредить: если вы хотите завоевать красавицу Ланж, не жалейте денег.

– С такими глазами, как у нее, невозможно быть продажной, – с жаром запротестовал молодой человек.

– Так говорили все, кого она разорила, – отвечал приятель. – Вы готовы рискнуть?

– Я готов! Я богат, и мое состояние в ее распоряжении, если она того захочет.

Приятель ограничился безмолвным вздохом. Он уже сожалел, что показал этому молодому и славному человеку опасную пожирательницу сердец. Но отступать было поздно. Мишель Симон не допустил бы этого. В конце концов, и Мишель очень хорош собой. Будет забавно, если Ланж полюбит его просто так…

Смех императора

На следующий день после бала в Опере верный своим обещаниям друг ввел Мишеля Симона, бледного от волнения, в гостиную той, что не дала ему уснуть после бала до утра. Он успел забыть все, что говорил ему друг о возможности купить ласки прекрасной Ланж за деньги, о его осторожных предупреждениях относительно корыстности прекрасной Ланж и даже ее поведение с Эфенди Пашой, турецким послом, которое говорило само за себя. Скромный наивный Мишель мечтал лишь о том, чтобы обожать богиню, о ее благосклонном взгляде, о возможности находиться рядом с ней, созерцая сияние ее несказанной красоты.

И надо сказать, что искренние сердца обладают своим особым оружием, о котором не подозревают сами. Обладают, быть может, волшебной палочкой, способной творить чудеса преображения. Прекрасная Ланж, женщина, которая разорила стольких мужчин, беззастенчивая куртизанка, чье сердце всегда было холодно как лед, полюбила застенчивого голубоглазого брюссельца, смотревшего на нее с неподдельным обожанием. Когда он поцеловал кончики ее пальцев, его била такая дрожь, что мадемуазель Ланж не удержалась и сказала ему:

– Неужели вы так меня боитесь? А ведь, глядя на вас, не скажешь, что вы не отличаетесь смелостью.

– Я и в самом деле никогда ничего и никого не боялся, мадемуазель. Но перед вами… Перед вами я беззащитен, даже если вы захотите заставить меня страдать.

– Заставить вас страдать? Что за странная мысль!

– Это не ваша вина, вы даже не подозреваете, что ваша несказанная красота опасна. Она способна ранить и причинять боль.

– Если я вас правильно поняла, то вам пойдет на благо, если я смогу умерить воздействие на вас моей опасной красоты, – улыбнулась Ланж.

И, взяв его за руку, провела по обширной зале, представляя своим гостям. В конце вечера она пригласила его навещать ее дом.

Мишель Симон, конечно же, стал бывать у мадемуазель Ланж, и чем дальше, тем все чаще и чаще. Он сидел в ложе во время спектаклей, водил ее ужинать в «Роше де Канкаль», «Вери» или в «Три брата провансальца». Он нес ее шаль, ее букеты, засыпал цветами и нежными записочками, исполнял ее поручения – словом, вел себя как безупречный верный рыцарь.

Париж поначалу посмеивался над такой невинной идиллией, но потом заинтересовался ею. Трудно было поверить, что молодой бельгиец, став любовником продажной комедиантки, может быть так простодушно ей предан и так в нее влюблен. Стали поговаривать, что они еще не стали любовниками. И это было правдой. Мишель не осмеливался попросить у своего божества той милости, которой она готова была его одарить. Но его скромность была не единственной причиной. Стремительная Элизабет впервые в жизни влюбилась, как молоденькая гризетка. До сих пор она распоряжалась своим телом как выгодным товаром, но теперь перед этим искренним мужчиной, который ее полюбил, она стала стыдливой девушкой. Впервые ее испугало собственное прошлое. И теперь она не знала, как дать понять любимому, до какой степени она его любит и как хочет принадлежать ему целиком и полностью.


На эту волнующую тему Элизабет и говорила январским утром 1797 года с верной Жанетт, горничной и наперсницей. Всему Парижу Жанетт была известна как цербер, ревниво охраняющий двери Ланж. Этого цербера можно было умилостивить только золотом, и в этом смысле она была требовательнее своего античного собрата, который соглашался на мед. О Жанетт говорили, что «ей нужна не жизнь, а только кошелек» и что она весьма разборчива по части претендентов на альков хозяйки, не допускает прощелыг с тощим бумажником. Неоспоримо было и другое: Жанетт любила Элизабет как родную дочь. Но сейчас она никак не могла взять в толк, что ей говорит хозяйка.

– Он попросил меня выйти за него замуж, Жанетт, понимаешь? – повторила актриса. – Он хочет на мне жениться.

Жанетт пожала плечами и проворчала:

– Глупость какая-то, да и только! Согласна, он молодой, красивый. И богатый, с этим тоже согласна. Но это еще не причина, чтобы вам выходить за него замуж. Замужество – дело серьезное, у вас может быть масса неприятностей. Поговорите-ка об этом с гражданкой Бонапарт.

– Нет, ты не права. Я не понимаю, почему бы мне не выйти за него замуж. Мне уже двадцать пять, и в театре я долго не продержусь. Так почему бы не расстаться с ним сейчас?

– С театром? Да у вас впереди еще лет десять, не меньше! Или вы думаете, что он согласен иметь жену-актрису?

– Конечно нет. Он сказал, что достаточно богат, чтобы содержать меня в качестве хозяйки нашего дома. И я все-таки думаю оставить театр. Я люблю его, Жанетт, – добавила актриса с необычной для нее серьезностью. – И клянусь, что, став его женой, я буду безупречна. Я стану для него идеальной женой!

– Господи! Спаси и помилуй! – вскричала Жанетт, вздевая руки к небу. – Да вас будто подменили! Вы что, забыли, что никогда нельзя говорить: «Колодец, я никогда не буду пить твоей водицы!»?

Элизабет улыбнулась своему чарующему отражению в большом зеркале над туалетным столиком, сделанным из красного дерева с позолоченной бронзой.

– Я не забыла, Жанетт, но сейчас готова произнести эти слова. Я его люблю, и в этом все дело. Ради него, ради его любви я готова идти на любые жертвы.

– Ну, что ж… Пусть вам помогут Небеса!


Женская интуиция подсказала Элизабет, что может глубже всего тронуть сердце любимого, и она попросила его привезти в Париж дочку, маленькую Элизу, потому что теперь хочет сама заботиться о ней. Она не ошиблась. Мишель побледнел от радости.

– Неужели вы это сделаете? Неужели вы согласитесь заниматься моим ребенком?

– Почему же нет? В Париже она будет чувствовать себя лучше, вы ведь сказали, что ее здоровье требует пристального внимания. Я люблю детей, и, привезя ее сюда, вы порадуете меня, мой друг.

– Элизабет! Ах, Элизабет! Мне кажется, любовь к вам будет расти с каждым днем! Чем же я заслужил такое счастье?

Смущенная благодарностью Мишеля, Элизабет отвернулась и заговорила о другом. А Мишель Симон, как только простился с ней, поспешил купить для своей прекрасной подруги и маленькой Элизы небольшой, но очаровательный замок Монтале на холмах Медона.

Влюбленные строили сладкие планы на будущее, делали вместе с маленькой Элизой первые шаги в семейной жизни, как вдруг на их безоблачном горизонте появилась грозовая туча. Отец Мишеля, Симон-старший, шорник, занимающийся каретным делом, человек положительный и серьезный, слышать не хотел, чтобы сын женился на актрисе, чтобы его честно заработанные экю попали в руки потаскухи. Он так бушевал, обличая сына, что сестра Мишеля, тихая Каролина, застенчивая и прекрасно воспитанная девушка, предпочла покинуть отцовский кров, соединив судьбу с красивым офицером армии Самбрэ-Мёз без гроша в кармане. Такой поворот судьбы трудно пережить порядочному отцу семейства, и, погоревав, он отписал сыну, что пока не отлучает его от семьи. Потом погоревал еще немного, пожевал свой ус, собрал чемодан и сел в карету, направляющуюся в Париж, решив разыграть как по нотам сцену из «Дамы с камелиями» для этой особы.

Но жизнь горазда на сюрпризы даже для отцов Дювалей, и нашему брюссельцу вскоре предстоит об этом узнать.


Мадемуазель Ланж очень нервничала. Господин Симон-старший сообщил, что придет с визитом в четыре часа, часы уже показывали половину четвертого, и, не в силах сдержать волнение, молодая женщина ходила взад и вперед по просторной террасе Монтале. Она прекрасно знала, что ее ждет через полчаса, и ей было страшно.

Жюли Кандей, ее лучшая и, вполне возможно, единственная подруга, наблюдала, как развевается на ходу платье Элизабет, на этот раз самое скромное, из белого индийского муслина с вышивкой, и, казалось, слегка посмеивалась.

– Ты напрасно так нервничаешь, Лиза! – сказала она. – Сколько можно тебе повторять: вот увидишь, все обойдется.

– Откуда у тебя такая уверенность – не понимаю! И еще меньше понимаю, с чего вдруг ты так настаивала, что должна присутствовать при этой крайне неприятной встрече. Хотя с тобой мне, конечно, немного спокойнее.

Прекрасная Кандей, не менее яркая театральная звезда, улыбнулась, показав прелестные белые зубки, и тряхнула пышными золотыми волосами.

– Да с чего ты взяла, что она неприятная? Клянусь тебе, это будет чудесная встреча!

– Чудесная встреча со старым медведем, который потребует вернуть своего сына, грозя мне судом и всяческими ужасами? Ты что-то путаешь, моя дорогая!

– Ничего я не путаю, вот увидишь, что я права! Не случайно же я совсем недавно воплощала богиню Разума! Поверь мне, и все пойдет как нельзя лучше!

– Будем надеяться!

Молодая женщина уселась в шезлонг, но тут же вскочила с пылающими щеками. Лакей объявил о приезде ожидаемого гостя.

Жан Симон вошел, и лицо его говорило о решимости мгновенно покончить с неприятным делом. Он вовсе не был стариком, как думала Элизабет. Это был сильный высокий мужчина лет пятидесяти-шестидесяти, с лицом довольно симпатичным, если бы гнев и раздражение не искажали его черты. По всему было видно, что зловещий и мрачный взгляд был вовсе ему не свойственен.

– Мадемуазель, – начал он с сухим кивком, – прошу простить мое вторжение, но…

– Позвольте, я сначала вас представлю моей лучшей подруге, – произнесла мадемуазель Ланж, и голос у нее дрожал куда сильнее, чем ей хотелось бы. – Мадемуазель Жюли Кандей, театр Комеди Франсез.

Симон не заметил сразу молодую женщину, стоявшую в тени большого розового куста, цветущего в синем фаянсовом горшке. Увидев ее, он очень удивился, радостно воскликнул, распрощался с маской разгневанного отца и с широкой улыбкой устремился к прелестной актрисе. Он поцеловал ее руку с весьма удивившим Элизабет восторгом. А господин Симон в это время восклицал:

– Неужели вы? Какая нежданная радость увидеть вас здесь!

– Так, значит, вы меня не забыли? – кокетливо промурлыкала Жюли.

– Забыть вас?! Можно ли забыть звезду, которая однажды спустилась с небес? Наш вечер в Брюсселе – мое самое драгоценное воспоминание! Ах, мадемуазель Кандей, не буду скрывать, что, отправляясь в Париж, я думал о вас, но и предположить не мог, что встречу вас так скоро!

– Все актрисы знакомы друг с другом, – улыбнулась Жюли, незаметно подмигивая подруге, которая, приоткрыв рот от изумления, смотрела на неожиданный спектакль. – Я же рассказывала тебе, Элизабет, как мы играли в Монэ[14] «Галантного Меркурия»[15], и о чудесном вечере, который мы провели потом с господином Симоном. Моим соотечественником, надо сказать, потому что сама я фламандка.

– Да, наверное, рассказывала, – промямлила Элизабет, которой Жюли ни о чем и словом не обмолвилась. – Но я, верно, позабыла.

Зато господин Симон не забыл о хозяйке дома, он подошел к ней с широкой улыбкой, очень красившей лицо пожилого бонвивана.

– Тысяча извинений, мадемуазель, за вторжение в ваш дом и тысяча благодарностей за подаренную мне радость!

Его благожелательность была искренней, и Элизабет спрашивала себя, уж не снится ли ей сон? Но как человек по натуре прямой, она хотела расставить все точки над i и поэтому собиралась вернуться к тому, с чего началась их встреча. Она кашлянула, чтобы голос звучал потверже, и произнесла:

– Кажется, вы желали поговорить со мной, месье, об очень серьезных вещах?

Однако, гроза миновала. Жан Симон не отрывал восхищенного взора от Жюли Кандей, которая отвечала ему улыбкой. На Элизабет, которая стояла ни жива ни мертва, он посмотрел по-отечески.

– Я всего лишь хотел узнать, – сказал он любезно, – действительно ли вы так хороши, как описывал вас мой сын.

– И что же?

– Придется его пожурить, он не справился, вы лучше его описаний. Вы просто очаровательны, дорогое дитя, и я сделаю комплимент его выбору.

«Дорогое дитя» никак не могло справиться с волнением, и господин Симон прибавил:

– Вы сама не своя. Стоит ли так волноваться? Давайте-ка поужинаем сегодня все вместе у «Вери». И обсудим все наши дела за хорошо накрытым столом. Что вы на это скажете?

Что могла сказать на это бедняжка Элизабет? Да ничего, если честно. Она была так потрясена, что, как ни старалась, никак не могла успокоиться. Жюли, глядя на подругу, с трудом сдерживалась от смеха.

– А пока ты можешь предложить нам прохладительное, – весело предложила она. – Мы умираем от жары.

Элизабет ушла в дом, чтобы отдать распоряжения, Симон воспользовался ее отсутствием, сел рядом с очаровательной Жюли и сказал:

– А теперь поговорим о вас, красавица из красавиц!


Одним из достоинств Жана Симона была способность принимать молниеносные решения. Сначала он дал согласие на свадьбу сына с Элизабет Ланж, но постарался все же обогнать его на пути к семейному счастью. В августе 1797 года, то есть через месяц после своего визита в Монтале, он женился на Жюли Кандей. Мишель и Элизабет обвенчались только в декабре того же года.

Молодые решили сдавать внаем небольшой особнячок на улице Шантерен, бывший свидетелем бурной жизни актрисы, и поселились вместе с маленькой Элизой, которая обожала новую маму, в великолепном особняке на той же улице, но подальше, под номером 44. Особняк был роскошным, его построил двадцать лет тому назад архитектор Брониар для танцовщицы Девриё из Оперы, и Мишель не пожалел средств, чтобы он стал достойным обрамлением для его красавицы жены.

Богатство Мишеля, надо сказать, росло. Связи Элизабет с весьма влиятельными мужчинами, каким был, например, Талейран, пошли ему на пользу, и он заключил с бывшим епископом Отенским несколько весьма выгодных для обеих сторон контрактов, правда, не совсем безупречных. Золото текло рекой в хорошенькие ручки мадам Симон.

Но времена меняются. Бонапарт, достигнув пика славы, стукнул мощным кулаком по правительственному столу, и все вздрогнули. После 18 брюмера Бонапарт торопливым шагом двинулся к консульству и получил его 2 августа 1802 года.

Став единовластным хозяином, он дал всем понять, как весом его авторитет, и стал заглядывать всюду, и в особенности туда, где его придирчивый взор был чаще всего нежелателен. Мишель Симон испугался. До него донеслись тревожные слухи, и поэтому, когда он услышал, что Луи Бонапарт, брат генерала, с завистью смотрит на его великолепный особняк, он сообщил ему, что готов его уступить, правда, недешево. Симон надеялся, что его дорогостоящая любезность умерит возможный гнев Первого консула.

Бонапарта и в самом деле тронул жест бельгийского финансиста. Он принял его на свой счет и счел выражением преданности. Генерал смягчил свою предубежденность и в последующее время не так пристально следил за деятельностью Мишеля Симона.

Бывшая мадемуазель Ланж обожала мужа и была самой преданной и самой любящей женой. Она хранила мужу верность, в чем убедился на своем опыте художник Жироде, который позволил себе питать легкомысленные надежды, зная о ее прошлом.

Мишел Симон заказал Жироде портрет своей жены. Художник с первых сеансов влюбился в модель. Был он молод, горячего темперамента, с большим самомнением и малой терпеливостью. Все препятствия на своем пути он презирал и ненавидел. Репутация безупречной мадам Симон была еще слишком свежа и не вытеснила из памяти ветреность мадемуазель Ланж, так что Жироде, положившись на злоязычных кумушек, возомнил, что вмиг возьмет крепость, которая только кажется неприступной.

И был до крайности удивлен, когда в один прекрасный день, оставив кисть, он бросился к своей модели с пламенным признанием, но услышал в ответ отповедь, произнесенную мелодичным голосом бывшей актрисы. Она вежливо, но непреклонно посоветовала ему оставить свои пламенные чувства при себе, так как они ей кажутся не только неуместными, но и оскорбительными, и она готова тут же отказаться от позирования. Изумленный, задетый до глубины души художник ей не поверил.

Он повторил признание еще раз, потом еще, а на третий, когда пожелал подтвердить свою страсть прямой атакой, получил две пощечины, и таких весомых, что трудно было предположить, что их способна нанести нежная женская ручка.

– Я здесь, чтобы позировать для портрета, – объявила возмущенная Элизабет. – И если вы до сих пор этого не поняли, повторю еще раз: я люблю только моего мужа!

– Вы заплатите мне за эту пощечину, – пригрозил художник. – За кого вы себя принимаете, чтобы разыгрывать передо мной добродетель? Вы думаете, что Ланж уже позабыта?

– Мадемуазель Ланж больше не существует. Есть мадам Симон, запомните это и относитесь с уважением к моему имени. Или уважения от вас потребует мой муж, он прекрасно владеет шпагой и – не хуже пистолетом.

Жироде хоть и разгневался, но природная опасливость перевесила, и он решил отступить. Однако обида была так велика, что он никак не мог успокоиться. В день открытия Салона, где должен был быть представлен портрет госпожи Симон, художник не сдержался.

Он дал волю своей ярости, сорвав выставленное в галерее полотно и исполосовав его ножом. Потом он бросил обрывки на землю, растоптал ногами и, ко всеобщему удивлению, убежал.

Справедливости ради следует добавить, что ярость художника разжег еще и тот факт, что, для того чтобы возместить свою обиду, он назначил за портрет непомерную цену, и Симоны отказались его брать. В этом, скорее всего, и была причина дикой выходки художника в галерее.

Однако испепеляющая ненависть Жироде не была утолена. Он жаждал мести, мести оглушительной, мести на весь Париж. Жироде работал день и ночь и сумел до окончания Салона повесить в галерее полотно, которое имело откровенно оскорбительный характер. Он представил Элизабет в виде обнаженной Данаи, раскинувшейся на ложе, засыпанном золотыми монетами, а рядом с ней – индюка с обручальным кольцом на лапе. Вполне естественно, что скандал, которого так жаждал Жироде, разразился.

Репутация Жироде от него не выиграла, он заслужил презрение многих женщин. Его поступок был сочтен настолько неподобающим, что Бонапарт, которому сообщил о нем миниатюрист Исабей, друг мадам Симон, и Жозефина, питающая дружеские чувства к молодой женщине, тоже выразил свое неодобрение, и, прямо скажем, без излишней деликатности. Генерал распорядился немедленно убрать картину из галереи.

Благодаря вмешательству Бонапарта Элизабет не слишком пострадала от всей этой истории. Она даже окутала ее ореолом благородства, вопреки желанию художника облить ее грязью. В глазах окружения Элизабет и в ее собственных глазах она одержала победу. Молодая женщина ощутила себя достойной уважения. Мадемуазель Ланж была погребена окончательно.

Мадам Симон надеялась утвердить свое положение порядочной женщины, получив своего рода посвящение в новый статус на празднестве 22 апреля 1806 года.

Бонапарт уступил место Наполеону I, Франция получила императора, чью непререкаемую волю уже успели почувствовать на себе поставщики, снабжающие армию, и финансисты вроде Мишеля Симона. Континентальная блокада уже кое-кого из них разорила, и Симон тоже понес весьма серьезные потери. Император поклялся «поставить на колени» тех, кого презрительно называл «спекулянтами». Он устраивал оглушительные сцены императрице, если она случайно виделась с кем-то из этих «спекулянтов», так как когда-то именно они были ее самыми близкими друзьями.

Новые веяния пошатнули положение Симонов, и нужно было подумать, как вернуть его на прежнюю высоту. У императрицы Жозефины была взбалмошная головка и золотое сердце. Ее не оставили равнодушной неприятности ее бывшей соседки, с которой она всегда поддерживала дружеские отношения, и она задумала ей помочь, пригласив на бал в Тюильри. Зная пристрастие своего супруга к хорошеньким личикам, она подумала, что мадам Симон может расположить его к себе.

Элизабет готовилась к балу как к решающей битве, и не потому, что стремилась к чему-то большему, чем поверхностная симпатия императора, – ей хотелось явиться во всеоружии. Хотя кто знает, может быть, женский инстинкт и подталкивал ее бессознательно отважиться на непростое завоевание… Розовое платье (Наполеон питал слабость к розовым платьям) на ней выглядело абсолютно изысканно и было только что изготовлено в мастерской знаменитого портного Леруа. Она надела все свои бриллианты и была в своем наряде неподражаемо прекрасна.

Увы! Наполеон, обходя анфиладу гостиных, как имел обыкновение делать, вскоре заметил обворожительную женщину, которая с таким изяществом склонилась перед ним в поклоне. Остановившись перед ней, он сухо спросил:

– Кто вы, мадам? Я с вами не знаком.

Под горящим взглядом императора, который беззастенчиво ее рассматривал, щеки мадам Симон вспыхнули. Элизабет, сделав еще один реверанс, проговорила:

– Мадам Симон, сир.

– Ах да, знаю…

Еще секунду, которая показалась веком бедной Элизабет, император смотрел на нее. Она поняла это по тишине, которая мгновенно воцарилась вокруг. Взгляд императора пылал, и все ждали, что сейчас родится новая фаворитка. Но император внезапно разразился громким смехом, повернулся на каблуках и, продолжая смеяться, удалился.

До конца своих дней Элизабет Симон не забудет этого смеха, который положил конец всем ее надеждам. Не помня себя, она выпрямилась и, помертвев от стыда, поспешила затеряться в толпе приглашенных.

Если бы она была более искушена в придворной жизни, то, вполне возможно, не приняла бы этот смех так близко к сердцу. Наполеон был известен резкостью в своем обращении с женщинами, он мог наговорить с большой холодностью самых неприятных вещей, но они не влекли за собой никаких последствий. Но Элизабет впервые была при дворе…

Бедняжка проплакала всю ночь, и Мишель, обескураженный ее горем, тщетно пытался ее утешить.

– Он же всего-навсего рассмеялся, – уговаривал он жену. – Это грубо, но не опасно. Многие дамы слышали от него куда более неприятные вещи, что не мешало ему потом разговаривать с ними и улыбаться.

– Нет, Мишель, все кончено! Смех императора предвещает нам гибель. Он нас ненавидит! Я лишилась разума, когда подумала, что он может стать нашим другом. Император хочет нас погубить.


Ближайшее будущее показало, что Элизабет не слишком ошибалась. Три месяца спустя Наполеон распорядился проверить счета Симона. Ревизия длилась два года. Два года тревог и страхов, граничащих с безнадежностью и отчаянием. На протяжении этих двух лет все друзья Элизабет, начиная с Талейрана, делали все возможное и невозможное, чтобы повлиять на императора. Они не преуспели. Мишеля обязали вернуть в казначейство миллион франков. Это было разорением.

Элизабет благородно превратила в деньги все, что имела. По счастью, отец Симона при заключении брачного контракта предусмотрел для супругов раздельное владение имуществом. Контракт спас состояние Элизабет, что позволило супругам достойно прожить до конца своих дней. Элизабет последовала за супругом в Брюссель, в их родовое гнездо на улице Бланшисри, и жила там с мужем до 1818 года. Затем здоровье ее ухудшилось, и они переселились на озеро Леман в замок Боссеи, который купила Элизабет.

Но ей становилось все хуже. Врачи посоветовали красавице жить в более теплом климате, в Италии. Но было уже поздно. 2 декабря 1825 года та, которая была когда-то одной из цариц Парижа, но пожелала стать нежным домашним ангелом, тихо угасла во Флоренции в объятиях своего дорогого Мишеля.

Глава 12

Луиза де Понбеланже, или Двойная игра

Спор длился вот уже несколько часов. Наступила ночь, одна из тех невыносимо душных летних ночей, когда все задыхаются и ждут очистительной грозы, которая освежит воздух. Эта душная темная ночь была воплощением всего 1792 года, когда мир все глубже погружался во тьму, а заря другого мира еще и не думала заниматься.

Но тем двоим, что спорили в просторной гостиной замка Водегип в Алере, неподалеку от Редона, похоже, не было дела ни до ворчания грома на горизонте, ни до всех других гроз.

Оба были молоды, хороши собой, созданы для счастливой жизни. Маленькой прелестной брюнетке едва исполнилось двадцать, она завораживала изяществом и колдовским очарованием. Он был года на три старше, крепкий, светловолосый, какими часто бывают бретонцы, со светлыми глазами, в которых сейчас читались безнадежность и непонимание. Молодого человека звали Антуан, маркиз де Понбеланже. Молодую женщину – Луиза дю Бот дю Грего, и она была его женой. Но с тех пор, как он сообщил жене о своем намерении покинуть страну и уехать в Англию, чтобы присоединиться к графу д’Артуа и другим дворянам, собравшимся вокруг него, чтобы сформировать армию, он имел дело с совершенно незнакомым ему человеком. Так ему казалось.

– Вы свободны и можете уезжать, – холодно заявила ему жена. – Что касается меня, то я остаюсь.

– Но это невозможно, Луиза! Это воистину безумие! Революция охватит все провинции. Даже здесь, у нас в Бретани, народ бунтует. Поджигают замки, грабят, сажают в тюрьму, проливают кровь. У нас только два выхода: или отправиться под начало наших командующих и, если возможно, бороться, или остаться на месте и позволить перерезать себя, как баранов.

Хорошенькое личико Луизы украсила насмешливая улыбка.

– Неужели вы боитесь, мой друг? На вас это не похоже.

– Я не боюсь, и вы это прекрасно знаете. А если и боюсь, то только за вас и за нашего ребенка. Воевать, умереть за общее дело естественно для дворянина. Здесь мы бессильны, мы заперты между революционной армией и морем. Если мы хотим сражаться, нужно уезжать.

– Ну так уезжайте, Антуан. Но на меня не рассчитывайте, я с вами не поеду. Мне и тут хорошо! – добавила она, опустилась в шезлонг и улеглась в нем.

– Но я не могу уехать без вас, не могу и не хочу!

– Вы так думаете? Напрасно. Такой женщине, как я, нечего бояться. Она всегда найдет себе защитника, где бы ни оказалась!

Встревоженный опасным огоньком, который загорелся в больших зеленых глазах жены, Антуан склонился к ней и пристально посмотрел на нее.

– Луиза, – начал он прерывающимся голосом, – что это значит?

– Ничего иного, кроме того, что я сказала: я не хочу покидать свой дом. Не хочу, чтобы у меня забрали мои вещи, конфисковали состояние, уничтожили мое богатство. У вас нет состояния, поэтому все это вас не волнует. А я не хочу, чтобы меня разорили. Вы подумали, что за жизнь вы мне предлагаете? Перебиваться кое-как вместе с другими в Англии, тогда как здесь…

– Здесь вам просто-напросто перережут горло.

– Мне? Не смешите меня. Никто меня не тронет, и, уверяю вас, я буду вести достойный моего положения образ жизни. Уезжайте же, раз вам так хочется. Вам действительно может грозить опасность. Но мне? Кто захочет причинить мне зло?

Никто. Ни один мужчина, во всяком случае. И это тоже пугало маркиза. Кокетливость жены уже не впервые беспокоила его. За те два года, что он был женат на Луизе, любой мужчина, который приближался к ней, вызывал у него неприятное содрогание.

Она так улыбалась, так играла веером и бросала такие взгляды, что Антуан невольно холодел, но никогда не решался всерьез отнестись к своим опасениям. Но в этот решающий час он все-таки отважился задать мучительный вопрос.

– Луиза, вы меня больше не любите? – спросил он.

– Не люблю? Конечно, я вас люблю, мой друг. Разве вы не мой муж? Но я люблю мои земли, мои замки, мое богатство и… мой покой. Уезжайте, не тревожась, мой друг, и сражайтесь как можно лучше. Я сумею постоять за себя.

Ничего – ни мольбы, ни даже угрозы – не подействовали на Луизу, и Антуан де Понбеланже с разбитым сердцем покинул Водегип той же ночью, добрался до Сен-Каста, где его ждала рыбацкая лодка, и уплыл в Англию. Он увидит свою жену еще один-единственный раз и при таких обстоятельствах, которые впоследствии заставят его искать только смерти. Но не будем предвосхищать события.

Оставшись одна, Луиза очень скоро наладила свою жизнь. Отъезд Антуана обрадовал ее до глубины души, потому что она наконец-то могла вести свободную, полную удовольствий жизнь, о которой всегда мечтала. На несчастье бедного маркиза де Понбеланже, у его жены была душа авантюристки, несмотря на благородную кровь, текущую в ее жилах. Смутные времена пришлись ей по душе своими опасностями и тем, что нарушился установленный веками порядок.

Луиза доверила сына матери, освободив таким образом себе руки, и открыла двери своего замка всем, кто казался ей приятным или полезным. Она не гнушалась временщиками и царьками на час и сохраняла дружбу, по крайней мере, так ей казалось, с семьями аристократов, по-прежнему живших в своих поместьях. Никому из них и в голову не могло прийти, что очаровательная госпожа де Понбеланже, такая веселая, мужественная, гордая подвигами мужа (Антуан героически сражался и не раз делал высадки в Бретани, где отважно воевал), может вести двойную игру. Между тем так оно и было. У Луизы вспыхивали мгновенные романы с предводителями шуанов, и такие же близкие друзья появлялись у нее и среди «синих», хотя общалась она с ними в гораздо большей тайне. Вполне возможно, она никогда бы не дошла до настоящего предательства, если бы на ее пути не встретился молодой республиканский генерал, в котором она нашла, с одной стороны, могучего защитника, а с другой, вполне возможно, единственную любовь своей жизни. Звали генерала Луи Лазар Гош.

Когда Гош приехал в Бретань в сентябре 1794 года, чтобы реорганизовать армию в Шербуре, дела Лизы шли не блестяще. Ей становилось все труднее отстаивать свое состояние, ведь оно принадлежало эмигранту, человеку, который открыто сражался в войсках роялистов. Молодой женщине приходилось все чаще доказывать свою преданность друзьям, которые ее защищали… И она начала понимать, что жизнь ее становилась малоприятной. Появление Гоша стало для нее даром небес.

Гош, во-первых, был весьма недурен собой. Ему было 26 лет, и он обладал манерами и шармом, которые не оставляли равнодушными женщин. Не случайно совсем недавно, когда он был еще в тюрьме, у него случилась «утешительная» связь с очаровательной виконтессой Богарне. И сколько еще прелестниц пали под взглядом его синих глаз? К тому же теперь он был окружен ореолом славы, он стал всемогущим, и женщина, оказавшись под его защитой, могла чувствовать себя в полной безопасности. Луиза сделала все, чтобы обеспечить себе защиту с его стороны.

Гош со своим главным штабом расположился в Леневене, а Луиза де Понбеланже уехала из Водегипа в другое свое имение, замок Треварез, неподалеку от Шатонёф-дю-Фуа и Леневена. В итоге генералу Гошу понадобилась еще и конюшня, чтобы всегда иметь под рукой свежую лошадь, готовую домчать его до любимой красавицы. Так и получилось. Почти каждую ночь он приезжал к ней, проводил несколько пьянительных часов и на заре вновь возвращался к своим командирским обязанностям. Свидания происходили в тайне. Гош не стремился обнародовать свою связь. И если Луиза позволила страсти завладеть собой в той мере, в какой даже и не предполагала, то Гош сохранял трезвую голову. Молодая женщина ему нравилась, но он не забывал, что «милая Луиза», как он теперь ее называл, может ему быть очень и очень полезна. Позже он напишет одному из своих друзей письмо, и в нем будут такие, конечно же, обидные для Луизы строки:

«Благодаря ей любой шаг роялистов, любая их интрига становятся мне тут же известны».

Луиза была готова на все, лишь бы сохранить любовь Гоша. Достаточно было Лазару упомянуть о другой женщине, улыбнуться девушке, и она уже трепетала от ревности. Всеми силами она старалась оставаться ему нужной, и он беззастенчиво пользовался ее стараниями.

Между тем жестокая неизбежность становилась все ближе. Близилось событие, которое должно было многое решить в судьбе Луизы. Английские эмигранты задумали мощную высадку на бретонском берегу, с тем чтобы наконец взять верх над дышащим на ладан Конвентом и вымести врагов со своей земли. Эскадра под командованием коммодора Уоррена должна была высадить не только французских дворян, но и мощную, в несколько тысяч человек, армию англичан, к которой должны были присоединиться шуаны Жоржа Кадудаля, сражавшиеся на берегах залива Морбиан.

27 июня 1795 года флот адмирала Уоррена, состоявший из трех линейных кораблей, двух фрегатов и четырех кораблей, вооруженных тридцатью шестью пушками, а также из значительного числа канонерок и шестидесяти грузовых судов, высадил в Кибероне первый дивизион королевской армии, включавший в себя отряд Рояль-Луи под командой графа д’Эрвильи, морской легион графа Гектора, легион Дрене под началом маркиза Дрене, отряд эмигрантов Луаяль и артиллерийский полк.

Предупрежденный Гош поспешил занять деревушку Сент-Барб, вытеснив оттуда Кадудаля и заставив его переместиться в деревню Леннез, взяв таким образом под контроль форт Пантьевр и полуостров Киберон.

Гош со своими войсками перегородил узкий перешеек полуострова, где теперь стеснились вместе шуаны Кадудаля и королевские войска.

Роялисты раз за разом пытались прорвать оборону «синих», но это им не удавалось. Тогда Жоржу Кадудалю пришла в голову неожиданная мысль – сформировать отряд, который вновь сядет на корабли, доплывет по морю до другой стороны залива Морбиан, высадится на полуострове Рюис и там ударит в Гоша с тыла.

Предложение, разумеется, было одобрено, и командование отрядом, среди которого, разумеется, был и Кадудаль со своими шуанами, доверили молодому и бесстрашному. Одним из его штабных офицеров был Антуан де Понбеланже, жаждущий вымести «синяков» из любимой Бретани.

Однако великолепно задуманную операцию не удалось сохранить в тайне. Сбежавший из плена роялистов республиканец успел предупредить Гоша, и генерал понял, что им грозит серьезная опасность. У него было мало солдат, их хватало, чтобы преграждать путь роялистам, охраняя узкий перешеек, но отражать удары сразу с двух сторон было бы невозможно. Гош понимал, что никак не может помешать высадке, и решил, что его спасение состоит в том, чтобы выиграть время. Он должен любыми средствами задержать Тентеньяка, чтобы дать возможность подойти подкреплению, которого он ожидал. Его спасли бы несколько дней, всего несколько… И тогда он подумал о милой Луизе.

– Нужно задержать Тентеньяка во что бы то ни стало, – сказал он ей. – Иначе я пропал. И ты заодно со мной.

Луиза пообещала, что Тентиньяк, который к тому же был ее родственником, непременно задержится.

Между тем экспедиционный корпус пустился в путь. 11 июля четыре тысячи шуанов и сто эмигрантов под началом Тентеньяка высадились на мысе Сен-Жак возле Сусино, в то время как другой отряд в триста человек под командованием Лантиви-Кервено и Жан-Жана направился к Лорьяну на пляже Гидель. Но Гоша тревожил третий, на самом деле самый сильный вооруженный отряд. Все его солдаты были одеты в красные мундиры, чтобы внушить мысль о вторжении англичан, и поэтому впоследствии он получил название «Армии красных». Тентеньяк, как только оказался на берегу, собрался вести свое войско к Ванну, намереваясь блокировать его.

Но роялисты не прошли и нескольких лье, как к ним подскакал вестовой: приказ изменился. Тентеньяк, Кадудаль и их солдаты должны были следовать по северной дороге до замка Коетлогон на Кот д’Армор, где они получат новые указания.

Распоряжение показалось настолько нелепым молодому военачальнику, что он отказался ему повиноваться. Кадудаль его поддержал.

– Если мы отправимся в Сен-Бриё, Гошу от этого никакой пользы не будет. А вот в Кибероне нас ждут. Тут явно какая-то ошибка.

Но на следующее утро к ним в Сен-Жан-Бревелэ, где армия заночевала, приехал новый вестовой. На этот раз это был господин де Маргадель, и отправил его аббат де Вильегомо, приказ был тот же – следовать в замок Коетлогон, – и исходил он от роялистского комитета в Париже и был письменным.

– Понять, что имеется в виду, невозможно, но исполнять придется, – вздохнул Кадудаль. – Скорее всего, мы не представляем себе общей картины…

И они двинулись в сторону Эльвена, затем к Жослену, где попытались атаковать крепость, но успеха не достигли, затем миновали Моон и, наконец, добрались до указанного замка, расположенного в четырех лье от Лудеака… В этот самый день Гош, дождавшись подкрепления, разбил роялистские войска на берегу под Кибероном.

В Коетлогоне, красивом замке, окруженном густыми лесами, армию «красных» ждал необычайный сюрприз. Вместо военачальников, которые должны были ими распорядиться, им навстречу вышли несколько прелестных женщин в кокетливых нарядах и объявили воинам, что стол накрыт и ужин ждет. Среди дам были мадемуазель де Каркадью, дамы де Герньяк и… Луиза. Увидев ее, маркиз де Понбеланже застыл от изумления. До него доходили смутные слухи о каких-то отношениях между его женой и Гошем, но, когда он увидел ее здесь, прелестную, улыбающуюся, в платье из белого муслина, предчувствие страшной беды стеснило ему сердце.

Кадудаль в ярости, подозревая ловушку, отказался войти в замок и предпочел встать лагерем в лесу и ночевать со своими солдатами. Он поступил правильно. Едва гости сели ужинать, как замок наполнился республиканцами. Благодаря Кадудалю, который мгновенно вступил в бой, атака «синих» была отбита, но Тентеньяк получил смертельную рану.

Когда все успокоилось, Луиза исчезла, зато шуаны Кадудаля страшно разгневались. Их начальник знал правду об отношениях молодой женщины и республиканского генерала, и когда эмигранты хотели передать командование Антуану, который был заместителем Тентеньяка, шуан воспротивился.

– Твоя жена нас предала, – заявил он прямо в лицо нечастному маркизу. – Ты не можешь нами командовать. Мои люди не согласятся.

Кадудаль повернул обратно к Киберону, а Понбеланже с несколькими друзьями отправились прочесывать ближайшие деревни в поисках «синих», которые напали на замок и убили Тентеньяка. В Медреаке пришел черед погибнуть и Антуану де Понбеланже. По словам своих товарищей, он сам искал смерти, не в силах терпеть свой позор.

Луиза тем временем вернулась в Треварез, ожидая благодарности и любовных свиданий с Гошем. Но у генерала не оказалось времени на встречи с женщиной, которая внушала ему теперь почти что отвращение. Ее руки были обагрены кровью восьмисот несчастных пленных, взятых в Кибероне и безжалостно расстреляных по приказу Парижа в Оре[16]. День, когда Гоша отправили из Бретани в Ирландию, стал для него воистину благословением. Он никогда больше не увидит Луизы дю Бот, и его мысли все чаще будут заняты его молодой, сияющей чистотой женой, которую он оставил во Франции.

После отъезда любовника Луиза растерялась. Она не знала, что ей делать. Земля Бретани горела у нее под ногами, и она была окружена ненавистью и презрением, которые сгустились вокруг нее. Она поняла, что, если хочет выжить, должна без промедления найти себе нового покровителя.

И вот в один из прекрасных дней 1797 года Луиза, еще более обворожительная, чем всегда, появилась в главном штабе в Кемпере под предлогом, что хочет узнать новости о Гоше, который находился тогда в армии в Самбр-э-Мёз. В главном штабе она встретила друга генерала, полковника Бонте, славного добродушного человека, храброго военного, выходца из простых. Ему польстило внимание красивой изысканной дамы.

Естественно, что он стал частенько навещать замок Треварез, и Луизе не составило большого труда опутать своими чарами этого вояку, который ничего другого и не желал. В октябре 1797 года, через несколько недель после смерти Гоша – Луиза немного поплакала, но не слишком, – Луиза дю Бот вышла замуж за полковника Бонте и была счастлива, избавившись от фамилии де Понбеланже, которую ей так трудно было теперь носить и которая жгла ее, как плащ Несса.[17] Став мадам Бонте, она распростилась с угрызениями совести, сожалениями и даже воспоминаниями, перед ней засияла новая цель: карьера ее нового супруга.

И Луиза не стала щадить себя, чтобы вести его к победам и почестям. Впрочем, его собственная отвага облегчала ей задачу. Империя ценила отважных воинов и вознаграждала их. Бонте стал генералом и бароном, а «милая Луиза» – баронессой Бонте. Они жили в Италии, потом в Далмации, тратя золото без счета и ведя роскошный образ жизни. Настолько роскошный, что армейская касса порой опустошалась, что служило лишь доказательством любви преданного мужа.

Бонте сумел устоять во время гибели Империи, но климат Реставрации был опасен для его жены. Роялисты и вернувшиеся эмигранты хорошо помнили прошлое, и когда Бонте дали административный пост в Бретани, Луиза всерьез испугалась. Она добилась аудиенции у Людовика XVIII и стала его умолять предоставить ее мужу другой пост.

Ей удалось очаровать старого короля – так велика была сила ее красоты, фатальная для многих, но король не мог пренебречь сведениями, которые получил от графа де Керьера, королевского комиссара в Бресте, сообщившего ему о деяниях Луизы и прося для нее приговора.

– Я не положу конец карьере вашего мужа, о чем просят меня со всех сторон, – сказал король. – Но вам нужно проявить понимание и принимать те назначения, которые дает ему военное командование.

Луизе пришлось вернуться в Бретань. Она затворилась в замке Треварез, где прожила лучшие дни своей любви с Гошем. И в этом же замке холодной и снежной январской ночью 1826 года она умерла. Ей не было еще и пятидесяти четырех, но выглядела она гораздо старше. В последние ее минуты рядом с ней находилась только монахиня.

Глава 13

Англичанка в Париже. Любовное приключение леди Эллиот

Призыв на помощь

– Очень благодарен тебе, гражданка! Хорошо, что такие, как ты, еще встречаются.

Обрадованный мальчишка сунул в карман серебряную монетку и удалился, насвистывая, а «гражданка» торопливо разорвала полученную записку. Записку написала миссис Мейлер, соотечественница и подруга, очень осторожная женщина, и если она решилась отправить посыльного через взбудораженный кипящий Париж, значит, дело было серьезным. Записка в самом деле была тревожной. Миссис Мейлер намекала на важную услугу для значительного лица и просила леди Эллиот как можно скорее навестить ее.

Приглашение ничуть не порадовало молодую женщину. В этот день, 2 сентября 1792 года, ей совсем не хотелось покидать свой прохладный садик в Медоне и отправляться в кипящий парижский котел. Но она не могла отказать в помощи подруге. Да и ветерок приключений приходился ей в общем-то по душе, потому что леди Эллиот была весьма незаурядной натурой.

Грейс Далримпл, такова была ее девичья фамилия, родилась в прекрасной шотландской семье, и северные туманные края наделили ее редкостной красотой. Блондинка с шелковистыми волосами, она была необыкновенно привлекательна и в двадцать пять лет считалась одной из красивейших женщин Европы. Но, кроме светлых волос и ослепительной белизны кожи, в Грейс было мало английского. Она была воспитана во Франции, в монастыре Дам де Консоласьон, оставалась там до пятнадцати лет и была очень огорчена, когда должна была возвращаться на свой остров. Она привыкла к континентальному образу жизни. А на родину она ехала, чтобы выйти замуж за Джона Эллиота, который по возрасту был старше ее отца.

Единственным достоинством жениха было богатство, и отец Грейс желал дочери счастья на свой шотландский манер. Юная девушка подчинилась отцовской воле, вышла замуж и сразу окунулась в светскую жизнь, полную всевозможных радостей. А светская жизнь Лондона в те времена была очень бурной. Грейс пользовалась необыкновенным успехом. Лучшие художники оспаривали честь писать ее портрет, но всех их победил Гейнсборо. Главным же завоеванием леди Эллиот стал принц Уэльский, которому она подарила дочь, и влюбленные назвали ее Сеймур.

Не радовался успехам Грейс только муж, однако вызвать на дуэль принца Уэльского было довольно трудно. Все бы шло своим чередом, не влюбись Грейс в красивого офицера-гвардейца. Эллиот не упустил случая и потребовал развода. Развод был оформлен самым благородным образом, за Грейс сохранялись фамилия и титул, кроме того, она получила пенсион в две тысячи ливров. Единственное, о чем ее попросили, – это покинуть Лондон. Просьба ничуть ее не огорчила, поскольку она мечтала вернуться во Францию. Вполне возможно, для того, чтобы увидеться там с другим принцем, с которым она познакомилась на вечере во дворце Сент-Джеймс. Звали его Филипп, герцог Орлеанский, кузен Людовика XVI. Как только леди Эллиот приехала в Париж, она тут же направилась в Пале-Рояль.

Прекрасная англичанка (в Париже ее называли именно так) очень скоро стала любовницей Филиппа и получила в свое распоряжение два дома: чудесный маленький особнячок возле Фоли Монсо и прекрасный загородный дом на холмах Медона. К особнячкам была еще приложена весьма недурная рента, которая вместе со щедротами принца Уэльского и пенсионом мужа избавляла леди Эллиот от финансовых забот и позволяла ей вести в Париже чудесную жизнь, которую революционные потрясения ничуть не касались. Она была подругой того, кто назвал себя «гражданин Филипп Эгалитэ», и опасаться ей было решительно нечего.

Тем не менее записка миссис Мейлер ее встревожила. Нужно было жить в тридесятом царстве, чтобы не замечать, что происходит вокруг. Разграбление Тюильри, королевское семейство, находящееся в тюрьме под стражей, бесславная роль ее любовника в этой трагедии… Сейчас речь шла, очевидно, о действительно серьезной помощи какому-то значительному человеку, но Грейс никак не могла обратиться к Филиппу, потому что дала ему понять без всяких околичностей, что думает по поводу его поведения. Значит, теперь она должна была рассчитывать только на себя, и все же она, не колеблясь, ринулась в новое приключение. Однако вовсе не очертя голову. Сначала она занялась своим туалетом, потом отправилась в мэрию Медона, чтобы получить пропуск для поездки в Париж под предлогом того, что хочет привезти оттуда своего кучера. Она была любезна, щедра, здесь ее хорошо знали, так что пропуск она получила незамедлительно. Печалило лишь одно маленькое обстоятельство: пропуск был действителен только на этот день. Грейс, как Золушка, должна была вернуться домой до полуночи.

Дома она приказала заложить кабриолет, с которым прекрасно управлялась сама, частенько правя умной лошадкой, и отправилась в Париж. На заставе Вожирар революционные гвардейцы, не оставшись равнодушными к ее красоте и улыбке, посоветовали ей не въезжать в Париж, где, по слухам, разъяренный народ наводнил тюрьмы и резал аристократов. Но леди Эллиот не поддалась на их уговоры: ее кучер болен, и она должна увезти его на свежий воздух в Медон. Объяснение вызвало вздох у часовых: везет же некоторым, они бы тоже не отказались поболеть рядом с такой красоткой!

Миссис Мейлер жила на улице Ланкри, и, значит, леди Эллиот нужно было проехаться по всему Парижу. Вид города и впрямь внушал беспокойство. Улицы были запружены плохо одетыми людьми, которые злобно смотрели на молодую женщину в кабриолете. Стараясь избежать неприятных встреч, Грейс выбирала окольные улочки, но ей никак нельзя было объехать бульвар Сен-Мартен, а там ее ожидало ужасное зрелище: свирепая толпа волокла под ослепительным солнцем изуродованное тело несчастной принцессы де Ламбаль, невестки герцога Орлеанского. Леди Эллиот едва не лишилась чувств при виде этого ужаса, но справилась с собой, несмотря на приступ тошноты. Ей помогла ярость. Яростный гнев против Филиппа, который выл вместе с волками и оказался не способным противостоять этому кошмару. Она подумала было повернуть назад, но мысль о незнакомце ее остановила. Кто знает, может быть, если она не вмешается, его постигнет та же участь…

Только около семи часов вечера она добралась до своей дорогой подруги, что делало весьма сомнительным возвращение до полуночи. Грейс была полумертвой от усталости. Дверь распахнулась, и миссис Мейлер, немолодая женщина, которая когда-то была очень хороша собой и еще не утратила своей привлекательности, крепко обняла свою гостью. Как ее благодарить за приезд?! Но Грейс интересовало одно: кому она должна помочь?

Оказалось, что речь шла о маркизе де Шампсенет, домоправителе Тюильри. После разграбления дворца его сочли мертвым, но он был только ранен, очнулся и сумел убежать. Теперь его искали, не обнаружив его тела среди трупов. Сейчас он был самым ненавистным для разъяренного народа потому, что командовал огнем. Одно только слово «народ» вызвало у леди Эллиот гримасу отвращения. И это было не удивительно после того, что она насмотрелась днем… Минуту спустя перед ней склонился в поклоне человек лет пятидесяти, высокий, худой, с холодным сухим лицом, но с правильными чертами и голубыми глазами. Он был не лишен обаяния. Несмотря на сдержанность, он не скрыл, что взволнован тем, что такая красивая женщина подвергается ради него опасностям.

Было решено, что они тронутся в путь в девять часов вечера. С темнотой улицы опустеют, и они успеют проехать через заставу до полуночи. А пока молодой женщине нужно было отдохнуть и прийти в себя.

Собираясь в путь, маркиз переоделся в ливрею кучера, которую привезла с собой леди Эллиот. Отныне его звали Сиприен Ленорман. Улица Ланкри была тихой и пустынной. Маркиз сел в кабриолет и взял вожжи, леди Эллиот устроилась рядом с ним. Кнут щелкнул, и легкий экипаж быстро покатил по мостовой. Все шло гладко, и через час они были уже у заставы Вожирар. Но здесь-то и начались сложности.

Леди Эллиот встретил тот же часовый, что и днем, и даже высказал ей свою радость по поводу того, что она благополучно возвращается с кучером. Но выяснилось, что в Медон она вернуться не может. Вышел новый и очень строгий приказ: застава закрыта. Никто не имеет права покинуть город до нового приказа.

Мужество едва не оставило молодую женщину. Что же ей делать? Молодой человек посоветовал:

– Ты сказала, что у тебя дом в Монсо? Ну так возвращайся туда как можно скорее. После десяти патрули будут забирать всех, кто окажется на улице без разрешения. Ничего не сделается с твоим кучером, если он еще пару деньков не подышит свежим медонским воздухом. Да и вид у него, прямо скажем, не такой уж хилый.

Говорить было больше не о чем, и по знаку своей, так сказать, хозяйки Шампсенет повернул упряжку, и они поехали по направлению к Монсо.

О разумном использовании матраса…

Отъехав на порядочное расстояние от заставы Вожирар, маркиз де Шампсенет остановил экипаж и заявил, что здесь они расстаются. Его прелестная спутница достаточно претерпела опасностей из-за него, совершенно незнакомого ей человека, и он не собирается подвергать ее опасностям дальше. Он найдет, где ему укрыться, например в карьерах Шайо. Но леди Эллиот, упрямая шотландка, и слышать об этом не захотела. Именно потому, что опасностей много, нужно довести дело до конца и как можно скорее добраться до ее дома в Монсо.

Конечно, в доме нужно будет вести себя с крайней осторожностью, так как она совсем не уверена в своих слугах, надежна только Джейн, одна из ее горничных-англичанок. Но как бы там ни было, другого выхода у них нет.

Возле инвалидов кабриолет был вынужден снова остановиться, пропуская мимо себя толпу. Глядя на проходящих мимо людей, молодая женщина решила, что им лучше оставить экипаж и продолжить свой путь пешком, так они будут менее заметны. Маркиз пожалел о судьбе красивой лошадки. Грейс тогда вырвала листок из записной книжки, написала несколько слов и заткнула за упряжь. Записка сообщала, что экипаж принадлежит гражданину Эгалитэ и того, кто его приведет его к хозяину, щедро отблагодарят.

Затем, взявшись под руки, пара направилась к мосту Турнан, чтобы перейти через Сену.

По пустынным Елисейским полям они дошли до недавно построенной церкви Сен-Филипп-де-Руль, за которой раскинулась обширная местность, именуемая Монсо. Подходя к своему особняку, леди Эллиот с огорчением убедилась, что, несмотря на поздний час, там горит свет и слышатся голоса. Она даже узнала голос своей кухарки, яростной якобинки. Если кухарка увидит маркиза, он пропал. Значит, придется Грейс войти одной, а потом она пошлет Джейн за своим гостем. Пока она посоветовала ему спрятаться в строящемся доме напротив.

Кухарка принимала гостей. Появление хозяйки смутило ее, но леди Эллиот, не дав ей возможности начать оправдания, объявила, что была очень озабочена судьбой своих верных слуг, оставленных на произвол судьбы в охваченном безумием Париже, и поэтому приехала. Даже не приехала – пришла пешком. Растроганная кухарка собралась приготовить хозяйке что-нибудь на ужин, но хозяйка нуждалась только в отдыхе, поэтому кухаркины гости деликатно удалились.

Но, как видно, этой ночи не суждено было быть спокойной. Едва кухарка ушла, сообщив, что идет «за курицей к герцогу Орлеанскому», как улица наполнилась криками и бряцаньем оружия: патруль обходил обитателей квартала Монсо. Грейс решила, что пока ей еще ничего не грозит, отправилась к себе в спальню и вызвала Джейн.

Она попросила служанку отправиться за маркизом в недостроенный дом, а сама сняла с постели одеяло и простыню и осмотрела матрас. Когда Джейн с маркизом вернулись, она попросила помочь ей отодвинуть тяжелый матрас от стены. Нишу, образовавшуюся между стеной и матрасом, она предназначила для маркиза.

– Залезайте туда, – сказала она Шампсенету. – Потом мы с Джейн постелим постель так, чтобы не было заметно, что кровать двигали, на тот случай, если сюда войдут. А я лягу…

Устроив маркиза, леди Эллиот стала раздеваться, а Джейн стелить постель. Грейс выбрала самую тонкую, самую прозрачную из своих ночных рубашек, улеглась, улыбнулась Джейн и приказала погасить лампу. Грейс чувствовала, она была уверена, что посещения ночных гостей ей не избежать. В самом деле, только Джейн успела спуститься вниз, как у двери послышались громкие голоса, а потом раздался топот ног по лестнице. В дверь спальни постучали.

– Мадам, – раздался голос кухарки. – Я принесла курицу и салат… Но я не одна!

– Не стоило так беспокоиться, добрая моя Селестина. Входите и зажигайте свет.

Кухарка вошла, держа в дрожащих руках поднос. За ней последовали несколько мужчин с весьма неприятными лицами.

– Что это за люди?

Начальник отряда объяснил, что они видели человека, который вышел из недостроенного дома и вошел сюда. И он советует немедленно передать его им в руки, если хозяйка хочет избежать больших неприятностей. Грейс передернула плечами. Беглец у нее в доме? В доме, который принадлежит гражданину Эгалитэ? У нее, у близкой приятельницы гражданина?

Начальник ничего не желал слушать, сейчас они перевернут вверх дном весь дом, и начнут со спальни! Прямо с кровати!

Ее кровати?! Леди Эллиот выказала страшное волнение, отбросила одеяло, поднялась во весь рост, явив гостям такое зрелище, что они, покраснев как раки, невольно отвели глаза в сторону. А Грейс, едва не плача, умоляюще попросила:

– Прошу, уведи хотя бы твоих людей, гражданин! Этой ночью я жду гражданина Эгалитэ… А он… Он такой ревнивый. Подумай сам, что может произойти!

И словно бы только сейчас сообразив, в каком она виде, Грейс укрылась за занавесью балдахина. Начальник расхохотался и поспешил ее успокоить. Он вовсе не хотел ее пугать. Его люди заглянут в ее шкафы и под кровать, только и всего. Они и в самом деле заглянули, да так быстро, что леди Эллиот приказала Джейн угостить этих «достойных граждан» лучшим вином из погреба, чтобы они выпили за здоровье герцога Орлеанского, убийцы короля. И они отправились вниз и выпили весьма основательно.

Проводив незваных гостей, Грейс поспешила освободить маркиза. И очень вовремя, потому что он уже лишился сознания от недостатка воздуха. Еще немного, и он бы задохнулся… Грейс удалось вытащить его из укрытия, она принялась подносить ему нюхательную соль и брызгать в лицо холодной водой.

Маркиз открыл глаза, Грейс приложила палец к губам, показывая, что нужно молчать. Патруль еще у нее в доме, но в спальню никто больше не поднимется, так что маркиз может прийти в себя, выпить немного вина и отдохнуть.

Но Шампсенету не слишком хотелось отдыхать, его переполняло чувство благодарности и еще одно чувство… Может быть, даже более пылкое. Как только он увидел Грейс, она его очаровала, а теперь, когда она явилась перед ним во всей красе… Торопясь освободить маркиза, молодая женщина позабыла накинуть пеньюар.

Неизвестно, кто из них задул свечи, и когда Джейн недолгое время спустя приоткрыла дверь, чтобы убедиться, что все в порядке, комната была погружена в темноту, но слышались такие вздохи, что она с улыбкой на цыпочках удалилась.

Герцог Орлеанский явился на следующий день, обеспокоенный ночными событиями. Леди Эллиот не замедлила высказать ему все, что она думает о его «друзьях-парижанах», а потом приказала подготовить бегство домоправителя Тюильри, который будет по-прежнему прятаться у нее в доме до тех пор, пока все не будет готово. Филипп в некоторой растерянности, но исполненный желания вернуть очаровательную любовницу поклонился.

Две недели Шампсенет днем сидел на чердаке, а ночью лежал в постели очаровательной хозяйки. Затем они переехали в Медон, и идиллия продолжалась еще два месяца. А затем маркизу был доставлен паспорт и ливрея с гербами герцога Орлеанского, единственными, которые были еще в цене. И вот осенним днем леди Эллиот проводила своего неожиданного постояльца в Сен-Дени, откуда уезжала карета в Булонь. К несчастью, она привязалась к Шампсенету… Прощание было горестным. Шампсенет во что бы то ни стало хотел увезти ее с собой, но Грейс не хотела возвращаться в Англию. Может быть, когда-нибудь потом?

Больше они не увиделись. Два года спустя маркиз де Шампсенет умер от голода в Лондоне. А очаровательная леди Эллиот была арестована в то же самое время, что и Филипп Эгалитэ. Ее заключили сначала в тюрьму Сент-Пелажи, потом в тюрьму Карме, и она стала одной из последних жертв террора, который не желала принимать всерьез.

Глава 14

Прекрасная Памела – героиня романа

Розы Килдара

Умереть в восемнадцать лет – судьба незавидная. Однако когда пуля из французского мушкета уложила среди развалин редута лорда Эдварда Фицджеральда, сына герцога Лейнстера, офицера 19-го полка гвардейской пехоты, он не испытал ни удивления, ни сожаления, а скорее странное чувство неизбежной справедливости происходящего.

Истинный ирландец, он не слишком хорошо относился к действиям англичан в Америке, и его симпатии были скорее на стороне «разнуздавшихся» инсургентов Вашингтона, чем на стороне великолепных полков в красных мундирах короля Георга III. И если бы его не удерживало вполне законное почтение к традициям семьи, он охотно присоединился бы к совсем другим ирландцам, Диллону или О’Браену, которые сражались на противоположной стороне в белых мундирах Рошамбо.

Однако, открыв глаза в жалкой лачуге, затерянной в болотах Чесапика, лорд Эдвард возблагодарил Господа за то, что Он сохранил ему жизнь, хотя рана причиняла ему немалые страдания. И еще все то время, пока он лежал в этой хижине, он благодарил славного чернокожего, который подобрал умирающего, дотащил до своего жалкого жилища и выхаживал его.

– Когда мы увозили мертвых, чтобы похоронить их, я увидел, что вы еще дышите, – объяснил Тони.

– И решил, что мне с мертвецами делать нечего? Спасибо тебе за это!

Таково было начало бессловесной дружбы. Эдвард привязался к своему спасителю, Тони – к спасенному им, и поскольку у Тони не было никого на свете, он решил сопровождать Эдварда и быть ему слугой, когда тот, поправившись, решил немного ознакомится со страной, где чуть было не оставил свои кости, сражаясь за то, что было ему совсем не по душе.

Фицджеральд вместе с Тони побывали в Канаде, потом на берегах Миссисипи. Интерес Эдварда к новым краям все возрастал, а желание возвращаться к себе неустанно убывало. Ощущение свободы в этой необъятной стране пьянило его!

Но возвращение стало неизбежностью. Мир, подписанный в Версале, обязывал английские полки – а точнее, тех солдат, что уцелели, – вернуться к родным очагам. Молодой Фицджеральд вдруг почувствовал, что соскучился по семье и Ирландии.

Но свидание с родиной его разочаровало, он не узнал родных мест и не сразу понял причину этого. А произошло это потому, что вернулся в Ирландию совсем другой человек. Все, что Эдвард видел, все, что пережил по другую сторону Атлантики, открыло ему глаза на драму, которую проживала его родина по вине все того же английского короля, потерпевшего поражение за океаном. И когда после положенного отпуска Эдвард вновь возвратился в свой полк, который был заново укомплектован, он не почувствовал никакой радости, облачившись в красный мундир, которым когда-то так гордился.

Вполне возможно, он стал бы стремиться к самым безнадежным сражениям, если бы с ним не случилось то, что случается с каждым нормальным юношей: он влюбился.

Любовь могла бы быть спокойной, умиротворяющей и привела бы без всяких историй к счастливому браку с детишками. Но Эдварда переполнял романтизм и пылкость, присущие ирландской крови, они не позволили ему просто полюбить какую-нибудь милую девушку из подруг его сестры Сары. Нет, он влюбился до безумия в идеальное существо, нежное, как цветок шиповника, и, совершенно очевидно, заранее избавленное от тягостей старости. Прозрачная Элизабет Линли была дочерью композитора Линли и в прошлом актрисой, к ногам которой склонилась вся Англия. В 1773 году она вышла замуж за директора театра Друри-Лейн драматурга Ричарда Шеридана, который потом стал государственным секретарем в Министерстве иностранных дел, соблазненный демоном политики и своим другом Фоксом.

Элизабет была больна. Чахотка подтачивала совершенное создание, силы молодой женщины с каждым днем убывали, и пылкая любовь молодого ирландца виделась ей последней улыбкой жизни.

Пылкая страсть соединила Элизабет Шеридан и Эдварда Фицджеральда, настолько пылкая, что даже муж не мог не узнать о ней. Страсть удерживала Эдварда от бегства из армии.

А бегство вполне могло осуществиться. Во Франции раздавались первые раскаты революции, гром их перекатывался через Ла-Манш, ускоряя биение сердца воина, сражавшегося в Америке. Генеральные штаты, взятие Бастилии глубоко волновали молодого человека, и если бы не нежная привязанность к Элизабет, он бы со всем пылом помчался во Францию, чтобы присоединиться к тем людям, которые, вдохновившись примером Америки, готовились свергнуть ярмо тирании. Дух свободы влек их к себе с той же силой, что и любовь к приключениям. Эдварда удерживала только Элизабет, она слабела с каждым днем, и он, страдая от бессилия, проводил целые дни у изголовья кровати возлюбленной.

Однажды вечером 1791 года Шеридан, вернувшись домой, сам того не подозревая, подлил масла в подспудно тлевшее в юноше желание ринуться в обетованный край.

– Дорогая, – сказал Шеридан, целуя жене руку, – со мной приключилась престранная история. До сих пор не знаю, что и думать. Я встретил ваш живой портрет!

– Неужели?

– Представьте себе. У вас есть двойник, почти совершенный, и это юная эмигрантка-француженка удивительной красоты. Ее зовут Памела, и она приемная дочь госпожи де Жанлис, которую называли «наставником» сыновей герцога Орлеанского. Дама Жанлис, скорее всего, родила ее от принца. Как бы там ни было, девушка на вас похожа, но, к сожалению, очень бедна: покидая Францию, дамы мало что могли взять с собой.

– Дамы?

– Юная Памела сопровождает свою мать, а ее мать в свою очередь сопровождает госпожу Аделаиду Орлеанскую, сестру принца. Четвертая дама – это мадемуазель де Серсей, и все они на грани нищеты.

– Неужели эта Памела похожа на меня? – с печальной улыбкой переспросила Элизабет.

– Так похожа, что могла бы быть вашей сестрой.

– Она, конечно, моложе и здоровье у нее лучше… Знаете что, Ричард, как только я умру, а это случится очень скоро, женитесь на ней, и вы спасете ее от нищеты!

Шеридан и Фицджеральд в один голос возразили, что никто не заменит божественную Элизабет. Но в глубине души молодой ирландец, сам не ведая почему, объединил незнакомку-француженку и свободу, которой дышала в этот миг ее страна. Что она делает в Англии, если ее отец – тот самый герцог Орлеанский, на которого англичане смотрят с подозрением и который так отважно встал на сторону революции?

Отложив ответ на свой вопрос на некоторое время, Эдвард, стремясь скрасить себе мучительное ожидание, вступил в масонскую ложу и распространял там не без успеха новые идеи, пришедшие из Франции. Правда, офицеры его полка не разделяли эти идеи, были несогласные и среди гражданских, поэтому у Эдварда случилось несколько дуэлей. Родные забеспокоились.

– Он совсем с ума сошел со своими французами, – жаловалась сестра Фицджеральда Сара. – Если он не образумится, нам нельзя будет видеться с ним.

Старший брат Генри, герцог Лейнстер-второй, поддержал сестру.

– Свободолюбивые идеи слишком сильно укоренились в голове у Эдварда, – вздохнул он. – Хорошо бы помочь ему увидеть происходящее в более трезвом свете. Я представить себе не могу, как можно восхищаться этими оголтелыми французами.

Но родные напрасно теряли время, стараясь образумить Эдварда. Эдвард окончательно стал пленником свободы, и назад уже не было пути.

В августе 1792 года Элизабет умерла. Одна мысль утешала молодого человека в его горе: связь, что удерживала его в Англии, оборвалась… Свой пехотный полк он ни в грош не ставил.

Теперь он был свободен и мог следовать по пути апостолов свободы. Госпожа де Жанлис со своими дамами в это время тоже вернулась во Францию. Их позвал обратно Филипп Орлеанский, ручаясь теперь за их безопасность. Кроме всего прочего, Эдварду страстно хотелось увидеть двойника своей незабвенной усопшей.

В последние дни августа Эдвард добился для себя поручения от своей ложи к другой масонской ложе, к которой принадлежал Лафайет. Он быстро сложил вещи и сел на пакетбот в Дувре в сопровождении верного Тони, ставшего его тенью.

Не прошло и недели, как он, счастливый, шагал по мостовой Парижа – кипящего Парижа, уже обагрившего себя кровью в сентябре 1792 года. Парижа, который заточил королевское семейство в башне Тампль и без суда и следствия перерезал узников в своих тюрьмах. Но Эдвард был верен мечтам и спокойно расположился в славной гостинице Уайт в проезде Пти-Пер, где жил уже один из лучших его друзей американский журналист Томас Пейн. Изгнанный из Англии за яростную полемику с Питом, Томас укрылся во Франции и 6 сентября этого самого года получил разрешение присутствовать на заседаниях Конвента.

Вместе с Пейном Фицджеральд, хмелея от счастья, мчался вместе с толпой. Он участвовал в манифестациях, сидел на заседаниях Конвента, пел не только недавно появившуюся «Марсельезу», но и зловещую «Са ира!», причем с таким воодушевлением, что эхо от его пения докатилось даже до Англии.

Вокальные подвиги недешево обошлись молодому Фицджеральду. Через две недели он больше не числился в армии. Но что такое английская армия для ирландца, подхваченного вихрем перемен? Он почувствовал себя только счастливее.

Для полного счастья ему недоставало одного: юной девушки, похожей на дорогую Элизабет. Он поделился своей мечтой с Томасом Пейном.

– Если вы хотите увидеть малышку гражданки Жанлис, то нет ничего проще, – ответил ему Томас. – Ходите почаще в театр, и вы ее увидите. Они не пропускают ни одного интересного спектакля. Да вот, пожалуйста. Как раз сегодня вечером «Лодойска»[18], новая опера в театре Фейдо. Пойдемте вместе с нашим другом Ридом, он знаком с госпожой Жанлис и охотно представит ей вас.

И действительно, все так и произошло. В тот же вечер из глубины ложи наш обожатель революции мог издалека любоваться самой прелестной девушкой, какую он только видел в жизни: она была высокой, стройной, с изящными движениями креолки, большими мечтательными глазами и облаком темных шелковистых волос. А кожа! Белоснежный прозрачный фарфор. Но, главное, Эдвард увидел то безупречно прекрасное лицо, которое, как он думал, он увидит только после смерти. Прекрасная Памела в самом деле была двойником Элизабет, но более юным и еще более прекрасным, потому что дышала здоровьем…

Потрясенный, очарованный Эдвард не отрывал от нее бинокля весь первый акт, опасаясь, что прекрасное видение исчезнет. Наступил антракт, и он попросил Рида представить его.

– Прошу вас, мой друг, представьте меня, – умолял он. – И я буду вам признателен всю свою жизнь.

Рид насмешливо улыбнулся.

– Жизнь – слишком долгий срок, мне хватит и нескольких дней. Но прежде чем я поведу вас к этим дамам, хочу кое-что напомнить: ваша мать – герцогиня Лейнстер, а эта девушка… Никто, собственно, не знает, откуда появилась эта красавица.

Эдвард отмел напоминание с царственным пренебрежением: будь его мать даже королевой, это ничего бы не изменило.

Через несколько минут он склонился в поклоне перед госпожой де Жанлис и потерял голову, влюбившись в Памелу. Ему было разрешено нанести им визит, и уже на следующий день с бешено колотящимся сердцем Эдвард стоял перед дверью особняка на улице Бельшас. Особняк был построен герцогом Орлеанским для своих детей и их «наставника» в юбке, дабы они получили то необыкновенное «современное» воспитание, которое задумал для них наставник. Теперь дети выросли, и госпожа де Жанлис большую часть своего времени посвящала сочинению пространных романов, которыми надеялась вразумить современников, но читать которые было невозможно.

Прошла неделя после того, как лорд Эдвард Фицджеральд переступил порог особняка, и вот он уже склонился перед госпожой де Жанлис в церемонном поклоне, прося у нее руки Памелы, как «самое драгоценное сокровище, обладать которым он посмел надеяться». Только кланялся он не в гостиной на улице Бельшас, как можно было предположить, а в очень скромной комнатке придорожной гостиницы в Турне.

Столь неожиданное путешествие было связано с принятым Конвентом законом об эмигрантах. Герцог Орлеанский, ставший гражданином Эгалитэ, понял с немалой печалью, что этот закон распространится и на его сестру Аделаиду, и на госпожу де Жанлис, и на Памелу, которых он поспешил вернуть из Англии. И теперь он срочно переправлял их в Бельгию, советуя спокойно дожидаться там послабления, которого он со всем своим революционным пылом непременно добьется для своей семьи. Памела тоже принадлежала к семье герцога Орлеанского с тех пор, как он официально, через нотариуса, выделил ей приданое.

Они уехали так внезапно и незаметно, что Эдвард это не сразу заметил. А как только узнал, вскочил на лошадь и помчался за ними следом, чтобы предложить госпоже де Жанлис в качестве защиты свою отвагу, а Памеле – руку и сердце.

Сколь бы неожиданным ни было его предложение, госпожу де Жанлис оно не удивило, оно было вполне в духе ее романов. Молодой человек предлагал не только горячее благородное сердце, но и старинное имя, достойное положение в обществе и немалое состояние. Памела тоже была очарована молодым человеком. Эдвард хоть и был небольшого роста, но отличался хорошим сложением, крепостью, приятным лицом и великолепными синими глазами. Она улыбнулась от радости, увидев, как он, покрытый пылью, спрыгивает во дворе гостиницы с взмыленной лошади. И теперь с сияющими, как звезды, глазами ждала ответа, который даст ее «благодетельница». Услышав его, Памела почувствовала, что ничего не видит из-за слез, застилавших глаза.

– Я не могу дать согласия на этот брак, милорд.

Таков был ответ.

Погибнуть за Ирландию!

Графиня де Жанлис была не из тех женщин, которые избегают объяснений, дав неожиданный и неприятный ответ. Но начала она с того, что посмотрела на свою приемную дочь, увидела на ее глазах слезы и улыбнулась ей.

– Не плачь, Памела, иди к себе в комнату. Мне надо поговорить с лордом Эдвардом наедине. Послушайся меня и иди. Ты прекрасно знаешь, что для меня нет ничего дороже твоего счастья.

Безнадежное выражение лица бедной Памелы ясно говорило о том, что отсутствие в ее жизни молодого ирландца поставит под сомнение ее счастье. Но, привыкнув беспрекословно повиноваться, она покинула комнату и поднялась к мадемуазель де Серсей.

– Мне трудно поверить, мадам, что ваш отказ окончателен, – с трудом выговорил Эдвард, не отрывая взгляда от выходившего из комнаты обожаемого идола. – Неужели мне чего-то недостает для того, чтобы сделать счастливой ту, о которой вы по законной необходимости так печетесь?

– Пекусь, да. Но вот что касается законности, сэр Эдвард… Нужно ли мне напоминать вам, что Памела, которую я считаю своей приемной дочерью, не обладает ни именем, ни родословной, ни состоянием, если не считать приданого, которое пожелал дать ей монсеньор герцог Орлеанский, но оно вряд ли покажется удовлетворительным главе большого и родовитого семейства. Я слишком люблю Памелу, чтобы пожелать ей унизительной жизни в семье, которая не примет ее, несмотря на ваше желание с ней породниться. Госпожа герцогиня, ваша матушка…

– Моя мать прежде всего желает мне счастья, – заявил Эдвард скорее пылко, чем вежливо. – Я уверен, что она полюбит мадемуазель Памелу с первого взгляда, и ей не составит никого труда относиться к ней как к дочери.

– Вы, точь-в-точь как все влюбленные, мой друг, считаете, что весь мир смотрит на вашу возлюбленную вашими глазами. Я признаю, что Памела очаровательна, что она красивее многих и достаточно хорошо воспитана, чтобы занять достойное место в самом изысканном обществе. Но повторяю еще раз: всего этого недостаточно. Я не могу отдать вам ее руку.

– Мадам, вы повергаете меня в отчаяние! Что мне сделать, чтобы получить ваше согласие? Я думаю, что все же существует какое-то средство? Вы не можете так холодно и жестоко обречь нас двоих на несчастье, так как я смею надеяться, что мои чувства небезответны…

– Поверьте, я вовсе не радуюсь, отказывая вам. Что касается средства, то я вижу только одно-единственное…

– Какое же? Говорите скорее!

– Если вы привезете мне согласие герцогини Лейнстер, я имею в виду письменное согласие. И тогда мы посмотрим, что можно будет сделать. А до тех пор я запрещаю вам видеть Памелу.

– Всего-то навсего?! Ну так я мчусь, мадам, я лечу к моей матери… И вернусь очень скоро, чтобы вы сдержали свое слово. Через две недели я буду у вас!

– Посмотрим. Желаю вам доброго пути, милорд!

Час спустя Эдварда Фицджеральда уже не было в Турне, он мчался во весь опор в Дувр. Он переправился через Ла-Манш и появился перед своей матерью в маленьком городке Турнбридж, где она лечилась на водах.

Однако все оказалось не так просто, как предполагал наш влюбленный. Герцогиня Лейнстер была очень нежной матерью, и сын ее сказал чистую правду, утверждая, что она хочет для своих детей только счастья. Впрочем, как и все остальные матери на свете, а детей у нее было семнадцать человек! Неясное происхождение Памелы омрачило ее лицо легким облачком печали. Кровь Орлеанов? Допустим. Но этого никак не докажешь, и уж тем более не напишешь в пригласительном билете на свадьбу… К тому же, как любая мать, имеющая холостого привлекательного сына, она сама уже приглядела ему несколько невест и готова была немедленно представить их перед очами сына.

– Я мечтала для вас, Эдвард, о родовитой и знатной невесте, – вздохнула она. – Неужели вам так дорога эта девушка?

– Не могу даже выразить словами, до какой степени, мамочка! Когда вы ее увидите, вы меня поймете, я в этом не сомневаюсь! К тому же незаконнорожденных хватает и в нашей семье. А у Памелы почти королевская кровь!

Говорить с влюбленным молодым человеком бессмысленно. Герцогиня поняла, что отказ нанесет ее сыну смертельную рану и подтолкнет к самым жестоким крайностям. И если эта Памела, которая бежит из Франции вместе со своей семьей, способна отвлечь сына от революции, то пусть он на ней женится. Герцогиня больше не заставляла себя просить и написала то самое согласие в письме с просьбой о руке Памелы для ее сына. Обезумев от радости, Эдвард доставил письмо в Бельгию так быстро, как только позволили копыта его лошади.

Счастью молодых людей больше ничего не препятствовало, и медлить со свадьбой тоже не стали. Венчание состоялось 27 декабря 1792 года в замке неподалеку от Турне. Принц де Сальм, епископ этого города, предоставил его в распоряжение госпожи де Жанлис. Герцог Орлеанский собирался сам присутствовать на свадьбе, таким образом исправляя в некоторой степени сомнительное положение Памелы, но в разгаре был процесс над Людовиком XVI, и будущий цареубийца не мог покинуть скамью депутатов Конвента. Однако оба его старших сына, Луи-Филипп, революционный генерал под началом Дюмурье и одновременно герцог Шартрский, и Антуан, герцог де Монпансье, приехали и подписали брачный контракт. Их приезд преисполнил удовлетворения госпожу де Жанлис, она сияла. Молодые супруги тоже сияли, но их радость не имела никакого отношения к снобизму, она была искренней и трогательной. Влюбленные были заняты друг другом.

– Я буду любить вас всегда, Эдвард, – прошептала Памела, вкладывая свою руку в руку молодого человека.

– Я буду всегда вас любить, Памела, – отозвался Эдвард, сжимая ее ручку.

Оба они сдержали свое слово, и день их свадьбы стал началом редкостного счастья, рожденного искренней взаимной любовью, которой не суждено было погаснуть.

Сразу же после свадьбы Эдвард поспешил на родину, чтобы все его родные и весь Лондон восхитились его молодой женой. Уже 2 января молодые были в Лондоне. Памела своей красотой произвела сенсацию, ее успех в обществе был огромен. Она стала бы «королевой сезона», если бы они остались в Лондоне на более долгий срок. Но в Дублине собрался ирландский парламент, и Эдвард счел своим долгом присутствовать на нем. После месяца балов, приемов и светских триумфов лорд и леди Фицджеральд уехали в Ирландию.

Лорд Эдвард вернулся на родину в разгар волнений. Благодаря усилиям масонов, вдохновленных деятельностью французских якобинцев (Фицджеральд, надо признать, был не единственным, кого вдохновила Французская революция), сторонники свободной Ирландии действовали весьма энергично. Где только могли, они поднимали восстания, которые поддерживали страну в состоянии нестабильности и будили надежду на лучшее в сердцах простых людей, живших под тяжелым гнетом вот уже два века. Разбуженный народ стал подниматься повсюду, чтя своих вождей как святых, не произнося громко их имена, но передавая их друг другу тайком, и молва о них распространялась по всей стране со скоростью ветра. Слух о них вскоре дошел до парламента, и восставшие обрели горячего защитника в лице Эдварда Фицджеральда.

Даже, пожалуй, излишне горячего, по мнению местных дворян и, в особенности, старинных аристократов-пуритан, которые задавали в Дублине тон и диктаторски властвовали в гостиных. Чтобы офицер английской армии, вычеркнувшей его из своих рядов за пагубные взгляды, смел проповедовать в Ирландии кровавые идеи Французской революции – такого эти люди потерпеть не могли.

С какой радостью принялись недоброжелатели о нем злословить! И то, что он был сыном самой могущественной дамы в округе, не имело ровно никакого значения. Поспешили вытащить на свет все темные стороны его брака. Подумать только, он женился на незаконнорожденной дочери отвратительного Филиппа Орлеанского, чьи руки по локоть в крови его кузена Людовика XVI!

Вскоре Памела узнала, что такое унижения и оскорбления. Говоря с ней, знакомые язвили и даже поворачивались к ней спиной. Правда, не отличаясь большим умом, Памела сама постоянно собирала беды на свою голову.

Так, однажды вечером она поехала на бал без мужа и вернулась чуть ли не через час, утопая в слезах. Эдвард перепугался:

– Что случилось, сердце мое? Кто вас обидел?

– Ах, Эдвард! Если бы вы только знали! Люди до того невоспитанны! Никогда больше я не поеду на бал!

– Но скажите мне почему? Вам сказали что-то обидное?

– Надо мной открыто насмехались. Вы спрашиваете, из-за чего? Могу назвать вам сотню причин! Например, из-за моего платья. Хозяйка дома очень грубо попросила меня отправиться домой, сказав, что ее дом – не то место, где можно выставлять напоказ притворный траур!

Эдвард внимательно посмотрел на свою жену и нахмурился. Памела ничего лучше не придумала, как одеться с головы до пят в черное, украсив лишь прическу розовым бантом. Наряд смотрелся восхитительно, но одеваться в черное, когда только что был казнен король, которого ее отец отправил на эшафот, было по меньшей мере вызывающе.

Бедняжка Памела таких вещей не понимала, и Эдвард не стал объяснять ей, в чем тут дело. Он постарался успокоить свою девочку-жену, которая умоляла мужа увезти ее из этого ужасного города. Объяснил, что им придется прожить здесь еще какое-то время, но вся история, разумеется, не пришлась ему по нраву.

Волнения росли, и мало-помалу мятежники стали считать Эдварда Фицджеральда своим знаменем. Парламент продолжал заседать, и Эдвард по-прежнему присутствовал на заседаниях. Возможно, он надеялся расшевелить противников английской тирании, число которых росло очень медленно. Памела терпеливо ждала. Если у нее не было большого ума, то сердце отличалось щедростью, она очень любила своего Эдварда и не собиралась ему противоречить. И она просто-напросто сидела дома.

В мае месяце наказание Памелы закончилось. Парламент прекратил работу и был распущен на лето, и молодые супруги отправились во Фраскатти, великолепное поместье герцогини Лейнстер на самом берегу моря. Там среди зеленых равнин супруги жили мирно и счастливо. Деревенская жизнь среди цветущего боярышника подходила им как нельзя лучше еще и потому, что Памела ждала своего первенца.

Здоровье ее не страдало, но щадить ее следовало, и Эдварду потребовалась вся его любовь, чтобы оберегать ее от грозных новостей, которые приходили из Франции. Революция омрачилась потоками крови. Госпожа де Жанлис, госпожа Аделаида и Анриетта де Серсей вынуждены были срочно уехать из Турне, найдя себе приют кто в Швейцарии, а кто в Гамбурге. Была и еще одна новость, куда страшнее прежних: герцог Орлеанский закончил свои дни 9 ноября, поднявшись на тот же самый эшафот, куда, проголосовав за смерть, отправил не так давно короля.

Ужас охватил Памелу. Она ни за что не хотела возвращаться в Дублин, где теперь уже точно ее должны были закидать камнями. А поскольку герцогиня решила продать Фраскатти, Памела стала умолять мужа подыскать для них что-то в этих краях, которые она так полюбила, чтобы пожить здесь еще.

По-прежнему страстно влюбленный Эдвард отложил на время борьбу, которая была ему так дорога, и постарался смягчить горе жены. Он снял для них чудесный замок Килдар, маленькую средневековую крепость среди роз, и летом 1794 года Памела дала в нем жизнь маленькому Эдварду.

«Счастье мое безгранично, – писал Эдвард-старший матери. – Ребенок мне бесконечно дорог, он и сейчас очень хорошенький, а ведь это только начало…»

Три мирных года проживут супруги в Килдаре. Памела занималась сыном, а Эдвард, как вольтеровский Кандид, ухаживал за своим садом.

Но этих трех лет Эдварду хватило, чтобы понять, что мирная деревенская жизнь все-таки не для него. Он затосковал по друзьям, он жаждал деятельности, его по-прежнему томило страстное желание свободы для своей родины.

В 1796 году угнетенная Ирландия вновь издала болезненный вопль против английской тирании.

Эдвард и Памела покинули Килдар. Лорд Фицджеральд хотел попросить военной помощи для освободительных сил Ирландии у французской директории. Памела снова ждала ребенка, и он увез ее с собой, не желая оставлять в опасном Дублине. Эдвард отвез Памелу в Гамбург к ее подруге Анриетте де Серсей, которая в самом скором времени должна была выйти замуж за крупного гамбургского негоцианта. Через некоторое время здесь же, в Гамбурге, и родилась маленькая Памела.

Через Франкфурт и Баль Эдвард добрался до Парижа и изложил свой план восстания Баррасу: ирландцам не хватает только оружия и денег, они готовы выбросить англичан из своей страны. Баррас слушал молодого человека сначала недоверчиво, но потом пылкие речи убедили его. Экспедицию возглавил Гош. В Ирландию снарядили три корабля: «Братство», «Права человека» и «Справедливость». Корабли покинули Брест, а Фицджеральд поспешно вернулся на родину, чтобы присоединиться к Ирландскому легиону. Памела ненадолго вернулась в Килдар вместе со своей невесткой Люси, которую Эдвард попросил побыть с его семьей.

Но увы! Высадка не состоялась. Буря разметала маленький флот, и уцелевшие не без труда вернулись обратно во Францию. Англия жестоко расправилась с непокорными. Ирландию наводнили английские войска, солдаты были повсюду, они следили за каждым день и ночь. Англичане хотели любой ценой заполучить Эдварда и назначили немалую сумму за его голову. Эдвард прятался у друзей в Дублине. Памеле изредка удавалось тайно повидаться с ним, обнять и поцеловать. Каждую ночь Эдвард, переодевшись, покидал свое убежище и отправлялся по селам и городкам, продолжая готовить восстание…

Но судьба героя, как всегда, оказывается в руках предателя. Тысяча ливров, обещанные за голову Фицджеральда, соблазнили одного владельца книжного магазина в Белфасте. Торговец книгами донес на Эдварда, и на рассвете в погреб, где прятался Эдвард, явились солдаты. Фицджеральд мужественно защищался, свалил двух недругов, одного убил, но пуля попала в плечо и ему… И потом, одного мужества все-таки маловато, чтобы справиться с таким количеством противников. Эдварда отправили в Лондон, в Ньюгетскую тюрьму, откуда путь вел только на эшафот.

Узнав об аресте Эдварда, Памела обезумела от горя. Она отправилась к английским властям и умоляла их позволить ей навещать Эдварда в тюрьме. Но власти ей не посочувствовали, наоборот, ей было сказано, что она объявлена нежелательной персоной и должна за два дня покинуть Ирландию. Памела уехала в Лондон, надеясь там добиться свидания с мужем.

4 июня 1798 года она узнала печальную весть. Тюремщик, войдя в камеру Эдварда Фицджеральда, нашел узника мертвым. Отчего наступила смерть? Воспалилась рана, которую не лечили? От высокой температуры? Или от яда, который его заставили проглотить? Может быть, английское правительство предпочло не устраивать публичной казни, которая могла вызвать нежелательные волнения? Не так-то просто отправить на виселицу брата лорда Лейнстера… Даже если герцог находился в бегах…

Герцогиня Лейнстер скоропостижно скончалась в Лондоне, и Памела, опасаясь за жизнь детей и свою собственную, пустилась в путь, надеясь добраться до Гамбурга, где, быть может, ее ждала какая-то новая жизнь…

Жизнь, которая тем не менее никогда не заставит ее позабыть благоуханные розы Килдара…

Подруга детства

В ноябре месяце 1798 года холодным ветреным вечером под дождем и снегом по улицам Гамбурга брела, едва передвигая ноги, женщина. На руках она несла младенца, два других малыша цеплялись за ее подол, плача от голода и холода.

Время от времени женщина останавливалась и разглядывала фасады домов, словно искала знакомый. А потом снова из последних сил пускалась в путь. Она знала, что похожа на нищенку, и не решалась обратиться с вопросом к прохожим, может быть боясь, что ей подадут милостыню. А она все же сохраняла благородную осанку, не опускала головы и, несмотря ни на что, была хороша собой. Ей было бы больно, если бы ее сочли одной из попрошаек.

Проходивший мимо моряк, какое-то время понаблюдав за женщиной, решил с ней заговорить:

– Сдается мне, что вы что-то ищите.

– Да. Я ищу дом герра Маттисена, судовладельца.

Улыбка осветила лицо моряка.

– А вы, должно быть, француженка! Из эмигрантов, наверное?

– Да. Я вас очень прошу, если вы знаете, где он живет, покажите мне его дом. Я бывала там когда-то. Но давно и, боюсь, с тех пор позабыла, где именно он находится.

– У нас все знают, где он живет. Как не знать дом такого богатого человека? Глядите, вон тот, с позолоченным щипцом у моста Ломбардов. Знаете что? Обопритесь на мою руку, и я вас провожу. Вы, похоже, ослабли и устали…

Через несколько минут они уже стояли у двери, и моряк взял в руки тяжелый молоток из позолоченной бронзы. На стук выглянула служанка в белоснежном переднике и кружевном чепце.

– Я хочу видеть госпожу Маттисен, – сказала француженка.

Служанка окинула пренебрежительным взглядом жалкую одежду незнакомки, младенца на руках, двух других ребятишек, что цеплялись за юбку, и передернула плечами.

– Госпожи нет дома, – сухо сообщила она и собралась захлопнуть дверь.

Но моряк поставил в щель ногу.

– А мне так не кажется, красавица! Я уверен, что твоя госпожа сейчас дома!

– Таких, как вы, она не принимает! У нее есть свои бедные!

– У нее есть и друзья! – оборвала служанку гостья. – Скажите ей, что ее хочет видеть леди Фицджеральд!

Глаза служанки округлились.

– Леди… Прошу извинения… Сейчас пойду и сообщу госпоже.

Она исчезла в один миг, шурша крахмальными юбками. Моряк осторожно наклонился к молодой женщине.

– А вы мне сказали, что вы француженка…

– Да, это так, я француженка. Но моим мужем был ирландец. Спасибо вам за помощь. К сожалению, мне нечем вас отблагодарить.

– Улыбнитесь, ваша улыбка – самая щедрая благодарность.

Памела удивленно улыбнулась, и моряк удалился чуть ли не бегом, а молодая женщина почувствовала, что растрогана и что ей приятно: красота ее, несмотря на жалкий вид, все же заметна. Разве это не утешение?

За ее спиной раздалось восклицание:

– Памела! Вы здесь? Боже мой! Что же с вами случилось?

В следующую секунду Памела де Жанлис, «приемная» дочь госпожи де Жанлис, «наставника» сыновей герцога Орлеанского и, по всеобщему мнению, незаконнорожденная дочь покойного Филиппа Эгалитэ, рыдая, упала в объятия подруги своего детства Анриетты де Серсей, тоже бывшей воспитанницы госпожи де Жанлис, вышедшей впоследствии замуж за богатого судовладельца Маттисена.

Немного успокоившись, подруги уселись поближе к камину, Анриетта позвала служанок и поручила им детей, распорядившись принести в гостиную горячий чай и какую-нибудь закуску.

– Как вы оказались в Гамбурге? – начала она свои расспросы, сидя напротив подруги. – Почему в таком печальном положении? Где лорд Эдвард?

Последний вопрос вызвал новые потоки слез.

– С тех пор, как мы не виделись, Анриетта, я пережила столько горя!.. Эдвард умер… Умер в тюрьме, и никто мне так и не сказал, отчего он ушел из жизни. Говорили даже, что он покончил с собой, но я не верю, он слишком нас всех любил…

Голос Памелы прервался, но госпожа Маттисен поспешила задать следующий вопрос:

– А вы, Памела? Что было потом с вами?

– Я получила приказ покинуть Ирландию, уехала в Лондон, надеясь там найти помощь.

– А почему не приехали сразу к нам?

– Я не могла этого сделать, потому что вот-вот должна была родить. Я пряталась, и никто не хотел помогать вдове мятежного ирландца… Мы кое-как перебивались, потом я родила дочь, и тогда мы тронулись дальше. В Арклоу мы нашли судно, капитан которого согласился доставить нас сюда…

– А что стало с семьей вашего мужа? С его матерью?

– Герцогиня Лейнстер умерла. Все остальные в бегах, они прячутся. Ах, Анриетта, вы себе предствить не можете, как я несчастна!..

– Не плачьте, Памела! Вы добрались до тихой гавани. У нас вам будет хорошо. Ганс, мой муж, человек добрый и щедрый. Он будет считать вас сестрой, и мы постараемся, чтобы вы позабыли у нас обо всех своих несчастьях. Пойдемте, я покажу вам вашу комнату. Сейчас вам необходимо отдохнуть.

Обняв подругу за талию, Анриетта направилась к лестнице из резного дуба, которая вела на верхние этажи. Прошла несколько ступенек и остановилась.

– А вы знаете, что ваша жизнь похожа на роман? На один из романов нашей «доброй матушки», которые она писала с такой страстью на улице Бельшас. На «Адель и Теодор», например, или на «Неспящие в замке»…

На лице Памелы невольно появилась гримаса. Хоть она и была, по всей очевидности, родной дочерью госпожи де Жанлис, но не сохранила к ней благодарности за слишком уж «современное» воспитание и за то, что ей приходилось жить словно на театральной сцене. Что тут скажешь? Как ни была хороша собой Памела, большим умом она не отличалась. И все-таки она сочла нужным спросить:

– А вы знаете, где сейчас наша добрая матушка?

– В Берлине, я полагаю. Берлин не так уж далеко отсюда, и если вы хотите…

– Поехать к ней? Ни за что на свете! Прошу вас, Анриетта, не сообщайте ей, что я у вас. Вы знаете, как она может утомить, а я так нуждаюсь в отдыхе.

В богатом доме Маттисенов леди Фицджеральд нашла то, что искала. Гостеприимные хозяева были к ней щедры и ласковы, они искренне жалели молодую вдову, такую красивую и такую несчастную.

Весь Гамбург побывал в гостиных судовладельца и познакомился с молодой красавицей, вдовой ирландского героя. Успех Памелы был так велик, что слух о нем дошел до Берлина, где госпожа де Жанлис обрела свои пенаты. Жила она там вполне благополучно и, не имея больше на своем попечении маленьких принцев, удовлетворяла свою страсть к педагогике, обрушив воспитательские таланты на сына хозяйки, у которой снимала квартиру. Она объявила, что в этом маленьком немецком меланхолике дремлет истинный гений, и взялась его разбудить, собираясь с помощью своих воспитательных методов сделать из него настоящее чудо.

Мальчика звали обыкновенным именем Карл, воспитательнице оно не понравилось, как слишком будничное и неблагозвучное, она перекрестила Карла в Казимира и стала обучать его хорошим манерам, письму, а главное, игре на арфе. По ее мнению, Казимир был необыкновенно музыкально одарен. Госпожа де Жанлис не сомневалась, что ее мнение разделит вся Европа и будет рукоплескать Казимиру при каждом его появлении на сцене. Она не упускала возможности вывести его на сцену. Самое любопытное, что ожидания госпожи де Жанлис сбылись. Казимир стал весьма почитаемым музыкантом, правда, во многом благодаря энергии и дару рекламы, присущим его ментору.

Узнав, что очаровательная Памела, первый шедевр ее воспитательского таланта, живет в Гамбурге, она поспешила призвать ее к себе. В обществе гениального Казимира и прекрасной молодой вдовы она рассчитывала на небывалые светские и финансовые успехи и, не медля ни секунды, написала «приемной» дочери письмо с приглашением приехать к ней.

Получив письмо, Памела не только не выразила ни малейшего желания ехать в Берлин, она даже расплакалась и стала умолять Анриетту позволить ей остаться у нее.

– Я не хочу ехать в Берлин, – рыдала она. – Я там с ума сойду!

Анриетта ее успокоила:

– Если вы не хотите туда ехать, никто не может вас заставить. Тем более что здесь вы живете в кругу друзей и ваших обожателей.

И это было правдой. Памеле вовсе не хотелось стать опять дрессированной собачкой в спектаклях госпожи де Жанлис, тем более что в Гамбурге она была окружена поклонниками и влюбленным в нее не было счета. Самым страстным из них был консул Соединенных Штатов, некий Питкерн.

Мужчина приятной наружности, лет под сорок, консул отличался необыкновенной серьезностью и даже важностью, но искупал свою суровость немалым богатством, которое готов был сложить к ногам леди Фицджеральд.

А Памела, выплакав свое горе, вновь почувствовала вкус к жизни. Недалекой и неглубокой, ей не по силам был вечный траур, какого заслуживал бы герой-мученик. Она знала, что хороша собой, что желанна и привлекательна, а поскольку ее средства к существованию ограничивались теми, которые готова была предоставить благородная Анриетта, она не видела для себя ничего дурного в повторном замужестве с богатым и влюбленным в нее человеком, который обеспечил бы ей независимость.

Поэтому она все с большей приязнью выслушивала весьма серьезные признания консула, и когда в Гамбург приехала госпожа де Жанлис, обеспокоенная отсутствием новостей, то Памелу можно было считать обрученной. Сама госпожа де Жанлис возвращалась во Францию – единственную страну, которая отвечала ее высоким интеллектуальным устремлениям.

Энергичная дама по дороге заехала в Гамбург, чтобы устроить здесь несколько концертов Казимира, и предложила Памеле увезти ее во Францию, где «жизнь гораздо приятнее, чем в Германии, и где ей не составит труда найти для себя мужа гораздо более интересного».

Но молодая женщина отклонила предложение.

– Вы бесконечно добры, соглашаясь снова взять на себя заботы обо мне, но я принадлежу моим детям и дух приключений стал мне чужд. Человек, за которого я в скором времени выйду замуж, добр, респектабелен и уважаем. Он любит меня, и рядом с ним я надеюсь обрести покой, в котором так нуждается мое израненное сердце.

Язык, каким выразила Памела свой отказ, был понятен сердцу госпожи де Жанлис, тем более что это была почти дословная цитата из ее романа «Пальмира и Фламин». Она уронила слезу, пожелала много счастья «приемной» дочери и вернулась на «полную опасностей и приключений дорогу среди волн», так она выразилась о своем будущем плавании на корабле. А Памела соединила свою маленькую ручку с большой рукой господина Питкерна.

Брак продлился всего только год. Ровно столько, сколько понадобилось Памеле, чтобы подарить супругу маленькую дочку. После ее рождения «покой, в котором так нуждалось израненное сердце» почему-то уже перестал привлекать бедняжку Памелу. Да и Гамбург показался скучным до невозможности. Подумать только, как меняется все вокруг в зависимости от обстоятельств!..

Оказалось, что дух приключений – что бы о нем ни думала Памела Питкерн, – который был вовсе не чужд леди Фицджеральд, не погиб вместе с ее дорогим Эдвардом (Памела не забудет его до конца своих дней, отдадим ей должное), он-то очнулся вдруг в доме американского консула, где царил непоколебимый покой и жизнь едва-едва теплилась.

Приходится признать и еще одну удивительную вещь: по мере того, как убегали короткие дни молодости Памелы, она все больше ощущала на себе влияние воспитания, которое получила в доме госпожи де Жанлис, хоть и не была способна освоить в полной мере все, что преподавала ей благодетельница. А еще большее влияние стали на нее оказывать романы «доброй матушки».

Эдварда Фицджеральда она вспоминала теперь как чудесного принца, сказочного героя, средоточие всех совершенств и всех мечтаний, он был сама любовь, и Памела не могла понять, как случилось, что занудный Питкерн с цитатами из Библии в наглухо застегнутом сюртуке оказался на его месте. Теперь она горько раскаивалась в своей ошибке.

В день, когда Питкерн сообщил ей, что дела призывают его в Америку, куда они должны были отправиться в ближайшее время, Памела не выдержала. Будущее предстало перед ней как наглухо закрытое темное платье со связкой ключей на поясе. Она увидела вокруг себя ораву орущих ребятишек, банки для солений и варений, а по воскресеньям – проповеди в церкви среди женщин в таких же наглухо закрытых черных платьях. Или, может быть, ее увезут жить среди дикарей, о которых ей рассказывала госпожа де Жанлис в детстве? Нет, к таким приключениям она не была готова, это уж точно! Ни за что!

И в один прекрасный вечер миссис Питкерн потихоньку отплыла в Англию вместе со своими четырьмя детьми, оставив мужу письмо, в котором писала, что не видит возможности продолжать совместную жизнь в такой Богом забытой стране, как Соединенные Штаты.

В Англии Памела надеялась разыскать родственников Эдварда Фицджеральда. Во всяком случае, хоть кого-то из семьи…

Ангел по имени Казимир

Неизвестно, что сказал господин Питкерн, консул Соединенных Штатов в Гамбурге, когда узнал, что его жена вместе с четырьмя детьми отправилась в Англию. Для принятия решения ему понадобилось некоторое время.

Не знаем мы и того, как Памеле удавалось существовать в Лондоне. Нашла ли она там кого-нибудь из родственников своего первого мужа? Может быть, и нашла, но это недостоверно. И даже если нашла, то помощь от них была невелика. Уезжая из Гамбурга, она взяла с собой немного денег, и конечно, очень скоро их потратила.

Более определенные сведения мы имеем относительно начала февраля 1808 года. Памела находилась уже в Дувре, почти без средств к существованию, жила вместе с детьми в скромной гостинице на набережной возле порта, откуда ее собирались выгнать за неуплату.

Но на этот раз Провидение, часто подвергавшее суровым испытаниям не слишком дальновидную Памелу, решило прийти ей на помощь и в самую последнюю минуту послало ей спасителя.

Это был не моряк, встреченный на заснеженной улице, это был элегантный путешественник, который концом своей трости открыл дверь скромной гостиницы, где жила Памела, потому что в других гостиницах не было мест.

Хозяин и слуги засуетились вокруг отменно одетого господина с вышколенным слугой и чемоданами самого известного мастера, которые вынесли из великолепного экипажа.

Во дворе гостиницы начался «балет», состоящий из поклонов и приглашений, за которым с грустью наблюдала миссис Питкерн, стоя на деревянной галерее второго этажа. Толстый хозяин только что грозно объявил ей о завтрашнем выселении, собираясь выбросить ее и детей на улицу, а теперь стелился как трава и говорил голосом слаще меда. А она этим вечером не могла рассчитывать даже на самый скудный ужин и не знала, чем накормить детей, которые плакали от голода в комнате. «Вот если бы, – думала она, – этот приезжий господин, который так богат, проявил участие к моей несчастной судьбе…»

И вдруг глаза ее широко раскрылись, она едва не вскрикнула от изумления и стала вглядываться еще пристальнее, боясь ошибиться. Но она не ошиблась: несколько жеманный белокурый денди с длинными волосами и тросточкой с золотым набалдашником был Казимир. Тот самый Казимир Бекер, которого воспитывала и обожала госпожа де Жанлис, знаменитый виртуоз-арфист, пользовавшийся теперь повсюду успехом. Памела больше не колебалась, она поспешила вниз ему навстречу.

Казимир расположился за лучшим столом у самого камина и ждал ужина, когда к нему подошла женщина, чье лицо показалось ему знакомым. Женщина посмотрела на него глазами, полными слез.

– Вы меня не узнаете? – спросила женщина. – Мы виделись с вами в Гамбурге, несколько лет тому назад. Вы были вместе с моей приемной матерью, графиней де Жанлис и…

Он не стал ждать продолжения, вскочил на ноги и поклонился.

– Леди Фицджеральд, вы здесь? Какой удивительный и великолепный случай порадовал меня встречей с вами?

– С вашей стороны очень любезно считать этот случай великолепным, но ко мне судьба жестока, особенно в последние времена, и я не раз пожалела, что не уехала в Париж с вами и моей дорогой старшей подругой, которая звала меня туда из Гамбурга…

Леди не стоило прилагать больших усилий, Казимир был готов ей помочь.

– Если я могу быть вам хоть чем-то полезен, леди… Памела, я ведь не ошибся? Прошу вас, считайте меня братом и воспользуйтесь моей помощью. Мне кажется, вы в большом затруднении, и если я вас оставлю, госпожа де Жанлис никогда не простит меня и будет права. Садитесь же рядом и расскажите мне все.

Казимир был действительно хорошим человеком и умел проявлять благородство на деле. Он не забывал, что своей блестящей карьерой обязан госпоже де Жанлис, терпеливо выслушал длинный рассказ своей «почти что сестры», пригласил ее поужинать с ним вместе и отправил ужин наверх детям, а когда рассказ о злоключениях был закончен, сообщил, что завтра намерен отплыть во Францию на яхте, которую предоставил в его полное распоряжение один из его друзей, князь Эстерхази.

– Я возьму вас с собой, – заключил он. – Мы поплывем вместе.

– Но это невозможно, мой друг. Меня осаждает свора кредиторов даже в этой гостинице, откуда меня собираются завтра выгнать. Они не позволят мне покинуть Англию. Меня ждет тюрьма. Если возможно, позаботьтесь о моих бедных детях.

– А я говорю вам, что мы поплывем вместе. И вы не дадите ни единого су этим скупердяям. Единственное, что вы должны сделать, – это покинуть нашу гостиницу сегодня ночью. Вот вам пятьдесят луидоров, чтобы расплатиться за постой. Затем вы оденете детей, и я отвезу их на яхту немедленно. А вас переправлю где-то около полуночи переодетой в мужскую одежду под видом моего слуги.

Все так и было сделано. Переодетую слугой Памелу тайно переправили на яхту и спрятали в трюме среди багажа на тот случай, если на яхту пожалуют с осмотром портовые власти. Но все обошлось, и яхта распустила паруса и помчалась к берегам Франции. Через несколько часов ее пассажиры, тайные и явные, уже были на берегу.

Пятнадцать лет Памела не была во Франции. Она покинула ее в разгар террора, а теперь ею управлял некий Наполеон I Бонапарт. Бедная эмигрантка не могла не вздохнуть с тоской, ступив на землю, которую любила, на которой была счастлива и где теперь была совершенно чужой.

По совету Казимира она никому о себе не объявила. Она и ее покровитель остановились в гостинице в Кале, он под своим собственным именем, она же под именем мадам Дюфур, горничной княгини Стархемберг. Остановились, и что же дальше? В императорской Франции для того, чтобы попасть в Париж, нужен был паспорт, и для иностранки было совсем нелегко его получить, так как закон относительно вернувшихся эмигрантов был необыкновенно суров.

Однако Провидение и на этот раз решило помочь Памеле. Благодаря господину Фуше, своему министру полиции, Наполеон был осведомлен обо всем, что происходило у него в стране. Очень скоро ему стало известно, кто именно скрывается под фамилией госпожи Дюфур. Наполеон дал Фуше распоряжение немедленно выдать Памеле паспорт, который позволит ей быстро добраться до Парижа.

– Женщина, так хорошо осведомленная об Англии, Ирландии, Гамбурге и Соединенных Штатах, может нам быть очень полезна, – объявил Наполеон. – Постарайтесь ее использовать.

Вот таким образом Памела Питкерн-Фицджеральд вновь увидела Париж, который когда-то так любила и где молодой девушкой пользовалась таким успехом. Париж… Где госпожа де Жанлис, чтобы сводить концы с концами, тоже демократично помогала господину Фуше, раскинувшему свою сеть по всей стране. Она пока еще спокойно жила в великолепной квартире в здании Арсенала, продолжая свои воспитательные эксперименты, заботясь о неведомо где подобранном сироте, которого назвала Альфредом в память о своем знаменитом романе «Сенклер, или Жертва наук и искусств». Заботы о сироте утешали ее, так как обожаемый Казимир постоянно отсутствовал, странствуя по миру вместе с арфой.

Фуше принял Памелу и предложил ей такое же безбедное существование с квартирой и солидным пенсионом взамен сведений, которые она сможет ему поставлять. Так для Памелы начался необыкновенно благополучный период жизни.

Поселившись в элегантной квартире неподалеку от улицы Мон-Блан, Памела зажила весьма приятной жизнью. Она отклонила предложение госпожи де Жанлис, которая хотела устроить ее рядом с Арсеналом. У Памелы не было ни малейшего желания снова жить с этой властной женщиной, которая всегда была для нее скорее школьной учительницей, чем матерью.

В первый раз в жизни Памела наслаждалась полной свободой, она была вдовой и распоряжалась как самой собой, так и своими доходами.

Семейство Фицджеральд заявило о себе на этот раз вполне определенно. Памеле был предложен пенсион, но она должна была отправить детей лорда Эдварда в Англию, с тем чтобы они были воспитаны в соответствии со своим рангом, так как новому герцогу Лейнстеру было возвращено все его достояние. Консул Питкерн также потребовал вернуть ему дочь, с которой хотел жить в Америке, воспитывая ее по-своему. Памела, оставшись без забот о детях, решила, что теперь ей ничего не мешает жить в свое удовольствие и попытаться вновь стать одной из королев Парижа.

К несчастью, время ее прошло, хотя она не пожелала этого заметить. Ее двадцать лет были далеко позади, и она оказалась совсем не в моде. К тому же и умом она не блистала, так что попасть в созвездие великих шпионок ей тоже не удалось. А поскольку услуги ее были невелики, то и доходы уменьшились. И снова настали времена, когда самыми частыми ее гостями стали судебные исполнители. Тогда-то Памела и обнаружила, что в ее распоряжении только пенсион Фицджеральдов и что у нее 30 000 франков долга.

Тогда она нашла для себя выход… Почерпнув его в одном из романов госпожи де Жанлис под названием «Лэнваль, или Благородная могила». Выходом этим было бегство, но совершенно необыкновенное, так, во всяком случае, думала Памела.

В общем, она исчезла, сняв под чужим именем комнатку у крестьян в пяти лье от Парижа. Всю неделю она занималась там рисованием и распевала романсы, а в воскресенье, выходной день для всех, в том числе и для судебных исполнителей, усаживалась в экипаж, ехала в Париж, веселилась, а ночью возвращалась к себе в деревню. Госпожа де Жанлис, которая сумела отыскать Памелу и сама проживала другой свой роман под названием «Дерзкая на вид женщина», втайне восхищалась подобным необычным образом жизни, но не могла не критиковать его вслух.

– Что за безумие! – восклицала она раскатисто. – Как можно подвергать свой покой таким испытаниям?! Живя вместе со мной, она наслаждалась бы покоем и счастьем, но нет! Она предпочла эту немыслимую авантюру. Какое несчастье, если женщине недостает здравого смысла!

Но, возможно, госпоже де Жанлис можно было бы кое в чем упрекнуть и себя? Неужели случайно ее «приемная» дочь стала маниакально подражать героиням ее неправдоподобных романов? Но, похоже, ни одна ни другая не замечали этого.

На этот раз судьба Памелы облеклась в помпезные одежды Реставрации. Возвращение Бурбонов спасло Памелу от судебных исполнителей Наполеона. Она не только вернулась в Париж с гордо поднятой головой, получив недурные апартаменты в Аббэ-ле-Буа, но еще была взята под опеку семейством Орлеанов. Эконом герцога, вполне возможно ее сводный брат, получил приказ заплатить все долги Памелы и в дальнейшем ведать ее благополучием.

Ничто отныне не мешало Памеле наслаждаться покоем, к которому она всегда так стремилась. Но увы! Не будем забывать о присущем ее сердцу романтическом авантюризме.

Памеле исполнилось сорок три. Красота ее увядала, и разумно было бы не стремиться к заоблачным высям, а довольствоваться тем, что удача и судьба послали ей. Но, к сожалению, как раз разума Памеле и не хватало.

Она не только позволяла себе говорить вслух, но и побуждала свое окружение настаивать на том, что она дочь казненного Филиппа Эгалитэ (что было, безусловно, правдой, но не всякая правда должна быть обнародована). Кроме того, она завела милую манеру вести себя как принцесса крови и требовать от окружающих соответствующего почтения. Дело кончилось тем, что Памела восстановила против себя не только семейство Орлеанов, а в особенности госпожу Аделаиду, но и госпожу де Жанлис, хотя именно она поначалу поощряла в своей «приемной» дочери ее амбиции, однако госпожа де Жанлис очень дорожила как своим положением, так и уважением своих знатных учеников. А Памела в очередной раз оказалась в весьма незавидном положении, потому что многие двери для нее закрылись.

Но какое-то очарование она все-таки сохранила, и благодаря ему она обрела нового покровителя. Им стал герцог де Комон ля Форс, которого только что назначили губернатором Монтобана. Он предложил Памеле приятную и лестную должность компаньонки его жены-герцогини. Но продлилась новая служба не долго. Ровно столько времени, сколько смогла вытерпеть герцогиня компаньонку, которая проводила время, прогуливаясь в саду в коротком платье с пастушеским посохом и барашком на ленте. Весь Монтобан, не исключая гарнизона, умирал со смеху при виде такого зрелища, и госпожа де Комон не знала, какому святому молиться, чтобы избавиться от чудачки. Но тут им всем снова пришлось вернуться в Париж: Франция опять поменяла правителя. Настал 1830 год, и Луи-Филипп стал королем французов.

К сожалению, Памела не могла ждать ничего хорошего от нового короля. Она успела всем надоесть своей игрой в героинь романов, а госпожа де Жанлис, которой исполнилось восемьдесят четыре года, недавно умерла.

Ее «приемной» дочери ничего не оставалось, как последовать за ней, потому что в этом мире для нее не было больше места.

Вновь в бедности, больная, Памела поселилась в маленькой комнатке на улице Ришпанс. Судьба послала ей последний подарок, она встретила своего старинного друга, члена Конвента Барера, который когда-то опекал ее. Он и находился у ее смертного ложа, а умерла она 8 ноября 1831 года с именем Эдварда на устах. Несмотря на все свои чудачества, она продолжала любить мужа всю свою жизнь, вспоминая чудесный аромат килдарских роз, которые были свидетелями ее счастья.

Прошло какое-то время, и дети попросили перевезти ее тело в Англию, и та, которую называли прекрасной Памелой, обрела покой на берегу Темзы.

Глава 15

Красавица госпожа де Богарне, или Искусство жить в тюрьме

Вечером 21 апреля 1794 горстка грубых, заляпанных грязью солдат, прошагав часть улицы Вожирар, остановилась у ворот старинного почтенного монастыря Карме, превращенного теперь волею революционного закона, по которому одна часть французов-санкюлотов уничтожала другую его часть, в совсем непочтенную тюрьму. Воины тесным кольцом окружали женщину, которая была ни жива ни мертва от ужаса.

Командир, который командовал этим отрядом, стукнул в дверь. В двери отворилось окошечко, и из него выглянул комендант, ничуть не краше командира.

– Подарок для тебя, гражданин, – объявил начальник отряда. – Получи, пожалуйста, баронессу!

– Еще одну! – заворчал комендант. – Да куда мне их девать, баронесс этих? У меня все камеры переполнены!

– Да она не толстая! Много места не займет! И зря ты жалуешься, гражданин, сегодня камеры переполненные, а завтра будут свободные. Революционный трибунал старается вовсю, чтобы места у тебя было побольше. Беда только в том, что тюрем в Париже много, а гильотина одна. Скажу прямо, что вторая была бы не лишней. Ну, давай, шагай быстрее! – скомандовал он арестантке, перед которой отворились ворота, подействовав своим скрипом на ее натянутые нервы, будто пила.

Арестантка была очень красивой женщиной лет тридцати в элегантном шелковом платье в белую и зеленую полоску с большим белоснежным муслиновым воротником и манжетами. Ее темные волосы отливали теплым золотом, из бархатных глаз текли потоками слезы. Она пережила огромное нервное потрясение, да и как иначе? В час, когда она собиралась лечь в постель, ее прелестную маленькую квартирку на улице Сен-Доминик наводнили эти варвары. Ее оторвали от детей – Эжена двенадцати лет и Гортензии одиннадцати, дав время только поцеловать их и надеть платье, которое она только что сняла. И одеваться она была вынуждена под любопытными взглядами своих палачей… А потом ее, дрожащую от страха и холода, привели в тюрьму, ужасную, в кровавых отблесках факелов.

Оставшись с глазу на глаз с «новенькой», комендант раскрыл толстую книгу, надел очки, взял перо и собрался вписать ее. Но когда она пролепетала фамилию, поднял голову и посмотрел на нее поверх очков.

– Богарне? У меня уже один такой есть.

– Это мой муж… – всхлипнула женщина, вытирая бархатные глаза крошечным платочком. – Мой бедный муж…

– Точно, что бедный! – засмеялся комендант. – Александр Богарне, один из чертовых никчемных генералов, которые ничем нам не помогли! Наконец-то республика решила открыть на них глаза! Но я хочу тебя сразу предупредить, гражданка. Если ты рассчитываешь тут ворковать с ним, то не надейся. У меня тут строго: женщины в одной половине, мужчины в другой. Такое правило, и я его соблюдаю. Ну, посмотрим, куда тебя девать? Ага, к гражданке Кюстин. Я забыл, что ее соседку перевели сегодня в другую гостиницу, так что она пока что одна. Ну пойдем, провожу тебя. Позабочусь, а потом сдам смену гражданину Сансону.

Любезное обещание вызвало у бедняжки новый поток слез, и, громко всхлипывая, она последовала за своим провожатым. Она так плакала, что тюремщик наконец не выдержал.

– Да чего ты так ревешь, черт тебя подери! Не бойся, не будет тебе тут плохо. Я же не какой-нибудь злодей. Я тоже кой-чего понимаю. Да ты сама спросишь у своего мужа! Вот уж хват, своего не упустит. Можешь расспросить и гражданку Кюстин. Похоже, они с твоим мужем отлично поладили.

Так Мари-Жозеф-Роза де Богарне, урожденная Таше де Ла Пажери, узнала, что ее муж-генерал стал любовником хорошенькой госпожи де Кюстин. Но она не огорчилась и не разгневалась, их давно уже связывали только дети и остатки дружеского расположения.

Четырнадцать лет назад Роза, которой тогда исполнилось только шестнадцать, приехала с родной Мартиники и вышла замуж за человека, который не так уж ей и нравился. По-настоящему в браке они прожили ровным счетом одиннадцать месяцев, не больше и не меньше. Роза не сумела сильно привязаться к мужу. Александр де Богарне был болезненно ревнив, имел склонность к педантизму и был самым неверным из супругов. Он не мог устоять ни перед одной юбкой, которая прошуршала поблизости. В 1785 году молодая женщина официально разъехалась с мужем и получила определенную свободу. С тех пор так они и жили.

И все же, входя в узкую камеру, где с ней вместе будет сидеть госпожа де Кюстин, молодая женщина подумала, что она предпочла бы иметь другую соседку. Чувствуя, что смерть бродит поблизости и от нее, и от любого обитателя этой тюрьмы, Розе было бы легче, если бы в последние минуты она могла опереться на мужа. Она была креолкой, женщиной-птичкой, которую так легко напугать, и, чувствуя свою слабость, эти птички всегда ищут поддержки у сильных мужчин.

И вот мужчина, чье имя она носила, не только не поддержит ее, но еще будет на ее глазах утешать и ласкать другую. Вот уж невезенье так невезенье!

Но, взглянув на Дельфину де Кюстин, Роза не могла не признать, что молодая особа обворожительна. Она была из светящихся блондинок, и за ее красоту и сиянье шевалье де Буфле, любовник ее матери и большой знаток женщин, прозвал ее «королевой роз». К тому же у нее был чудесный характер, и она приняла несчастную Розу, которую к ней привели, так ласково и так нежно, что прекрасная креолка растрогалась и перестала плакать.

– Не плачьте, вы только испортите себе глаза, дорогая, а это будет так грустно! Вы увидите, что жить здесь даже интересно. Общество великолепное, незаурядные мужчины. У нас тут есть даже герои, в первую очередь, конечно, ваш муж, но и не только. Например, великий Лазар Гош, потрясающий военачальник. По правде говоря, Конвент совсем голову потерял, если сажает под арест своих верных и лучших слуг. Трудно представить себе большую глупость и такую черную неблагодарность.

Роза была с ней согласна. Она, как и все, слышала о славных подвигах Гоша и, как все, сожалела о его аресте: обидно погибнуть в двадцать шесть лет, когда ты красив, храбр, обаятелен и галантен.

Молва не обманула Розу, Гош был именно таким, она в этом убедилась на следующий же день. В этот день она сначала встретилась с мужем, и встреча была если не теплой, то, во всяком случае, вполне достойной, а потом будущая императрица Франции познакомилась с Гошем, их представил друг другу Александр Богарне. Молодой генерал в жизни был еще лучше, чем в сложенной о нем легенде. Бледное приятное лицо, высокий рост, широкие плечи. Лицо его не портил даже шрам на лбу – сабельный удар, полученный на дуэли. К тому же и одет он был с немалым изяществом, а к красивой одежде Роза была особенно чувствительна. Но самым впечатляющим была властность, которой дышала вся его фигура.

И Роза, не обладая неколебимой добродетелью, едва взглянув на него, мгновенно решила привязать к себе этого замечательного мужчину, рассудив с чисто женской последовательностью, что это будет самым лучшим способом отомстить Александру. С самым небрежным видом она осведомилась о Гоше у своей соседки по камере.

– Какой славный молодой человек! Уверена, что все женщины здесь от него без ума.

– Да, он пользуется большим успехом. Но до сих пор ни одна улыбка не удостоилась ответной. Он женился всего несколько недель назад и, представьте себе, похоже, решил хранить жене верность.

Сказанное было чистой правдой. За месяц до своего ареста, а арестовали Гоша в Ницце, он женился на красивой девушке из Тионвиля, ее отец был интендантом города. Аделаиде Дешо было шестнадцать лет. Донос соперника Гоша Пишегрю сильно укоротил медовый месяц генерала. И бывший главнокомандующий Мозельской армии, герой Гейсберга и Ландау, был привезен в тюрьму Карме за десять дней до Розы. Здесь он размышлял о капризах фортуны и губернатора, который слишком доверяет слухам и не знает сам, чего хочет.

Нельзя сказать, что сообщение о недавнем браке Гоша порадовало Розу, но она очень верила в свой креольский шарм. И потом, всем известно: чем труднее битва, тем слаще победа. Желая добиться успеха, Роза начала с того, что в самом деле влюбилась в Гоша, потому что никогда ничего не делала наполовину. А потом, играя на своей слабости, на своей трепетной нежности птички с дальних островов, не только привлекла внимание героя, но и сумела заставить его забыть о любимой Аделаиде. Через самое короткое время Гош тоже влюбился в Розу, а поскольку комендант, как он сказал, был человеком понимающим, особенно когда говорили на понятном ему языке, то Лазару и Розе не составило труда предоставить друг другу ощутимые доказательства великой страсти, которая расцвела пышным цветом.

Три недели жизнь генерала и креолки была так переполнена счастьем, что Роза с южной своей беспечностью и думать забыла об опасности, что витала над ее легкомысленной головкой. Между тем, что ни вечер, унтер со списком смертников приходил в тюрьму и увозил с собой в Консьержери несчастных обреченных. Оттуда дорога вела прямо на эшафот.

Увы! Ровно через двадцать шесть дней после встречи Роза услышала в списке имя своего возлюбленного. Пришла его очередь отправляться в Консьержери, а там узнику оставалось только предстать перед судом Конвента. Расставание было душераздирающим. Роза знала, что им никогда больше не увидеться в этом низком мире. Дельфина утешала ее, но молодая женщина была охвачена ужасом. Любовь отняли, остался только страх.

Пытаясь справиться с охватившей ее безнадежностью, Роза понадеялась на помощь другого военного. Она попробовала перенести внимание на генерала Сантера, в прошлом пивовара, который был грозой Сент-Антуанского предместья. И, надо сказать, преуспела. У Сантера не было ни обаяния, ни элегантности Гоша, который как-никак был в свое время конюхом в королевских конюшнях, но зато он был широк и крепок, и бас его звучал успокаивающе. А это было единственное, чего жаждала Роза, – успокоения.

Страх ее превратился в животный ужас, когда 22 июля ее мужа повезли на суд революционного трибунала. Между ними давно не было любви, но тепло и дружба все-таки оставались, и она обливалась горючими слезами, читая письмо, которое он оставил для нее, покидая тюрьму.

«У меня нет надежды увидеться с тобой, моя милая, и поцеловать моих любимых детей. О своих сожалениях я говорить не буду. Моя нежная любовь к ним, братская привязанность к тебе не оставят у тебя сомнений, с этими чувствами я попрощаюсь с жизнью. Прощай. В последний раз в жизни прижимаю тебя и детей к груди…»

Бедному Богарне не повезло, через четыре дня к нему могло бы прийти спасение. В то время как Роза плакала, и слезы ее могли бы растопить камень, в то время как многие смиренно ждали неминуемой смерти, одна женщина помогла положить конец террору и выступила в роли всеобщей спасительницы.

Давняя подруга Розы, красавица Терезия Кабаррюс, маркиза де Фонтене, заключенная в тюрьму Ла Форс, сумела передать своему возлюбленному записку, где коротко написала, что ему предстоит сделать выбор между прелестной головкой Терезии и головой Робеспьера. Тальен обожал свою любовницу – 9 термидора Робеспьер был повержен. Двери тюрем распахнулись, тяжкий кошмар рассеялся…

Лазар Гош не погиб. Конвент, вполне возможно опасаясь народного возмущения, не решился отправить предводителя победных войск на эшафот на площади Поверженного трона, и это позволило госпоже Истории сделать еще несколько шагов вперед. 4 августа Гош вышел на свободу и, обезумев от радости, взял перо и написал своей молодой жене:

«Я свободен, Аделаида! Возблагодарим небеса! Я отправляюсь в Тионвиль пешком, как и подобает республиканцу…»

Намерение было благородным, обещание героическим, но возможное не стало действительным. Не то чтобы великий Гош побоялся трудностей долгого пути под августовским солнцем, дело было в том, что 6 августа из тюрьмы Карме вышла обольстительная Роза. Она вышла на свободу несказанно счастливая и радостно вернулась в свою квартирку на улице Сен-Доминик, где нашла своих детей. Дети находились в добром здравии. Соседка с любящим сердцем заботилась о них. И Лазар направил свои стопы в сторону улицы Сен-Доминик.

Любовники с восторгом возобновили прерванную связь, и длили ее так долго, что у юной госпожи Гош возникли сомнения по поводу причин, которые задерживают в пути ее супруга. С неопровержимой логикой молодости Аделаида заключила, что даже пешком и даже в разгар нестерпимой летней жары любому республиканцу не понадобится двух недель для того, чтобы преодолеть расстояние от Парижа до Тионвиля. Она тоже взяла в руки перо и написала письмо, сообщая о своем скором приезде. Она пешком идти не собиралась.

Ответ она получила скоро. Немного сбивчивый, тревожный, невнятный, категорически запрещающий по неведомым причинам ее приезд, обещающий в самом ближайшем времени возвращение мужа к семейному очагу.

Но человек предполагает, а бог войны располагает. Гоша назначают главнокомандующим Северной армии в Шербуре, и вот он уже от пяток и до макушки принадлежит только армии, и вот он уже по необходимости верный муж.

Заезжать в Тионвиль уже не было никакой возможности, и Гош пишет своей юной жене очередное письмо, объясняя, что дым военных костров влечет его вдаль от мирного огня домашнего очага.

«Как только получишь мое письмо, покидай Тионвиль и лети в Париж! Приезжай, милый друг, обнять своего несчастного мужа. Привези с собой мое обмундирование, за исключением того, что я оставил, уезжая в Ниццу. Привези саблю, пистолеты, ружье со сломанной спусковой собачкой. Пусть приедет тоже Перье. Если у меня есть еще лошадь, то пусть он заберет ее в Париж. Ты остановишься у моего кузена, улица Нёв-Сен-Эсташ, дом номер 2. Садись в дилижанс!»

Послушная жена солдата, юная госпожа Гош вооружается, собираясь на войну, саблей, пистолетами и ружьем со сломанной собачкой и «марширует» по направлению к Парижу, куда ее призвали. На улице Нёв-Сен-Эсташ Аделаида успела только положить вещи, потому что квартира стала своего рода будуаром Розы Богарне и в то же время личными апартаментами генерала, поэтому муж счел за лучшее предложить жене поездку за город. Он повез ее в Сен-Жермен, где она никак не могла повстречать Розу и где они могли подарить себе медовые сутки. Нужно сказать, что Гош, увидев свою Аделаиду, чье очарование успело поблекнуть в его памяти, вновь почувствовал к ней любовную страсть. Она была удивительно хороша и к тому же так молода! Он подумал, что такая жена – настоящий дар небес и было бы очень глупо развестись с ней, как умоляла его Роза.

После нежного и трогательного прощания с Аделаидой, которую Гош оставил в Париже, он отправился прощаться с Розой. Роза рыдала, всхлипывала, клялась красавцу генералу, что вечное ожидание не страшит ее, так что генерал с весьма приятным чувством 1 сентября отправился в путь по направлению к Кану.

Но до того как покинуть Париж, Гош пообещал Розе, что возьмет с собой ее сына Эжена. Мальчику исполнилось тринадцать, и он горел желанием начать обучение солдатскому ремеслу.

22 августа Эжен де Богарне поцеловал на прощанье мать и вместе с родственником Гоша Франсуа, который должен был присоединиться к великому Лазару, отправился в Нормандию, счастливый, как только может быть счастлив юный, отважный и умный мальчик, понимающий, что вступает на широкую дорогу жизни.

Оставшись в Париже одна, без своего прекрасного генерала, Роза задумалась. Они любили друг друга все жарче, если верить пламенным письмам, которые он регулярно посылал ей, сообщая новости об Эжене, но в первую очередь уверяя свою дорогую Розу в неизменности своей чистой и горячей любви. На берегах Нормандии Гош опять покрыл себя славой. Он был тем самым героем, о котором Роза всегда мечтала, и мало-помалу в головке беспечной креолки все отчетливее укоренялась одна очень соблазнительная мысль. Почему бы ей не отказаться от приятной ей свободы? Почему не выйти замуж за Лазара? Ее жизнь будет согрета не только теплом взаимной любви, но и лучами славы. Да, конечно, он женат. Но он так мало прожил со своей женой. И потом, его жена совсем еще ребенок. Она не способна удержать возле себя такого мужчину.

И вот в январе 1795 года, когда Гош прислал к Розе своего адъютанта за табаком лучшего сорта, который он любил и который покупала ему Роза, она послала с ним письмо, в котором, может быть, и не настаивала на своей идее, но уж точно на нее намекала. Роза печалилась о его долгом отсутствии, советовала своему возлюбленному приехать и навестить ее и выражала готовность самой совершить путешествие в дальнюю страну, чтобы встретиться с ним.

Гош любил Розу, но не имел ни малейшего желания начинать неприятную процедуру развода. Во-первых, потому что юная милая Аделаида ничем ему не досадила, а, наоборот, очень нравилась. А во-вторых, потому что он считал, исходя из неколебимой мужской логики, что мужчине, помимо прелестной жены, совсем не вредно иметь замечательную любовницу. А поскольку он также считал, что виноват скорее перед Аделаидой, чем перед Розой, то и пригласил Аделаиду, а вовсе не Розу провести с ним вместе какое-то время, приехав в Ренн.

24 марта 1795 года молодая женщина приехала, и Гош увидел перед собой совсем не ту Аделаиду, которую оставил 1 сентября. Пребывание в Париже пошло Аделаиде на пользу, она побывала в модных магазинах и знала теперь обо всех модных мелочах. Неловкая девчонка исчезла, появилась обворожительная молодая женщина, одетая с большим вкусом и элегантностью, сознающая силу своих чар. Гош был ослеплен и выразил свой восторг в письме к тестю.

«Моя жена повзрослела. Она очаровательна. Я люблю ее, мой добрый друг, еще больше, чем прежде».

На протяжении двух месяцев генерал и генеральша жили душа в душу, давая всем вокруг возможность любоваться любящей семейной парой. Что не помешало Гошу всерьез и не краснея написать незабвенной Розе следующее письмо:

«Нет для меня на земле больше счастья. Я не могу приехать в Париж и увидеться с женщиной, из-за которой страдаю…»

Если к этому еще прибавить несколько любовных связей с местными прекрасными дамами, среди которых самой красивой была Луиза де Понбеланже, предавшая ради Гоша своих друзей-роялистов, то приходится признать, что между нашим героем и господином Доном Жуаном было некоторое сходство.

Но Роза была не из тех женщин, которые позволяют себя дурачить. Когда она узнала, что мадам Гош ждет ребенка, она пережила один из редчайших в ее жизни приступов ярости и вызвала Эжена в Париж.

Гоша отдаление Розы не порадовало. По известному закону, отдалившись, она стала для него еще дороже. Общие друзья сообщали Гошу о Розе самые тревожные новости. При директории она стала одной из самых заметных женщин Парижа. Она знакома со всеми самыми знаменитыми и самыми богатыми людьми. Вместе с двумя своими подругами Фортюнэ Амлен и Терезией Тальен она считается королевой Парижа, правда, все это не без содействия консула Барраса и некоторых других влиятельных лиц. Берега вокруг Шербура стали казаться главнокомандующему весьма унылыми.


Когда Гош наконец вернулся в Париж и навестил Розу в небольшом особняке на улице Шантерен, где она теперь жила, встреча очень скоро превратилась в бурную ссору. Роза упрекала героя в том, что он предпочел ей Аделаиду, Лазар корил ее за «беспутство».

– Неужели ты не могла остаться верной одному мужчине?! – кричал он. – Ты что, не понимаешь, что я люблю тебя и хочу, чтобы ты принадлежала только мне?!

– Только тебе? Это не трудно сделать. Если ты хочешь, чтобы я принадлежала тебе безраздельно, женись на мне.

– Ты прекрасно знаешь, что я женат. Моя жена не заслуживает от меня подобного оскорбления. Она молода, она меня любит, она ждет ребенка.

– Если бы ты не пригласил ее, когда я просила тебя позвать меня, она бы не ждала ребенка. И теперь у меня нет причины вести монашескую жизнь в ожидании, когда у тебя найдется для меня время.

– Монашескую жизнь?! – возмутился Гош. – О чем ты говоришь?! Да у тебя целый полк поклонников! На последнем вечере у Тальенов ты не побрезговала прихватить в свою коллекцию даже коротышку генерала, нищего корсиканца, который по-французски-то говорит с акцентом!

– Оставь в покое маленького Бонапарта! Он меня любит, и ему не нужен гарем! Если я соглашусь подарить ему любовь, он будет самым счастливым человеком в мире!

– Ну и люби его! Вы составите вместе чудесную пару!

Не стоит бросать вызов женщине. Как только Лазар пренебрежительно отозвался о Бонапарте, Роза сразу же нашла в нем «некий шарм». Страстная любовь, которую странный мальчик выражал Розе, льстила ей и трогала ее. К тому же такие проницательные люди, как Баррас и Талейран, предсказывали, что мальчик очень далеко пойдет. А потом, какая женщина останется бесчувственной к искреннему обожанию? Маленький генерал-корсиканец со спокойной властностью объявил ей на одном из вечеров, что ему не нравится имя Роза, оно ей не идет.

– У вас нет ничего общего с розой, вы экзотический, таинственный волнующий цветок. Я буду звать вас… Жозефина! Моего брата зовут Жозеф, и мне нравится это имя.

Странное дело, ни сама Роза, ни ее друзья не возразили Бонапарту. Очень скоро мадам де Богарне стала для всех Жозефиной.

И вот Жозефина жила теперь в некоторой неопределенности. Она колебалась между двумя генералами. Гош, видя, что она от него ускользает, пришел в настоящее отчаяние и не показывался в Тионвиле, несмотря на беременность Аделаиды. Он писал ей нежные письма, но не мог решиться покинуть Париж, где жила жестокая Жозефина, которая, само собой разумеется, отказалась возобновить с ним любовную связь. Кокетство молодой женщины доводило Гоша до неистовства, но оставить молодую жену он тоже не мог. Рождение ребенка ускорило события.

Узнав, что 15 января Аделаида родила девочку, Гош, претерпев очередной отказ, смягченный нежной улыбкой, взял перо и, томимый жаждой отмщения, написал жене:

«Милая Аделаида, благодарю тебя тысячу раз за то, что я стал отцом. Больше всего на свете я жаждал этого счастья. Наш ребенок – девочка, береги ее, через год у нее будет братик…»

На этот раз Гош не собирался откладывать свое намерение в долгий ящик, он отправился в Тионвиль. И прибавим, что не пешком!

Жозефина поняла, что Гош сделал свой выбор, и не замедлила ответить. 8 марта в присутствии метра Рагидо, нотариуса, она подписала брачный контракт с генералом Бонапартом, с которым сочеталась гражданским браком. Торжественная церемония пронеслась со скоростью кавалерийской скачки. Бонапарт не мог терять время: через два дня он уехал, чтобы принять командование над Итальянской армией. На протяжении 1795 года Гош и Бонапарт одерживали победы, покрывая себя славой во имя родины. А может быть, ради той женщины, которую оба любили?

В то время как Бонапарт берет Миллезимо, Монтенотте, Лоди и входит в Милан, Гош берет Стоффле, и вандейский герой Шаретт, запоздалый средневековый рыцарь, умирает под выстрелами расстрельной команды.

Чувства Гоша к Жозефине – причудливая смесь гнева и любви. Через своего друга он требует, чтобы она вернула ему его любовные письма. «Меня не волнует, что ее муж ознакомится с моим любовным стилем, обращенным к этой женщине. Она дарила своей благосклонностью многих “героев нашего времени”, и я ее презираю…» Он ревностно привязан и к Эжену Богарне, чья судьба отныне связана с Бонапартом, к которому Эжен будет питать действительно сыновние чувства. Гош сожалеет, что лишен возможности руководить им и дальше и что он не разделит его славы.

А Жозефина? Она забыла Гоша и Бонапарта в объятиях красавца Ипполита Шарля и пишет с обезоруживающей любезностью о том, кто теперь ее поносит: «Я с радостью узнала, что Гош завершил войну, которую только он один и мог завершить. Он как никто достоин благодарности нашего народа! Он написал Бонапарту и поздравил его с успехами Итальянской армии…»

Гош в самом деле написал Бонапарту, считая его по-прежнему подмастерьем и думая порадовать его поздравлением. Он плохо представлял себе, что будет в будущем. Пока мало кто мог сравниться в славе с ним, Гошем.


Однако история пустилась вскачь, она сметет все влюбленности Жозефины. Орел расправил крылья и взмыл в воздух. Крылья славы Гоша поникли.


Жозефина приехала к мужу в Пассериано, и туда к генералу и генеральше Бонапарт пришло печальное известие: 19 сентября 1797 года главнокомандующий армии Самбр-э-Мёз Лазар Гош умер в Ветцларе от приступа кровохарканья. Быть может, перед смертью он вспоминил предсказание Бонапарта, который как-то на вечере у Тальенов посмотрел руку Гоша и произнес:

– Вы умрете в постели, генерал…

Странное предсказание запомнила крайне суеверная Жозефина. Но она не проронила ни одной слезы в память о человеке, которого любила и который во времена великого страха сумел сделать радостным ее пребывание в мрачной тюрьме.

Глава 16

Жертва Мари Морен

Невеста погибшего

Ночь 24 июля 1799 года была теплой, безоблачной, но безлунной и темной. Только светящиеся точки звезд мерцали где-то высоко-высоко в небе. Не было и ветра, и вокруг фермы Оберош, которая стояла – и стоит до сих пор! – неподалеку от Авранша, царила мертвая тишина.

Где-то в полулье находилась деревенька Сен-Жам, но Оберош одиноко приютилась на краю плато с вьющейся речушкой Беврон. Высокая каменная ограда, казалось, хотела еще надежней отделить ее от мира живых, и, когда в доме гасли свечи, можно было подумать, что ферма заброшена, потому что оттуда не доносилось ни единого звука, даже успокоительного лая собак. Республиканец Фаруш презирал лохматых сторожей.

И вот, поди ж ты! Когда в заснувшем доме большие часы пробили одиннадцать, несколько теней, карабкаясь по выступам камней, перебрались через ограду и направились к риге, что стояла поодаль.

Хорошо смазанная дверь открылась без малейшего скрипа, и как только последняя тень проскользнула внутрь, так же бесшумно закрылась. Чиркнула спичка, зажглась свеча и осветила с десяток обветренных лиц с грубыми чертами в широкополых фетровых шляпах. Собравшиеся крестьяне молча кивками поздоровались и расселись на деревянных чурбаках под свисавшей с балок паутиной. Расселись и застыли в неподвижности, шевелились только пальцы, перебирая по привычке четки. Один из них встал и вышел наружу, желая осмотреться. Другой подошел к двери и застыл в карауле. Тишина. Слышались только таинственные странные звуки ночного леса и еще шуршанье дальнего моря.

Внезапно зловещий совиный крик нарушил тишину. Караульный у дверей сразу же распахнул дверь, и две тени в широких черных плащах, несмотря на жару, проскользнули в ригу. Одна казалась поменьше и потоньше, чем другая, видимо, это была женщина.

Войдя, мужчина сбросил плащ и оказался двадцатилетним юношей, стройным, крепким, с тонким лицом. Он сильно отличался от всех, кто сидел вокруг, сразу было заметно, что он дворянин. Темные длинные волосы скромно перехвачены черным бантом на затылке, за поясом два пистолета, блеснувшие в скудном свете свечи серебряной насечкой.

Острый взгляд юноши впился поочередно в каждого из собравшихся.

– Все здесь? – спросил он.

Отозвался стоявший на часах у двери.

– Все здесь, господин шевалье. Один Свети-Солнышко краулит во дворе и видел, как вы вошли.

И снова тот, кого назвали господином шевалье, пристально вгляделся в каждого из сидящих мужчин. Да, все были тут: Подпали-Ус, Серебряная Рука, Весельчак, Младшенький, Собачий Нюх, Честняга, Золотое Яблочко, Меченый, Бездомный, Бесстрашный и Скалолаз. Он знал и настоящие имена тех, кто украсил себя причудливыми шуанскими кличками. Сам он звался Светловзор, а настоящее его имя было шевалье де Ла Юпп-Латюрьер. Он был начальником над этими людьми и еще другими, сформировавшими отряд «Королевские стрелки Авраншена», один из отрядов мятежной армии, которая сформировалась в ответ на призыв Луи де Фротте.

Закончив поверку, Светловзор потянул руку и приблизил свечу к своей спутнице, она откинула капюшон, и стало видно, что это молодая женщина лет двадцати пяти, с голубыми глазами и светлыми волосами.

– Ландыш пожелала меня сопровождать, – сказал он. – Она хочет вам кое-что сообщить и сейчас сделает это. Но к делу. Вы знаете, почему я вас собрал этой ночью, но не будет лишним еще раз повторить: наши друзья Яснолюб и Королевское Сердце стали узниками «синих», пленных держат в тюрьме Мон-Сен-Мишель. Затем их ждет эшафот. Но пока «синие» надеются получить от них какие-нибудь сведения, держат под замком. Мы не можем позволить им погибнуть. Во-первых, они нам братья, во-вторых, их жизни очень ценны, особенно Яснолюба. Без него жители Фужера могут отколоться от нас. Никто лучше него не умеет ободрить нерешительных, укрепить колеблющихся, поднять боевой дух. Он необходим нам, и как можно скорее!

– Почему скорее? – прозвучал вопрос.

– Потому что господин де Фротте вернулся из Англии с распоряжением: вся Нормандия в ближайшее время должна подняться вместе с Бретанью и Вандеей. И к этому моменту Яснолюб вместе со своим адъютантом Королевское Сердце должны быть с нами. Иными словами, они должны покинуть тюрьму на протяжении трех ближайших недель.

Собрание отозвалось на речь чем-то вроде ропота, в котором слышалось и почтение, и безнадежность. Поднялся самый старый из шуанов, откликавшийся на прозвище Бездомный, и глухо заговорил:

– Из Мон-Сен-Мишеля не сбегают, если крыльев нет, ты сам это знаешь. И все мы знаем, где находятся Яснолюб и Королевское Сердце: они в одной из келий, где жили монахи. По дороге, что окружает монастырь, постоянно ходят часовые. Как ты хочешь их оттуда спасти?

Белокурая женщина, которую назвали Ландыш, сделала шаг вперед, чтобы ее было лучше видно.

– Вот я и пришла, чтобы сказать вам, что это сделать вполне возможно, – начала она серебристым голосом. – У меня есть план, и, как мне кажется, хороший. Но я вам его не открою, потому что успех зависит от сохранности тайны.

– Так зачем ты пришла сюда? – спросил старый шуан.

– Пришла попросить вас довериться мне и быть готовыми пуститься в путь, когда я подам знак.

Серые глаза Бездомного уставились на Светловзора.

– Ты знаешь этот план? – спросил он грубо.

– Нет. Но я верю ей. И вы тоже, потому что знаете, как она предана нашему делу. Но вы вправе высказать все, что думаете об этом.

Шуаны разом поднялись с чурбаков, на которых сидели, и заговорили, советуясь друг с другом взглядами и словами. Молодая женщина нетерпеливо вмешалась.

– Чего вам бояться? Действовать буду одна я, и если вы согласитесь, то через три недели наши друзья к нам вернутся.

Заговорил другой шуан, Золотое Яблочко.

– Архангельскую гору[19] охраняют лучше, чем Бастилию. Она начинена караульщиками, как пирог. Их там больше, чем яиц на соседних скалах. Как ты туда попадешь?

– Это мое дело! Скажите, даете вы согласие или нет на то, чтобы я действовала.

На короткий миг все замолчали, Бездомный подошел к Ландышу.

– Мы тебе верим, Ландыш. Но будь осторожна и не держи обиды, если мы не сразу дали согласие. Нам дорог Яснолюб, но ты нам тоже дорога. Будь осторожна.

– Не бойтесь. Я сумею за себя постоять.

– Ну что ж, – заключил командир. – Раз мы договорились, расходимся. Я позову вас, когда придет время.

Один за другим шуаны выскальзывали за порог и растворялись в ночи. В риге остались только шевалье и молодая женщина. Светловзор подошел к своей спутнице и взял ее за руку.

– Почему ты не хочешь мне рассказать о своем плане, Мари? Ты мне не доверяешь?

– Что ты, Светловзор! Конечно, доверяю. Но я знаю, если я скажу тебе, ты захочешь меня удержать.

– Потому что… Потому что я люблю тебя?

Она кивнула.

– Да, потому что ты меня любишь. Но ты знаешь, что я не хочу больше слышать о любви. Мое сердце умерло.

Слова были громкими, а тон будничный. Утверждение и ничего больше. Мари накинула капюшон на светлые косы, завернулась поплотнее в плащ и направилась к двери. С горькой улыбкой Светловзор попробовал ее остановить:

– Когда я тебя увижу?

Она повернулась, не отнимая руки от щеколды, и улыбнулась.

– Когда все получится! Или мы вовсе не увидимся. Прощай, шевалье!

Ночь поглотила ее, не оставив молодому человеку даже звука легких шагов. Он постоял в одиночестве, размышляя, потом покорно вздохнул, задул свечу и вышел из риги.

На дворе его поджидал Свети-Солнышко, караульщик, он подал командиру руку, они оба перелезли через стену и скрылись в лесных зарослях. На ферме опять никого, и хозяева, честные республиканцы, мирно спят в своих кроватях, ни сном ни духом не ведая, что их рига может служить местом сбора самого опасного из местных отрядов – королевских охотников. Но, как известно, лучшее убежище – это дом твоего врага, потому что никому не придет в голову искать тебя там.

Ландыш, а вернее, Мари Морен в это время вернулась к себе домой и стала готовиться к осуществлению своего плана.

Мари не была знатной дамой, она была простой крестьянкой из деревни Вергонсей, красавицей нормандкой с молочной кожей, розовая и золотистая, как заря. Но в ее груди билось сердце героини. С ранней юности она была среди шуанов, потому что любила короля и потому что ненавидела «синих». К «синим» у девушки был особый счет – разбитое сердце. И этот счет, какой бы кровавой ни была плата, оплатить невозможно.

В 1793 году после осады Гранвиля жених Мари, мельник из их деревни, расположенной где-то в двух лье от Сен-Жама, приютил у себя двух раненых шуанов, которых преследовали «синие». Республиканцы их отыскали. Сначала они прикончили шуанов, а потом взялись за того, кто дал им приют.

Когда на следующий день Мари вошла в дом жениха, она увидела его изуродованный труп, висящий на матице.

С сухими глазами и заледеневшим сердцем она вынула несчастного из петли, омыла, завернула в простыню и сама похоронила в земле, не попросив ни у кого помощи, не позвав даже кюре. Кюре был клятвопреступником, одним из тех, кто принес клятву новому правительству, Мари не хотела его нечистых молитв. А жители деревни? Они бы испугались, если бы Мари попросила у них помощи…

И когда Мари своими руками похоронила своего жениха, то на его могиле поклялась, что будет мстить «синим» до тех пор, пока будет жива. До этого она только молилась за короля, но теперь была готова сражаться наравне с мужчинами. Страха у нее не было, она от природы была отважной. На следующий день она разыскала шуанов и предложила им свою помощь. Мари нашла себе еще двух помощниц: Анжелика Турнер из Гранвиля выбрала себе прозвище Табачок, а Анна Ле Муссю из Дусей стала Манон. Втроем они создали что-то вроде тайной разведки, собирая сведения, которые очень часто оказывались необыкновенно ценными. Но когда были пойманы военачальники шуанов, Ландыш поняла, что пришла пора действовать всерьез. Она и никто другой должна добраться до горы Архангела и помочь бежать узникам…

С тех пор как горой завладели республиканцы, все там переменилось. Монахов разогнали, сокровищницу опустошили, молитвы запретили, Святого Михаила выставили за дверь. От самого прославленного аббатства Нормандии остался пустой остов. По кельям гулял ветер, окна в церквях разбили, алтари опрокинули, статуи обезглавили.

Бронзовая статуя архангела Михаила, венчающая Ла Мервей[20], была сброшена с пьедестала. Остров-монастырь перекрестили, дав ему совсем не оригинальное название – Свободная гора. После чего, ни на секунду не задумавшись, устроили там тюрьму. Посмеяться бы, но почему-то не смешно.

Небольшое количество семей, которые там все-таки жили, тоже вскоре почувствовали, что жизнь в корне переменилась. В первую очередь с точки зрения заработка. Исчезли вереницы паломников, которые непременно останавливались, ели и пили в придорожных харчевнях. Не было больше крестных ходов и процессий, в которых участвовала вся округа. Замерла торговля в лавках. Гостиницы опустели, их резные флажки-вывески на глазах покрывались ржавчиной, визгливо скрипя в грозовые ночи. Среди всеобщего запустения одна гостиница все-таки благоденствовала. Располагалась она неподалеку от входа в новоявленную тюрьму и испокон веку носила название «Единорог». Но это безобидное название показалось владельцу слишком пресным, и он выкрасил вывеску в красный цвет, чтобы виднее была его преданность новым хозяевам. Став «Красным единорогом» вопреки всем легендам и правилам, харчевня папаши Натюр была единственной, которая по-прежнему работала на склоне горы. А все благодаря гибкости спины своего хозяина.

Этот Натюр представлял собой мало интересного. Сначала низкопоклонничал перед священниками, потом стал кровожадным революционером, шпионом и предателем. В день, когда грабили аббатство, он, само собой разумеется, был в первых рядах и неплохо разжился. А в последующие дни заработал немало денежек, снабжая выпивкой солдат гарнизона и тюремщиков, а их начальство – интересующими его сведениями о местных жителях. Соседи следили за деятельностью Натюра и прозвали его Оборотнем. Прозвище так ему подошло, что иначе его больше никто не называл, но это не мешало Оборотню есть с аппетитом и спокойно спать по ночам.

Он бы благоденствовал в своем революционном «Красном единороге», если бы не было у него постоянной заботы: где найти служанку. Служанки у него долго не задерживались. Пожилые и уважаемые не устраивали солдат, они грозили Оборотню неприятностями и орали, что он не заботится о хорошем настроении революционного войска. Молоденьким и хорошеньким солдаты были рады, но девушки отказывались заводить дружбу с монстрами. Оборотень злился, пытался их принудить, и девушки убегали, не требуя даже платы.

Все это прекрасно знала Мари Морен. Знала она и другое: именно сейчас, когда «Королевские стрелки» сидели в тюрьме на горе, Оборотень снова остался без служанки и был страшно зол. Он собирался даже отправиться в Сен-Жам в контору по найму служанок 26 июля, через два дня после собрания в Обероше. Обо всем об этом Мари знала от своей родственницы Абруазины Шеврель, по-домашнему Брозины, портнихи, которая жила на горе вместе со своим отцом, бывшим монастырским звонарем. Старый Шеврель лежал парализованный. По этой причине его не согнали с места, как других работников монастыря, и он по-прежнему жил с дочерью в маленьком домишке возле круговой дороги как раз под тюрьмой.

26 июля Мари-Ландыш тоже отправилась в контору по найму служанок в Сен-Жам, надеясь попасть в харчевню к Оборотню, что, в общем-то, было вполне возможно.

Девушек и женщин, ищущих работу, было в тот день в конторе совсем немного. Времена были страшные, отовсюду могла грозить опасность. Да к тому же, когда повсюду объявлена свобода, кому хочется заявлять, что ты готова идти в рабство? Окинув взглядом малочисленное сборище, Оборотень задумался. Девушки посимпатичнее, собравшиеся тут, уже хорошо его знали, а в остальных он не видел ничего хорошего. Но служанка ему была просто необходима, и он уже решил договориться с краснолицей теткой с усиками над верхней губой, выглядевшей хотя бы здоровой и крепкой, как вдруг за ее спиной разглядел еще одну девицу. Видел он ее впервые, что уже было удачей, а еще большей удачей было то, что при одном только взгляде на нее текли слюнки. Оборотень бросился на нее, как ястреб на добычу.

– Девушка, хочешь попасть на хорошее место?

– А то! – отозвалась Мари. – Чего бы иначе я сюда пришла? Но мне место нужно хорошее, я не хочу уезжать далеко и на земле не хочу работать.

– Значит, у меня есть как раз то, что тебе нужно. Я держу харчевню на Свободной горе. Работа – одно удовольствие, хорошие люди, хорошая плата.

– Поглядим, какая плата.

– Я дам тебе пистоль в месяц. И еще твои чаевые. Ты девушка красивая, денежки дождем посыплются тебе в передник.

– Обходительность в тебе есть, а вот щедрости маловато, гражданин. Но харчевня лучше фермы. Была не была! Когда начинать работу?

– Я приехал на телеге. Увезу тебя сразу, как рынок закроется, если согласна. Как тебя зовут?

– Розали. Хорошо, договорились, поеду с тобой.

И в тот же вечер Мари, превратившаяся в Розали, с бьющимся сердцем села в тележку Оборотня и отправилась на гору. Оборотень улыбался до ушей. Возле такой девушки солдатня будет целый день толпиться, и он уже слышал, как звенят монеты в ящике его кассы.

Мари сидела молча. Пока тележка поднималась вверх по узкой улочке, она смотрела на высоченную стену старинного аббатства, что поднималась перед ней. Заходящее солнце окрасило ее в красный цвет, и выглядела она зловеще. Мари не могла не думать о тех двоих, что сидели сейчас за одним из узких зарешеченных окошек и ждали смерти. Любой ценой она должна была их спасти. Не только ради них, но и ради себя! Спасти их означало напустить на «синяков» самых яростных, самых злобных фурий. Она должна была спасти пленников и сохранить их жизни для борьбы с врагами!

Ночь ужасов

Приезд служанки Розали в дом Оборотня, хозяина харчевни «Красный единорог» на Мон-Сен-Мишель, стал настоящим событием. Никогда еще в этой харчевне не было такой красивой служанки. Весь гарнизон расселся за столиками «Единорога».

Заинтересовался Розали и молодчик лет тридцати, вполне симпатичный, но уж слишком хорошо знавший, что он хорош собой. Звали его Пьер Мезьер, и был он в тюрьме старшим тюремщиком. Как раз он и следил за политическими. Оборотень выказывал ему особую дружбу и потому, что Мезьер был начальником, и потому, что кошелек у него был толще других. Для Розали-Мари-Ландыша он тоже был самым подходящим ухажером.

И вот, когда Розали-Мари впервые подошла к нему за заказом и он восхищенно присвистнул, девушка ему улыбнулась. Мезьер на радостях тут же обнял ее за талию и хотел привлечь к себе. Но Розали сбросила с себя его руку.

– Руки прочь, гражданин, – сказала она, но совсем не сердито, и снова улыбнулась такой сияющей улыбкой, что главный тюремщик даже не подумал обидеться. Напротив, он убрал руки и даже, вполне довольный, закрутил ус.

– Извини, гражданка. Но мне захотелось познакомиться поближе с такой красивой девушкой.

– Почему бы и не познакомиться? Можно и познакомиться, но только не с бухты-барахты. Я тебя ни разу в жизни не видела и даже не знаю, как тебя зовут.

– Меня зовут Мезьер, и я начальник над всеми тюремщиками Свободной горы.

Девушка сделала маленький реверанс и чуть насмешливо ему поклонилась.

– Весьма польщена, гражданин. Только ты так и не сказал, чего тебе принести.

– Белого вина! И скажи хозяину, что я хочу перекинуться с ним парой слов.

Оборотень прибежал мигом, неся запыленную бутылку из своего погреба и желая почтить друга, старшего тюремщика.

– Хорошенькая у тебя служанка! – сказал Мезьер. – Давно не видал тут таких свеженьких. Но, похоже, собирается брыкаться.

– Да она пока еще не обвыклась. Дадим ей время, привыкнет. А мне кажется, она девушка покладистая.

Такое слово да от хозяина обещало многое. Мезьер решил, что нашел для себя прекрасное занятие: он начнет осаждать прекрасную Розали. Раз это только вопрос времени, то времени-то у него хоть отбавляй. Столько же, сколько у его узников! И он пообещал себе, что будет каждый день заглядывать в «Красный единорог», чтобы пропустить там стаканчик.

В субботу Розали, воспользовавшись тем, что оказалась на горе, заглянула к своей двоюродной сестре Амбруазине Шеврель, дочери старого звонаря. Но она вовсе не хотела, чтобы Оборотень узнал, что на горе у нее есть родня. Это могло вызвать у него подозрения и уж во всяком случае показаться странным, потому что вела она себя так, словно попала сюда впервые, приехав с ним в его телеге.

Так что Розали только заглянула на секунду и сказала молоденькой портнихе:

– Завтра после полудня во время отлива я пойду собирать ракушки на Томбелен[21]. Ты тоже приходи. Я тебе расскажу, зачем я приехала сюда. Мне понадобится твоя помощь. Только не забудь, что мы с тобой не знакомы.

Брозина была не из тех, кому нужно долго объяснять, что к чему. К тому же Мари прекрасно знала, что все ее симпатии и симпатии ее отца тоже на стороне шуанов. Брозина, не задавая лишних вопросов, тут же сказала, что придет.

– Приду непременно, – ответила, смеясь. – И мы с тобой познакомимся.

Скупость Оборотня была непомерной, рядом с ним Гарпагон[22] показался бы дырявой корзиной, так что каждая минута отдыха его служанки была для него что острый нож. И, как и предвидела Розали, он очень обрадовался, когда девушка заявила, что пойдет собирать ракушки и сварит из них замечательный суп по рецепту своей бабушки.

– Иди, доченька, иди и принеси как можно больше. Чем больше будет супа, тем больше народу мы обрадуем.

Вот как понимал хозяин воскресный отдых!

А Оборотень был очень доволен, что нашлась такая девушка, которая хорошо понимает свои обязанности, и отправился немного отдохнуть после обеда. Розали же, вооружившись граблями и корзиной, спустилась на берег.

Часа в три дня, когда море отступило, а солнце начало прогревать обнажившийся песок, две девушки, занятые сбором ракушек, встретились будто бы совершенно случайно. Кто бы ни наблюдал за ними с горы, невозможно было заметить ничего удивительного в том, что, встретившись, они заговорили, а вот о чем они говорили, никому на таком расстоянии услышать было нельзя.

С голыми ногами, с подоткнутыми юбками, они продолжали прочесывать граблями песок, и Мари тем временем рассказывала кузине, что задумала спасти Королевское Сердце и Яснолюба из тюрьмы.

– Насколько мне известно, их камера находится примерно где-то над твоим домом.

– Как раз над ним, – уточнила Брозина. – Но имей в виду, что сидят они там втроем. С ними еще Шавуа, шуан из Кутанса. У Яснолюба есть веревка, я сумела им подбросить ее в окно, и по ночам я иногда передаю им записки и немного еды.

Ландыш взглянула на кузину с немалым удивлением.

– Подумать только! Да ты тоже шуанкой заделалась! Я и не знала, что ты у нас такая скрытница, Брозина!

Брозина вспыхнула и отвернулась, пытаясь скрыть смущение. Но поздно. Мари уже догадалась, что не только преданность королю – причина подвигов Брозины. Главную роль тут играют чувства. Нет сомнения, что Брозина влюблена. И конечно же, в Яснолюба…

Мари обрадовалась, теперь она была уверена, что в дочери звонаря обрела себе надежную союзницу. Так оно и было, потому что Брозина поспешно прошептала:

– Расскажи, что задумала. Я сделаю все, что скажешь, я тоже хочу их спасти!

– Тогда слушай.

Мари быстренько рассказала Брозине, чего от нее ждет. На словах ничего особенного. В ночь с девятого августа на десятое она должна стоять на дороге под окном шуанов, а они, вынув решетку, спустятся вниз по веревке. Потом Брозина, которая знает гору как никто другой, отведет их на берег, и они пойдут в сторону Кароля.

– Бояться им нечего, – добавила Мари. – Море вернется только на рассвете, а светает в четыре часа. Этой же ночью ты передашь им сверток, что у меня в корзине, я сейчас тебе его отдам: в нем письмо и пилки.

– Ты принесла сверток? А откуда ты могла знать, что я поддерживаю с ними связь?

Мари посмотрела кузине в глаза и улыбнулась.

– Я знала, что у Яснолюба есть веревка и он может сообщаться с внешним миром. Но я не знала, что этой веревкой он обязан тебе. «Королевские стрелки» не болтливы.

– Это я поняла. Но дело в другом. Они не сумеют подпилить решетку и спуститься. Главный тюремщик каждую ночь по три раза заглядывает к ним в камеру. Им нужна по крайне мере одна спокойная ночь, чтобы со всем этим справиться. А откуда ее взять?

– Спокойная ночь – мое дело, – пробормотала Мари, став чернее тучи. – В ночь с девятого на десятое Мезьер не будет их навещать. Или я не Ландыш!

Она сказала это так жестко и решительно, что Брозина не отважилась больше ни о чем ее расспрашивать. Сверток перекочевал из одной корзины в другую, после чего девушки расстались, продолжая собирать ракушки, и вернулись на гору каждая своей дорогой. В тот же вечер Брозина передала узникам с помощью все той же веревки записку Мари:

«Вы нужны Светловзору. Бегите. Вот две пилки, чтобы подпилить решетку. В ночь с четверга на пятницу обхода не будет, ручаюсь головой. Под окном вас будут ждать, скажут, куда идти и что делать».

Вместо подписи был рисунок – цветок ландыша.

Вернувшись в «Красный единорог», Мари увидела Мезьера, он сидел на своем обычном месте и пил белое вино в обществе Оборотня. Лицо тюремщика при виде Мари-Розали осветилось улыбкой.

– Каков улов, Розали?

– Улов, гражданин, отличный. Погляди-ка! Суп выйдет на славу!

– Не сомневаюсь, если ты будешь его готовить! Но ты могла бы и мне сказать, что идешь за ракушками, я бы охотно составил тебе компанию. Я знаю очень хорошие места! И потом… Мы могли бы побыть с тобой вдвоем. Мне очень хочется побыть с тобой вдвоем, Розали!

– Побыть вдвоем можно и без ракушек. Разве трудно найти место, где можно побыть вдвоем?

Мезьер пристально посмотрел на Мари, кровь бросилась ему в лицо.

Мари заметила, что на виске у него бьется жилка.

– Где ты захочешь… И когда захочешь, – сказал он глухим голосом и так страстно, что она поняла: ее власть над ним велика.

Она подумала, что без труда удержит его в нужную ночь в харчевне с помощью вина и любезных улыбок.

А если вина окажется недостаточно, чтобы Мезьер потерял голову, Мари решила его убить. Она задержит тюремщика любой ценой. В ночь с девятого на десятое августа его в тюрьме не будет.

Чтобы привязать к себе Мезьера покрепче, Мари позволила себя поцеловать, постаравшись думать при этом совсем о другом. Сложность теперь состояла в том, как предупредить Светловзора, что все готово к побегу. Но Провидение пришло Мари на помощь.

Когда она переливала суп из ракушек из котла в огромную супницу, к ней подошел Оборотень и сказал:

– Во вторник тебе придется съездить на телеге в Жене. Закончилось масло для ламп, да и соль на исходе. А у меня на всю эту неделю дел невпроворот.

Розали не стала допытываться, какие такие дела у ее хозяина, она знала, что он ленив, как боров, но такая оказия была ей как нельзя более кстати. Но, решив сыграть свою роль до конца, она с недовольным видом поджала губы и ответила:

– У меня и самой дел полно, но если вам надо, делать нечего, съезжу.

В следующий вторник, по дороге в Жене, девушка заглянула в дом, стоявший в сторонке, который прекрасно знала и который служил им почтовым ящиком. Она предупредила Светловзора, что он должен быть в ночь с девятого на десятое августа на ферме де Ла Рош под Сен-Жан-ле-Тома, чтобы забрать беглецов, которые должны оказаться где-то в этих местах. После чего со спокойным сердцем отправилась в Жене, купила все что нужно и как ни в чем не бывало вернулась на гору. Возвращаясь, она с дерзким вызовом взглянула на молчаливые неприступные стены тюрьмы. Она объявила ей войну.

Словно на беду, вечером в четверг 9 августа на гору обрушилась страшная гроза. Мощный ветер крутил водяные вихри над морем, воздух стал ледяным. Обеспокоенная Мари, готовя ужин, то и дело поглядывала в узкое окошко кухни, но видела лишь потоки воды, которые струились по сбегающей вниз улочке. Гроза могла подействовать на завсегдатаев двояко: или они поспешат к теплому огню камелька и останутся в харчевне до рассвета, или же предпочтут сидеть дома.

Именно в этот день гору навестил очень важный гость: из Авранша с инспекцией приехал синдик-прокурор и, конечно же, остановился в гостинице Оборотня. Оборотень из кожи вон лез, чтобы угодить ему, и так хорошо напоил и накормил его за обедом, что тот, напуганный еще и грозой, объявил, что поужинает и переночует в харчевне. Мари присутствие гостя очень мешало.

Неожиданно затянувшийся визит мог нарушить все ее планы.

Начать с того, что Пьер Мезьер не показывался в харчевне целый день. Он не хотел оказаться на плохом счету у такой важной персоны и не покидал своего поста. Единственное, на что могла надеяться Мари, так это на то, что синдик пригласит главного тюремщика на ужин, а сам потом рано ляжет спать.

Но синдик ужинал в одиночестве, ел и пил еще больше, чем днем. В девять часов вечера дождь по-прежнему лил как из ведра, темнота была хоть глаз выколи, а синдик все еще сидел за столом. Бедная Мари была в отчаянии…

Но вот нежеланный гость поднялся из-за стола. Несмотря на выпитое, он крепко держался на ногах. Мари ставила горшки на полку возле очага и подумала, что синдик наконец-то отправляется спать. Но он вместо того, чтобы направиться к лестнице, направился прямиком к ней и крепко обхватил ее двумя руками.

– После доброго ужина, – проговорил он, обдав ее перегаром, от которого сдохли бы мухи, – нужна добрая девочка! Пойдем-ка спать, моя хорошая!

Мари стала краснее свеклы. Страх и тоска сжали ее сердце. Из-за этой свиньи все может полететь вверх тормашками. Она с силой оттолкнула непрошеного ухажера, уж кто-кто, а крепкие нормандки умеют пускать в ход свои кулаки. Но тут появился Оборотень.

– Ты что это? – начал он заплетающимся языком, потому что выпил не меньше гостя. – Нечего тебе ломаться. Иди с ним, Розали, ты тут для наших клиентов!

Ах вот оно что! Не в силах больше сдерживаться, Мари, вынужденная показать себя раньше, чем хотела, оттолкнула со всей силы одного пьяницу и отвесила ему хлесткую пощечину, и точно такую же отвесила второму – своему хозяину. Оба не удержались на ногах и рухнули на пол.

– Грязные свиньи, – обругала их девушка. – Глаза б мои вас не видели!

Она побежала к двери, из-за бушевавшего ветра с трудом открыла ее и под проливным дождем побежала по темной улочке к тюрьме.

Пьер Мезьер между тем сидел у себя наверху и грустил. Стоило начаться дождю, и в старой крепости становилось невообразимо сыро. Он-то рассчитывал провести этот вечерок в тепле, попивая винцо в «Красном единороге» и рассказывая байки Розали. Но из-за болвана прокурора-синдика, который надумал у них поселиться, как раз сегодня он и не мог отправиться в харчевню.

Раздав ужин своим подопечным, он бродил туда-сюда по коридору и воображал себе Розали, которая завладела и мыслями его, и плотью. Никогда еще ему так не хотелось увидеть ее прямо сейчас, и вовсе не мысленно! Он твердо решил, что в самое ближайшее время преодолеет ее сопротивление. Сколько еще можно ждать! Он уже заждался!

Продолжая грустить, он приготовился лечь спать, как вдруг раздался отчаянный звон колокольчика у входной двери.

Разозленный Пьер открыл окно над дверью и заорал:

– Вон отсюда! Я сплю!

Испуганный голосок ему ответил:

– Это я, Розали! Открой, гражданин! Открой поскорее! Очень тебя прошу!

– Розали! Вот черт побери! Бегу!

Еще не веря своему счастью, Мезьер через две ступеньки помчался вниз, открыл тяжелую дверь и получил в свои объятия Розали, растрепанную, промокшую до костей, рыдающую в три ручья. Она с мольбой бросилась ему на шею:

– Спаси меня! Защити! Позволь мне провести ночь за этими стенами!

– Спасти? Да что такое случилось, моя красавица?

В нескольких словах, прерываемых всхлипами, Мари рассказала, что произошло в харчевне и как она убежала, чтобы не попасть в лапы синдика. А потом украсила свой рассказ романтической фантазией.

– Ты же понимаешь… Я не могла! Я ждала тебя весь вечер. Тревожилась, волновалась. И когда он положил на меня свои лапы, я стала защищаться… И… я думаю, что всему причиной… ты…

Мезьер ушам своим не верил. Из-за него красотка Розали оттолкнула такую важную шишку! Это было и лестно, но и волнительно, потому как, вообще-то…

Но Розали не дала ему времени на дальнейшие размышления, она опять обняла его, прижалась к нему, и так дрожала, что грозная фигура прокурора тут же улетучилась из головы старшего тюремщика. Теперь он вкушал радость сделанного открытия: Розали влюбилась в него, Пьера Мезьера! И это было чудесно… И не удивительно. Он всегда пользовался успехом у женщин. И Пьер Мезьер крепко обнял свою любезную.

– Здесь тебе нечего бояться, – уверил он ее. – Никто не пойдет тебя искать в тюрьму! Тем более ко мне в спальню. Даже прокурор. Ты останешься со мной, а завтра я пойду повидаю твоего хозяина и вразумлю его. Да и прокурор завтра уедет. Так что завтра все уладится.

– Так ты хочешь, чтобы я тут с тобой осталась?

– Конечно, хочу! Сейчас я тебя устрою, потом быстренько сделаю обход, взгляну на своих подопечных, чтобы быть спокойным, и тогда у меня будет время побыть с тобой.

Мезьер проводил Розали к себе в комнату, раздул огонь, чтобы в комнате стало потеплее. Но когда собрался уходить, она бросилась к нему и буквально повисла у него на шее.

– Нет! Нет! Не оставляй меня! Прошу тебя! Прошу! Ты потом сделаешь свой обход! Мне страшно!

Мезьер расхохотался.

– Ты и впрямь боишься, вон как дрожишь. А еще вдобавок и промокла. Ничего, пока меня не будет, ты все мокрое с себя снимешь…

И замолчал, зачарованный зрелищем. Розали уже не прижималась к нему, а торопливо снимала с себя мокрую одежду, бросая на пол передник, кофту, юбку… Она раздевалась поспешно, яростно, но Мезьер ничего не замечал, не отрывая взгляда от розовеющей девичьей кожи. И вот на ней уже только чулки, и Мезьер с огнем в крови позабыл всех своих узников. Он подхватил Розали и понес в постель.

Уже поздно ночью, когда тюремщик пришел в себя после блаженной слабости, в какую погружает любовь, он вспомнил о своем долге, вскочил и стал на ощупь искать одежду, так как огонь в камине погас. Мари сразу прижалась к нему.

– Что ты надумал? Ты уходишь?

– Сейчас вернусь. Сделаю обход и приду. Без обхода никак нельзя. Я быстро. Поспи пока, я скоро вернусь.

Но две ласковых женских руки так крепко его обняли, и так тепло приникло к нему нежное тело, заставляя снова лечь в постель…

– Нечего тебе куда-то ходить! Там холодно, сыро… Ты вернешься весь мокрый, мне не захочется тебя любить.

– Но ты понимаешь, что у меня обход!

– Один разок пропустишь! Никуда не денутся твои заключенные! Подумай, что у нас с тобой, может, не будет больше другой такой ночи. Оборотень может завтра меня выгнать. Не порть нашу единственную ночь!

Если честно, то главному тюремщику и самому никуда идти не хотелось, поэтому он легко дал себя уговорить. Он обнял покрепче свою красавицу и начал ее целовать.

– Ты права. У моих птичек в клетке крыльев нет.

Но как раз в это время три шуана добрались до берега и направились в сторону Сен-Жан-ле-Тома. А Мезьер и думать забыл о шуанах. Незадолго до рассвета он заснул крепким счастливым сном и даже не заметил, как Мари встала с постели, где в жертву королю была принесена ее девственность. Когда Мезьер открыл глаза, рядом с ним никого не было. Но он не обеспокоился, не сомневаясь, что найдет девушку в харчевне. Однако никто так и не узнал, что сталось с Мари Морен по прозвищу Ландыш.

Легенда говорит нам, что прошло время и море вынесло на берег уже неузнаваемое тело женщины со светлыми волосами. Может быть, это была Мари, которая наказала себя за измену жениху, замученному «синими»…

Глава 17

Недолгое счастье Арманды де Трусбуа и Шарля де Бельсиза

Слепое повиновение родителям, как бы ни были деспотичны или вздорны их требования, долгое время почиталось главной добродетелью детей, и родительская власть воспринималась детьми как нечто непререкаемое и естественное. Но все же редко случалось, чтобы какой-нибудь отец простирал свою власть так далеко, как простер ее в трагические времена революции маркиз де Трусбуа.

Маркиз был человеком с принципами, но принципы его основывались исключительно на его личном понимании, что является хорошим, а что плохим. Как только начались первые революционные волнения, господин де Трусбуа, генерал-майор Франции, не теряя ни минуты, уехал за границу и присоединился в Турине к графу Прованскому и его соратникам, не желавшим видеть, как Людовик XVI превратится в конституционного монарха. Эти люди были феодалами в полном смысле слова и если ратовали за абсолютную власть, то не потому, что жаждали над собой власти короля, а потому, что намеревались вернуть свои привилегии, которые король так легкомысленно принес в жертву.

Господин де Трусбуа был из феодалов. Он уехал, оставив в Париже супругу, не пожелавшую променять удобную и, по ее мнению, совершенно безопасную жизнь в чудесном особняке в квартале Маре на опасности больших дорог. Но забрал с собой дочь Арманду. С Армандой он связал свои самые большие надежды на благополучие, мало надеясь на собственные военные таланты. А что касается благополучия, то у маркиза его не было, если подразумевать под благополучием богатство.

Обеднел маркиз, во-первых, потому, что его родовые владения, находившиеся в Алье неподалеку от Кюссе, были у него изъяты, а во-вторых, потому, что госпожа де Трусбуа вовсе не хотела прозябать в нищете из-за супруга, который предпочел ей эмиграцию.

Юной Арманде исполнилось пятнадцать лет, она была прелестной девочкой с большими голубыми глазами и светлыми волосами, может быть, излишне хрупкой, но ее очарование, пусть не цветущее, способно было привлечь внимание самого разборчивого ценителя. Арманда тем охотнее последовала за отцом в Турин, что не любила ни Парижа, ни той жизни, какую вела в Париже ее мать. Арманда всегда отдавала предпочтение отцу, она его любила, им восхищалась.

В Турине поначалу все шло лучше некуда. Отцу и дочери оказали при дворе самый теплый прием. Король Виктор-Амадей III даже дал понять, что если французские авантюристы не умерят свой пыл, то он пойдет войной на кровопийц, и тогда маркиз де Трусбуа займет в его армии почетное место. Но конечно, произойдет такое далеко не сразу. Шел 1791 год, средства маркиза таяли с непомерной скоростью. Он пустился на поиски курицы, которая может нести золотые яйца. Ею должен был стать богатый зять, который обеспечит его дочери и, разумеется, ему самому тоже достойное существование в ожидании лучших времен.

На первый взгляд дело было совсем не сложным. Очаровательной Арманде были готовы предложить руку и сердце многие французские и пьемонтские знатные сеньоры. Отца их готовность радовала тем больше, что все они были не только родовиты, но и состоятельны, и маркиз с пристальным вниманием принялся изучать кандидатов.

В конце концов он остановил свой выбор на молодом графе д’Аркуре, тоже эмигранте, как он сам, но эмигранте богатом. У д’Аркура было все, что могло удовлетворить разборчивого отца и требовательную дочь: ему исполнился двадцать один год, он был красив, богат и носил одну из самых великолепных фамилий Франции.

Однажды вечером, когда несколько близких друзей, которые имели привычку навещать маленький домик на улице Сан-Лоренцо, где жили отец с дочерью, разошлись, маркиз де Трусбуа объявил радостную новость Арманде.

– Подойдите и поцелуйте меня, дочь моя. Граф д’Аркур попросил у меня сегодня вашей руки, и я ответил согласием.

Он ждал девического волнения, краски на лице, слезинки на щеке, скромно опущенных глаз, скрывающих неподдельную радость, но увидел совсем другое – Арманда расплакалась и бросилась изумленному отцу в ноги.

– Молю вас, батюшка, если вы хоть сколько-нибудь любите вашу дочь, не принуждайте меня к этому браку. Иначе я умру!

– Умрете, став графиней д’Аркур? Вы что, с ума сошли, дочь моя?

– Нет, я не сошла с ума и совсем не хочу вас огорчить, но я не люблю графа.

– Тоже мне беда! Потом полюбите. Зато вы станете одной из самых знатных дам и будете богаты. Что за мещанство, право, думать о какой-то любви!

– Для вас, отец, может быть, любовь – смешное мещанское чувство, но для меня она единственный смысл жизни. И от своей любви я не отрекусь.

Арманда произнесла свой обет так решительно, что маркиз невольно сдвинул брови.

– Вашей любви? То есть вы хотите сказать, что есть кто-то, кого вы любите? Ну так говорите! Кому вы посмели отдать ваше сердце без моего разрешения?

Несмотря на суровость отца, девушка не запиралась, она охотно открыла имя того, кто вот уже не один месяц владел ее душой и мыслями. Кого она полюбила? Шарля де Бельсиза, молодого лионца из знатной семьи, такого же эмигранта, как и они, которого она встретила при дворе. Шарль был красив той мужественной красотой, перед которой никогда не может устоять девичье сердце. Брюнет с темными глазами и ослепительной белозубой улыбкой, загорелый, стройный, гибкий. Он был отважен, пылок и полон самой нежной любви к Арманде. Девушка простодушно поведала отцу, что она уверена в любви к ней Шарля и в своей любви к нему и что их любовь закончится только вместе с их жизнью.

Доводы Арманды были самыми ничтожными в глазах маркиза, который в первую очередь пекся об их положении в обществе. На свое несчастье, Шарль де Бельсиз был не богаче своей любимой. Решение маркиза де Трусбуа было непререкаемым.

– Вы не выйдете замуж за этого мальчишку, – отрезал он. – Я вам запрещаю. Когда он был в армии, он тратил время на дуэли.

– Чтобы защитить честь или помочь другу.

– Может быть. Но тем не менее он был вынужден уйти в отставку. Впрочем, дело совсем не этом, а в том, что я не желаю видеть его своим зятем.

– Отец!

– Бесполезно настаивать. Через два месяца, день в день, вы выйдете замуж за графа д’Аркура, потому что я этого хочу. И однажды вы меня за это поблагодарите.

Маркиз вышел из гостиной, оставив Арманду в отчаянии, но не сломленной. Она любила всем сердцем, всей душой, ее любили так же, и она не собиралась жертвовать своей любовью. Но, зная упрямство отца, она больше не говорила с ним, сделав вид, что покорилась его решению. Маркиз, довольный покорностью дочери, начал готовиться к свадьбе. Между тем бедная Арманда всеми средствами, которые только были ей доступны, пыталась разрушить эту свадьбу. Она даже отважилась на разговор со своим «нареченным», умоляя его отказаться от ее руки. Но молодой граф тоже горячо полюбил ее и искренне надеялся, что со временем она забудет Бельсиза.

– Я уверен, что сделаю вас счастливой, – сказал граф Арманде. – У вас будет все, что только может пожелать женщина. Не просите меня отказаться от вас, этого я сделать не могу.

Искренняя любовь графа спасла его от шпаги его соперника. Шарль хотел вызвать графа на дуэль.

– Дуэль ни к чему не поведет, – сказала Шарлю Арманда. – Даже если вы убьете графа, вы все равно не получите моей руки. Отец найдет мне другого жениха, а вас начнет преследовать королевская полиция.

– Я знаю, Арманда! Но что же делать? Я никогда не откажусь от вас!

– Я тоже, Шарль. Я поклялась не принадлежать никому, кроме вас, я буду любить вас до конца моих дней.

Обсудив свое положение, они решили, что им осталось одно: бегство. И накануне свадьбы, ночью, Шарль де Бельсиз похитил Арманду де Трусбуа. Они уплыли из Турина в лодке, минуя порт, а потом сели в почтовую карету и переехали на территорию Генуи, где нашли себе пристанище в маленькой припортовой деревушке. Теперь они были за пределами Пьемонтского королевства, на свободной земле республики. Молодые люди оформили брак и наслаждались медовым месяцем среди прекрасных пейзажей, благодаря которым любовь становилась еще слаще.

Никаких богатств у них не было. Кроме одежды, у Шарля было с собой четыре сотни ливров, которые он одолжил у друзей, а у Арманды – несколько платьев и крест канониссы, доставшийся ей от тетушки.

Но когда тебе двадцать и ты любишь всем сердцем, когда светит солнце, а небо такое синее, что значат роскошь и удобства? Рядом было море, благоухала мимоза, окно в беленой комнатке загораживала виноградная лоза, и они любили друг друга. Ничего другого им не было нужно…

Между тем маркиз начал поиски дочери. Для него это было нелегко, потому что денег у него было не больше, чем у влюбленных. Граф д’Аркур, истинный рыцарь, отказался преследовать свою невесту и не пожелал давать средства, которые помогли бы полиции напасть на ее след. Когда же маркиз де Трусбуа все же набрал необходимую сумму, чтобы пустить сыщиков по следам беглецов, было уже поздно: молодые люди успели пожениться. Мстительные действия отца ни к чему не привели, на свете больше не было мадемуазель де Трусбуа, зато появилась мадам де Бельсиз.

В гневе и злобе маркиз заперся у себя в доме в Турине и поклялся всеми святыми, что никогда не простит свою дочь. И самое печальное, что он не изменил своему слову… Хотя, может быть, лучше было бы поступить иначе…

Счастливая Арманда делала трогательные попытки уладить ссору и склонить своего несгибаемого отца к прощению. Она писала ему письма, полные нежности, не уставала просить прощения и говорила о своем несказанном счастье.

«Я не могу поверить, что такому человеку, как Вы, мое ослепительное счастье может быть неприятно. Вы даже не можете себе представить, какой счастливой я стала с моим дорогим Шарлем. Несмотря на мою вину, я думаю, что Вы меня по-прежнему любите, мой дорогой милый папочка, потому что усомниться в Вашей любви было бы для меня невыносимо больно. А раз Вы меня любите, полюбите и моего мужа. Считайте его Вашим сыном».

Но «дорогой милый папочка» не только не собирался умиленно взглянуть на своего зятя, но объявлял повсюду, что, по его мнению, Шарль виновен в «самом злостном и непростительном в глазах порядочных людей преступлении» и что он «не советует этому негодяю показываться ему на глаза».

Видя такое упорство, Арманда перестала писать, надеясь, что время остудит гневный пыл маркиза. Кто знает? Может быть, когда у нее появятся дети?..

Но пока нужно было просто жить. Через несколько месяцев скудные средства молодой семьи вконец истощились. Шарль отважно принялся искать работу. Он нашел себе место в печатне в Генуе, но платили ему так мало, что им хватало лишь на то, чтобы не умереть с голоду в самом прямом смысле этого слова. И вот однажды Шарль объявил жене:

– Здесь нам нечего ждать, дружочек мой. Мы здесь чужаки, нам не доверяют. Хоть ваш отец не хочет нас видеть в Турине, но нам лучше всего вернуться во Францию.

– Во Францию? Но все, что там творится…

– Творится в основном в Париже. А мы поедем в Лион, на мою родину. Там у меня много друзей, и я уверен, что в Лионе я смогу обеспечить нам достойную жизнь.

Арманда колебалась, печалясь, что должна уехать еще дальше от своего несгибаемого отца, но ей показалось, что разум и истина на стороне мужа. Да и любила она его так, что охотно последовала бы за ним даже в ад. И если сказать честно, то примерно туда она за ним и последовала.

И вот Арманда и Шарль уехали из Генуи и в первых числа сентября 1792 года прибыли в Лион. Увы! Великолепный город на Роне был тоже в руках смутьянов, так что аристократам приходилось там очень туго, тем более что фамилия Бельсиз была у всех на слуху. И опять они едва сводили концы с концами. А к ним между тем приближалось новое несчастье …

Маркиз де Трусбуа, узнав, что молодые супруги вернулись во Францию, поспешил за ними, собираясь воспользоваться старинным законом, который воспрещал молодой девушке выходить замуж без родительского соизволения. Согласимся, что со стороны маркиза было довольно наивно предполагать, что республиканцы возьмутся кого-то преследовать по закону того режима, который они от души ненавидели. Но как бы там ни было, Арманда и ее муж, узнав о приезде грозного маркиза, испугались и решились на новое бегство.

– В Париже он нас не найдет, – сказала Арманда. – Париж – единственный город, где можно спрятаться.

Но в Париже легче было не только спрятаться, но и умереть с голоду.

Арманда и Шарль сели поутру в дилижанс, добрались до Парижа и поселились в жалких меблирашках на улице Шартр. Да и там они смогли себе позволить только мансарду под крышей. Шарль ринулся на поиски работы.

Но найти работу было совсем нелегко. Под чужим именем он сумел устроиться всего лишь дорожным рабочим. Вооружившись лопатой и заступом, молодой граф потел от зари до зари за ничтожную сумму в двадцать су в день. А ливр хлеба стоил тогда двенадцать!

Помогая мужу, Арманда принялась за шитье. Меблированные комнаты, где они поселились, были, надо сказать, из тех, куда девушки водят случайных клиентов, и порой этим девушкам нужно было что-то починить по мелочи. Вот этими починками и занималась Арманда. Пока Шарля не было дома, а он иногда отсутствовал по нескольку дней, она старалась не есть, экономя на всем. Пытаясь раздобыть хоть немного денег, она одно за другим отнесла в ломбард платья, которые у нее были, оставив себе только самое необходимое, а зима между тем была в этом году очень и очень суровая. Скрашивая себе долгие часы ожидания, Арманда писала своему дорогому Шарлю нежные письма, и он со слезами на глазах читал их по возвращении.

И вот однажды, когда голод и холод были особенно жестоки, Арманда решилась на шаг, без которого долго надеялась обойтись. Ее мать по-прежнему жила в особняке на улице Ториньи. В трескучий мороз Арманда добралась до него и позвонила в дверь, опасаясь, что в доме никого не будет.

Но госпожа де Трусбуа была дома. Поначалу она не узнала дочери в этой жалко одетой, худой и бледной женщине. А когда убедилась, что перед ней на самом деле ее дочь Арманда, у нее хватило жестокости отправить ее обратно в ледяную мансарду, дав, как нищенке, всего лишь несколько су.

Она объяснила свою жестокость тем, что с минуты на минуту должен вернуться муж. Арманда допустила большую неосторожность, придя сюда, она рисковала встретиться с отцом. Сейчас его не было, но он должен был вот-вот вернуться! Поэтому ей нужно было как можно скорее уходить. Разумеется, речи о будущих встречах не было. Разве только если она расстанется с Бельсизом. В этом случае она может остаться дома, двери для нее всегда открыты. Она может жить в своей девичьей комнатке, в тепле и удобстве, и в еде они себе не отказывают…

Арманда будто видела дурной сон: мать шантажирует собственную дочь, изнемогающую под тяжким грузом самой черной нищеты…

У бедной Арманды достало мужества отказаться, но, когда она вновь оказалась на ледяной улице и побрела к своему жалкому гнездышку, ее душили слезы.

Нищеты, в которой прозябала дочь, оказалось мало для маркиза де Трусбуа, он по-прежнему жаждал отмщения. Революционный суд по-своему отозвался на его требование справедливости, маркиз был арестован, посажен в тюрьму Ла Форс и приговорен к смертной казни. Перед смертью маркиз, вместо того чтобы примириться с Богом, донес на своего зятя как на эмигранта, который тайно вернулся во Францию…

На следующий день бедные молодые люди были вынуждены покинуть свою мансарду на улице Шартр, спасаясь от преследований. Арманда нашла пристанище у соседки, которая отнеслась к ней по-дружески, а Шарль растворился на парижских улицах, надеясь затеряться.

К сожалению, лютой зимой без крова и хлеба долго не побегаешь. В скором времени молодого человека арестовали и препроводили в Консьержери, поскольку, само собой разумеется, его ожидала гильотина. Думая лишь о своей любимой и пытаясь облегчить ее горе, все время, пока он был в тюрьме, и всю ночь перед казнью он писал ей письма и ставил числа будущих недель. Письма, полные любви. Душераздирающие письма… Смертник рассказывал о своих приключениях, о своей бродяжнической жизни, тревожился о здоровье любимой… Он надеялся постепенно подготовить свою дорогую Арманду к мысли об их неизбежной разлуке. В последнее письмо он вложил прядь своих волос.

Привратник тюрьмы, растроганный любовью, какую не часто в жизни встретишь, согласился отсылать письма по указанному адресу. Шарль де Бельсиз, успокоенный мыслью, что может и после смерти согревать своей любовью ненаглядную жену, поднялся на эшафот и мужественно принял смерть.

Арманда стала получать от него письма. Они приходили с завидной регулярностью. Так прошел месяц, но вот однажды утром глашатай пробудил в душе молодой женщины страшную тревогу. Конвент только что принял закон о смертной казни для тех аристократов, которые еще находились в Париже. Список их вывесили во Дворце правосудия.

Не зная, где находится ее Шарль, Арманда побежала во Дворец правосудия. Ее бедная, как у работниц, одежда не вызвала ни у кого подозрений. Она разыскала там добродушного писаря, и он согласился доставить ей сведения о том, кого она искала. Арманда назвалась служанкой, которая ищет своего бывшего хозяина, и ее горестный вид растрогал бы даже камень.

Писарь посмотрел списки и вернулся в некотором недоумении. В списках не было графа де Бельсиза, да и быть не могло, потому что графа казнили месяц тому назад.

Арманда приняла удар не дрогнув. Она сразу разгадала благородный обман мужа. Значит, эти полные любви и нежности письма… Но ей так хотелось обманываться и дальше.

– Ты уверен, гражданин, что речь идет о том самом Бельсизе?

– Можно подумать, что Бельсизов пруд пруди. Написано ясно: граф Шарль де Бельсиз, двадцати шести лет, бывший аристократ, бывший военный, эмигрант, вернувшийся тайком на родину.

Арманда опустила голову. Надеяться было не на что. Кровавые злодеи убили ее Шарля. Мир рухнул для Арманды, люди вокруг внушали страх и ужас. Писаря она поблагодарила.

– Спасибо тебе, гражданин писарь. Ты отнесся ко мне по-доброму.

– Не за что, малютка, не за что. А как могло быть иначе? Думаю, ты теперь довольна, что не встретишь больше тирана в этом мире!

С блуждающей улыбкой на лице Арманда вышла из Дворца правосудия. На другом берегу Сены она увидела здание мэрии. Там заседала Коммуна, но эти люди кое в чем могли ей помочь. И Арманда поспешила туда.

– Я графиня де Бельсиз, – холодно объявила она стражнику, который преградил ей дорогу. – Я хочу видеть чудовищ, которые заседают наверху.

И добавила так громко, как только могла:

– Да здравствует король! Смерть тиранам и их кровавой республике!

Арманда получила то, чего хотела. На следующий день графиня де Бельсиз с улыбкой на губах и сияющими глазами поднималась по ступеням эшафота. Пройдет минута, и людская злоба ничего больше не будет значить для нее. Пройдет минута, и рядом с ней окажется ее Шарль… Их любовь будет длиться вечность.

Глава 18

«Графиня» де Брешар

Простак

В семье Брешаров, одной из самых знатных в Ниверне, графа Луи-Франсуа привыкли считать немного не в себе. В самом деле, в то время как мальчики младшей ветви стремились добиться чести послужить королю или по крайней мере оказаться при дворе, единственный представитель старшей ветви упрямо отказывался покинуть свой замок д’Ашюн, стоявший примерно в пяти лье от замка Шинон, возле деревни Сарди. Самым долгим путешествием, которое когда-либо совершил Луи-Франсуа, была поездка в Ниверне, где он чему-то с грехом пополам учился у святых отцов, что было в век Просвещения делом весьма непочетным.

Луи-Франсуа был ласковым застенчивым мальчиком, любил деревенскую жизнь, охоту, животных и общество крестьян. Пока был жив его отец, никто в семье не удивлялся, что сын ведет такую скромную и смиренную жизнь. Но вот он стал самостоятельным, и все подумали, что, обретя свободу, Луи-Франсуа немедленно поскачет в Версаль, вступит в какой-нибудь блестящий полк или по крайней мере объедет все соседние замки, чтобы найти себе достойную для продолжения старинного рода супругу.

Но Луи-Франсуа и не подумал делать ничего подобного. Он по-прежнему жил у себя в замке, заботился о своих землях, травил зайцев, охотился на куропаток, веселился на свадьбах своих крестьян и чокался с фермерами. Ужасаясь, родовитая родня говорила шепотом, что в Ашюне хозяин никогда не обедает в столовой, предпочитая трапезничать в большой кухне вместе со слугами. И обеды эти имели мало общего с изысканными блюдами, какие положено вкушать принцам. Окружение у графа было под стать обедам. Главной в его свите была Мари Перо, его доверенное лицо в юбке, деревенская девушка из Сарди двадцати шести лет, не боявшаяся никакой работы, затем служанка-судомойка Жанетта, паренек на посылках и два мужичка, Дюплесси и Гоше, которые были скорее егерями и занимались охотничьими угодьями, не интересуясь остальным хозяйством.

Мари Перо – а на ней, безусловно, нужно остановиться – была довольно хорошенькой, свежей и крепкой девушкой, которая всем сердцем была предана своему хозяину. Он, хотя и был старше ее на два года, вызывал у нее что-то вроде материнской нежности, но жила она в постоянной тревоге. Мари представить себе не могла того ужасного дня, когда граф женится и привезет в Ашюн молодую жену, которой придется отдать вместе с ключами управление домом и хозяйством. У жены этой может оказаться еще и наглая горничная, и она сравняет бедняжку Мари с судомойкой Жанеттой. Мари страшно пугалась, когда Луи-Франсуа входил в гостиную и смотрел на пустующее кресло у окна и на рабочий столик: они были для него неразрывно связаны с его любимой покойной матушкой. Однажды он даже сказал:

– Хорошо бы у нас тут все оживить. Дому нужна женщина, детские голоса…

Женщина? Мари считала, что в этом доме уже есть женщина, и не видела ничего дурного в том, чтобы до ее хозяина дошла наконец эта простая мысль. Она делала все, чтобы хозяин уразумел, что холостая жизнь рядом с хорошенькой и преданной служанкой куда приятнее, чем жизнь под каблуком властной супруги. Супруга выкажет ему недовольство, когда он мокрый и грязный придет с охоты, а служанка встанет на колени на кухонном полу, стащит грязные сапоги и принесет, улыбаясь, домашние туфли.

Вместе с тем Мари прекрасно знала, что знатная фамилия накладывает на ее господина особые обязательства, у его рода должен быть наследник, и поэтому вздыхала и молила Господа, чтобы он приступил к исполнению своего долга как можно позже. Бог, надо сказать, самым необычным образом отозвался на ее молитвы. Раздались первые раскаты революции, и окрестные замки как по мановению волшебной палочки опустели. Все возможные будущие графини де Брешар поспешили избрать нелегкие пути эмиграции.

С одной стороны, их исчезнование порадовало Мари, но с другой – всеобщий исход ее напугал, и она спросила Луи-Франсуа, не собирается ли он тоже пуститься в путь. Графу такая мысль и в голову не приходила, ему было так хорошо у себя дома! Именно так он и ответил своим двоюродным братьям: Полю-Огюсту, офицеру Гиенского полка, и Пьеру Франсуа, офицеру Лимузенского, когда они приехали к нему в октябре 1791 года попрощаться. Напрасно они убеждали кузена, что долг истинного Брешара встать под знамена принца де Конде, Луи-Франсуа и слушать их не пожелал. По его мнению, лучшей службой королю будет сохранение порядка на землях предков.

Он хотел бы еще добавить, что преданность королю лучше всего было бы доказывать в Париже, став вокруг него тесным кольцом и оберегая его, а не нападая на революционеров с другого края земли. Но не сказал, потому что в таком случае могло показаться, что сам он намерен скакать в Париж.

Кузены уехали, и жизнь потекла привычной колеей, мирно и тихо. Луи-Франсуа и в голову не могло прийти, что жители его деревни, которых он звал по именам и на «ты», могут в один прекрасный день превратиться в оголтелую орущую банду, которая потребует от него расплаты за грехи предков. Даже казнь Людовика XVI не подвигла его на мысль об опасности. Он просто стал молиться о спасении его души.

Но на его беду мирные дни были сочтены.

Конвент счел, что в провинциях недостает республиканского рвения, и решил подстегнуть провинции, разослав в них своих эмиссаров с речами о равенстве и братстве. Колло д’Эрбуа и Лапланш с трехцветными кокардами на шляпах прибыли в Невер, чтобы настроить город на парижский лад. Приехали они не просто так, а привезли с собой устрашающее орудие и установили его на площади, дабы внушить спасительный страх тем, кто не обладал душой праведного санкюлота. Будем справедливы, при власти двух этих проконсулов гильотина за отсутствием осужденных бездействовала, обезглавив лишь пять манекенов, чтобы показать, какую она умеет приносить пользу.

Может быть, все и обошлось бы для провинции Ниверне, но первые два проконсула были отозваны для других нужд республики, а на их место Конвент прислал человека куда более опасного.

Гражданин Фуше любил революционные торжества, а еще больше любил трепещущие перед ним толпы народа. Во время его правления вся провинция вернулась во времена Римской империи. Солдаты были переодеты ликторами[23], процессии девушек в белых платьях возлагали лавровые и пальмовые венки на алтари, где «горел священный огонь Весты», проводились сельские празднества и шествия Свободы. Он надумал также устраивать «революционные крестины», и Пьеры, Поли и Жаки становились Сцеволами, Регулами и Эпоминондами. Деревни тоже не избежали участи своих жителей и получили новые названия. Например, Сен-Пьер-ле-Мутье именовалась теперь Брут Великолепный. Затеи Фуше обходились недешево, и правитель в самом скором времени обнаружил, что ему очень нужны деньги.

Между тем оборот, который приняли революционные события, наконец-то взволновал и Луи-Франсуа в Ашюне. Он надумал как-то уберечь хоть часть своего богатства. И начал с того, что назначил Мари пожизненную ренту в тысячу двести ливров в год и еще дал бумагу на признание долга в пятнадцать тысяч. Затем снял маленькую квартирку в Ньевре, свез туда самую драгоценную мебель и серебро и попросил Мари жить там как у себя дома и приглядывать за добром. Сам он остался в замке, оставив себе только самое необходимое. Таким образом граф понадеялся избежать «праведного гнева» проконсула Фуше. Но совершил, как мы увидим, большую ошибку…

Мари сбрасывает маску

В округе Шато-Шинон Фуше назначил главным своим помощником некоего Гранжье, бывшего ораторианца[24], каким был и он сам и который целиком и полностью разделял его мнение относительно необходимости реквизировать добро знати и церковников.

Гранжье приехал в замок Ашюн, и голые стены комнат и пустые сундуки возбудили у него подозрение. На стенах было слишком много темных пятен, говоривших, что здесь висели картины и зеркала. К тому же ему уже доносили о гражданине Брешаре как о «патриотически пассивном элементе, страдающем капиталистическим эгоизмом». Гранжье мгновенно принял решение: вышеозначенный гражданин должен быть немедленно отправлен в тюрьму в Невер. И выйдет он из тюрьмы только тогда, когда раздобудет солидную сумму денег, чтобы вернуть ее народу, доведенному им до нищеты. Гранжье намекнул, что лучше бы графу найти эту сумму поскорее, если он хочет остаться в живых.

Угроза была серьезной, и Брешару захотелось исполнить пожелание гражданина Гранжье, потому что тому ничего не стоило привести ее в исполнение. Граф предупредил Мари, она кое-что распродала и собрала требуемую сумму, что, конечно, случилось не скоро. Граф все это время сидел в тюрьме. Наконец деньги были вручены Гранжье, и тот великодушно отпустил графа де Брешара на волю. Граф мог вернуться в свой замок, что он и сделал с большой радостью.

Но за несколько месяцев, что Брешар провел в тюрьме, все изменилось в этом мирном и патриархальном крае. В Сарди теперь тоже заседал революционный комитет, хозяйничали санкюлоты и секционеры.

Люди, которым вино свободы ударило в голову, к величайшему изумлению Луи-Франсуа, неведомо каким колдовством превратились в жестоких инквизиторов. Мирная жизнь с веселыми попойками и приятными посиделками после охоты превратилась отныне в ад. Никто больше не желал знать и помнить, что Луи-Франсуа – безобидный негордый малый, который и мухи не обидит. Теперь его обвиняли в самых страшных преступлениях и грехах. Он был кровососом, он был язвой на истощенном теле народа. Не проходило и дня, чтобы за любой чих ему не вменяли иск.

Преследуемый со всех сторон, бедняга стал подумывать, не отправиться ли ему в Невер, не забрать ли добро, которое осталось, и не направиться ли к границе вместе с верной Мари, как вдруг вечером сама Мари примчалась в замок, перепуганная насмерть. Было это 19 марта 1794 года. Новости, с которыми она прибежала, были невеселыми. Квартирку графа навестили представители власти и забрали все бумаги, в том числе и признание долга. После их посещения Мари поспешила в замок.

Брешар ее успокоил. Ничего опасного в бумагах не было, но она правильно сделала, что вернулась, потому что в замке она будет в большей безопасности, хотя сам он намеревается его покинуть и даже подумывает об эмиграции. Мари была очень удивлена. Тогда Луи-Франсуа в нескольких словах описал ей свое бедственное положение: в самом скором времени у него не будет даже корки хлеба, а он-то думал, что живет среди друзей…

Эта новость обрадовала Мари еще меньше. Подумать только, собирается уехать… А уж то, что без нее, и вовсе ни в какие ворота не лезло. Но графу она ничего не сказала и отправилась в деревню за покупками.

На следующий день Луи-Франсуа занимался делами, приводя их в порядок перед отъездом, и тут вдруг увидел четырех секционеров в красных колпаках. Они вошли к нему в дом и объявили, что хватит ему жить эгоистом и у него есть ровно двадцать четыре часа на то, чтобы жениться на настоящей санкюлотке.

Граф сначала решил, что это глупая шутка, и начал было смеяться, но веселился он в одиночестве. Секционеры в красных колпаках объявили, что женитьба – это гражданский долг каждого, а ему тем более необходимо связать себя союзом с самой верной частью нации.

– Где я, по-вашему, могу найти себе жену, тем более за один день?

– Нас это не касается. Но завтра ты должен жениться или предстанешь перед революционным трибуналом как подозрительное лицо. А ты знаешь, чем это кончается.

Разумеется, граф это знал. Знал он и о страсти Фуше и его приспешников к заключению гражданских браков. Они уже переженили множество монахинь, священников, солдат, гулящих девиц, слабоумных стариков и старух, которые понять не могли, что с ними происходит. Но все же граф попытался отбояриться от женитьбы, сказав, что дело это серьезное и нельзя жениться неведомо на ком. И тут же получил ответ, против которого возразить ему было нечего.

– А ты женись на той, кого прекрасно знаешь. Рядом с тобой находится прекрасная девушка. Женись на Мари Перо, и нация будет довольна твоим послушанием.

На другой день четверо сограждан снова появились в замке. И графу пришлось исполнить то, что от него требовали. Мари и Луи-Франсуа были препровождены в мэрию, где собралась не только их деревня, но и все окрестные. В первом ряду стояли родители невесты, они пришли, чтобы дать свое согласие. На столе лежали две открытые книги, одна из них – для записи гражданских актов. Во второй был список подозрительных лиц, подлежащих отправлению в революционный трибунал. Кто бы усомнился в том, что брак состоится?

Из мэрии молодых проводили в замок под смех и соленые шуточки.

Первый вечер прошел в сумрачном молчании. Само собой разумеется, Луи-Филипп не собирался по-настоящему вступать в брак. Он надеялся, что минует революционная гроза и он этот брак расторгнет. Но его мучители не собирались оставлять его в покое, их не устраивал формальный брак на бумаге. Граф должен был стать мужем своей жены.

И молодых в сопровождении жандарма для начала отправили в Невер. Тюрьмы в это время были переполнены, так что их поместили в комнате в трактире. В этой комнате было две кровати: одна для молодых супругов, вторая – для жандарма, под чьим присмотром они находились. И Мари, которая не была чужда затеянной интриге, понадеялась, что цель, к которой она так долго стремилась, будет наконец достигнута. Она была молода, недурна собой, а Луи-Франсуа все-таки, как ни крути, мужчина!

Но Луи-Франсуа уже не был здоровым мужчиной. Тюрьма и последующие дни преследований и нищеты подорвали его здоровье. А все ближайшие события подействовали вдобавок и на его мозги. К вечеру у него начался жар, он стал бредить, и вместо весьма оригинальной «брачной ночи» при жандарме ему была уготована больница. Вышел он из нее уже после 9 термидора, но был погружен в тяжелую нервную депрессию.

Он снова вернулся в Ашюн, но не мог видеть возле себя Мари и отправил ее в Осер к своей тете д’Асиньи, чтобы Мари ухаживала за ней. Мари не хотела туда ехать, она очень горевала, что граф так и не полюбил ее, но в конце концов все-таки поехала, будучи уверена, что ненадолго, потому что Луи-Франсуа не сможет без нее обойтись. Но Луи-Франсуа обошелся и так и не позвал ее к себе.

В 1800 году Мари узнала, что граф де Брешар подал прошение о признании брака недействительным, и тогда она перешла в наступление и стала защищать свое положение супруги и графини де Брешар. Разразился скандал, за которым последовал долгий процесс. На протяжении семи лет адвокаты Мари втаптывали в грязь несчастного Луи-Франсуа, и с их слов он стал подлым обольстителем, воспользовавшимся доверчивостью простодушной девушки, которую сделал своей рабыней. Граф де Брешар, уже страдавший нервной болезнью, претерпевал крестные муки унижения. 2 декабря 1807 года судом Империи насильственный брак был наконец расторгнут, но несчастный не смог насладиться своим торжеством: он помрачился в рассудке.

Два года спустя, 23 мая 1809 года, Луи-Франсуа умер в своем разрушающемся замке, где жил в одиночестве, проводя все дни в молитве. В завещании он оставил Мари свой часослов, чтобы «она могла читать каждую неделю покаянные молитвы». Но попросил также, чтобы ей продолжали выплачивать ренту, которой она добивалась и из-за которой ее псевдосупруг впал в бедность.

Что сталось с Мари Перо, неизвестно.

Глава 19

Элизабет Дюпле и Филипп Леба

Дом с тремя молодыми девушками

Прохожие, что в начале лета 1793 года шли по улице Оноре мимо дома столяра Дюпле, ускоряли шаг. Они спешили мимо, не поворачивая головы, боясь даже взглянуть в ту сторону. А между тем дом был очень славный, добротный, с небольшим садиком, полным цветов, и белоснежными крахмальными занавесками на окнах. К тому же жили в нем три молоденькие хорошенькие девушки, и ничего дурного ни о них, ни об их родителях сказать было нельзя. Папаша Дюпле был хорошим столяром и честным человеком, его жена отлично вела хозяйство, в ее руках все спорилось, а дом блестел. Чего, кажется, недоставало этому дому для счастья?

Но мимо этого дома каждый день ехали телеги, везущие смертников на площадь Революции[25], а в самом этом доме жил тот, по чьим приказам лилась кровь обреченных, которых везли на телегах. В доме Дюпле с 1791 года жил Максимилиан Робеспьер.

Он в этом доме пользовался даже большей властью, чем славный старик Дюпле, и его в этом доме любили.

С девушками Робеспьер обходился с заботливостью старшего брата, и они называли его «добрый друг». Мать семейства в его присутствии молчала, думая только о благополучии близких, отец считал его чуть ли не наместником Бога на земле.

Три сестры питали разные чувства к своему жильцу. Старшая, серьезная Элеонора, его обожала. Втайне она отдала ему свое сердце и свою жизнь. Средняя, Виктория, скорее его боялась. А младшая, Элизабет, которую все звали Бабеттой, относилась к семейному божку слегка насмешливо. Кто спорит, Максимилиан очень хороший, но он такой важный! И она старалась всякий раз, когда могла, его рассмешить. А вот родня Робеспьера ей совсем не нравилась, ни занозистая Шарлотта, ни брат Огюстен, которые приходили к Дюпле навестить Максимилиана. А уж другого жильца Бабетта просто ненавидела. Это был зловещий Кутон, который вместе с Робеспьером и Сен-Жюстом отправлял людей на гильотину.

Июнь подходил к концу, и в этот жаркий летний месяц Элизабет вдруг стала центром всеобщего внимания. По причине здоровья. Хорошенькая двадцатилетняя девушка, которая могла бы позировать Фрагонару, вдруг перестала радоваться жизни, утратила аппетит, похудела и побледнела. Она таяла на глазах, но когда спрашивали, что у нее болит, она отвечала: ничего. Все это было очень странно.

По заведенному порядку со всеми бедами в доме обращались к доброму другу, и он сразу вынес простой и ясный вердикт: нужно позвать врача. Врача сразу же позвали. Доктор Субербьель, семейный врач, осмотрел Бабетту и объявил, что волноваться нечего. Месяц, проведенный в деревне, вылечит все ее недуги.

В те времена деревня начиналась сразу за заставой, и по совету доброго друга Бабетту отправили к некой госпоже Панис, которую Максимилиан отрекомендовал как высоконравственную особу. У госпожи Панис в Шавий была небольшая чистенькая ферма. Ферма госпожи Панис не обрадовала девушку, но она никому и ни за что не открыла бы причину своей болезни. А причина была проста: Бабетта влюбилась.

Все началось 21 апреля. В этот день мадемуазель де Робеспьер повела Бабетту в Ассамблею (что, надо сказать, в те времена было весьма изысканным развлечением). И там один молодой депутат подошел к ним, чтобы поздороваться. Очаровательный молодой депутат: двадцати восьми лет от роду, темноволосый, с синими глазами, вежливый, скромный, с обаятельной улыбкой. Звали его Филипп Леба, и был он депутатом от Па-де-Кале. Молодые люди обменялись взглядами, и вот вам две жертвы молниеносной любви.

Разумеется, знакомство продолжилось. 2 мая Леба пригласил «двух дам» на ночное заседание, куда приходили со сладостями и апельсинами. Бабетта была в восторге, когда депутат взял у нее апельсин. Мадемуазель де Робеспьер, похоже, играла в этой истории роль благожелательной дуэньи.

Неделю спустя дамы снова пришли в Ассамблею. Леба задержался около Бабетты, попросил ее показать кольцо, которое она носит, и предложил ей лорнет, чтобы она могла лучше видеть дебатирующих. В ту минуту, когда молодой человек взял в руки кольцо Бабетты, его позвали голосовать, и он поспешно ушел и унес с собой кольцо. Больше в этот день они не увиделись, и девушка была в большом беспокойстве. Ей совсем не хотелось, чтобы мать заметила отсутствие кольца и тем более появление у них в доме лорнета, которому явно нечего было там делать. Утешая Бабетту, ее спутница пообещала, что они завтра же вернутся в Ассамблею и совершат обмен.

Но увы! На следующий день озабоченная Шарлотта де Робеспьер сообщила своей юной подруге, что Леба тяжело заболел и, очевидно, его не будет в Конвенте долгое время. Вот это-то сообщение и стало причиной болезни Бабетты: она испугалась, что больше никогда не увидит человека, которого полюбила, и мучилась, не имея никаких известий о его здоровье. Единственным ее утешением был лорнет, драгоценная память о любимом, который, быть может, находится при смерти.

Пребывание в Шавий мало могло помочь при подобных обстоятельствах, и Бабетта вернулась с фермы такой же худой и бледной, какой уехала, к великому огорчению всей семьи. Робеспьер решил, что здесь что-то не так, и постарался расспросить малышку. Он хотел знать, с чего вдруг она так загрустила.

Бабетте очень бы хотелось доверить свою тайну такому влиятельному и значительному человеку, но разве может заговорить о любви девушка, воспитанная в строгих правилах «Дам Третьего ордена святого Франциска» в монастыре Святого Зачатия? И кто знает, сколько продлилась бы еще болезнь бедной Бабетты, если бы семейство Дюпле не надумало побывать в Конвенте и не отправило Бабетту и Викторию занять там места. Едва войдя в помещение прославленного Конвента, сестры встретили Леба, немного побледневшего, немного осунувшегося, но живого и здорового.

Бабетта так была потрясена неожиданной встречей, что ничего не могла ответить на дежурные комплименты, которыми осыпал ее вежливый молодой человек, но ее невинный взор говорил за нее яснее ясного. Видя, как взволнована сестра, Виктория отправилась одна занимать места. Как только молодые люди остались наедине, Филипп Леба произнес небольшую речь, которую, несомненно, приготовил заранее для именно такой уединенной встречи.

– Я знаю, как вы добры, – начал он, – и это дает мне мужество доверить вам самую важную для меня вещь в этой жизни. Я хотел бы попросить вас помочь мне обрести жену, веселую, красивую, любящую приодеться и повеселиться… Жену, которая не слишком страстно хотела бы сама кормить детей, потому что дети превращают женщину в рабыню и лишают всех удовольствий.

Простодушная Бабетта не поняла, что речь идет о ней самой. Она впала в такое отчаяние, так была потрясена, что готова была лишиться чувств. Она побледнела, пошатнулась, и Леба схватил ее ледяные руки и, согревая, стал просить прощения. Он видел, что причинил ей боль, но он хотел только узнать, как она к нему относится и отвечает ли ему взаимностью. Что последовало, можно догадаться, и только появление Виктории прервало милованье влюбленных голубков.

В тот же вечер в саду Тюильри, где мадам Дюпле имела обыкновение прогуливаться, Филипп Леба под крики, несущиеся с площади Революции, подошел к ней и официально попросил руки ее дочери. Бабетта наблюдала за ними издалека. Само собой разумеется, мать семейства ему ответила, что в доме все решает отец и еще надо поставить в известность их «доброго друга». Леба должен был явиться в дом на улице Оноре на следующий день в девять часов вечера.

Всю ночь Бабетта не сомкнула глаз. Но тревожилась она напрасно, Робеспьер ничего не имел против этого брака. Он прекрасно знал Леба и хорошо относился к молодому человеку, но откуда было знать об этом Бабетте? На следующий день Бабетта в девять часов с бьющимся сердцем гладила белье на кухне, а в соседней комнате решалась ее судьба. Вот наконец позвали и ее, она предстала перед семейным советом, словно перед судом, и отец с суровостью истинного судьи сообщил ей о предложении, сделанном Леба. Бедняжка растерялась, что-то забормотала и расплакалась, и только тогда ее подтолкнули к Филиппу, дабы он запечатлел поцелуй, положенный при обручении. После чего Бабетту вновь отправили на кухню гладить. В конце концов, по-римски мы живем или не по-римски!

С Робеспьером до самой смерти…

26 августа 1793 года в городской мэрии Филипп Леба и Бабетта были объявлены мужем и женой в присутствии художника Давида, семейства Робеспьер, Эбера и всех Дюпле. Молодые супруги поселились в маленьком домике на улице Аркад. Одиннадцать месяцев счастья, которые были отпущены Бабетте, начались. Ровно одиннадцать, не больше и не меньше. Но это были сказочные месяцы, сродни нескончаемому свадебному путешествию. В декабре и в самом деле случилось путешествие. Сен-Жюст и Леба были отправлены с поручением в армию. Благодаря Робеспьеру Бабетта и сестра Филиппа Анриетта получили разрешение сопровождать его. Анриетта была молоденькой, хорошенькой и очень нравилась Сен-Жюсту. Путешествие вчетвером было самым веселым и радостным. Сен-Жюст читал сцены из Мольера и вместе с Филиппом распевал арии из итальянских опер. Все, кто видел большую государственную карету и двух мужчин с трехцветными кокардами на шляпах, и представить себе не могли, как весело было в ней ехать.

В Париж они вернулись в начале января, а двадцать дней спустя Филипп и Бабетта вновь отправились на север. Бабетта ждала ребенка, беременность перевалила за середину, и муж оставил ее в Фревен у своего отца. А когда молодые уезжали, они взяли с собой Дезире, младшего брата Филиппа. Теперь молодых людей было уже четверо, им нужна была более просторная квартира, и они переселились на улицу, которая носит теперь название Камбон. Новая квартира была гораздо больше их уютного гнездышка на улице Аркад, и Бабетта была этим очень довольна, думая о будущем ребенке. Анриетта трогательно ухаживала за невесткой, и все шло как нельзя лучше.

Не желая омрачать свое семейное счастье, Филипп таил в себе мрачные мысли, которые все чаще приходили ему в голову. Он видел, как усложняется политическая ситуация. Страх, который внушал Робеспьер, подогревал ненависть к нему. Вечером после праздника Верховного Существа[26] молодой человек с безнадежным отчаянием сказал жене:

– Родина погибла.

Нет, родина не погибла, к гибели был близок Робеспьер, а Филипп прекрасно знал, что его судьба тесно связана с судьбой его старшего друга. Ему было страшно. 18 июня у него родился сын Филипп, он радовался, но в его радости было что-то вымученное. Террор уже бушевал.

2 термидора, когда Филипп вместе с женой прогуливали сына в парке Марбёф, он внезапно произнес:

– Это не было бы преступлением, я выстрелил бы в тебя, потом в себя. По крайней мере, мы бы умерли вместе. Но есть еще этот бедный младенец!

Можно себе представить, какое впечатление произвела подобная фраза на счастливую молодую женщину. Перепуганная Бабетта решила, что ее муж сходит с ума, но он был так нежен с нею, что она успокоилась. Она пока еще не понимала, как близок конец.

Когда утром 9 термидора Леба ушел в Конвент, Бабетте и в голову не пришло беспокоиться, она была слишком занята своим малышом. Конечно, она знала, что у доброго друга какие-то неприятности, но не сомневалась, что такой человек может справиться с любой, самой страшной из катастроф. Увы! Когда Филипп вернулся домой во второй половине дня, он был уже в статусе арестанта, и его сопровождали солдаты, которые пришли делать обыск. Робеспьеру не дали сказать даже слова, сразу отправили в тюрьму. Филипп решил разделить его участь. Когда спустя час и его повели в тюрьму, квартира была перевернута вверх дном, Бабетта лежала в обмороке.

Вечером того же дня Анриетта принялась приводить понемногу квартиру в порядок, и вдруг – о радость! – вернулся Филипп. Его освободили!

С радостным восклицанием Бабетта бросилась ему на шею, но Филипп ласково освободился из ее объятий. Сейчас не время спокойно сидеть дома. Он зашел только переодеться, ему нужно спешить к парижской мэрии. Робеспьер призвал себе на помощь вооруженных секционеров, чтобы бороться с Конвентом. Филипп будет сражаться рядом с Робеспьером в этом последнем бою.

Напрасно бедная женщина молила его остаться, Леба не пожелал ее слушать. Он отвел ее руки и на прощанье сказал только одно:

– Мой долг принять мою судьбу, ты остаешься с нашим сыном. Научи его любить родину. Скажи ему, что отец ради нее пошел на смерть.

Бабетта не рассталась с мужем, она пошла вместе с ним. У порога мэрии он еще раз с ней простился. И только когда он исчез в доме Коммуны, Бабетта заплакала и пошла домой вместе с Анриеттой, которая бежала за ними следом. Дома женщины старались не вслушиваться в крики толпы на улице, а парижане кричали: «Долой Робеспьера! Долой Сен-Жюста! Долой Леба!» Все трое были объявлены вне закона. Бабетта провела страшную ночь. Она лежала на полу, больная от отчаяния. Час тянулся за часом. На третий день утром она узнала правду. В момент ареста Филипп застрелился. Робеспьер хотел тоже застрелиться, но промахнулся. Гильотинировали и живого, и мертвого. Бабетта еще узнала, что вся ее семья арестована и что мать ее умерла. Она повесилась в камере. Бабетта не сомневалась, что очень скоро придут и за ней. Но в этот час смертельных испытаний в хрупкой Бабетте проснулось мужество истинной римлянки.

Она помогла собраться Анриетте, которая была вне себя от ужаса, и когда пришли за ней, собрала узелок с одеждой, взяла ребенка на руки и, не сказав ни слова, последовала за солдатами. Ее отвели сначала в тюрьму Петит Форс, потом отправили в Таларю. В Таларю она встретилась со своей сестрой Элеонорой, «вдовой» Робеспьера. Бабетта могла бы и выйти из тюрьмы: один из победителей термидора предложил ей свободу и хотел даже обеспечить будущее ее сына, если она согласится выйти за него замуж. Но Бабетта высокомерно ответила, что «вдова Леба расстанется с этим священным именем только на эшафоте». Потом ее разлучили с сестрой. Сначала держали в Сен-Лазаре, потом в Люксембургском замке и оттуда через пять месяцев отпустили на все четыре стороны, то ли потому, что не знали, что с ней делать, то ли устыдившись, что держат в заключении юную мать с младенцем.

И вот Бабетта на свободе, но у нее нет ни су. Вся ее родня по-прежнему в заключении. Засучив рукава, Бабетта принимается за работу, она становится прачкой, чтобы прокормить себя и сына. Еще она узнает, что муж ее мог бы остаться в живых. Никто не требовал его головы, он сам не пожелал покинуть Робеспьера в его смертный час. Он даже вырвался из рук тех, кто пытался его удержать, у них в руках остались лоскуты от его одежды.

Бабетта плакала, слушая трагический рассказ, но плакала не только от горя, она плакала еще и от гордости за мужа. Позже она напишет с достоинством, неожиданным для наивной и, быть может, даже легкомысленной головки: «В этот день я благословила Небеса за то, что у меня его отняли. Муж мне стал еще дороже».

Жизнь между тем шла своим чередом, тяжкая, безжалостная, но молодая женщина, целиком и полностью преданная сыну, мужественно преодолевала все невзгоды.

Когда Филиппу исполнилось двенадцать лет, Бабетта отдала его в коллеж Жюйи, и он проучился там четыре года. В 1810 году он поступил во флот, потом перевелся в сухопутную армию и храбро сражался в последних кампаниях Империи. Настало мирное время, и он получил должность в префектуре Сены, а в 1820 году принял другой пост, предложенный ему в Швейцарии, и стал воспитателем старшего сына королевы Гортензии, юного Луи-Наполеона, который в один прекрасный день станет императором Наполеоном III. Благодаря своим работам по археологии он стал членом Института Франции. Крошка Бабетта сдержала клятву, которую дала, входя в тюрьму с ребенком на руках, – она вырастила замечательного человека.

А сама она? Что с ней сталось? Поклявшись беречь фамилию Леба, она отвергла много предложений, но в конце концов вышла замуж за кузена своего мужа, генерального комиссара города Лорьяна, и родила ему двоих детей: мальчика и девочку.

После смерти второго мужа она поселилась у сына Филиппа в большой квартире на улице Конде, где к тому времени он жил. И там с большой любезностью принимала многих знатных людей. А умерла она у своей дочери Каролины в Руане, и случилось это 16 апреля 1859 года, на заре правления воспитанника ее сына. Бабетте к тому времени было почти девяносто, но ее первая любовь неизменно жила в ее сердце, она ее не забыла.

Глава 20

Маркиза и каменщик

Призрак гильотины

В день 15 августа 1793 года зал заседаний революционного трибунала был переполнен. Все задыхались от жары, хотя бывшая парадная спальня, которую революция лишила всех украшений, в том числе и великолепного потолка с кессонами Людовика XII, была очень просторной.

В замызганных стенах теснилась крикливая озлобленная чернь, пришедшая сюда полюбоваться любопытным зрелищем, увлекательным театральным спектаклем. Сегодня судили человека, который был истинным героем, был одним из тех, кто сумел нелицеприятно доказать свою преданность нации. Однако революция сводила сейчас счеты не с генералом Кюстином, а с маркизом де Кюстином, бывшим пажом маршала де Сакса.

Пятидесятитрехлетний генерал выслушивал обвинения с полным безразличием, он дружил с Лафайетом, он был героем Йорктауна, и когда родина оказалась в опасности, он наступил на горло своим монархическим убеждениям и стал служить новому режиму. Под Майнцем, Ландау, Вормсом он побеждал противника. Три месяца тому назад, почти что день в день с сегодняшним, он был назначен главнокомандующим Северной армии. Но удача от него отвернулась. Под Майнцем он вынужден был отступить перед превосходящей силой противника. Теперь его обвиняли в мягкотелости по отношению к врагу.

Генерал сидел на скамье подсудимых и, похоже, совсем не интересовался прениями, если можно было назвать прениями поток бездоказательных обвинений, с которыми все были согласны. Он слишком часто и слишком близко видел смерть, чтобы ее бояться. Изредка он покручивал черный ус, составлявший контраст с его седой головой, которая побелела вовсе не от пудры.

Время от времени он поглядывал на публику, но боялся остановить взгляд на худенькой светловолосой женщине в скромном платье, такой бледной, такой светлой, такой непохожей на все, что кипело вокруг нее, так схожей с подснежником, который совершенно неожиданно вырос в грязной канаве.

Несмотря на свои двадцать лет, она казалась девочкой, но такой красивой, что даже ее грубые соседи выказывали ей некое подобие уважения… Уважение это, вполне возможно, обратилось бы в ярость, если бы ее соседи узнали, что красивая уроженка Прованса, которую звали Дельфина, рожденная де Сабран, была невесткой обвиняемого, женой его сына Армана.

Молодая женщина следила за судебным процессом с вниманием, которое пугало Кюстина. Мужество невестки восхищало его и трогало, свидетельствуя об искренности ее привязанности.

Смертный приговор. Он прозвучал беспощадно, как нож гильотины, который должен был за ним последовать. Его ждали, ему обрадовались, его встретили радостными криками, восклицаниями «браво», яростными «виват». Осужденный равнодушно пожал плечами. Среди беснующейся толпы Дельфина потеряла сознание… На протяжении двух недель она делала все возможное и невозможное, чтобы спасти свекра. Смертный приговор положил конец всем ее надеждам. Она слишком хорошо знала, как короток срок между судебным приговором и исполнением. Толпа в зале заседаний зашевелилась, и Кюстину, которого уже уводили жандармы, стало не по себе. Но, по счастью, народ приписал плохое самочувствие молодой женщины жаре. Отметили ее худобу, бледность. Одна толстуха предположила, что молоденькая беременна, и вздохнула: «Тут любой от духоты сдохнет».

Немного успокоившись относительно участи невестки, Кюстин постарался больше не думать о семье, чтобы не дать слабины. Думать нужно было о смерти, он хотел умереть достойно. Совесть его была чиста, он не сожалел ни об одном из своих поступков, даже если помощь, оказанная им революции, делала его предателем в глазах короля и несчастной королевы, которая со 2 августа, одетая в траурные одежды, заняла в Консьержери камеру, где сидел до этого сам Кюстин и которую для нее освободили.

Через несколько часов голова маркиза-генерала Кюстина упала на площади Революции.

Дельфина, очнувшись, с большим трудом добралась до своей квартиры на улице Лилль. Арман, ее муж, еще не возвращался. Дома была только Нанетта Мабриа, славная женщина, единственная прислуга у Кюстинов, которая занималась трехлетним малышом Астольфом. Она и приняла в свои объятия рыдающую, дрожащую Дельфину, для которой внезапно открылось, что жизнь может быть и страшной, и трагичной. Но ведь жизнь может быть чудесной и очень счастливой!

Когда прелестная Дельфина де Сабран появилась в пятнадцать лет в Версале, ее сразу прозвали «Королевой роз», так она была хороша и свежа. «Головка Греза с чистым греческим профилем» – так отзывались о ней окружающие. Прибавьте еще взгляд с легкой поволокой, прелестный рот и бесподобный цвет лица. Белокурые ее волосы не были ни тусклыми, ни бледными, они отливали золотом, приближаясь к светло-русым, добавляя живости другим краскам. Дельфину окружил тесный круг обожателей. Их было так много, что госпожа де Сабран, зная склонность дочери к кокетству, поспешила выбрать зятя. Но она была любящей матерью и выбрала его в соответствии с желаниями Дельфины.

Женихом стал Арман де Кюстин. Ему исполнилось девятнадцать, и по-мужски он был столь же хорош, как его невеста. К тому же он был остроумен, галантен, любезен, отважен, знатен и богат. Дельфина его обожала.

Их обвенчали в Анизи, епископ Лана благословил их брак, а свадьба была устроена в виде сельского празднества, на которое в лучших традициях Трианона гости нарядились пастухами и пастушками, а для медового месяца был построен специальный домик под соломенной крышей, как для Филемона и Бавкиды[27].

Настало время наслаждений, шалостей и любви. У молодых супругов родились два мальчика – Гастон и Астольф. Но страсть, которая бросила в объятия друг друга молодых людей, погасла. Муж пользовался слишком большим успехом у женщин, у жены было слишком много поклонников. Со временем она полюбила жестокую игру кокетства, становясь более милостивой к одному или другому поклоннику, а потом изящно с веселым смехом избавляясь от приближенного. Но, кокетничая, Дельфина не роняла своей чести.

Первой ее жертвой был господин д’Эстерно, но пробыл возле нее совсем недолго. «Скучно, когда на тебя смотрят глазами снулого карпа», – объявила Дельфина. Д’Эстерно сменил шевалье де Фонтанж. «Пустышка», – наложила вердикт «Королева роз», обратив взор прелестных глаз на графа Антуана де Леви. Граф удержался возле Дельфины дольше благодаря своему необыкновенному обаянию. Но и он вскоре получил отставку: обаяния оказалось через край. А если добавить к обаянию предприимчивость, в какой нельзя было отказать графу, то свидания наедине стали представлять опасность.

Так начинался длинный список, настолько длинный, что Арман устрашился этой лавины и предпочел вернуться на военную службу. И его отправили воевать в Германию.

Революция стучалась в дверь, но Дельфина ничего не замечала. Столько мужчин толпилось вокруг нее! Предметы благосклонности менялись чаще, чем перчатки.

«Напиши песенку о любви-мотыльке, – писала Дельфина своему брату Эльзеару де Сабрану, которому поверяла все свои секреты. – Мне так хочется спросить по очереди каждого: а вы сможете удержать на месте бабочку?..»

Увы! Придут другие времена, и горе разучит порхать прелестную бабочку.

От детской болезни умер крошка Гастон. Арестовали свекра-генерала. Дельфина, флиртовавшая до поры до времени с обольстительным Груши, поняла, что оказалась в центре разгоревшейся трагедии. Когда Арман вернулся вскоре из армии, он увидел, что бабочка преобразилась в львицу. С неожиданной отвагой Дельфина сотрясала небо и землю, пытаясь спасти Кюстина. Она обошла всех присяжных трибунала и даже рискнула явиться в башню Цезаря[28], где обосновался Фукье-Тенвиль. Без малейшего успеха, разумеется. Теперь Дельфина только плакала…

Арман де Кюстин вернулся домой очень поздно. Бледный, осунувшийся, с потухшими глазами, он застыл, прислонившись к стене у дверей гостиной, словно ноги перестали ему служить.

– Я оттуда, – произнес он тусклым голосом. – Я видел, как погиб мой отец…

– Вы не можете здесь оставаться, Арман! Вы были его адъютантом. Вы тоже под угрозой.

– Не думаю. Я всего-навсего офицер. Мне претит мысль об эмиграции, Дельфина. Как и отец, я хочу жить ради Франции и быть французом.

– И погибнуть на гильотине? Я не хочу, чтобы вы погибли! Теперь вы наша единственная опора. Речь идет о жизни и о смерти, нам нельзя думать о наших предпочтениях. Поедемте в Германию, там нас ждет моя мать.

– И пусть мы будем считаться предателями?

– Какая разница, Арман! Нас в любом случае назовут предателями! Поедемте, мой друг! Мы должны уехать!

Но супруги не успели осуществить задуманное. Через несколько дней граф Арман де Кюстин, ставший после смерти отца маркизом де Кюстином, был арестован и отправлен в тюрьму Ла Форс, к великому горю Дельфины.

Горю, но не безнадежности. Дельфина вновь делает все в возможное и невозможное, чтобы спасти мужа от эшафота. Наученная предыдущим горьким опытом, она знает, что бессмысленно обходить присяжных, моля их о милосердии, которого у них нет и в помине… Она услышит отказы, насмешки… Или постыдные предложения. Теперь она понимала: спасти Армана может одно– единственное средство: деньги. При помощи денег можно устроить побег даже из самой надежно охраняемой тюрьмы.

Навещая в тюрьме мужа, что ей было разрешено, Дельфина познакомилась с дочерью коменданта тюрьмы Ла Форс Луизой Бо. Луиза была доброй и жалостливой женщиной, ничуть не похожей на своего кровожадного отца. Душераздирающие сцены, свидетельницей которых ей приходилось бывать каждый день, доставляли ей страдания. При ней разразилась кровавая сентябрьская резня, на ее глазах самым ужасным образом погибали несчастные беззащитные узники-жертвы, среди которых была и принцесса де Ламбаль. Госпоже де Кюстин не понадобилось много усилий, чтобы уговорить Луизу помочь ей. Луиза и сама считала добрым и достойным делом вырвать у гильотины одну из ее жертв. Она долго отказывалась и от денег. А когда взяла их, то только для того, чтобы облегчить судьбу совсем уж несчастных, всеми брошенных узников.

План Дельфины и Луизы был до крайности прост. Худой, небольшого роста, Арман переодетым вполне мог сойти за женщину. А Луизе не составляло большого труда принести ему женскую одежду, после чего крепкая девица покинула бы вечером тюрьму вместе с другими посетительницами. Дельфина собиралась ждать мужа с каретой, которая, не теряя ни секунды, помчала бы его к границе.

Женщины завершали последние приготовления, когда в Консьержери разыгралась трагедия – был открыт «заговор гвоздик» шевалье де Ружвиля, собиравшегося устроить побег королевы. Ружвиль был так близок к цели, что Конвент перепугался. И тут же издал декрет, гласивший, что каждый, кого заподозрят в пособничестве бегству из тюрьмы, будет казнен. А бегство маркиза де Кюстина было назначено как раз на следующий день после того вечера, когда по всем тюрьмам зачитывали этот декрет Конвента.

И вот Дельфина с колотящимся от волнения сердцем входит в Ла Форс, а ее встречает в слезах Луиза Бо.

– Он больше не хочет бежать, мадам, – плача, сообщает она Дельфине. – Он отказался надеть платье, которое я ему принесла.

– Отказался? Но почему?

– Потому, мадам, что прослушал чтение нового декрета Конвента. Он сказал, что не хочет быть виноватым в моей смерти, если откроется, что я вам помогала. Но никто на меня не подумает! Умоляю вас, постарайтесь его убедить выйти из тюрьмы сегодня же! Время не ждет. Завтра я уже не смогу вам помочь, завтра меня здесь не будет!

Маркиза удивилась подобным переменам, и Луиза рассказала, что ее отец, охваченный непомерным служебным рвением, попросил милости перевести его на место тюремщика Ришара, который сам теперь стал узником из-за «заговора гвоздик».

– Отец хочет самолично сторожить королеву, – вздохнула девушка. – Завтра мы покидаем Ла Форс. Если вы хотите спасти своего мужа, то поспешите, мадам! Все нужно делать очень быстро.

Дельфину не нужно было уговаривать, она полетела как на крыльях к мужу. Но, к ее огорчению, он был тверд в своем решении, как кремень. Бежать он больше не собирался.

– Ни за что на свете я не куплю свою свободу ценой жизни этой девушки. Луиза Бо имеет такое же право жить, как и я. Ее жизнь так же ценна, как и моя. И если я вдруг узнаю, что из-за меня с ней произошло несчастье, я все равно не смогу жить дальше.

– Прошу вас, подумайте обо мне, подумайте о сыне! С чего вы взяли, что заподозрят Луизу?

– Будут искать ваших сообщников, Дельфина, и их найдут. Нет, мой сын не может быть сыном человека, который купил себе жизнь, заплатив за нее жизнью невинной женщины. Я солдат, мое место здесь, и я здесь остаюсь.

Ничто не могло заставить Армана изменить свое решение. Оно было таким же неотъемлемым, как могила, которая его ожидала. Час свидания окончился, и двум тюремщикам пришлось уводить Дельфину. С ней случился нервный припадок, она цеплялась за мужа с криком, что хочет умереть вместе с ним. Ее унесли, и Луиза Бо в последний раз утешала ее и ухаживала за ней.

Свидание было последним, Дельфина больше не увиделась с мужем. У нового коменданта не было дочери, и свое вступление в должность он ознаменовал тем, что отменил все свидания. А через несколько дней Арман де Кюстин твердо и мужественно поднялся по ступеням на эшафот.

Дельфина осталась одна с маленьким сыном в городе, который захлестывали крепнущие волны испепеляющего террора. Теперь она понимала: худшие дни впереди. Нужно было бежать.

Теперь она боролась за свою жизнь и за жизнь сына и в третий раз начала свою военную кампанию. Мостовые Парижа жгли ей ноги, она во что бы то ни стало должна была переправиться через Рейн, где ее ждала мать.

И вот настало утро, когда после очередных хлопот она вернулась домой с покоем на душе, несмотря на все ужасы, которые терзали Париж. Стоял январь 1794 года, шел снег, еда и дрова доставались парижанам не часто. Но впервые за долгие-долгие дни молодая вдова чуть ли не улыбалась. После многих усилий, заплатив немалые деньги, она получила наконец паспорт на имя гражданки Ван Дейль, продавщицы кружев, живущей в Брюгге.

Она радостно помахала бумагой перед глазами верной Нанетты Мабриа.

– Посмотри! Наконец-то я смогу поехать к матери! Очень скоро мы будем там все вместе! Какое счастье!

Дельфина с поддельным паспортом должна была ехать одна, а Нанетту и маленького Астольфа, переодетых в крестьянскую одежду, собирался перевести через границу в другом месте бывший слуга Кюстинов и надежный друг Бертран.

Оставалось только привести все в порядок, так как уезжала вся семья. Накануне дня отъезда Дельфина заперлась в маленькой гостиной и развела в камине огонь, собираясь сжечь кое-какие бумаги. Она хотела уничтожить письма, написанные мужу известными эмигрантами, и несколько писем матери.

Открыв секретер, Дельфина раскладывала бумаги на две стопки, как вдруг во входную дверь квартиры заколотили грубые кулаки. Дельфина со стопкой писем, приготовленных для сжигания в камине, замерла, сердце у нее колотилось как бешеное. В дверь бухали с удвоенной силой, и басовитый голос проорал:

– Открывайте! Именем народа, открывайте!

Пришли с обыском! Дельфина поняла, что пришел конец. Сжечь бумаги она не успела. Она уже слышала медленные шаги Нанетты. Та шла открывать дверь и, конечно же, не торопилась. Дельфина судорожно обводила глазами комнату, ища, куда можно было бы спрятать письма…

Взгляд остановился на угловом канапе, обитом шелком, который спускался до полу, скрывая ножки. Ни о чем больше не думая, Дельфина засунула под шелк стопку писем и выпрямилась, стараясь унять сумасшедшее сердцебиение. Она чувствовала, что вот-вот лишится сознания. Между тем Нанетта препиралась через дверь с пришедшими, догадываясь, чем занята хозяйка.

– Откройте им, Нанетта! – крикнула ей Дельфина, собрав последние силы. – Откройте, а то они высадят нам дверь.

Она распорядилась вовремя, дверь уже трещала под ударами. Минуту спустя мрачная команда ввалилась в небольшую, изящно обставленную комнату. Их было человек двенадцать, в грязной одежде, в зловещих красных колпаках, плохо выбритые или совсем небритые, от них несло перегаром, в руках они держали пики и ружья.

Один из пришедших, как видно главный среди них, подошел к Дельфине и с недоброй ухмылкой спросил:

– Так это ты гражданка Кюстин?

– Да, это я.

– На тебя поступил донос. Донесли, что ты собралась обмануть народ и присоединиться к его врагам за границей.

Дельфина гордо подняла маленький подбородок и смерила мужчину презрительным взглядом.

– Это правда. Я собралась уезжать.

– Вот и прекрасно. А теперь отправишься с нами в тюрьму Карме. Но сначала мы обыщем твой дом. Давайте, ребята, приступайте. Ройтесь повсюду. В этом гнезде заговорщиков, я думаю, мы найдем немало интересных бумаг!

Дельфина, сохраняя неприступный вид, вынуждена была наблюдать, как ее квартиру переворачивают вверх дном. Простукали стены, вспороли стулья, вывалили все из шкафов и ящиков. Но… Как часто бывает, взгляд минует обыденные вещи: никому и в голову не пришло заглянуть под маленькое канапе, скромно стоящее в углу. Маленький Астольф, разбуженный громкими голосами и бесцеремонным исследованием его кроватки, сидел на руках у Нанетты и плакал, добавляя шуму к неразберихе.

Обыск показался маркизе вечностью, наконец начальник, не найдя ничего существенного, отдал подчиненным приказ:

– Пошли, ребята! Собирайтесь, уходим! И ты идешь с нами, гражданка!

Не говоря ни слова, сдерживая слезы, Дельфина поцеловала сына и старую Нанетту, которая, не стесняясь, рыдала в голос.

– Под канапе, – шепнула ей на ухо Дельфина.

– Я буду ходить за ним как за своим, можете не сомневаться, – громко ответила Нанетта, всхлипывая и сделав вид, что хозяйка поручала ее заботам ребенка.

Дельфине стало немного легче, и она, взяв узелок, который наскоро ей собрала, услышав по тюрьму, Нанетта, не оглянувшись, переступила порог дома, уверенная, что никогда больше его не увидит. Дельфина была слишком горда и обладала от природы немалым мужеством, она не хотела показать своим провожатым, в каком смятении находится. Умирая от страха, она держалась с высокомерным спокойствием, стараясь быть достойной погибших мужа и свекра.

Час спустя за маркизой Дельфиной де Кюстин, урожденной де Сабран, закрылась дверь камеры в тюрьме Карме.

Досье Фукье-Тенвиля

Тюрьма Карме, еще совсем недавно бывшая монастырем босых кармелиток на улице Вожирар, была одной из самых зловещих в Париже. Во время сентябрьских убийств здесь пролилась кровь многих священников, к тому же комитет квартала Вожирар, под чьим наблюдением она находилась, отличался особой жестокостью и фанатизмом. Дельфину заперли в узкую ледяную монашескую келью вместе с двумя другими заключенными, хотя места тут едва хватало для одной.

Но теснота была еще не самым худшим из зол. Заключенные содержались в помещениях, куда не проникал воздух, форточек не было, а окна были закрыты большими деревянными заслонками и железными решетками. В камерах было так сыро, что порой по утрам узникам приходилось выжимать свою одежду, чтобы она стала посуше. Зато получить кувшин воды для умывания было невозможно. Комендант тюрьмы Роблатр продавал по баснословным ценам чудесные фрукты и овощи из монастырского сада. Маркизе де Кюстин нелегко было приспособиться к подобным условиям, но ей послужило утешением общество ее соседок, двух сестер де Бражелон, с которыми она познакомилась еще при дворе.

Между тем на маркизу собирали дело. Обыск при аресте не принес ничего интересного, тогда провели второй. Он тоже ничего не дал. Нанетта успела перепрятать в надежном месте письма из-под углового канапе. Провели третий, и на этот раз нашли очень многое в тайнике за резной панелью, о котором Дельфина и не подозревала.

К несчастью, там нашлось столько всего, что хватило бы не только на Дельфину, но на всю семью. Подумать только, письма от известнейших шуанов, таких как Шатобриан и Розанбо…

Обработав полученную информацию, судьи призвали маркизу к ответу. Ее извлекли из тюрьмы, чтобы она ответила за свои «действия».

Дельфину ввели в зал с низким потолком, который когда-то был монастырской столовой. Ее ждали три человека, сидя за столом, заваленным бумагами. Помещение освещал трехрожковый канделябр. Главным среди них был злобный недоносок, горбатый отвратительный карлик с лицом, дергавшимся от тика, одетый в грязную карманьолу. Вторым – грузный толстяк, который, похоже, сидя дремал. Третьим – молодой человек крепкого сложения, напоминавший здоровенного мясника крепкими жилистыми руками и свирепым видом. При этом грубое его лицо со светло-голубыми глазами было не лишено своеобразной красоты.

Фамилия горбуна была Корт, он смотрел, как приближается к столу заключенная, и, не дожидаясь, пока она подойдет, стукнул по связке бумаг и хрипло заорал:

– Ты здесь для того, чтобы ответить за заговор против безопасности народа, гражданка! Мы наконец нашли у тебя то, что ты так старательно прятала!

Дельфина не решилась посмотреть в лицо безобразному карлику. Она предпочла смотреть на голубоглазого.

– Я понятия не имею, о чем вы говорите, гражданин.

– Вот как? А ты погляди, что мы у тебя нашли: акт комедии, а комедия эта – призыв к предательству! Написана она каким-то Эльзеаром. Кто такой этот Эльзеар?

Маркиза недоуменно пожала плечами. Она скорее бы умерла, чем выдала своего брата Эльзеара, которого любила до обожания.

– Откуда мне знать? Я давно позабыла об этой комедии и уж тем более не помню, кто мне ее дал. В доме всегда копится столько ненужного…

– Ненужного? Так я тебе и поверил! А вот это вещь поопаснее – если считать, что среди твоих бумаг есть что-то безопасное! Эти письма доказывают, что твой муж был в переписке с самыми заядлыми врагами народа!

– У моего мужа было много друзей. Почему он не должен был знать, как они живут? Я хочу вам напомнить, гражданин, что мой муж и мой свекор сражались именно за народ, как вы его называете.

Горбун скрипнул зубами и подался вперед.

– На твоем месте, гражданка, я бы не стал напоминать о своем родстве с двумя предателями, которые искупили свои преступления на эшафоте!

– Предателями? Они стали предателями, потому что знали не только победы, но и поражения! Если вы будете уничтожать солдат, которые проиграли битву, вас некому будет защищать.

Смелость Дельфины вконец разъярила горбуна. Молодая женщина поняла, что губит себя, но ей уже было все равно. Она слишком долго боролась против несправедливости и злобы. Минуты ее жизни были сочтены. Но такое ли благо эта жалкая жизнь?

Корт тем временем рычал:

– Ты слишком много себе позволяешь, гражданка! Не стоит глумиться над революционным судом!

Дельфине достало мужества насмешливо улыбнуться.

– Вы решили меня казнить, и я не понимаю, для чего вам нужен допрос. Вы прекрасно можете ответить сами на все свои вопросы.

Горбун уже открыл рот, но голубоглазый опередил его.

– Решения тебя казнить еще нет, гражданка, – сказал он сурово, но беззлобно. – И для твоего же блага тебе лучше отвечать на наши вопросы.

– Я… Я устала, гражданин! Устала от бесполезных формальностей!

– Не теряй зря времени, гражданин Жером, – вмешался Корт. – Эти бабенки так и норовят нас умаслить. Пусть ее отведут обратно в тюрьму, если она так устала! А как только мы разберем до конца всю эту писанину, мы отправим ее в Сансон, и уж там она как следует отдохнет!

Угроза была слишком откровенной. И все же Дельфина, вернувшись в тюрьму, чувствовала себя не такой подавленной, как раньше. Может быть, из-за дружелюбного взгляда человека, которого звали Жером? Судя по всему, он не видел в ней злостного врага…

На следующей неделе разборка пресловутых писем еще не была закончена. Корт и его коллеги вбили себе в голову, что письма шифрованные, и во что бы то ни стало пытались разгадать шифр. Они решили вновь отправиться в квартиру на улице Лилль и привести туда обвиняемую, чтобы она сообщила все, что знает по этому животрепещущему вопросу. И вот госпожу де Кюстин вновь вывели из камеры, посадили в закрытую карету и привезли ненадолго в ее собственный дом.

На пороге квартиры, где она жила так безмятежно, сердце молодой женщины болезненно сжалось. Все здесь было прибрано, благодаря стараниям доброй Нанетты, которая по-прежнему жила здесь с маленьким Астольфом, но мебель и стены хранили следы насилия и грабежа. Дельфина постаралась ничего не замечать. Она была счастлива, что может обнять маленького сына… Быть может, в последний раз…

Горбун Корт ждал ее в маленькой гостиной, усевшись перед столом. Дельфина обвела взглядом комнату и увидела, что Жером тоже находится здесь и смотрит вполне благосклонно. Его взгляд придал ей мужества. Жером стоял у самых дверей, сложив на груди руки, и смотрел на нее, не говоря ни слова.

Допрос, как и следовало предполагать, не принес ничего нового, но Корт со своими секционерами пустились в ожесточенную дискуссию, обсуждая, какой особый смысл можно придать этим ясным и недвусмысленным письмам.

Не вникая в словопрения, маркиза ждала, когда они закончатся. Устав стоять, она подошла к креслу у камина и присела. На кресле лежали листок бумаги и карандаш. Маркиза машинально взяла их в руки. Она всегда любила рисовать и даже имела талант с легкостью передавать сходство.

Картина, открывшаяся перед ее глазами, показалась ей весьма комичной: крошка-горбун, подобравшийся на стуле, как курица на насесте, и вокруг здоровенные парни с медными рожами. Было чем вдохновиться! И какая радость вновь держать в руках карандаш! Дельфина занялась рисованием.

Погрузившись в любимое занятие, она невольно улетела мыслями далеко-далеко, забыв обо всех опасностях, которые ей грозили, о людях вокруг, которые добивались ее смерти… Как же это было чудесно! Но стоило ей закончить рисунок, как перед ее глазами появилась рука и забрала листок бумаги.

– Ты позволишь, гражданка?

Это был Жером. Он взял рисунок, он его рассматривал. У молодой женщины перехватил горло. Боже мой! Что он скажет? Санкюлот отреагировал самым неожиданным образом: раздался его веселый, заливистый, простодушный смех – громкий и такой успокаивающий. Корт поднял голову от разложенных бумаг и ворчливо спросил:

– Что это тебя разобрало? С ума сошел, что ли?

Жером положил перед ним рисунок.

– Погляди-ка, гражданин президент, как польстила тебе гражданка! Она хочет тебе хорошего. Видишь, каким ты стал красавчиком!

Горбун покраснел, потом побледнел. Казалось, сейчас произойдет что-то ужасное. Дельфина поняла, что пропала. Все, кто был вокруг горбуна, склонились над рисунком. Они узнавали себя, им это так понравилось, что они расхохотались. Смех разрядил гнетущую атмосферу. Корт в конце концов тоже начал хохотать вместе со всеми.

Дельфина искала глаза Жерома. Долго искать не пришлось. Он смотрел на нее, восхищаясь ее отвагой и мужеством. Возможно, и красотой тоже, потому что Дельфина внезапно почувствовала, что краснеет, и опустила глаза, как монастырская послушница, которую поймали во время детской шалости.

Дельфина не знала, какое глубокое, удивительное впечатление произвела она на санкюлота. С первого взгляда на маркизу де Кюстин что-то перевернулось в душе простого каменщика, и он перестал узнавать сам себя. Сколько он себя помнил, он всегда был убежденным патриотом и безжалостным революционером. Он жестоко презирал всех мало интересовавших его «бывших», но теперь он думал только об одном: как спасти от смерти эту удивительную женщину, такую молодую, такую отважную и такую одинокую, потому что у нее не было никого на свете, кто бы мог ей помочь. Славный парень со смущением чувствовал, что для него самого жизнь потеряет всякий смысл, если Дельфина де Кюстин поднимется на эшафот.

Чтобы спасти ее, он придумал ход, внушить который могла только истинная любовь. Ибо, если о его плане кто-нибудь бы догадался, он поднялся бы по кровавым ступеням эшафота первым.

Как член комитета из секции Вожирар Жером имел свободный доступ во все суды, в том числе и в башню Цезаря, где находился кабинет общественного обвинителя, кровавого Фукье-Тенвиля. Да и кто бы вздумал не доверять проверенному патриоту, славному революционеру, который столько раз доказывал свою преданность общему делу и свою ненависть к аристократам, кто телом и душой защищал святую революцию?

В кабинет к Фукье-Тенвилю приносили дела всех тех, кто раньше или чуть позже должен был удостоиться заслуженной смерти. И общественный обвинитель – Жером прекрасно знал об этом – каждый день брал из стопки несколько верхних папок и снабжал палача очередной порцией жертв.

И Жером решил каждый день заглядывать в кабинет кровавого тигра в час его завтрака, потому что, как все смертные, Фукье тоже принимал пищу, и следить, чтобы дело госпожи де Кюстин не лежало наверху.

Конечно, он мог бы унести ее дело и вообще его уничтожить, но это было небезопасно, потому что все дела были на счету, их проверяли и пропажу обнаружили бы очень быстро. Каменщик решил изо дня в день, стараясь избежать опасности, спасать свою возлюбленную. Любовь помогала его отваге и дерзости.

Настал день, когда он получил удар прямо в сердце. Дело, о котором он пекся, лежало в стопке первым. На этот раз Фукье, вернувшись после завтрака, возьмет именно его. Жером облился холодным потом: если бы кто-то задержал его и он не вошел в кабинет, прекрасная Дельфина погибла бы. Он поклялся спасти ее во что бы то ни стало, всерьез подумывая об убийстве Фукье-Тенвиля, если тот вдруг войдет и застанет его на месте преступления. Была не была, Жером не сомневался, что игра стоит свеч!..

Игра Жерома длилась уже три месяца. Три месяца изнурительного волнения, которое недешево обходилось бедному Жерому…

Три месяца безумия для Дельфины. Как было бы отрадно, если бы в то время, когда Жером ради «Королевы роз» рисковал жизнью, она жила бы тихо и достойно. Но нет! В мрачной тюрьме Карме прекрасная Дельфина встретила свою любовь. Она влюбилась в генерала Александра де Богарне.

Генерал не был умелым обольстителем. Его жена, прелестная Роза Таше де ла Пажри, после нескольких лет совместной жизни находила его даже занудным. Но он мог быть и весьма привлекательным, если не пускался в длинные рассуждения. Но главное, он влюбился в Дельфину с той всепожирающей страстью, которая охватывает смертников в тюрьмах на пороге их гибели. Его страсть была настолько пылкой, что Дельфина позволила ей унести себя. Она стала любовницей Александра на грязном соломенном матрасе зловещей тюрьмы… Несмотря на то, что супруга Александра вскоре тоже появилась в той же тюрьме.

Но будущая императрица Франции не обращала большого внимания на своего супруга. Ее тоже раздирали страсти – панический ужас перед смертью и такая же всепожирающая страсть, как и у Александра, но к генералу Гошу. Прекрасная креолка не видела ничего неподобающего в том, что ее муж страстно ухаживает за госпожой де Кюстин. Впрочем, все в этой тюрьме кого-нибудь страстно любили.

Смерть оборвала любовь Дельфины. 5 термидора Александр де Богарне поднялся на эшафот. Ему было тридцать четыре года, и смерть он принял достойно и отважно. Прекрасные глаза Дельфины затмили слезы, которые могли бы разжалобить даже камни. Госпожа де Богарне и ее подруга маркиза де Фонтене, будущая госпожа Тальен, без устали расточали цветы красноречия, чтобы хоть немного ее утешить.

Через четыре дня наступило 9 термидора, день, когда был арестован Робеспьер. Гильотина больше не нависала над Дельфиной, но она стала еще более одинокой, потому что теперь настало время скрываться Жерому. Он ничем больше не мог помочь той, кого любил. Она была спасена, но сам он был в смертельной опасности, потому что считался сторонником Робеспьера.

Тюрьма Карме мало-помалу выпускала своих узников, но госпожа де Кюстин провела в ней еще два месяца. Может быть, о ней все забыли и, может быть, она пробыла бы там и дольше, если бы не старая верная Нанетта Мабриа.

Нанетта знала, что генерал де Кюстин построил в Вогезах фабрику по изготовлению фарфора, и работники этой фабрики всегда были очень довольны своим хозяином. Она написала на фабрику письмо и попросила рабочих составить петицию, прося освободить из тюрьмы несчастную невестку генерала. Рабочие оказались людьми благодарными, они написали такую петицию, и торжествующая Нанетта явилась в Карме за своей хозяйкой и увезла ее домой.

И вот у себя дома на улице Лилль Дельфина медленно обходит комнаты. Большая часть оставшейся после погромов мебели продана. Нанетта продавала ее, чтобы кормить маленького Астольфа и себя. Вокруг пусто, но разве сравнишь дом с тюрьмой? Дельфина дома, она счастлива.

Однако силы ее на исходе, здоровье подкосили тюрьма, лишения, страх и недавнее горе. Дельфина не вставала с постели, и верная Нанетта ухаживала за ней, как за малым ребенком, балуя ее даже лакомствами. В конце концов больная заинтересовалась, на какие деньги Нанетта позволяет себе покупать все эти излишества? У Дельфины она денег не просила, и даже если бы попросила, той неоткуда было их взять. Между тем еда на столе была вкусная и даже изысканная и опустелые полки шкафов мало-помалу заполнялись бельем и одеждой.

Однажды утром Дельфина принялась за расспросы.

– Откуда у нас все это появилось? – спросила она у Нанетты. – Мебели у нас больше нет, но может быть, осталось серебро или драгоценности?

– Нет, ничего не осталось, – ответила Нанетта. – Секционеры все унесли.

– Тогда откуда же?

– Он не захотел назвать мне своего имени, – прибавила Нанетта, – и я знать не знаю, кто он таков. Я даже голоса его никогда не слышала.

Молодая женщина погрузилась в размышления, потом спросила:

– Какой у нас сегодня день?

– В аккурат суббота.

– Значит, вечером придет этот человек. Ну так вот: когда он постучит в дверь, пойду открывать я. Я хочу знать этого слишком скромного друга.

Желание вполне естественное, Нанетта сочла его более чем справедливым. Часы пробили девять вечера, и в дверь несколько раз быстро и легко стукнули. Дельфина, закутанная в теплый белый халат, сидела неподалеку от двери, она подхватила свечу со стола и пошла открывать.

Дверь распахнулась, и на пороге появилась фигура крепкого высокого мужчины, закутанного по самые глаза в широкий черный плащ. Глаза? Дельфине показалось, что она их узнала…

Увидев молодую женщину, мужчина глухо вскрикнул и отступил на шаг, прячась в густую тень лестницы, но Дельфина вцепилась ему в рукав.

– Не прячьтесь! Прошу вас, войдите в дом! Я должна знать, кто вы. Преданный друг не должен оставаться безымянным.

С большой неохотой мужчина вошел и позволил закрыть за собой дверь. Дельфина поставила свечу на стол.

– Покажите мне ваше лицо, – ласково, но властно распорядилась Дельфина. – Снимите плащ!

Мужчина повиновался. Он распахнул черное сукно и показал свое лицо. Перед маркизой стоял каменщик Жером.

Секунду они стояли молча, глядя друг на друга, словно это была их первая встреча. Первой молчание прервала молодая женщина.

– Так, значит, это вы, – сказала она. – Но почему?

Жером смущенно пожал плечами, не в силах выразить обуревавшее его чувство. Но Дельфина давно уже научилась читать в мужских глазах, она не могла ошибиться: глаза Жерома говорили, что она любима, страстно, пламенно, так, как мало кто из мужчин умеет любить. Сердце ее ожило и затрепетало. Не говоря ни слова, в непредсказуемом порыве она бросилась в объятия своего спасителя.

Для обоих это было неожиданностью, но теперь они могли быть счастливы. Теперь Дельфина была готова к любви. Пережитые страдания сделали ее более мудрой, а время стерло все ограничения и условности. Жером был молод, привлекателен и полон страсти. Но он был изгоем, его разыскивали. Дельфина скоро поняла, что каждую неделю он рисковал жизнью, приходя к ней на улицу Лилль.

Теперь настала очередь Дельфины спасать возлюбленного от смерти, и ей удалось уберечь его от поисков полиции в грозные дни фруктидора. Она раздобыла деньги и помогла ему добраться до берега Атлантики, где Жером в отчаянии от разлуки с возлюбленной все-таки сел на корабль и отплыл в Америку. Выхода у него не было. Настало время белого террора, к тому же Жером страшился будущего, обещавшего все снова расставить по былым местам. Дельфина тогда вновь будет маркизой. А он, Жером? Неужели каменщиком? Нет, такого он допустить не мог. Америка должна была все изменить!

Жером вернулся во Францию в первые дни консульства. В Луизиане он сумел быстро сколотить немалое состояние и теперь мечтал жить тихо и незаметно возле своей возлюбленной, которую обожал еще больше прежнего и которая платила ему такой же преданной любовью. О браке речи быть не могло, потому что у Дельфины были титул, имя, а главное, сын. Но они наслаждались своим тайным счастьем, которое заботливо прятали ото всех.

На беду, Жером подхватил в болотах Луизианы лихорадку. В 1805 году он умер на руках той, которая была его единственной ослепительной любовью и которая не забыла его до конца своих дней.

Примечания

1

Опийная настойка на спирту. (Здесь и далее, за исключением специально оговоренных случаев, примечания редактора)

2

Фамилия Ле Риш по-французски означает «богатый». (Прим. перев.)

3

20 июня 1792 года – патриотическая демонстрация народных масс в Тюильрийском дворце; 10 августа 1792 года – взятие Тюильрийского дворца, свержение монархии; 2–6 сентября – убийства в тюрьмах посаженных туда аристократов. (Прим. перев.)

4

Сражение при Вальми – битва у деревушки Вальми в Северной Франции, произошедшая 20 сентября 1792 года в ходе Войны первой коалиции, ставшей частью Французских революционных войн. (Прим. перев.)

5

Сладкая жизнь (ит.).

6

Робеспьер подписывал очередное воззвание, но не смог его подписать. (Прим. перев.)

7

Жозефиной стал называть ее Бонапарт. (Прим. автора.)

8

«Ах, пойдет! Аристократов на фонарь!» – одна из самых популярных песен французской революции. (Прим. перев.)

9

Книга Жан-Жака Руссо называлась «Юлия, или Новая Элоиза».

10

В настоящее время главная канцелярия Ордена Почетного легиона. (Прим. автора.)

11

«Дивные» – так называли модниц во времена Директории, вызывающе эксцентричных в одежде и манере разговора. (Прим. перев.)

12

Теперь театр Пале-Рояль. (Прим. автора.)

13

Роман английского писателя Сэмюэля Ричардсона (1689–1761).

14

Королевский театр в Брюсселе.

15

Пьеса Э. Бурсо (1638–1701).

16

Пленные роялисты, вопреки обещанию о помиловании, были расстреляны по приказу Тальена. Их прах покоится в часовне в Оре. (Прим. автора.)

17

Несс – кентавр, отдавший свой плащ Деянире, жене Геркулеса, чтобы та, накинув плащ на плечи возлюбленного, смогла в нужный момент вернуть его любовь. Но плащ, обжигающий плечи Геракла, оказался отравлен.

18

Опера итальянского композитора Луиджо Керубини (1760–1842).

19

Имеется в виду остров Мон-Сен-Мишель. Согласно легенде, здесь в 708 году архангел Михаил дал епископу Авранша задание построить на скале церковь, на месте которой был основан монастырь.

20

Ла Мервей – исторический и архитектурный памятник, готический монастырь XIII века, расположенный на небольшом скалистом острове-крепости Мон-Сен-Мишель.

21

Томбелен или Томблен – маленький приливный остров у побережья Нормандии во Франции, входит в коммуну Жене. Он лежит в нескольких километрах к северу от более известного Мон-Сен-Мишеля.

22

Гарпагон – главное действующее лицо театральной пьесы известного французского комедиографа Жана-Батиста Поклена (Мольера) в комедии «Скупой».

23

Ликтор – особый вид госслужащих; упоминаются в истории со времени правления в Риме этрусских царей (VII век до н. э.).

24

Католическая конгрегация, возникшая в Риме в 1558 году и перенесенная во Францию в 1611 году кардиналом Берюлем. (Прим. перев.)

25

Теперь – площадь Согласия.

26

Культ Верховного Существа – религиозный культ, внедрявшийся во время Великой французской революции в 1794 году в виде ряда официальных государственно-революционных празднеств.

27

Филемон и Бавкида – герои античного мифа, за их благодеяния боги превратили их хижину в храм, а их самих сделали жрецами.

28

Название одной из башен Консьержери. (Прим. автора.)


home | my bookshelf | | Прекрасные незнакомки |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу