Book: В замке и около замка (gthtdjl Лилич Г.)



В замке и около замка (gthtdjl Лилич Г.)

Божена Немцова

В замке и около замка

I

В замке кипела спешная работа. Ключница проветривала комнаты, садовник носил туда цветы; всюду — и в замке и во дворе — прибирали и чистили; все приводилось в наилучший порядок к приезду господ. Барыню ожидали на следующий день.

— Веселее будет жизнь! — радовался дворовый люд.

— Бог даст, побольше будет заработков, — говорили бедняки и ремесленники, что жили невдалеке от замка.

На следующее утро приехали слуги, а за ними господские возы, груженные дорожными мешками и сундуками. Пополудни на холме, где был расположен красивый замок, показалась удобная карета, в которой сидела ее милость госпожа Скочдополе фон Шпрингенфельд. Напротив сидела ее камеристка, мамзель Сара, на кучерском облучке — горничная, панна Клара, а рядом с госпожой лежал ее любимец. Был это не муж, не брат и не друг — это был Жоли[1], маленький песик английской породы, с длинными ушами и нежной, как бархат, белой шерсткой с черными и коричневыми подпалинами, существо очень милое и приятное. Вот каков был баловень и любимец барыни.

В те времена, когда барин назывался еще просто паном Скочдополе, а люди знали о нем только то, что он богатый человек, в доме придерживались иных порядков. У барыни не было ни собачки, ни камеристки; не было ни замка со множеством слуг, ни лошадей, ни охотничьих собак; пан Скочдополе не выезжал на охоту, не созывал гостей, а господа не приезжали в их поместье из города насладиться свежим воздухом. Но когда у пана Скочдополе накопилось столько денег, что он уже потерял им счет и не знал, куда их девать, госпоже вдруг разонравилась их грубая фамилия, и супруг, не устояв перед ее долгими уговорами, купил титул «фон Шпрингенфельд»[2]. Эта фамилия звучала совсем иначе и очень понравилась барыне; с тех пор никто уже не осмеливался назвать госпожу старым простым именем, если не хотел потерять ее расположения. Но, как говорится, большой птице — большое гнездо. Раз есть титул, должно быть и поместье. И тут пошли в ход деньги. Куплены были имение, лошади, охотничьи собаки, наняты и одеты в ливреи слуги, — и начались балы, званые обеды, выезды на воды. «Были б пирожки, будут и дружки», — говорит пословица, и друзей нашлось предостаточно, в особенности всяких дармоедов, что живут на чужой счет.

Пан фон Шпрингенфельд прослыл галантным кавалером, а красота пани, ее изысканный вкус, остроумие и еще бог знает какие достоинства превозносились до небес. Пани фон Шпрингенфельд, которая и в самом деле была недурна собой, казалась еще красивей благодаря своей камеристке мамзель Саре. Недаром пани старалась удержать ее у себя высоким жалованьем и щедрыми подарками — только этим она и переманила мамзель от одной графини, которая слыла самой элегантной дамой столицы. Правда, Сара была там лишь второй горничной и платили ей не слишком хорошо, но зато много значили слова «у графини», поэтому ей не хотелось переходить на службу к новоиспеченной дворянке. Однако деньги смягчили гордое сердце.

Мамзель Сара сделалась наперсницей барыни, и стоило Саре сказать: «У нас было так, в нашем замке» (она имела в виду свое прежнее место), и пани Шпрингенфельд тотчас отдавала распоряжение, чтобы и у них было так же, как у графини.

Однажды Сара сказала:

— Вашей милости надо бы завести собачку. У нас (то есть у графини) тоже был песик, нам привезли его из Англии... Ах, прелестный Жоли! До сих пор не могу его забыть! — И она принялась рассказывать о Жоли, уверяя, что держать такую собачку требуют правила хорошего тона.

Пани фон Шпрингенфельд тотчас же стала подыскивать себе собачку, и один добрый приятель, желая оказать услугу богатой даме, раздобыл ей желанную игрушку, уплатив за нее восемьдесят дукатов. Он надеялся, что деньги его не пропадут даром, и не ошибся, ибо благодаря этому подарку снискал благосклонность и расположение пани.

Сколько было радости, особенно когда мамзель Сара провозгласила, что песик еще красивей, чем был у графини! Его также назвали Жоли (как и у графини!), и был установлен строгий порядок, по которому надлежало холить его и нежить. Уход за собачкой был доверен Саре. Спал Жоли на мягком диване в комнате мамзель Сары, на бархатной подушечке. Утром, когда завтракала мамзель Сара, песику также подавали завтрак — кофе или сливки, после чего Сара относила его к госпоже, чтобы та с ним немного позабавилась. Пока госпожа одевалась, за Жоли присматривал лакей, а потом, завершив барынин туалет, Сара принималась купать песика, затем расчесывала его, закутывала в тонкую простынку и, накрыв голубым атласным одеяльцем, оставляла просыхать на подушке. Изнеженный песик позволял делать с собой что угодно. Потом пани брала его на короткую прогулку в парк или, когда они были в городе, выезжала с ним в карете. В полдень ему подавали второй завтрак — немного мяса в соусе, а в четыре часа Жоли получал котлетку из куропатки, курицы или другого нежного мяса. Каждый день пища была иная, чтобы она песику не надоела. Лакей должен был накрывать стол для Жоли и подавать еду на фарфоровой тарелочке — иначе песик не притронулся бы к ней. После обеда лакей вытирал мордочку Жоли салфеткой. Остаток дня проходил у Жоли в играх и забавах, пока Сара не укладывала его в постельку. Если случалось, что Жоли не хотел ни есть, ни играть, все решали, что он заболел, и тотчас же посылали за доктором. Когда же господа отправлялись из города в имение, они брали с собой на всякий случай рецепт. Потому что хотя сельский доктор и был человеком добрым и сведущим в своем деле, лечить собаку ни за что не хотел; мамзель Сара уже советовала пани уменьшить ему жалованье (так однажды сделала ее прежняя хозяйка, после чего доктор сам набивался лечить собачку) или нанять домашнего врача, но этому совету пани не последовала, потому что другого доктора в деревне сразу не сыщешь, а держать домашнего врача было все же дороговато. В столице иное дело: там не все врачи столь педантичны, и всегда находится такой, что за несколько дукатов пропишет порошок и для собачки.

Однажды пани фон Шпрингенфельд занемогла, и все время, пока она болела, Жоли, погрустневший, лежал у ее постели, чем глубоко тронул свою хозяйку. Мамзель Сара тут же рассказала, что, когда заболела графиня, ее Жоли был так же печален, и графиня так растрогалась, что назначила собачке пожизненную пенсию в пятьсот золотых на тот случай, если Жоли ее переживет. Это очень понравилось пани фон Шпрингенфельд, и, следуя возвышенному примеру графини, она также назначила пятьсот золотых своему песику на случай, если тот ее переживет, и пять сотен тому, кто будет за ним ухаживать. Все это пани скрепила собственноручной подписью, и печатью. После этого мамзель Сара стала еще больше увиваться вокруг собачки. Когда вести об этом необычном завещании разнеслись в кругу знакомых пани Шпрингенфельд, все стали превозносить ее щедрость и благородные чувства, которые проявились в этом решении. Ее сравнивали с одной княгиней, которая, получив от своего возлюбленного в подарок прекрасного коня, велела построить для него отдельную конюшню с дубовым паркетом, мраморной кормушкой и полированным стойлом. К коню был приставлен и особый слуга; когда же княгине разонравилась верховая езда, никто другой не смел садиться на этого коня. Его только водили на прогулку и кормили отрубями да булками; каждый день, кроме всего прочего, он получал еще по куску сахара. Такое содержание коню полагалось до самой смерти, что было подтверждено соответствующим документом.

Один лишь пан Скочдополе не одобрял решения своей, супруги, да и то только в душе. Он был к жене необыкновенно внимателен, заботлив и, по причинам, никому не известным, ни в какой мере не осмеливался ограничивать ее капризы. Не вмешивался пан Скочдополе и на этот раз, думая про себя: «Кто знает, где будет собачонка, когда пробьет час ее хозяйки!». У пана тоже имелись свои слабости, но при всем том он был человек добрый, сердечный и не ставил слишком высоко своего дворянства: милей казалось ему старое имя, а что касается нового привеска к фамилии, то пан купил его только ради покоя в семье. Еще и прежде страстью его была охота, лишь потому и дорожил он своим поместьем. Приятели его были сплошь охотники. Они не придерживались так строго этикета, не выглядели такими прилизанными, как те щеголи, что увивались вокруг пани; было в них что-то прочное, здоровое. Они ездили друг к другу в гости, и пан Скочдополе гораздо охотнее проводил время в их обществе, бродя по лесам или ведя дружескую беседу за бокалом вина, чем в благоухающем салоне супруги, где он всегда чувствовал себя не в своей тарелке.

Дворовые и служащие больше любили хозяина, чем хозяйку. Зато к мамзель Саре все испытывали неприязнь, хотя те, кто рассчитывал на милости барыни, старались всячески задобрить ее и Жоли и не отваживались косо взглянуть на них. Но вот кто не боялся Жоли и не ставил ни во что маленького фаворита — это деревенские дворняги всех мастей. Когда мамзель Сара впервые приехала в замок и вышла с песиком на прогулку, они, сбежавшись вокруг Жоли, начали скалить зубы и ворчать на него, чем глубоко оскорбили тонкую натуру песика. Не в силах этого вынести, мамзель Сара подхватила собачку на руки, отнесла ее в замок и незамедлительно пожаловалась пани на дерзкую четвероногую чернь, добавив, что следовало бы запретить вход в парк с собаками. Такой приказ и был тотчас вывешен на табличках вокруг парка, но, несмотря на это, Жоли отныне выводили на длинной серебряной цепочке.

Мамзель Сара с удовольствием распространила бы свою власть и на весь дом и даже на поместье, но это ей еще не совсем удавалось: имело вес и слово хозяина, а тот, к несчастью, не слишком жаловал Сару. К повару мамзель относилась враждебно, потому что тот не хотел ей подчиняться и не присылал ей лакомств, когда она того желала; происки камеристки, однако, ему не повредили, так как повара любил хозяин, да и хозяйка благоволила к нему, ибо благодаря его искусству обеды в замке славились на всю округу, и повару тотчас бы нашелся другой хозяин.

И панну Клару мамзель Сара терпеть не могла, но та была дочерью старой ключницы Марьяны, которая служила еще матери госпожи, а овдовев, много лет жила в экономках у пани Скочдополе еще во времена, когда та не была помещицей. Кларинка была красивая девушка, тихая и добрая, приученная ко всякой работе и рукоделиям. Мать ее овдовела, когда Клара была еще маленькой, и отдала девочку на воспитание сестре, жившей в провинциальном городке, сама же пошла на службу к пани Скочдополе. Кларинка жила у тетки, пока не выросла, а мать работала и копила для нее деньги. Когда же пани Скочдополе стала владелицей замка, а Марьяна — ключницей в этом замке, она взяла Кларинку к себе. Госпоже девушка понравилась, а поскольку ей как раз нужна была горничная, она и предложила это место Кларе, уверяя мать, что для девушки подобное место — прямо счастье: она многому научится от Сары, увидит свет, а в будущем, если ей не представится чего-нибудь лучшего, сможет занять и Сарино место. Матери это не особенно нравилось, но разве пойдешь против госпожи? «Если не согласиться, — рассуждала ключница, — то можно и место потерять, а тогда проживешь все, что накоплено для девушки. Пусть уж идет, господь не даст в обиду». Так и стала Клара горничной. Сара, однако, не выносила ее и изводила как только могла. В городе Кларинка много слез пролила из-за мамзели; лишь здесь, в поместье, где девушка была под защитой матери, Сара не решалась преследовать ее, хотя мать ни о чем и не подозревала, — ведь Клара никогда не жаловалась. Пани относилась к горничной неплохо (она ни к кому плохо не относилась), но что бы Клара ни сделала, госпоже всегда казалось, что у Сары это получалось лучше, хотя Кларинка быстро усвоила все тонкости туалета и ей не раз приходила в голову мысль, что она сумела бы нарядить барыню и получше, чем Сара. Но что особенно выводило Сару из себя — это молодость и красота девушки, чем не могла похвалиться сама Сара, а так как она ко всему была еще злюкой и гордячкой, то никто не любил ее, хотя кое-кто и льстил ей в глаза, когда нужно было, чтобы она замолвила словечко перед барыней.

Кларинку любил каждый, но более всех — писарь управляющего; девушке он тоже нравился, и мать хвалила его и считала хорошим человеком, но как раз поэтому его ненавидела мамзель Сара, напрасно ожидавшая от него покорности. Мамзель Сара была оскорблена еще и тем, что, обращаясь к ней, писарь называл ее «панной», а не «мамзель».

— Разве этот грубиян писарь не знает, как ко мне обращаться? Он думает, наверно, что говорит с простой деревенской девкой, раз называет меня панной, — сказала она однажды горничной, рассчитывая оскорбить ее.

— Для нас, простых деревенских девушек, — спокойно ответила Кларинка, — это обращение — только честь. А если вам оно не нравится, запретите ему так называть себя. Но ведь «мамзель» — это испорченное французское слово «мадемуазель», а значит оно то же самое, что и «панна».

— Подумайте — она хочет меня поучать, этого еще не хватало! Так знайте, что я уже давно забыла то, чему вы еще только будете учиться, — сердито оборвала девушку камеристка.

Подобные перепалки случались между ними часто, но Клара всегда умела вовремя остановиться, заставляя тем самым замолчать и свою противницу.

Когда пани приехала в замок, ее встретили и приветствовали, как она это любила, все служащие; приказчик помог ей выйти из кареты, управляющий вынес забытую там шаль, а писарь, несмотря на то, что охотнее всего предложил бы свои услуги Кларе, подчинился кивку управляющего и, подбежав к карете, готов был взять на руки собачку. Сара же вообразила, что он направляется к ней, и подалась ему навстречу, но вдруг заметила, что писарь протягивает руки за собакой. Тогда она, со злостью откинувшись назад, потянулась за Жоли сама, но тот выскользнул из рук обоих и прыгнул из кареты на землю. Писарь быстро нагнулся за ним, но проворный песик был уже под каретой. Сара вскрикнула, пани оглянулась и, увидев любимого песика под каретой, тоже закричала, словно тому уже пришел конец. Поднялась ничем не оправданная суматоха, ибо песик оказался совершенно невредим.

— Ну, а что, если бы лошади тронулись, какое было бы несчастье! — повторяла без конца Сара, прижимая к сердцу Жоли и бросая ядовитые взгляды на писаря.

Бедняга писарь до сих пор тешился надеждой, что получит место объездчика, которое он давно заслужил, и подумывал уже о красивой хозяюшке в доме; однако после случая с собачкой управляющий сказал ему:

— Ну и выкинули вы штуку! Будет чудо, если вы теперь станете объездчиком! Разве только удастся вам задобрить собачонку, а иначе все пропало.

— Если я своим счастьем должен быть обязан собаке, то лучше поискать его где-нибудь в другом месте, — сказал в ответ огорченный писарь. — Однако я надеюсь, что пан поступит, как велит справедливость.

— Что делать — паном верховодит пани, а ею — мамзель и собака. Не могу вам дать другого совета, как только заслужить расположение мамзели и, в свою очередь, верховодить ею.

— Этого я никогда не сделаю, — гордо отозвался писарь. — Не намерен ни унижаться перед этой злючкой, ни целовать собаке лапы.

— Дорогой мой Калина, иногда приходится и черту свечку поставить! — улыбнулся управляющий, очень расположенный к писарю.



II

Замок стоял на холме, а внизу прилепилось местечко. Река, один рукав которой вился вокруг городка, у подножия холма разграничивала город и помещичьи владения.

Обитатели местечка делились на три сословия. К первому принадлежали богатые хозяева, что имели свой дом, усадьбу, обширное поле и чьи жены и дочери носили шляпки и устраивали приемы в гостиных. Из этих богачей обычно избиралась городская управа и бургомистр, ибо, как говорит старая пословица, где денежки, там и ум.

Ко второму сословию относились те, что победнее, — ремесленники, у которых был только клочок поля да домик; их жены носили чепцы и приводили в негодование первое сословие, если позволяли своим дочерям надевать шляпки по примеру богатых.

Наконец, третье сословие — так называемая чернь, батраки, перебивавшиеся с хлеба на воду. Осмелься кто приравнять хоть в чем-нибудь эту чернь к первому сословию, — те восприняли бы это как страшнейшее оскорбление! Если батрачка поцелует руку даме из первого сословия, та сразу же вытрет ее, чтобы не оскверниться нечистым поцелуем, или сует батрачке только рукав.

Усадьбы богачей и дома ремесленников стояли большей частью у реки, на валах. В каждом дворе было выстроено по нескольку хибарок для батраков, темных, с одним маленьким окошком, без пола и печки. Чтобы обогреться зимой или сварить себе еду, батраки ходили в людскую к приказчику. За такую каморку батрак платил всего двенадцать золотых в год, но зато должен был за небольшую мзду весь год работать на хозяина, не имея права наняться на другое место, хотя бы и более для него выгодное. Но батраку с большой семьей и один золотой в месяц нелегко выкроить, особенно зимой, когда заработки малы. Тогда в каморку к себе поселяли еще семью или за плату пускали на ночлег. Кое-кто переходил жить к крестьянам: те брали за постой не дороже, а работать на себя не заставляли. В каморках хранили батраки и свои зимние запасы: под лавками вырыты были ямы, куда засыпали на зиму картошку.

Однажды ясным утром, вскоре после того, как в замок приехала пани, из одной такой темной, затхлой каморки вышла женщина с двумя детьми. Одного она держала на руках, а мальчик лет семи-восьми ухватился за юбку матери, неся в другой руке маленькую котомку. Одежда на них была старенькая, вся в заплатах, но чистая. Следом вышла другая женщина, за которой тянулось несколько ребятишек.

— Вот, милая Караскова, — сказала она, — я и рада бы вас оставить, хоть вам и нечем платить, да сами видите — уж больно много сюда народу набилось! У меня пятеро детей, у зятя трое, у вас двое, да нас, взрослых, пятеро — подумайте, сколько! Сами знаете, в какой тесноте спим. Зимой хоть от этого потеплее, а летом прямо сил нет — такая духота. Хозяин тут вчера приказывал, чтобы помногу в одном месте не спало: говорят, в Праге опять холера косит людей, как бы и сюда не перекинулась. Да и приказчик ворчит, когда пускаем ночлежников: дескать, этот сброд у него ворует.

— Господи боже мой, — вздохнула первая женщина, больно задетая этими словами, и бледное, исхудавшее лицо ее залилось краской стыда.

— Да вы не обращайте внимания, милая, на вас-то никто не думает. Но ведь знаете, как ведется: правый за виноватого страдает. Кто легко доверяется, тот легко и ошибается; люди бывают разные, так что лучше держать ухо востро. Ведь приказчик за все отвечает, его нельзя строго судить, раз хозяин такой. Вы-то женщина честная и порядочная, на вас никто не подумает, я бы и рада оставить вас, если бы можно было. Но, даст бог, и в другом месте крышу найдете. Вот вам на дорогу. — С этими словами батрачка вынула из передника несколько испеченных в золе картофелин и протянула их женщине.

— Дай вам бог сторицей за то, что вы для меня сделали, дай вам господь доброго здоровья. Прощайте! — И, всхлипывая, женщина вышла со двора.

— Войтех, ты уже не будешь с нами жить? — крикнули дети вслед мальчику, но тот не обернулся.

— Я бы оставила ее, — сказала батрачка, — да что, если она у меня умрет? Ведь на ладан дышит. Тогда еще придется и хоронить, а мне и своих забот хватит. Авось найдет кого-нибудь, кто о ней позаботится.

Изможденная женщина между тем изо всех сил спешила мимо домов к мосту. Дойдя до середины моста, она остановилась и, облокотившись на перила, устремила какой-то странный взгляд вниз, на медленно текущую реку.

— Матушка, — проговорил мальчик Войтех, — привяжите мне Йозефека на спину, я его понесу, а то у вас уже руки болят. Пойдемте, вон на лугу солнышко светит, там у креста сядем и погреемся. Пойдемте, матушка, не кручиньтесь! Не беда, что без ночлега остались, — теперь уж тепло, можно и на дворе спать!

— Ах, сыночек, лучше бы мы все трое, как тата, спали в могиле, было бы нам легче, — вздохнула женщина и, прижав малыша к груди, залилась слезами.

Заплакал и Войтех, и так, в слезах, медленно пошли они через мост. На последнем дворе возле моста несколько батрачек вязали перевясла, без умолку судача. Женщины заметили проходившую мимо Караскову.

— Куда это она плетется с ребятишками? — спросила одна из них.

— Куда? Наверно, подработать где-нибудь, — отозвалась другая.

— Где уж ей подработать: силенка — что у цыпленка! — засмеялась третья.

— Не гневи бога, Катерина! — прикрикнула на нее старая батрачка. — Караскова — работящая была женщина, пока здоровья не лишилась; а теперь, бедняга, как щепка стала. Да и сколько на нее несчастий свалилось: и мужа потеряла, и бедность одолела, теперь вот и захворала, а помощи — ниоткуда. Легко ли это?

— Говорят, ее уже полгода лихорадка треплет.

— То-то и есть, — снова отозвалась старуха. — И никак от нее не избавиться. К тому же и ребенка грудью кормит, а что сама-то ест? Одну картошку. Смотреть на нее жалко. А ведь как вспомнишь, девушка была — кровь с молоком! Шустрая и чистенькая всегда, как цветочек. Бывало, барыни из-за нее ссорились: каждая хотела ее в горничные; к тому ж и шить она мастерица.

— И надо же ей было связываться с этим Карасеком — только жизнь себе испортила!

— Ну, что там говорить, — отозвалась другая. — Все мы, женщины, знаем, как это бывает, когда молодые любятся. Да взять хоть и меня — что мне скрывать, и на моей свадьбе венков не плели.

— Еще бы ты скрывала — это и так каждый знает! — вставила одна, острая на язык.

— Не скажи, милая, не каждый в правде признается. Попробуй-ка напомни истину барышне Стазичке — она тебе отрежет. А тоже всякий знает. Что же, потом всем приходится расплачиваться; что до меня, так я вдосталь наревелась. Мы бы и раньше повенчались, да все эти пересуды — и ничего-то у вас нет, и как вы жить будете, и брось ты его... Словом, начали отговаривать. Один раз приходит он к нам, а я — реветь да жаловаться ему на бедность. Он мне и говорит: «Брось, Андулька! Если бедный человек еще и веселым не будет, то куда же это годится? Тоска пусть богачам остается, чтоб не скучали. А ты перестань горевать, мы же любим друг друга, а уж если сыты не будем, так хоть выспимся!». Я его любила, ну и послушалась, вот и махнули мы на все рукой.

— Это правда, твой-то муж всегда веселый. Хмурым его не увидишь.

— Да, уж такой, — согласилась женщина. — И посмеется и песню споет: цена-то, говорит, одна — что плачь, что смейся. А я стыда сколько натерпелась тогда! И рада бы скорей повенчаться, да никак нам было не накопить денег. Иржи говорит: «Все равно мы с тобой муж и жена, так что можем и подождать, раз даром не венчают». Но мне покоя не было: бог бы и простил, а люди-то косо смотрят. А тут еще ребеночек. Вот и набралась я храбрости и пошла за советом к пану капеллану. Когда рассказала ему все, велел прислать Иржика; тот к нему пошел, и пан капеллан все сам устроил. Через три недели обвенчались, а потом он еще и Вашека нашего даром окрестил.

— Пан капеллан добр к бедным, правда. А что же Иржи потом сказал?

— Тоже был рад. Ведь это он только притворялся, что ему все равно. Теперь за пана капеллана горой стоит, и если тому надо что-нибудь, Иржи ночь не будет спать, а сам все сделает, другому не даст.

— У тебя так вышло, — снова подала голос старая батрачка, — а у Карасковой по-другому. Вы ведь знаете, как его мать не хотела, чтоб сын на ней женился: он, дескать, каменщик, зарабатывает хорошо и мог бы взять дочку ремесленника, а не батрачку. Земля ей пухом, но уж и зловредная была покойница! Нет и нет! И пан капеллан ее уговаривал и пан учитель — да где там! Уперлась на своем, и все тут. А что из того вышло? Карасек Катерину все равно не оставил — ну и приняла она грех на душу. Потом Катерина собиралась пойти к ней с ребенком просить благословения, да старуха передала, что выгонит ее метлой вместе с ублюдком. Да так оговорила ее — живого места не оставила! Как же было не убиваться!

— Ну и старуха! Настоящая баба-яга! — раздалось несколько голосов сразу.

— Не говорите... И сын-то из-за этого горевал, хотел уж уйти отсюда, да господь бог вмешался — прибрал старую. Только на смертном одре и опомнилась, дала благословение.

— А что, деньги у этой старухи были? — спросила Андуля.

— Где там! Так, кое-какая одежонка, да и на похороны немного, а больше-то ничего после нее не осталось.

— Чем же она так гордилась?

— Вроде бы дед ее служил в магистрате, а дядя — священник. Да плевать на это! Говорят вон, что у моей тетки где-то мельница есть, а что мне до того, раз мельница не для меня мелет! Такое родство и гроша ломаного не стоит. А вот старая Караскова не хотела, видишь ли, свой род принизить, с батрачкой породниться, и детей своих мучила. Потом-то уж они лучше жить стали: Йозеф хорошие деньги приносил, и Катерина прирабатывала, сынишку Войтеха всегда чисто водила. Когда все вместе, бывало, из костела выходили, любо-дорого было смотреть, а теперь как увижу их, так впору и заплакать. Сколько раз она мне похлебки давала, а раз и юбку подарила. Кабы не моя старость да бедность, что и голову приклонить негде и в рот положить нечего, я бы с ней последним куском поделилась. Пока Катерина в горнице жила, я к ней, бывало, приходила помочь по хозяйству, а потом ей и самой пришлось в каморку перейти. От меня она ничего и принимать не хотела: у тебя, говорит, у самой ничего нет.

— Господи, — вступила в разговор еще одна женщина, — у меня мороз по коже подирает, когда вспомню, как упали леса и Карасека придавило. Я вышла зачем-то на улицу и слышу — люди кричат: «Иисус Мария, у Опршалков леса рухнули, Карасека убило!». Как сейчас вижу — Катерина бежит туда, белая как мел. Лучше бы уж его бог сразу прибрал, чем так долго мучиться; тогда бы и деньги кое-какие у нее остались, не пришлось бы по миру ходить.

— Да ну вас, — возразила старуха, — легко вам говорить. Если уж кто любит кого, последнюю каплю крови за него отдаст. Катерина была рада, что его хоть живого-то принесли. Уж как она за ним ходила, работала днем и ночью, только бы он ни в чем недостатка не видел. Всегда говорила: пусть, мол, хоть калекой останется, лишь бы господь сохранил его. В ту пору дал им бог еще малого, но она все держалась. А когда муж через десять недель все-таки умер, тут ее и подкосило. Слегла, да с той поры еле ноги и волочит.

— А говорят, ей много помогали, особенно пани Опршалкова — ведь при постройке ее дома случилась эта беда.

— Э, милые мои, та, что на подарки одевается, без юбки ходит. Долго быть щедрым — дело трудное. А выпрашивать — это не по нутру Катерине. Еще когда муж был жив, она много чего продала; известно, вырви у комара ногу — и кишки вон. А тут еще хворь пристала, вот вам и все.

— А что, разве ей барыни не давали заказов?

— Давали, пока она в хорошем доме жила; а как перебралась в каморку, тут уж шитья не стали доверять. Разве только починить что-нибудь или чулки связать, а на этом не много заработаешь. В конце концов, такой больной человек, да еще с двумя детьми, каждому будет в тягость. Войтеха хотели было взять гусей пасти, да она его не отдала. Стали ее ругать: что, мол, о себе думает, стоит ли ей и помогать? А если рассудить — как она, бедняга, обошлась бы без парнишки, ведь он только и ходит за малым, у нее-то сил нет. Ну да что говорить — сытый голодного не разумеет. Теперь ей и вовсе плохо — кому бедный человек нужен? Разве только господь бог поможет.

— Теперь у кого нет своей каморки, тому и голову приклонить негде будет. Говорят, сегодня здесь пан был и приказал никого на ночлег не брать и самим кучно не спать: опять, мол, ходит слух о холере.

— Я тут как раз утром одна была, когда пан приходил, — вмешалась все та же острая на язык батрачка. — Раненько он сегодня встал. Говорит, ночевать никого не пускайте, каморы проветривайте, всякую дрянь, мол, не ешьте. Ну, уж я ему, милые, и отрезала. Говорю: «Мы, ваша милость, рады бы есть мясо с кнедликами вместо картошки, лебеды да крапивы, но тогда извольте платить нам столько, чтобы мы это купить могли: богатый-то ест что хочет, а бедный — что бог пошлет. Мы бы и каморки проветривали, да, Как вы изволите знать, окна у нас не открываются: всего одно стекло в раму заделано да в стену забито. И двери открытыми нельзя оставлять — не ровен час, украдут последнее, ведь мы целыми днями на работе. А картошку бы разве держали дома, если б ее было куда деть? Берите с нас меньше за каморки, тогда и ночлежников пускать перестанем».

Хозяин прикусил язык, да и пошел прочь, как побитая собака. А мне даже легче стало: думаю себе — пусть знает!

— Помирать-то и бедняку не хочется, не то что богатому, да ведь от смерти не убежишь — ее ни крестом не отгонишь, ни молитвой, все равно господь бог вспомнит. А если они так за нас боятся, что же нам не помогут? — поддержала ее старуха.

— Вы что, думаете, они о нас беспокоятся? Как бы не так — за свою шкуру боятся! Станут они нам помогать, раз мы еще с голоду не мрем: время пока есть, — снова вставила острая на язык работница.

— Помните, — продолжала старуха, — когда в прошлом году комета показалась, говорили, что это не к добру, — так и есть. Э, милые мои, чем дальше, тем хуже будет; спаси нас господи и помилуй.

— Только и остается в этой нужде и нищете, что уповать на господа, а то кругом бедняку горе.

— Да, кабы не было бедных на свете, так и солнышко бы не светило! — бросила опять острая на язык.

— Ты что, еще с утра никак не остынешь? — отозвались другие.

— Да, есть у меня на нашего пана зуб, что правда, то правда. Двенадцать золотых за такую каморку — вот дешевка! Уж коли хотят оказать нам милость, пусть бы хоть жилье сделали как для людей, а то словно хлев для скотины, и за такие-то деньги! Ну, да нам тут недолго быть, пусть пан заботится о другом работнике; мы лучше пойдем к помещику. Там тоже много не получишь, но хоть не так помыкают тобой, как здесь. По крайней мере кто на совесть трудится, тому и платят как следует, а мой работать умеет, хоть сейчас и впроголодь живем. Да уж одно то, что никто меня детьми попрекать не станет, как наш пан. Чего-чего, а этого я ему не прощу; вот и расчет взяла у него сегодня сама, даже с мужем не поговорила, — знаю, что одобрит.

— Да неужели? — удивились все.

— А что? Кто терпеть будет, чтоб тебя даже детьми попрекали! И не грех это? А знаете, что я ему сказала?

— Не знаем, расскажи, Дорота! Храбрости у тебя хоть отбавляй!

— Как он начал про чистоту эту, я ему тут и выложила. Он было пошел, да, видно, зло разобрало, вернулся и говорит, что, мол, цыпленок пропал, так вот теперь будем знать, кто его взял. Подумайте только! Так бы ему и вцепилась в волосы! Знать, говорю, не знаем про вашего цыпленка, чтоб нам провалиться!

— Да ведь его вчера жена приказчика варила, я видела, — отозвалась одна.

— Ага, вот! Ему и это скажи — не поверит. Ну, я и говорю, что-де ничего не знаю. Тут он и давай ругаться: у нас у каждого, мол, по полдюжины детей, наплодить — наплодили, а кормить нечем, вот, дескать, мы и крадем, а они, мол, должны нас содержать. А я говорю, — тут Дорота отбросила в сторону перевясло и подбоченилась, сверкая глазами, — я говорю: небось господь бог знает, зачем он нам больше посылает детей, чем вам, господам, на нас, бедняках, весь свет держится! И еще много чего ему наговорила, а под конец и расчет взяла.

— И хорошо сделала, надо будет и нам всем уйти от него. Господи боже мой, уж и детьми стали попрекать; а кто бы на них работал, если бы нас не было?

— Известно, они чужим горбом богатеют. А наш брат ходит голодный, холодный, раздетый, да его же еще и попрекают. Боже милостивый, будет ли когда конец этому?

— Не ропщите, женщины, и к нам придет царство небесное, за бедных господь бог заступится, — промолвила старуха.

— Эй вы там, сходку устроили, а про работу забыли? О чем расшумелись? — послышался от ворот голос приказчика.

— Работа готова, и сход закончен; жалко, что раньше не пришли, а то бы услышали, о чем мы шумели, — отрезала Дорота, бросив в общую кучу последнее перевясло.

III

В то время как женщины во дворе рассуждали о судьбе Карасковой, та шла с детьми по дороге на луг. Они обогнули сад и уселись на траве возле креста. Войтех уже перестал плакать и ел картошку, которую дала им женщина. Это был красивый мальчик, похожий на мать; суровая рука нищеты, однако, успела уже стереть румянец здоровья с его лица, а в больших голубых глазах не светились детская беззаботность, веселье и живость, что так трогают нас во взгляде ребенка, — у Войтеха глаза были грустные, особенно когда он смотрел на измученное лицо матери, но в них читалась большая доброта и необычный для такого возраста ум. Дитя богача долго остается ребенком, пользуясь всеми благами этой счастливой поры; самое большое огорчение для него — если родители не подарят игрушку или побранят, а самая большая забота — учение. Это все легкие облачка на его чистом небе. Дитя бедных не знает таких радостей. В самом раннем возрасте жизнь предстает перед ним во всей наготе, со всеми горестями и невзгодами. Холодным, резким дыханием своим она сдувает с нежного цветка детской души легкую пыльцу и яркость красок, как мороз порою сжигает едва распустившийся бутон.



Еще маленьким мальчиком пришлось Войтеху стать опорой матери; он был ее единственным другом. Едва научившись отрезать себе кусок хлеба, он уже помогал его зарабатывать. Пока мать могла трудиться, мальчик, сам еще дитя, нянчил маленького брата и хорошо справлялся с обязанностями няни. Правда, ему не под силу было носить малыша, и потому он садился обычно с братцем на пороге и, качая его на коленях, напевал, как это делала мать, пока тот не засыпал. Когда же братишка просыпался, Войтех снова играл с ним, разговаривал, и бледный, болезненный ребенок, еще не понимая слов, смотрел на Войтеха, словно бы слушал, что ему говорят. Войтех и себя тешил рассказами об отце и о лучших временах.

— Так вот, Йозефек, — говорил он ребенку, — если бы жив был наш тата, он часто приносил бы нам пряники, яблоки, и жилось бы нам лучше. Знаешь, тата нас очень любил. Однажды он купил мне на ярмарке коня и дудку, но Гонзик Голуб потом эту дудочку сломал. А еще тата сажал меня иногда на колени, качал и пел мне песенку: «Едет, едет фургон почтовый», а я дудел в дудку. Был бы тата, не ютились бы мы в каморке. Знаешь, какая у нас была красивая горница! Мы тогда жили у Зафонков; подожди, когда вырастешь большой, я покажу тебе наши окна. Там у мамы стояла герань, а я, когда она шила, сидел и смотрел в окно. У нас были и стулья, и стол, и картинки на стенах, а у меня своя маленькая кроватка с перинкой. Если бы ты тогда был на свете, ты спал бы со мной. На завтрак мы ели суп, на обед тоже суп и еще что-нибудь, а по воскресеньям — мясо. В воскресенье мы ходили с мамой и татой в костел, а после обеда — в рощу. Тата пил пиво, а мне покупал сладкую булочку, и там играла музыка. Эх, малыш, какие были времена! А теперь у нас ничего нет...

Это были самые светлые впечатления его детства, да и они слишком рано ушли в прошлое, и мальчик всегда горько их оплакивал.

Когда семья устроилась возле креста, мать положила Йозефека на траву, прикрыв его юбкой, которую вынула из котомки. Кроме этой юбки, в котомке лежало несколько штук ветхого белья и маленькая деревянная лошадка — ее сделал для Войтеха отец; мальчик хранил игрушку, собираясь подарить ее братцу, когда тот научится играть.

— Что же нам делать, дети? — печально спрашивала вдова, глядя на бледное личико малютки, которое Войтех заслонял от солнца большим листом лопуха. — Куда нам деваться? Разве можно ждать помощи от чужих людей, раз мы в тягость даже тем, кто нас знает и на кого я работала, пока были силы?

— Не надо так, матушка, не надо. Мы пойдем в деревню; помните, старая Дорота советовала нам идти туда — она говорила, что в деревне и в милостыне не откажут и выспаться дадут на сене. Вот подождите, я попрошу какого-нибудь крестьянина взять нас к себе, а сам буду ему даром гусей пасти. Увидите, они согласятся, и вам сразу будет лучше!

— Ах, сыночек, я верю, что нам в деревне было бы полегче. Кабы мне бог помог, я стала бы шить крестьянам, но теперь уже поздно... Не дойти мне туда, в ногах никакой силы нет, вон как они отекли и отяжелели.

— Мы пойдем потихоньку, матушка, я всю дорогу сам понесу Йозефека, а вы на меня можете опираться.

— Ах, сынок мой! — вздохнула несчастная женщина и, взяв мальчика за руку, залилась слезами. Мальчик, глядя на мать, тоже заплакал. Йозефек стал просыпаться, лицо его было бледным до синевы, а губенки скривились в плаче.

— Что с тобой, маленький? Хочешь есть и пить, да? Ротик у тебя весь пересох. Боже мой, и дать тебе нечего, — причитала мать и, взяв холодные ручки ребенка, принялась дышать на них.

— Матушка, я побегу в замок, — может быть, там мне что-нибудь подадут, и мы купим Йозефеку немножко молока. Подождите меня здесь, — поднялся Войтех, готовый тотчас бежать.

— Нет, Войтех, не ходи в замок. Помнишь, как тебя в тот раз выгнали? Не ходи туда, а то еще побьют.

— Да это меня лакей выгнал, он там водил собачку, а она как залает на меня! Старая Дорота сказала, что нужно идти на кухню — повар добрый, подает нищим. Или есть там еще старая ключница — она каждому нищему дает по крейцеру. Не бойтесь, матушка, я постараюсь, чтобы лакей меня не заметил.

— Что толку: хоть на кухню, хоть куда в другое место — все равно надо идти мимо привратницкой; даже если привратника и нет, начнут лаять большие собаки, которые там привязаны, и привратник все равно выйдет.

— А я пройду садом, ограда там низенькая, я перепрыгну через нее и по кустам как-нибудь проберусь до кухни.

— Ох, сынок, таких дорог никогда не ищи, всегда ходи прямым путем. Люди везде есть; увидят тебя сторожа, схватят и станут спрашивать, как ты сюда попал; будет тебе стыдно. Не делай так, сынок.

— Ну, не буду, матушка, пойду тогда прямо. Бог даст, никого не встречу и доберусь до кухни, — сказал мальчик, решительно направляясь к замку. Мать с маленьким сыном осталась у креста.

Солнце припекало, но ребенок не согревался, хотя был завернут в юбку и лежал на перинке. Даже материнское дыхание не в силах было отогреть ему ручонки. Глаза его, обращенные к голубому небу, не глядели на мать, ротик подергивался, все лицо как-то исказилось, дыхание стало тяжелым. Мать со страхом смотрела на него: раньше ребенок всегда улыбался ей и обнимал ручонками за шею, а сейчас впервые даже не остановил на матери взгляда, Йозефек с самого рождения рос слабым и болезненным; ему было уже около года, а он не умел еще ни сидеть, ни говорить. Тельце у него было худенькое, и, целуя мальчику ручки и ножки, мать всегда плакала над ним и думала: «Лучше бы тебя прибрал господь бог!» — но тут же горячо прижимала к сердцу и готова была отдать последнюю каплю крови, лишь бы он оставался жив и здоров. Сейчас, при виде такой перемены в ребенке, вдову кольнуло болезненное предчувствие, и, с рыданиями заломив руки, она бросилась на колени перед крестом.

— Отец небесный, смилуйся — раз нет у людей жалости, возьми нас к себе! Йозеф, молись перед троном господним за своих невинно страдающих детей, за свою Катерину! Господи, окажи милость, не дай нам прийти в отчаяние! — причитала женщина раздирающим душу голосом.

Вдова долго молилась и неутешно плакала, пока не привел ее в себя голос Войтеха, бежавшего по дороге от замка и еще издали кричавшего что-то. Мать оглянулась на Йозефека и, видя, что он закрыл глазки и дышит ровнее, сделала сыну знак, чтобы тот не шумел. Мальчик весь раскраснелся от радости и быстрого бега. «Маатушка, посмотрите, что я принес!» Задыхаясь, он стал вынимать из одного кармана кусок жаркого, из другого ломоть хлеба, пирожок, кусочки разного мяса и печенья. Все это он положил матери на колени, радостно глядя в ее удивленное лицо.

— Вот я вас удивил — правда, матушка? Но подождите, это еще не все. Только закройте глаза, пожалуйста, и не открывайте, пока я не скажу: «можно!».

Мать почти машинально исполнила желание сына, а тот вынул из кармана завернутую в бумажку серебряную монету в двадцать геллеров, развернул ее, потом взял руку матери и, положив ей на ладонь деньги, тихонько сказал: «можно!». Мать открыла глаза и даже испугалась, увидев монету.

— Ради бога, сынок, кто тебе дал ее? Куда ты ходил?

— Я пошел прямо к привратницкой, матушка. Но всю дорогу молился, чтобы бог помог мне встретить доброго человека. Подхожу к воротам, а там стоит этот толстый привратник и поет себе. Я думаю: это хорошо, что поет, — значит, не злой. Вот я и попросил его впустить меня в кухню, чтобы попробовать раздобыть там немного еды. «Милый мальчик, — говорит он,— туда я ни одного нищего не имею права пускать, да и вряд ли ты от пана повара что-нибудь получишь. Иди-ка во двор, там скорее подадут». Я говорю: «Там я недавно был, они будут ругаться, что я опять пришел». — «Да ты уж не озорник ли какой, а?» — так он на меня напустился, мне даже обидно стало. Я ему рассказал, чей я, сказал, что вы больны и Йозефек тоже. Тогда он пошел, вынес из будки вот этот ломоть хлеба и пообещал, что будет хоть каждый день давать столько, но надо приходить прямо в привратницкую. Я хотел попросить у него крейцер Йозефеку на молоко, да постыдился и собрался было уходить, но тут явилась из замка какая-то барышня. Привратник сразу спросил: «Нет ли у вас, панна Кларинка, чего-нибудь поесть этому пареньку?». И стал рассказывать про нашего тату, которого он, дескать, хорошо знал. Панна Кларинка спросила меня про вас, когда я обо всем поведал, она заплакала и принесла мне все это, и монету тоже. Какая добрая, правда, матушка? Она сказала, чтобы я каждый день часа в два приходил в привратницкую и что пан Когоут — так зовут этого толстого привратника — всегда будет давать нам еды на всех, а если его не будет, то меня известят, куда прийти за едой. Потом она погладила меня по голове и так хорошо посмотрела — как вы смотрите. Правда ведь, матушка, это бог меня туда послал? Мне еще утром будто кто шептал: «Иди в замок!».

Мать ничего не сказала в ответ, но, положив еду на траву, стала на колени перед крестом и начала молиться; мальчик присоединился к ней. Поблагодарив бога за посланную милостыню, она принялась делить пищу, но Войтех никак не хотел согласиться с тем, что мать отдавала ему самые большие и лучшие куски.

— Нет, матушка, — возражал он, — ведь у меня хорошие зубы — оставьте мне что пожестче, а помягче возьмите себе. А эти сладости и пирожки дадим Йозефеку — вот он обрадуется! И молоко у него будет. Давайте, матушка, я сейчас сбегаю!

— Нет, сначала поешь, он все равно еще спит. За молоком сходишь к Гайковой, тут близко. Она добрая женщина, нальет тебе с верхом. Сколько раз она давала мне молока на кашу, да уж стыдно стало брать, ведь у нее и своих забот полон рот. Подкрепись же, сынок, а потом пойдешь. Боже, сколько тут добра! — И они оба принялись за еду.

Мимо по дороге проходил кто-то из богатых горожан; увидев, что двое под крестом едят мясо, он подумал: «Посмотрите-ка на этих нищих — ноют, что с голоду помирают, а самим живется вовсе не плохо. И то сказать: таким-то лучше всего на свете — ни о чем не надо заботиться».

Матери и сыну еда казалась очень вкусной.

— Как хорошо живется богатым, — промолвил мальчик. — Господи, и такую еду, говорят, дают барыниной собачке каждый день, да еще и получше.

— Ну, сынок, чего много, то и не бережется.

— Лучше бы бедным дали!

— Сытый голодного не разумеет; а может, и дали бы, если б видели, как плохо живется народу, да где им знать, сынок. Когда ты опять увидишь эту добрую панну, спроси, не найдется ли у нее какой-нибудь работы для меня; как только я, даст бог, немного поправлюсь, буду делать для нее все, что скажет. Господь вознаградит ее, — сказала мать, пряча остатки еды в узелок: только пирожок она положила рядом с ребенком, а крошки отнесла на муравьиную кучу. — Пусть и у них будет праздник, — сказала она.

Войтех взял пирожок и положил на юбку, которой был прикрыт братик, чтобы, проснувшись, он его сразу увидел.

— Побегу за молоком, пусть Йозефек тоже порадуется: он ведь, верно, от голода такой грустный — правда, матушка? Сколько дней уже он мне не улыбается и такой стал бледный, холодный.

— Ах, боюсь я, что Йозефеку ничем уже не поможешь, — печально сказала мать, снова усаживаясь возле ребенка.

— Не горюйте, матушка, вот увидите, что теперь ему будет хорошо. Помните, однажды доктор сказал, что ему только хорошая еда нужна? Дайте же мне деньги и научите, что нужно сказать.

— Вот тебе деньги, отнеси их пани Гайковой, а она даст тебе плошку молока и сдачу; спрячь хорошенько деньги да расскажи, как нам послал их господь.

Войтех взял у матери монету, сунул ее в карман и собрался было идти, как вдруг Йозефек открыл глаза и посмотрел на брата.

— Йозефек! — воскликнул Войтех и взял пирожок, желая обрадовать братца, но голос матери испугал его.

— Оставь, — закричала она и, положив ребенку руку на лобик, холодный как лед, с тревогой позвала: — Йозефек! Йозефек! Ты меня узнаешь? Дитя мое! Господь с тобой!

Она нагнулась над ребенком, чтобы он мог видеть ее, но взгляд малютки постепенно затуманивался и совсем померк. Мать приложила дрожащую руку — ей показалось, что сердечко бьется.

— Йозефек! — зарыдала она.

— Йозефек! — вторил ей плачущий голос Войтеха.

Ребенок приоткрыл губки, словно хотел улыбнуться и, как птенец во сне, еле заметно вздохнул. То был его последний вздох.

— Что с ним, матушка? — спросил испуганный Войтех.

— Умер, — ответила мать беззвучно и, сраженная горем, упала на землю возле бездыханного сына.

IV

У портного Сикоры был маленький домишко без поля, пятеро детей, а дела его шли неважно. Когда он вернулся с заработков домой, работы у него оказалось хоть отбавляй — каждый хотел заказать платье у нового портного, который приехал из Вены и шил по моде. Он взял нескольких подмастерьев, женился, и дела его пошли так хорошо, что со временем он и домик себе купил. Но вот понаехали из Вены молодые портные, сделались мастерами и затмили Сикору. Не то чтобы он хуже знал ремесло — просто новые мастера умели набить себе цену: целовали дамам ручки и говорили только о князьях и графах, на которых работали в Вене. Мастера привезли с собой красивые модные картинки, и каждый заказчик думал, что, сшив платье у нового портного, он станет красивым, как на модной картинке.; Скоро у Сикоры отпала нужда в нескольких подмастерьях, а потом ушел и последний. Из заказчиков лишь те, что постарше, остались ему верны — те, кто любил носить платье удобное и хоть не модное, да солидно сшитое, притом же не слишком дорогое. Но таких заказчиков было не много, потому что в городе, кроме Сикоры, насчитывалось еще десятка два портновских мастеров. К счастью, Сикора шил и пану управляющему из замка, правда, только домашнее платье. Праздничное тот заказывал в Праге, чтобы оно было по моде; однако в этой одежде управляющий, привыкший к удобному покрою, не мог ни сесть, ни пошевелиться и обычно отдавал ее Сикоре переделать по своему вкусу — чтоб нигде не стесняла. Сикора распарывал и перешивал сюртук, а управляющий, примеряя его перед зеркалом, поворачивался во все стороны, поднимал вверх руки, махал ими вокруг себя и, обнаружив, что тот не лопнул и нигде не жмет, восклицал с удовлетворением: «Ну вот, теперь мы попали в точку!». Сикора получал за работу три-четыре золотых, а пан управляющий щеголял в пражском сюртуке, сшитом по последней моде.

Новые же сюртуки шили не часто; однажды сшитое платье должно было выдержать несколько лет, а потом его отдавали перелицовывать, и хотя это требовало больше труда, чем сшить новое, платили за работу гораздо меньше. Поэтому Сикора в конце концов вынужден был искать новые заработки. Был он человек честный, добрый, плату просил скромную — и достатков в его доме не водилось. Самому ему требовалось не много, жена тоже была женщина добрая и скромная; мечтали они только о том, как бы выучить детей. Одного сына отдали в Прагу в ученики к слесарю; каждый год на святого Яна и на святого Вацлава Сикора ездил в город посмотреть, как парень себя ведет. Мать всякий раз посылала с ним сыну кое-что из белья, а отец, скопив немного денег, ухитрялся подновлять ему одежду. Две дочки-близнецы учились шить, надеясь в будущем зарабатывать на жизнь шитьем или пойти на хорошую службу; двенадцатилетний мальчик ждал окончания школы, чтобы тоже начать учиться ремеслу, а шестилетняя девочка держалась за материну юбку.

Счастье Сикоры, что он шил для пана управляющего: тот надоумил его арендовать панский сад возле замка, а когда Сикора, послушавшись доброго совета, взял ссуду под залог своего домика, управляющий помог ему снять сад за недорогую цену. Сикора радовался, что дело удалось: вишни уже дружно румянились, да и на остальные ягоды и фрукты ожидался хороший урожай.

Сикора днем и ночью только и молил бога, чтобы урожай сохранился в целости. В саду у замка он построил будку и, пока не было еще хлопот со сбором и продажей фруктов, занимался там и шитьем. Жена и дочки приносили ему поесть, а на ночь приходил сынишка и помогал караулить.

От сада было недалеко до креста. Сидя на скамеечке перед своей будкой, Сикора видел, как там расположилась Караскова с детьми, как убежал Войтех, слышал радостные возгласы, когда тот вернулся. «Верно, бедняга щедрую милостыню получил, — подумал Сикора, — что ж, там могут дать и побольше, дюжина раков» (то было любимое его присловье). Когда портной заметил, что бедняки помолились и принялись за еду, он затянул набожную песню и углубился в работу, уже не оглядываясь вокруг. Покой его был нарушен громким рыданием и криками; испуганно подняв голову, он бросил взгляд к кресту и увидел, что Караскова лежит на траве, а Войтех плачет, стоя над нею. «Надо посмотреть, что случилось с этой женщиной, — она прямо как тень», — сказал себе портной и, отложив в сторону работу, поспешил к кресту.

— Что случилось? — спросил он издалека.

— Ах, пан Сикора, — с плачем ответил мальчик, — Йозефек у нас помер!

— Да не может быть!

— Правда, правда: он весь холодный и не шевелится.

— Так оно и есть, дюжина раков! — вымолвил портной, посмотрев на мертвое дитя, которое мать все еще держала за ручку.

— Ну, господь утешь вас, Караскова; да будет ему радость вечная, дюжина раков! Чего же лучшего можно ему пожелать? Господь хотел, чтобы вам было легче; он лучше всех знает, чем помочь! Если бы у меня все десятеро остались в живых, что бы я с ними делал, дюжина раков? Успокойтесь, нужно отнести мальчика в город и заявить где следует. Пойдем, пойдем пока в сад. А ты, паренек, как тебя зовут-то?

— Войтех.

— Дюжина раков — Войтех, у нас тоже был Войтех: беги-ка к нам, знаешь, где мы живем?

— Знаю.

— Беги и скажи, чтобы Доротка и Йоганка скорей пришли сюда, понял?

Войтех тотчас побежал, оглянувшись на мать, которую Сикора приподнял с земли. Бедная женщина не плакала и, ни слова не промолвив, хотела снова склониться к ребенку.

— Да оставьте, я его понесу, дюжина раков! — С этими словами он осторожно поднял мертвое тельце вместе с тем, во что оно было завернуто, и направился к саду. Караскова пошла следом. Вскоре прибежали девушки и Войтех.

— Оставайтесь пока здесь, надо раздобыть для мальчика гроб и позвать доктора, чтобы он осмотрел его; потом сходим к пану капеллану, а после этого отнесем мальчика в часовню на кладбище.

— Но чем же я за все это заплачу? Ведь у меня ничего нет, — грустно сказала женщина.

— Матушка, у нас есть деньги — вот они! — воскликнул Войтех.

— Да спрячь это, дюжина раков, разве этого хватит! — сказал Сикора, взглянув на монету. — Бог даст, как-нибудь обойдемся. Оставайтесь здесь, а я скоро приду.

Он ушел. Девушки печально глядели на несчастную семью. Войтех, посмотрев на Йозефека, залился слезами, но мать не плакала, только время от времени хваталась за сердце и глубоко вздыхала.

Дело было уже к вечеру, когда Сикора возвратился в сад; с ним пришел его сын Вавржинек, держа в руках маленький гробик.

— Ну, мать, все уже сделано. Гробик есть, пан доктор придет, и с паном капелланом все договорено. Могильщика тоже как-нибудь найдем.

— Как я вас за все отблагодарю? — проговорила несчастная женщина.

— Рука дающего да не оскудеет, дюжина раков, — улыбнулся в ответ добрый портной.

Вдова сама переодела ребенка и с помощью девушек уложила его в гробик. С луга принесли цветы и полог жили в гробик. Йоганка побежала домой за образком, а Доротка, сняв с шеи медный крестик, вложила его в сомкнутые ручки ребенка. Сто материнских слез окропили тельце, пока над ним не закрылась крышка гроба.

Подошли из любопытства несколько женщин и детей что жили на валах, а вечером Сикора сам отнес гробик в часовню на кладбище. Караскова с Войтехом пошли с ним.

У самой кладбищенской стены была могила, на которой зеленела герань и цвели левкои, — это была могила мужа бедной женщины. Некогда, в более счастливые для нее времена, цветы эти украшали ее окно, а потом она поставила их сюда, как памятник на могиле минувших радостей. Туда и направилась несчастная женщина, оставив мертвое дитя в часовне, и, сраженная болью телесной и душевной, опустилась у могилы на землю.

Сикора с Вавржинеком отправились обратно в сад, а жена портного, которая также пришла на кладбище, подсев к рыдающей женщине, стала ласково уговаривать ее:

— Пойдем, голубушка, пойдем со мной, отдохните у нас, вам это нужно. Видите там, в уголке, оградку? Это мои пять могилок; я тоже знаю это горе, но на все божья воля. Пойдем! Войтех, возьми мать за руку.

Войтех послушался, и Караскова дала себя увести с кладбища на валы, в домик Сикоры.

Придя домой, жена портного тотчас сварила на ужин суп, но Караскова не стала есть, жалуясь на боли в желудке.

— Это у вас оттого, что горюете; подождите, я вам сделаю отвар из кореньев, и сразу перестанет болеть. А сейчас пойдите-ка прилягте.

Караскова послушалась совета, выпила отвару из кореньев, и хозяйка проводила ее в каморку, где на нарах была приготовлена чистая постель. Бедная женщина не знала, как благодарить добрую хозяйку. Она улеглась, а Войтех в это время ел суп и рассказывал про Йозефека и про то, как он был в замке и что там ему дали.

— Вот видишь, мальчик, когда человеку всего хуже, тогда и помощь всего ближе, — сказала Сикорова. — Везде есть хорошие люди — надо только поискать, сами они тебе не вдруг попадутся. Ночлег вы могли бы найти и у меня, если бы мать догадалась прийти сюда. Господи, я ведь никуда не хожу и ничего не знаю. Ну, теперь, бог даст, будет вам полегче; как перестанете голодать, сразу и сил наберетесь.

Утешенный этими словами, Войтех тоже отправился спать. Помолившись, он лег рядом с матерью и с нежностью прижался к ней. Как приятно было лежать на чистой постели! Давно уж им так не приходилось ночевать; ведь у них не было даже чем покрыться, только для Йозефека мать сохранила старенькую перинку. Войтех же с матерью обычно ложились одетыми: так было теплее, а главное, им всегда приходилось спать среди людей. Последнее больше всего угнетало Караскову — она не могла совершить в тишине ни утренней, ни вечерней молитвы, всегда вынужденная находиться на глазах у людей.

— Больше всего мне жаль, матушка, — сказал Войтех,— что Йозефек так и не попробовал этой вкусной еды; может быть, бедняжка и умер от голода.

— Теперь он уже счастлив и не завидует нам, сыночек, — тихо ответила мать. — Он у таты на небе, а может быть, и маму позовет к себе. У него был приоткрыт правый глаз, когда он умер, — как у таты; говорят, это покойник зовет за собой еще кого-нибудь.

— Ах, матушка, тогда и я лучше умру вместе с вами, что я без вас буду делать? — заплакал Войтех, обнимая мать за шею.

— Как бог рассудит, Войтишек. Если я умру, бог о тебе позаботится и пошлет тебе людей, которые будут любить тебя так же, как я.

— Нет, матушка, я не хочу! Я умру с вами, если вы умрете! Никто уже не будет так любить меня, как вы.

— Молчи сынок, не гневи господа бога, я его и так уже сильно прогневила, призывая себе смерть. Господь тебя не оставит, если ты его не оставишь, а когда-нибудь все мы свидимся на том свете, — сказала вдова и, поцеловав мальчика в лоб, погладила его по щеке.

Но Войтех никак не мог успокоиться и все расспрашивал мать, что у нее болит; и даже когда она сказала, что ей хорошо и пусть он спокойно спит, мальчик все еще не мог заснуть и рассказал матери, что добрые хозяева оставляют их у себя, что теперь им будет лучше и она поправится. Бедняжка еще не знал, что не все на свете деется, на что человек надеется.

Утром, едва рассвело, Сикора, всю ночь карауливший сад, разбудил Вавржинека, чтобы тот сменил его. Сын встал, а отец собирался как раз ложиться, когда из города прибежала запыхавшаяся Йоганка.

— Тата, — кричала она уже издалека, — скорее идите домой: Караскова умирает, а мама не знает, что делать.

— Ах ты, дюжина раков! Да что с ней случилось? — испугался старик и, наспех одевшись, поспешил с дочерью домой. По дороге дочка рассказала, как в полночь в горницу с плачем прибежал Войтех и сказал, что матери очень плохо и он не знает, что с нею. Сикорова тут же пошла к ней в каморку, но нашла вдову уже похолодевшей и без памяти. Послали за паном священником, а тот, как пришел, сразу же велел привести доктора.

— А что сказал доктор?

— Сказал, что помочь ей нельзя — у нее эта страшная болезнь, что сейчас людей косит.

— Господи, спаси нас и помилуй, — вздохнул Сикора.

Когда они подошли к дому, оттуда как раз выходил доктор в сопровождении Сикоровой.

— Ну что, пан доктор? — спросил портной.

— Бог уже взял бедную, — быстро ответила вместо доктора жена.

— Отмучилась. Только смотрите, чтоб тело скорей отнесли в мертвецкую. Ведь дом надо хорошенько проветрить; в каморке же, если можно, несколько ночей не спите. У Карасковой была холера, но это вовсе не значит, что и вы заболеете, — прибавил доктор.

— Все мы в руках божьих, пан доктор, — ответил Сикора.

В это время из горницы вышли дети. Войтех хотел было проскользнуть в каморку, однако Сикорова не пустила его туда, сказав, что мать уснула. Мальчик послушался и, подойдя к доктору, горестно спросил, не умрет ли его матушка. Доктор, обернувшись к Войтеху, положил ему руку на голову и промолвил сокрушенно: «Бедняга!». Мальчик переводил взгляд с одного на другого и вдруг, зарыдав, бросился к каморке, крича, что хочет видеть матушку. Но Сикорова схватила его в объятия.

— Молчи, Войтешек, радуйся за маму, что пришел конец ее мучениям: ведь она никогда бы уже не поправилась. Теперь она на небе. Не плачь. Если ты будешь меня слушаться, как маму, я тебя буду так же любить, как она, — утешала его добрая женщина.

— Куда вы его денете? — спросил доктор у Сикоры.

— Старая права, дюжина раков! Где кормятся пятеро, там, даст бог, прокормим и шестого. Оставим его у себя, пан доктор.

— Зайдите, пожалуйста, завтра ко мне, — сказал тот и, низко поклонившись портному, вышел.

На другой день к вечеру Караскову с ребенком положили в одной могиле, рядом с Карасеком. Похороны бедняков проходят тихо и незаметно. Священник окропил вырытую яму, могильщик вместе с Сикорой опустили гроб, а семья портного и несколько батрачек помолились над открытой могилой. Бедному Войтеху словно бы нож пронзил сердце, когда он, первым бросив на гроб матери три горсти земли, услышал, как твердые комья глухо отскакивают от досок. Ах, легче бы было ему самому броситься в могилу, чтоб и его засыпали землей вместе с матерью. Тоскливо и одиноко было ему без нее на свете...

Оплатить похороны Карасковой помогли Сикоре священник и доктор. Доктор, кроме того, пообещал, когда портной на другой день пришел к нему, давать ежемесячно деньги на воспитание мальчика.

— Я бы и сам взял его, но я холост и мало бываю дома; у вас за ним присмотр будет лучше, — прибавил великодушно доктор, который, при всей своей искусности, отнюдь не пользовался любовью среди дам первого сословия, потому что не говорил им комплиментов, не целовал ручек и каждой из них готов был сказать правду в глаза. Они называли его грубияном.

V

На другой день после похорон Карасковой по местечку разнеслась страшная весть: «Холера ходит!».

— Кто умер? Кто умер? Сколько человек умерло? — спрашивали друг друга жители.

— Вчера похоронили Караскову с ребенком; на похоронах была старшая Шафранкова, а сегодня уже сама богу душу отдала. И старая Дорота расхворалась.

— У Завртала слегли сегодня две батрачки, — слышалось там и тут.

Богачей охватил страх.

— Ведь я же говорил, — внушал один пан из первого сословия другому, — если и у нас появится холера, то виновен этот батрацкий сброд. Им хоть говори, хоть не говори — все равно не слушают. Едят все, что под руку попадет, жилье не проветривают, куда ни глянь — везде грязь, как же тут не быть холере?

— А попробуйте им сказать что-нибудь, сразу выложат: лучше, дескать, платите, тогда и жить лучше будем. Это же отпетые грубияны, не постыдятся человеку такое в глаза сказать. Я делаю для них все, что могу, даже и зимой дал заработать, чтобы с голоду не перемерли, — и вот вам благодарность. Суньте им только палец, они уж норовят и всю руку схватить.

— Известное дело, пан Чмухалек, сделай добро черту — он тебе угольками отплатит. Это как бездонная яма — хоть без конца сыпь, не засыплешь. А ведь времена нынче не те: расходов много, а цены на хлеб падают. Черт возьми, я все выжидал, когда цена начнет подниматься, и, кажется, свалял дурака.

— Нет, пан Выдржигост, это не может так продолжаться. Мне говорили в Праге, что цены опять должны подняться, — да и как же иначе? У меня двести четвериков лежат наготове, жду только выгодного момента.

— Я тоже надеюсь. Вчера писали в газетах, что в Будейовицах прошел град: от Праги до самой Австрии, говорят, падал сплошной полосой. А ведь на этом не кончится! Только бы нас господь миловал!

— Да, и без того хватает забот. Пока хлеб на поле — за него боишься, а когда наконец убран — тут цены упали. Да еще новые тревоги: вечером ложишься, а встанешь ли утром — неизвестно. Это уж хуже всего.

— О, я сразу побежал за этим вот, — сказал пан Выдржигост, вытаскивая из кармана флакончик с каплями. — Нужно быть ко всему готовым. Я уже сказал жене, чтоб не готовили овощей, комнаты хорошенько окуривали и вообще делали все, как велит доктор. Авось убережемся.

— Плохо то, что приходится ходить около камор да иметь дело с этим народом, но что поделаешь? Если недосмотришь — всё раскрадут. И почему человек без них обойтись не может? Ведь это бич наш! — вздохнул пан Чмухалек.

Еще больший страх обуял дам. Ни одной батрачке не позволяли они переступить порог своего дома, а если те при встрече хотели поцеловать руку, уже издалека кивали: «Оставьте, оставьте!».

Дамы сами соблаговолили варить беднякам похлебку, еженедельно раздавали милостыню, чтобы подкрепить их силы, пока продолжалась эпидемия; жертвовали и на церковь. Тазы с уксусом стали неотъемлемой принадлежностью их комнат, настой ромашки и капли всегда были под рукой, а грубиян доктор, невзирая на его привычки, стал вдруг у них самым желанным гостем. Погребальный звон наводил на них ужас, и, услышав его звуки, дамы бледнели и вздрагивали.

Пани Заврталова собиралась было в Прагу заказать себе платье по новой моде. Пани Опршалкова накопила сто дукатов на золотую цепочку и столько же на часы: супруга бургомистра носила часы с цепочкой, а она — супруга первого советника — нет, и это очень удручало пани Опршалкову, считавшую себя после супруги бургомистра первой дамой в городе. Поэтому она тоже собиралась вместе с пани Заврталовой в Прагу — за часами и цепочкой. Пани Немастова хотела купить дочери приданое, третья дама решила поехать с ними за компанию, а у четвертой в Праге был кузен. Увы! Все эти прекрасные планы стали несбыточными, ибо ни одна из дам не решалась высунуть нос из дома; даже в костеле они не задерживались, чтобы не застудить ног на холодных плитах, а также и потому, что там собирается разный люд и стоит нечистый воздух.

Только у бедняков ничего не изменилось в их житье-бытье. Они, правда, были благодарны панам за горшок похлебки, который получали ежедневно, радовались, когда мельник продавал по дешевой цене отруби на кнедлики или лепешки, но этого не хватало: чтобы насытиться, приходилось варить и лебеду. Если кому доставалось в неделю несколько грошей милостыни, бедняк не знал, какую прореху залатать раньше.

О смерти же некогда было думать во время работы; да она и не страшила их, ибо терять было нечего. Услышав похоронный звон, бедняки молились за покойника, желая ему вечного блаженства. Веселый Иржик все еще не переставал петь на работе любимую песню: «Богачу не спится — за добро боится, не боятся бедняки за пустые сундуки».

Когда же Андуля упрекала его за веселость, он отвечал:

— Почему же не веселиться, когда бог меня так любит? На этом свете дал мне тебя, а после смерти на небо возьмет!

— Да ты подумай, какое время сейчас — смерть косит людей направо и налево!

— Эх ты, глупенькая, да ведь так и отродясь было: разве ты слыхала, чтобы смерть о своем приходе голос подавала? Человек никогда не знает, долго ли ему осталось жить, когда смерть явится и где его застанет — дома ли, в поле. «Пока живы — жить будем, а придет смерть — помирать будем», — запел Иржик, и в конце концов жена была довольна, что он не дает ей унывать.

Горячая молитва была единственным лекарством для бедного люда. После работы, под вечер, все собирались за мостом у креста и молились там, чтобы бог спас от внезапной смерти.

В замок тоже быстро проникла весть о холере. Пани фон Шпрингенфельд очень боялась смерти; она тотчас же велела позвать доктора, который должен был дать ей надежное средство против страшной болезни и посоветовать, не лучше ли ей уехать из замка. Доктор, далекий от шарлатанства, в немногих словах объяснил пани, что уедет она или не уедет — нигде и никто за ее жизнь поручиться не может. Однако он убедил ее не бояться, сказав, что опасность не особенно велика. А на вопрос, откуда пошла эпидемия, доктор стал рассказывать барыне о жизни бедного люда.

Пища, жилье и все другое, необходимое для жизни, чем дальше, тем стоит дороже, а плата за работу почти не повышается. Поэтому чем больше одна часть жителей богатеет благодаря дороговизне, тем бедней становится другая, впадая в нищету, а последствием нищеты и страданий оказываются эпидемии, которые угрожают и богатым. Почему богачи не откроют своих кладовых и не продадут беднякам хлеб по дешевой цене, чтобы те сытной едой подкрепили свои силы? Почему они не построят домов, где бы за более дешевую плату бедняки имели здоровое жилье? Почему не открывают приютов для детей бедняков, чтобы те не были предоставлены самим себе, пока их родители работают на богатых? Почему не откроют больниц, чтобы в случае болезни бедняк получал надлежащий уход и помощь и столько трудового люда не умирало бы и не становилось калеками? Почему богачи, пользуясь бедностью батраков, предпочитают брать на работу того, кто, гонимый нуждой, соглашается на самую низкую плату? Если бы думали обо всем этом, не было бы такой нужды и голода, не было бы таких болезней и нищенства и, что самое главное, не пришлось бы жаловаться на нравственные пороки народа, причина которых — нужда и темнота.

— Ах, доктор, ваши мысли идут слишком далеко. Для этого нужно очень многое, — сказала в ответ на его рассуждения пани фон Шпрингенфельд.

— Для этого, милостивая пани, нужны широта мыслей и настоящая любовь; где она есть, там нет ничего невозможного и жертва не тяжела. Но, к сожалению, у нас много любви на языке, а в сердцах ее очень, очень мало.

— Это не так, — возразила пани, готовая оскорбиться, ибо полагала, что обладает любвеобильным сердцем. Да, сердце у нее было действительно доброе, но это было слабое сердце: оно одинаково легко склонялось как к добру, так и ко злу. Нужды пани никогда не знала, а правды никто ей не говорил и никто не указал ей путь истины; не имея детей и испытывая поэтому неудовлетворенность, пани со всей страстностью устремилась на путь праздной суеты, и это душило все, что было хорошего в ее сердце. — Это не так. Что касается меня, я бы охотно исполнила все ваши пожелания, если бы это было в моих силах; я всегда делала для бедных все, что могла. Но этой зимой в хозяйстве случилось очень много расходов, поэтому сейчас я ничего серьезного не могу предпринять. Что касается хлеба, то этим ведает управляющий, я в его дела не вмешиваюсь; но вот на днях приедет мой муж, я поговорю с ним, и тогда посмотрим, что можно сделать, чтобы уменьшить размеры нищеты. А пока вот возьмите и раздайте по своему усмотрению.

С этими словами пани вынула из письменного стола две ассигнации по пять золотых и подала их доктору с легким поклоном, означавшим, что разговор окончен. Доктор поцеловал пани руку и ушел, направившись из замка прямо в сад к Сикоре, которому и отдал полученные деньги, чтобы тот сшил Войтеху новую одежду и определил его в школу.

Приехал в замок и барин, а с ним множество гостей, таких же, как и он, любителей охоты. Начались развлечения, следовавшие одно за другим; у пани голова была полна забот, и она, конечно, начисто забыла и о бедняках и о холере, о которых никто ей теперь не напоминал.

Холера еще не посягала на первое сословие горожан, обретаясь пока только на валах, среди бедного люда, и бесшумно провожая одного за другим на тот свет. У бедняков крестины и похороны проходят незаметно, так что и теперь погребения не привлекали большого внимания, а в замке и вообще мало замечали, что делается под холмом.

Войтех был бы вполне счастлив в семье портного, где его приняли как родного сына. Дети с ним жили дружно, он получил чистую одежду, постель и пищу, всего ему хватало — только матери не было. О ней мальчик тосковал безмерно и часто под вечер ходил на могилу поплакать и помолиться.

Клара сдержала слово и каждый день в два часа оставляла для него еду, а часто и лакомства. Но он никогда не брал ничего в рот, пока не заставлял Сикорову разделить все поровну между ним и своими детьми и оставить чего-нибудь вкусного себе и мужу. Доброта и искренность мальчика радовали супругов, и они платили ему тем же. То, что Кларинка делится своей едой с мальчиком, выпрашивая еще какие-то остатки у повара, не ушло от внимания ее матери; привратник и кое-кто из слуг тоже заметили, что девушка каждый день ходит в привратницкую, но никому об этом не говорили — у каждого своих дел было предостаточно. Сара тоже не выслеживала Кларинку, как раньше, — ей хватало хлопот с барыней, менявшей туалеты по нескольку раз на день; а кроме того, камеристку поглощали и свои заботы: в замке собралось немало мужской прислуги, и мамзель Сара не прочь была бы подцепить кого-нибудь из них. Поэтому она, накрасившись и принарядившись, частенько приглашала их к себе и угощала различными деликатесами. Клара к ней не присоединялась, чему мамзель была очень рада, ибо привлекательность Кларинки тотчас бросалась в глаза, и где девушка появлялась, там мужчины уже не обращали внимания на Сару. Клара была со всеми приветлива, но не выделяла никого — ни господ, ни их камердинеров. Любимым ее удовольствием было посидеть вечером с матерью в ее комнатке или выйти с ней в сад либо в поле, где всегда, случайно или не случайно, встречал их писарь Калина и провожал затем домой.

Мамзель Саре все же посчастливилось: один из приезжих слуг, камердинер Жак, не то чтобы влюбился в нее — нет, но, надеясь извлечь из того выгоду, стал осыпать ее комплиментами.

Он служил у одного барина, но завидовал положению старого Франца, камердинера пана Скочдополе; поэтому они с мамзель Сарой строили планы, как Жаку попасть в этот дом; если бы эти планы исполнились, они поделили бы между собой и влияние в доме. Хотя мамзель Сара и сознавала, что устранить Франца будет трудно, однако не теряла надежды и была полна решимости приложить все усилия к тому, чтобы Жака взяли если не к пану, то хотя бы к пани. Вот каковы были мысли, заставившие ее забыть свое излюбленное занятие, ради которого она иногда пренебрегала и своим любимцем Жоли: подслушивать всякие разговоры, даже если они не имели к ней никакого отношения.

Теперь, когда Сара видела Кларинку в обществе писаря, это уже не приводило ее в такую ярость, как прежде, она только бросала на них презрительный взгляд, думая про себя: «Ты, простолюдин в холщовой блузе, даже недостоин моей милости. Ты для меня совсем неподходящая фигура». И то сказать: ведь Жак круглый год не вылезал из черного фрака и белого жилета, на сухощавом же теле мамзель Сары всегда висели шелк и ленты, а на пальцах блестели кольца. Жак благоухал пачулями, а она ароматом «Mille de fleurs»[3].

Кларинка всегда была одета чисто и просто, у нее не было других украшений, кроме собственной красоты; от нее не исходило никакого другого аромата, кроме того, что выдыхала ее здоровая и чистая душа. У писаря Калины тоже имелся фрак, имелся и белый жилет — все это сшил по его заказу Сикора перед приездом господ, чтобы Калина мог им достойно представиться. Да и управляющий советовал ему сшить фрак — эту, по его словам, необходимую ливрею в обществе. Но в обычные дни, исполняя службу, Калина носил полотняную блузу. Привыкший ходить не только по паркету и коврам, он частенько появлялся у ключницы в сапогах из грубой кожи и, переступая порог, приносил с собой запах леса и поля.

Лицо у писаря было смуглое от солнца, как у цыгана, а руки не были ни белы, ни мягки. Но если бы даже Калина ходил одетым в рогожу и подпоясанный перевяслом, а Кларинка была бы обмотана паутиной вместо одежды, — все равно они нравились бы друг другу. Что поделаешь — ведь не по хорошему мил, а по милому хорош. Им не хватало теперь, пожалуй, только места объездчика для Калины, все остальное пришло бы само собой. Оба прекрасно это понимали, хоть и не говорили еще об этом. Когда Калина поминал иногда в сердцах недобрым словом собачонку, из-за которой впал в немилость у пани, или Сару, Кларинка вздыхала.

Калина надеялся еще на пана, да и управляющий на другой день после приезда хозяина пошел замолвить словечко за Калину. Однако Сара в первый же день успела настроить против Калины барыню, и та тотчас же пожаловалась мужу, что неловкий писарь чуть было не отправил Жоли на тот свет, причем Калина был, по ее словам, не только неловким человеком, но и злонамеренным, грубым и глупым! Пан Скочдополе терпеливо ее выслушал, но не сказал ни слова. Пани тоже не продолжала разговора — она привыкла, что супруг устранял все, что было ей не по душе, и окружал ее тем, что ей нравилось; поэтому и на этот раз подумала, что вполне достаточно нескольких слов, а больше об этом не стоит и говорить.

Когда на другой день управляющий пришел к пану просить за Калину, тот ответил:

— Знаю, милый мой, что на это место никто не подходит лучше, чем Калина, и я о нем хорошего мнения, но моя супруга очень гневается на писаря, из-за которого она якобы чуть не лишилась своей собачки. Поэтому я никак не могу сейчас обнадеживать — не хочу раздоров в доме.

Управляющий правдиво все рассказал своему господину, объяснив, что это мамзель Сара настроила госпожу, но пан Скочдополе не был так глуп, как могло казаться, он и сам хорошо знал, что творится в доме.

— Ну, пусть Калина останется пока писарем, а другого объездчика мы не будем брать; пусть все немного поутихнет, понимаете?

— Как не понимать, ваша милость, уж это точно: не перечь коню в поле, а жене в доме — скорей своего добьешься, — пошутил управляющий.

— Вы попали в точку, мой милый, — со смехом похлопал его по плечу пан Скочдополе. Они хорошо понимали друг друга.

Но Калину такое решение отнюдь не утешало, и если бы он знал, куда уйти и если бы не Кларинка, он тотчас бы расстался со службой. Управляющий же уговаривал его: «Будьте терпеливы, Калина, еще сменится гнев на милость».

Однако на Калину не действовали эти обещания и утешения; с тех пор как приехал пан, он почти все время ходил печальный и задумчивый и, может быть, еще долго пребывал бы в таком настроении, если бы не один случай, несколько изменивший обстоятельства жизни наших героев.

VI

Как уже было сказано, мамзель Сара, сидя возле Жака или погрузившись в мечты о будущем, забывала обо всем на свете, в том числе и о своем любимце. Теперь у нее было кое-что получше.

Случилось это вскоре после приезда владельца замка; день стоял жаркий, и общество то развлекалось в прохладном салоне на нижнем этаже, то гуляло в тени сада. Слуги следовали примеру своих господ: кто спал, кто предавался лени или забавам по своему вкусу. В комнате мамзель Сары было прохладно; она шила, а Жак сидел возле нее и то играл наперстком либо воском, то резал разбросанные всюду лоскутки, нашептывая при этом мамзель Саре страстные и красивые слова, которые однако, исходили не от сердца; но та верила им и приходила в сильное волнение — речи камердинера, льстившие ее самолюбию, были для нее слаще меда.

Лакей принес собачке на фарфоровой тарелочке второй завтрак: рубленую фазанью котлетку. Обычно Сара проверяла, свежа ли пища, достаточно ли чиста тарелочка, нет ли в мясе хрящей или косточек и так далее, но сегодня она не спросила ни о чем и осталась довольна, что лакей сразу ушел. Она даже не заметила, что тот неплотно закрыл за собой дверь, и не подошла к Жоли, хотя песик то и дело посматривал на нее в ожидании. Убедившись, что Сара не встает с места, Жоли принялся за еду. Потом подошел к мамзель и остановился перед нею, ожидая, что она, как всегда, вытрет ему мордочку салфеткой, но она не замечала любимца, пока тот не тронул ее лапкой.

— Иди прочь, тварь, ни минуты не даешь покоя! — фыркнула камеристка на Жоли и, не вынимая руки из рук Жака, другою оттолкнула от себя собачку. Та заворчала и, сверкнув глазами, залезла под кресло: такого обращения ей еще не доводилось видеть, хотя в последнее время она была явно заброшена своей второй хозяйкой. С минуту Жоли сидел под креслом и ждал, что его позовут, но Сара была поглощена совсем другим: склонившись к Жаку, она позволила ему обнять себя. Тут песик разозлился, стал ревниво рычать, вскочил на стол и хотел прыгнуть к Саре на колени, залаяв на Жака. Однако тот без всякой деликатности крикнул ему: «Куш!» — и сбросил его со стола. А Сара не сказала на это ни единого словечка, даже не оглянулась на песика! Оскорбленный и уязвленный такой жестокостью до глубины своей собачьей души, Жоли отряхнулся и тихонько заполз под кресло; однако через некоторое время ему стало скучно в комнате, и, пользуясь тем, что его покровительница не обращает на него внимания, он незаметно выскользнул через полуоткрытую дверь. Ни Сара, ни Жак этого не заметили. Через четверть часа нежные их лобызания были прерваны вдруг криком и шумом, доносившимися из сада. Услышав это, они вскочили, Сара открыла окно.

— Что случилось? — спросила она пробегавшего мимо садовника.

— В саду бешеная собака! — не останавливаясь, ответил тот.

— Жоли! — крикнула Сара, но Жоли не отзывался. Вся дрожа, она нагибалась, заглядывала под кресла, перетряхивала постель, осматривала все уголки. Жоли не было и в помине, и тут только Жак обратил ее внимание на то, что дверь полуоткрыта.

— Скорей уходите отсюда, чтоб вас не увидели! Вы должны его разыскать — иначе все пропало! — дрожащим голосом проговорила Сара и вытолкнула возлюбленного за дверь. Оставшись одна, она еще раз проверила все углы и только тогда бросилась искать в других комнатах.

Между тем уже весь замок был охвачен тревогой. Закрывали двери; хозяин выбежал из дому с ружьем, крича, чтобы все созвали своих собак; привратник, также с заряженным ружьем, стоял наготове перед собачьими будками; управляющий отдавал приказания запереть все хлевы и конюшни и привязать собак; женщины попрятались, а те, которые были в это время на работе, кричали друг другу:

— Если увидите ее, обходите с правой стороны; все бешеные собаки на правый глаз слепы!

Мужчины, кто посмелее, бегали по саду с палками или ружьями — кому что попалось под руку.

Один вопил:

— Здесь она, в кустах!

Другой:

— Нет, во двор побежала!

Третий кричал, что бешеная собака уже под холмом. Но все топтались на одном месте, и только писарь направился от привратницкой прямым путем, мимо сада, к местечку.

— Жоли, Жоли, принесите мне Жоли! — воскликнула хозяйка сразу же, как только поднялся крик и она сообразила, что происходит.

Лакей, подававший Жоли завтрак, кинулся в спальню Сары, но там никого не было: Сару он нашел в соседней комнате — вся в волнении, она искала собаку.

— Это вы виноваты, вы оставили дверь открытой, и он убежал! — ломала она руки.

— Как же, как же, мамзель, ведь с тех пор, когда я приносил ему завтрак, прошло уже много времени, так что вы могли бы это заметить, да только вы смотрели на другого.

— Замолчите, это ваша вина: если бы вы закрыли дверь, он не мог бы убежать, только вы один виноваты!

Лакей хотел как следует обрезать камеристку, но тут, не дождавшись, пока ей принесут Жоли, в комнату вошла хозяйка с какой-то дамой.

— Где собака? — быстро спросила она у Сары.

— Простите, ваша милость, Жоли убежал из моей комнаты, но должен быть здесь где-то, в доме, я его ищу. Йозеф принес ему завтрак, а уходя, не закрыл дверь, я же этого не заметила. Когда Жоли поел, я вытерла ему мордочку, и он лег на свою подушку, а я занялась работой. Я была уверена, что он на подушке, и не оглядывалась, и вдруг этот крик! Ах, от испуга я даже не могу говорить... Ах, мой дорогой Жоли! Я вся дрожу. Если с ним что-нибудь случится, я не переживу! — Она закрыла глаза руками и зарыдала.

Пани стояла как громом пораженная, переводя гневный взгляд с лакея на камеристку.

— Ваша милость, — сказал решительно лакей, — мамзель лжет. Занималась она не работой, у нее сидел камердинер пана барона, Жак. Не глазей она на него, так собака не убежала бы, хотя я и оставил дверь открытой. Да, да, именно так дело и было; не смотрите на меня грозно, мамзель, я на себя вину брать не собираюсь. Жак только сейчас от вас выбежал, вы и стали искать собаку, — сказал Франц, ненавидевший мамзель и подозревавший о ее с Жаком кознях, так как она не раз уже настраивала против него хозяйку.

— Бессовестная! — воскликнула пани хриплым от гнева голосом и замахнулась на камеристку, но Сара многозначительно посмотрела на хозяйку и, позабыв сохранить на лице жалобное выражение, насмешливо и дерзко отрезала:

— Ах, бессовестная? Но почему же, ваша милость? Это нужно еще доказать!

У пани, пораженной дерзкой речью камеристки, под насмешливым взглядом Сары опустилась поднятая рука. Госпожа сумела только выдавить из себя, чтобы Сара шла искать собаку и что, если с Жоли что-нибудь случится, она в ту же минуту должна будет покинуть ее дом. Произнеся эти слова, пани фон Шпрингенфельд как бы в беспамятстве упала в кресло, а лакей побежал за водой. Но Сара уже металась по всему дому; она беспокоилась не о хозяйке и не о Жоли — ее весьма заботили пятьсот золотых пенсии за собаку и выгодная служба в этом доме. О песике, однако, во всем замке не было ни слуху ни духу. Эта весть разнеслась молнией, и все бросились искать любимца госпожи, позабыв уже о бешеной собаке. «Жоли! Жоли!» — слышалось отовсюду: песика искали в кустах и у пруда, на запертых чердаках, в печах и шкафах, ибо, как говорила старая ключница, если черт хочет человека подразнить, то что-нибудь нужное запрячет так, что и сам господь бог не отыщет.

Между тем как в замке переворачивали все вверх дном, писарь Калина бежал с ружьем вниз по мостовой мимо сада и слышал крик уже с лугов: «Бешеная собака! Убейте ее! К городу бежит!». Калина хотел погнаться за ней к городу, но тут его позвал стоявший возле своей будки Сикора. Он держал на руках своего шпица, а рядом с ним был Войтех и тоже что-то держал на руках.

— Подождите, Сикора, я сейчас только застрелю бешеную собаку, а то как бы не было несчастья.

— И полно, пан Калина, — только она добежит до города, Гавел ее тут и пристрелит, дюжина раков, — известное дело, пристрелит; а вы пойдите-ка сюда на два слова! — продолжал звать его Сикора. Тогда Калина свернул к будке, навстречу ему пошел Войтех, на ходу протягивая Жоли.

— Как он сюда попал? — с изумлением спросил Калина и, перекинув ружье через плечо, взял на руки дрожащего пса.

— Да я послал мальчонку к пану управляющему отдать заказ, а он по дороге и поймал ее, а теперь вот боится нести в замок, — сказал Сикора, кивая на Войтеха.

— Зачем же ты поймал ее, мальчик, и где?

— Да я бы, пан Калина, и не дотронулся до нее, но дело так было: когда я шел от пана управляющего, встретилась мне панна Кларинка и говорит: «Ты, верно, за обедом идешь, да? Но ведь нет еще двух часов». Я рассказал ей, где был. Она сказала: «Пойдем со мной, Войтех, у меня для тебя кое-что есть». Я и пошел с ней к пани ключнице, и она дала мне там красивую новую рубашку.

— Разве тебя Кларинка знает? И что это за обеды?— с любопытством спросил Калина.

Войтех замолчал, не зная, можно ли рассказывать, но Сикора заверил его, что бояться не надо, что пан Калина — хороший человек.

Тогда Войтех поведал, как он познакомился с Кларой и как с того времени она делится с ним своей едой. Лицо Калины покрылось румянцем волнения, и он растроганно прижал Жоли к сердцу.

— Ну, а что дальше? Как же ты поймал Жоли?

— Так вот, Кларинка мне сказала, чтобы я пошел по дороге, которая идет низом, потому что там никто в полдень не ходит, а то еще встречу кого-нибудь из господ или мамзель Сару и станут расспрашивать, что я делаю в замке. Она вывела меня около господской кухни и показала дорогу. Пошел я низом позади замка, там, где стоят вокруг эти красивые липы и скамейки, и присел на минуточку посмотреть рубашку. Я еще даже не сложил ее, как слышу лай; оглянулся, а неподалеку стоит эта собачка барынина, ворчит и лает на меня. Я так испугался, будто в меня из ружья выстрелили, — ну, думаю, наверно за ней идет уже тот злой лакей или сухопарая мамзель, которая выгнала однажды нас с матерью из сада, когда мы ожидали барыню. Я только собрался бежать, как собачонка схватила меня за штаны. Я к ней по-хорошему, глажу ее, а она все ворчит, и глаза у нее сверкают. Вижу — никто за собачкой не идет, и ошейника на ней нет — вот как сейчас ее видите. Я не знал, что и делать: бежать боялся, потому что она бы мне штаны разорвала, и оставаться было страшно — вдруг кто-нибудь придет. А тут и выбежала на дорогу, где мы стояли, бешеная собака. Я не знал, что она бешеная, и не уходил с дороги, но эта барынина собачка сразу перестала ворчать и стала жаться ко мне; тут я и догадался, что собака бешеная, потому что голова у нее к земле опущена, язык высунут, а хвост поджат. Тогда я схватил маленькую собачку и отскочил в сторону, а бешеная пробежала мимо. И опять я не знал, что делать: оставить собачку одну боялся, в замок с ней идти тоже не смел, а тут, слышу, кричат: «Бешеная собака! Бешеная собака!». Тогда я и убежал с песиком к пану Сикоре. Поверьте, пан Калина, если б я его не поймал и не унес, бешеная собака искусала бы его.

— Я тебе охотно верю, только удивляюсь, что он один бегал по саду.

Калине пришло в голову, что ему представился прекрасный случай завоевать расположение пани, сказав, что это он спас собачку, — ведь мальчик сам отдал ее ему, но то была лишь минутная мысль, и, тряхнув головой, он прогнал ее.

— Пойдем со мною, мальчик, отнесем собачку барыне — ее, очевидно, уже ищут. Не бойся, ты наверняка получишь награду. Я сам расскажу все, как было.

Сикора тоже подбодрил мальчика, и Войтех пошел с Калиной. Но тут со стороны местечка раздался выстрел.

— Что я говорил? Вот ей и конец. Это Гавел пальнул — дюжина раков, хороший стрелок! — сказал Сикора.

Итак, Калина с Войтехом направились в замок. Там царил настоящий переполох; господа бегали по саду в поисках любимца пани; хозяин не принимал участия в поисках — он сидел в комнате жены и успокаивал ее.

— Кто принесет мне Жоли, пусть требует что хочет, я все для него сделаю! — воскликнула она рыдая. В эту минуту лакей открыл дверь и объявил:

— Писарь Калина несет мосье Жоли! (Назвать собаку просто по имени он не решился, поэтому титуловал Жоли так, как слышал иногда от господ.)

Барин засмеялся и, обрадовавшись, что найденный Жоли не будет ему стоить по крайней мере всего состояния, сказал:

— Выполни теперь свое обещание писарю, пани!

Вошли Калина с Войтехом, а также некоторые из гостей, желавшие услышать, что произошло, — они изумлялись всей этой комедии.

— Жоли, мой Жоли! — закричала пани, раскрывая навстречу любимцу объятия. Услышав ее голос, песик стал рваться из рук писаря, но тот, памятуя, какие последствия имел для него подобный прыжок Жоли, не пустил его и сам осторожно положил собачку на колени барыни.

— Где вы нашли его, Калина? — спросил пан.

— Это не я его нашел: мне дал собачку вот этот мальчик — сам он стеснялся идти в замок, — ответил Калина и рассказал, как Войтех, проходя садом и присев отдохнуть под липами позади замка, встретил песика и как спас его от несчастья. При этом Калина ни словом не обмолвился о Кларинке.

— Чей это мальчик? — спросил пан.

— Он сирота; мать его первой умерла от холеры две недели назад, а его усыновил портной Сикора, бедный, но добрый человек, у которого пятеро своих детей.

— Безумие — будучи бедняком и имея пятерых детей, принять еще одного, — заметил один из гостей по-французски, но Калина понял его.

Пан Скочдополе подошел к мальчику, взял за подбородок и, с удовольствием глядя на его разрумянившееся лицо, сказал по-немецки:

— Красивый мальчик!

— Из него вышел бы прекрасный экземпляр грума. Если бы он ко мне пошел, я тотчас бы взял его. У меня есть один такой мальчишка, но ужасный озорник, — отозвался граф Росиньол.

Пани ухватилась за эту мысль. Сначала она хотела отделаться от мальчика какой-нибудь наградой, но теперь решила, что таким способом наиболее выигрышно проявила бы свою благодарность.

— Что ты делаешь у твоих приемных родителей? — спросила она.

— Отец посылает меня в школу, а после учения я помогаю караулить сад, собираю вишню и делаю все, что мне велят, — ответил мальчик, не зная, куда от смущения глаза спрятать.

— Я думаю, что твои приемные родители не станут сердиться и ты тоже не будешь против, если я возьму тебя в замок, — сказала пани.

— Я спрошусь у отца, — простодушно ответил мальчик.

— Хорошо, а завтра приходи сюда! Вас, пан Калина, пока благодарю, — сказала пани, давая этим понять, что отпускает их.

Калина поцеловал госпоже руку, поклонился обществу и вышел с Войтехом, не зная, считать ли приветливость пани добрым знаком.

Сразу же после их ухода пани приказала выкупать Жоли и дать ему порошок; сама она тоже приняла порошок, чтобы успокоиться после столь сильного потрясения.

Событие это имело большие последствия. На другой же день пан Скочдополе послал за управляющим. Прежде всего он передал ему пожелание госпожи — весь парк должен быть огорожен, чтобы в будущем у нее не было причины тревожиться за своего любимца.

— Распорядитесь поэтому привезти лесу и наймите работников, чтобы как можно скорее вокруг всего парка стоял забор из жердей. Обрубленные ветки пусть заберет себе бедный люд — понимаете меня? Кроме того, доктор сказал мне, что народ терпит большую нужду; запасы у нас достаточные, так что распорядитесь намолоть зерна — ржи и пшеницы — и раздайте по своему усмотрению тем, кому действительно нужно; можете прибавить и гороху. Я знаю, вы хороший человек и не допустите вокруг этого шума. Да не забудьте о портном Сикоре! А вот эту бумагу отдайте Калине.

Управляющий был изумлен и не понимал, что случилось с паном; правда, он знал, что у его господина доброе сердце и что он лучше своей супруги, но все же никогда раньше он не заботился о том, есть ли у бедных кусок хлеба, а тут вдруг такое великодушие! Управляющий и не подозревал, что пан в душе чувствовал себя посрамленным перед бедным портным и желал теперь хоть бы отчасти исполнить свой долг. Пани тоже вознамерилась было сделать нечто подобное, когда доктор поведал ей о нужде бедняков, но, поглощенная развлечениями, обо всем позабыла.

Бумага, которую хозяин дал управляющему, содержала назначение Калины на должность объездчика.

Калина, конечно, очень обрадовался этому, однако у него вырвалось, что горько получать место не столько за свои заслуги, сколько благодаря собачонке.

— Э, братец, кто бы ни привел коня — радуйтесь, что он у вас в конюшне: лучше синица в руках, чем журавль в небе, — сказал в ответ управляющий, и Калина должен был признать, что старик прав.

Облачившись в черный фрак, писарь пошел выразить свою благодарность его милости, а после, этого отправился прямо к ключнице удостовериться, что он может надеяться на полное счастье.

Когда примерно через час Калина возвращался домой, мир ему казался прекрасным, и он готов был расцеловать всех встречных. Клара тоже целый день носилась по замку, словно на крыльях, глаза ее сияли, а на губах играла счастливая улыбка; что же до старой ключницы, то она несколько раз в этот день принималась плакать без всякой причины.

Когда разнеслась весть о назначении Калины объездчиком, люди уже могли предположить, кто станет пани объездчицей, хотя те, кого это касалось, не обмолвились никому ни словом, сохраняя, по желанию Кларинки, тайну до поры до времени.

На другой день Сикора с Войтехом пришли в замок, и их провели прямо к пани. Та еще раз оглядела мальчика и, расспросив Сикору о всех подробностях его несчастья, осведомилась, здоров ли он.

— Оно, конечно, ваша милость, он худ, да и каким ему быть при такой пище! Но теперь он уже немного поправился, а там, бог даст, будет из него молодец, — ответил портной, с любовью оглядывая воспитанника и следя за своей речью, ибо дома жена предупредила его, чтобы перед барыней он придержал своих «раков».

Госпожа фон Шпрингенфельд осталась довольна и объявила портному, что берет Войтеха в замок. Она ожидала, что оба будут безмерно счастливы, но ни тот, ни другой радости не проявляли: Сикора сильно привязался к мальчику, да и Войтеху новая семья была дороже всего.

Однако портной полагал, что барыня отдаст мальчика учиться; поэтому, преодолев волнение, он поблагодарил пани за ее доброту, всей душой желая мальчику такого счастья. Войтех же не мог удержаться от слез и охотней всего возвратился бы с Сикорой домой. Но страдания и нужда сделали его не по годам разумным, и он понимал, что нехорошо было бы обременять бедного портного, раз о нем желают позаботиться богатые люди.

Пан Скочдополе не хотел, чтобы пани сделала из мальчика обезьяну, но та не могла дождаться, когда у нее появится маленький грум в ливрее, одобренной одним из ее знакомых. Сшить ливрею должен был Сикора, которому велено было поспешить. Когда мальчика нарядили в новое платье, он горько заплакал и никак не хотел никому показаться в белых чулочках, с голыми икрами, в коротких бархатных штанишках и во фраке, шитом тесьмой. Ему казалось, что он уже не Войтех Карасек; в этом костюме он не умел ни пройти, ни повернуться. Даже подстриженные волосы казались ему не теми, которые мать так любила гладить; в довершение же всего он получил имя Альберт.

Сикоре тоже это не нравилось; он думал, что мальчика ждет иная жизнь, но молчал: что можно сделать против господского желания? Он внушал Войтеху, чтобы тот был послушным, исполнительным и больше молчал — тогда не попадешь впросак.

— Ну, а если уж тебе когда-нибудь захочется учиться чему-нибудь еще и некому будет за тебя заступиться, тогда приходи ко мне, дюжина раков, — я останусь тебе отцом! — сказал он мальчику, и Войтех со слезами дал ему слово.

И доктор не был доволен тем, как распорядились мальчиком; он желал бы для него другого, однако до поры до времени молчал в ожидании удобного случая высказать свое мнение.

Войтеху были поручены заботы о Жоли; барыня сама поучала его, что и как нужно делать, а поскольку песик сразу к нему привязался, мальчику была выделена комнатка, чтобы они находились вместе и ночью. Кроме этого, Войтех должен был еще стоять в столовой за креслом госпожи; если она желала поработать в саду, он нес за нею шкатулку или корзиночку с рукоделием; если она собиралась идти в костел, он должен был нести за ней молитвенник; словом, в его обязанности входили все те мелкие услуги, которые такой маленький паж сумеет оказать гораздо более проворно и ловко, чем взрослые. Войтех оказался и послушным и живым мальчиком, но в обычной одежде и со своим родным именем он был бы еще более живым и ловким. Однако его несколько неуклюжие из-за непривычной одежды движения казались господам очень комичными, так что пани не бранила его и уже заранее предвкушала тот фурор, который она произведет, когда приедет со своим маленьким пажом в столицу.

А что же Сара, как она перенесла то, что у нее отобрали Жоли?

Камеристка никому не признавалась, как это ее удручает, и перед всеми, кроме своей хозяйки, делала вид, что с нее свалилось тяжкое бремя. Если бы это место не было для нее таким выгодным и многообещающим, она не покорилась бы; но местом она дорожила и поэтому снесла наказание. А госпожа, полагая, что имеет в ее лице сокровище, незаменимую, образцовую камеристку, превозмогла свой гнев и простила ей небрежность в отношении своего любимца. Отдав собачку на попечение мальчика, госпожа сказала Саре, что делает это для того, чтобы у Жоли было больше развлечений: мальчик может играть с ним целый день, у мамзель же для этого не хватает времени. Камеристка на это ответила, что она будет скучать по Жоли, но если это ей в наказание, то, значит, заслужила. А через несколько дней, причесывая пани и рассказывая ей, по обыкновению, все сплетни и новости, она призналась, что любит проводить время с камердинером Жаком, что он единственный мужчина, которого она могла бы полюбить, ибо он очень воспитанный и образованный человек, истинное украшение того дома, где служит. Она рассказала, что Жак служил и при императорском дворе, но что принц, его хозяин, умер, и тогда его взял к себе барон, который был близок с принцем. Здесь ему якобы также хорошо живется — он распоряжается всем домом, и барон не отпустил бы его ни за какие деньги.

— Желала бы я вашей милости, чтобы у наших Франца и Йозефа были такие же качества и такой же вкус во всем; да и что удивительного — ведь Жак служил при дворе.

— В самом деле, не захотел ли бы он уйти от барона? — спросила пани. (Сара хорошо знала, как надо вести разговор.)

— Я думаю, он смог бы сделать это, но только при одном условии. Он обладает и тем хорошим качеством, что очень предан своему господину, но, конечно, есть люди, к которым он чувствует еще большую склонность. Графиня тоже хотела взять Жака к себе, — еще там я слышала, как похвально о нем отзываются, хотя тогда ни я его не знала, ни он меня, — но Жак не пошел к графине. А теперь он сказал, что если бы в то время знал меня, то перешел бы к ней. Конечно, этим мужчинам нельзя во всем верить, но думаю, что ему-то я могу верить.

— Итак, ты полагаешь, что ради тебя он пошел бы в наш дом?

— Но ваша милость, конечно, не думает взять его; ведь Йозеф — хороший человек, а Франц — ах! — его от пана никто не оторвет; он не раз говорил, что его с паном никто не разлучит, хотя бы все из кожи вылезли. Однако я думаю, что если бы мне пришлось попросить о чем-нибудь Жака, он многое сделал бы ради меня, потому что он знает, как мне трудно расстаться с вашей милостью!

— Как я вижу, он хочет тебя похитить? — улыбнулась пани.

Сара опустила глаза, как бы в смущении и, немного поломавшись, прошептала: «Он хотел бы на мне жениться».

В тот же самый день Жак заметил, что при встрече пани фон Шпрингенфельд внимательно его разглядывает; ее лакей Йозеф несколько раз получил несправедливый выговор, а пан Скочдополе услышал от своей супруги неожиданное признание, что она чувствует к его камердинеру Францу «какую-то антипатию» и что «он совсем неотесанный мужлан».

— Но, милая Катерина!..

— Я удивляюсь, — перебила его супруга, — что ты не можешь отвыкнуть называть меня Катериной — это так грубо звучит!

— Ты ошибаешься, пани (именно так должен был пан Скочдополе именовать свою супругу перед людьми), — в высшем обществе принято обращение полным именем, красиво оно или некрасиво. Ведь разве императриц Альжбету и Катерину называет кто-нибудь Бетушка, Лизинка, Катинка, Катрин, Катон или Катот, как нравится тебе. Если бы я говорил попросту, то называл бы тебя Каченка, Качечка. Но в обществе я тебя так не называю, а с глазу на глаз люблю обращаться к тебе так, как обращался когда-то.

— Что было когда-то, того теперь нет: мы должны вести себя так, чтобы не быть посмешищем в обществе,

— Пани, ты знаешь наш уговор: каждый живет, как ему подсказывает совесть. Я предоставляю тебе полную свободу, а ты предоставь ее мне. Я занимаюсь, чем мне хочется, ты делаешь то же самое. Я ни в чем тебе не препятствую, исполняю все твои желания, чтобы ты не могла ни на что пожаловаться, — так не вмешивайся и в мои дела. Франц вполне меня устраивает, другого мне не надо. Это старый слуга, он служил у нас и прежде, как ты знаешь, и поскольку никогда раньше ты к нему антипатии не чувствовала, то я думаю, что и нынешняя как-нибудь пройдет. После обеда, надеюсь, ты снова будешь в хорошем расположении духа, — усмехнулся он.

Оскорбленная супруга повернулась и ушла, понимая, что дальнейший разговор будет только во вред ее замыслу. Однако это не заставило ее отступить от своего плана, хотя бы для того, чтобы глупый камердинер не вообразил, будто на него нет управы.

Войтех и Жоли быстро стали друзьями. В Войтехе еще было много ребяческого, он любил поиграть, песик тоже, поэтому они привязались друг к другу. Мальчик точно выполнял все указания пани, никогда ни в чем не обижал собачку, хотя, когда кормил ее, укладывал на постельку, то думал, сколько же расходов делалось ради нее: «Боже мой, если бы все это было у моей мамы, у Йозефека! Тогда бы они, может быть, и не умерли...».

В такие минуты он с трудом сдерживал слезы.

Самому Войтеху также жилось хорошо; к большой его радости, пани уважила его просьбу и разрешила отдавать детям Сикоры и другим беднякам то, что оставалось у него от обеда.

От пани он не слышал ничего, кроме приказаний; пан был к нему добр, но редко заговаривал с ним; другие же, и господа и слуги, либо посмеивались над мальчиком, либо вовсе его не замечали; мамзель Сара относилась к нему с фальшивым состраданием, но он боялся ее и избегал разговоров с нею. Только Клара и ее мать были для него ангелами в этом доме; они называли его привычным именем Войтех, и каждый раз, когда он встречал взгляд Кларинки, у мальчугана теплело на сердце: так смотрела мать... В гостях у ключницы он разговаривал и с Калиной, который только осенью должен был перейти на новое место. Но больше всего он радовался, когда ему разрешали забежать вечером на минутку к Сикоре, — там был его настоящий дом. Дети встречали его с радостью, заставляли рассказывать, как он живет; самая маленькая, Анинка, принималась разглядывать блестящие пуговицы на его фрачке; мать расспрашивала, как там, наверху, ведется хозяйство, а отец наставлял, как себя держать. Когда Войтеха встречали горожане, особенно те, что принадлежали к первому сословию, они говорили: «Посмотрите-ка на этого нищего, какое счастье ему привалило!».

Доктор также часто приходил в замок и при встрече с Войтехом всегда гладил его по голове и спрашивал, хорошо ли ему живется и здоров ли он.

С каждым днем Войтех выглядел лучше, у него прибывало здоровья и сил. Болезненный желтый оттенок совершенно исчез с его лица, но он оставался все таким же добрым и славным мальчиком, не прислушивался к чужим разговорам, не обращал внимания на то, что делается вокруг него и чего он не умел еще понять. Когда барыня отпускала его и песика, они вместе шли в свою комнатку, и Войтех разговаривал с Жоли, как когда-то с Йозефеком, повторяя: «Ничего-то ты не понимаешь. Живешь как барин, что ты можешь понять?». И песик, обратив к нему умный взгляд, слушал его, как когда-то маленький братец.

VII

Прошло уже около трех недель с тех пор, как Войтех поселился в замке.

Городские дамы все еще не ели овощей и фруктов и продолжали окуривать комнаты, но бедняки уже перестали умирать от холеры. Они варили теперь похлебку не из лебеды, а из муки и гороха и при этом хвалили барина (все же есть у него совесть!) и пана управляющего. Когда плотники начали обтесывать лес для ограды парка, управляющий дал знать батракам. Сразу же сбежалось много народу; пришли и богатые горожане, собираясь выгодно купить щепки: они старались опередить друг друга, пытались «подмазать» управляющего, но тот объявил, что продаваться ничего не будет, что щепки предназначены беднякам. Все разошлись, браня в душе пана за то, что «только портит этот сброд, потворствуя его лени и гордости, и неизвестно еще, как батрачье за это отплатит». Многие, даже из богатых горожан, послали за щепками своих служанок с корзинами, думая так обмануть управляющего. Но тот был стреляный воробей и не дал себя провести на мякине. И при раздаче муки он следил, чтобы не раздавали по знакомству тем, кого посылали бургомистр или чиновники магистрата; он или сам проверял, правильно ли делят муку, или посылал Калину. В этом отношении совесть у него была чиста, и помощь была оказана тем, кто в ней действительно больше всего нуждался. Если бы он захотел, он мог бы на этом неплохо нажиться, а к тому же снискать кое у кого расположение. Один господин — да, это был господин, и принадлежал он к первому сословию (служил кем-то в ратуше) — тот прямо назвал управляющего сумасшедшим и сосчитал до гроша, сколько он мог бы положить прибыли в свой карман. Господин этот знал по собственному опыту, как это делается: ему также были поручены благотворительные дела — под его наблюдением варили Румфордов суп для бедняков. Суп тоже делился на три разряда. В небольшом горшке суп варился густой, жирный, там было много мяса и риса; в другом горшке, побольше, суп был тоже неплохой; а в большом котле варились всякие отбросы, вроде шелухи от крупы, и когда господин приходил в полдень снять пробу из котла, он говорил своей жене: «Для этого сброда и так хорошо. На что им жирная похлебка? Еще испортят себе желудки». Женщин, приходивших за похлебкой с миской, вмещавшей больше, чем ковш, он бранил: «Что вы приходите с ведрами! Думаете, мы здесь варим ушатами? Такой суп — сплошной жир! Одной ложкой сыт будешь, а вы получаете по целому ковшу». Когда бедные женщины уносили свои порции, появлялись дети различного возраста, маленькие и большие девочки и мальчики с мисками; они называли этого господина и его жену «дядюшка» и «тетушка», и им выдавали суп из того горшка, что побольше. Наконец, после того как все было роздано, оставался еще горшок самого лучшего, жирного супа; его ставили на стол, за который усаживался сам господин со своей семьей — они-то и ели да похваливали свой суп. Кроме того, на столе каждый день появлялось и жаркое из мяса, которое тоже должно бы пойти на суп для бедных. Однако старая пословица говорит: «Не раздувай мехов, коль не можешь ковать», поэтому оставим тех, кто живет под холмом, и вернемся в замок.

Там ели, пили, спали, играли, зевали, и это называлось роскошной жизнью. Каждый вечер из парка слышалась музыка, в замке светились окна, — и тогда внизу, на валах, наивные люди говорили друг другу: «Боже, там, наверху, живут как в раю!». И что только не принимают люди за рай!

Был жаркий летний день. Господа развлекались в березовой роще, находившейся примерно в часе ходьбы от замка. В раскинутом шатре в четвертом часу должны были подать обед, а вечером все общество собиралось вернуться на лодках домой. Для дам были приготовлены две гондолы, но наготове стояли и кареты — на тот случай, если кому-нибудь не захочется возвращаться водою. Обслуживала гостей мужская прислуга из замка и кое-кто из лакеев приезжих господ. Жак, камердинер барона, остался в замке, так же как и лакей барыни Йозеф и все служанки. Мамзель Сара заранее радовалась, что останется в этот день дома. Чтобы никто не испортил ей вечера, она сослалась на нездоровье и после обеда, подававшегося около четырех часов, удалилась в свою комнату. Кларинка, закончив работу, ушла к матери, взяв с собой Войтеха с его питомцем, ибо пани, опасаясь за песика, оставила его дома. В замке стояла такая тишина, будто все вымерло.

Посмотрим, однако, что же делала в это время мамзель Сара. У нее была очень хорошая комната как раз над будуаром пани. В одном углу будуара на стене имелась желтая кнопка; когда ее нажимали, в стене открывалась дверца, через которую по винтовой лестнице можно было подняться в комнату Сары, где в стене была такая же одностворчатая дверь. Когда пани дергала в своей спальне за шелковый шнурок, наверху, в комнате Сары, как раз рядом с ее мягкой, задернутой белым пологом постелью, раздавался звон серебряного колокольчика, и камеристка в одно мгновение сбегала вниз. Комната мамзель Сары была гораздо красивее Клариной и лучше обставлена, но у Клары и ее простая мебель всегда блестела, чего не бывало у Сары.

Войдя к себе, мамзель заперла дверь и принялась приводить комнату в порядок, засовывая подальше от глаз все, что ей казалось некрасивым. Наконец она опустила с одной стороны над кроватью полог, откинув его на другой стороне так, чтобы виднелась постель. Когда все было готово, Сара накрыла стол перед диваном, вынула из одного ящика шкафа бутылку вина, закуску, разложенную на тарелочках, и печенье, а из другого — две чайные чашки и самоварчик и красиво расставила все это на столе, в середине которого поместила канделябр с двумя свечами. Окинув взглядом стол, она осталась довольна. Потом она спустила шторы, оставив окно открытым, зажгла на ночном столике лампу, накрыла ее розовым стеклянным абажуром, а у зеркала зажгла по одной свече с каждой стороны и принялась за свой туалет.

Мамзель Сара сбросила с себя коричневое шелковое платье, накинула на плечи белый пеньюар и, сев к туалетному столику, стала расчесывать свои черные волосы. Волосы только и были у нее действительно красивы; она заплела их в косы и закрепила на затылке серебряными шпильками â la grecque[4], зная, что такая простая, но красивая прическа лучше всего подчеркнет богатство ее волос. Причесавшись, Сара раскрыла несколько флаконов и баночек с краской и помадой. Обмакнув кисточку в тушь, она подвела брови; затем взяла на кусочек ваты дорогой розовой помады, натерла ею лицо; наконец провела пуховкой по лицу, шее и рукам, но, заметив, что белая пудра слишком выделяется на смуглой коже, смахнула ее чистой пуховкой. Потом из многочисленных флаконов выбрала один с надписью: «Eau de mille fleurs», надушилась и пошла вымыть руки самым ароматным миндальным мылом к круглому столику, в который был вделан фарфоровый умывальник. Затем Сара надела атласные туфельки, еще туже затянула корсет, так что казалось, она вот-вот переломится в талии, и надела легкое светлое шелковое платье. На шею она повесила черную бархотку с золотым медальоном, на грудь приколола золотую брошь, сбоку прицепила золотые часики, на руки надела золотые браслеты, а на пальцы нанизала кольца. Потом она надела передник из тяжелой шелковой материи, несколько раз повернулась перед зеркалом и, оставшись очень довольна собой, накрыла белой салфеткой флакончики, баночки и прочие принадлежности туалета, а затем с помощью липовой лучины зажгла свечи на столе, погасив те, что стояли перед зеркалом. Окинув взором комнату еще раз и не найдя никаких недостатков, она взяла в руки роман и, присев на диван, стала ждать. Скоро в дверь трижды тихонько постучали. Сара не встала, но радостно усмехнулась. Постучали еще три раза — тут уж она кинулась к двери, быстро отодвинула задвижку и впустила Жака, одетого в черный фрак, а затем снова закрыла дверь и повернула ключ.

— Ах! — воскликнул в изумлении Жак, посмотрев сначала на стол, потом на Сару. — Какая прелесть!

— Как же иначе, если я жду такого милого гостя? — улыбнулась она, влюбленно устремив на него свои черные острые глазки. Но он почти не заметил этого и уселся на диван. Сара же зажгла спиртовку под самоварчиком и пододвинула к себе шкатулку с чаем, разрисованную китайскими фигурками. Она пригласила пана Жака на чай, так как однажды он обмолвился ей, что любит хороший чай.

— Настоящий китайский караванный, — отметил Жак, разглядывая шкатулку. — Eh bien[5], ямайский ром, сардины, вестфальская ветчина, настоящее шампанское, bon[6], мамзель, все это я люблю; что же до сладостей — то это не для меня, предоставляю их вам. Но вы, как вижу, находитесь в хороших отношениях с поваром, раз имеете все это?

— Ах, что вы, с этим старым брюзгой невозможно разговаривать. Нет, тут приходится применять другой способ. Впрочем, ведь вы, пан Жак, знаете какой.

— Гм, как не знать. Кто же будет дожидаться, пока позвонят к столу, чтобы есть то, что повару заблагорассудится нам дать; такие вещи у меня всегда наготове в шкафу, чтобы в любое время можно было полакомиться чем-нибудь вкусным. Однако, мамзель, вы же объявили, что плохо себя чувствуете, даже не хотели есть за обедом, — а что, если сюда кто-нибудь войдет?

— Об этом не заботьтесь — у меня все предусмотрено; раз старухи нет дома, то никто уж не осмелится помешать нам. Я сказала, что мне нехорошо, и никому не открою дверь. Никто не видел, как вы шли ко мне?

— Нет; я сказал, что иду в местечко; а когда все разошлись, прошел сюда через главный вход.

— Вы не видели ни Клары, ни Йозефа, ни этого мальчишки? Чертенок так тихо ходит по комнатам, что оказывается всегда там, где его вовсе не ожидаешь встретить. Ну, да ничего, скоро мы постараемся от него избавиться. А у этой (она имела в виду Клару) и у ее старухи матери везде глаза есть; они утопили бы меня в ложке воды, если бы могли.

— Ничего; надо радоваться, что этому скоро придет конец. Жаль только, что она достанется этому грубияну писарю. Он такой мужик, даже не поздоровается с человеком, а Клара — красивая девушка.

— Гм, — проронила Сара, — красота ее недолго продержится, да и здоровьем слаба. Писарь — невежа, не умеет себя вести; но ничего, он поплатится за это, женившись на Кларе. Я им обоим желаю этого счастья! — засмеялась Сара, но смех этот был, как говорится, через силу, и Жак хорошо заметил ее затаенный гнев и зависть.

— Для вас это, конечно, не составило бы счастья, вы предназначены для чего-то более достойного, чем быть женой объездчика, — польстил он ей и, взяв с тарелки закуски, продолжал: — Клара, по-моему, тоже глупа, много о себе воображает. Она нравится моему барону, несколько раз он пытался с нею поговорить, но девчонка так гордо ему отказывает, как будто перед ней какой-нибудь батрак. Никакого такта нет. Я думаю, что у нее на уме кто-то другой, а не этот глупый писаришка. Уж не ваш ли старик?

— Кто знает? — ухватилась за эту мысль Сара. — Я не люблю сплетничать, но, кажется, не без того. Знаете, в тихом омуте черти водятся. Я уж тоже о том подумывала, а если это неправда, так все равно что-нибудь там кроется.

— Что же?

— Ну, с вами-то я могу поделиться. Я думаю, что Клара — дочь нашего старика. Старая ключница служила в доме, когда наши еще не были дворянами; старик, говорят, всегда хотел детей — знаете, как это водится у простонародья, — а у них все не было да не было, вот он, говорят, и утешался где-то на стороне, хотя с женой был всегда хорош. Ключница же в ту пору, вероятно, была вовсе недурна, ну и кто знает? Клару воспитывали все время в деревне, потом мать отдала ее в учение — где бы у ключницы нашлись на это средства! Правда, она всегда вспоминает покойного мужа, но бог ведает, кто он был. Да и то сказать — чего бы им так держаться за ключницу? А наша старуха хоть и не так любит Клару, как меня, все же ни разу ее по-настоящему не выбранила, а старик к ней даже благоволит, и если бы не он, Калина наверняка не стал бы объездчиком.

— Я не хочу отрицать, что все может быть так, как бы думаете, но, по-моему, прав я.

— А вы не заметили никакого сходства между ними?

— Нет, не заметил; однако знаю, что у того и у другой имеется нос между двух глаз.

— Ах вы шутник; впрочем, Клара, конечно, больше похожа на мать, — заметила Сара, и, так как самоварчик стал закипать, она взяла из шкатулки пригоршню чаю, высыпала в стакан, залила холодной водой и оставила так на некоторое время, а затем хорошенько прополоскала. Промытый чай она переложила в фарфоровый чайник.

— Зачем вы прежде промываете чай? — спросил Жак.

— Чтобы устранить горьковатый вкус, который он часто имеет. После этого чай становится нежней на вкус и светлее. Так меня научил один русский, бывавший у графини.

— Я его знал — такой усатый старик; ваша графиня, к нему благоволила, по крайней мере шли такие разговоры. Но одно верно, что тогда у вас целыми днями пили чай. Вообще, нечего сказать, хорошо велось хозяйство в доме — вот-вот все пойдет с молотка.

— Долгов было тьма, и неудивительно — ведь оба так сорили деньгами; но нам, прислуге, там была собачья жизнь. Я обрадовалась, когда получила место здесь; так хорошо мало кому живется и в княжеском доме. Мне уже удалось порядочно скопить, а бог даст — и еще накоплю.

Вода кипела, Сара залила кипятком чай и, присев на диван подле Жака, положила в чашку сахар и стала ждать, пока чай настоится.

— Удивляюсь, что случай с собакой не повлек за собой дурных последствий; я уже опасался за вас, — сказал Жак, намотав себе на ус слова камеристки насчет скопленных денег.

— Сначала и я испугалась — никому ведь не хочется расставаться с хорошим местом; но когда увидела, что дело плохо, решила удержаться любой ценой, готова была на все — на хорошее и на плохое. Меня не так-то легко вывести из равновесия.

— Говорили, что ваша старуха была страшно обозлена, — снова отозвался камердинер, накладывая себе закуски.

— Да, бесилась порядочно, набросилась на меня, как фурия; но потом, я думаю, опомнилась: ведь если бы я начала отвечать, ей бы тоже не поздоровилось. Она и замолчала, будто в рот воды набрала. На другой день я заговорила с ней по-хорошему, полагая, что так будет лучше, — ведь я ее знаю. Да и ради вас я должна была это сделать. Все и обошлось. Правда, к Жоли она приставила этого нищего мальчишку, который мне очень не нравится, но бояться не надо: если он будет мешать, мы живо его выставим; могу побиться об заклад, что в город он с нами не поедет, хотя старуха уже мечтает, как будет там им похваляться. Это пан Росиньол вбил ей дурь в голову.

— Да они уже тут рассуждали недавно с нашим бароном, какая дура ваша старуха.

— Но им нравится, что мы их кормим и даем взаймы денег: ведь пан Росиньол гол как сокол, а у вашего барона, по-моему, тоже кошелек тощий. Когда вы будете у нас, пан Жак, еще над ними всеми посмеетесь. В конце концов у таких, как наши, жить лучше: у них нашего брата больше ценят, чем у господ высшего круга; там-то мы должны держать язык за зубами, а о том, чтобы командовать хозяевами, и помышлять не приходится. С такими же, как наши — из бывших купцов, — совсем другое дело; эти рады-радешеньки завести знакомство с кем-нибудь из дворянского звания. Вот, пожалуйста, чай, налейте себе рому, а если хотите, положите сбитых сливок, — угощала Сара, подавая гостю чашку с золотистым напитком.

— Фи, сливки — это не для мужчины, я предпочитаю ром! Кажется, он хорош: густой, как масло, и ароматный. Это у вас не от Галанека ли из Праги?

— Ах, что вы — из Праги! Это редкий ром, дорогой, заграничный; в нашем доме ничего простого не держат. Видите, здесь французская этикетка.

— Pardon[7], мамзель, на этот раз вы ошиблись, ха-ха-ха! — засмеялся Жак, рассмотрев этикетку на бутылке. — Par honneur, madame[8], смотрите, пожалуйста: Галанек с Вифлеемской площади. Да ведь и мы берем у него ром: он хорош и не так бессовестно дорог, как у других.

— Гм, об этом нужно сказать пани, — покачала головой Сара, — она хочет иметь все заграничное, редкое и дорогое; а если бы ей предложили купить что-нибудь дешевое, она приняла бы это за оскорбление своего дворянского достоинства.

— Sacre Dieu[9], какая чепуха! Мой барон весьма заботится о своем престиже, но любит купить подешевле, не стыдится торговаться, не прочь и пообедать за чужой счет.

— А графиня, бывало, столько денег бросала на ветер, но когда повар или камеристка приносили длинный счет, дело принимало плохой оборот. Она не стыдилась послать проверить, правильно ли уплачено. У нас такого не бывает. Повар насчитывает, сколько хочет, и я тоже подаю солидные счета. Да и почему не насчитывать, раз она сама хочет, чтобы все у нее было дорогое. К счастью, я знаю, что повар не лучше меня: он всегда таится передо мной.

— У графини, мамзель, вы были только горничной, simple domestique?[10]

— Да, — ответила Сара, не понимая французских выражений Жака, который подцепил их у барона, — но наша старуха думает, что я была камеристкой; поэтому сразу приняла, хорошо платит и во всем полагается на мой вкус. Уж я сумела так дело повернуть. А что тут хитрого — кто неглуп и имеет быстрый глаз, сразу постигнет премудрости туалета. Ведь как я ее ни одень, все равно каждый хвалит ее в глаза и говорит, что она прекрасна; наряди я ее как клоуна — и тогда бы гости ее превозносили, раз их так хорошо принимают. Однако, я думаю, хозяйка может быть мною довольна: если бы не я, она выглядела бы на десять лет старше.

— Ваш вкус, мамзель, superbe[11] во всем; я вами восхищаюсь! — воскликнул Жак, попивая с большим аппетитом чай и закусывая то копченостями, то булочками с маслом и сардинами. При этом он время от времени бросал на Сару влюбленные взгляды, больше, однако, занимаясь едой. Когда Жак выпил три чашки и лицо его покраснело, он обнял Сару за талию, поцеловал ее, потом протянул руку за сигарой, приготовленной на тарелочке; когда Сара подтвердила, что сигара гаванская (иных он, по его словам, не курил), зажег ее и, затянувшись раз-другой, обратился к Саре:

— Avec permission![12]

— Курите, пожалуйста, запах этих сигар мне нравится.

— Ну, а ваша старуха не будет злиться, если услышит в вашей комнате запах табака?

— Ах, что она может сказать? Это моя комната; у нее ведь тоже курят господа, тот же граф Росиньол.

— A propos, ma chére[13], граф действительно chevalier servant[14] вашей мадам?

— Я не знаю, что вы под этим подразумеваете, но что он ее любовник, это я знаю лучше всех. В прошлом году, когда мы ездили в Италию, он был с нами и очень ловко ее провел. Мы наткнулись на него в Мерано; он пребывал тогда в отчаянии, потому что ночью его якобы обокрали на какой-то станции. И так он госпожу нашу одурачил, что она во всем ему поверила и дала денег, чтобы он мог продолжать путешествие вместе с нами. Да еще и рада была: воображала, будто граф ездит из любви к ней. А его Ян рассказывал мне, какие штучки Росиньол выкидывает, какой он мошенник и как о деньгах только и думает.

— Да ведь у него немало таких амурных дел.

— Граф и за мной начинал ухаживать, хоть я и не дама, — стыдливо опустив глаза, сказала, понизив голос, Сара, — но я избегаю кавалеров: только жизнь себе испортишь. Я вполне довольна своим положением.

— Par Dieu[15], мамзель, об этом вы мне не говорите, я сразу становлюсь jaloux[16], я был бы даже capable[17] убить моего соперника!

— Этого вы никогда не бойтесь, в своей верности я вам ручаюсь. Если бы я смела и на вашу так надеяться! — При этих словах Сара сделала страдальческое лицо и вздохнула так глубоко, как только ей позволил корсет.

В ответ пан Жак привлек мамзель к себе.

— Об этом ты не думай и поверь моему слову, что я фидельный[18] мужчина. Постарайся только, чтобы я попал к вам в качестве attaché de chambre[19], и все будет хорошо. Есть надежда, что это исполнится?

— Я уже говорила со старухой. Сказала ей, что ты находился при императорском дворе, что ты просто сокровище и что барон не отпустит тебя ни за какие деньги. Я знаю, она теперь лишится покоя и до тех пор будет настаивать, пока не добьется своего. Франца старик вряд ли прогонит, но скорее всего барыня возьмет тебя к себе, что мне будет гораздо приятней. Старик вечно на охоте и тебя таскал бы с собой, а мне пришлось бы скучать одной. Кроме того, он не позволит, как пани, верховодить над собой. Да притом это мужлан. Говорят, что дворянский титул и поместье он купил только ради жены. Так что служба у него была бы не так хороша, да и понравиться ему не так легко, как ей.

— Если у человека есть кое-какой esprit[20] и способности, то нетрудно понравиться, — осклабился Жак. — А как обстоит дело с пенсией для собаки?

— Моя выдумка. Я слышала как-то в доме графини об одной такой сумасшедшей даме и рассказала нашей, которая тут же все собезьянничала. Я от этого выиграю больше всех; умри барыня хоть сегодня — я и получу на попечение собачку вместе с пенсией, а потом уже мы позаботимся о том, чтобы эта тварь жила подольше.

— Но, ma chére[21], твоя пани выглядит как розочка, не так-то скоро она умрет. За это время собака может сто раз подохнуть, вот и рухнет твой план; да и ты можешь раньше умереть.

— Сдохнет этот пес — найдем другого такого же. Но не думай, что барыня здорова: она страдает сердечным недугом. В Праге, когда она болела, мне сказал доктор, что в один прекрасный день она может внезапно умереть, что ей нужно беречься, избегать всяких волнений.

— Чепуха, это он говорил несерьезно, желая вас только попугать.

— Но она часто болеет и совсем не так здорова, как кажется; я бы не хотела быть на ее месте.

— А что ты предполагаешь сделать с мальчишкой?

— Предоставь это мне, я обо всем позабочусь. А теперь нальем по бокалу шампанского. Право, мы его заслужили: оно осталось от того ужина, на котором были граф и барон. Мне посчастливилось спрятать одну бутылку. Ведь кто знает, когда мы снова будем вместе, раз барон скоро уедет, как он говорит. Сегодня нам повезло. Ах, когда мы разлучимся, я буду здесь так одинока! Мне останется только вздыхать по тебе. Но надеюсь, что и старуха здесь долго не задержится, а тем временем я устрою твой переход к нам. — Сара поставила на стол бокалы для шампанского и очень нежно обняла Жака за шею.

— Ты шармантна![22] — сказал ей Жак, также обняв ее. — Но который час, joli enfant?[23]

— Восьмой, — посмотрела Сара на часы.

— Ну, тогда нам уже нельзя долго конверсировать[24]. Выпью еще за твое здоровье, немного посидим, а потом скажу тебе bon soir[25], чтобы нас не застигли старики!

С этими словами Жак, нежно отстранив от себя Сару, взял бутылку, и в мгновение ока пробка выстрелила в потолок, и шампанское запенилось в бокалах. В туже минуту послышался легкий шорох за дверью, ведущей вниз, в будуар барыни, но собеседники, занятые друг другом, этого не заметили.

VIII

Сколько всего может произойти в течение немногих часов и чего стоят человеческие планы, которые строятся на далекое будущее, — это всего лишь мыльные пузыри!

Как все переменилось на следующее утро после того, как господа в замке так беззаботно развлекались! Слуги ходили на цыпочках, не слышалось обычного шума и говора. Никто не вспомнил и о Жоли. Гости раздумывали, в какую сторону, куда разбежаться из замка, где им стало неуютно.

Мамзель Сара, сильно взволнованная, ходила по комнате, укладывая свои чемоданы, а Йозеф еще рано утром ездил в местечко на почту заказать билет до Праги для одной особы. Что же случилось? Пани фон Шпрингенфельд тяжело заболела.

Когда вечером общество вернулось из рощи, хозяин спросил у лакея Йозефа, стоявшего у входа, не знает ли он, как чувствует себя пани. После обеда ей стало нехорошо, и, опасаясь, чтобы не было еще хуже, она собралась домой, не желая мешать обществу развлекаться. Пан Скочдополе, привыкший к недомоганиям и капризам супруги, не стал возражать, велел запрячь лошадей, и пани уехала.

— Ваша милость, нам пришлось послать за доктором, и он как раз явился, — ответил Йозеф.

— Что, разве ей так плохо?

— Не могу сказать, ваша милость; когда пани приехали, то сошли с коляски у привратницкой и пошли пешком через сад; я стоял здесь, пани спросили меня, дома ли мамзель Сара. Я сказал, что она, наверно, в своей комнате, что я видел, как туда прошел пан Жак. Пани ничего не сказали, прошли к себе, и долго было тихо, будто никого там и нет, как вдруг пани мне сильно позвонили. Когда я вошел, ее милость были как смерть бледные и приказали мне позвать Клару и послать за доктором, что я тотчас же и исполнил.

Пап Скочдополе поспешно прошел в комнаты. В библиотеке сидел доктор и писал рецепт.

— Что, доктор, пани в самом деле больна? Я вижу, вы пишете рецепт.

— Пока дела неважны, и боюсь, как бы не стало еще хуже. Госпожа, очевидно, простудилась и к тому же, что еще опасней, пережила, вероятно, сильное потрясение: до сих пор она как бы не в себе, и ее сильно лихорадит.

— Но, доктор, надеюсь, это не холера?

— Гм, почему вы боитесь именно этого? Разве нет других смертельных болезней? — ответил доктор, продолжая выписывать рецепт.

Когда он закончил, хозяин позвонил, и слуга тотчас помчался за лекарством. Доктор же вместе с паном Скочдополе возвратился в комнату барыни.

Она лежала в постели, а рядом сидела Клара, вся бледная от волнения.

— А где Сара? — спросил пан Скочдополе у девушки, так как госпожа лежала, отвернувшись к стене, и он подумал, что она спит.

— Это ты, Вацлав? — повернулась к нему пани.

— Я, — ответил пан Скочдополе, пораженный, что жена назвала его именем, которое ненавидела, как в высшей степени грубое и простонародное.

— Возьми эту бумагу, прочитай, заверь и проследи, чтобы моя воля уже утром была исполнена. Ты ведь сделаешь это для меня?

— Ты хорошо знаешь — я все для тебя сделаю. Но что с тобой вдруг приключилось, что тебя так сильно расстроило?

Однако жена не ответила, и доктор подал пану знак, чтобы тот оставил больную в покое.

— Ну, тогда я пойду и тотчас исполню твою волю, — сказал он и направился в соседнюю комнату.

Развернув большой лист толстой бумаги, он увидел, что это аттестат Сары, где подтверждалось, что она служила у пани Скочдополе, показала себя умелой камеристкой и пани может ее как таковую рекомендовать. Кроме того, там лежал чек на сто золотых — жалованье Сары за полгода вперед. Пан Скочдополе покачал в раздумье головой, но потом быстро прошел в кабинет, поставил на чеке и свою подпись, приписал еще что-то, все вложил в конверт, запечатал и поставил на конверте адрес своего стряпчего в Праге. Когда он откладывал перо, взгляд его упал на портрет пани фон Шпрингенфельд в роскошной рамке, стоявший на столе. Он долго смотрел на него, пока глаза его не подернулись слезами.

— Да, другие были времена, когда я заказывал твой портрет, Катерина! — прошептал он. — Мы еще верили друг другу. Мы могли бы быть счастливы, но оба наделали ошибок... Прости нас, боже! — И, вытерев влажные глаза, он быстро встал, позвонил и приказал вошедшему камердинеру Францу позвать Сару.

Сара явилась, но на ней уже не было ни светлого шелкового платья, ни золотой броши, ни браслетов, а на лице не осталось и следа румянца.

— Сара, — строго произнес пан, — до утра уложите свои вещи, а утром с почтой уедете в Прагу. Вы уволены. Вот вам адрес моего стряпчего и деньги на дорогу; одновременно будет послано распоряжение, чтобы вам выдали сумму, равную вашему полугодовому жалованью. Пока вы не найдете нового места, можете располагать комнаткой в нашем доме. Таково желание пани, и я приказываю вам это от ее имени.

В Саре кипели злость и бешенство, но она, силясь заплакать, принялась жаловаться на несправедливость госпожи и даже наговаривать на нее, однако пан указал ей на дверь, сурово воскликнув:

— Ни слова больше — идите и учитесь служить честно!

Взбешенная Сара выбежала, а Франц в передней сказал, как бы про себя:

— Так-то вот и бывает: повадился кувшин по воду ходить — тут ему и голову сломить! Теперь тебе, мегера, крышка!

Сара слышала это, но не сказала ни слова; как фурия, она влетела в свою комнату, в бешенстве стала кататься по полу, плакала, и если бы у нее хватило храбрости, то в эту ночь Сара все вокруг перебила бы и подожгла бы замок. Она-то хорошо знала, что случилось с барыней: приход барыни вырвал Сару из объятий Жака; она чуть не упала в обморок, заслышав резкий звонок пани, которая, по ее предположению, еще развлекалась в лесу. Жак тотчас же выскочил из комнаты, а мамзель все прибрала, переоделась в будничное платье и побежала вниз, к барыне, придумав на ходу оправдание, что ее не было дома. Но пани, белая как мел, с глазами, сверкавшими от гнева, проговорила: «Уходи и не показывайся мне на глаза: я знаю все!». Сара окончательно упала духом, и в голову ей пришла мысль: «Она слышала!». Йозеф, которого она спросила, когда приехала пани, подтвердил ее догадку и сказал с плохо скрытой насмешкой: «Когда ваш гость только что у вас расположился». Все бесило Сару, выводило из себя, а выхода не было. Единственное, что принесло ей злорадное утешение, — это поднявшаяся ночью беготня в доме и весть, что барыне плохо, у нее холера. Тут Сара от радости захлопала в ладоши и принялась укладываться, заодно прибирая к рукам и то, что ей отнюдь не принадлежало. Перед отъездом она зашла проститься с Жаком; тот также укладывал вещи и был весьма разочарован крушением планов, так много ему суливших. Он ясно дал это почувствовать Саре, что расстроило ее больше всего. Услышав, однако, какую сумму она получила перед уходом, Жак стал приветливее и обещал по возвращении в Прагу разыскать ее, лишь бы она оставалась ему верна.

Холодно распростилась Сара с домом, где всем она была чужда и где, кроме пани, которой она отплатила столь черной неблагодарностью, не было никого, кто бы питал приязнь к ней.

Гости, прослышав, что барыня заболела холерой, разлетелись кто куда, словно стая клевавших горох голубей, когда грянет выстрел. Остались только два приятеля пана Скочдополе: старый майор и лесничий, не захотевшие покинуть друга в беде. Остальные один за другим уехали, ссылаясь на различные причины; впрочем, пан Скочдополе никого не удерживал.

С барыней было плохо, у нее и в самом деле оказалась холера, после которой наступила горячка. Клара с матерью сменяли друг друга у постели больной, не соглашаясь, чтобы за ней ухаживали посторонние.

Калина видел теперь свою невесту лишь изредка и недолго; часто навещал его в полях только Войтех с Жоли: никто мальчику этого не возбранял, а Жоли любил бегать на свободе, был весел, и ни разу ничего с ним не приключилось, потому что Войтех берег его как зеницу ока. Мальчику было жаль песика, который вдруг как бы осиротел, поэтому они много играли, и песик не желал с ним расстаться ни на минуту. Войтех брал Жоли к Сикоре, и тогда сбегались люди со всего вала посмотреть на драгоценную собачку; однако общее мнение сошлось на том, что все же это только собака. Дети Сикоры сравнивали Жоли со своим шпицем, и Анинка говорила:

— Уйди, шпйц, уйди, ты не такой красивый, как Жоли, у тебя не такие хорошенькие ушки и не такая красивая шерстка!

— Скажи ей, шпиц, что зато Жоли не умеет так хорошо сторожить, как ты, — возражал Войтех, любивший и шпица — ведь не раз они ночевали вместе в будке у Сикоры.

Доктор приходил в замок по нескольку раз на день и прилагал все свои знания и умение, чтобы облегчить страдания пани; но на вопрос хозяина, есть ли надежда, он всякий раз только пожимал плечами. Пан Скочдополе хоть и ходил со своими приятелями на прогулки, выезжал иногда, играл в шахматы и кости, принимал участие в беседах, но все же был очень рассеян. Много раз на дню Клара, сидевшая у пани, заслышав его шаги в соседней комнате, выходила рассказать ему, как чувствует себя пани. Длительное время состояние госпожи не изменялось — не улучшалось, но и не ухудшалось заметно; она лежала без сознания, пока однажды словно бы пробудилась от тяжкого сна. Веки ее были так тяжелы, что она не могла поднять их, не могла пошевельнуть ни одним членом; все тело словно налилось свинцом, но сознание постепенно возвращалось к ней. Она узнавала голоса, понимала, что говорят, и чем дольше прислушивалась, тем отчетливей прояснялся для нее смысл происходящего. Это были голоса Клары и ее матери.

— Иди погуляй немного, девочка, я посижу. Ты такая бледная стала, как бы не расхворалась! И Калина за тебя беспокоится!

— Не бойтесь, матушка, ведь я же сплю, сколько мне нужно, ем охотно и чувствую себя хорошо, а эта бледность ничего не значит. Вы вот старенькая, а бодрствуете больше, чем я.

— Я привычная, дочка, мне это не в тягость. Только бы господь бог смилостивился и нашей пани стало полегче. Эту черную (она имела в виду Сару) сам антихрист в наш дом послал. Должно, много чего меж ними приключилось, коли пани так взволновалась; ведь даже когда Сара собачку упустила, она так не гневалась. Ну, если рассудить, то кое-чего и не надобно было делать, да бог каждому судья! Я, можно сказать, вырастила нашу пани и люблю ее, потому и молюсь, чтобы господь помог ей подняться на ноги.

— Я тоже, матушка. И пана мне так жаль — ведь он ходит сам не свой; да и мальчик сколько раз в день придет с собачкой, и такие они оба бесприютные, вроде и не знают, чьи они. Войтех хороший и за Жоли ходит, как за ребенком.

— Ох, уж эта собачка — не надо было б с ней столько возиться. Такая чрезмерная любовь неугодна господу, и я всегда боялась, что он за это разгневается. Ну, дал бы только бог нашей пани здоровья, а когда-нибудь она и сама поймет, что не всякий друг истинный. Видишь, как все разбежались, только она захворала, — и этот барон и граф Рассол.

— Не Рассол, матушка, а Росиньол, — поправила Клара.

— Да все равно. Они самые первые убежали, а уж их ли не носили тут на руках! Только два этих старых пана остались верны нашему барину. Ах, люди, люди! Но когда же доктор придет?

— Сейчас, матушка, ты ведь знаешь, что он в эту пору приходит. Хороший он человек; очень о госпоже заботится, да и вовсе не такой странный, как люди о нем говорят, и не грубиян.

— Людской молве не верь, дочка, она добру не научит.

— Пан управляющий однажды сказал, что люди часто осуждают в человеке как раз то, что в нем самое хорошее.

— Так оно и есть: пан управляющий — честный и умный человек.

Тут послышался третий голос, который пани не могла сразу узнать. Это был голос Войтеха.

— Барин послали меня узнать, как чувствует себя их милость, — проговорил он шепотом.

— Скажи, что пани спокойно спит, и дыхание с ночи стало лучше, — ответила ключница.

— Вот уж я рад! Послушай, Жоли, нашей госпоже лучше, видишь, я же сказал тебе, когда ты плакал!

— Что это ты говоришь, сынок, разве собаки плачут?

— Конечно, тетушка, плачут! И отец Сикора говорил, что плачут. Он рассказывал, что когда однажды захворал, то их шпиц перестал есть, лег возле его постели и все время плакал. А Жоли, когда я говорю ему о пани или когда из соседней комнаты он услышит, как их милость во сне что-нибудь скажут, начинает проситься к ней, а потом ложится ко мне на колени и плачет — слезы у него текут, как у человека! И пан Калина говорил, что собаки умные и что они вернее некоторых людей.

— Это правда. Ну, а теперь ступай и передай барину, что нужно, а я пойду к пани. — С этими словами ключница раздвинула тяжелую портьеру, служившую вместо двери, и вошла в комнату. Войтех собрался было идти, но не успел еще переступить порог, как портьера снова раздвинулась и ключница позвала:

— Поди-ка сюда с собачкой!

Мальчик покраснел, удивился, прошел с собачкой на руках в комнату, однако остановился у входа. Он привык, что госпожа всегда в богатом туалете и драгоценностях, и опешил, увидя ее лежащей на постели всю в белом и бледную, как его мать когда-то. Песик переводил взгляд с Войтеха на постель, но не двигался, пока пани не позвала чуть погромче: «Жоли!». Тут он выпрыгнул из рук мальчика, подбежал к постели, вскочил на нее и начал лизать руки хозяйке; но необычайная радость собачки сменилась неуверенностью, ибо пани снова замолчала. Когда же она слабой рукой стала гладить его, Жоли завилял хвостом и снова принялся ласкаться к хозяйке.

— Как тебя зовут? — спросила пани мальчика и добавила: — Я не могу вспомнить его имени.

— Я... не знаю, — испуганно прошептал мальчик, и действительно, он оказался в большом затруднении. Он помнил, что пани не желает, чтобы его называли Войтехом, но за время ее болезни никто не называл его Альбертом, и в эту минуту бедняга никак не мог вспомнить это новое свое имя.

— Не будь глупым, Войтех, — вмешалась ключница. — Разве ты не знаешь, как тебя зовут?

— Войтех, — сказал он тихо, так что пани едва его расслышала.

— Подойди сюда ближе, Войтех, — приказала пани, а когда мальчик подошел, спросила: — Хорошо ты ухаживал за Жоли?

— Ваша милость, я берег его как зеницу ока, все делал, как вы приказали, ничего с ним не случилось; мы с ним всегда вместе.

— Тогда продолжай за ним ухаживать, Войтех; когда я выздоровлю, я тебе кое-что скажу. — И, погладив песика за ушками, она сделала знак, чтобы мальчик с ним ушел.

— Панна Кларинка, барыня назвала меня Войтех, а не Альберт! Вот хорошо, что меня не будут больше называть Альбертом, — радостно сообщил он Кларинке, приготавливавшей в соседней комнате какое-то снадобье.

— Иди, иди, расскажи скорее барину, — сказала шепотом Клара, и Войтех с собачкой исчезли в дверях.

— Долго я уже болею, Марьяна? — спросила больная у старой ключницы.

— Да уж долгонько, милостивая пани, третью неделю. Ну теперь, бог даст, дело быстро пойдет на поправку, — ответила старушка.

— Я постараюсь отплатить вам с Кларой за верную службу!

— Да что об этом говорить, ваша милость! Ведь это наш долг, мы всегда рады вам служить.

— Где же Клара?

— Она готовит вам питье; пан доктор приказал самим его готовить, в кухню не давать, а то могут сделать не так, как надобно. Позвать ее?

— Позови!

Клара тотчас вошла.

— Клара, благодарю тебя, ты добрая девушка. Ты ведь невеста, да?

Обе изумились, как пани стало об этом известно — ведь они ничего ей не говорили. Заметив их удивление, госпожа сказала:

— Я не всегда спала и слышала, что вы говорите между собой, но не могла открыть глаз. Ты выходишь за Калину, не правда ли?

— Правда, — ответили мать и дочь в один голос.

— Ну, тогда послужи еще у меня, а я позабочусь потом о твоем приданом.

В передней послышались шаги, и Клара объявила:

— Это барин.

— Скажи ему, пусть войдет, — кивнула пани Кларе, и та выбежала из комнаты.

Вошел пан, и обе женщины удалились.

Долго был он у жены, а когда вышел, то смотрел веселее.

С того дня госпожа стала понемногу поправляться, но доктор предостерегал: «Радоваться еще рано!» и советовал ей, как только она немного окрепнет, поехать в теплые края. Но силы возвращались медленно. Долго она не могла встать с постели; когда же встала, в сад выносили ее в кресле и даже по комнатам она не могла передвигаться без помощи Марьяны. Однако она была тиха и терпелива, как никогда прежде, довольна всем, что делала для нее Клара, и даже, как это ни удивительно, останавливала ее, когда та, одевая госпожу, хотела прибегнуть к каким-нибудь приемам, заимствованным от Сары. «Оставь это», — говорила пани и довольствовалась своим природным цветом лица; платья же она носила теперь только темные.

Когда случайно ей попадался Войтех с собачкой, пани играла с Жоли, но прежнего нежничанья уже не было. К мужу она стала относиться сердечнее, не возражала, когда он называл ее Катериной, и казалось даже — такое обращение было ей приятнее, чем «пани». Она полюбила разговоры с доктором, расспрашивала его о больных, и когда тот живыми красками рисовал обывателей местечка, а от них переходил к светскому обществу, когда острой сатирой разил суетность и предрассудки света, нападал на тщеславие и горячо вставал на защиту попранной добродетели, когда говорил, как все должно быть на самом деле — нередко слова его кололи госпожу, словно острые шипы, но, несмотря на это, она сама вызывала доктора на подобные разговоры, а после его ухода долго сидела в задумчивости.

Однажды пани велела позвать к себе мужа, и между ними состоялась долгая беседа; уходя от жены, он был очень взволнован, сразу пошел к лесничему и майору, и лесничий тут же куда-то уехал.

В этот день в замок позвали и Сикору, который принес с собой охапку одежды; госпожа велела показать ее и, немного поговорив с портным, послала его к Войтеху. Уходя из замка, Сикора уносил в узелке ливрею мальчика, а на Войтехе было простое удобное платье. Жена портного нашла почти всем частям его прежнего костюма какое-то применение, только фрачки долго лежали в сундуке у Сикоры, пока однажды их не купили проходившие через местечко комедианты.

Новому платью Войтех несказанно обрадовался, но, так же как и в тот день, когда на него надевали ливрею, подумал, оглядывая себя: «Вот если бы меня увидела матушка!». И сейчас это было первой его мыслью, с той только разницей, что ливреи он стыдился, а серой курточке радовался. Жоли прыгал вокруг Войтеха, а мальчик поворачивался перед ним, показываясь со всех сторон. В это время вошел Йозеф и позвал его к барыне. Там была только Марьяна. Жоли тотчас же прыгнул к пани. Госпожа сидела, облокотившись на ручку кресла, в лице ни кровинки, но она была приветлива и показалась Войтеху гораздо привлекательнее, чем раньше, когда ее украшали яркие наряды и драгоценности.

— Как тебе, Войтех, понравилось твое новое платье? — спросила она его прежде всего.

Мальчик ответил, что очень понравилось, и, подойдя к ней, поцеловал ей руку с благодарностью. Раньше никто из простолюдинов не смел целовать руку пани.

— Не надоело тебе служить у меня и ухаживать за Жоли?

— О нет, ваша милость, мы друг друга любим.

— А если бы меня здесь не было, ты хорошо следил бы за ним и без приказания?

— Его грех обижать, он такой хороший. Раньше он ворчал на каждого нищего, но я всегда бранил его за это; теперь он каждый раз на меня смотрит, когда мы кого-нибудь встретим, и если я скажу ему: «Не тронь!» — он слушается. Теперь он стал добрый, цыпленка не обидит. Но если бы на меня кто-нибудь напал, он стал бы меня защищать. Да и я с ним последним куском поделюсь. Ведь он теперь уже и картошку ест, пьет из глиняной плошки, и скатерти не надо!

— Кто же это его научил?

— А это, ваша милость, так само собой вышло. Когда на прогулке он очень устанет, мы заходим к Сикоре, и тут хозяйка или Анинка дают ему в плошке молока или картошки немножко. Когда хочется есть, то все сойдет, правда, Жоли?

Песик, услышав свое имя, подбежал к мальчику и, повертевшись вокруг него, снова помчался к пани.

— А желал бы ты учиться, ходить в школу?

— Очень, — живо отозвался мальчик.

— А задумывался ты когда-нибудь, кем ты хочешь стать, когда вырастешь?

— Об этом я уже сколько раз думал, — ответил мальчик и, опустив глаза, стал в смущении теребить отворот у курточки.

— Кем же ты хотел бы стать, скажи мне? — спросила пани приветливо. Но мальчик молчал, переступая с ноги на ногу. Марьяна, не теряя даром времени, ходила по комнате с метелкой из перьев и обметала невидимую пыль с расставленных всюду безделушек и статуэток. Заметив смущение мальчика, она усмехнулась:

— Что, у тебя язык отнялся, Войтех? Говори же, кем ты хочешь стать — портным, каменщиком, как отец, сапожником или, может быть, трубочистом?

Мальчик покраснел, еще ниже опустил голову, засунул руку в карман и с усилием произнес:

— Я бы хотел стать доктором! — Но тут из глаз его полились слезы и заблестели на цветном узоре ковра.

— Ну что же, тогда старайся, учись — и станешь доктором. Смотри только, будь таким же добрым, как наш пан доктор, — сказала пани.

Как раз в эту минуту вошел сам доктор. Услышав, о чем идет речь, и увидев озаренное радостью лицо мальчика, он обратил растроганный взгляд на бледное лицо пани Скочдополе.

Войтеху разрешили уйти, и он побежал к Кларинке рассказать ей, что будет паном доктором, а от нее полетел прямо к Сикоре и, едва вбежав в двери, крикнул с порога:

— Отец, матушка, Анинка, Йоганка, Доротка, Вавржинек!

— Что с тобой? Вавржинек в саду, дюжина раков! — воскликнул Сикора.

— Нет, вы послушайте: ее милость сказали, что я буду учиться и стану паном доктором. Теперь не бойтесь — если заболеете, я вас всех вылечу! — кричал Войтех.

— Видишь, мальчик, видишь, как тебя любит господь, эго твоя мать молится за тебя! — воскликнула Сикорова, и слезы радости навернулись ей на глаза. При виде этих слез мальчик тоже расплакался.

— Так ты будешь паном, дюжина раков!

— Тогда ты с нами и разговаривать не захочешь, — рассуждала Йоганка.

— А вот и нет! Наш доктор — тоже пан, а ведь он со всеми разговаривает. Я буду таким же, как наш доктор: стану помогать бедным, а плату брать только с богатых и все буду делать как он; мне и барыня так наказывала.

Навестив Сикору, Войтех не сразу вернулся в замок; душа его была переполнена радостью, ему хотелось горячо обнять кого-нибудь, но сердце, которое поняло бы его чувства, и руки, которые с любовью обняли бы его, укрыла земля, и никто, никто на свете не мог заменить их...

«Если бы хоть одно словечко мог я сказать вам, матушка, если бы хоть раз вы могли на меня взглянуть... ведь у меня нет никого на свете, кроме вас!» — плакал Войтех, обнимая могилу матери, и слезы катились градом на зеленую траву и цветы, выросшие на могиле. Один цветок смотрел на него милым голубым глазком, и мальчику показалось, что это глаза его матери... Когда же он наконец поднял голову, над ним уже сняла красная одинокая звезда, с колокольни послышался вечерний звон, и мальчик, сомкнув руки и обратив взор к звезде, стал читать молитву:«Ангел господень, хранитель мой!». Ему показалось, что мать, как когда-то, стоит рядом, он повторяет за нею слова молитвы, а она благословляет его и говорит: «А теперь иди спать!». Войтех перекрестился и пошел домой. Перед тем как лечь, он пододвинул постельку Жоли к своей и обрадовался, когда песик прыгнул к нему. Устроившись рядом с ним, Войтех шепотом стал поверять ему свою печаль и надежды: «Подожди, вот я буду паном доктором; и, если ты заболеешь, я тебя вылечу, раз ты такой добрый песик». И, наплакавшись, сирота уснул. Жоли, осторожно свернувшись клубочком рядом с ним, уснул тоже.

IX

На другой день в замок явились гости. Вернулся лесничий, а с ним приехали пожилая пани и мальчик, еще младше Войтеха. Пан Скочдополе принял их очень сердечно, а мальчика в большом волнении прижал к сердцу. Малыш, который называл пана дядюшкой, также радостно обнимал его. Пан Скочдополе сам отвел приезжих в отведенные для них комнаты, чтобы потом представить их пани, которая во время болезни принимала гостей в более поздний час. Когда наконец пани велела передать, что ожидает гостей, приезжая сказала мальчику:

— Теперь пойдем к новой тетушке, Эмилек; относись к ней так же, как и ко мне, чтобы и она тебя полюбила. Она ласковая и добрая, тебе здесь будет хорошо.

Мальчик не сказал на это ничего, но потом взял старую женщину за руку и спросил:

— А вдруг мне эта тетушка не понравится — что тогда? Как же я полюблю ее?

— Ну, увидишь, — усмехнулась женщина, и они пошли в сопровождении лесничего к новой тетушке.

Пани Скочдополе ожидала их; в простенке у окна стоял доктор, а пан Скочдополе, когда Йозеф открывал двери, обратил к пани умоляющий взгляд; та хотела подняться, но не смогла: слабость и волнение помешали ей. Обе женщины дружески поздоровались, как старые знакомые, встретившиеся после долгой разлуки; когда же гостья, взяв мальчика за руку, представила его хозяйке со словами: «Это Эмиль!», а мальчик обратил к ней глаза, подобные тем, которые минуту назад бросили на нее умоляющий взгляд; когда она увидела родные черты, то успокоенно улыбнулась и, привлекая к себе мальчика, тихо промолвила: «С сегодняшнего дня это наш сын!». У пана Скочдополе вырвался глубокий вздох облегчения, и, взяв мальчика за руку, он сказал:

— А ты тоже должен очень любить матушку!

— Но ведь это моя новая тетушка? — отозвался он.

— Я хочу, чтобы ты называл меня матушкой, а дядю — отцом, раз ты теперь наш сынок.

— Ладно, я так и буду вас называть, но вы меня тоже должны любить — тетушка так сказала, — заявил мальчик и сразу же обратился к отцу: — Дай мне, пожалуйста, отец, этого коня, я на него посмотрю, можно?

— Это матушкин,— ответил пан.

— Можно, матушка?

— Да, и можешь взять его в свою комнату, только смотри, чтобы он всегда оставался таким же красивым, — ласково сказала пани Скочдополе.

— А можно покрасить его в черный цвет? — спросил мальчик.

— Для чего же? — возразили тетка и пан лесничий.

— Да ведь зеленых коней не бывает, а он зеленый.

Лесничий и пожилая пани хотели его побранить за то, что он сразу же стал нарушать заведенный порядок, но пани Скочдополе улыбалась, а у ее мужа засияли глаза.

Тут вниманием мальчика завладел доктор, отговоривший его красить коня и рассказавший ему о Войтехе и Жоли. Эмиль тотчас же к ним попросился, и доктор сам отвел его.

Остальные еще долго не расходились, углубясь в серьезную беседу. Когда же гости ушли, пан Скочдополе склонился к руке жены, сказав взволнованно:

— Я никогда не забуду этого, Катерина. Приказывай, что хочешь, я твой слуга!

— Не слуга, Вацлав, а самый искренний друг! — ответила пани, сжимая ему руку.

Так закончилась эта первая встреча, которой пан Скочдополе ждал столько лет и на которую пани никогда раньше не хотела дать согласия, хотя он жертвовал для своей жены всем.

Эмиль и Войтех, а также и Жоли, быстро подружились, хотя песик любил Войтеха больше, чем Эмиля. Войтех же держался по отношению к Эмилю только очень вежливо, потому что по замку сразу же разнеслась весть, что Эмиль — родственник пана и когда-нибудь будет его наследником. Эмиль наполнил собой весь дом, все его полюбили и говорили меж собой: «Ну, глядя на него, сразу скажешь, из чьего он рода: это же вылитый пан Скочдополе!». Одна старая ключница хорошо знала, в каком мальчик родстве с паном, но выдавать этого не хотела. Только когда Войтех спросил ее однажды, есть ли у Эмиля мать, она сказала:

— Она умерла сразу, как он родился.

— А отец?

— Тогда же, — коротко ответила ключница.

«Все же ему легче: наверное, он не скучает по маме, раз он ее не знал», — подумал Войтех.

Пани Скочдополе хоть и медленно, но набиралась сил, и был уже назначен срок ее отъезда в Италию. Пан Скочдополе и Эмиль должны были ехать с нею, а в горничные госпожа хотела взять Марьяну, к которой очень привыкла. Та с радостью согласилась, видя, что действительно нужна госпоже. Но, прежде чем господа уехали, случилось еще кое-что.

Пани письменно назначила порядочную сумму, из которой следовало ежегодно оплачивать воспитание и дальнейшее учение Войтеха. В случае ее смерти расходы перелагались на наследников. Этот документ пани передала в руки доктора. Ту же сумму, которую она когда-то по легкомыслию определила на содержание собаки — тысячу золотых, — она пожертвовала на обучение одного неимущего студента.

Затем вместе с паном они составили документ об основании на их средства приюта для малолетних детей и больницы на шесть коек, постройка и оборудование которых были поручены доктору, а пан управляющий обязан был выполнять все его распоряжения.

Так как старую ключницу увозила с собой пани, вместо нее поставили жену портного Сикоры. Марьяна добросовестно посвятила ее во все таинства службы и считала, что та легко их освоит. Добрая и трудолюбивая женщина не жалела о своей хате, она отдала ее за дешевую плату внаем, а сама переселилась в замок, чему больше всех обрадовался Войтех, который боялся, что останется совсем один. Сикорова же, считая причиной таких удач не доброту свою, а вмешательство мальчика, ухаживала за ним и берегла его как зеницу ока. И песику, который остался с Войтехом, она всегда потом подсовывала лакомые кусочки, а когда сам Войтех упрекал ее, говоря, что пани не приказывала этого, она отвечала:

— Оставь, мой мальчик, мы должны отучать его от лишнего постепенно — он ведь не понимает, почему вчера кормили сладко, а сегодня иначе, успеет еще привыкнуть.

Так оно впоследствии и случилось.

Пани Скочдополе сама захотела, чтобы у Войтеха остался «этот невольный виновник стольких бед».

— Но и стольких хороших дел, — возразил на это доктор.

А что Кларинка? Она наряжала госпожу и прислуживала ей верно до тех пор, пока однажды ее самое не принялись наряжать и причесывать. В волосы девушке вплели зеленый венок, и так она предстала перед матерью и женихом. Невеста плакала, а мать и госпожа благословили ее. Все желали ей счастья, и не было никого прекраснее Кларинки в тот день. Когда приехали из костела, накрыли стол, за который сели самые близкие друзья, а дворовые веселились под открытым небом и пили за здоровье пана объездчика и его супруги. Все были веселы, даже госпожа казалась веселой, а пан управляющий в новом, с иголочки, сюртуке, сшитом Сикорой (ибо он зарекся заказывать платье в Праге), идя из замка, не мог сразу попасть домой, что с ним редко случалось.

Только жениху и невесте было ни до еды, ни до питья.

Ну, а что же городские дамы? В этот день все мужья жаловались друг другу вечером в корчме на подгоревшие обеды, а их супруги желали бы иметь по десять пар глаз и по дюжине языков, чтобы не пропустить ни одной новости. Свадьба была самой главной новостью, и сколько ямок было вытоптано у костела, сколько визитов было нанесено друг другу, прежде чем они успокоились! А что же говорить о других новостях, лежавших перед дамами подобно пряже, которую нужно было сучить и перематывать, — например, болезнь пани, история с Войтехом, отъезд пани и постройка ограды вокруг парка. Им не давали уснуть те узлы, которых они не могли распутать, не находя правильной нити. И таких узлов оказалось немало! Главной загадкой был Эмиль — чей он? А почему ушла Сара? Почему не вернулись гости, почему вдруг господа полюбили этого чудака доктора, почему, зачем и для чего доктор получил от них какие-то бумаги? Наконец, дамам во что бы то ни стало потребовалось разузнать, много ли сорочек, панталон, корсажей и подобных вещей получила Клара в приданое от госпожи, даны ли ей были также серебро и фарфор, были ли сорочки предварительно вышиты, какие у нее будут занавески на окнах, какой столяр сделает им мебель, умеет ли Клара готовить, кто ей будет прислуживать и не поссорится ли она через неделю с мужем. Эти вопросы стояли у всех на очереди дня, но, увы, они оставались без ответа. Конечно, доктор все это знал и мог снять с их души камень; не одна из дамочек старалась что-нибудь у него выведать, готовая за новость дать вырвать себе передний зуб, но с доктором было бесполезно разговаривать. «Это настоящий грубиян», — снова принялись они без зазрения совести честить его, ибо холера была уже позади.

В одно прекрасное утро перед замком остановилась удобная дорожная карета; в одной из комнат у окна стояла пани в дорожном костюме, устремив грустный взгляд вдаль. Рядом с ней стоял с хмурым выражением на лице доктор.

— Доктор, увижу ли я все это когда-нибудь? Встретимся ли мы снова?

— Если вы будете так же продолжать, как начали, то я твердо верю в это. И, — прибавил он, — заранее радуюсь.

— Значит, вы довольны мною?

— Совершенно.

Вошел Франц и объявил, что карета подана.

— Тогда с богом, до свидания! — сказала пани, подавая доктору руку. Тот горячо поцеловал ее, а когда поднял голову, увидел на глазах ее слезы.

У кареты перед замком собралась добрая половина всех его обитателей. Пан отдавал последние распоряжения управляющему, рядом стоял грустный Калина.

Клара, роняя слезы, держалась за руки матери, Войтех с Жоли на руках тоже плакал, а Эмиль, не менее грустный, утешал его, обещая писать другу письма.

Выйдя из замка, пани приветливо всем кивнула, Кларинку поцеловала в лоб, Войтеха тоже, а Жоли погладила, промолвив:

— Люби его, Войтех, будь послушным и учись хорошенько.

Потом доктор помог ей подняться в карету, она еще раз взглянула на него и опустилась на мягкие подушки.

Через минуту рядом с ней уселись пан Скочдополе с Эмилем, слуги заняли свои места, и вместе с певчими птицами господа покинули осенний край, ища неба более голубого и солнца более теплого...

«Сколько еще таких душ, как ты, стонет в тенетах тщеславия, суеты и предрассудков, не имея сил стряхнуть их с себя!» — подумал доктор, провожая взглядом отъезжающих.

— Вы в самом деле надеетесь, доктор, что она поправится, что это путешествие пойдет ей на пользу? — спросил Калина.

— Надеюсь. У нее хорошее сердце и добрые намерения, — ответил доктор больше на свои мысли, чем на вопрос Калины, и, взяв Войтеха за руку, повернул его к замку со словами:

— А теперь за учение, если хочешь стать доктором!

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Писатель и читатель

Ч. Что же вы сделали — ведь у этой повести нет конца!

П. Простите, не я так сделал, а люди; я только описал то, что было. История еще не кончилась, а я не звездочет, чтобы заранее предугадать ее конец. Больше не могу сказать вам ничего.

Ч. Неужели все это произошло в действительности?

П. Произошло.

Ч. А где?

П. В одном месте.

Ч. Гм! А что, господа Скочдополе вернулись из Италии?

П. Вернулись. Живут до сих пор и хорошо себя чувствуют.

Ч. А пани выздоровела?

П. И телом и душой.

Ч. А кто был Эмиль?

П. Сирота, каких тысячи на свете, только не все находят такого доброго отца и становятся наследниками.

Ч. Гм! А что стало с Войтехом?

П. Учится, и надеемся, что станет доктором.

Ч. А доктор?

П. Как и всегда, ходит в замок, радуется, что в местечке есть теперь приют и больница, надеется, что со временем будет еще что-нибудь. Второе и третье сословия боготворят его, а дамочки из первого сословия до сих пор называют грубияном, потому что, кроме владелицы замка, он никому не целует ручку.

Ч. А Клара?

П. Она не поссорилась со своим мужем ни через неделю, ни через две, хорошо готовит; у них были уже крестины, и городские дамы до тех пор не знали, что пожаловала ребенку госпожа, пока не проговорилась об этом бабка-повитуха.

Ч. А что же Сара?

П. У нее было плохое место, и пан Жак сказал ей: «Adieu»[26], а когда она узнала, что в доме Скочдополе дела и без нее идут хорошо; что плевел, посеянный ею, не погубил божьего дара, то от огорчения заболела злой желтухой, которую, по словам одного доктора, ничем нельзя вылечить.

Ч. А Жоли?

П. Жив и здоров, научился есть простую говядину и спать на старой кожаной подушке.

Примечания

1

Красивый, милый (франц.).

2

Шпрингенфельд — немецкий перевод фамилии Скочдополе; приставка «фон» означает принадлежность к дворянству. Таким образом, получается сатирическое сочетание чешской и немецкой фамилий, основанных на дословно совпадающих идиоматических оборотах, означающих легкомыслие.

3

«Тысяча цветов» — духи (франц.).

4

На греческий манер (франц.).

5

Итак (франц.).

6

Хорошо (франц.).

7

Извините (франц.).

8

В самом деле, сударыня (франц.).

9

Боже мой (франц.).

10

Простой служанкой (франц.).

11

Превосходен (франц.).

12

С вашего разрешения (франц.).

13

Кстати, моя дорогая (франц.).

14

Поклонник (франц.).

15

Ради бога (франц.).

16

Ревнивым (франц.).

17

Способен (франц.).

18

Верный (от франц. «fidèle»).

19

Камердинера (франц.).

20

Ум (франц.).

21

Моя дорогая (франц.).

22

Очаровательная (от франц. «charmante»).

23

Прелестное дитя (франц.).

24

Беседовать (от франц. «converser»).

25

До свидания (франц.).

26

Прощай (франц.).


home | my bookshelf | | В замке и около замка (gthtdjl Лилич Г.) |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу