Book: Письма к родным и друзьям



Письма к родным и друзьям

Божена Немцова

Письма к родным и друзьям

1. КАТЕРИНЕ ЛАУЭРМАНОВОЙ[1]

В Домажлицах 17 октября 1845 г.

Дорогая моя!

Немало дней уже прошло с тех пор, как судьба вырвала меня из вашего цветущего круга и закинула далеко, к самому подножию темных гор. Как тоскую я по милой матери Праге! Тоскую по вам, дорогие мои! Тут не с кем и слова сказать. Город грязный, некрасивый; квартира у нас большая, но неудобная. Люди здесь добрые, деятельные, по преимуществу крестьяне и простые горожане. Знати мало, только несколько франтов и франтих, причисляющих себя к сливкам общества. Но оставим их — жаль бумаги! По-немецки говорят мало, редко кто из горожан и понимает немецкий, но в школах так мучают детей немецким языком, что просто удивительно, как у них в головах еще не помутилось. «Дайте нам другие школы!» — вот что должны кричать матери в полный голос, пока они не добьются своего.

Зато местный говор — клад. Этот чешский край в самом центре немецких поселений кажется мне какой-то заколдованной долиной! Все сохранилось в таком виде, как было в Праге пятьдесят лет тому назад, а деревенские живут, как у нас сто лет назад и раньше.

Крестьянские девушки пышут здоровьем! Жаль только, что они совсем забросили свое старинное платье и переоделись наполовину в немецкое. Я не устаю бранить их за это, они же оправдываются: в тех юбках, мол, было холодно. Но ведь прежде никто не замерзал!

А как ваши дела? Вспоминаете ли обо мне? Знаю, что да. Если бы мне случилось разувериться в этом, я бы возопила: «О лживый свет! Повсюду обман и предательство!» — и замкнула бы сердце на десять замков. [...] Прощайте же, моя дорогая, добрая душа!

Преданная вам

Божена Немцова.

2. АНТОНИИ БОГУСЛАВЕ ЧЕЛАКОВСКОЙ[2]

В Домажлицах 14 февраля 1846 г.

Горячий привет мой вам, дорогая моя!

Я уже думала, что вы забыли обо мне, и вдруг получаю ваше такое желанное для меня письмо. Как рада я, что все у вас здоровы! О, если бы только и я могла сказать то же, но, к сожалению, у нас всегда больничная палата! Моя милая Дора[3] лежит с самого приезда: железы у нее то заживают, то опять воспаляются. Как путник, который, блуждая по Сахаре, жадно ищет клочка зелени, жду я, когда растает снег и расцветут цветы, чтобы отправить мое бедное дитя поближе к солнышку — это единственное лекарство. Вдобавок ко всему у нас сырая квартира, а переезжаем мы только через несколько дней. По этой причине болели все дети, на меня сырость тоже плохо действует — мне стало хуже. После рождества я поеду в Прагу посоветоваться с Чейкой[4]. Мучительно, когда ни один день не проходит без болей, а помощи ждать неоткуда! Хорошо еще, что я не предаюсь унынию, иначе давно бы лежала под зеленым холмиком. Да я бы и не испугалась, не будь у меня святых материнских обязанностей. Вы скажете, что у меня есть и другие обязанности, не так ли? Ну что ж, наша липа, слава богу, зеленеет[5], она в полном цвету, и не заметят, если упадет один лист. Храни господь ее цвет от всяческих напастей! Верьте, мне очень и очень жаль, что вам и вашему супругу пришлось жить вдалеке от родины и вы не можете своими глазами видеть, как день ото дня все становится лучше.

Я живу в Чехии, недалеко от нашей матери Праги, но мне здесь грустно. Народ отсталый — даже страшно делается. Они говорят по-чешски, потому что не знают немецкого, а о большем образовании, о национальном чувстве и понятия не имеют. Что же тогда говорить о крестьянах? В одной деревне в роли учителя — каменщик, в другой — столяр, а то и вовсе человек, который не умеет ни читать, ни писать как следует, а для того, чтобы научить детей писать, просит кого-нибудь сделать ему образец. Вы только подумайте, к чему это ведет! Кровавыми слезами надо плакать над несчастными. Один ангел божий бдит над ними и не дает совсем пропасть. Но сколько погибнет талантов, сколько умов не разовьется, пока придут к ним истинные знания! Крестьяне это чувствуют, они бы и рады учиться, но что поделаешь, если им не посылают мессию! Редко кто знает что-нибудь из истории или же прочитал за всю жизнь хотя бы одну книгу: только теперь стали ходить к нам из тех деревень, где уже знают меня, берут книги и читают их на посиделках. Крестьяне неизменно доставляют мне радость. Особенно приятно бывает, когда крестьянка подаст мне свою мозолистую руку и спросит ласково: «Как вы себя чувствуете, пани? Почему так долго не приходили к нам?».

Истинным злом для здешних деревень являются проклятые иезуиты. Двое из так называемого «братства» орудуют поблизости. Вот шельмы! Вам даже трудно себе представить, как дурачат они несчастных крестьян, как разоряют их, те уж совсем облик человеческий потеряли. Думать даже тяжело, не то что писать. И ведь никто пальцем не посмеет тронуть этого стоглавого дракона!

Обо всем остальном вы, конечно, уже читали в «Кветах», кое-что будет и во «Вчеле»[6], поэтому я не стану ничего описывать подробно. Замечу только, что из-за моих «картин» здешние горожане едва меня не прибили[7], и все потому, что я писала, как подмастерья бьют стекла, что в прежние времена горожане спали голые и что они по сию пору суеверны. О невежество! Никуда не хожу, только в деревни, и нисколько не интересуюсь местным обществом. Все они тупицы!

Ваше мнение о моих сказках, возможно, слишком лестное, меня очень обрадовало. Значит, все-таки их можно читать детям? А ведь говорят, что мои сказки не для детей: я верю этому, да еще сама и подтверждаю. Только совсем маленьким не следует читать их подряд — такие вещи вы увидите и в других выпусках. Бывает, что мне никак не избежать острых моментов, хоть целиком сюжет переделывай, но я думаю, если сказки станет читать такой отец, как ваш супруг, или же такая мать, как вы, они сами сумеют опустить то, что не годится детям. К четвертому выпуску я хочу написать предисловие и признаться, что в сказках мое, а что народное. Я сделаю это, хоть и не надо было бы мне говорить, что многое в них не является народным, — ведь станут бранить меня! Когда я слышу сказку, совершенно исковерканную, огрубленную, я не могу не прибавить, где это необходимо, от себя, или же выбросить то, что некрасиво. Целиком я сочинила только две и больше не буду этого делать. Третий выпуск печатается, а я пишу уже для пятого. Поспишиль[8] ужасно сердит своей медлительностью, что тут поделаешь!

[...] Я написала рассказ из сельской жизни, не знаю, понравится ли. Если он подойдет, напишу еще, только времени очень мало: могу работать лишь вечерами и в воскресенье. Но отправиться на богомолье в карете не такая уж большая заслуга, иное дело — пойти пешком!

[...] Будьте здоровы и почаще вспоминайте вашу верную

Божену.

3. КАРОЛИНЕ СТАНЬКОВОЙ[9]

В Неймарке 3 марта 1848 г.

Дорогая моя!

Скоро и мои дела пойдут, как у тебя, то есть и я не сумею написать нескольких строк за полгода. Правда, мне мешает не хозяйство, а недуги. Едва отпустила моя вечная хворь, как заболели зубы и голова, ничем их не успокоишь. Я бы еще промедлила с письмом, но, боюсь, будешь бранить меня — ведь ты не столь снисходительна, как я.

Письмо от пани Челаковской с припиской пана Челаковского я уже получила, а также и вложенный туда конвертик от твоего мужа. Рада я, что во Вратиславе все опять здоровы и вспоминают обо мне. Я, может быть, навещу их летом, но только может быть. Троны королевские рушатся, короны дрожат на головах — страшно это, и кто знает, что еще будет! А что, если и флегматичным немцам придет в голову устроить какую-нибудь регуляцию (так здешние крестьяне именуют революцию), кого первого тогда поднимут на вилы, как не коренных чехов (Stockböhme), потому что мы сидим у них в печенках, точно так же как и они у нас.

В прошлом месяце, 18 числа, моя сестра Мария уехала с мужем в Париж, они явились туда в самое неподходящее время. И брат в Милане (он солдат); я писала ему, но так и не получила до сих пор никакого ответа: верно, погиб, бедный. От волнений моя мать заболела, и теперь я в мыслях перелетаю из одного края земли в другой: из Чехии в Пруссию, из Пруссии в Италию, а теперь еще и во Францию. Я очень взволнована, озабочена всем этим и не могу ничего делать. Не дай бог тебе такую же масленицу: тоже стало бы не до праздников и развлечений! Не могу я веселиться от души еще потому, что много вокруг горя.

О Лоттинка, ты понятия не имеешь о том, какую нужду испытывают бедняки! Поверь, ни одна балованная господская собака даже не посмотрит на то, что вынуждены есть они, да и то не досыта. Сколько денег у нас проматывается, проигрывается, тратится на предметы роскоши и иные пустяки, а народ мрет с голоду! О справедливость! О христианская любовь! Неужели прогресс таким образом «совершенствует» человечество? Когда я размышляю над тем, как обстоит дело сейчас и как должно быть, во мне пробуждается страстное желание пойти к несчастным и указать им, где искать справедливости. «Пока собака на привязи — вору раздолье, порвется цепь — горе ему».

Славянский бал[10] вызвал всеобщее восхищение. Но почему никто из Праги не поехал? Кто же там представлял чешских женщин? Конечно, не по рождению, красоте и великолепию наряда — меня интересует, кто мог с достоинством защитить нашу национальную идею? Должно быть, мало таких там было. Тебе или какой другой нашей патриотке следовало обязательно поехать и побывать хотя бы на одном из вечеров, чтобы познакомиться с другими славянками и чешками. Жаль только, что все еще мало в Чехии патриоток, и те как васильки в жите. Нехорошо и то, что нет у нас своего национального костюма. Насколько благороднее, практичнее и красивее был бы он, чем это вечное слизывание новых мод с парижских журналов. То носят всего одну юбку, платья узкие, зато через несколько лет надевают одновременно пять накрахмаленных юбок, к ним обруч, вату и полсотни косточек; а платья — то короткие, то улицу метут, и так без конца, чем далее, тем хуже. И ведь ничего не поделаешь — приходится сходить с ума, иначе засмеют. Говорят же: «Одевайся как все!». Мужья наши, конечно, не рассердятся, если мы откажемся от нарядов. Но что скажут тогда промышленники?

Хотелось бы мне написать в Вену кому-либо из тех молодых людей и попросить себе программку танцев, но у меня нет адресов. Будь так любезна, добудь для меня одну: мне так хочется иметь у себя изображение славянских национальных костюмов. Денег даст тебе пан Чейка, ему программку и передашь, потому что он будет посылать мне книги.

[...] Муж мой целует тебе ручку и почтительно приветствует твоего супруга. Передай ему сердечный привет и от меня, а вместе с тем просьбу и дальше продолжать исполнение секретарских обязанностей у своей жены, так как я не надеюсь получить в этом году ответ от тебя самой. Теперь тебе мешают студенты, потом будет университетское торжество — ну, совсем некогда писать, тут уж ничего не скажешь. Поцелуй за меня своих деток, и будьте все здоровы. Ты только подумай: пишу уже второе письмо (на первом дети поставили кляксу), а сейчас прибежал Ярослав — и снова клякса! Рассердят, хоть беги от них! Поэтому прости, что посылаю такое грязное письмо, — ты хорошо знаешь, что такое дети. Целую тебя мысленно, дорогая моя!

Преданная тебе

Божена Немцова.

4. КАРЕЛУ ГАВЛИЧКУ БОРОВСКОМУ[11]

10 августа 1849 г.

Многоуважаемый господин редактор!

Мой муж просит вас принять в вашу газету прилагаемую к сему статью. Ее следовало бы написать куда острее, потому что двое из здешних духовных лиц заслужили основательную трепку — они сущие безобразники, но так как нам известно, что вы неохотно принимаете материалы, направленные против священнослужителей, причем из весьма серьезных соображений, то он написал свою статью в спокойных тонах, однако со всею точностью и объективностью.

На прошлой неделе я была два дня в Праге, хотела побеседовать с вами, но вы как раз отсутствовали. Тем не менее я имела удовольствие видеть ваш портрет, который был тогда выставлен в витрине у Гофмана. Кучка разных людей стояла у магазина, они смотрели на вас и толковали при этом. Некий серьезный человек, по-видимому, ремесленник, посмотрел и говорит другому: «Нет, это не Гавличек!» — «Конечно, это он, да еще как хорошо получился! А как он написал: „Не допустим!”» — «Да, это здорово, все бы так говорили!» — «Нравится мне этот парень, его «Национальная газета» нам глаза открыла; теперь ему, конечно, приходится помалкивать, но он еще кое-что скажет, как только можно будет». — «Скажите, пожалуйста, господа, это тот самый Гавличек, который издает газету, где говорит в глаза правду епископам?» — обратился к нам стоявший тут же крестьянин. «Да, это он». — «Тогда куплю его портрет, чтобы у нас на него поглядели». «Wer ist das?» — спросил какой-то офицер у другого, когда они проходили мимо. «Ja, das ist dieser Kerl, der Havliček»[12], — был ответ. «Dem möchte ich paar»[13] — заявил первый и выразительно щелкнул хлыстиком. «Ja, ja, diesen Menschen sollte man aufhängen»[14], — присоединились к ним два господина, у которых на лбу была написана цифра 67[15]. «Der stiftet mit seinen Noving noch das grösste Unheil, dieser Anfwegler»[16]. Так и продолжалось: брань и похвалы сменяли друг друга. Не лучше обстоит дело и в провинции. Одни вас и вашу газету до небес превозносят, другие низвергают в геенну огненную.

Мне хотелось тогда поговорить с вами в отношении денег, которые мы в прошлом году собрали в Домажлицах на ремесленную школу — 40 золотых 35 крейцеров. Деньги эти все еще у нас, и мы хотели бы передать их по назначению. Отослать их вам или кому другому? Сообщите, пожалуйста, хотя бы в нескольких словах, как поступить; доставивший письмо подождет ответа. Муж просит передать вам свой сердечный привет. Передайте, пожалуйста, дружеский мой привет вашей супруге.

С уважением

остаюсь ваша слуга

Божена Немцова.



5. КАТЕРИНЕ ЛАУЭРМАНОВОЙ

8 ноября 1849 г.

Дорогая, любимая подруга моя!

[...] Как ты себя чувствуешь? Надеюсь, здорова, и поверь мне — это прекрасно! Ведь только тогда ценишь здоровье — этот дар природы, когда досаждает нездоровье. С тех пор как я вернулась из Праги, у меня беспрерывно боли в желудке, они становятся тем сильнее, чем большую досаду вызывают. К тому же здесь холера, умерло уже больше тридцати человек. Что касается меня лично, то я ничего не боюсь, однако тревожусь за семью. Скорее бы уже наступила сухая погода — она покончит с эпидемией. Умирали чаще всего бедняки, как говорят состоятельные горожане — «всякий сброд». Это и неудивительно: у несчастных нет ни теплой одежды, ни сытной пищи, помещения у них холодные, сырые, скорее звериные логова, нежели человеческое жилье. А сколько здесь богатых людей, которые тратят деньги на всякие излишества — лакомства, вина, на наряды и предметы роскоши, проигрывают в карты. И столько рядом несчастных бедняков! Тебе, Катинка, не доводилось наблюдать людское горе так близко, как мне, и поверь — это печальное зрелище. Сердце всякого человеколюбца сжимается от жалости при одной только мысли об этом. Когда я надеваю дорогое платье, когда ложусь в мягкую постель, когда развлекаюсь, мне всякий раз кажется, что я грешу против ближнего, и я думаю, что могла бы удовлетвориться лишь самым необходимым, а все остальное отдать страждущим братьям.

Но мы люди слабые, эгоисты! Когда я смотрю, нет ли у меня чего лишнего, мне начинает казаться, что и я тоже неимущая, что у меня самой не хватает многого, а если и есть что, так только самое необходимое. Но ведь у бедняков часто нет и пятидесятой доли того, чем располагаю я, а они должны существовать. Намерения у меня добрые, однако недостает смелости сказать мужу и детям: «Удовлетворимся малым, дадим тем, у кого меньше, чем у нас, или тем, у кого вообще ничего нет». Ведь привычки играют большую роль, не правда ли? Мы посчитали бы себя совсем несчастными, если бы пришлось оторвать от себя лишний кусок, который мы привыкли съедать, если бы стали носить более грубую одежду и отказывать себе во всех удовольствиях. Но пусть бы я даже сумела ограничить себя во всем, так будет ли еще какой прок? Ведь всего этого хватит только одному человеку, и то на время; существенную помощь может оказать только все общество. Пусть дадут бедным людям постоянную работу и такое справедливое вознаграждение, чтобы каждый мог прилично существовать, заработав на жизнь своим трудом, пусть дадут разумно устроенные школы, чтобы все могли получить образование, — тогда и будет оказана помощь телу и душе. Но хоть умри, а того, что желаем мы, никогда не случится. Можно было бы воскликнуть: да будет свет! Однако ж не говорим.

[...] Поцелуй своего прелестного мальчугана, будь здорова и помни

Божену Немцову.

6. ЖОФИИ РОТТОВОЙ[17]

3 октября 1852 г.

Любимая сестра моя!

Представь, как бы ты обрадовалась, если бы тебе зимой принесли букет благоухающих роз! Так милы мне твои письма. [...] Последнее мое письмо было какое-то путаное. Я писала, что странствую, а не о том, где была и что видела. Все это я оставила для дневника, но и в нем ты не найдешь последовательного рассказа о поездке в Словакию, хоть я и много пишу об этом. Видишь ли, дорогая моя, когда я начинаю что-либо описывать, то не знаю, где остановиться, потому что мне хочется разделить с моими читателями каждое приятное мгновение, а рассказать устно об этом все как-то не удается, да и подробности забываю. Может быть, вам мои зарисовки хоть сколько-нибудь понравятся, эта мысль и побуждает меня писать. А что, они и в самом деле понравились Душану?[18]

Близок час нашей встречи — мы сможем многое рассказать друг другу. Мне хотелось бы услышать, что ты прочитала за это время. Конечно, я верю, что Санд тебе все больше и больше нравится, эта женщина и мой идеал. Как я жалею, что не могу читать ее сочинения в оригинале, ради одного этого хотела бы я изучить французский язык. Надеюсь, ты передашь мне содержание ее путевых заметок; а нет ли их на немецком? Как тебе может нравиться что-нибудь, кроме нее? Когда я читаю что-либо из ее вещей, то совершенно теряю интерес ко всему остальному, а это, конечно, мешает справедливо судить о всякой другой, может быть, и хорошей книге.

Мнение твое о груде Гануша[19] разделяют многие, а я думаю так уже давно, еще когда он читал мне некоторые места в рукописи. [...] Здешний воздух мне хорошо помогает и без купания. Погода у нас стоит теплая, и, что удивительно, кругом по второму разу цветут сливы и яблони. Говорят, это означает, что осень будет долгая. Во вторник пятого октября у нас сбор винограда, и мы уже приглашены и в городской виноградник и в деревню. Что ж, повеселимся! Слиачские воды[20] оказали на меня благотворное действие, хотя удалось воспользоваться ими всего четыре раза. Но особенно приятным был тот день, который я провела в полном одиночестве. Когда я лежала на холмике под акацией и любовалась прекрасным видом, открывавшимся на Грон, я не желала ничего иного, как видеть тебя рядом. Лист, который я вкладываю в письмо, был сорван близ Дориного родничка — я думала тогда о тебе (потом я сорвала еще один), а василек — последний цветок с уже пустого поля. Дети мои отправляются по утрам на телеге с работниками в поле, где копают картофель, и проводят там время до обеда, а иногда и до вечера. После обеда иду к ним и я, сажусь на мешок с картошкой или же прямо на землю, слушаю разговоры рабочих, удивляюсь, как небрежно выбирают они картофель, и покрикиваю на детей, которые бегают тут с жеребятами.

[...] Дети мои целуют тебя и предвкушают, как вы с Индржихом[21] будете удивляться, когда они станут рассказывать вам обо всем увиденном. На днях они ходили на виноградник и так наелись винограда, что Дора пришла домой в расстегнутом платье: в Венгрии это можно! Сердечный привет от мужа всей вашей семье. Поцелуй папу, мамочку, Индржиха и, поскольку ты не можешь сама себя поцеловать, прими горячий поцелуй от твоей сестры

Божены.

7. ЯНУ ГЕЛЬЦЕЛЕТУ[22]

4 июня 1855 г.

Мне, право, досадно было, что ты так долго не писал, но, зная твое непреодолимое отвращение к переписке (я могу назвать это еще и ленью), простила и даже не сержусь. Простим и мы, как нам прощает царь небесный! Не правда ли, я слишком снисходительна? Но таким путем я пытаюсь сохранить любовь знакомых и друзей. Ведь вы, мужчины, все с причудами. Странный вы народ!

Твое продолжительное молчание заставило меня думать, что мой рассказ не будет принят. Ничего, я напечатаю его здесь, может быть найду издателя. Поспишиль — отвратительный человек, с ним каши не сваришь, но, может быть, возьмется Бельман? Он уже вошел во вкус издания чешских книг, сейчас печатает словарь Шумавского и календарь, а с нового года будет выпускать журнал. Сказку «О голубе» послать не могу: автор думал, что вы уже ничего от него не хотите, и передал рукопись в другое место.

Получишь по почте «Бабушку», пока что два выпуска. Поспишиль боялся, что целиком книга будет слишком дорогой, и решил издать ее в четыре приема. Что ж, мне все равно, только вызывает досаду медлительность, с которой она выходит в свет. Хотелось бы знать, что ты скажешь об этой идиллии. Гинек уже указал мне[23] на некоторые ошибки, да и сама я их вижу, когда перечитываю повесть, но исправлять поздно. Может быть, будущие мои работы будут совершеннее, а эта первая получилась большая, и не всегда я писала ее с ясной головой. После кончины Гинека[24], когда на меня обрушились все тяготы жизни: болезнь, горе, нужда, разочарование в людях, которых я считала своими друзьями, когда все это навалилось на меня и омрачило мою мысль, я нашла в бумагах листок, на котором план «Бабушки» был набросан еще три года назад. Читаю все с большим и большим наслаждением, и, словно фата-моргана, начинает вырисовываться передо мною в мельчайших подробностях прелестная маленькая долинка, а в ней тихое семейство Прошеков с бабушкой во главе. Не могу даже выразить, как успокаивали и утешали меня воспоминания, переносившие из печальной действительности в отрадные дни молодости. С жаром принялась я за работу. Моя особенная симпатия к образу бабушки виной тому, что я меньше внимания уделила другим персонажам и обрисовала их не так, как следовало бы. Немало в «Бабушке» длиннот и других недостатков, но, как я уже сказала, в следующий раз выступлю с чем-нибудь получше.

Не хватает мне, милый Иван, настоящего образования, иначе я писала бы теперь не так. Всего, что я знаю, пришлось добиваться с большим трудом! Почти за все я должна благодарить себя одну. Но чего нет, то будет, есть у меня силы, есть воля, зачем отчаиваться, ведь я еще узнаю многое, что считаю необходимым для себя. Особенно важны путешествия, и еще в этом году я намереваюсь кое-что повидать. Изучить и описать как можно подробнее народную жизнь славян — такова моя цель, а для этого необходимо видеть все своими глазами и много знать.

Когда ты прочтешь в альманахе «Перлы» мою «Карлу», напиши, понравилось ли? В том же духе у меня и «Дротари»[25], я хотела их вам послать. Муж недоволен, что я всецело отдаюсь литературному труду, он был бы рад видеть меня искусной хозяйкой. Я тоже думаю, что в этом случае мы были бы счастливее, и понимаю, как нужна ему именно такая жена, но ничем не могу помочь. И это не пустые слова; поверь, Иван, что в хозяйстве я всего лишь бездушная машина. Писать мне необходимо. Часто бывает, что я удручена неприятностями, заботами, но, как только сажусь за письменный стол, забываю обо всем и живу в ином мире, могу даже забыть про еду и про сон, если мне никто не напомнит.

Случаются, конечно, и такие дни, когда я не пишу: то голова совсем не работает, а то, как сегодня, обуревает желание очутиться под чистым небом, хочется часами валяться на траве, ничего не делать, только, может быть, поболтала бы с кем-нибудь, кто мне мил. Не правда ли, Божена легкомысленная? Но пожелай ей, Иван, еще таких же легких мыслей, не будь их, она давно бы не жила на свете или же очутилась бы в доме для умалишенных. И у меня, друг мой, бывают такие минуты, когда отвращение к жизни берет верх над всеми другими чувствами.

Следствие по делу мужа[26] до сих пор не закончено. Нет решения, и мы живем в мучительном ожидании. Каково это решение будет, нам, конечно, неизвестно, но надеемся на лучшее, потому что карать не за что. Дети здоровы; Карел за тот год, что он работает садовником, окреп на удивление! Я рада, что ты здоров и вся твоя семья в порядке. Желаю тебе сохранить свою склонность к лени, но, будь это возможно, я бы растормошила тебя немножко. «Коледа», конечно, прибавила тебе забот? Наши новости тебе, без сомнения, сообщит Гинек, только все они ничего не стоят. А я вот слыхала, что в Брно выйдет альманах, причем великолепный, правда ли это? Будь здоров и не забывай твою искреннюю приятельницу

Б.

8. СЫНУ КАРЕЛУ

Относись к себе серьезно, уважай себя и чти образ божий в себе самом, если хочешь, чтобы и другие тебя уважали.

Не казаться добрым, но быть им старайся.

Твори добро, люби правду и умей держать слово!

Тогда ты будешь хорошим сыном своей отчизны.

Любящая тебя мать

Божена.

В Праге, 20 апреля 1856 года.

9. ЕМУ ЖЕ

5 января 1857 г.

Милый Карел, надеюсь, ты получил мое письмо, а с ним паспорт и все остальное. [...] «Женевские новеллы» немногого стоят. «Путешествие в ад» мне хоть и понравилось — в нем много юмора, но это не Гейне, это писатель, который подражает Гейне, он и приписал ему свое сочинение. Все это немало шуму наделало! Верю, конечно, что ты ничего не понял: чтобы «Путешествие» вызвало интерес, надо знать всю немецкую литературу. Он высмеивает здесь многих, кто этого и не заслуживает. Если ты это купил, то лучше бы уж взял Гейне «Атта Троль» — такая книга всегда в цене. «Альбигойцы» Ленау тоже прекрасная вещь, если сумеешь достать, прочитай. Хороши стихи Копиша, Мерике, Бетгера, Фрейлиграта, но все подряд не читай — жаль времени. Лучше всего займись мифологией или естествознанием, читай старых классиков — Гёте, Шиллера, Жана Поля, Вальтера Скотта, они всегда интересны, поучительны и не стареют. Шекспира, например, всегда будут читать с удовольствием. Прочитай «Дон Кихота» — тоже прекрасное чтение для молодого человека, книга чудесная! Тебе станет ясно, что Санчо Панса — это воплощение голого практицизма, прозы жизни, трезвости ума, а Дон Кихот — весь чувство. Чувства делают нас сентиментальными, романтичными и сулят несчастье тому, у кого они не в ладах с разумом. В «Фаусте» Гете эти две стороны жизни — те два голоса, которые звучат в душе каждого человека, воплощены в образах Фауста и Мефистофеля. Один — сгусток злого, вернее — всегда холодного разума, иронии; другой, Фауст — мечтатель, живущий в облаках, человек чувства. То же и в нас; и кто пересилит в себе злой голос, кто согласует чувство с разумом и научится повелевать своими страстями, тот победил, он свободен, как Фауст. А Гейне? Когда он дает волю одному Мефистофелю, его стихи оскорбляют, они язвительны, холодны, там же, где ирония не то чтобы подавлена, но скорее находится во власти чувства, там он великолепен, его стихи воодушевляют. Таковы почти все его стихотворения, которые есть у меня, а в «Романсеро» преобладает Мефистофель. Так вот, когда ты что-либо читаешь, всегда обращай внимание на главную мысль. «Амарант» написан, конечно, очень мило, но идея пустяковая, совершенно в духе новой католической поэзии, и Редвиц — один из ее знаменосцев...

Твоя мать.

10. ЙОЗЕФУ НЕМЦУ

13 июня 1857 г.

[...] В моей душе, словно капля росы, которая не просыхает и не иссякает, но вечно сверкает, как алмаз, таится жажда бесконечной красоты и добра, она возвышает над повседневностью, а наедине с природой побуждает раскрыть объятия и прижать к сердцу весь мир, но она же сулит впереди Голгофу. Эта жажда соединена с любовью, с любовью истинной, и не к одному только лицу, а ко всякому человеку, ко всему человечеству. Такая любовь не требует вознаграждения и находит все в себе самой. Стремление стать лучше, приблизиться к правде — вот мой рай, мое счастье, моя цель. Оно прибавляет мне силы, доставляет истинное блаженство, да и чем бы я была без такой любви? Однако за это не хвалят; знаю я, что все лучшее в людях подвергается осуждению, естественность слывет грехом. Кто не идет в общем стаде и не думает только о водопое, того распинают, каждый такой человек — мученик. Но лучше быть мучеником, чем дармоедом, который даже не знает, зачем и для чего он живет на свете.

[...] Сколько шуму с этой кометой! Не только я, но и все наши знакомые видят, какого страха нагнали на всех попы. Они рассылали по домам молитвы, в проповедях своих говорили, что все теперь сделались безбожниками и что господь карает за это. Были здесь молебны, исповеди, пение псалмов и бог знает, что еще, а между простыми людьми распространяли слух, будто бы папа в Риме днем и ночью молится за них (возле бутылки с вином и под ручку с блудницей). Гавранек выпустил брошюрку: «Не бойтесь кометы» — такой вздор, что все смеются. В день тела господня, когда народ возвращался из собора, какой-то человек расклеивал на домах листовки от самого Града и вниз по Карловой улице. В них сообщалось, что с неба будут падать (сегодня в полночь) раскаленные камни величиной с мельничные жернова, что они разрушат Прагу до самого основания, а потом над ней столкнутся две тучи, разразится ливень и будет потоп. Многие были до полусмерти напуганы, прочитав это. А сколько слез пролито! Вскоре примчались полицейские, сорвали листовки и бросились искать того, кто их расклеил. Прежде всего они побежали в типографию. Сегодня опять появились на домах объявления, но уже о том, чтобы никто ничего не боялся, ибо кометы не будет. Ученики реальной школы смеялись: «Ага, она не смеет показаться в Праге без паспорта!». Шутники! А сколько народу за эти несколько дней сошло с ума от страха и угодило в дома умалишенных! Теперь попы говорят, что бог отвратил кару, вняв просьбам святого отца и их молитвам. В провинции опять усилилось ханжество. Миссионеры бродят по деревням, толпы паломников все растут, приюты для рожениц и поповские карманы становятся полнее, ну а души людские — они опустошаются. Вот бы оттрепать попов — ведь сделали же это в Бельгии! С ними так и следует поступать: от шарлатанов только одно зло.

Ну, а что ты скажешь о Галанеке?[27] Затея ударила его по карману, но он носился с нею, как курица с яйцом! Я заработала у него на этом несколько кувшинов пива, и, клянусь, — пиво превосходное, по общему мнению — лучшее в Праге. Сейчас он занялся изданием классиков; мне он предложил перевести что-нибудь с русского или с немецкого. На русском тут в прозе ничего нет, кроме «Недоросля» и «Ревизора», я прочла обе пьесы, но они не так подходят нам, как русскому зрителю. Поэтому мне пришлось взять «Тартюфа» Гуцкова. Тут ханжа, волк в овечьей шкуре — отличная пьеса для нашего народа. Я сделаю ее с особым старанием. Он принес мне ее из театральной библиотеки с подписью самого Месцери[28] и с большими купюрами, сделанными полицией (пьеса у них поперек горла стоит). Галанек хочет, чтобы она шла уже в октябре, и поэтому мне следует поторопиться.



[...] Отвечай поскорее — я надеюсь, что ты это письмо получишь. Оплатить мне его нечем. Я и дети целуем тебя многократно. Будь здоров и помни

БН.

11. МАТИЮ МАЙЯРУ[29]

21 октября 1857 г.

Ваша милость!

Не могу не воспользоваться случаем, чтобы не написать вам и не поблагодарить за сказки. Они доставили мне огромное удовольствие. Я уже перевела их для педагогического журнала «Школа и жизнь». Насколько я могу судить, ни у нас, чехов, ни у мораван и словаков нет сказок, подобных тем, что вы мне прислали. Какое удивительно красивое и благородное понимание природы находишь в них!

... Очень хорошо описаны детские игры; некоторые из них, например, «Железный мост», есть и у нас, но играют немного иначе. Перевела я также из «Бчелы»[30] — «Королеву змей», а из «Новостей» — «О посте и пасхе», все для «Школы и жизни». Если вы не получаете этот журнал, я пошлю вам его, когда он выйдет, хотя бы только его литературную часть. Я с удовольствием перевела бы больше сказок, из числа тех, что были в «Бчеле», но у меня нет словаря — только словарь Мурко 1833 года издания, как известно, далеко не полный. О роеницах я читала в «Новостях» и удивилась, что у вас до сих пор сохраняется поверье, которое теперь редко где встретишь. У нас помнят пророчицу Сивиллу, и еще по сию пору пользуются успехом старухи гадалки, которые гадают о потерянных вещах, заговаривают болезни и тому подобное. Я думаю, что все те бабушки и кумушки из наших сказок, которые присутствуют при рождении ребенка, наделяют его счастьем, красотой и оберегают его жизнь, — это и есть ваши роеницы. В Словакии же их и сейчас именуют вестицами, считается, что они живут в лесу, и простой народ почитает их.

Сейчас я работаю над словацкими сказками; некоторые из них имеют своеобразный характер, свидетельствующий об их старинном происхождении. Как только появится первый выпуск, я осмелюсь послать его вашей милости.

Муж привез мне два экземпляра написанных вами «Правил», один я оставила себе, а другой передала профессору Гаттале, который пожелал иметь их у себя. Он издал сейчас «Слово о полку Игореве» с текстом оригинала, с переводом и комментариями. Это весьма обстоятельный труд. Он сказал, что пошлет вам несколько экземпляров. А что, в «Правилах» пословицы, поговорки и народные изречения только словенские? Или же вы переводили их и с других славянских языков? Не могли бы вы составить какую-либо грамматику для школы, в особенности для школы начальной, а к этому еще и книгу для чтения? Школы — это сейчас самое главное! Необходимо, чтобы наша молодежь стала другой, — в ней одной все наши надежды. Я бы очень порадовалась, если бы вы обогатили славянскую литературу сборником народных песен, сказок и обычаев Зильского края; но особенно бы я хотела увидеть описание праздника Ивана Купалы. У нас эта ночь проходила торжественно, много было связано с ней поверий, возжигали костры, но теперь что-то запрещено, что-то забылось; только в горах еще веселятся вовсю, там есть и особые «купальские» песни. Я собираюсь выпустить небольшой сборник детских сказок, игр и песенок, и мне хотелось бы, чтобы в нем был представлен фольклор нескольких славянских народов. Прошу вас, если вы имеете в запасе какую-нибудь сказку, детскую игру или песенку, не забывайте обо мне и моем сборнике! Мы, славяне, должны лучше знать друг друга, мало между нами подлинной взаимной любви; если бы мы лучше знали друг друга, то и больше любили бы. А где любовь, там бог, а если бог с нами, кто тогда будет против нас! Мое самое пламенное желание состоит в том, чтобы мы стали одним целым. Мне, конечно, уже не дождаться того, но я не пожалею сил для достижения этой цели.

Однако пора кончать письмо; не знаю, разберете ли вы его. Я мало упражняюсь в кириллице, кроме тех редких случаев, когда немного занимаюсь русским или сербским языками. Чтобы вы лучше меня поняли, я держу перед собой ваш алфавит[31], но вижу сама, что получилась какая-то каша. Надо, чтобы каждый знал славянскую азбуку. Если вы сможете прочесть, что я написала здесь, то я всегда буду писать вам так и надеюсь, что дальше будет лучше.

С искренним дружеским приветом и в надежде на вашу симпатию остаюсь вашей приятельницей.

Божена.

Да благословит нас господь!

В золотой Праге, 21 октября 1857 г.

12. ВУКУ СТЕФАНОВИЧУ КАРАДЖИЧУ[32]

26 февраля 1858 г.

Милостивый государь!

Предполагая, что вам известна чешская литература, смею думать, что, может быть, вам знакомо и мое имя, хоть я и занимаю в нашей литературе весьма скромное место. Кроме нескольких рассказов — по большей части это картины жизни нашего сельского люда, я занимаюсь обработкой народных сказок, собиранием песен.

Сейчас выходит собрание словацких сказок, частью записанных мною самой, частью позаимствованных из присланных мне рукописей. После словацких сказок я стала бы с удовольствием переводить изданные вами «Србске народне пріповіјетке», если вы мне позволите. Я делаю это не из материальных соображений, что было бы и напрасно у нас, потому что кто посвящает себя чешской литературе, тот должен работать из любви к делу, не ожидая ни денег, ни славы! Я тружусь только ради сближения славян. Важно, чтобы мы все больше узнавали и любили друг друга, потому-то я и хочу познакомить моих соотечественников с прекрасной поэзией наших братьев сербов.

Настоятельно прошу вас дать мне разрешение на перевод, и если вы не откажетесь внять моей просьбе, я бы очень просила, чтобы вы не посчитали за труд дать мне это право в письменном виде.

Пани Петровичева, урожденная Юнгманова, просила меня почтительно кланяться вам от нее и от барышни. Надеясь на вашу любезность и расположение ко мне, остаюсь преданной вашей почитательницей.

Божена Немцова.

В Праге, 26 февраля 1858 г.

Ржезницкая улица, номер 1360-П.

13. ВАЦЛАВУ ЧЕНЕКУ БЕНДЛУ[33]

6 марта 1858 г.

Не сердитесь, Вацлав! Если бы вы только знали, как я загружена работой, вы простили бы мне, что я так долго не писала, хоть и собиралась отвечать тотчас же. Хотите верьте, хотите нет, но я и шагу из дома не делаю, а если выхожу, то только в тех крайних случаях, когда дело настолько важное, что его нельзя поручить никому другому. Я работаю по целым дням и каждую ночь сижу до двух часов. Таким образом я написала несколько очерков; сказки тоже потребовали массу работы, причем не столько само написание, как корректура. Я держу ее уже в третий раз, а ошибок все еще столько, что просто неловко! Для сербских потребуется и новый шрифт. Я совсем не думала, что словацкие сказки будут пользоваться таким спросом, но уж если сам Шалек[34] говорит: «Der Absatz ist sehr gut»[35], значит это чистая правда. А ведь ребятишки в Праге уже лопочут по-словацки! Когда выйдет все до конца, Шалек даст часть тиража переплести так же богато, как и произведения немецкой поэзии.

Мне давно уже хотелось поговорить с Шалеком об издании Пушкина в вашем переводе, а теперь, когда вы сами об этом просите, я это сделаю. Он был бы и не прочь, но только в том случае, если вы не потребуете большого гонорара. Дело в том, что он сомневается, будет ли спрос на стихи, но чешская литература его весьма интересует. Если вы не станете настаивать на большом гонораре и согласитесь получить его книгами, я попробую соблазнить его этим. Было бы только начало положено, а когда он увидит, что книгу покупают, то согласится напечатать еще что-нибудь. Поэтому просмотрите рукопись еще раз, отшлифуйте ее, сообщите свои условия, и тогда я поговорю с ним уже серьезно. Я сказала, что сама принесу рукопись. Не будем никому ничего говорить, пока самим не станет все ясно, тогда мы это торжественно отпразднуем, а я уж позабочусь, чтобы по всему свету раструбили. Впрочем, Пушкин сам за себя говорит, а вы достаточно хорошо известны как его переводчик. Итак, готовьтесь, Вашек! Посылать все сразу — «Пленника», «Фонтан», «Мазепу» и прочее — совсем не обязательно. Если он возьмется за это издание, я буду так счастлива, словно это мой собственный труд. Поверьте, ведь я стараюсь лишь ради сближения славян. В журналах все это растворится, но книга (а он должен издать ее хорошо) привлечет к себе внимание.

Так значит «Хороший человек» вам понравился? Я тоже довольна своим «дядюшкой». А теперь послушайте, что я скажу: после продолжительного отсутствия у нас появился пан Штулец! Удивил же он меня! Он стал благодарить меня, говорил, что я доставила ему большое удовольствие, и все время глаза в восхищении закатывал. Наконец я поняла, что он в прошлое воскресенье удосужился наконец прочитать «Горную деревню», и так был потрясен, что в понедельник, не мешкая ни минуты, отправился ко мне, желая сказать, что «Горная деревня» выше «Бабушки», что это первый чешский роман и все прочее по сравнению с ней только сор, в том числе и «Мечтание» Сабины. А дело было в том, что он вознамерился писать о чешской беллетристике, стал читать, и «Горная деревня» его от головной боли избавила. Мне было приятно услышать это: ведь еще никто так не говорил. Да и в самом деле, «Горную деревню» никто не понял как следует, а что касается образов и идей, я тоже ставлю ее выше «Бабушки». Мешает немного диалект, но он там необходим.

[...] Да, чешская литература растет, писатели появляются, как грибы после дождя, жаль только, что мало среди них боровиков! Галек, Неруда, а с ними еще несколько человек будут издавать альманах в пользу Общества читателей, я тоже должна что-нибудь туда нацарапать. Еще огромная литературная новость! Кобер будет издавать энциклопедию. Палацкий[36] предполагал, что это сделает «Матица» и теперь охладел к своей затее. У Кобера[37] есть разрешение, Ригер[38] будет редактором. Через два года энциклопедия выйдет в прекрасном оформлении и будет стоить 28 флоринов. Пока что не говорите никому — это тайна, и даже в Праге знают только те, кто близок к Палацкому. Просто мне хотелось вас еще чуточку порадовать. Другая новость — будет выходить художественно-политический еженедельник под редакцией Мюллера (он переводчик «Импровизатора» Андерсена, что вы нам приносили). Он всегда жил в Вене, человек он состоятельный, в политическом отношении чист, как стеклышко и поэтому хорошо сыграет роль подставного редактора. Проспект издания прилагаю.

Наши семейные дела обстоят так же, как и всегда. Немец в Здицах, но платят ему нерегулярно и мало, он не может мне ничего выделить, а пенсии ему все еще не дали. Помощи нам нет ниоткуда ни гроша. Одно мое перо должно обо всем позаботиться!

[...] Сказок моих, дружище, у Поспишиля до сих пор еще нет, и я сама жду их. Мне подарили прекрасную лампу с белым стеклом, она небольшая, но элегантная. Вечером, когда я сижу в натопленной комнате, приятно светит лампа, чашка чая под рукой, тогда и возникают перед моим мысленным взором такие приятные картины: то красивая девушка-крестьянка, то какой-нибудь деревенский «дядюшка», а там и храбрые парни, и зачарованные княгини, драконы, крылатые кони. Но когда пробьет двенадцать часов, час, два часа, я гашу свою лампу, забираюсь в постель, и тут мне прямо в глаза светит с неба огромная серебряная лампа; я зажмуриваюсь и часто, уже сонная, думаю: «Угасай же!».

(Без подписи.)

14. ЙОЗЕФУ КОЛИСКО[39]

14 января 1860 г.

Многоуважаемый господин учитель!

Посылаю при сем несколько книг; часть из них, а именно «Стихотворения» Ружичковой, «Горную деревню», «Букет стихотворений», «Чешские народные сказки», «Стихи для декламации», «Подарок прилежным детям» и «Бенжамена Франклина», вручил мне один благородный человек, патриот, для наших школьников, доверив самой отдать, куда и кому захочется. Пользуясь этим, я посылаю книги моим юным землякам, в ту школу, куда я и сама ходила, и выражаю желание, господин учитель, чтобы «Стихотворения» Ружичковой и «Горную деревню» вы поделили между двумя лучшими ученицами старшего класса, «Букет» и «Сказки» отдали бы двум самым прилежным ученицам младшего, а «Подарок прилежным детям», «Стихи для декламации» и «Франклина» — троим лучшим мальчикам из вашей школы. Вы, господин учитель, лучше всех знаете, кто из ваших учеников чего заслуживает, поэтому нет нужды еще что-то советовать, и я прошу только сообщить мне имена этих учеников и учениц. Остальные книги мои, я посылаю их для школьной библиотеки, — может быть, они кому понадобятся. Позже соберу еще, и я уже сказала Ржезачу, чтобы он послал вам что-нибудь. Он говорит, что вы ему давно не писали.

«Бабушку» и «Горную деревню», что я обещала для вашей библиотеки, пока не посылаю. Дело в том, что с начала марта будет выходить собрание моих сочинений, частью новых, еще не публиковавшихся, частью тех, что уже печатались, только теперь в исправленном виде. Я распределила их пока на восемь томов, по десять печатных листов в каждом, при большем формате, чем у нас до сих пор выходила беллетристика. Издавать их будут в Литомышли; издатель — местный предприниматель и книготорговец А. Аугуста, недавно унаследовавший дело от старого Туречека. Человек он еще молодой, энергичный, состоятельный, к тому же пламенный патриот. Теперь он будет издавать только чешские книги и поэтому обратился ко мне с просьбой, чтобы я поручила ему издание моих сочинений. Я, конечно, согласилась, потому что он издатель солидный. При первом томе будет мой портрет. Я думаю впоследствии послать вам экземпляр этого собрания. Оно будет очень хорошим. Кроме того, я намереваюсь выпускать у Аугусты циклы славянских сказок: сербскими начну и чешскими закончу. Это будет второе издание словацких и третье чешских сказок, так как первых изданий тех и других уже нигде не достать. Они выйдут в том же формате, что и собрание сочинений, но независимо от него.

Из газет вы, конечно, знаете, что предполагалось издавать чешскую политическую газету, однако разрешения мы не получили. Профессор Зеленый, издатель, ездил сам в Вену, ему сказали, что возражений не предвидится, а когда он подал прошение, получил отказ. Обещания этих господ ломаного гроша не стоят! Предпоследний номер «Посла из Праги» тоже запрещен из-за упоминания о Гавличке. Бедняга Беляк не раз уже платил штраф, просто беда ему с этим журналом, хоть он и очень хорош. Запрещен и последний номер «Юмористических писем». Там была остроумная сказка о том, как две стаи птиц воюют друг с другом — одни выигрывают, а другие проигрывают. Короче говоря, это сатира на итальянскую войну, и притом такая удачная, что читатели поняли, кто те, а кто другие, и убедились в глупости наших генералов. У редактора будут большие неприятности, жаль, если газету запретят. Сейчас она прекрасно издается, стала намного лучше, чем была прежде. Недавно он уже получил выговор: в газете было нечто о немецких мышах, и это истолковали как Aufreizung der Nationalitäten![40] Ну, а шиллеровские торжества по приказу правительства разве не были Aufreizung?

[...] День смерти Юнгмана, как вы, наверное, читали в газетах, был отмечен весьма торжественно. Разумеется, это была демонстрация в ответ на юбилей Шиллера, но она имела то положительное значение, что было решено поставить Юнгману памятник, и к тому же очень ценный. Предполагалось установить его на Францисканской площади перед костелом. Фигура в десять локтей высотой, литая или же из белого мрамора, должна была стоять на гранитном постаменте. Модель думали заказать нашему скульптору Левому, живущему в Риме. Все было решено, провели нужные заседания, но потребовалось разрешение — и не получили! Это, мол, только демонстрация! Вот так нас во всем ограничивают, одно беззаконие следует за другим. Тем не менее мы надеемся, что и для нас наступят лучшие времена, пришли же они к другим народам! Люди здесь страшно возбуждены: нет ни заработков, ни кредита, только большие налоги и дороговизна во всем. Даже самые лояльные люди желают, чтобы пришел конец всему этому, — ведь хуже, чем сейчас, уже не будет. Ни у кого нет уверенности в завтрашнем дне, и богатые люди не уверены, не станут ли скоро нищими.

[...] Я бы советовала вам, господин учитель, выписать «Газету для всех», что издают в нынешнем году Ржезач и Майер. Извещение о ее выходе и правила подписки вы, конечно, видели в «Пражских новостях». Это будет газета для жизни весьма полезная, чрезвычайно разнообразная по содержанию. Каждый найдет в ней несколько зернышек для себя: учитель, ремесленник, сельский хозяин, горожанин, человек образованный и, наконец, женщины, девицы, школьники. «Картины жизни» также в этом году приобрели иной облик, более красивый, к тому же хорошие иллюстрации. Издавать будет Аугуста в Литомышли. А Неруда, хоть и останется редактором, но не будет один всем распоряжаться — привлекут и других сотрудников. Вы могли бы подписаться на этот журнал, о нем теперь лучше будут говорить. Несмотря на притеснения и конфискации, наша литература поднимается: у нас есть несколько новых пьес, и две из них уже шли в театре.

Только что я видела первый номер «Посла из Праги» в новой обложке. Он имеет такой же внешний вид, как «Картины жизни», содержание прекрасное. «Посол» заслуживает внимания и поддержки: там всегда печатаются хорошие материалы, да и сам Беляк — прекрасный человек, благородная душа! Он вложил в журнал все свое состояние и все свои надежды. У него столько неприятностей, но он продолжает вести дело, чтобы не говорили, будто у чехов ничто никогда не удерживается и что у читателей нет денег на такой журнал. Да, вот так и говорят о нас немцы, и это правда! Ведь все чешские журналы могли бы иметь куда лучший сбыт, если бы в каждой деревне и в каждом городе выписывали хотя бы по нескольку экземпляров одного или двух журналов.

[...] Передаю вам привет от моего Ярослава. Ему следует быть теперь очень прилежным, чтобы наверстать все то, что он упустил за время поездки. Да и я сама должна каждый день писать до полуночи. Приветствую вас и остаюсь с уважением к вам

ваша приятельница

Божена Н.

Примечания

1

Лауэрманова Катерина — дочь знаменитого чешского филолога Йозефа Юнгмана. Принадлежала к пражскому кругу патриотов — «властенцев».

2

Челаковская Антония Богуслава — жена поэта Ф. Л. Челаковского.

3

Дора (она же Богданка) — Теодора Немцова, дочь писательницы.

4

Чейка Йозеф — известный в то время пражский врач.

5

Липа у чешских патриотов считалась символом национального движения.

6

«Кветы» и «Вчела» — литературные еженедельники, выходившие в Праге.

7

Речь идет об очерках Немцовой «Картины из окрестностей Домажлиц».

8

Поспишиль — пражский издатель.

9

Станькова Каролина — старшая сестра Челаковской.

10

Славянский бал состоялся в Вене в 1848 г. на масленицу. Его устроителями были студенты университета, славяне.

11

Гавличек Боровский Карел — выдающийся деятель революции 1848 г. в Чехии. Журналист, поэт-сатирик.

12

«Кто это?» «Этот малый — Гавличек!»

13

«Я бы ему всыпал».

14

«Фи, да, такого человека следовало бы повесить» (нем.).

15

В июне 1848 г. 67 пражских зажиточных горожан подали австрийским властям адрес — они просили не снимать чрезвычайного положения в Праге, видя в нем залог спокойствия и порядка.

16

«Своей газетой он провоцирует еще большие беды, подстрекатель!» (нем.).

17

Роттова Жофия — впоследствии видная писательница София Подлипская. Ее старшая сестра Йоганна известна как писательница Каролина Светлая (1830—1899).

18

Речь идет о В. Д. Ламбле, близком приятеле Немцовой и сестер Роттовых.

19

Имеется в виду книга профессора П. Я. Гануша «История философии».

20

Слиач — бальнеологический курорт в южной Словакии.

21

Индржих — младший брат сестер Роттовых.

22

Гельцелет Ян — преподаватель чешского языка и литературы в Брно. Редактор альманаха «Коледа», переводчик.

23

Гинек — И. Я. Гануш.

24

Речь идет о старшем сыне Немцовой, умершем в 1853 г.

25

Дротари — бродячие ремесленники, словаки, чинившие всякую домашнюю утварь.

26

В 1852 г. муж писательницы Й. Немец попал под следствие за активность, проявленную им в период революции 1848 г. Его уволили со службы на мизерную пенсию, но и ту выплачивали нерегулярно.

27

Имеется в виду пражский пивовар и виноторговец Ф. Фингергут. Он много делал для развития чешского национального театра. В письме идет речь о том, что Фингергут приурочил ко дню своего рождения награждение чешских авторов за лучшие пьесы.

28

Месцери Карл — австрийский наместник.

29

Майяр Матия — католический священник; жил в Словакии и Хорватии. Собирал фольклор, составил учебные пособия по словенскому и хорватскому языкам.

30

«Бчела» и «Новости» — журнал и газета, выходившие в Словакии.

31

Письмо написано по-чешски, но кириллицей.

32

Караджич Вук Стефанович — знаменитый сербский ученый-филолог.

33

Бeндл Вацлав Ченек — поэт и переводчик. Перевел многие произведения А. С. Пушкина.

34

Шалек — известный пражский книгоиздатель.

35

Сбыт очень хороший (нем.).

36

Палацкий Франтишек — знаменитый чешский ученый и политик. Возглавлял издательство «Матицу».

37

Кобер Игнац — пражский книгоиздатель.

38

Ригер Франтишек — политический деятель.

39

Колиско Йозеф — учитель в Ческа Скалице, в школе, где в свое время училась Немцова.

40

Оскорбление национального чувства (нем.).


home | my bookshelf | | Письма к родным и друзьям |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу