Книга: По понятиям Лютого



По понятиям Лютого

Данил Корецкий

По понятиям Лютого

Купить книгу "По понятиям Лютого" у автора Корецкий Данил

© Корецкий Д.А., 2016

© ООО «Издательство АСТ», 2016

* * *

Часть первая

Вор «Студент»

Глава 1

На Севере Дальнем, в холодном квадрате…

Декабрь 1962 года. Коми АССР

У каждого известного городка своя слава, у каждого – свои песни. «Надену я белую шляпу, поеду я в город Анапу…» Или: «Ах, Одесса, жемчужина у моря, ах, Одесса, шаланды на просторе…»

Конечно, когда место теплое, ласковое, отпускное – тогда и песни веселые. А если другое – черное, ледяное, с пронизывающим насквозь смертным ветром – что тогда петь? Про вечную ночь, отмороженные пальцы, упавшее на хребет дерево? А ведь все равно поют – от отчаяния, от безысходности, потому что человеческая душа, даже если в ней вечные потемки, как в полярной ночи, тоже хочет теплого солнышка, округлых голышей в прозрачной морской водице, отпуска и других радостей.

«Колыма, Колыма, чудная планета – двенадцать месяцев зима – остальное лето!»

«И пошел я к себе, в Коми АССР, по этапу, не в мягком вагоне, папироску повесив, на ихний манер, не ищите меня в Вашингтоне…»

Только на фер ты нужен, Козырь, чтобы тебя искать где-то, да еще тем более в Вашингтоне?! Все твои захоронки известны и ментам, и блатным: разбитая платформа Монино, улица Газеты «Правда», 11, или кильдюм Шута – царствие ему небесное, или малина Натахи, которая жива-здорова, даже гонорею недавнюю вылечила, или Свердловская ИТУ-16, где ты на пониженной норме питания ТБЦ[1] заработал, или тут, в Коми, в ЛИТУ-51, второй отряд, лучшее место: вроде и у окна, а не дует – так законопатили, и даже фикус стоит на подоконнике, хотя и чахлый…

Но тут поневоле станешь чахлым. Полярный круг – во-он он, совсем рядом. Край света. А за кругом – тьма. Пальцем по карте вверх, вверх. Далеко. Республика Коми, царство комы. Сюда не приезжают в отпуск или проездом, не заглядывают на денек-другой по каким-то сиюминутным делам, сюда надолго закидываются те, кто строгим, но гуманным судом признан ООР[2]. Это высокое звание в шпанском обществе – все равно что у ученой братвы – профессор. Только тем халаты полосатые не выдают с черными кругами на груди да на спине – чтобы целиться легче. Впрочем, стреляют тут редко – мороз кругом страшнее автомата на вышке.

Он каждый день свое дело делает, каждую минуту. Пришел этапом сюда один человек, а ушел (если не лег в вечную мерзлоту, конечно) – другой. Кожа от мороза облупилась, затвердела, черты лица загрубели – не узнать. И внутри он меняется. Отмирают нервные клетки, смерзается мозг, сдуваются легкие, в душе отмерзает все лишнее, что не работает непосредственно на выживание, перерождается весь организм. И хотя души сюда попадают не особо чувствительные, выйти таким, как раньше, уже невозможно. Был один, стал другой. Потому что иначе нельзя.

Потому что холод, тьма и снег – восемь месяцев в году. Кто не был, не поймет. Жизнь скоротечна, как лето в Сыктывкаре, жизнь хрупка и ненадежна. Сегодня вода течет, а завтра схватится, застынет в камень. На воду нельзя полагаться. На спирт и бензин полагаться можно. Спирт и бензин – единственное, что имеет цену в этих краях. Лесные края, заповедные, зэковские. Поселки, хутора, городишки без названий, только номера по старой, гулаговской еще, лагерной топонимике. Двадцать Первый, Четырнадцатый, Шестой-Дробь-Один. Для краткости, для красоты можно – Четыри, Шестыри, Очково. Так и пишут в новых картах, чтобы черную память стереть. Только зона никуда не делась, она здесь была и будет.

И хотя отгородился ты, Козырь, от остального мира тысячей непроходимых километров, а ни телефонов сотовых еще не придумали, ни коммуникаторов, и про Интернет никто ничего не знает, а все равно найдут тебя, «законник» ссучившийся, как только дойдет сюда малява с далекой воли, с очередным этапом дойдет, запаянная в полиэтилен и засунутая самому доверенному этапнику по старинке – прямо в очко. То есть в естественное отверстие зэковского организма. Грубо вроде, примитивно, а ведь проходит, и личные досмотры на всех пересылках не помогают.

Лесное исправительно-трудовое учреждение № 51 – на полдороге между Емвой и Злобой, к северу от Сыктывкара. Режим содержания – особый, род производственной деятельности – заготовка сырья для местных лесопильных заводов, мебельной фабрики, цеха древесно-волоконных плит… Родственники арестантов бахвалятся, что начальство здесь умеренное, сытое, спокойное и что сидится в этих стенах комфортней, чем в Мордовии и Челябинске. На самом деле когда лохам хвалиться нечем, ну просто край, и все, тогда они начинают выдумывать всякий вздор. Гнут здесь сидельцев обычно, как и везде. Гнет природа, гнет начальство, гнут свои же зэки.

По неофициальному регистру пятьдесят первая зона эта числится «черной», «воровской», начальство выполняет чисто представительские функции, во внутренние дела не суется, а заправляет всем старый питерский вор Козырь. Хотя неспокойно у него на душе: ждет он того этапа и знает, что придет он рано или поздно, потому что по-иному здесь не бывает!

Здесь Коми АССР, и местными зонами отдельный главк в Москве командует: ГУЛИТУ[3] называется. Потому что тут даже у надзорно-контролерского состава служба суровая, специфическая и порядки у «лесовиков» особые. Ничего удивительного – и «хозяин», и «кум», и начальник отряда, и инспектор оперчасти, и командир взвода охраны отбывают срок почти наравне с зеками. И мороз для них тот же самый, и ветер, и бескрайняя тайга вокруг, и безлюдье – ни одного нового лица в радиусе ста километров… Только и разницы, что после службы сержанты и офицеры выходят за забор, в бревенчатое общежитие, где могут выпить (если запасли достаточно водки) да поиграть в карты.

А у зэков и этих маленьких радостей нет: кореша не перебросят через ограждение грелку со спиртом или пакет с дурью; самодельные, большим трудом изготовленные карты отбирают при каждом шмоне, телевизоров даже у начальников нет, потому что в такую даль радиосигналы телецентров не долетают… Только и остается арестантам тайком заваривать запрещенный чифирь и петь незатейливые жалостливые песни. Что-нибудь типа этой:

На Севере Дальнем, в холодном квадрате,

Где много больших лагерей,

Там много народу

Не видят свободы,

Не видят родных матерей…

* * *

Козырь утвердился быстро и прочно, хотя расклад поначалу был неясен. Мутный был расклад, короче. Еще до того как он появился, пришла постановочная малява от пермских, архангельских и прочих серьезных воров региона, наделяющая его всей полнотой власти. Вроде так и положено: «законников» в «пятьдесят первой» на данный момент не водилось, Смотрящий по кличке Медведь был хоть и авторитетный жулик, но «босоголовый». А Козырь получил корону уже десять лет назад, и в «черной масти» о нем многие наслышаны.

С другой стороны, шел он по легкой статье и на детский срок – два года на одной ноге отстоять можно… Сразу вопросы вылазят: когда ему делами общества заниматься? Зачем о проблемах «пятьдесят первой» на перспективу думать? Да и слушок какой-то гнилой, еле слышный, опередил его с узловой пересылки-отстойника, где пересеклись питерские и сыктывкарские пацаны. Кто-то что-то базланул без фильтровки, кто-то пересказал что услышал, кто-то так понял, кто-то – эдак… А в результате непонятка полная: то ли «чернуха» голимая, то ли бред наркоши, нанюхавшегося клея, а может, и не фуфло вовсе, может, правда, которая честного воровского разбора требует… Хотя какой разбор может быть у вони? Разбор – он фактов требует! А вонь – она и есть вонь: сморщишься да быстрей за дверь выскочишь…

И все же, все же… Нет, не все так гладко и ясно было с Козырем, как обычно, когда вор идет на зону, где нет «законника»!

Обычай требовал созвать сход и решить дело голосованием. Глухой февральской ночью в каптерке, возле раскаленной «буржуйки», вокруг которой в метровом розовом круге было тепло и сухо – даже забиваемый ветром под дверь снег начисто таял, – собрался местный блаткомитет: Клин, Хохол, Гнев, Медведь, Саша-Кострома, Электронщик. И конечно же сам виновник торжества, Козырь. Пятеро, включая Медведя, сразу включили заднюю и безропотно отдали свои голоса за питерца. Гнев проголосовал против.

– То, что в маляве написано, оно, конечно, по делу, – сказал он. Коричневое, с блестящими пятнами, много раз отмороженное лицо ничего не выражало. – Хороший законник нам здесь не помешает. Только с чем он к нам пришел? На два года заехал, и статья у него фуфловая – на стволе запалился, как первоход малолетний. И что с того, что он в законе? А я десятку мотаю за четыре налета: банк, сберкасса, инкассаторы… Правда, короны не имею. А сказать, почему? В тысяча девятьсот пятьдесят восьмом меня принимали на большой сходке в Ташкенте, и вот он, – Гнев показал на Козыря, – не пустил! Весь сходняк за меня подписывался, один он был против. Вытащил какую-то гниль голимую и спалил не за что. Поэтому я голосовать за него не могу – ни по душе, ни по совести… Ну и что, что он «законник»? Это у фраеров – галстук нацепил и всю жизнь языком чешет. А в нашем обществе по делам решают. А какие у него дела? Волына в шкафу, тьфу!

Козырь на эту речь никак не прореагировал, обустроился и начал править.

Получалось у него хорошо. Он не наглел, все, что было в заначке у «первого стола» – индийский чай, курево хорошее, сало, колбасу копченую, сгущенку, – все пустил на общак и даже транзисторный приемник на общий стол выставил. От братвы не отгораживался: кому надо обратиться – за советом, за помощью – пусть хоть напрямую подходят, хотя обычно Медведь и Электронщик все просьбы фильтровали. Место у окна ему по любому было положено, но и тут он меру знал: «шерстью» не обрастал, брюхом кверху жир не нагуливал. Он даже на делянку выходил – за делами присматривал, хотя лес, ясное дело, не валил – не воровское дело топором и пилой руки мозолить, норму пусть «шерстяные» обеспечивают да нарядчики приученные. Вроде делал все прибывший вор неспешно, без шума и суеты.

Но факт – Козырь в несколько суток замирил шестой «кавказский» и первый «рязанский» бараки, между которыми давно шла война с проломленными черепами и пробитыми легкими. Развел по углам «ломом опоясанных» и «мужиков», тоже собачившихся почем зря. Вправил мозги отморозку Ромашке, месяцами не выходившему из шизо. Провел личную беседу с Гогой Короедом, который возглавлял хозактив и раздавал наряды на хлеборезку, чтобы не борзел и норму знал…

За первый месяц правления Козыря выработка в колонии увеличилась чуть ли не вдвое, количество лежачих больных в изоляторе сократилось до нуля, в арестантских мисках заметно прибавилось жратвы, и жалобы на качество прекратились. Были некоторые издержки, не без того – например, яростного жгучего Абрека из «кавказской» кодлы вдруг привалило вековой сосной, беднягу увезли доживать в специальную колонию для инвалидов. Да еще неприятный случай приключился: баланы[4] раскатились, да Гнева за малым не раздавило, просто фарт ему вышел – иначе так бы и закопали в твердый ледяной грунт…

Но в целом только всем стало лучше. Начальство колонии было довольно, Козырь тоже.

Так продолжалось полгода. Хотя нет, это сейчас так можно сказать – полгода. Полгода – вообще ничто, тьфу. А тогда казалось, что Козырь утвердился и будет править вечно, сколько лежит нетающий снег на вершинах приполярного Урала. Или по крайней мере пока не закончится его двухгодичный срок отсидки.

Но арестантская жизнь – она как повидло на стенке: то висит, то застынет на месте, а то возьмет и отвалится…

* * *

Турухтан – такая птица, у нее раздувающийся воротник из ярких перьев и башка без мозгов, эдакий пижон в мире пернатых.

А еще Турухтан – это молодой дрыщ-сиделец из второго барака. В первое время он надувался, колотил понты, строил из себя ковбоя, но быстро сдулся. Север есть Север, он каждого ставит на место. Однако под шконку Турухтана загонять не стали, «пернатить» тоже, и как-то сам собой определился он в «мужики». Вкалывал, обвыкался, на жизнь особо не жаловался.

Однажды у него сперли валенки. Довольно еще новые валенки, не вытертые, с фамилией владельца химическим карандашом и штампом с номером колонии. Вместо них под своей шконкой Турухтан обнаружил пару других – старых, сырых, поеденных мышами. К тому же они были ему малы. Поиски и расспросы ничего не дали, валенки Турухтановы наверняка были сбагрены в поселок, концов не сыскать. Признаваться в содеянном, естественно, никто не желал.

Турухтан кое-как отработал смену на делянке, а назавтра заявил, что стер ноги и отморозил палец. В санчасти ему смерили температуру, дали вонючую мазь и отправили обратно на делянку. Два дня он хромал и матерился, а работал, естественно, через пень-колоду. Ребятам в бригаде это надоело, Турухтана заволокли на пилораму и хорошо ввалили, так что вдобавок ко всему у него еще оказался сломанным нос. Турухтан пожаловался Электронщику, который смотрел за вторым бараком, Электронщик передал жалобу Козырю. Тот велел разобраться, о результатах доложить. Это не такая отписка, как в Большом мире, нет, это реально означало: разобраться, то есть докопаться до сути. Иначе Электронщику пришлось бы расстаться со своими валенками в пользу потерпевшего Турухтана. У Козыря с этим строго.

Разбор был короткий. Электронщик переговорил с одним бригадиром, с другим. Потом выстроил весь барак у шконок, самолично обошел каждого. Что знаешь? Что видел? Что слыхал? Все равно ведь узнаю, долбогномы, будет только хуже. Молчание… Ладно. По его команде бригадиры начали шмонать вещи. У Точилы в тайнике под шконкой нашли бутылку водки. Откуда водка? С воли, сказал Точило. День рождения, сказал, скоро. Кто водку доставил? Тут Точилу слегка перекосило, однако он назвал «связного» Пашу с хозблока, который иногда ездит на продбазу. Паша сразу признался, что по его просьбе возил в Емву какие-то валенки, обменял их у одного туриста на водку…

Каждый четвертый обитатель колонии сидит именно за воровство, однако кража у собрата по тюрьме считается серьезным проступком. «Крысятники» – последние люди на зоне. Так что Точила попал конкретно.

– Да не брал я его сраные валенки, братва, клянусь! У меня та пара была заныкана еще с прошлого года!

Но сказать что-либо внятное в свое оправдание он не мог, только орал и божился, что его подставили. Даже заступничество Гнева, с которым они то ли земляки, то ли дальние родственники, не помогло.

Козырь приговорил Точилу к суровому и позорному наказанию. Провинившегося раздели, уложили на табурет, связали руки-ноги, после чего весь барак, восемьдесят сидельцев, прошлась мокрыми, завязанными в узел полотенцами, по его голой спине и заднице. Позорно, больно… Но справедливо, как считали многие.

Многие, да не все. Пошли слухи, что Козырь через Точилу отомстил своему недругу Гневу – за то, что тот не проголосовал за него на февральском сходе. Может, так, может, и нет. Но тогда что-то пошатнулось в могуществе Козыря.

А потом Турухтана нашли в распадке с разорванным горлом. И тут всю «пятьдесят первую» тоже едва надвое не разорвало. Одни были уверены, что это Гнев беспредельничает, другие считали, что Турухтана уделали по приказу Козыря, чтобы концы в воду спрятать.

Неизвестно, чем бы все это закончилось, если бы не пригнали очередной этап. Тот самый. С ним в «пятьдесят первую» пришла малява из Питера, от законников союзного уровня – Деда, Императора и Дато Сухумского.

* * *

Как показывают в кино хитроумное зэковское послание, тайно преодолевшее обыски, досмотры и прочие фильтры контрольно-надзорных мероприятий? Крохотная записка, запрятанная в авторучке, буханке хлеба или пакетике с чаем. Носовой платок с посланием, зашифрованным в вышитом орнаменте. Иногда – татуировка на теле нового арестанта, состоящая из символов и цифр, которые поймет только посвященный. Бред голимый – вот что это все такое! На самом деле просто грязная вонючая бумажка, побывавшая на пути к адресату черт знает в каких неожиданных, а чаще вполне ожидаемых местах. Малевки, малявы, мульки. Называют их по-разному, и по содержанию они тоже бывают разные – как осколок зеркала в рукавном шве: может, для того, чтобы ярким «зайчиком» в темном карцере развлечься, а может, чтобы полоснуть себя по венам острым стеклом или перехватить горло спящему сокамернику…

Обычно, когда этап с малявой еще идет на зону, там уже знают и ждут. Хотя бывает и по-другому – тайно приходит «почтальон», а потом объявляется всему обществу, ну не всему, конечно, а блаткомитету. А читают уважаемые люди все вместе. Это спецом делается: чтобы Смотрящий или его пристяжь не заныкали бумажку, если вдруг там про них гниль какая-то написана…



– «…Козыря знаем давно, был он честным вором, и косяков за ним не водилось. Но, похоже, к старости мозгов у него сильно поубавилось. Доподлинно известно, что закрысячил Козырь деньги у честного ростовского вора, погоняло Студент. Да еще внаглую предъявил, якобы тот его обокрал и людей его почикал. На общей правилке мы этот косяк вскрыли, Козыря изобличили по полной, правду воровскую восстановили. Теперь ваш черед, братья, дать Козырю по ушам и спросить с него, как с гада. Иначе жирный минус на «Пятьдесят первой» поставим…»

Медведь закончил читать, поднял глаза и тут же опустил, не выдержав давящего взгляда Козыря.

– Это не малява, это мутный гон и ванькин керогаз, – сказал Козырь твердо. – Дед и Император хорошо знают меня, они такое написать не могли. Дай ее мне. Я один знаю их подписи.

– Не ты один, – сказал Саша-Кострома. – Я в «восьмерке», на Ладоге, был «связным», там Император чалился в то время.

– Там только одно мутное гониво, – вступил Гнев. – Это то, что ты когда-то был честным вором, Козырь. Фуфло это. Я думаю, ты всегда был крысой. Жалко, что вскрылось это поздно.

Они сидели в той же каптерке и тем же составом, как и тогда, когда без малого шесть месяцев назад принимали Козыря в «пятьдесят первую». Только теперь авторитеты «пятьдесят первой» смотрели на него по-другому. И он на них – тоже.

– Мне такие предъявы не канают! – как можно уверенней сказал он. – Меня на союзной сходке Японец, Джамбо и Самолет «крестили»! Я могу большого разбора требовать!

– А пока будешь под шконкой жить, чушкарем?! – усмехнулся Медведь. – И оттуда требовать…

– Меня никто здесь не может тронуть. Не пяльтесь и не лыбьтесь. Я – вор союзного значения, без Японца или Джамбо меня даже пальцем…

Электронщик подошел к Козырю сзади и сильно хлопнул в ладоши, вроде как по мячу, только между его ладонями оказались маленькие, деформированные уши вора. Тот вскрикнул, вскочил, зашатался, держась за голову.

– Вот ты уже и не вор, – сказал Гнев. Лицо у него оставалось как всегда неподвижным, но в голосе слышалось удовлетворение.

– Я Смотрящий, меня никто не смещал…

Гнев и Электронщик переглянулись.

– У него писка[5] в левом рукаве, – предупредил Медведь.

Но все подобные мелочи уже не имели значения. Быстрое движение – и вот Козыря уже держат за руки, развернули, ударили лбом в стену, чтобы оглушить.

– Не трожь! Пошли прочь, суки! Вам всем будет хана!..

Еще раз ударили, сильнее. Еще… Козырь потерял сознание. Гнев достал кусок проволоки, набросил на шею, но Медведь поднял руку.

– Не надо. Пусть охладится. Сколько там?

– К вечеру сорок два натянуло, – пояснил Саша-Кострома.

– Ну, и пусть полежит часок, ему хватит, – сказал Медведь и направился в отряд, к «первому» столу, пить чифирь.

Хлеб маслицем намазали, нарезали тонко колбаски копченой, сальца, почесали языками о том, как Козырь такую косячину упорол… Когда перекусили, накинули фуфайки и вышли проверить. Козырь уже напоминал кусок мяса, замороженного для долгого хранения. Гнев зачем-то присел, потрогал холодную шею, встал, отдуваясь, отряхнул ладони, вытер их о штаны.

– Крысе – крысячья смерть, – сказал он и сплюнул. Все прислушались: болтали, что когда за сорок, то плевок замерзает на лету и шуршит о снег твердой ледышкой. Но никто никогда такого не слышал. И сейчас не услышали.

Глава 2

Яд для Смотрящего

Ростовская область. Декабрь 1962 года

Новоазовск встретил его неприветливо. Холодно, неширокие улочки слегка припорошены снегом, порывами налетает резкий, пронзительный ветер. Небо низкое, простуженное, зеленовато-серое, и все вокруг серое: обшарпанные саманные домишки, тощие собаки, люди с серыми лицами и в серой одежонке…

Сам музеишка так себе. Полки со старым казачьим скарбом – седла, фуражки, посуда, телега на дубовых осях. Обязательная экспозиция, посвященная революционному прошлому райцентра. Голяк, одним словом. Но у входа висит яркая, цветной тушью намалеванная афишка: «Сокровища скифского кургана Саломакинский, I–II вв. н. э. Выставка открыта с 8 по 15 февраля 1963 г.».

Дежурят два лягаша. Оба в толстых драповых шинелях, хмурые, злые. В музее холодно, как в склепе. Как в том самом скифском кургане – точно. А посетителей за два прошедших дня и дюжины не набралось. Ну кому в сраной Новоазовке, в сельской глуши, придет в голову мысль «обнести» районный краеведческий музей? Вот этой мамаше с ее сопливым пацаном? Или этому мужику в телогрейке, который скорее всего перепутал музей с магазином – вон как таращится, не поймет, почему на полках нет портвейна… Однако приказано охранять, никуда не денешься. Поскольку экспонаты, видишь ли, представляют особую художественную и историческую ценность. Может, оно и так, но только не для этой публики.

Мужик в телогрейке равнодушно прошел мимо стеклянных шкафов с ценными экспонатами, покружил по залу революционной славы – шашка командира эскадрона товарища Веремеева, деревянная кобура от «маузера» с металлической табличкой: «т. Чикунову И. П. за храбрость от Реввоенсовета», простреленная буденовка… Остановился возле телеги. Среди наваленного сверху серого прошлогоднего сена лежали глиняные крынки и рассохшаяся от древности маслобойка. Мужик презрительно цыкнул зубом, окинул взглядом дородную фигуру мамаши, снова цыкнул и направился к выходу – а что тут, собственно, делать-то?

И только сейчас, похоже, он заметил те самые скифские сокровища. Притормозил. Наклонился, уперев руки в колени, приблизил лицо к стеклу, так что на прозрачной поверхности расплылось матовое пятно от дыхания. Поскреб пальцем щеку. Точно с таким же видом он мог бы рассматривать ящик для стеклотары. Или свое отражение в зеркале.

– Стекло не разбей башкой, – бросил ему старшина. Больше для порядка, чтобы власть показать.

– А? Я? А чё разбивать? – тупо переспросил мужик.

– Из зарплаты вычтут, будет тебе чё.

– Дак я ж только смотрю, больше ничё…

– Ну, так и смотри. Это тебе не пузырь водки, а научный экспонат.

– А-а-а…

Мужик состроил серьезную рожу, отодвинулся от стекла, даже ладони перед собой выставил, демонстрируя, что к науке и к милиции относится с полным уважением, даже с трепетом. И спросил, как бы между прочим:

– А чё, так легко разбить, да?

– Кого?

– Дак кого, стекло ж это. Ты ж сам говорил…

Старшина ответить не успел, потому что в музей ввалилась группа школьников во главе с учительницей. Шумные, радостные, возбужденные – видно, сняли с урока, – дети мгновенно заполнили собой пустое и унылое пространство. Кто-то кого-то толкнул, дернул за косу, сунул снежок за шиворот, кто-то едва не повалил вешалку у входа. Визг, гам, хохот.

– А ну, тихо всем! – зычно прикрикнула полная краснощекая учительница. – Кузнецов, закрыл рот! Филипчук, руки убрал! Успокоились! Видите, здесь милиция? Тех, кто будет шуметь, сразу арестуют на пятнадцать суток! Вам понятно?

– А зачем здесь милиция, Софь Иванна? – поинтересовался кто-то из ребят.

– Потому что сюда привезли очень ценные экспонаты из областного музея! Таких нет больше нигде, во всем мире! Они рассказывают о жизни людей, которые жили на нашей Земле много столетий назад!

– Мой батя, когда выпьет, тоже много рассказывает про жизнь, так что не остановить, – пробурчал подросток. – Вот пусть бы его тоже охраняли…

Класс дружно рассмеялся.

* * *

Студент понял, что пришел сюда зря. Медные чаши, железные наконечники стрел, бронзовая пряжка. Вещи древние, подлинные, спору нет. Настоящие скифские литье и чеканка – орлы, олени, волки, змеи, знаменитый звериный стиль… Но ему нужен драгмет, а не медь и не бронза. Студент, как говорят в его кругу, «долбится на рыжухе». Возможно, какой-нибудь европейский музей отсыпал бы за все эти экспонаты хорошую кучу бабла в твердой валюте. Или даже не музей, а просто серьезный частный коллекционер. И плевать им, что это не золото, не серебро, даже не серебряный сплав. Настоящие специалисты смотрят в первую очередь на работу, на подлинность, а не на материал. Но это, к сожалению, не его клиенты. Другой уровень. Его клиенты – барыги и шустры, то есть даже не коллекционеры в полном смысле этого слова, а просто ушлые люди, немного разбирающиеся в искусстве, которые занимаются исключительно перепродажей. И уж этим подавай в первую очередь драгметаллы, только драгметаллы, и ничего кроме драгметаллов. Чтобы в крайнем случае, не найдя выгодный сбыт, вещь можно было бы переплавить и «отбить караты». С паршивой овцы, как говорится…

Что ж, получается, он просто проветрился. Убил день. Ну да. И еще три дня ходил небритый, «наводил камуфляж». Люське шею исцарапал, так она потребовала, чтобы он купил ей импортный шелковый шарфик: «Такой, знаешь, с японской сакурой, а еще сумочку в цвет, такую, нежно-розовую, и туфли тоже розовые…» Один сплошной убыток.

Студент усмехнулся. Для него не проблема купить хоть сотню платков и туфель. Импортных, каких угодно. Пусть задушится этими платками, кукла размалеванная. Не проблема и послать ее подальше – кроме Люськи есть другие бабы, только щелкни пальцами. Проблема не в этом. Проблема в том, что Студента самого душит вся эта местечковая, провинциальная среда. Давит, сжимает грудь, не дает дышать. Провинциальный масштаб его жизни. Его работы. И совсем другой масштаб его… сущности. Такое дикое несоответствие. Он чувствует, что вырос из старой схемы «сдернул – сбагрил – погулял». Ему нужен выход на новый уровень, на союзный масштаб, где идет охота за истинно коллекционными вещами, не измеряющимися количеством карат и всяких завитушек. Крупная охота. Сотни тысяч рублей. «Волги» и «ЗИМы». Московские квадратные метры. Ослепительные, неземные бабы. Дома, куда закрыт вход для обычных смертных… И самая заветная мечта – шапка Мономаха с золотыми пластинами, украшенными филигранью и сорока тремя драгоценными камнями…

У него даже голова разболелась под этой дурацкой ушанкой. Он снял ее, вытер лицо. Гаркнул на мальчишку-школьника, который наступил на ногу.

Вот, приходится корчить из себя колхозного дурачка, чтобы не светиться. Когда ограбят музей или архив, в первую очередь идет опрос персонала насчет подозрительных посетителей. Так он чуть не спалился в Ельце, когда вынес из запасников серебряный сервиз одной известной купеческой фамилии. Там был чистый заказ с предоплатой, поэтому сервиз он сбыл в полчаса и благополучно растворился на просторах необъятной родины. Но больше рисковать не хочется.

Поэтому – телогрейка, ушанка, кирзачи. Правда, под ними теплое шерстяное белье, а в кармане пачка «Винстона» – и то и другое куплено у барыг за бешеные деньги. Конечно, глупо устраивать такой маскарад, если задуматься. Да и невыгодно. Будь он большим боссом, послал бы вместо себя какого толкового мальца разнюхать, что за выставка такая, какая охрана, хорош ли товар, стоит ли вообще впрягаться. И не стал бы тратить драгоценное время и нервы на всякую ерунду. Он ведь – профессионал, виртуоз, грабитель музеев высшей категории.

– Не бей хвостом, Студент. Пока что ты обычная блатная шелупень.

Студент вздрогнул, обернулся. Кто это сказал?

У окна оживленно шептались две школьницы. Долговязый пацан, стреляя по сторонам глазами, выцарапывал на стене какую-то надпись.

– Эй, ты! – окликнул его Студент.

Пацан испуганно сжался, спрятал руки, пропищал:

– Чего, дяденька?

Не он, конечно. Тогда кто же?

И вдруг рядом обнаружился солидный мужчина, совершенно экзотической для захолустного райцентра внешности. Ратиновое пальто с шалевидным каракулевым воротником до пояса, мохеровый шарф, каракулевая шапка-пирожок, явно «забугорные» коричневые ботинки… Только что его здесь не было, Студент мог поклясться чем угодно. Откуда взялся этот «солидняк»? Видно, какой-то начальник из области. Но что он делает здесь в одиночестве, без свиты местных подхалимов?

Заложив руки за спину, незнакомец сосредоточенно и как-то мрачно разглядывал бронзовую пряжку за стеклом.

– Ну, что уставился, как фер на бритву? – пробасил он, не поворачивая головы.

Такой тон в разговоре со Студентом не позволяли себе даже крутые ростовские воры.

– Это ты мне? – угрожающе проговорил Студент и выдвинул челюсть.

– Тебе, чучело, – ответил «солидняк», нисколько, видно, не испугавшись. – Здесь впору не на побрякушки эти глазеть, а на тебя. Куда интереснее. И куда забавнее.

– Это еще почему?

– Потому что редко встретишь забулдыгу-колхозника, который интересуется искусством поздней скифской эпохи. – Незнакомец посмотрел на Студента, усмехнулся. – И чтобы на нем при этом были отличные финские кальсоны, а за пазухой «лопатник» с десятью червонцами. По-моему, колхозное крестьянство вообще не знает, что такое кальсоны. Как считаешь?

На это Студент уже не знал, как реагировать. Говорит этот тип грамотно, гладко, как начальники, но и феню знает… Значит, перед ним стоит легавый или комитетчик, это без всяких сомнений. Однако ни сказать, ни даже с места двинуться он не мог, поскольку что-то подсказывало ему, что бежать бесполезно. Просто стоял и смотрел, разинув рот.

– Не понтуйся, Студент. Выйдем на улицу. «Винстоном», надеюсь, угостишь?

Вышли, закурили. По центральной улице ветер гнал мелкую снежную пыль. Прогрохотал груженный досками «ГАЗ». Через площадь, на виду у бетонного Ленина, прошла закутанная в платок фигура с санками. Пустынно, холодно, мерзко. Даже душистый табак из солнечной Америки здесь имеет привкус навоза.

– На чем приехал? – спросил «солидняк». Сигарету он бросил, сделав одну-две затяжки.

– Как «на чем»… На автобусе, как все люди…

– Врешь. Ты «Москвич» у Шульца купил, только не оформлял на себя, по доверенности катаешься. Все тихаришься, за котельной оставил, там и стоит. Если, конечно, не сперли. Пошли.

Всё знает. Всё видел. Значит, дело плохо. Следят. Давно, видно, следят.

«Москвич» стоял на месте. Сев в машину, Студент снял рукавицы, включил двигатель и печку, подул на озябшие руки. Незнакомец сел рядом, покосился на перстень с львиной головой на его пальце, затем тоже стянул рыжие замшевые перчатки. Студент чуть не ахнул: руки «комитетчика» были густо покрыты татуировками – восходящее солнце с надписью «Север», перстни разной формы с расходящимися лучами. Да у него четыре «ходки» за спиной – кражи, грабежи, разбои, пятнадцать лет отволок… Но разве в Комитет берут бывших зэков? Елки-палки, конечно, не берут! Не из какого он не из Комитета и не из мусарни, это свой брат – блатной.

– А ты уже перетрухнул, засуетился, чуть кальсоны не обхезал, – раздался рядом тихий смешок. – Я не из органов, ты правильно дотумкал. Бояться меня не надо. А вот немного почтения и внимания не помешает. Даже много уважения лишним не будет.

Несмотря на то что печка в «Москвиче» слабенькая, можно сказать – никакая, ее долго раскочегаривать надо на полном ходу, и то еле-еле теплом повеет, а сейчас салон очень быстро прогрелся, даже жарко стало. Чудеса, да и только!

– Если ты не «конторский», тогда чего хочешь? – спросил Студент.

Он и в самом деле успокоился, голос больше не дрожал и не блеял. Слева, между сиденьем и дверью, как раз под рукой, у него лежала стамеска. На всякий случай. Это не финка – обычный инструмент, ни один лягаш не придерется. А сработает не хуже любого «перышка». Студент потрогал деревянную ручку.

– Зачем следил за мной? Кто ты такой вообще?

– Кто я? Ты сначала узнай – кто ты? – глухо пробасил незнакомец, явно забавляясь. – Зови меня просто – Лютый. А настоящее имя для таких, как ты, слишком заковыристое, язык сломаешь. Да и не всем оно нравится.

– Так ты из кавказцев, что ли? Типа Абдурахман-ибн-Сулейман?

– Да какая тебе разница?

– Но ты не из наших и не из московских, – уверенно сказал Студент. – И не из питерских. Я тебя не знаю.

– Зато я тебя знаю как облупленного. Про твой замес с Козырем, про Эрмитаж, про долг, который ты Моряку вернул в самый последний момент… Про сход в Монино, где тебя едва на ножи не поставили… Даже про сторожа Сергеича, «перваша» твоего.

Студент обмер. Про сторожа он точно никому не говорил, ни одной живой душе. Лютый будто почувствовал что-то, ободряюще похлопал Студента по плечу. У того едва не посыпался позвоночник – рука эта не иначе как чугунная! Может, он весь такой?! Студент оставил стамеску в покое.

– Что еще хочешь услышать? Могу из недавнего – как ты во Владимире частного ювелира Горвица сделал. В Симферополе – антикварный магазин, в Ельце – запасники Русского музея, в Орле – опять антиквар. И так далее. Ты знаешь, Студент, если все сложить, ты должен быть уже профессором! «Золотым бобром» по-вашему. Который, правда, ходит под «вышаком».



– И что из того? – проговорил Студент сквозь зубы.

Он избегал смотреть на собеседника, глазел сквозь лобовое стекло на улицу, где ожесточенно дрались собаки, а два подвыпивших мужичка в телогрейках наблюдали за ними, показывая пальцами и весело смеясь.

– Солидность надо набирать. Слово «статус» слышал? Житуху обставлять соответственно заслугам, так сказать. Чем больше человек рискует, тем выше должно быть его положение.

– Что? Какое еще в нашем деле может быть положение?

– Например, овцы в стаде. Или пастуха. Как и у всех вокруг. Кто-то пасется, а кто-то им командует.

Татуированная рука опять легла ему на плечо. Она была не только тяжелой, но и горячей, как свежевылитый из стремных побрякушек слиток «рыжья». Неужели это его жар так нагрел кабину?!

– Вот ты сейчас работаешь один. Тюхаешься, как лошара, по всей стране. Там обломилось, здесь голяк, а там вообще засада. Как в том Ельце, помнишь?

Лютый развернул его лицом к себе. Похоже, ему это не стоило никаких усилий, и Студент понял, что точно так же, шутя, этот тип мог свернуть ему шею. Или вообще оторвать голову.

– Хорошо помнишь?

– Да.

Смуглое безгубое лицо идеально выбрито, широко расставленные рыбьи глаза смотрят в упор и в то же время куда-то мимо, сквозь. До Студента вдруг дошло, что Лютый настоящий урод, хотя, как это ни парадоксально, без явных признаков уродства.

– Так вот, ты сейчас как сапожник в крохотной мастерской. Горбатишься, тачаешь обувку справно, ни у кого так не получается, это факт. И авторитет среди братвы имеешь какой-никакой. Скорей никакой, как и подобает сапожнику. Но ты мог бы стать директором обувной фабрики. Образно говоря. Сечешь? А это совсем другой уровень. Или министром легкой промышленности. У тебя, Студент, все данные для этого. И ситуация как раз подходящая.

– Чего? Какая такая…

– Заткнись. Соображай. – Лютый выдержал паузу. – Тебе надо Смотрящим становиться!

Студент послушно соображал. Но концы почему-то не сходились.

– Ростов-папа – для разгону, – продолжал Лютый. – Обтешешься, опыта наберешься, силы, влияния, потом и Питер твой будет. А дальше – Москва, если фарт от тебя не уйдет. Ты ведь об этом мечтал? Корона Ивана Грозного, серьезные коллекции, аукционы, профессорские хоромы на Воздвиженке. Спустить за вечер столько, на сколько весь этот городишко год живет, а потом разложить какую-нибудь кинозвезду на капоте белого «Кадиллака», а?

Угадал. В самую точку. Только «Кадиллак», конечно, круче «ЗИМа».

– Но как я стану Смотрящим? Мерин-то… Он ведь пока что не собирается сваливать!

– Мерин побоку.

Студент дернулся, но рука Лютого крепко держала его за шею.

– Мерин не жилец, старый он. Печень, сердце. И года не протянет. А через месяцев десять-одиннадцать Голован с череповецкой зоны откинется, прикинь. Голован в уважухе, никого не сдал, срок мотает до звонка, предъявить ему нечего, из Череповца малявы прилетят одна красивее другой. Вот и поставят его Смотрящим по Ростову. Если ты, конечно, не подсуетишься.

– Ну и пусть ставят! Это если бы Мерина не было, так я, может, и дернулся бы. А так какой смысл порожняки гонять?

– Вот задачка, а? Дифференциальное, мать его, уравнение! – Лютый рассмеялся. – А ты убери из него Мерина. Вычеркни. И все решится само собой.

Студент вытаращил глаза.

– Как это?

– Про Екатерину Медичи слышал?

Студент наморщил лоб.

– Что-то слышал… У нее ларец драгоценный был…

Лютый покачал головой.

– У нее много драгоценностей было, не в этом суть! Тут другое главное. Как заурядная женщина из незнатного рода стала королевой Франции и крупнейшей политической фигурой своего времени?

– Слушай, кореш, чего ты мне тут фуфло гонишь? – Студент снова опустил руку и обхватил неудобную рукоятку. – У нас общих дел нету, давай вали отсюда!

– Это ты слушай, тля земная! – Лютый наклонился к нему, заглянул в глаза.

Только у него самого, как оказалось, глаз уже не было – только черные дыры, в которых колыхалось желто-красное пламя. И нестерпимым жаром от него веяло. Этот жар сжег вспыхнувший было гнев, воровскую гордость и всю уверенность в себе. Студент обмяк. Он с ужасом понял, что рядом с ним сидит хозяин фартового перстня. Сидит сам… Но он не только не мог произнести это имя, даже в мыслях назвать не мог!

– Об этом ваши ученые до сих пор спорят, а я-то точно знаю… – продолжил Лютый и отодвинулся. – Вокруг нее много странных смертей, и каждая была ей выгодной! В восемнадцать лет скоропостижно умер ее деверь Франциск, освободив путь на престол мужу Медичи, Генриху Второму. Тот погиб на турнире, на престол взошел ее старший сын – Франциск Второй, но и тот умер от инфекции в ухе. – Лютый засмеялся, будто гром загрохотал. – Ох уж эти ушные инфекции! Помнишь короля датского, который тоже умер от такой напасти? Только потом оказалось, что это братец Клавдий влил ему, спящему, в ухо сок белены!

– Не знаю я никаких королей! – буркнул Студент. Ему казалось, что он сошел с ума и видит глюки. Или его опоили какой-то дурью. Но когда?!

– Да эту историю ты должен знать: мой друг Шекспир написал по ней пьесу. «Гамлет» называется!

– Ну?!

– Гну! Так и твой Мерин тихо помрет, освободит место Смотрящего.

– С чего это он вдруг помрет? – нехотя спросил Студент, наблюдая, что происходит на улице.

Облака разошлись, выглянуло солнце. Один из мужиков бросил в собак камнем, те разбежались, а второй толкнул его, и он чуть не упал, толкнул обидчика в ответ. Назревала еще одна драка.

– Вот с этого…

Лютый выставил на приборную доску, под лобовое стекло, маленький хрустальный флакончик с золотой крышечкой в виде короны. В солнечных лучах внутри загадочно опалесцировала зеленая жидкость.

– Вот что помогало Екатерине, – самодовольно сказал он. – Мое изобретение – смесь слюны рогатой жабы и яда африканской черной гадюки. Одну каплю в любую жидкость – и готово!

Ах, вот оно что… Несмотря на жару, у Студента пробежал мороз по коже. Даже за один такой разговор могут на перо посадить.

– На подлянку меня пробиваешь?! – крикнул он, словно здесь собралась вся ростовская воровская кодла, которые должна была засвидетельствовать его праведный гнев. – Да ты совсем охренел! Мерин мне жизнь спас, на «правилке» заступился… Чтобы я – Мерина?! – Он яростно закрутил головой, попытался сбросить руку с шеи, но ничего не вышло. – Слышь, это, как тебя, Лютый! Я на такие гнилые прокладки не подписываюсь! Ты не честный вор, ты под мусорами ходишь, мусорские постановки разыгрываешь! Дергай отсюда подальше, пока я тебя на сходку не вытащил!

Лютый словно не услышал слов и не заметил его усилий, только продолжал сильнее сжимать пальцы.

– Ты не мне помогаешь, ты ему помогаешь, фраерок! Мерину нарисовано помирать долго и больно, на грязной койке в больничке. А так отойдет быстро и безболезненно. И старику польза, и тебе прямая выгода!

«Во гад ссученный!» – подумал Студент. Он вдруг понял, что ему делать. Рвануть зубами тяжелую руку, откусить палец да одновременно садануть стамеской под сердце, небось не чугунный – кто бы он ни был, а сдохнет, никуда не денется! Дать по газам, выскочить в поле да выкинуть труп в овраг. А потом объявить гада Мерину и всей общине.

Он ухватил стамеску и уже прикинул, по какой траектории наносить удар, чтобы не зацепиться за руль. На миг мелькнула мысль, что все бесполезно: только зубы сломает да инструмент испортит. Но это его не остановило. Остановило другое: его собственный палец под перстнем пронзила острая боль – будто он был продет не в гладкое кольцо, а в пасть льва вместо черного камня, и сейчас острые клыки медленно сжимались, прокусывая плоть и упираясь в кость, которую могут запросто перекусить.

Стамеска упала на пол. Боль сразу прекратилась.

– Как-то это стремно, – прошипел он, изумленно глядя, как стекает по запястью и капает на пол кровь. – Яды… Его же повезут на вскрытие, там все равно определят. Сейчас же не Средние века. А мне после этого хана будет.

– Тут ты в цвет попал, – похвалил его Лютый. – Но сейчас действительно не Средние века. Тогда в ходу были только сулема да мышьяк или белена. Мое снадобье было самым лучшим в Европе, но теперь и оно устарело. Зато есть средства, которые еще не скоро научатся находить даже лучшие лаборатории мира. Знаешь, что я тебе предложил?

Он кивнул на приборную доску. Вместо хрустального флакончика там стоял обычный пузырек из-под пенициллина с бесцветными кристаллами на дне.

– Синтетический тетродотоксин. Стопроцентный результат, стопроцентная анонимность. Вечная гарантия.

Студент потряс головой, поднял руку. И палец, и перстень были на месте. Все выглядело как обычно, даже ранки никакой не осталось. Только засохшая кровь на запястье, неведомо откуда…

– Что скажешь? – требовательно спросил Лютый.

– Скажу, что базаришь ты стрёмно, как будто профессор. Блатные так не поют.

– А Студент и должен профессора слушать. – Лютый усмехнулся. – Не отвлекайся, это не твоего ума дело! Пойдешь в Смотрящие?

Студент тупо посмотрел на пузырек с ядом и вдруг увидел внутри самого себя! Крохотный Студент за изогнутым стеклом переминался с ноги на ногу, чтобы стать ровно, но кристаллы ему мешали.

Если задуматься, Лютый прав насчет Мерина. Старик только благодарен будет… ну, там, на небесах, наверное. Или в другом месте… Но что за тип этот Лютый? Не может же он на самом деле быть этим… Но тогда кто? Явно не блатной и не мусор! Циркач-гипнотизер? Похоже… Но зачем ему такое представление?! Нет, это не гипнотизер, это… Внезапно запретное имя выговорилось – то ли вслух, то ли в мыслях. Люцифер?!

Пораженный невероятной догадкой, Студент икнул.

– Собираюсь! – рявкнул он, всем телом разворачиваясь к страшному собеседнику.

Но рядом никого не было. Машина мгновенно остыла, жара сменилась холодом. Дрожа всем телом, Студент включил передачу и неуверенно тронул с места.


Ростов, вечер того же дня

Вернулся он домой под вечер, скинул грязные сапоги, ватник. Ушанку зашвырнул в кладовку, в самый дальний угол. Руки и ноги дрожали, да и промерз он не только до костей, но и до самых глубоких уголков души. Полез в горячую ванну. Вымылся, побрился. Сбрызнул лицо и волосы одеколоном. Надел свежее белье и купальный махровый халат. Но чувство дома и чистоты не приходило. Как будто подхватил какую-то дрянь, вроде сифилиса. Он десятый раз покрутил перстень на пальце. Лев улыбался – то ли загадочно, то ли зловеще. Но никаких шрамов и царапин под ним не было.

Стало немного легче. Может, примерещилось?

Достал из холодильника банку с паюсной икрой, намазал бутерброд. Налил водки. Сел перед телевизором. Цветной телевизор. Немецкий, «Grundig» – такие из-за бугра привозят и в комиссионке по тысяче двигают, дороже мотоцикла! И хотя в цвете он почему-то не показывал (даже Рома Шепот, известный спец по всяким электрическим замкам и радиопередатчикам, не смог ничего с этим поделать), перед ним можно было просто так сидеть и наслаждаться. Даже перед выключенным. Ловить кайф от самого вида этого чуда техники. А если щелкнуть тумблером включения, то там такая, мать его, картинка, такая яркость, такой звук! – самый отстойный выпуск «Сельского часа» покажется американским вестерном!..

А сейчас его почему-то не забирало. Шел вечерний выпуск новостей, но Студент ничего не видел и не слышал. Выпил водки, закусил. Не почувствовал даже.

Прошелся по комнатам. Огромная трехкомнатная квартира в центре большого города. Окна в человеческий рост. Дубовый паркет. Румынский гостиный гарнитур, финский спальный… Когда-то он ломал голову, где достать новомодные моющиеся обои – смех! Сперва обклеил ими всю квартиру, даже сортир… Гордился. Потом надоело. Такое есть у многих. А у него картины, у него какая-никакая, а коллекция. Картины плохо смотрятся на фоне обоев. Сейчас все комнаты обиты бордовым, серым и темно-зеленым шелком. Строго, стильно. И подсветка над каждой рамой…

Коллекция, если положа руку на сердце, так себе. Несколько безымянных русских акварелей начала прошлого столетия, эскизы Головина, карандашные наброски Кустодиева, серия степных пейзажей Кузнецова, всё остальное копии: Сарьян, Борисов-Мусатов, Кончаловский. Пестро, нелогично, тутти-фрутти, как говорят итальянцы. Но он ограничен легальными источниками покупки. И стоимостью работ, которая не должна привлекать к себе внимания. Коллекция – его фасад, образ простоватого, неискушенного собирателя искусства. И что? Нет, он по-своему гордится своей коллекцией. В одной из безымянных акварелей угадывается рука великого Поленова, и хороший эксперт это подтвердит, он уверен. А вот эти кузнецовские пейзажи через десяток-другой лет, возможно, будут стоить столько же, сколько вся эта квартира с обстановкой. А может, и весь этот подъезд…

«Лютый был прав: я богат», – подумал Студент. И тут же вернулся к мучающей его мысли: кто он вообще такой, этот Лютый? Ни одно из пришедших на ум реальных объяснений не годилось. Даже про гипнотизера. Потому что гипнотизеры мысли читать не могут и финские кальсоны под брюками нипочем не разглядят! А уж про сторожа он сам избегал думать, тут даже мысли не прочтешь… Да-а-а, загадка! Тут и о нереальном подумаешь…

Последние полтора года были одним сплошным везением. Ярко-красная полоса в его жизни. Четыре музея, семь частных коллекций. Ювелирка, живопись, иногда посуда. И все шло как по маслу, будто все мироздание, каждая его частица хотели, чтобы Студент оказался в выигрыше, чтоб был живой-здоровый и с хорошим пищеварением. Единственное, на что он не подписывался, это иконы. Ни на каких условиях. Ни за какие деньги. Не «работал» с ними и не покупал. Просто, ну… Как отрезало. И не только потому, что стоило потянуться к иконе, как руку с перстнем пронзала дикая боль. Он откуда-то знал – если коснется, фарт его закончится. Закончится разом и очень нехорошо.

А фарт был и появился одновременно с перстнем! Сколько выиграно с тех пор партий в очко и буру? Сколько денег он огреб, ни разу не прибегнув к шулерским финтам? (Вот клык даю, ни разу!) Много. Он даже был вынужден вести свою бухгалтерию, потому что памяти не хватало помнить все заначки – в каком городе, в какой сберкассе, суммы, фамилии, тайники…

А еще положение, авторитет… Теперь он не просто какой-то там дерзкий пацан, по малолетству совершивший громкую кражу и отсидевший свой «червонец». Он солидный спец-одиночка, умный, осторожный и, как все профессионалы, обладающий способностью предугадывать события. Лучший в своем деле. Он почти легенда, как налетчик Седой в свое время. Его мнением дорожат, поручкаться с ним считают за честь.

И вот появился Лютый и все это опроверг! Странный че… Хотя его и человеком-то не назовешь! Страшный тип. Одни дырки с адским пламенем вместо глаз чего стоят, и жар противоестественный… Как это объяснить? Невольно в голову лезут сказки про черта рогатого, про нечисть… Все это оживает прямо перед тобой, облаченное в дорогое пальто и каракулевую шапку. Оно говорит, хлопает по плечу, рассказывает про события прошлых веков, как будто являлся их очевидцем… «Мой друг Шекспир» – ни фига себе! Громоподобно смеется, завуалированно угрожает. Даже не угрожает, только демонстрирует свои возможности. Стоило Студенту схватить стамеску, и его собственный лев на его собственном перстне чуть не отгрыз его собственный палец! И вот это не́что, назвавшееся Лютым, сказало, что он никакая не легенда и не авторитет, а просто фофан, мелкий жулик! Да, это именно не́что. Не материальное, потустороннее, ужасное… Хозяин перстня!

…Телефон звонил уже давно, но Студент будто и не слышал. Поправил покосившуюся акварель в гостиной. Отошел, посмотрел, еще чуть-чуть наклонил влево. Теперь хорошо.

На самом деле он очень привязался к своему образу жизни. К уровню благополучия. Он даже внешне изменился, как ему кажется. Лицо вытянулось, стало суше, интеллигентнее, что ли. В глазах что-то такое появилось. Он отпустил волосы, завел модную прическу с пробором. Ходил к хирургу, удалил татуировки на руках – теперь там шрамы, сквозь рубцы местами проступает красное мясо, но через год-другой должно зажить. Привык ездить на авто. Привык вкусно есть. С бабами тоже, не лишь бы какие. И чтобы поговорить иногда можно было. Зинка – нет. Зинка давно забыта. Как моющиеся обои. Алевтина из редакции… Нинон из «Интуриста»… Люська… Кстати, наверняка она звонила. Тра-та-та-та… Насчет поговорить она, конечно, всегда пожалуйста. Шмотки, концерты, сплетни всякие. Больше ни о чем. Дуры они все, если честно. Но молодые, красивые, ногастые-сисястые…

Ладно. Получается, всё у него есть. Или почти всё. Стоит ли рисковать? Но по меркам Лютого, у него ничего нет, так, крохи. А главное – впереди, но для этого надо схарчить Мерина. Вот ведь сука! Хотя…

Он даже подскочил на месте от радости. Никакого Лютого нет! Всё дело в американских сигаретах! То, что там, у них, за океаном полный беспредел – хорошо известно. Негров вешают, средь бела дня банки грабят, народ гнобят: все поголовно сидят без работы, положив зубы на полку, мафия правит бал вместе с капиталистами-кровососами! Вот торговцы наркотиками и закладывают беспрепятственно в свой «Винстон» анашу, а может и чего покрепче… Он по малолетке несколько раз пробовал забить косячок – вначале весело, смех разбирает, все вокруг кривляются, рожи строят… А потом и страшные видения появлялись: то крыса величиной с собаку, то какой-то зверюга, наподобие Змея Горыныча… Потому он и бросил это дело, не пристрастился. А сейчас попалась сигарета, заряженная шмалью, – и сразу появился Лютый с глазами-дырками! Вот всё и встало на свои места!

Обрадованный Студент налил еще водки, выпил, не закусывая. Но радость была какой-то неуверенной. Он так и застыл перед телевизором с пустой рюмкой в руке. С Байконура запустили очередной спутник. В Африке праздник – какой-то Занзибар объявил о своей независимости. Израильская военщина прет за Иордан. Ночью в Ростове до минус двенадцати, на дорогах гололедица. Неужели все так просто?

Он встал, крадучись, вышел в прихожую, постоял. Потом медленно, очень медленно сунул руку в карман ватника. Замер. Так же медленно вытащил сжатый кулак. С усилием разжал. На ладони лежал стеклянный флакончик с прозрачными крупинками!

Да-а-а, сложные загадки не имеют простых ответов! Студент вернулся за стол, обессиленно повалился в кресло, поставил флакончик перед собой, зачем-то пересчитал крупинки. Их оказалось семь штук. Значит, Лютый ему не привиделся! Так что же делать?

Убить Мерина несложно. Он старый, больной, еле ходит. Ворон смерти давно кружит над Смотрящим. Никто не удивится. Но даже если прокуроры ни к чему не подкопаются, то у братвы обязательно возникнут подозрения. Или, скажем так, вопросы. Кто последний был со стариком? С кем он разделил последнюю стопку? Наконец, кому было выгодно, чтобы Мерин умер? Кодла не станет проводить вскрытие и химический анализ, ей на фиг это не упало. Сделают свой разбор, и всё станет ясно. Если посчитают, что виновен, перережут горло от уха до уха, и всё на этом. Без всяких апелляций.

И как сделать, чтобы никто не показал на тебя пальцем? А?

Там постоянно чьи-то глаза и уши. Несмотря на свою дряхлость, Мерин все еще значимая фигура в воровской иерархии. Фигура, наделенная широкими полномочиями. Деньги, общак, разборы непоняток. Кто-то всегда приглядывает за саманным домиком у оврага – Череп, Султан, Жучок. Так просто взять и сыпануть прозрачных кристаллов в рюмку не получится. Надо что-то придумать…

Студент вдруг резко вскинул голову, будто что-то услышав. Выключил телевизор, отставил в сторону рюмку.

В квартире раздавался еле слышный мелодичный звон. Дзинь-дзинь-дзинь…

Китаец! Фарфоровый советчик, который дает правильные подсказки. Он стоял… нет, точнее, сидел на серванте, между конфетницей и хрустальной вазой из Богемии. Китайская статуэтка эпохи Мин – узкоглазый, с отвислыми усами над нарисованной улыбкой, мудрец, скрестивший ноги в позе лотоса. Халат из красной глазури, штаны из голубой, золотые разводы, голова на невидимом шарнире. Сейчас голова покачивалась вперед-назад: дзинь, дзинь, дзинь. Сама по себе.

Студент не дотрагивался до статуэтки уже давно, несколько месяцев. Боялся. Однажды он хотел ее разбить, но не сумел. Потом она сама разлетелась на мелкие осколки, поранив ему лицо. Как маленькая бомба. А наутро снова стояла на своем обычном месте – целехонькая… Дзинь, дзинь, дзинь… Тогда китаец своим киванием подтвердил, что в него вселяется хозяин перстня. А потом он и голос услышал этого хозяина. Правда, решил, что померещилось… Дзинь, дзинь, дзинь! Звук становился все требовательней.

Студент и сейчас боялся. Ему казалось, что китайский болванчик подзывает его кивками фарфоровой головы. Терпеливо, настойчиво. Зная, что ослушаться нельзя. Невозможно. Студент подошел к серванту, остановился на почтительном расстоянии. Голова замерла на месте. Еще один кивок – одобрительный.

– Я не знаю, что мне делать, – просипел Студент севшим голосом.

Голова влево-вправо. «Не знаешь».

– Мне не простят, если я даже просто пожелаю Мерину смерти…

Влево-вправо. «Не простят».

– Но ослушаться нельзя…

«Нельзя».

– Тогда подскажи, как мне быть. Я не могу зайти и выйти незамеченным. Мерин хитер, а его челядь на зрение не жалуется.

Студенту вовсе не казалось странным, что он разговаривает с фарфоровой статуэткой. Один, в пустой квартире. С ним случались вещи куда более странные, он, можно сказать, привык.

– Может, подговорить Черепа или Султана? Денег им дать?

Влево-вправо. «Ни в коем случае».

– А может, и так прокатит? Мы ведь сидели с ним вдвоем, когда он мне про перстень рассказывал. Зайду, вроде побазарить…

«Не прокатит».

– Так что мне, просто сидеть и ждать?

Пауза. Кивок. Дзинь, дзинь.

– Чего ждать?

Студент мучительно потер лоб. Он не заметил, как и сам стал покачивать головой в такт движениям китайца.

– Слушай, раз ты такой умный, сделай так, чтобы и мне какие-то мысли передались!

Фарфоровая голова замерла. Китаец улыбался. Но что-то в облике статуэтки поменялось, Студент не мог понять, что. Подошел ближе. Он увидел…

Он привык не удивляться. Теперь это был не китаец. У статуэтки было лицо Матроса… Точнее, карикатура. Слишком низкий лоб. Слишком выпирающие зубы. Глаза-точки едва намечены легким касанием кисти художника. Матрос хищно скалился, глядя на Студента. Вдруг его голова качнулась и с легким стуком упала рядом. Дзынь…

* * *

Через месяц, в январе, Мерину стукнуло семьдесят. Юбилей. Обычно он не справлял дней рождения, но тут дата случилась не просто круглая, а прямо-таки банкетная, заслуженная. Такое богатство не спрячешь!

Султан от имени общины подорвался к Смотрящему с предложением: так и так, забиваем лучший зал в «Театральном» – коньяк, барашек, стерлядка, лучший джаз-банд, можем даже канкан организовать из девчонок областного ансамбля народного танца.

– В жопу все твои рестораны-канканы, – отрезал Мерин. – Нашему брату особо светиться не резон. Да и вообще… Вот моя халупа, вот мой стол, моя кровать, ничего мне больше не надо. Никуда отсюда не пойду. Ни здоровья, ни желания.

– А как же праздновать тогда? – опешил Султан. – Как братва поздравлять тебя будет?

– С чем поздравлять, ушлёпки? – каркнул Мерин и закашлялся. – С тем, что в сосновом клифте скоро лежать буду? Обойдусь! А кому сильно приспичит, тот зайдет в гости к старику, скажет доброе слово, посидит по-свойски, вспомнит былые времена. К Мерину записываться на прием не надо! И на этом – ша!

Таким образом тема с рестораном затухла, но и бросать Мерина в такой день одного тоже было не по правилам. Слегка пошуршав в обществе, Султан прикинул, что «посидеть по-свойски» намылилось не меньше тридцати рыл. Намечалась серьезная пьянка. Надо было и готовиться серьезно.

По блату в мебельной комиссионке приобрели два раздвижных стола: овальный и обычный – прямоугольный. В комнату влез только один, второй поставили в сенях. В ближайшей школе, где как раз шли каникулы, одолжили и привезли на «газоне» тридцать стульев из актового зала. Череп сказал, надо было парты брать, братву по двое усаживать, вместо чернильницы – пузырь водки, и чтобы Мерин перед всеми типа урок вел. Поржали.

Насчет еды и пойла решили особо не париться. Фитиль закупил пять ящиков водки, Жучок договорился с соседками – молодуха Верка жила через два дома, а тетя Клава-самогонщица – прямо напротив, чуть наискосок. Те обещали наварить картошки, холодца, нарезать сала домашнего, мяса нажарить, ну и подать-убрать, помыть… Ну, кажись, и всё. Ах, да. Султану приспичило, чтоб рядом с домиком цветами по снегу была выложено число «70», а над ним – большой глаз.

– Глаз? А на фига глаз?

– Ну, глаз, это значит – Смотрящий, это знак такой, – объяснил Султан. – Свои поймут, а остальным и на фиг не надо.

Идея показалась слишком экстравагантной, к тому же кто-то вспомнил, что у масонов, а может, даже у сионистов изображение глаза тоже используется, значит ворам такой символ – в падлу! Решили вместо глаза написать просто «Мерин». Верку подрядили на это дело за тридцать рублей…

Накануне празднества Студент наведался к юбиляру, вручил бутылку французского коньяку.

– Помнишь, ты говорил мне, что серьезный кент в гости без коньяка не ходит? Так вот, держи, Мерин. Выпей, чтобы здоровья тебе хватило еще на столько же лет, сколько этому пойлу.

Мерин взял бутылку, долго крутил в руках. Руки у него заметно тряслись.

– И сколько же этой бодяге исполнилось? – спросил он.

– Не знаю. – Студент пожал плечами. – Звезд не нарисовано, но денег стоит немалых. Так что, думаю, лет двадцать – двадцать пять.

– От души намерял, брателла, спасибо, – хмыкнул Мерин. – А чего ж сегодня нарисовался? Завтра бы и вручил при всем честном народе…

– Завтра не смогу, при всем уважении, Мерин, ты уж извиняй. Мы с краснодарскими пацанами давно одно «дело» наметили, про твой юбилей тогда базара не было. А задний ход давать – сам понимаешь…

Мерин осекся, подвигал лицом, бровями. Видно, он был недоволен, но придраться не к чему. Если вор откажется от подготовленного «дела», то прослывет фуфлыжником.

– Что ж, твои дела, тебе и решать. – Старик ухватился за спинку стула, осторожно присел. – А я, видишь, хотел посадить тебя по правую руку, на почетное место. Как своего крестника, считай. Ты ведь на той сходке в Монино, считай, заново родился. Кабы не поддержка общины, обстругали бы тебя там до белой кочерыжки. – Мерин опять ухмыльнулся, придвинул свободный табурет, поставил рядом с собой, справа. – Но раз ты такой деловой, присядь со мной сейчас. На прям сейчас дел у тебя нет? Вот и хорошо. Значит, отпробуем трофейного коньяку. Эй, Фитиль! Где ты там?! – гаркнул он в сторону кухни, не давая Студенту возможности вставить слово. – Принеси стаканы нам с гостем! И закуси организуй!

– Слушай, я… – начал Студент.

– Ничего, обождет, – оборвал его Мерин. – А ты не маячь, мне тоже, знаешь, не в дугу шею корячить, снизу вверх на тебя смотреть. Приземляйся давай. – Он похлопал ладонью по табурету. – Не боись, не приклеишься.

Студент встретился с ним взглядом, невольно поежился. Если Мерин что-то почуял, живым ему отсюда не уйти, это ясно. Только по глазам старика ничего нельзя сказать, глаза будто из оловянной ложки выточены – пустые, холодные, в них никогда ничего не меняется, хоть шутит он, хоть готов приставить нож к горлу. Да он небось и ложкой убивал – в тюрьме ведь ножей нет. Хотя Лютый зуб дал, что все будет ништяк.

Из кухни показалась рожа Фитиля.

– Щас, щас! – бросил он и скрылся.

Студент не торопился садиться. Прошелся по комнате, насвистывая блатной мотивчик. Стены обклеены страницами из журналов «Советский экран», «Огонек», «Работница». Вот кадр из «Кубанских казаков», вот комбайны в поле, а на самом видном месте какая-то итальянская актриса улыбается, забыл фамилию. Видно, нравится она Мерину, раз наклеил. Студент представил себе, как Смотрящий под руку с этой цацей хромает по красной ковровой дорожке где-нибудь на Московском кинофестивале. Забавно, забавно…

И тут в голове прорвался тонкий фонтанчик боли. Как иголку в череп вонзили. Студент отошел в сторону – боль сразу прошла. А-а, понятно. В буфете за стопкой тарелок к стенке притулилась крохотная бумажная иконка. Чтобы в глаза не бросалась, но чтобы при желании легко было достать. Вот это и в самом деле забавно. Старый хрен перед смертью, значит, в религию ударился, грехи пытается замолить. Неужели верит, что ему это поможет?

Мерин беспокойно закряхтел, закашлял у него за спиной.

– Чего ты там высматриваешь, Студент? – Он повернулся, пристально посмотрел на гостя.

– Да ничего. Смотрю, у тебя тут ширево достойное припасено.

Студент хохотнул, кивнул на коробку с лекарствами и шприцами, которая стояла на нижней полке буфета. Взял оттуда ампулу, встряхнул, посмотрел на свет.

– Ага, ширево, как же, – проворчал Мерин. – Это уколы от ревматизма, тебе такой дурью колоться пока что не положено по возрасту.

– А это что? – Студент взял какой-то пузырек, открыл, понюхал, поморщился.

– Желудочные капли, мать твою! Хватит там рыться, сказал! Садись!

– Желудочные? Это из желудей, что ли? – переспросил Студент, дурачась.

– Для желудка! Перед обедом принимаю, чтоб кишки работали!

Мерин недовольно отвернулся, со стуком поставил локти на стол. Не обращая на него внимания, Студент еще какое-то время звенел пузырьками, хмыкал под нос. Потом отошел от буфета, сел рядом с хозяином.

– А я думал, ты из железа сделан, – сказал он то ли в шутку, то ли всерьез. – Никогда не мог представить, как Мерин жрет таблетки или, там, с градусником, например, сидит. От пули, верю, можешь умереть, от ножа. А чтобы болезнь тебя скрутила, в такое трудно поверить. Вот бетонная статуя какая, например, стоит на улице, под ветром и дождем, а насморк никогда не подхватит. И ты всегда мне таким казался!

Мерин откашлялся в кулак, вытер руку о брюки.

– А что теперь тебе кажется?

– Ты крепкий мужик, Мерин, вот что я думаю, – польстил Студент. – Сила в тебе есть такая, что многие молодые жиганы позавидовать могут. А ведь далеко не каждому из них суждено до твоих лет дожить. Вот оно как.

Старик оскалился, сверкнув железным зубом. Ответ ему понравился.

– Правильно думаешь, Студент. Вот и дальше так думай, – буркнул он, приосаниваясь. – Это и для твоего здоровья полезно будет, и вообще. А ежели кто-то в моей силе сомневаться начнет, тому…

Он не договорил. В комнату вошел Фитиль с подносом – хлеб, сало, огурцы, два стакана.

– Чего лыбишься-то? – косо глянул Фитиль.

– Ничего, – сказал Студент. – Просто в жизни не пил еще французский коньяк с салом.

– А что, задница треснет, что ли?

– Хватит базарить, – оборвал их Мерин. – Мы не в Париже живем, нам их законы по колено. Здесь каждый сам решает.

Он сорвал пробку, разлил коньяк до краев, пустую бутылку швырнул под стол.

– Стаканами там тоже небось не пьют, во франциях твоих? И начхать. Это их проблемы. – старик поднял стакан, вопросительно уставился на гостя. – Ну что, Студент, за мое здоровье?

– И за долгие годы! – сказал гость, выдохнул и медленно осушил стакан до дна.

* * *

Мерин умер на следующий день, в самом начале праздничного застолья, после первого же тоста. После пожеланий крепкого здоровья и долгих лет жизни…

Говорят, он успел сделать только один глоток и уронил стакан. Громко звякнуло стекло, все посмотрели в его сторону, а Смотрящий как стоял, так и завалился назад – с открытыми глазами, с поднятой правой рукой. Как бетонная статуя. Головой влетел в буфет – бах! – и сложился на пол.

Говорят, сразу подумали, что сердце схватило, что старик еще очухается. Жучок вызвал «Скорую». Но Матрос посмотрел на застывшее лицо юбиляра, потрогал пульс под челюстью и махнул рукой: готов. После чего общество разбежалось, оставив Мерина на попечение Жучка, Султана и двух разбитных соседок.

Приехала «Скорая», а за ней – милиция. Очкастый врач в ушанке бросил одно только слово: «инфаркт», Мерина погрузили в машину и увезли. Менты заполнили протоколы и тоже уехали.

Говорят, на следующее утро братва устроила разбор: как и почему, и кто виноват. Собственно, винить было некого, поскольку случился обычный инфаркт, покойнику все-таки семьдесят стукнуло. Но все равно крайним оказался почему-то Султан: многим не понравилась его идея насчет выложенного красными гвоздиками на снегу числа «70» под окнами Меринова дома.

– Я сразу подумал: натурально, как могила смотрится! Ну, клык даю! И подпись «Мерин»! – сформулировал Череп.

– И красным по белому, главное! Типа кровью! – дополнил Шпала.

– Так я ж не знал, что она именно красными цветами это выложит! – оправдывался Султан. – Я ж ей просто про цветы сказал, думал, ну, там, ромашки или эти, как их… мимозы, например!

– Ты что, дурак? Откуда зимой ромашки с мимозами?

На это Султан не нашел что сказать, кроме как огрызнуться:

– А я что, разбираться обязан? Цветы – бабское дело!

После похорон в опустевшей хате Мерина устроили поминки, где употребили водку и закуски, предназначавшиеся для юбилейного торжества. Череп, подняв свой стакан, заглянул в него и вдруг сказал:

– Слушайте, а если водка того… отравленная?

– Как же она может быть отравленная, если все выпили, а помер один Мерин? – возразил сидевший напротив Студент.

– Так, может, это подсыпали ему прямо в стакан какой дряни?

Студент пожал плечами:

– Не знаю. Меня там не было.

Поминки получились шумные. Череп с Султаном подрались. С десяток воров уснули прямо за столом. Небольшая группа отправилась к соседке Верке, чтобы надавать лещей за хреновую цветочную композицию, но вместо этого (или вместе с этим) продолжили там гулянье с гитарой и гармошкой до самого утра…

Никто не заметил, как Студент взял из буфета пузырек с желудочными каплями, которые Мерин имел обыкновение пить перед едой, и выбросил в горящую печь.

Глава 3

Утечка информации

Ленинград, январь, 1963 год

Хмурое воскресное утро, северная окраина Ленинграда, вещевой рынок на Уделке. В народе его называют «толкучкой» или «тучей».

Вставать надо рано, в семь «туча» уже кипит. Для Александра Исааковича Бернштейна ранний подъем не проблема. Баловать себя он не привык, в случае надобности может вообще не ложиться.

От остановки еще ничего не видно, сумерки. Снег хрустит под ногами. Но только приблизишься к железнодорожному полотну, уже слышишь растрепанный, неровный гул человеческих голосов. Люди не выспались, людям холодно, люди возбуждены. Вдалеке по правую руку – огни улицы, а здесь от этих огней еще темнее. Темнота и гул. И сердце прыгает: сейчас начнется…

Потом видишь желтые, красные всплески – карманные фонари, спички, огоньки папирос. Костры не жгут, и это понятно, потому что у милиции терпение не резиновое, вмиг прикроет эту лавочку, сославшись на противопожарную безопасность. Но свечи, думал иногда Александр Исаакович, почему они не жгут свечи? Ах, как бы преобразилась Уделка, если бы весь «променад» осветился свечами, сотнями свечей! Но свечи тоже почему-то не жгут. Наверное, по идеологическим соображениям, чтобы не напоминало церковь, которая, как известно, отделена от государства толстой и высокой стеной.

Рынок начинается с бабулек. Они проявляются вдоль тропинки, как отпечаток на фотобумаге, погруженной в раствор проявителя. Как серые призраки. Бабульки с семечками, бабульки с квашеной капустой, бабульки с простоквашей. Торговля идет бойко. Кто-то пил всю ночь, чтобы не уснуть, кто-то еще не успел остановиться. Горсть хрустящей капусты сейчас – ох как в жилу! Пища богов! В свои молодые годы Бернштейн вкусил здесь немало и амброзии, и всевозможных ядов… О, да. И вкусил, и выкусил. Конец сороковых, девушки в трофейном белье, «Столичная» с бежево-золотистой этикеткой и сургучной пробкой – где такую сейчас найдешь? Мечта… Вот честное слово, если бы завалялась у кого-нибудь с тех времен заветная чекушечка, купил бы за любые деньги не раздумывая!

Почему, кстати, никто не коллекционирует водку? А? Обычную водку? Вина – да, особенно за бугром, но он в них не разбирается, и… Впрочем, да-да, понятно. Водка существует для того, чтобы ее пить. Здесь и сейчас. Пить, а не коллекционировать.

…Далее: пальто, шубы, обувь, крепко пахнущие овчинные полушубки…

Ого, уже почти рассвело!

Плетеные корзины, веники… Грабли, тяпки, «скобянка», «жестянка»…

Смесители, самовары, старая фотоаппаратура, игрушки… Теплее, теплее.

А вот уже фарфоровые коты и слоны. Рассветы, закаты, медведи, знойные купальщицы – начинается местный «Монмартр», выставка мазил-кустарей.

Кто-то бросил, торопливо проходя мимо:

– Братьям-коляшам пламенный!

Бернштейн с опозданием вскинул голову, увидел удаляющуюся спину. Ага, это один из своих, из коллекционеров. Может, Охотников – вон там, дальше, забулдыги частенько выставляют посуду и фарфор.

На художественных развалах один закон: кто успел, тот и съел. Вставай раньше, бегай шустрее, смотри в оба. Зазеваешься – и твою удачу умыкнут из-под самого носа, и винить будет некого.

Александр Исаакович тоже прибавил шагу.

Медь и бронза: советская чеканка, старина, под старину, просто рухлядь…

– Почем портсигарчик ваш? – интересуется Бернштейн.

– Это визитница, – неприветливо бросает седобородый продавец в надвинутой на глаза ушанке.

– А-а… Визитница… Ого! А что это такое? – Бернштейн простовато моргает.

– Для визитных карточек.

– Это ж надо! Для визитных карточек! А разве сейчас употребляют визитные карточки?

Продавец смотрит в сторону.

– Кому надо, тот употребляет.

Бернштейн шмыгает носом.

– А почем?

Когда продавец называет цену, он испуганно отшатывается и летит дальше. Визитница ему сто лет не нужна. Но на том же столике он заприметил нечто любопытное – медный складень: складную иконку со святым Власием. Даже не иконку, а ее обломок, половинку одного из «крыльев». Любопытно. На первый беглый взгляд – вещь подлинная, точняк конец восемнадцатого века. Надо будет вернуться, дожать. Но – чуть погодя. Как бы невзначай. Продавца он не знает, тот его тоже, кто-то из недавнего пополнения. Есть шанс сорвать банк. Если, конечно, это и в самом деле восемнадцатый век. И если какой-нибудь мерзавец не перехватит покупку, пока он нарезает круги, изображая из себя дурачка.

Стало совсем светло. Товар разложен, продавцы во всеоружии, постукивают ногой об ногу, пускают струйки пара из воротников, поглядывают бойко. Торговля началась, людей прибывает. Плотнее всего толпа у шмоточников, в той части рынка, что осталась за спиной. Но и здесь, на развалах, народ присутствует. Бернштейн замечает несколько знакомых лиц, как же без них… По воскресеньям «коляши» частенько прогуливаются по Уделке, вынюхивают, высматривают. Ругают, что Уделка вымерла, высохла, выскоблена дочиста, но все равно идут. Традиция…

Ага, Сухомлинов, это и в самом деле Сухомлинов. Здрасьте, Петр Лукич… Седобородого того, с медью, не трожьте, пожалуйста, он мой. Благодарю. (И Сухомлинов не посягнет на его трофей, можно не сомневаться.)

Левин, букинист. Добрейший, тишайший и мудрейший Яша Левин. Доброе утро, Яша!

Боря Разумовский, стекло, фарфор…

Тихон Николаевич, Тиша. Живопись, русский авангард. Героический человек!

Шура Памфилов по кличке Памфлет. Иконы, церковная утварь… Не брезгует даже паленой «рыжухой». Ничтожество.

Арсений Карповский-Бусько. Легенда Уделки. Кандидат истории, нумизмат, алкоголик в последней стадии разложения. Неделю назад покупал, сегодня продает.

А вот и Охотников собственной персоной. Запыхался, раскраснелся, пар во все стороны. Проспали, Игорь Петрович? Бывает, бывает.

В привычной обойме отсутствует только Граф, его сиятельство Феликс Георгиевич Юздовский. Но час еще ранний, они в это время обычно еще почивают. Любят поспать, знаете ли…

Коллеги-коллекционеры. Аристократы духа, сутенеры искусства, святые и подлюги. Друг друга зовут ласково – «коляши», с ударением на второй слог. Не путать с «корешами». Конечно, многие из них ходят под уголовными статьями, но сами себя уголовниками не считают.

– …Арсений Мефодьевич, помилуйте, вы же не форточник и не барыга! Вы интеллигентный человек! Зачем же вы мне на голубом глазу толкаете это фуфло?

– Увольте, Петр Лукич! Это не фуфло, это наиподлиннейший екатерининский полуполтинник! Честью клянусь!

– Клянитесь чем угодно, Арсений Мефодьевич, но это грубый новодел! Ручное литье! Гуртовка напильником! И откуда, позвольте узнать, в нем целых восемьдесят четыре грамма весу, Арсений Мефодьевич? Да он еще при чеканке в тысяча семьсот двадцать шестом году должен был весить восемьдесят один грамм! Или за это время ваш пятак потолстел? Стыдно, Арсений Мефодьевич, стыдно!

…«Корешок»-уголовник – существо с неполным средним образованием, грубый примитив, практикующий физическое насилие как одно из средств достижения своих целей. «Коляши», они же коллекционеры – люди образованные, свои лучшие порывы посвятившие собиранию искусства. И не просто посвятившие, а порой жертвующие ради него свободой и даже жизнью – поскольку фарцовщик вполне может попасть под расстрельную статью. Косой, Червончик, Дим Димыч… Какие были люди, мир их праху!

«Коляша» «коляше» разнь. Они ранжируются по горизонтали, т. е. по специализации, и по вертикали, т. е. по значимости. Горизонталь бесконечна. Горизонталь размыта. Концы теряются в дымке. К традиционным собирателям живописи, предметов искусства, оружия, нумизматам и филателистам в последнее время добавились собиратели спичечных, сырных и пивных этикеток, флаконов от духов, театральных программок, пуговиц, билетов на транспорт, оберток от мороженого… И так далее, и так далее. Вертикаль очерчена куда более четко. Есть серьезные коллекционеры, есть «юнкера», ограниченные в опыте и возможностях, но стремящиеся в высшую лигу, и есть скучающие обыватели, которые следуют модным веяниям – книги, бабочки, куклы, что угодно.

Ах, да, есть еще так называемые инвесторы: сегодня вкладывают деньги, чтобы они возросли в цене. Но это не коллекционеры, это машины по обороту дензнаков. В них нет страсти, только расчет. Их вообще оставляем за скобками.

Бернштейн, например, относится к категории серьезных коллекционеров. Заметьте, не сам себя относит, а – относится. Коллегами, экспертами, обществом. Собиратели икон – они по умолчанию элита: здесь нужен сверхсолидный багаж знаний, чтобы как-то плавать в этой области и не потонуть. В Ленинграде ему нет равных по знаниям, по опыту да и по собранию. В Москве… Ну, Москва, это другое дело. В Москве другие реалии. Там есть тот же Купревич, который толком не знает, чем новгородская школа отличается от строгановской, но при этом в загашниках у него счет идет не на десятки – на сотни и сотни!

Хотя оставим Купревича, леший с ним.

О хорошем. Взять Петра Лукича Сухомлинова – вот вам крепкий «юнкер». Умен, целеустремлен, цепок… Разыскал и урвал полгода назад в каком-то захолустном Руденске константиновский рубль в превосходном состоянии, практически нецелованный. И все-таки – «юнкер». Что-то щенячье в нем еще проскальзывает. Бахвальство, да… Но лет через пяток, если все будет идти как идет, образуется из Петра Лукича видный спец высшей категории.

А Юздовский? Пижон! Ох, Феликсушка, садовая головушка. Молодой человек находится, скажем так, в плену иллюзий, ведет расслабленное богемное существование. Среди «коляшей» он практически ноль, но замах – на миллион рублей. Итальянские сорочки, маникюр-педикюр, фанфары, вуаля! Мещанская какая-то страстишка к внешним эффектам. Мечется. Швыряется. От живописи – к японской пластике, от пластики – к мейсенскому фарфору, да все по верхам, как «блинчик» по воде. Сейчас вот перстень этот ему втемяшился. Фамильная, извольте, драгоценность. На кой? Ну на кой, скажите?! Одни проблемы от него…

При мысли о перстне у Александра Исааковича даже испортилось настроение. На днях поступили плохие новости о Козыре. Очень плохие, дальше некуда. Вот не хотел он ввязываться в это дело, как чувствовал… И что будет дальше?

Он окинул равнодушным взглядом старую деревенскую утварь – горшки, лампы, медные тазы, прялки, маслобойки – разложенные на клеенке у ног молодого человека в модном пальто.

– «Доски» есть? – спросил без всяких экивоков. Прикидываться дурачком почему-то надоело.

Услышав профессиональный сленг, продавец встрепенулся.

– А какие нужны?

– Любые.

– Есть старообрядческие, Тюмень, конец девятнадцатого… – вполголоса начал перечислять продавец.

Бернштейн махнул рукой и пошел дальше. Обычная перепродажа, скидывают ненужный балласт, ему это неинтересно.

Побродив еще минут десять, Александр Исаакович понял, что азарт пропал, фитилек потух, прогулка по Уделке потеряла свою прелесть. Решил вернуться к седобородому, закончить начатое дело.

Почти дошел. Седобородый торговался с покупателем над бронзовой пепельницей с головой Горгоны. Даже складень свой узрел – вот он, красавец, лежит на месте, наполовину заваленный всяким барахлом. Не лежит – валяется, скажем прямо. Может, продавец и в самом деле – лох?

– А вот и вы, Александр Исаакович!

Бернштейн чуть носом не столкнулся со статным красавцем в кашемировом пальто, который вырос перед ним на тропинке. Красавец даже руки в стороны расставил, готовый то ли обнять-расцеловать, то ли вцепиться и не дать пройти мимо.

– Ах, Феликсушка, это ты! – кисло улыбнулся Бернштейн. – Что-то рановато ты сегодня, просто удивительно рано… – Он посмотрел на часы. – Неужели проблемы со сном?

– Вы издеваетесь, Александр Исаакович? – прошипел Юздовский, хватая Бернштейна за рукав. – Какой сон? Вы где пропадали?

– Нигде. Работал. Вкалывал. Пахал. Я, знаете, практикующий врач…

– Знаю. Но нам надо поговорить, – перебил его собеседник, что-то высматривая поверх голов посетителей толкучки. – Давайте отойдем в сторонку, подальше от толпы. Вот туда, пожалуй…

Он потянул Бернштейна в сторону железнодорожной станции.

– Но я собирался…

– Я понимаю. Пять минут. Все понимаю… Но и вы поймите меня…

Юздовский пыхтел, утаптывая финскими полусапожками нетронутый снег. Они перешли через пути и остановились у шлагбаума переезда.

– Итак, я требую объяснений, Александр Исаакович! – решительно заявил молодой человек. – Я заплатил вам десять тысяч! Огромные деньги! Прошло полгода! Полгода, Александр Исаакович! А свой перстень я до сих пор так и не получил!

– Я его тоже не получал, Феликс Георгиевич, – буркнул Бернштейн.

– Ну и что? Меня такой ответ не устраивает! Я хочу знать, где мой перстень!

– Понятия не имею. Как только появятся новости, сразу дам знать.

– Мне нужен мой перстень, Александр Исаакович! Или перстень, или деньги!

– Ах, вот как? – Бернштейн отступил на шаг, вглядываясь в своего собеседника, словно в какую-нибудь редкую икону домонгольской эпохи.

Посмотреть здесь было на что: Юздовский, обычно такой флегматичный, сбалансированный, равно берегущий как эмоции, так и прическу, и костюм, – сейчас был на грани истерики. Красные пятна на лице, бобровый «пирожок» на голове сбился набок, даже знаменитая «чеховская» бородка растрепалась, разделилась на два торчащих в разные стороны хвостика.

– А с чего это мы вдруг так распетушились? – вопросил Александр Исаакович.

– С чего, с чего! Ляльке подруга привезла мутоновую шубу из Милана! Она полезла в шкатулку за деньгами, а там полный голяк! Такую варфоломеевскую ночь мне устроила – ты не представляешь!

– Подумаешь, шуба. Было бы из-за чего…

– Не в шубе дело! – взвизгнул Юздовский. – Дело в принципе! Мы заключили сделку, а теперь ни перстня, ни денег! А скоро я еще и без жены останусь!

– Баба с возу, Феликс Георгиевич… – начал было Бернштейн, но взглянул на Юздовского и осекся. – Ладно. Во-первых, мы ни о каких сроках не договаривались. Это тебе не на базу сгонять да привезти.

– Какие сроки? Какая база? По городу давно ходят слухи про ограбление в Эрмитаже! Там даже убили кого-то! И перстень из экспозиции исчез! Там его нет! И у меня его тоже нет!

– И нечего было вообще затевать этот балаган! – рявкнул Бернштейн. – Я предупреждал, что дело стрёмное, уголовщина, лучше не связываться! Так нет! Фамильный перстень, видишь ли! Вынь да положь! А теперь опомнился, спохватился!

– Ты обещал, что все будет хорошо!

– Я ничего не обещал. – Бернштейн сдерживался, но терпение его, если честно, лопнуло. Лопалось прямо сейчас. Как спелый арбуз под колесом самосвала. – Ты просил найти человека, который это сделает – я нашел… К черту! Лучше бы не искал, лучше бы сразу послал тебя подальше с твоими княжескими заскоками! С твоим чертовым перстнем! Жил бы себе спокойно, а не оборачивался на каждый шорох!

– Так ты еще недоволен? – Юздовский вытаращил глаза. – Развел меня на десять тысяч и плачешься?

– Твои десять тысяч – тьфу и растереть. Ты лишился денег, а я могу лишиться жизни. Чувствуешь разницу?

– При чем тут твоя жизнь, Александр Исаакович?

– При том. Мой человек подписал какого-то умельца из Ростова, у них возникли непонятки, потом моего человека арестовали. А буквально на днях я узнал, что его убили на зоне. И все началось с твоего перстня! Дошло теперь? Пошевели своими роскошными напудренными мозгами, Феликс Георгиевич, прикинь, какие выводы и какие действия последуют со стороны его дружков на воле!

Юздовский смотрел на него, явно не понимая.

– Какие действия?

– Такие! Разделают как кабана, и все на этом!

Бернштейн посмотрел в сторону торговых рядов и вдруг заметил знакомую сутулую фигуру. Шура Памфлет терся рядом с седобородым.

– В-вашу мать! – не выдержал Александр Исаакович, срываясь с места и бросаясь обратно через железнодорожные пути. – Складень! Мой складень! Ох!.. Черт бы вас побрал, Феликсушка, с вашими…

Он бежал, он скакал по снегу, как северный олень, он летел, как полярная сова. Но было поздно. Когда Бернштейн остановился перед торговым местом седобородого, Памфлет уже скрылся в толпе, а складня на месте не было.

– Где… он?

– Кто? – спросил продавец.

– Складень… Святой Власий…

– Чего-о? Какой еще святой?

– Он там лежал, за подсвечниками!

– А, это… – Седобородый зябко похлопал нога об ногу, подышал в ладони. – Медная пряжка это, а не… как ты там ее обозвал… Кладень? Да за пять рублей отдал, все равно обломок, я им чеканку подпирал, чтоб не падала. Пряжка это, гражданин! Понавыдумывают тоже.

Он снисходительно, с какой-то даже жалостью посмотрел на Бернштейна, на его старое демисезонное пальтишко и кроличью шапку.

– Так вы за визитницей вернулись? Вещь знатная, спору нет! Пять рубликов с ценника скину, так и быть! Берете?

* * *

Есть у коллекционеров еще одна градация различия. Не «горизонталь», не «вертикаль», а некое третье измерение. Дело в том, что все более-менее известные в городе коллекционеры находятся под «опекой» у органов правопорядка. Как полноценные агенты «с подписью» и псевдонимом, или как разовые информаторы. Они никогда в этом не признаются. Они скажут, что это мифы, распространяемые завистниками. «Мы с вами серьезные, умные люди, мы все понимаем!» Более того, они презирают стукачей, презирают искренне и порой бурно. Более того, несмотря на все мифы и на весь свой ум, они упорно подозревают в стукачестве каждого из своих коллег. Что понятно, поскольку сами стучат.

Это одно из правил их бизнеса. Одна из особенностей их деятельности, которая всегда идет немного вразрез с законом. Достигнув определенного влияния в своей среде, любой коллекционер попадает в поле интересов серьезных и по-спортивному подтянутых людей в неброских костюмах-двойках. Те, кто идет на контакт, продолжают заниматься собирательством. До поры до времени, в зависимости от обстоятельств. Тех, кто упирается рогом, выводят из игры, для чего Уголовный кодекс предлагает множество способов – от рядовых статей за тунеядство или спекуляцию до перепродажи валюты в особо крупных размерах, за что могут и лоб зеленкой помазать.

Так вот, у разных «коляшей» – разные курирующие органы.

Например, Александра Исааковича Бернштейна курирует оперуполномоченный по особо важным делам из Пятого отдела областного Управления КГБ. Сотрудничество насчитывает без малого десяток лет, с тех пор, когда майор был еще старшим лейтенантом, а Бернштейн только-только отыскал в Дмитрове своего «Симеона Богоприимца», с которого он и начался как серьезный коллекционер. Майор (сам, кстати, человек образованный, фамилию Микеланджело пишет без ошибок) работает аккуратно, не перегибает, понимает, что с мелкой гопотой его подопечный дел не имеет, а потому еженедельной информации не требует, а бережет для будущих великих свершений.

С шелупенью вроде Шуры Памфлета работают обычные опера милицейского угрозыска. Особо не церемонятся. Шура пользуется некоторой известностью в уголовной среде на Приморке. Через него сбывают краденое барахло, не только предметы искусства – от швейных машинок до автомобильных запчастей. Памфлет всегда что-то про кого-то знает, и если на него грамотно надавить, он так же грамотно стучит.

А вот с персонажами вроде Феликса Юздовского работает ОБХСС. Не Пятый отдел, конечно, но, заметьте, и не простые сыскари. У них узкая специализация да и курируемый контингент совсем другой – все люди солидные, интеллигентные, можно сказать… Капитан Семенов встречался с Феликсом раз в месяц – известная парикмахерская на Лиговке, кабинет лечебного массажа в министерской поликлинике, кинотеатр «Аврора», иногда даже личная семеновская «Победа». Никакой особенной отдачи от Юздовского на сегодняшний момент не было: подтвердил подделку в одном деле, подсказал нужный адрес в другом. Ну, так там и другие бы подтвердили и подсказали. В основном он поставлял в соответствующую папочку капитана Семенова мелкий чёс: характеристики коллег, какие-то фразочки, наклонности, любовницы и так далее.

«Но ведь всякое бывает! В жизни должно быть место подвигу! – повторял каждый раз капитан перед тем, как попрощаться. – Какой-нибудь экстренный случай, понимаете? Крупные расхитители социалистической собственности, например. Или матерые взяточники, которые не знают, куда деньги вложить…»

На этот экстренный случай у Феликса Георгиевича имелся номер телефона, по которому он мог связаться с куратором в любое время дня и ночи. Хотя этой возможностью он практически не пользовался. Да и теоретически – тоже.

И вот сейчас Юздовский стоял на этом чертовом переезде, будто оплеванный. Снег набился в новенькие импортные полусапоги, внутри хлюпала влага. Он ожидал от Бернштейна чего угодно: объяснений, извинений, жалких ужимок. Обмороков, припадков каких-нибудь, наконец. Но Бернштейн, скотина, превзошел себя! Он сам еще недоволен! Кривит рожу! Он, видите ли, сделал ему одолжение! Его жизнь, видите ли, в опасности! И убежал, не попрощавшись. Просто смылся. В голове даже не укладывается…

Единственный вывод, который отсюда следует: не будет ни денег, ни перстня. Вот так.

Юздовский постоял еще немного, высматривая в рыночной толпе знакомую шапку. С тоской и болью покосился на свои полусапоги. Такие под батарею не поставишь – телячья кожа тонкой выделки покоробится, потеряет вид. Придется набить туалетной бумагой, на крайний случай – газетами.

Нет, Бернштейн просто забыл про него. Бернштейн его кинул. Мерзавец! Какое вопиющее жлобство!

Но тогда пусть не обижается. Его прапрадед из-за перстня стрелялся, и он тоже готов идти до последнего. Представители княжеского рода Юздовских так просто не отступают!

Решительным шагом Феликс Георгиевич направился к железнодорожной станции, нашел телефонную будку и набрал заветный номер.

* * *

Знакомая светло-серая «Победа» замедлила ход у автобусной остановки, прокатилась дальше, повернула и скрылась за угловым домом. И правильно. Лишние глаза никому не нужны. Недалеко Уделка, на остановке могут оказаться знакомые или знакомые знакомых.

Юзовский покинул остановку и отправился следом за машиной. «Победа» стояла в нескольких метрах за пешеходным переходом. Он открыл переднюю пассажирскую дверцу. Внутри пахло куревом, бензином и нагретым кожзамом.

– Скатаемся на Выборгское, мне там в один мебельный надо. – Семенов скользнул взглядом по лицу Юзовского. – Как жизнь?

– Нормально, – сказал Юзовский.

– Тогда поехали.

Сидеть было неудобно, ноги девать некуда. Феликс пошарил руками, пытаясь найти рычаг или какие-нибудь кнопки для регулировки сиденья, но ничего не нашел. Может, сиденье вообще не регулируется. Раньше он почему-то этого не замечал.

– Как семья? Как здоровье? – поинтересовался Семенов.

– Спасибо, – сказал Юзовский.

– С женой ладите?

Юзовский вздрогнул, повернулся.

– А почему вы спрашиваете?

– Просто так. Думал, может, какие-нибудь проблемы?

– Нет. Никаких проблем.

Возникла пауза. Машина катилась среди каких-то новостроек, справа и слева из-за серых панелей тянули любопытные шеи башни строительных кранов. Юзовский собирался с мыслями. Ему не нравилось, как ведет себя Семенов. Он должен был прыгать от радости, заглядывать в лицо, Вместо этого он спросил про жену. Что он имел в виду? Что за квартирой следят? Что ему известен каждый его шаг? Что съел за обедом, с кем переспал во время Лялькиного отпуска, все разговоры, посиделки с друзьями-коллекционерами, вообще всё? Но это невозможно. Секретные фотокамеры? Чушь из шпионского романа.

– Перестаньте. Не берите в голову, Феликс Георгиевич, – обронил Семенов, глядя перед собой на дорогу. – У вас какой-то потерянный вид, я сразу обратил внимание. Я знаю, как вы любите свою жену, поэтому предположил, что это из-за нее.

– Дело не в ней, – выдавил Юздовский. – Меня предал хороший знакомый. Можно сказать, друг.

– Это плохо. – Семенов покачал головой.

– Я… доверил ему одну свою тайну. Он воспользовался этим и выманил у меня деньги. Большие деньги.

– Сколько?

– Почти все, что у меня было. И даже больше.

У Юздовского вдруг сжалось горло. Он чуть не заплакал. Конечно, те десять тысяч – далеко не все его сбережения, сумма вовсе не смертельная, но как бы это сказать… Он просто посмотрел на это глазами постороннего человека, того же Семенова, к примеру. И ужаснулся. Ограбил лучший друг, подумать только!

– Подлецов надо наказывать, – твердо сказал Семенов. Повернулся к нему. – Как вы считаете?

– Да. Наказывать. Да, конечно, – отрывисто произнес Юздовский. – Но для меня важнее вернуть одну вещь.

– Какую?

– Вы мне поможете?

– Не волнуйтесь. Расскажите подробно, что там у вас приключилось.

Юздовского неожиданно понесло. Бурно, с надрывом. Про своего прапрадеда и его коллекцию, про княжеские корни, про… Да, и про перстень, конечно. Где-то в середине своего монолога он подумал: слушай, а не вылезет ли тебе это боком? Что ж! Вылезет – не вылезет, все равно! Пусть знают! Он устал прятаться под личиной простолюдина! К тому же так будет понятней про перстень, в нем ведь вся загвоздка.

– Подождите… Вы про тот самый рыцарский перстень? Который умыкнули из Эрмитажа? – Семенов даже притормозил и съехал в правый ряд.

– Да, тот самый!

– Очень интересно. Значит, это ваш друг украл перстень?

– Нет! Он просто сказал кому-то еще, а тот человек… Ну, короче, он обещал, что найдет другого человека, который сможет это сделать… – Получалось как-то путано, неубедительно. Бернштейн почему-то вылез на первый план, хотя главное здесь не Бернштейн, черт с ним, с Бернштейном, главное здесь – перстень! Ему просто надо вернуть перстень, вот и все, он не собирается никому мстить!

– Сам он ничего не крал, он не грабитель! – сформулировал для ясности Юздовский.

– Я понимаю. А вы можете назвать его фамилию, имя, адрес?

– Кого?

– Этого вашего… друга, как вы выразились.

Юздовский мучительно покачал головой.

– Поймите, я… Нет, конечно. У нас так не принято.

Семенов улыбнулся. Подождал.

– Он вас обманул, Феликс Георгиевич, а вы боитесь причинить ему лишнее беспокойство?

Юздовский вскинул голову.

– Я благородный человек! Я ведь вам только что объяснил! – Он попытался выпрямить спину, однако неудобное сиденье мешало.

– Да, я помню. Но ведь вы хотите, чтобы я помог вернуть вашу фамильную драгоценность. Перстень. И как бы… – Семенов нарисовал правой рукой в воздухе какую-то спираль. – Это невозможно сделать без определенной конкретики, понимаете?

– У меня есть конкретика! – воскликнул Юздовский. – Мне известно, что там работал специалист из Ростова. Грабитель. Его специально вызвали для этого дела. Больше я ничего не знаю, поверьте!

* * *

Саша Лобов лежал в ванне – наружу из воды торчали только голова, колени и руки. В руках Лобов держал малоформатную книжицу Николая Томана из серии «Библиотека военных приключений» с захватывающим названием «Однажды в разведке». Очередной рассказ назывался «Секрет «Королевского тигра». Он глотал страницу за страницей, забыв про время, остывшую воду, потухшую папиросу в зубах и не обращая внимания на соседей, чья ругань доносилась порой из-за двери. Когда шум становился особенно назойливым, молодой человек, не отрываясь от книги, кричал:

– Сейчас!

И откручивал пальцами ноги горячий кран. Вода гремела, трубы гудели, крики соседей растворялись, уходили на задний план. Лобов называл это «звуковой стеной». Еще пять минут. Десять минут. Да сейчас же!

На самом деле он был воспитанным юношей. Кроме шуток. Просто он любил детективные романы нездоровой (так выражалась мама), дикой (так выражался он сам) любовью. И книгу эту выцыганил у Федьки Полякова всего на один, на этот самый вечер. «Секрет «Королевского тигра» – это не скучные рассказы Чехова или Достоевского. Это и есть настоящая классика! Да-да, именно так, да простит ему министерство образования это кощунство. Вот Обломовым он себя никогда почему-то не чувствовал, и Базаровым, и Раскольниковым… А старшим сержантом Нечаевым – чувствует! Он представляет, как подкрадывается к шпиону, отпиливающему люк механика у подбитого немецкого монстра, как выхватывает у него торчащий из заднего кармана пистолет и кричит: «Руки вверх!» И образец сверхпрочной брони, секрет которой утерян, не попал в руки жаждущих новой войны буржуинов!

Вдруг свет погас.

Темнота.

Бух! – ударило что-то в дверь.

– Сейчас вот выломаю крючок, бесстыдник, будешь знать! – донесся скрипучий голос Трофимовны. – Второй час сидишь там! А у меня стирка из-за тебя стоит! Ну-ка, давай освобождай помещение!

– Свет включите! – заорал Лобов.

– Вот выйдешь, сам тогда и сам включишь! Умник!

– Как я буду мыться без света?!

Трофимовна, конечно, не относилась к буржуинам, но тоже жаждала войн и начинала их регулярно. Правда, в границах одной коммуналки.

– Тогда я вообще не выйду! – возмущенно заявил Лобов. – Забаррикадирую дверь!

Он подождал, подумал, как бы поступил на его месте сержант Нечаев, но ничего не придумал и выложил главный козырь:

– А потом вызову милицию!

Милицию Трофимовна побаивалась.

– А чего сразу милиция? Вот тебя пусть и крутят!

– Я общественный порядок не нарушаю! А вы – нарушаете!

– Это как нарушаю?

– Кричите на весь дом! И угрожаете мне, представителю закона!

Трофимовна что-то проворчала за дверью, но свет сразу включился. Вот так-то. С кем с кем, а с законом шутки плохи. Лобову на какой-то миг стало стыдно: ну, неправ он, неправ, а еще прикрывается милицейской должностью. Хотя какая там должность, зеленый стажёр…

Он вздохнул. Что ж, придется выходить. Скоро родители вернутся из кино, да и вообще. Он положил книгу на полку с зубными щетками, чтобы не забрызгать, встал и включил душ.

Едва он успел намылиться, в дверь постучали снова.

– Да что такое! Я же сказал, что выхожу!

Трофимовна продолжала тупо барабанить по двери. И что-то орала.

Лобов выключил душ.

– Ну, в чем дело?

– Звонят тебе, говорю! С работы твоей звонят! Срочно!

Он выскочил через считаные секунды – придерживая обмотанное вокруг бедер полотенце, с шапкой мыльной пены на голове. Оскальзываясь мокрыми ногами на полу и чуть не падая, метнулся в коридор, к телефону.

– Да! Лобов у телефона!

– Как принцессу Баварскую, дожидаться тебя приходится, – проворчал в трубке голос капитана Руткова. – В общем, так, стажёр. Выезжаем с тобой в Ростов. Срочно пакуйся – и на вокзал. Поезд в двадцать три тридцать, к утру как раз будем на месте.

– Так точно! То есть… а почему в Ростов?

– Потому. Товарищи из ОБХСС подкинули нам новую информацию по Козырю. Остальное узнаешь по ходу. Встречаемся у третьего вагона. Всё.

Лобов повесил трубку. В Ростов – это здорово, конечно. Ночной поезд. Тихий Дон. Эх, тачанка-ростовчанка… Что-то срочное. Наверное, погони будут. Однако книгу дочитать он не успеет. Поляков, скотина, сам ее одолжил у кого-то из знакомых, тут уговаривать бесполезно.

Лобов почесал в затылке, вспомнил, что весь в мыле. Пошлепал обратно в ванную комнату, но с удивлением обнаружил, что дверь заперта, а изнутри доносится шум воды и надрывно гудят трубы.

– Эй! Откройте!

Он грохнул по двери ногой.

– Ага! Стучи, стучи! – раздался оттуда мстительный вопль Трофимовны. – Теперича твоя очередь куковать! Отдыхай! А то у меня тут полная ванна белья набралась! Это, милёнок, до утра!

Глава 4

Сходняк

Пригород Ростова

Место сходки меняли несколько раз. Сперва наметили дом покойного Мерина в Нахаловке. Нет, стреманулись: то участковый заглянул ни с того ни с сего, то какие-то востроглазые парни вокруг крутятся… Выбрали базу на Левбердоне. И тут же мусора устроили там облаву со сплошной проверкой: ксивы, прописка, отпечатки пальцев… Переиграли снова. На этот раз выбрали обычную деревенскую хату в Горчаковке, на левом берегу Дона, напротив Старочеркасска. Там раньше жила родня Моти Космонавта. Только старики умерли, молодые в город подались, село глухое, хата большая, стоит на окраине, в общем, ништяк. Только с транспортом проблема – надо на перекладных добираться.

Но это смотря для кого. Для Студента проблем не было вообще. Он пообедал в «Кавказе» со своей новой цыпой, отвез ее домой, покувыркался, прикемарил часик, а потом спокойно покатил на своем «Москвиче» в сторону Старочеркасска. Да, по дороге еще подсадил Спиридона, уважил заслуженного бродягу[6].

– Ну как там оно, Спиридоныч? Будет толк?

– А как же. Вся «черная масть»[7] собирается. Уж до чего-нибудь договоримся, ясно дело.

– А кого, думаешь, выберут?

Спиридон сделал важное лицо, пожевал губами, расправил пальцами седые брови. Открыл рот, подождал чего-то. Закрыл.

– А кого выбирать-то? – буркнул он смущенно.

– Как кого?! Смотрящего!

– А-а! И то верно! – старик хлопнул себя по лбу. – Так это… Лично я за Мерина, коли на то пошло!

– Так Мерин же помер.

Спиридон смутился еще больше.

– Твою мать, точно! Тогда я не знаю.

– За меня голосуй, не пожалеешь.

– За тебя? Хорошо. – Спиридон насупился, стал что-то вспоминать. – Только это… А Мерин не против будет?

Студент рассмеялся.

– Он только за!

Спиридону шестьдесят три. После Мерина он самый старый представитель общины, шерстил когда-то нэпманов Ростове, и в Кишиневе воровал, и даже в Бухаресте. Но пил очень крепко, да еще как-то раз ему в Бутырской тюрьме по башке крепко набуцкали – то ли вертухаи, то ли сокамерники… Короче, в мозгах у Спиридона туман и тараканы. Если бы не это, быть бы ему Смотрящим.

Они проехали меж заснеженных полей – ветер сдул с них сугробы, и теперь замерзший, слегка припорошенный снегом чернозем напоминал подгоревший торт, присыпанный сахарной пудрой. На въезде в Горчаковку толклись несколько огольцов, из «стремящихся»: играли в снежки, катали друг друга на санках, подпрыгивали на одной ноге, наскакивали друг на друга – кто кого собьет, да заодно и грелись. На самом деле стояли на стреме: если увидят чужих – объявят шухер.

Деревня была пустой, словно вымерла. Если местные и обнаружили странное оживление возле заброшенного хозяйства, то никак этого не выказывали. Общество уже собралось. На грузовиках приехали, на «левых» автобусах, короче, кто на чем. Во дворе стояла чья-то ушатанная «эмка» с битым крылом и на лысой резине. «Москвич» Студента смотрелся рядом с ней, как пришелец из будущего. На радиаторе «эмки» блестели грубо вырезанные из алюминия буквы «МАТРОС-1».

«За те семь тысяч, – подумал Студент, – мог бы купить себе что-нибудь поприличнее…»

Сбор проходил за домом, в летней столовой из досок и фанеры – так называемом «павильоне». Когда-то его поставили специально – свадьбу гулять. Это было самое большое помещение на усадьбе и самое холодное, потому что свадьбу гуляли осенью. Правда, в углу горела печка-«буржуйка», но она дела не спасала: выше десяти-двенадцати градусов температура не поднималась. Заиндевелая дверь выходила прямо во двор. У двери стояли Биток и Шкворень, спрашивали у входящих, нет ли «волын» и «перьев», но особо не свирепствовали и пропускали каждого, кто давал отрицательный ответ: братва правила сходки знает.

Две скамьи вдоль длинного дощатого стола, продавленная кровать, старый диван с выпирающими пружинами. И все равно места не хватило, несколько человек помладше и попроще подпирали оклеенные газетами стены. Студент стоять не собирался. Он согнал с ближней от входа скамьи Жучка и Белого, сел сам и усадил Спиридона. Осмотрелся. Прямо перед ним через стол сидел Буровой с Богатяновки, с ним еще трое. Матрос, Калым и Редактор представляли «рыночных». Космонавт и Зимарь – портовые пацаны. Леденец, Нехай, Батя – Северный поселок. Мерло и Кузьма – Западный. Севан – из Нахичевани. Лесопилка, Техас, Вова Сторублей – из Александровки. Остальных Студент не знал или помнил очень смутно. Всего около сорока рыл. Кворум. Каждый район, каждая ростовская кодла имели за этим столом своих полномочных представителей.

Буровой оглянулся на ходики.

– Кого еще ждем?

– Никого! – гаркнул с места Матрос. – Пора начинать, задубели совсем!

Разлили водку по стаканам, выпили, помянули Мерина.

– Всем известно, по какому поводу наш сходняк. Городу нужен Смотрящий, – начал Буровой. – Мудрый, правильный, авторитетный вор, которому мы сможем доверить наш общак и честные разборы во всех спорных делах. Который не стреманется взять на себя этот тяжелый и почетный груз. Есть какие-то предложения у общества?

Братва вдумчиво дымила папиросами и обменивалась многозначительными взглядами. Высказываться никто не торопился. Под потолком колыхалось сизое облако табачного дыма.

Студент обвел глазами комнату и вдруг понял, что ничего у него не выгорит. Лютый обманул его. С чего он взял, что кому-то из собравшихся здесь вообще может прийти в голову мысль предложить его в Смотрящие? С какого испугу? Что он за кандидатура? А взять того же Бурового. И старше, и опытнее, вон, всю Богатяновку под пятой держит. У Кузьмы тюремный стаж – двадцать пять лет, вместо кожи кора кедровая, весь Западный с одного его цыка в стойку становится.

– Смотрю, все дружно усохли, – прервал молчание Буровой. – Ладно. Тогда пусть толкует самый старший из нас. Говори, Спиридон, какие мысли есть.

Спиридон подумал, солидно кхекнул, наслюнявил пальцы, пригладил брови.

– Вот, значится. Как тут нам быть… Это вопрос, – уверенно проговорил он, глядя перед собой. И затих.

– И чего? – не выдержал Матрос.

Спиридон вздрогнул, будто его разбудили, скосил глаза на Студента.

– Вот его надобно, считаю, – он показал пальцем. – Вот этого. Студента надобно.

– Кого-о?

Матрос сплюнул под ноги, бросил папиросу в стакан, со стуком поднялся из-за стола.

– Кого ты сказал? Ты бы еще Копейку нам втюхал, мудрец!

– Закройся, Матрос! – оборвал его Буровой. – Спиридон заслуженный вор, и он в своем праве! Здесь каждый имеет право предложить кого хочет.

– А кого не хочет? – блеснул очками Редактор. – Вот я, например, не хочу Студента. Я тоже в своем праве!

– И начхать, что не хочешь. Нам нужно Смотрящего выбирать, а не яйцами трясти. Кандидатура у тебя есть, Редактор?

– Конечно. Давай тебя выберем.

– Меня? Почему меня? – Буровой стушевался.

– Так ты ж тут за всех отвечаешь, рубаху рвешь, вот тебя и надо.

– Я про себя не говорю…

– Хорошо. Раз не хочешь, тогда давай Матроса.

Редактор оскалил рот в улыбке. Он совсем не похож на настоящего редактора из какой-нибудь газеты, пусть даже из самой завалящей «районки». Сухой, костлявый, редкие белые волосенки липнут к черепу. Очки, да. Он скорее похож на деревенского дурачка, которому забавы ради нацепили на нос круглые очки в тяжелой оправе. Но это хитрый и умный вор, который в пятьдесят четвертом распотрошил заводскую кассу подшипникового завода на всю месячную зарплату, причем так и остался не пойманным. А кликуха у него от того, что ловко писал «помиловки» – не одному арестанту по ним срок скинули – хоть на шесть месяцев, хоть на год, но это в неволе дорогого стоит!

– А чего? Давай меня, я не очкану! Я не против! – Матрос снова сел, развалился на скамье, закинул руку на плечо Редактора. – Если что, так мне почестей ваших не надо, но за общину я кого хочешь порву.

– Общак ты порвешь, это точно, – выступил Зимарь. – На мелкие лоскуты. Вы там на рынке одни комбинаторы хитрожопые, вам всегда мало. Мотю Космонавта надо, вот кого. У нас в порту хитрожопых не любят.

– Эт-да. Речпорт всегда поособку держался, чего там, – хмыкнул Редактор.

– Если в городе чума, в речпорту праздник! – Это уже Кузьма подал голос, не выдержал. – Они завсегда так! Это Космонавт сам так говорил.

– Когда я говорил? – крикнул Мотя.

– Когда, когда… Посля вторника среда! У вас все хитрожопые, чего там, одни вы самые правильные на всем свете. Не надо нам таких!

– Вы на Западном вообще к городу никаким боком, вы лохи колхозные!

– Ага, хвост тебе там прищемили в прошлый год, когда на Гайкиной хате до труселей проигрался – вот и не успокоишься с тех пор!

– Кузьма дело говорит!

– Не надо нам «западных»!

– Босота речпортовская!

– Это ты мне сказал, ушлёпок?

– Космонавт в «рамса» всегда передегивал, ага! Ему только общак держать, мохнорылому!

– Коряги убрал, ты!

– Тихо, братва! – взревел Буровой.

Его не услышали. За столом уже никто не сидел, все вскочили со своих мест, орали друг на друга, крутили пальцами, скрипели зубами и брызгали слюной. Уже не только Рынок, не только Речпорт и Западный, в поток взаимных претензий влились и Севан с его нахичеванскими, и Северный, и Александровка… Мерло и Зимарь стояли друг напротив друга, раскорячившись, как два бойцовых петуха. Мирный сход постепенно сползал в междоусобные разборки.

– Я кому сказал! Всем ша!!!

Голос у Бурового зычный, что твой заводской гудок, но всем на это начихать. Только громче заорали.

Один только Матрос не орал и не подскакивал. Сидел в той же расслабленной позе, тихо лыбился. Потом поднялся, куда-то пошел, расталкивая, вбуриваясь между телами. Остановился рядом с Зимарем, как бы случайно остановился и вдруг сразу влупил ему с правой в череп – Зимарь просто рухнул на пол. Но еще до того, как он успел приземлиться, уже его противник Мерло отлетал в стенку без передней фиксы и с кровищей по подбородку. Два раза стукнуло – сперва Зимарь, потом Мерло. Дыц, дыц. И все затихло на секунду, все уставились на них.

– Кто следующий, вашмать? – сказал Матрос. – Подходи, раззявы, не стесняйтесь. Кто еще желает постелиться? Ты? Ты? – Он обвел глазами толпу, показал на Мотю Космонавта. – Может, ты? Иди, Мотя, растолкуешь мне, кто есть кто.

Мотя не успел ничего ответить, Матрос вдруг натянул жилы на покрасневшей шее и гаркнул:

– Все заглохли!!! Это сход, вашмать!!! А не пьянка, вашмать!!! Кто дернется – руками порву!!!

Тихо стучали ходики на стене. Матрос стоял, оскалив желтые прокуренные зубы, руки развел в стороны, кулаки хрустят, грудь вперед, волосы на голове и руках торчком, как наэлектризованные – сейчас он был похож на страшного, разъяренного орангутанга. Никто не сказал ни слова. Зимарь поднялся на ноги, зыркнул бешеным глазом, тихо выматерился, сел.

– Вот и лады, – сказал Матрос обычным голосом.

Прошел к своему месту, сел тоже. И все расселись вслед за ним. Закурили.

– Побазарили – теперь делом займемся, что ли. Я, если хотите, против Студента! Не потому, что у нас непонятки были – он деньги проиграл, в срок отдал, как к блатному к нему никаких предъяв нет. И вор он фартовый, без базара… Только он наособку держится, в одиночку работает. Может, кого-то и берет «в дело», но со стороны… Получается, нашими пацанами брезгует… Кто чем дышит – не знает. Да и мы не знаем, чем он дышит. Какой же из него, на фиг, Смотрящий?!

В «павильоне» наступила тишина. Матрос был прав.

– Вкурили? – усмехнулся Матрос. – Ну, и хорошо. Веди, Буровой, рви рубаху дальше.

Буровой сказал с места что-то, его почти не слышно. Он больше ничего вести не будет, хватит. Пусть выбирают как хотят. А ты, Матрос, раз сказал, вот ты рубаху и рви.

Подымили в потолок. Никто не возражал. Не хочет вести Буровой – его дело.

– Ладно, – сказал Матрос. – Тогда я по-простому. Слева направо. Вот ты, как там тебя, Копейка! – он развернулся, показал на молодого пацана, стоявшего ближе других. – Ты кого в Смотрящие выбираешь?

Копейка посмотрел на Бурового, на Мотю с кровавой бородой, на Зимаря. Сказал уверенно:

– Тебя, Матрос, какой вопрос!

Вышло в рифму. Братва рассмеялась.

– Следующий, кто там! Жучок!

– Я за Матроса!

– А ты, Редактор, записывай! Никого не пропускай! – командовал Матрос. – Следующий! Техасец!

Техасец из Александровки, александровским хоть черта в ступе подавай, только чтобы он был не из Нахичевани.

– Матрос!

Редактор что-то размашисто черкал в своем блокноте, братва по очереди, слева направо, высказывалась за кандидатов. Матрос, Матрос, Матрос… Зимарь за Космонавта. Богатяновские и «западные» – за Бурового, Мерло с разбитым хавальником вообще свалил со схода. «Рыночные» – естественно, за Матроса. И дальше пошло-поехало, как эхо: Матрос, Матрос… Матрос в два прихлопа угомонил разошедшуюся братву, во как! Опытный, духовитый вор, косяков за ним не водится… Это ж ясно, кого выбирать. Матрос, какой вопрос!

– Спиридоныч, ты за кого?

Старый Спиридон даже брови приглаживать не стал, каркнул с ходу:

– Дак за кого ж еще? За него!

– Это за кого?

Трясущийся палец как стрелка компаса, туда-сюда. А Матрос сейчас в такой силе, что того гляди гвозди будут из стола вылетать, липнуть к нему. Про Студента Спиридон давно забыл, палец сам отворачивается, тянется, тянется в сторону, где «рыночные» сидят.

– За него, за этого… За Матроса, стало быть…

И тут Студент не выдержал. Шум-гам, Матрос-не вопрос, суки, про него никто даже слова не сказал. А ведь это только благодаря ему собрался этот сход, ведь это он место освободил, траванул. И что, выходит, зря? Для Матроса постарался?!

Он схватил старика за плечо, встряхнул, развернул к себе.

– Ты уже за меня голос свой отдал, старый хрен!

Лицо Спиридона вмиг скомкалось, усохло, испуганные глаза уставились Студенту в переносицу.

– А?.. Ты ж не серчай только… Я ж за Мерина как бы вообще…

– Оставь деда, Студент, – послышался голос Матроса. – Он, когда был в силе, таких, как ты, пучками об колено ломал.

Он стоял, поставив на скамью ногу в грязном башмаке, опершись рукой на колено, и буравил Студента колючим взглядом. Редактор, Калым, Белый, Лесопилка, и даже Зимарь с Космонавтом, и все остальные, казалось, столпились стеной рядом с Матросом, они все – там, по ту сторону, а Студент – по эту. Почему так? Он отпустил Спиридона и тоже встал, сам не зная зачем. От злости шумело в ушах и во рту пересохло, но он смотрел на Матроса и понимал, что ничего ему не сделает, потому что перед ним новый Смотрящий, потому что боится его и… Просто Матрос еще злее, чем он. И сильнее.

– Теперь твой черед, Студент, – услышал он, как сквозь вату. – У нас честный сход, всем дают слово, даже учащейся молодежи.

Послышались смешки, а кто-то нарочно громко загоготал, как гусь.

– Называй, кого выбирать в Смотрящие. А Редактор, так и быть, запишет.

– Только не тебя, косорылого, – выговорил сквозь зубы Студент.

Наступила тишина.

– Во как, – негромко сказал Матрос. – А что ж ты меня так невзлюбил, братское сердце? С чего вдруг погонялами погаными бросаешься?

– А я тебе и раньше хвосты не заносил.

Шея у Матроса побагровела, жилы натянулись. Но голос оставался спокойным:

– Может, тебя из-за тех семи тысяч жаба съела? Ты скажи, облегчи душу. Ну? Должок отдавать не хотелось? Рубли в темя стучат?

И тут Студент почувствовал тепло на озябшем пальце, украшенном перстнем со львиной мордой. Ободряющее тепло, будто стал за ним настоящий лев и с презрительным оскалом смотрит на противников. С такой поддержкой ничего не страшно! На него накатила волна уверенного, бесшабашного куража.

– Да мне начхать, Матрос, на твои рублики! – выкрикнул он. – А насчет погоняла еще больше скажу: сука ты и гнида!

В комнате образовался глухой вакуум, будто кто-то втягивал в себя воздух долгим-предолгим разъяренным вдохом.

– Потому что Мерин не сам помер! Ты его потравил, гад!

Матрос убрал ногу со скамьи, жестко поставил на пол: тук! Редактор грыз ноготь на большом пальце, улыбался Студенту тонкой, как бритва, улыбкой. Лица у всех вытянулись, глаза выкатились – ого, сейчас что-то будет! Тихие шаги сзади. Кто-то подошел, отрезая ему путь к двери. Студент понял, что молчать нельзя, он должен говорить дальше, «тереть базар» до победного конца! Потому что у блатных часто правым оказывается не тот, кто сильнее, а тот, кто умеет запудрить мозги серой массе.

– А что, скажешь нет? Кто с Мерином рядом сидел? Кому это было выгодно? Кто сейчас общину под себя подгребает?

– Матрос! О чем вопрос! – пробасил громкий, как колокол, голос.

Братва завертела головами, те, кто у стен стояли, подошли ближе. И все от изумления рты раскрыли: сходка добавилась еще одним участником.

За столом, сцепив синие, в татуировках, пальцы, сидел Лютый. Лицо, прямо скажем, зверское: как будто он лет двадцать оттянул по северным лагерям, замерзал, в шизняках пропадал, в побеги ходил, зоны на бунт поднимал, а уж душ загубил немеряно… Пальто расстегнуто, под ним ничего не надето, на мощной груди, под густым звериным волосом, черти забавлялись с голыми красотками, волки рвали человеческие тела, гуляли черные коты в черных цилиндрах, и посередине всего этого зияла оскаленная львиная морда.

Братва издала протяжный вздох, как будто сорок человек слились воедино. Все были ошарашены неизвестно откуда взявшимся незнакомцем. Кроме одного.

– А это что за фуфел размалеванный? – процедил Матрос. – Кто такой? Откуда взялся?

– Забыл? – Лютый поднял на него глаза. – Пятьдесят первый, шизо[8] на череповецкой зоне? Десять суток на каменном хлебушке?

С лицом Матроса что-то сделалось. Оно треснуло, как старая известка, и трещина прошла от уха до уха и ото лба до подбородка.

– Лютый? Это… ты? – пробормотал он через оскал крепких кривоватых зубов, почти не шевеля губами.

– Припомнил… Я думал, не захочешь! – усмехнулся Лютый. – Разговоры наши помнишь? Тогда ты таким фофаном не был… Минус пять, сырой холодный камень вокруг, клифтец тюремный не спасает, и спать, и жрать хочется, а ни того ни другого нельзя… И потек ты, поплыл, и плакал, и стонал, и на судьбу злую жалился, и за жизнь свою рассказывал… И столько я о тебе узнал, что мама не горюй!

Лютый отвернулся от него, зыркнул по сторонам.

– Ну что, бродяги, кто еще меня не вспомнил?

Показал мизинцем на Бурового.

– Помнишь?

Тот кивнул замедленно, как во сне, будто только-только начал вспоминать.

– В Таганроге, на вокзале… Я двумя «пиковыми» махался… Руку порезали, кровью истекал, думал, хана… А ты подписался, в одного «пером» бросил, будто шутя, и прямо в лоб попал, до половины лезвие вошло, как будто пуля… Я смотрел и глазам не верил, что так можно… – Буровой громко сглотнул. – А второму ты просто шею свернул… А потом подошел ко мне, назвался. Еще платок дал, чтобы руку перевязать… И ушел.

– А что ты сказал тогда мне?

– Сказал – никогда не забуду, всю жизнь буду в обязаловке.

– Правильно. – Лютый задумчиво почесал темя и быстро выкинул палец в сторону Зимаря. – Ну, а ты?

Зимарь поднял глаза.

– Инкассаторскую машину в Старочеркасе брали в прошлом годе. Ты сам нарисовал, кто где стоит, что делает, кто на кого смотрит. Чисто тогда сработали, по девять косых на каждого. Вон, Лесопилка подтвердит, он тоже там был.

– Жирную взяли добычу, – кивнул Лесопилка.

– Тоже верно, – сказал Лютый. – А ты, Жучок?

Жучок радостно улыбался:

– В Воронеже, на пересылке, в пятьдесят шестом. Еще бы не помнить! Это мой первоход был, стремак сплошной! Ты еще за меня вступился тогда, чтобы отморозки местные меня не того… Неважно, короче. Я все помню! Ты в большом авторитете был, Лютый, меня потом даже вертухаи тронуть боялись!

«Как это называется? – подумал Студент. – Дежавю, вот. Все повторяется, опять говорят те же люди, говорят по очереди, только уже не про Матроса, а как бы наоборот… Словно большое тяжелое колесо катили в гору, катили, да что-то помешало, сорвалось колесо, и вот теперь несется обратно, вниз, давя того, кто его только что толкал…»

– Хорошо. Значит, мне не надо объяснять, кто я. Тогда скажу, зачем я здесь.

Лютый встал. Между распахнутыми полами пальто курчавились черные волосы, под ними проглядывало лиловое, как один сплошной синяк, татуированное тело.

– Московская и питерская братва в курсах о всех ваших проблемах, братва. Мерин был известный вор, уважаемый. И хотя осел он в конце концов здесь, в Ростове, но жизнь прожил бурную, веселую, и знали его от Пскова до Магадана, везде считали своим и авторитет признавали. Так что сами понимаете, уход его мы не могли оставить без внимания – кто займет место Смотрящего? Это должен быть достойный пацан, честный! Нравится вам это или нет, но я приехал, чтобы развести все непонятки и не допустить черной несправедливости в этом деле.

– Типа ревизора-инспектора, что ли? – вставил Редактор, ковыряясь ногтем в зубах.

– Понимай как хочешь, братское сердце. Только знай, что бумагу изводить я не привык и жаловаться тоже. Как решу, так оно и будет, в тот самый день и час.

– А на хрена нам всякие решальщики из Москвы? – выкрикнул Матрос. – Мы сами можем разобраться!

– И уже разобрались, – добавил Редактор.

– Как-то вы больно шустро все справились. Закопали, помянули, закусили, и вон, Матрос на теплое еще место Мерина вскарабкался. Ты думаешь, следак лох, паталогоанатом лох и все остальные лохи тоже?

– Что ты имеешь…

– Знаешь, как ядовитую змею определяют? – перебил его Лютый. Он вразвалочку, словно передразнивая моряцкую походку, подошел к Матросу, встал напротив. Тот здоровенный мужик, ботинки носил 45-го размера, но Лютый оказался выше на полголовы. Студент подумал, что в Новоазовске он был пониже, как Матрос примерно.

– Очень просто определяют. По ядовитым зубам.

Лютый сделал быстрое движение, послышался треск ткани – и вот у Матроса оба кармана пальто вывернуты, а в руке у Лютого оказался аптечный пузырек.

– Вот и зуб, – негромко и словно задумчиво произнес Лютый. – Ядовитый он или нет? Может, это обычные желудочные капли?

Матрос потрясенно смотрел на пузырек, на Лютого, опять на пузырек.

– Да ты, гад… Ты ведь мне его подкинул…

Он резко выбросил вперед руку, но Лютый легко ушел от удара, шагнув вбок. В следующий миг несколько воров схватили Матроса за плечи, оттащили назад. Редактор попытался втиснуться, его отшвырнули.

– Может, попробуешь? – Лютый опять приблизился к Матросу, поднес пузырек к его лицу.

Матрос рванулся.

– Братва!!! Это мусорская прокладка!!! Зуб даю, век воли не видать!!!

– Да не напрягайся ты так. Ведь кого-то из этой братвы ты собирался сегодня отправить вслед за Мерином, гадская твоя душа. Чтоб не мешали. Может, Бурового? Или Мотю Космонавта? Кто там еще целился в Смотрящие? А, Студента, наверное…

Лютый схватил Матроса за грудки, рванул на себя. Тот вылетел из державших его крепких рук, как игрушка, отобранная у ребенка.

– Я никого не отравил!!!

– Да? И карточный долг Мохнатому ты не заныкал? И Цыгана с Мишутой ты не сливал, чтобы самому «трешником» отделаться? Ты ничего этого не делал, так ведь?

С каждым словом Лютый встряхивал Матроса, и у того только голова бескостно болталась туда-сюда и клацали зубы, как у неживого.

– А в тридцать девятом, помнишь? Твой первый выход «на дело», районная почта в Степнянске? На стреме тебя оставили, ну? И как ты ловко сшустрил, когда мусора на горизонте показались, – свалил тихо, подставил пацанов, а потом мамой клялся, что тебя вырубили и бросили, а ты потом под грузовик закатился! Опять это был не ты?

Наступила полная, страшная тишина. Матрос молча, ненавистно пялился на Лютого, и казалось, у него глаза сейчас вылетят из глазниц, так он смотрел.

– Откуда ты все это знаешь? – подал голос Буровой.

– Что-то степнянские пацаны рассказали, остальное он сам слил, когда мы в холодном шизо подыхали. В полной безнадеге слабаки, как на исповеди, душу свою поганую открывают, все говно наружу выплескивают, – обронил Лютый. – Хотя потом жалеют. Если выживают, конечно.

– Твою мать… А мы ж его чуть Смотрящим не выбрали… – тихо произнес Копейка и сплюнул.

Матрос рванулся в сторону, опрокинув скамью, в один прыжок оказался у шкафа с разной кухонной утварью, выдернул оттуда ящик – зазвенели, загрохотали стекло и металл – в руках у него оказался большой хлебный нож. Перехватил рукоять поудобнее, кинулся на своего обличителя:

– Лютый, сдохни!!!

Казалось, сейчас он проткнет татуированную грудь, но вышло ровно наоборот: Лютый перехватил руку, подломил кисть, толкнул обратно, да так, что клинок по самую рукоятку вошел в сердце самому Матросу. Как будто тот сам себя зарезал, собственной рукой. Многие, кто пропустил мгновенное движение Лютого, так и подумали. Матрос покачнулся, выкрутил страшно шею и без звука завалился назад, только ударился громко о дощатый, затоптанный пол – весу-то в нем было за центнер.

– Вот и разобрались, гад ползучий, – сказал Лютый. – И получил ты, что причитается…

Тут бы всем зашуметь, сгрудиться вокруг еще не остывшего тела, чего-то кричать, обсуждать, но нет – воры вдруг молча уселись на скамьи, как будто ничего не произошло, некоторые даже закурили. К Матросу никто не подошел, так он и лежал, сжимая в последней судороге воткнутый в сердце нож.

– Ну что, братья-бродяги. Я свое дело сделал, открыл вам глаза на гадюку подколодную, что промеж вас ползала, осталось вам довершить свое дело. Сход никто не отменял, и Смотрящего вам, по-любому, выбирать придется. Так что желаю вам повторно не лохануться, хорошо все обдумать и, как это говорится… не щелкать хавалом в братском кругу!

Лютый запахнул дубленку, сунул руки в карманы и направился к выходу.

– Погодь, эй! – окликнул его Буровой. – Вот ты и будь нашим Смотрящим!

– Правильно! Правильно! – крикнул один, другой, и вот уже вся братва орет, как наскипидаренная:

– Лютый! Лютый! Лютый!

Студент орал вместе со всеми, не слыша своего голоса, не понимая, что происходит у него внутри, почему каждая живая клетка звенит и поет и всего его распирает в диком восторге, будто он только что ширнулся чистым героином.

«Я тоже знаю Лютого! – хотелось крикнуть во всю глотку. – Вы слышите?! И – нет, не тоже! Я знаю его лучше, знаю так, как никто из вас! Знаю, кто он на самом деле! Он вам не чета, гопники, шаромыжники, тупое стадо! Он мой покровитель! Мой и только мой!..»

Но лев осторожно сжимал свои зубы: нельзя, не глупи. И точно – нельзя. Студент чуть не плакал от этой невозможности… и упоенно орал от счастья.

И вдруг все кончилось. Лютый остановился, повернулся.

– Спасибо на добром слове, братья. Я бы и рад, но я не местный, мне нельзя…

Он помолчал, и сходка, затаив дыхание, слушала, что он скажет дальше.

– Но если хотите, могу дать вам добрый совет. Просто вспомните, как несколько минут назад вы все готовы были подставить очко этой гниде Матросу. Даже те, кто его ненавидел, и те обхезались. И только один не побоялся попереть на гадину. Кто это был?

Короткое замешательство. Обалдевшая братва сходу не вкурила такой сложный вопрос. Только Спиридон со своими отпитыми мозгами вдруг как-то прояснел лицом, встрепенулся, пригладил брови и нацелил дрожащий старческий палец:

– Вот он, стало быть… Студент!

* * *

Сход закончился, как и начался – с водки, куда ж без нее. Но если тогда пили за упокой, то теперь за здравие. Пьянка не пьянка, а поднять стакан за нового Смотрящего – святое. За верный глаз. За честность и справедливость. За воровской закон. За смерть всем крысам и мусорам. Студента хлопали по плечу, жали руку, кто поважнее – приглядывался, не обнаруживая эмоций; мелкота заискивающе заглядывала в глаза.

Студент с наслаждением ощущал свое новое, увесистое «я».

А Лютый тем временем куда-то исчез. Только что видели его – сидел, базарил о чем-то с Зимарем… Где Лютый, слышь? Зимарь непонимающе оглядывается. Трогает рукой воздух.

– Да он… Да я… Пацаны, я не знаю… Пургу какую-то нес… Говорит, погоняло у тебя холодное, зимнее, а гореть будешь жарко… огневой ты, говорит, пацан… Я не понял, говорю: чего? Моргнул, и он как сквозь землю…

Зимарь на всякий случай ощупывает также и пол. Вид у него обескураженный.

– Не, что за дела? Я что, в самом деле такой бухой?

– А как он вообще сюда попал? – вдруг спросил Редактор. – Откуда место узнал, как нашел? Почему огольцы шухер не подняли?

– И как его Биток со Шкворнем пропустили? – удивился Техасец.

– А он мимо нас не проходил! – сказал забежавший погреться Шкворень. – Век воли не видать!

– Да-а-а, непонятки, – поцокал языком Севан.

– Это точно, закрутил он мутилово! – сказал Жучок, и все выжидающе повернулись к нему.

– Слушайте, братва, я вот что подумал. – Жучок наморщил лоб, задумчиво поскреб пальцем переносицу. – По ходу фигня какая-то получается… Смотрите, в Воронеже, на пересыле, когда я с Лютым скорешевался… Пятьдесят шестой был год, декабрь. Активисты на Новый год песню разучивали про елку и про зайца, а по радиоточке репортажи передавали с Олимпийских игр. Все тогда еще офигевали, как это, летние игры – в декабре? А Лютый мне объяснял, что игры в Австралии, там другое полушарие и все наоборот. Когда наши футболисты вдруг золото взяли, ночная смена вертухаев перепилась, «сигналками» в воздух лупили, там такое было вообще…

– Ну? И к чему ты все это? – мрачно обронил Череп.

– А к тому, что Буровой, получается, тогда же с Лютым в Таганроге встретился! Помните, он рассказывал, как тот его на вокзале выручил, завалил двух «лаврушников»? Это ведь тоже в пятьдесят шестом было! И тоже зимой! Он рассказывал мне про тот случай – как к бабе своей в Таганрог ездил, у нее телевизор дома стоял, он за чифирем Олимпиаду там смотрел! А когда наши у югославов тогда в финале выиграли, он сразу пошел на вокзал за поддачей, отметить типа, – и вот там-то его «пиковые» чуть не прижмурили! Пятьдесят шестой год, пацаны! Бля буду! Декабрь! – Жучок обвел компанию горящим взором. И произнес тихо, значительно: – Как этот Лютый мог быть одновременно на зоне в Воронеже и на вокзале в Таганроге – объясните, а?

– Так что, выходит, я обществу фуфло прогнал? – насупился Буровой и, ухватившись за стол, начал тяжело и грозно подниматься, как оживший памятник.

– Остынь, Кузьма! – Жучок успокаивающе выставил вперед ладони. – Про тебя базара нет. Про Лютого мы трем, про Лютого!

Череп взял соленый огурец, захрустел.

– Это ты чего-то попутал, Жучила. Может, другая зима была.

– Ничего он не попутал, – встрял Лесопилка. – И Кузьма ничего не путает! Я помню, он еще тогда говорил: мол, когда за футболеров наших болел, на вокзале меня черные чуть не мочканули, хорошо свой братан вписался.

Озадаченные воры молча выпили.

– А еще с погонялом у него нестыковка какая-то, – добавил Лесопилка минуту спустя. – Сейчас он Лютый, а вот когда инкассатора брали, его Бесом почему-то кликали.

– Точняк!!! – Жучок страшно выпучил глаза, застрочил в воздухе указательным пальцем, словно точки рисовал. – На пересыле он ведь тоже как-то по-другому звался. Как это… Зверь, вот! Зверь его погоняло! Как это я сразу не вспомнил?!

– Не пойму я, братва, – заговорил Студент, и все почтительно замолчали. – Чего вы тут порожняки гоняете? Тут был, там был, такая кликуха, сякая… Дальше-то что? Сразу видно, что Лютый не просто блатной – он из бугров «черной масти»! Под какой кликухой где засвечиваться – его дело! А был он там или сям – так восемь лет прошло, у любого в мозгах все перемешается. Главное: и Жучку он помог, и Кузьму Бурового спас! Не так, что ли? Отвечайте!

– Вообще-то так, – помявшись, сказал Жучок.

– В натуре! – кивнул Буровой.

– Вот и всё! – Студент пристукнул ладонью по столу. – Тогда хватит в говне копаться и закрыли эту гнилую тему! Лучше давайте решать, что с этим делать? – Он показал на труп Матроса.

– А что делать? – переспросил Сторублей. – Вывезем и зароем в поле!

– Не катит, – покачал головой новый Смотрящий. – Земля мерзлая, глубоко не закопаем. И потом – если его найдут поблизости, то всю Горчаковку перетрясут, местные и расскажут, что тут целая кодла съезжалась, лягавые на Космонавта выйдут, его корешей перехватают…

– Гля, верно! – одобрительно покрутил головой Техасец. – А чего тогда делать?

– Да ничего. Мы его не трогали, он же своей рукой… Вон, до сих пор за нож держится. Пусть так и будет!

…Труп Матроса той же ночью вывезли в его собственной «эмке» в его же квартиру на Солянке, положили на пол рядом с его кроватью: вроде он сам себя и прикончил. Правда, пальто в это объяснение вписывалось слабо, но проще было его оставить, чем снимать. Мало ли, может, с улицы пришел да сразу, не раздеваясь, и зарезался. Тем более что лягашам такое объяснение тоже понравится.

Глава 5

По следу перстня

Ленинград – Ростов, февраль 1963 года

Успокаивающе постукивают колеса. На застеленном газетой столике картошка в мундирах, вареные яйца, черный хлеб, соль, луковица… «ТТ» у Руткова в самодельной подмышечной кобуре, как в иностранных фильмах. Сейчас он обмотал его ремешками и сунул под подушку, многозначительно взглянув на стажёра – мол, страхуй, приглядывай в случае чего… Они в купе вдвоем – соседи то ли курят в тамбуре, то ли направились в вагон-ресторан.

– Леонид Сергеевич, а в заднем кармане «дуру» носить можно?

– Дуракам – можно, – меланхолично отвечает Рутков, очищая сваренное вкрутую яйцо. – Ты, Сашка, без необходимости эти поганые словечки не употребляй. Для нас это табельное оружие.

– Что значит «табельное»?

– Предусмотренное табелем положенности, – объясняет капитан и, крепко посолив, откусывает половину яйца. – «Тэтэшник» в задний карман никак не положишь – торчать будет да вывалится в конце концов. А вот есть у меня нетабельный «браунинг», я его у Сеньки Быка конфисковал – на ладони помещается, так в «жопнике» ему очень удобно… Ты давай ешь, дорога неблизкая.

– «Жопник» – это тоже из жаргона карманников, – бурчит Сашка, беря картофелину. – А я читал, что у шпиона пистолет торчал из заднего кармана, а наш подкрался – раз! – и выхватил.

– Меньше читай всякой ерунды!

Ближе к ночи с Балтики налетела страшная метель. Поезд полз сквозь нее еле-еле, и Сашка Лобов, лежа на верхней полке плацкартного вагона, слышал, как барабанит по окнам и железному корпусу бешеная ледяная дробь, и вагон покачивается и вздрагивает, и скрипит, словно корабль, плывущий по штормовому морю. Кто-то из пассажиров сказал, что перед составом пустили специальный маневровый локомотив с противоснежным щитом и сигнальной сиреной. И точно, иногда до Лобова доносился какой-то нечеловеческий вой, мощный, надрывный, безнадежный. Он полагал, что это и вправду сирена… Хотя не был уверен.

Вообще, обстановочка Лобову нравилась. Типичное начало для леденящей кровь детективной истории. Где-то совершено ужасное убийство. Двойное. Нет, даже тройное. Отважный сыскарь спешит по следам преступника, мчится сквозь ночь, но будто сам дьявол пытается ему помешать, насылает пургу и холод, воет и ревет, воздвигает снежные барханы на его пути, выгоняет из лесов волчьи стаи. А сыщик зорко смотрит в окно, усмехается в ночь своей знаменитой холодной улыбкой и знай себе складывает в уме хитрые оперативные комбинации (тоже знаменитые). Он ничего не боится ни на том, ни на этом свете. Не боится, не отступает, не ждет пощады и сам не щадит никого. А в самые ужасные моменты, когда обычные люди получают разрыв сердца, сотрясение мозга или просто сходят с ума, он только щурит правый глаз, словно подмигивая смерти, и характерным жестом мнет в пальцах очередную папиросу (пардон, сигару). А потом разбирается с проблемой на раз-два… Нет, кажется, у него бывают легкие приступы головокружения от высоты. Так называемое «вертиго». Но об этом ведь никто не знает. Даже те ослепительной красоты девушки (а также опытные светские дамы… Ох, и чертовки!), с которыми его то и дело сталкивает судьба, не догадываются о тайной слабости отважного детектива. А также о том, что он тайный стажёр 007 на службе Ее Королевского Высо…

Лобов открыл сонные глаза, несколько секунд таращился на плафон светильника. Кажется, уснул. Глянул на часы. Начало второго. Снаружи продолжала выть метель, сквозь белую пелену за окном еле пробивался тусклый свет фонаря. Фонарь не двигался. То есть не перемещался, как ему положено, из одной части окна в другую, чтобы потом смениться следующим фонарем или просто исчезнуть. Состав стоял. Где-то рядом вполголоса переговаривались люди. Дзынькала ложка о стекло. Пахло креозотом и теплыми человеческими телами. Внизу невозмутимо похрапывал капитан Рутков.

Лобов приподнялся, громко шепнул в темноту:

– Стоим, что ли?

Ложка перестала дзынькать, из темноты пришел ответ:

– Стоим, стоим… В районе Бологого, говорят, пути накрыло начисто, пробивать будут.

– Вот-вот, и пробьют ли еще, неизвестно, – подхватил скрипучий женский голос, по-видимому, продолжая какой-то спор, начатый еще до пробуждения Лобова. – Вот при Сталине уже давно бы и пробили, и вениками почистили, и под баян бы сплясали.

– Тш-ш, ты! Околесицу свою завела опять… Как тебя послушать, так при Сталине всегда солнышко светило!

– Светило, как положено. А такого светопреставления, как вот это, точно не было. Это ненормально! Вот увидишь, будут еще землетрясения в Ленинграде и смерчи в Пскове! Это ж космос все! Пустили эти спутники, проковыряли дырки в небе, вот оно и посыпалось! Сталин был мудрый, понимал, что небо портить нельзя, он всю картину в голове держал! Потому и не пущал ракеты, осаживал очкастых этих, чтоб не шкодили!

– Слушай, ну ты чисто наша Жучка – брешешь, сама не зная чего!

– Я брешу?! А то, что из Эрмитажа дьяволово кольцо выкрали, которое двести лет там лежало, – тоже брехня? Говорят, пока то кольцо лежит – дьявол спит и шкоды не творит! И при Сталине оно лежало, будь здоров, никто на пушечный выстрел подойти не мог! А как его скинули, так все и началось! Человека в космос пустили, денежную реформу придумали, а потом и колечко пропало! Может, уже конец света наступил и метель эта до самой Африки кипит! И некому уже пути пробивать-то! Так и сгинем здесь!..

– Вы бы, гражданка, придержали язык, вот честное слово, – сонно пробаритонил снизу капитан Рутков, сопровождая свою речь длинным сладким зевком. – А то я вам такое светопреставление устрою… в Магадане. За антиправительственную и религиозную агитацию… Там, знаете, такие погоды стоят круглый год, что вы этот наш снежок вспоминать будете, как не знаю… – Рутков опять зевнул, потянулся, хрустнул суставами. – Как райский сад какой-нибудь, ага…

В темноте оторопело замолчали. Потом коротко и яростно зашептались. Скрипнула полка – и все затихло.

Сашка вздохнул, заворочался. Дьяволово кольцо, подумать только! Смешно. Какие темные люди еще живут в нашей стране! Настоящие австралопитеки!

А может, эту австралопитечку все-таки следовало арестовать на всякий случай? Вдруг эта бабуля (Лобову ясно представилась сухая вредная старушенция в платочке, эдакая Баба Яга) специально разносит панические слухи? Кстати, сразу вспомнилось «Ведомство страха» Грэма Грина, он читал его прошлым летом… Точно! Вдруг она агент американской разведки?.. Нет, ну а что, в самом деле? Вдова какого-нибудь белого генерала, мстящая за его смерть. Фанатичка. Очень удобное прикрытие, между прочим – на старуху в платочке никто не подумает, что она агент… Ух, коварная бестия. И только он, стажёр Лобов, смог ее раскусить. С помощью капитана Руткова, конечно, ему чужой славы не надо.

Он только собрался спуститься вниз и обсудить детали операции по задержанию агентши, когда с капитанской полки опять послышалось умиротворенное похрапывание.

А потом вагон дернулся, клацнуло железо. Фонарь за окном медленно поплыл назад. Состав тронулся.

Лобов было расстроился, потом с обиды решил, что проведет задержание один, а потом вдруг увидел себя в Париже, и вдова белого генерала была вовсе не вдова, а внучка, премилое создание восемнадцати лет, шатенка, и в агенты ее завербовали под угрозой убийства младшего брата, на самом деле она за наших, за Советы, она только и ждет, когда ее перевербуют, грамотно, уверенно и нежно… «Милый Саша, я хочу, чтобы это были именно вы…» Но это кольцо на ее руке… Странное. Откуда оно у тебя, дорогая? И откуда, черт побери, ты знаешь мое настоящее имя? «Я все знаю, – сказала она страшным замогильным голосом. – Знаю, что ты не сержант Нечаев и что ты боишься высоты, ха-ха-ха». Но постойте, ведь говорит не она, говорит кольцо, оно изменяет форму, повторяя изгибы ее рта. «Решил познакомиться со мной поближе? Отлично. Иди же сюда, иди ко мне, стажёр Лобов… дрыщ с пипиской». Какой кошмар. И рот уже не ее, и это совсем не рот, это огромная звериная пасть, которая заглатывает его целиком, и даже не заглатывает, а просто случайно вдохнула, словно мошку. А потом с отвращением выплюнула…

* * *

В Ростов поезд прибыл с четырехчасовым опозданием. На вокзале их никто не встречал, как в фильмах про сыщиков. Рутков куда-то звонил из автомата, потом изучал расписание городского транспорта на остановке. И беззвучно матерился.

Сели в какой-то автобус. Поехали.

– Чего такой квёлый? – спросил Рутков. – Спал плохо?

– Нет. Нормально спал, – соврал Лобов.

Не будет же он, в самом деле, рассказывать капитану угрозыска про свои сны. Да Рутков и сам выглядел помятым. Возможно, потому что не успел побриться. Или расстроился из-за опоздания.

– Я, вот… Я про эту женщину все думаю, – вежливо кхекнул Лобов.

– Какую?

– В вагоне. Которая про кольцо говорила…

– А-а. И что думаешь, стажёр?

– Наверное, задержать ее надо было, что ли. Такие люди опасны. Я вот читал «Ведомство страха», там тоже…

– Выкинь из головы, Сашка. Фигня все это.

Сказав это, Рутков опять беззвучно пошевелил губами и сжал челюсти. И посмотрел куда-то в сторону. У него было такое лицо, как будто он жестоко разочаровался в стажёре Лобове. Или в ком-то, или в чем-то еще.

– Есть КГБ, оно пусть ею и занимается. У нас своих забот, мать его хрясь… Ты знаешь, сколько у нас забот? – вопросил он строго и серьезно, словно на экзамене.

– Ну… Приблизительно… – Лобов растерялся.

– До дядиной макушки, Лобов. До дядиной макушки.

В городском отделе милиции нашли только дежурного капитана. И еще какого-то подполковника, который спешил и не стал с ними разговаривать – сел в машину и уехал.

– Вы по какому делу? – спросил дежурный.

– Мы из ленинградского Управления угрозыска, по тройному убийству. Вчера я говорил с вашим начальником, с Хромовым…

Капитан отрицательно помотал головой:

– Сейчас никого не найдете. На труп почти все наши выехали.

– Труп? – удивился Рутков. – Он что, какой-то особенный, с рогами? Чего это весь угрозыск сбежался на него смотреть?

– Особенный, может, и не особенный, но серьезный уголовник. Да и дело там темное. Вроде как сам зарезался, а судмедэсперт говорит, что перевозили его. Если сам, то зачем перевозить? Да такие люди сами себя не кончают. Других – да, а себя… – Дежурный покрутил головой.

Он выглядел пожилым и усталым. Хотя лет ему было под сорок: надень майорские погоны на плечи и пожилым уже не покажется. А устать за суточное дежурство – дело вполне естественное.

– А кто этот… ну, самоубийца? – поинтересовался Рутков.

– Не могу сказать. Вам сообщат, если нужно.

У Руткова опять сделалось разочарованное лицо.

– Вот оно как. А я уж было обрадовался, подумал, у вас в Ростове трупы – большая редкость…

– А что, у вас в столицах так? – холодно буркнул дежурный. Видимо, чем-то они ему не понравились.

Рутков хохотнул, но как-то невесело:

– Так мы ж по тройному, говорю тебе. У нас в Ленинграде только по трое и чикают, никак не меньше… Нет, ну серьезно. Когда начальство будет? А то на вокзале не встречаете, обедом не кормите, развлекать не развлекаете… Так хоть бы с Хромовым вашим повидаться дайте!

– Ничего определенного не могу сказать. Погуляйте пока. – Дежурный был непробиваем. – В гостиницу заселитесь, город посмотрите. Хоть и не столица, извиняйте, но тоже есть на что посмотреть. В общем, отдыхайте, товарищи!

Делать нечего. Сперва – в весьма скромную ведомственную гостиницу. Потом в столовую. Прошлись по центральной улице имени товарища Энгельса. Поглазели на здание драмтеатра – знаменитое, в форме трактора, памятник индустриализации сельского хозяйства. С театральной веранды полюбовались Доном.

Решили вернуться в управление, сели на автобус, но ошиблись номером и заехали на какую-то окраину. Оказалось, в Александровку – чуть ли не пригород. Поехали обратно. Лобов неотрывно смотрел в окно. Ночная метель, разговоры в поезде, странный сон – все это, казалось, происходило не с ним. И вообще никакого значения не имело. Ему все нравилось. Конечно, он представлял Ростов по-другому: юг, яркое солнце, синее небо, теплынь, цветут пальмы с олеандрами, по которым ползают знаменитые ростовские раки. Но и так хорошо: новый город, красивые девушки, а они с Рутковым – два питерских сыскаря (ну, не два, полтора, какая разница?), идущих по следу опасного убийцы. В общем-то, здорово. Только бы поймать его скорее, гада…

В обед Хромова в отделе не было. «Уехал в горком».

В четыре: «Да вот только что его машина уехала, вы на крыльце разминулись, наверное!» В шесть у Руткова кончилось терпение, он с ноги открыл дверь какого-то кабинета и пошел ругаться. Вернулся улыбающийся, с высоким чернявым капитаном под руку.

– Знакомься, Лобов, – оперуполномоченный Канюкин, гений интендантской службы, мой фронтовой кореш! Под Псковом в госпитале вместе валялись, а потом в Берлине, на Унтер-ден-Линден ванны из шампанского принимали!

– Ванны мы принимали по отдельности, – очень серьезно уточнил Канюкин.

После чего вдруг широко открыл рот, запрокинул голову и очень громко расхохотался. Так громко, чтобы окружающие поняли, что это была шутка. Лобов понял. А еще, что оперуполномоченный Канюкин – большой шутник.

* * *

Жил Канюкин неподалеку, в двухкомнатной квартире со всеми удобствами. Лобова поразил замок на входной двери – массивный, как в банковском сейфе, с тремя толстыми, блестящими от масла ригелями. Канюкин, сразу видно, их смазывал, ухаживал. За такой дверью должны находиться сокровища, большие суммы денег или, на худой конец, телевизор марки «Рубин». Телевизора здесь, правда, не было, сокровищ, по-видимому, тоже, но укомплектована квартирка была внушительно. Хрустальная люстра, паркет, модный сервант с крутыми стеклянными бокалами, целая гвардия фарфоровых пастушков и слоников, а на стенах висели расписные тарелки с мельницами, альпийскими видами и прочей дребеденью… Лобов был однажды в гостях у Руткова («моя пещера», как тот сам говорил) и, честно говоря, жилье советского милиционера представлял себе несколько иначе. Он-то уже смирился, что, получив когда-нибудь капитанские погоны, будет жить в коммуналке с общей кухней и соседом-алкоголиком, топить торфом печь-голландку, а туалет будет один на всю лестничную площадку. Ну, а тут – эта самая Унтер-ден-Линден, только шампанского не хватает.

– …У фрица того снарядом башню заклинило, стрелка контузило, видно, лупит в белый свет, как в копеечку, сам не знает куда. А Федьке Лукашу из-за сараев его не видно, выскочил на полном газу и как раз левую бочину ему подставил. Помнишь Федьку? В соседней палате лежал, ну?

– Белобрысый такой, – сказал Канюкин не совсем уверенно. – С заячьей губой…

– Не. Федька рыжий… Не важно. Я его, блин, как закрою глаза… Ух. Так и стоит передо мной. Он ведь тоже до Берлина дошел, представляешь? Латаный весь перелатаный, комиссовать его хотели, а все-таки добился своего, с другим полком через всю Европу пёр. Мы ж пили там вместе, кажись. Не помнишь, что ли? Ты нам еще окорок копченый приволок из генеральского пайка!

– Да вспомнил, вспомнил. За окорочок тот мне хорошо влетело… Получил по лбу щелчок за генеральский окорочок!

Канюкин с удовольствием посмеялся над своей шуткой, потом твердой рукой разделил холодец, разложил по тарелкам, наполнил стаканы.

– Я, конечно, в танке не горел. Но согласись, интендантским тоже ведь несладко приходилось. Я, вон, с контузией угодил… Всюду, понимаешь, успей, и все равно недовольны!

– Для пули, Петро, все одинаково, что танкист, что интендант. Давай за тебя, что ли.

Стажёру Лобову наливали наравне со всеми. Уже после второго тоста он почувствовал себя гораздо увереннее. Встал, прошелся по гостиной, заложив руки за спину. Эркюль Пуаро говорил, что узнать человека можно, просто взглянув на корешки книг в его библиотеке. Но у Канюкина не было ни одной книги. Лобову пришлось изучать фарфоровых пастушков и расписные тарелки на стене. На одной из таких тарелок Лобов обнаружил любопытную сценку с усатым хлыщом в коротких тирольских штанах и дородной фермершей, хм… с обнаженной грудью. Грудь была похожа на два розовых воздушных шара, и хлыщ явно намеревался выпустить их в свободный полет.

– Это саксонский фарфор? – спросил Лобов с видом знатока.

Хозяин обернулся.

– Чего? А, это. Да фиг его знает. Мне все равно нравится, хоть саксонский он, хоть нижнетагильский…

– Вы коллекционируете?

Канюкин рассмеялся, посмотрел на Руткова.

– Да как тебе сказать… Это мне по случаю досталось. Знойная барышня, правда?

– Вполне, – солидно ответил Лобов.

– Да, кстати, Петро, а Любочку Степанову помнишь? – спросил капитан Рутков. – Как это там… Любочка – короткая юбочка, а? Где она сейчас?

Вместо ответа Канюкин сладострастно, по-кошачьи, зажмурился, оскалил зубы и изобразил руками и плечами что-то такое, танцевальное. Но вслух только сказал:

– Тш-ш, моя услышит – всю рожу расхерачит… Давай еще по одной. За наших, кто не вернулся…

Жену Канюкина Лобов даже не рассмотрел толком. Сдобная, симпатичная, чем-то напоминавшая бело-розовый зефир, она мелькнула как тень, молниеносно накрыла на стол, будто сдавала норматив на время, а потом ушла ужинать на кухню. «Не буду вам мешать. Приятного аппетита». Как эта женщина будет «херачить» рожу Канюкина, Лобов представлял себе с трудом. Зато легко представил, как она сидит в кухне одна и ест картошку с котлетой. Смотрит в стену. Одна. Молча. Словно какая-нибудь наложница или заложница. А они тут водку пьют, разговоры разговаривают, им весело. Странно. Но, в общем, может, так оно и надо? Вот женится – узнает…

Рутков с Канюкиным долго вспоминали войну. Собьются на что-то другое, на футбол или на цены на продукты, а потом опять про войну. Все никак не могли наговориться. Сразу видно, это очень больная для них тема. Особенно для Канюкина. Лобов не понял толком, что там произошло, но, похоже, Канюкина в самом конце войны хотели отправить за что-то в штрафбат. Чуть не отправили. За какую-то провинность. А он ничего такого не делал. Взял какую-то вещь на каминной полке. Это ведь фрицы, как ты не понимаешь? Да и вранье все это! Враньё!

Рутков с этой темы решил, видимо, свернуть, стал расспрашивать про теперешнее житье-бытье.

– Была бы зарплата, – коротко резюмировал Канюкин, махнув рукой. – Было б житьё у Емели. А без зарплаты – его через ж… имели!

Он оглянулся на Лобова, опять открыл рот и опять рассмеялся. Это шутка, понял Лобов (несмотря на выпитое). Именно шутка. Поскольку, судя по обстановке, с зарплатой у Канюкина полный порядок.

– Да у всех у нас примерно одно и то же, – сказал Рутков. – Висяки, рапорты-отчеты. Шьешь-перешиваешь, топчешь ногами, мозгами скрипишь, конца-краю не видно. Здесь что Ленинград, что Ростов – один фиг.

– Ну, не скажи, в Ленинграде хотя бы народ поинтеллигентней…

– Ага, в портовых районах особенно.

– Порт и у нас есть, а вот Эрмитажа, понимаешь, нет.

– Эрмитаж – это, Петро, вообще особый случай. Мы ведь здесь как раз по «эрмитажным» делам. – Рутков пошевелился, закряхтел. – Свинтили оттуда перстень какой-то, особой ценности, прикинь. Грохнули сторожа. А потом у воров, похоже, промеж собой непонятки начались, и в результате – еще два трупа. Вот тебе и интеллигенция, Петро, вот и Эрмитаж… Один перстенек – и три трупа.

– Дела, – покачал головой Канюкин. – А при чем здесь мы, при чем Ростов?

– Да вот стукнули нам, что на заказ этот выезжал именно ростовский спец. Источник как бы надежный… Слыхал что-нибудь про ваших спецов по «рыжухе», по антикварке, по музеям?

– Хм, – сказал Канюкин.

Скривил губы, наморщил лоб. Посмотрел в потолок. Лобов подумал, что сейчас шутник Канюкин опять заржет, как это у него принято. Но, к счастью, ошибся.

– Сейчас вспомню, секунд… Ага. Вспомнил. Короче, есть у нас один фигурант, которого можно на это дело «примерить». Валька Горбань, кличка Студент… Еще школьником спёр из краеведческого музея золотые… не помню, как называются. Бляхи такие круглые, древние. Украшения для боевых лошадей. Поймали его только через месяц, заработал «десяточку». Резкий был парнишка.

– А сейчас он что?

– Отсидел, вышел, особенно не отсвечивает. Справки приносил, что работает, только скачет с места на место. А чем на самом деле занимается – кто его знает. Но «Москвича» нового себе прикупил, хотя и скрывает, прячется… В квартире ремонт дорогой, картины опять-таки всякие покупает по комиссионкам. Интересуется, стало быть, в искусстве разбирается… Может, спекулирует.

Рутков какое-то время сидел неподвижно, словно окаменев. Переваривал информацию.

– Интересный фигурант, на зарплату так не разбежишься, – сказал он наконец. – Только если спекулянт, то это не наша линия, это ОБХССа[9] клиент. – И полез в свой старенький рюкзак. – А чего мы, собственно, гадаем… Смотри, он это? Похож?

Рутков достал копию фоторобота, составленного по описанию домохозяйки Козыря и смотрительницы Эрмитажа. Канюкин посмотрел, достал очки из кармана, нацепил на нос.

– Похож, – сказал он. – Не сто процентов, но очень на Горбаня смахивает. Да и…

Канюкин снял очки, бросил на стол, налил по-новой, выпил, никого не дожидаясь.

– Резкий он, понимаешь? Резкий ворюга, громкий! – Растопырил пальцы перед собой, словно желая показать, до какой степени этот Горбань резкий и громкий. – Опять-таки… вспомнил, во! Книжки по искусству в колонии он всё читал! Это Студент, говорю тебе. Больше некому! Ну кто, кроме него из наших, из ростовских, на Эрмитаж замахнется? Это ж ведь, блин, как звезду со Спасской башни свинтить!

Рутков спрятал карточку обратно в рюкзак, серьезно посмотрел на Канюкина.

– Слушай, у вас там сегодня какого-то авторитета, я слышал, грохнули. Это не Студент, случаем?

– Да не, ты что! Это совсем другой тип, он по другим делам… Живой твой Студент и здоровый, не волнуйся!

– Точно? Он в городе вообще? Не сбежал, не переехал?

– Да где ему еще быть! Я ж говорю, у него квартира здесь трехкомнатная, там, не поверишь, целая картинная галерея! Куда он денется! Ну, хочешь, я прямо сейчас звоню дежурному, пусть высылает наряд, через полчаса притащат?

– Нет, сейчас не надо. Мы все немного того… – Капитан щелкнул себя по шее. – А дело важное, под пьяную гармошку нельзя.

– Ладно. Раз важное, значит, погодим до завтра, – развел руками Канюкин. – Да ерунда это все! Да легко! Еще до обеда, вот увидишь, ты потрогаешь этого поганца за нежные места. Только не забудь потом вымыть руки!

«Мама родная, только не это», – подумал Лобов. Он ведь почти уснул, удобно привалившись к серванту. Не помогло. Канюкин ржал над своей шуткой долго, с наслаждением, и даже хрюкнул носом. А потом предложил накатить за успех завтрашней операции.

* * *

Утро все перевернуло с ног на голову. В буквальном… Почти в буквальном смысле. Голова у стажёра Лобова болела так, будто он на ней именно стоял. Всю ночь. И не просто стоял, а подпрыгивал. Но это во-первых. А во-вторых, у начальника Ростовского угрозыска подполковника Хромова оказалось несколько иное видение ситуации по делу о тройном убийстве.

– Вы забыли о главном. Студент не «мокрушник». Он никогда на это не пойдет, – заявил Хромов на утреннем совещании. У него была крепкая погрузневшая фигура, лысая голова, внимательный взгляд и нос картошкой. – Во всех агентурных сводках этот момент подчеркивается. В уголовной среде у него репутация «чистодела». А здесь не один труп, здесь настоящая скотобойня! Трое убитых! Причем убили профессионально, холодно, один ножевой удар – одна смерть! Здесь практика нужна, здесь мастерство, виртуозность, если хотите, до которых многим нашим «мокрушникам» еще расти и расти! – Хромов побарабанил пальцами по столу, мрачно посмотрел на собравшихся в его кабинете оперов, как трудяга-отец смотрит на своих спившихся оболтусов-сыновей. – Ты что, Канюкин, хрен от пальца отличать разучился? Что за фантазии у тебя! И наших ленинградских товарищей вводишь в заблуждение!

Канюкин посмотрел на сидящего рядом Руткова круглыми глазами – мол, ничего не понимаю.

– Но ведь почерк-то его, Студента, – пробормотал он.

– Что? – переспросил Хромов. – У тебя появились какие-то новые аргументы, Канюкин?

– Почерк, говорю, Студента! – повторил Канюкин громче. – Дерзкий почерк! Эрмитаж ведь!

– Какой к маме почерк?

Хромов даже треснул себя ладонью по ляжке.

– Он что, уже грабил Эрмитаж, твой Студент? Или Третьяковскую галерею? Лувр? Может он, подлец, пирамиды египетские чистил? Он что, специалист по ограблению музеев мирового значения? А? Я, может, просто чего-то не знаю, Канюкин, ты меня просвети, пожалуйста, что он такого ограбил в своей жизни?

– Ну, это… Краеведческий музей, – сказал Канюкин.

– Краеведческий! – прогремел Хромов. – Так где краеведческий музей, Канюкин, и где Эрмитаж? С тремя трупами в придачу!

Оперативники переглядывались между собой, пожимали плечами. Они все были взрослыми мужчинами – лет за сорок, крупные, с большими руками и ногами. Областной музей с Эрмитажем не сравнишь, это правда. Ну и что? Когда Рутков десять минут назад обрисовал суть дела, у каждого здесь первой мыслью было: Студент, его работа. И несмотря на доводы начальника, большинство оставалось при своем мнении.

– Горбань до этого Эрмитаж не обворовывал, я согласен, – поддержал Канюкина капитан Мазур, оперативник, работающий по линии борьбы с кражами. – Но это дерзкий спонтанный вор, всегда лезет на рожон. Он ведь мальцом еще показал себя, когда золота на сто тысяч огреб в одиночку. Увидел – решил – ограбил. Причем не кассу ведь брать пошел, а именно музей, значит, тяга какая-то есть к произведениям искусства… И главное. Тут товарищ сказал, – он кивнул на Руткова, – что специалист был приглашен из Ростова. Если это не Студент, то кто тогда?

– И то верно! – подал голос старший лейтенант Пономаренко. – У нас таких спецов и нет, чтобы ножом профессионально работать, и дорогу к Эрмитажу найти, а не заблудиться в большом городе!

– Плохо ты о наших ворах думаешь, Пономаренко! – отчеканил Хромов и тут же поморщился, уловив двусмысленность своего заявления. – То есть… Такие люди имеются, конечно. Возьмите Зыкова хотя бы…

– Кого? Матроса? – переспросил Мазур и оглянулся на товарищей, словно приглашая разделить его сомнение. – А каким боком здесь Матрос рисуется, товарищ подполковник?

– А вот таким. Тройное убийство мог совершить только он! – Хромов в упор посмотрел на капитана. – Будешь спорить, Мазур?

– Нет. Насчет того, что мог убить, не сомневаюсь. Но Матрос, как метко выразился только что Пономаренко, он даже дорогу к Эрмитажу не найдет. А если и найдет, то не отличит огнетушитель от скульптуры Микеланджело. А там, как нам объяснил товарищ Рутков, был конкретный заказ.

– Верно, – подтвердил Рутков. – Насколько я знаю, заказывали определенную вещь, причем такую… не самую ценную с виду.

– Вот-вот! А такой, типа Матроса, он если бы забрался в Эрмитаж, то не вышел бы, пока не набил полные карманы золота! – сказал Канюкин.

– А может, Матрос вообще в Ленинграде ни разу не был! – высказался Пономаренко.

Хромов с невозмутимым видом выслушал их.

– До чего адвокаты у нашего Матроса грамотные! – покачал он головой. – Так вот: был Матрос в Ленинграде. Сходка там у них проходила, целой бригадой ездили. И Матрос, и Студент, кстати…

– Слушайте, а может, они вдвоем и сработали? – поднял голову оперуполномоченный Ляшковский. – Тогда все сходится.

Это логичное, в общем, замечание почему-то возмутило Хромова.

– Ну какое вдвоем? – чуть не закричал он, забыв, видимо, о присутствии ленинградских коллег. – Вы что, мать вашу, трах-тарарах, вы вообще опера или кто? Вы на «земле» работаете, трах-тарарах, или в облаках витаете? Вы эту картину вообще представляете – Матрос со Студентом в одной связке идут на дело?! Они ж глотки друг другу перегрызут в первую же минуту! Они враги! Еще с тех пор, как Студент проигрался Матросу в карты! Трах-тарарах!.. Это ж как, я просто вот не понимаю, ну как можно работать здесь, дышать этим воздухом, вникать, читать эти бумаги… – Хромов схватил со стола несколько листков с написанным от руки грифом «секретно», потряс ими, швырнул обратно, – …и не понимать таких элементарных вещей! Это ж ваша, трах-тарарах, работа, ваш хлеб!

Зычный голос у начальника УР. Будто обухом по голове бьет. «Какой-то особый звуковой диапазон, наверное», – подумал Лобов. Может, у всех начальников такой голос вырабатывается, чтобы подчиненных долбить. Но дело даже не в этом… В общем, ему вдруг показалось, что здесь происходит какая-то темная вещь, нехорошая. Поплыло, замельтешило перед глазами… И кабинет Хромова превратился в раскаленный сияющий куб, такой, как у алхимиков, он читал об этом в одной из книг… не перегонный куб из учебника химии, а именно колдовская такая штука. Стены аж светятся, белым светом светятся, температура адская. И внутри этого куба сидят они – Рутков, Канюкин, остальные опера. Черные, как головешки. Неподвижные. По ним огненная дрожь пробегает, и видно, что они сгорели давно, обуглились, это только пыль, которая пока еще сохраняет форму тел. И Хромов перед ними. Но он не похож на уголь, наоборот, он из куска тусклого металла, в нем даже огонь отражается еле-еле. Вместо лица две огромные плоские челюсти, точно кусачки или каминные щипцы. Ходят туда-сюда, щелкают. А руки словно кочерги, тянутся к операм, стучат по стенам, по полу, ищут… Потому что глаз у него нет. Ничего нет, кроме рук и челюстей.

А потом все пропало. Изображение дернулось, разбилось на дрожащие полосы, как в телевизоре. И Лобов снова оказался в кабинете начальника уголовного розыска, и опера были как опера, а Хромов был как Хромов…

«Это от водки вчерашней, – понял стажёр. – Неужели допился до белых коней? Рано ж еще вроде как. Пил-то всего третий или четвертый раз в жизни. А как быть с тем сном в поезде? Ведь перед этим он точно ни грамма, а такого коня поймал, что мама родная…»

Здесь что-то не так. Лобов чувствовал это, хотя поверить полностью не мог. Ему, например, дико нравился роман «Из мира мертвых», эта жутковатая мистическая атмосфера, которая окружала вполне обычных людей и обычные, привычные вещи. Но это литература, вымысел, а он, простите, находится на совещании в отделе уголовного розыска. Вот портрет Дзержинского. Вот портрет Ленина. Здесь не может происходить ничего мистического.

– Я прошу прощения, товарищ подполковник, – вдруг услышал он собственный голос. Голос был громкий и уверенный. Даже немного нахальный. – Я хотел сказать, что вы вот все правильно рассуждаете. Очень грамотно и логично. Но мы зря спорим, потому что у нас ведь есть фоторобот преступника. Надо на него посмотреть, и дело прояснится.

– Точно! – крикнул с места Канюкин. – Я ведь его видел вчера вечером! Там вылитый Студент! Как живой!

Под любопытными взглядами оперов Лобов встал, обливаясь потом от всеобщего внимания, подошел к Руткову, взял у него копию фоторобота и положил на стол перед Хромовым.

Хромов взял распечатку, молча посмотрел. Громко втянул носом. Потом сказал:

– Ну и что?

– Как что? – сказал Канюкин. Подошел, заглянул в нарисованный грубыми мазками портрет, всмотрелся. – Это ж Студент, ну. Это ж как дважды…

Лобов видел, как он вдруг побледнел. Будто открыли невидимую артерию и разом выпустили всю кровь. Канюкин пошатнулся, как-то неприятно, болезненно сморщил лицо.

– Студент, говоришь? – зловеще хмыкнул Хромов. Он поднял фоторобот над головой, развернул ее к остальным. – Кто здесь изображен, товарищи?

И тут Лобов почувствовал, как зашевелились на затылке волосы. Лицо на фотороботе было другим, не тем, что вчера. Оно еще продолжало меняться. Глаза разъезжались в стороны, менялся их разрез. Портрет будто ожил и презрительно прищуривался: ну, чего уставились, легавые? Линия волос сместилась вниз, сжимая и без того невысокий лоб. Овал лица расплылся в стороны, рот будто подрезали по краям тонкой бритвой, обозначились резкие носогубные складки… И вдруг все застыло, окаменело, движение прекратилось. Это был фоторобот, грубый и неестественный, как все фотороботы. Но он изображал совсем другого человека – старше, жестче, брутальней, что ли, чем тот, вчерашний.

– Вот тебе раз! – произнес Мазур удивленно. – Рожа Матроса. Ну. Даже зенки его тунгусские… Или я чего-то не понимаю, а?

– Во всяком случае, это не Студент, – сказал Пономаренко.

– Матрос, – подтвердил Ляшковский.

– Ну почему Матрос? – Канюкин с подозрительностью покосился на портрет. – Вчера ведь буквально, я отлично помню… Ну подтверди, Рутков! Мы же своими глазами видели!

Рутков только развел руками. Ему тоже казалось, что вчера лицо на фотороботе выглядело как-то помоложе. Но он не мог ничего сказать, ни разу в жизни не видя реальных людей – Матроса и Студента.

– Мне тоже почему-то кажется, что это Матрос, – сказал подполковник, сверля Канюкина недобрым взглядом.

Тот все еще стоял перед столом, и Хромов, сморщив нос, движением ладони попросил его отодвинуться подальше.

– А почему Канюкину вчера вечером… хм, именно вечером, что характерно, привиделся там Студент, так это я могу с большой вероятностью предположить. Пить надо меньше, Канюкин! А если пьешь, то закусывай!

…Из кабинета начальника УР вышли как из парилки. Канюкин, красный и потный, продолжал что-то бормотать под нос. Лобов тоже чувствовал себя не в своей тарелке. В голове крутилась последняя фраза Хромова. Но насколько он помнил, вчера они закусывали. Все трое… Трое, повторил он про себя. Три детектива расследуют тройное убийство. Как-то это не того…

– Ну, мужики, я не знаю, что вам на все это сказать, – оборвал его мысли голос капитана Мазура. Они с Рутковым и Канюкиным зашли в кабинет оперсостава.

Мазур закрыл дверь, сел на край стола, размял в пальцах папиросу.

– Как по мне, так сто пудов здесь Студент наследил. С трупами этими… Здесь тоже можно найти объяснение. Ведь когда он первый раз на дело пошел, ну, в музей тот, его ведь тоже никто не учил, как и что и почему, а пацан тогда жирный куш сорвал, многие опытные воры позавидовали бы.

Канюкин сосредоточенно кивал в такт его словам.

– Но с фотороботом… – Мазур кашлянул. – Тут полная задница. На фотороботе Матрос, однозначно. Что там вам вчера померещилось, я просто…

– Так вы видели? – перебил, не удержался Лобов.

– Что?

Мазур, Канюкин и Рутков посмотрели на него.

– Как он менялся. Прямо на глазах. Он будто ожил на несколько секунд, правда?

Пауза. Рутков пригнул голову, прищурил правый глаз. Короче, сделал подозрительное лицо.

– Кто ожил, Сашок? – спросил он подчеркнуто вежливо.

– Портрет. Фоторобот то есть…

Мазур опять закашлялся, на этот раз громче.

– Ладно, мужики, давайте об этом потом. Надо решать, что дальше делать. С одной стороны, Хромов темнит что-то, не договаривает, с другой стороны, он прав.

Канюкин встрял:

– К тому же Матрос-то вообще того…

– Погоди, Канюк, не лезь. Не в том суть. – Мазур посмотрел на него, отвернулся. – Мы здесь как бы вообще с боку припека. Куда пошлют, туда идем. А вот кто дело копает, тому и решать. Что скажешь, командир? – обратился он к Руткову.

Капитан сосредоточенно смотрел на Мазура, будто ждал, что тот добавит что-то еще к сказанному.

– Да фиг его знает. – Он пошевелился, почесал в затылке. – Тут не головным, тут спинным мозгом думать надо.

– Жопой чувствовать, – подсказал Канюкин.

Рутков прикусил нижнюю губу, посмотрел в пол. Потом решительным движением убрал волосы со лба.

– Так. Я думаю, надо прощупать Студента.

– Вот, сразу и почувствовал! – сказал Канюкин и довольно захохотал.

Глава 6

Обыск результатов не дал

Ростов, февраль 1963 года

Быстро пробежали десять дней. Как телеграфные столбы вдоль дороги, промелькнули за окном. Между ними крепкая нить, металлическая струна.

И где ты был, а где сейчас?

Далеко уехал. Место новое, незнакомое.

Один день, второй, третий. И так далее. Струна натягивается, натягивается, звенит, режет.

Первое утро – он король. Самый молодой Смотрящий в истории города. Принимает общак, воровскую казну – облезлый канцелярский сейф, набитый баблом.

– Так куда его?

– Как куда? Везите на мою квартиру. Что я, по-вашему, в этой халупе сидеть над ним буду, как Кощей?

– Оно-то понятно. Только… А этаж какой?

– Третий.

– И что, прямо вот так нести его по лестнице будем? Блатные волокут какой-то сейф…И мусоров вызовут, да и вообще… Это стремно как-то, неправильно. В Нахаловке оно куда безопасней.

– Ага! И сральник на улице! Я там жить не собираюсь!

– Тогда надо искать другой дом. Чтоб без соседей за стенкой, чтобы братве по подъездам не шастать. Смотрящему положено как бы…

– Я Смотрящий, я Хранитель, мне и решать!

Общак перевезли в хозяйственных сумках, частями, ночью. Растолкал по надежным тайникам, комар носа не подточит. Сейф решил оставить в Нахаловке: на хрен не нужен. Он любил свою квартиру, гордился ею, привык к ней. Здесь выстроено пространство, продумана каждая мелочь, каждый блик света на своем месте. Они ничего в этом не понимают.

Китаец укоризненно качает головой – дзынь, дзынь…

А тебе-то чего?

Ладно, ладно. Видимо, что-то другое искать все равно придется. Позже. Когда-нибудь.

Второе утро. Один. Китаец всю ночь дзынькал, не давал спать.

Третье утро.

Четвертое.

Студент открыл глаза. В дверь стучали. На часах без четверти восемь. Вот заразы!

– Сейчас иду!

Когда был простым вором, спал сколько хотел. Сейчас, получается, его могли разбудить в любое время. И даже в голову никому не придет извиниться.

– Здорово, Студент.

Это Султан. Хмурый, небритый.

– Раньше такая кража была – с добрым утром, – зевнул Студент. – На рассвете, когда самый крепкий сон. А вот чего ты меня поднял?

– Зимаря вчера грохнули. Портовые у Таньки Листопад отдыхали, выпивали маленько. А с утреца заявились туда какие-то труболеты, у них стволы, ножи. В общем, устроили там карнавал. Кого-то отмудохали просто, а Зимарю, вишь, не повезло…

– Кто они? Откуда?

– Да конь их знает. Есть такая мысля, что это Редактор мутит за то, что портовые тебя поддержали на сходе. Ну, и за Матроса, понятно…

– Почему мне вчера никто не сказал?

– Так братва стремается твоего скворечника, не хотят идти. Говорят, тут мусорни как грязи, все на виду.

– Б…дь! Тащи ко мне Редактора, живо!

Ага, как же. Портовые уже вторые сутки шерудили по центру, чесали мелким гребнем. Редактор как сквозь землю провалился. Он ведь не дурак, Редактор.

А китаец без остановки качал головой, не соглашался, укорял, стыдил. Как будто стеклянным молоточком по темени – дзынь, дзынь, дзынь… Без остановки.

Что не так?! Ну?!

Пятый, шестой, седьмой. На вокзале порезали Боксера и Рыбу. Они из «рыночных», люди Редактора. Студент созвал к себе основных авторитетов – Бурового, Кузьму, Космонавта, Лесопилку, Севана и прочих. Пришел только Севан. Долго охал и ахал, глядя на развешанные по стенам картины, трогал руками богатые рамы. Потом сказал:

– Ты молодой, умный и богатый. Столько красивых вещей. Можешь жить и радоваться. Скажи, зачем полез в Смотрящие?

– Я не лез! Меня выбрали!

– Выбрали, да. И я выбирал. Правда, я уже и не вспомню, почему я хотел, чтобы это был ты. Все хотели, и я хотел… Да мне на это начхать, забыл и забыл. А ты сам помнишь? А? Зачем оно тебе, Студент?

День восьмой, девятый. Редактор пропал с концами. В городе закипает настоящая война, он должен ее остановить, но не знает как. Приехал к Буровому, сам. Оказал честь. Буровой посмотрел на него так, будто едва узнал.

– А что я могу? – сказал Буровой. – В Богатяновке я шишка, так здесь у меня и не режут никого без спросу. А в городе шишка – ты. Тебе и крутиться.

Непрерывный фарфоровый звон дробнее и чаще, он перешел в гудение, в тонкий писк, резал мозг ультразвуком, а маленькая голова китайского мудреца превратилась в размытое облачко тумана.

Студент сдался, велел Султану подыскать приличный дом где-нибудь на окраине. Хрен с вами со всеми.

Ночью вдруг стало тихо. Он подошел к фарфоровой статуэтке. Не дрожит, не звенит, не качается.

– Как мне быть? Где я скосячил? Что мне сделать, чтобы все стало как надо?

Не дрожит. Не звенит. Не качается. Молчит.

– В чем дело? То дребезжишь круглыми сутками, то не шевелишься даже! Батарейка закончились, что ли?

Студент скрипнул зубами, протянул руку к статуэтке… Нет, вспомнил. Нельзя, будет плохо.

– Втравили меня в этот шлак – и свалили! Ага! Расхлебывай как хочешь! Суки вы!

Руку пронзила дикая боль. Палец, на котором сидел львиный перстень, стал черным и распух от прилившей крови. Перстень заметно уменьшился в диаметре, сжался, уже не кожа и мясо, а сама кость трещала под его давлением. Студент заорал, затряс рукой. Чем сильнее давил перстень, тем стремительнее росла опухоль, палец набухал, увеличивался, вытягивался, извивался, как змея, черный, страшный, на конце выклюнулась заостренная плоская голова… Цап! Студент едва успел убрать голову. Упал. Там, где змеиные зубы только что мазанули по воздуху, остался сдвоенный светящийся красный след.

Он завыл, заколотил рукой о стену, как припадочный. Вскочил, полетел на кухню, схватил со стола нож, занес над левой кистью.

– Б…дь!!! Сейчас отхерачу на фиг!!! И насрать!!!

Резко, с раздраженным хлопком, откинулась занавеска на кухонном окне. Зазвенели на карнизе металлические кольца. С подоконника упала переполненная пепельница.

За окном на фоне заходящей луны открылся силуэт семиэтажного дома на противоположной стороне улицы. На его крыше с каких-то незапамятных времен красовалась надпись из огромных фанерных букв: «СЛАВА НАРОДУ-ТРУЖЕНИКУ!» Буквы старые, обветшавшие, у «т» покосилась перекладина, из-за чего вместо «труженику» можно было прочесть «груженику».

Сейчас там были новые буквы и новая надпись. Ее даже подсветили невидимыми прожекторами.

«ОТХЕРАЧЬ СЕБЕ БАШКУ, СТУДЕНТ!»

Голова закружилась. Он покачнулся, со стуком уронил нож. «В лучшем случае я сошел с ума, – подумал он. – Это в лучшем… В худшем случае все еще гораздо хуже…»

На него в упор смотрели желтые змеиные глаза.

– Но я не знаю!!! Не знаю, что мне делать!!!

…Шум в гостиной. Он не бежал, какое там. Его уже ничем не удивишь. Поплелся, еле волоча ноги.

С книжных полок слетали вниз книги. По одной, по две, целыми рядами. Некоторые падали сразу, некоторые зависали в воздухе на секунду-две, раскинув обложки-крылья. Некоторые летели через комнату, словно снаряды, с неожиданно громким, пугающим стуком врезались в стену, в дребезжащие окна… Книг было не так уж и много. В основном альбомы по искусству, приключенческая литература, что-то из классики (исключительно для солидности, нечитанное ни разу), журналы, стопки газет…

Студент опустился на корточки, сел на пороге комнаты. Случайно опустив глаза, обнаружил, что и перстень, и палец обрели прежний размер и вид. Но это его даже не особо взволновало.

Он отрешенно смотрел на творящийся в гостиной… Не знал, как это назвать. Шабаш, светопреставление, наваждение, фиг его знает. Смотрел, пока все не прекратилось, пока с верхней полки не слетела последняя книга и, описав странную траекторию, как попавшая в помещение птица, не забилась под телевизионную полку.

Осторожно протянул руку и поднял валявшийся ближе всех полный сборник репродукций Репина, юбилейное московское издание пятдесят четвертого года. Сборник лежал раскрытый, вверх обложкой. Он перевернул его. Репродукция картины «Арест пропагандиста». Темная убогая хата, бородатый молодой человек с тяжелым взглядом, жандармы, выпотрошенный чемоданчик с агитлитературой… Известная картина, украшавшая все советские учебники по истории.

Только у молодого человека не было бороды. Он гладко выбрит, одет в широкие, по последней моде, брюки с манжетами и белую нейлоновую рубашку. На пальце холодным металлическим светом сияет перстень. Ничего себе пропагандист! Никакой хаты, ничего подобного. Роскошная городская квартира с шелковыми обоями, картинами и телевизором, на заднем плане виднелся столик с крошечной фарфоровой статуэткой. Вместо жандармов – три мента и молодой хлыщ в гражданском. Чемоданчика тоже не было. А была набитая десятирублевиками сумка из тайника в полу, между лагами… Часть общака, один из его тайников.

Рядом второй альбом, тоже раскрытый: «Западноевропейская гравюра XIV–XVII вв.». Казнь Карла Первого Стюарта 30 января 1649 года. Эшафот, плаха, обезглавленный труп в знакомых уже ему брюках с манжетами, кровь вытекает из шеи аккуратными параболами. Крепкий мужчина в немыслимых для тех времен спортивной куртке и кепке держит за волосы отсеченную голову с закатившимися глазами и открытым в мучительной гримасе ртом, демонстрируя ее публике. Все это в немного упрощенном, угловатом, условном отображении, в той манере гравировки, какая существовала во времена Кромвеля и Английской революции. Но голова – его, Студента, голова. Вне сомнений. А мужичок в кепке – Буровой собственной персоной. Очень даже похож…

Наугад схватил третий альбом, всмотрелся в открытую специально для него (теперь это совершенно ясно) страницу.

Владимир Серов «Ходоки у Ленина». В горле булькнул нервный смешок: повезло же… Разумеется, вождя мирового пролетариата на картине не было. Он сам, в костюме-троечке, с перстнем на пальце, сидел, облокотившись на стол, внимательно слушал, что впаривают ему застывшие в почтительных позах «ходоки» – Севан, Мотя Космонавт и Леденец. Только не было ни комнаты в Смольном, ни убранных в белые чехлы кресел. Простой деревенский дом, что-то вроде жилища Мерина в Нахаловке, обычные стулья, табуретки, печь-голландка, на подоконнике – силуэт фарфорового китайца. В качестве подсказки, чтобы совсем уже было ясно, что к чему, за окном открывался вид на поле и озеро. Значит, окраина. Северный поселок. И Северное водохранилище. Или Ростовское море. Или вообще – левый берег Дона, Левбердон…

Да-а-а, картина ясная: предупредили его! Дескать, лягавые с обыском нагрянут и сумку найдут, Буровой против него заговор готовит и скоро грохнет, а жить надо в доме, на окраине, так спокойней.

Значит, надо съезжать отсюда. И чем скорее, тем лучше. Китаец ожил, зазвенел, закивал головой. Да-да-да. В правильном, мол, направлении мыслишь!

«У дьявола есть не только рога, но и чувство юмора», – подумал Студент. Вскрыл тайник в полу, переложил деньги в другой схрон, хитро обустроенный в наружной полутораметровой стене. И ведь верно, место куда более надежное, за двумя рядами кирпичей, переложенных оконной замазкой. Хоть со стетоскопом простукивай, ничего не услышишь.

Прибрался в гостиной, расставил книги по полкам. За окном серел жиденький рассвет. Надпись, прославляющая трудовой народ, находилась на прежнем месте, словно никуда и не исчезала. Логично. Не только рога и чувство юмора, но и чувство меры…

Лег и быстро уснул спокойным сном.

* * *

Хотя было довольно рано, дверь открыли почти сразу. На пороге стоял молодой парень – высокий, жилистый, с дерзким взглядом из-под развитых надбровных дуг, выпирающей вперед квадратной челюстью и золотыми зубами. Эти признаки, кроме зубов, конечно, если верить теории Ломброзо, выдавали в нем преступника, склонного к насилию. Хотя одет был прилично и прическа аккуратная – ухоженные удлиненные волосы, ровный пробор… Но общего впечатления это не меняло – отпетый босяк, профессиональный уголовник!

Он с кривой улыбкой рассматривал Лобова, которого выбрали звонить как наиболее безобидного на вид. Так волк может рассматривать сунувшуюся к нему в нору болонку. Конечно, вчера случилась какая-то путаница с фотороботом, но лицо хозяина определенно показалось знакомым. Похоже, они пришли к кому надо.

– Здравствуйте. Несколько минут назад из окон вашего дома раздавались выстрелы и крики о помощи. Вы ничего не слышали?

– Какие еще крики? Ничего не слышал. А ты кто такой?

Но тут сверху и снизу раздался топот, и на лестничную площадку выбежали еще пятеро мужчин, которые, оттолкнув стажёра, втолкнули золотозубого в прихожую.

– Эй, эй, вы чего?! – Прижатый к стене парень перестал улыбаться.

Если Лобов напоминал хозяину болонку, то новые участники событий, несомненно, являлись волкодавами. Тем более – он знал: так оно и есть. Руки капитана Мазура привычно ощупали одежду, пробежали по складкам, по отворотам брюк. Чисто.

– Предлагаю выдать оружие, наркотики, ценности, добытые преступным путем! – привычно произнес Хромов.

– А при чем тут…

– Мы обязаны провести обыск помещения. Документы готовь!

– Подожди, начальник, какой обыск?! Здесь никто не кричал, точно вам говорю. Я один в квартире, у меня все спокойно…

– Документы, – хмуро повторил Хромов. – Вещи из карманов на полочку и руки до горы. Стажёр, сходи за понятыми!

– А ордер на обыск где? – кривится хозяин. – Что искать будете?

– Не умничай, Студент, – жестко сказал Хромов. – Ты же ученый, у «хозяина» бывал. Зачем тебе лишние проблемы?

«Ордера нет, значит и уголовного дела нет, и ничего конкретно не ищут, – подумал Студент, доставая из секретера паспорт. – Обычная оперативная разработка, на шармака – авось что-то найдут. Хотят нового Смотрящего прощупать. Только что это за новые рожи? Чего моей ксивой интересуются?»

Рутков списал паспортные данные: Горбань Валентин Иванович, год рождения, прописка, вернул документ, начали обыск. Канюкин и Лобов в гостиной, Хромов с Рутковым в спальне, Мазур – кабинет, Пономаренко – кухня. Понятые – две пожилые сестры-соседки, осторожно, с опаской опустили зады на низкие мягкие пуфы в прихожей. Напряженные, важные, как куры на насесте.

…Лобов не представлял, что обыск – такое хлопотное, даже муторное дело. Стоишь на пороге, кажется: ну, квартира, пусть и немаленькая, пусть себе трехкомнатная, ну, за часик справимся. Не дворец и не лабаз какой-нибудь.

Но перстень еще меньше. По сравнению с масштабами типового городского жилища он как иголка в стоге сена. Песчинка. Тысяча мест, где его можно укрыть. Спустя час думаешь – нет, миллион.

Сервант, шкаф, комод, тахта, стол. И везде есть свои закоулки, щелочки, дырочки, складки, пыльные и не очень углы. Взять вот этот книжный шкаф. Сколько здесь книг? Сотня, не меньше. Каждую надо раскрыть и пролистать, потому что тайник может находиться внутри, под корешком, в вырезанном бритвой углублении среди страниц. Так в детективных романах прячут пистолеты. Но тяжесть пистолета сразу почувствуешь, взяв в руки томик, а тут – кольцо… А полки, стенки шкафа? Это, конечно, не тяжелая викторианская мебель из дюймовых буковых досок, как во времена Шерлока Холмса, а обычный советский шкаф из дешевого ДСП, но даже здесь вполне может поместиться такая мелкая вещь, надо только аккуратно вырезать фрезой небольшое углубление.

Лобов пришел к выводу, что он смог бы обустроить вполне надежный тайник. У него бы получилось. Способности есть. И мысли текут в правильном направлении. Но искать тайники – таких способностей у него нет, это увольте. Может, способностей, а может, терпения. Нет у него терпения.

– Сашок, со шкафом все? Так чего застыл? Не стой, не мылься. Иди к Пономаренко, он на кухне. Там работы до дядиной макушки!

Горбань тоже на кухне. Сидит, руки на груди, смотрит в окно, молчит, покачивает ногой. На вошедшего Лобова не обернулся.

– Бери посудный шкаф и стол. И холодильник, – тихо командует Пономаренко.

Засучив рукава, лейтенант сноровисто разбирает газовую плиту. Время от времени он вытирает руки газетой, берет электрический фонарик, светит внутрь, смотрит. Разбирает дальше. Гремит противнями. Приподнимает выпотрошенную плиту, встряхивает, прислушивается. Потом начинает собирать.

Лобов быстро заканчивает с посудным шкафом, становится на табуретку, осматривает верх. Даже отодвигает его от стенки.

– А что, холодильник тоже надо разбирать?

Пономаренко смотрит на него, кривится, молча машет рукой. Непонятно, то ли «давай, разбирай», то ли «ну его на фиг». Лобов выставил продукты на стол, выгрузил из морозилки какие-то свертки.

– А что с этим? – Он показал на смерзшиеся брикеты мясного фарша. – Там ведь внутри вполне можно спрятать…

Горбань оглянулся, усмехнулся.

– Что, будете котлеты сейчас жарить?

– У них, в Ленинграде, могут, – усмехнулся Пономаренко и опять махнул рукой.

А Студента аж холодный пот прошиб! Вот оно что! Это не просто пробный «наезд»! Они по следу из Эрмитажа пришли, по кровавому следу от трех трупов! И тут же из холода бросило в жар: главная-то улика – перстень, у него на пальце!

Секунду подумав, Лобов убрал свертки в сторону. Сметана. Банка с томатным соусом. Там можно хоть десять перстней упрятать. Покосился на Пономаренко, с фонариком ползающего на коленях у радиатора отопления. Наверное, это все-таки лишнее. Нелогичное место для тайника. Так упрячешь перстень в соус, а потом забудешь и слопаешь его вместе с борщом… А вдруг, подумал Лобов, преступник рассчитывает именно на такой ход его мыслей?

Канюкин что-то крикнул из гостиной. Точнее, вскрикнул. Хлопнула входная дверь.

Пономаренко приподнял голову, посмотрел на Лобова.

– Что там?

– Не знаю. Сейчас посмотрю.

Дверь в квартиру распахнута. Старушки-понятые, оторвавшись от пуфов, с остолбенелым видом выглядывают на лестничную площадку.

– Он там… – шепчет одна.

И показывает пальцем.

Канюкин стоит на площадке, согнувшись, уперев руки в колени, и как-то странно встряхивает головой, будто в ухо ему попала вода. Глаза выпучены.

Из спальни показался Хромов, выглянул за дверь.

– Что у тебя такое?

Канюкин резко обернулся, едва не врезавшись в дверной косяк.

– А? Все нормально… Просто это… Голова вдруг разболелась чего-то. – Он выпрямился, выдавил жалкую улыбку. – Ни с того ни с сего, прямо как ударило вдруг.

Хромов внимательно осмотрел подчиненного, втянул носом воздух.

– Ты не пил?

– Нет-нет, ни капли. Я сейчас. – Руки у него тряслись.

– Гляди у меня, Канюкин…

Хромов вошел в гостиную, осмотрелся, но не увидел ничего подозрительного. Только фарфоровый китаец-болванчик на серванте с тихим звоном качал головой влево-вправо. Движение постепенно затухало, и под взглядом Хромова голова замерла на месте.

– Трогал? – бросил он Канюкину.

– Нет-нет, просто переставил немного… – заюлил вдруг тот. – Хотел вазу вон ту осмотреть, а он рядом стоял… Боялся, как бы не смахнуть случайно.

Хромов строго посмотрел на капитана, потом на понятых.

– Без необходимости ничего тут не лапать, понятно? – Слова были обращены скорее к понятым, чем к Канюкину. – Надо уважать неприкосновенность жилища граждан!

«Вот сука! – зло подумал Студент. – Пришел без ордера, всё перевернул и еще про уважение базарит…»

Но вслух ничего не сказал: он действительно был «ученым».

* * *

В зеленом «газике» тесно и накурено. Хромов как старший сидит впереди, четверо мужиков спрессовались сзади. Двигатель работает на холостых оборотах, трещит, шипит рация. Гудит на полную печка, только толку от нее мало. Пономаренко, сидящий за рулем, шмыгает носом и подставляет ладони к воздуховодам.

– А ведь я вам говорил, что без толку это. Нет, заладили: Студент, Студент! Вот вам и Студент… – Хромов обернувшись, окинул группу выразительным взглядом. – А если он жалобу нафигачит? Обыск без ордера и тэ дэ… Кто отвечать будет? Ты, Канюкин?

Канюкин услышал не сразу. Сидел, зажатый в угол, втянул голову в плечи, смотрел в пол и думал о своем. Поднял голову, огляделся.

– А?

– Банан на, – сказал Хромов. – До хрена ведь ценностей нашли? И денег награбленных?

В общем, начальника УР можно было понять. Сберкнижка на двести рублей, сотня наличными, серебряная цепочка – вот и все ценности. За такие мелочи свою задницу подставлять кому охота?

– Не будет он жалобу фигачить, – сказал Мазур. – Нашелся нищий Студент, мать его! Квартирка как у профессора, не то что моя коммуналка! И картин сколько висит!

– Ориентировок на эти картины нет! – отрезал Хромов. – Они в комиссионках продаются, может, и правда, что ему художники дарят. А квартиру иметь никому не запрещено. И тебе, Мазур, тоже!

– Не запрещено, – уныло согласился тот. – Только где ж ее взять?

– Что теперь скажешь, Северная столица? – обратился Хромов к Руткову.

Тот выглядел как обычно, но Лобов видел, что наставник переживает. Еще бы – показалось, что ухватили за ниточку – а оно все впустую!

– Теперь надо ехать к Матросу, – твердо сказал капитан.

Повисла пауза. Оперативники переглянулись. Пономаренко деликатно прокашлялся. Дело шло к обеду, люди проголодались, ехать никому не хотелось, тем более там явный голяк!

– Так ведь Матрос, товарищ подполковник, он как бы это…

Рутков тронул Хромова за плечо.

– Ну что – это? – пробурчал Хромов. – Думаешь, я забыл? Ладно. Будет вам Матрос. Поехали!

«Газон» тронулся, проехал несколько кварталов, удаляясь от центра, запрыгал сначала по булыжным переулкам, потом и вовсе по рытвинам и колдобинам. Воздух из печки немного потеплел.

– А что с Матросом не так? – допытывался Рутков у Мазура.

– Да как тебе сказать… – Мазур смущенно пожимал могучими плечами. – Приедем, узнаешь, короче…

– Слушайте, а вот еще один интересный вопрос, – подал голос Пономаренко. – Кто-нибудь на руки Студента смотрел?

– На фиг мне его руки? – Хромов поднял голову. – Я на его зубы всегда смотрю – из бесценного скифского золота, самые дорогие в мире! А что?

– Да чего-то мне сейчас померекалось, что перстенек у него на пальце блестел. Только я тогда внимания не обратил. Настрой-то был спрятанное искать… – Лейтенант, крякнув, переключил передачу. – Стажёр, вон, молодой и горячий, он чуть фарш замороженный не расковырял, холодильник на запчасти едва не разобрал. А на руки никто и не смотрел.

– Ты что, сдурел, Пономаренко? Он же мне паспорт показывал, я его руки видел. Все в красных рубцах – наколки срезал. А перстня никакого не было!

– Да я не говорю, что был. Просто померекалось вдруг…

– Трах-тарарах! – выругался начальник УР. – А ты сам куда смотрел?

– Смотрел, куда положено, товарищ подполковник. – Пономаренко помолчал. – Да не было у него ничего на пальце, это я так сказал.

– Ясен пень, не было! – прогремел Хромов. – Мазур, ты ведь его обыскивал, ну? Скажи!

– Татухи у него сведенные на руках, шрамы – видел, – сказал Мазур.

– А перстень?

Оперативник замешкался с ответом.

Хромов подождал, повернулся.

– Что молчишь?

– Вспоминаю. Там как бы след такой… Татуха в виде перстня, как у блатных принято.

– Ты ведь сказал только про шрамы! – перебил Хромов.

– И шрамы тоже. Не разобрать, короче. А может, он марганцовкой выводил…

Мазур задумался.

– Рисунок как бы… расплывчатый такой, типа старого выцветшего штемпеля на конверте. – Он закашлялся, встрепенулся, полез в карман за папиросой. – Да о чем базар? Татуха и татуха. Не было там никакого перстня.

– Конечно, не было, – подтвердил Пономаренко.

– Точно? – хмуро вопросил Хромов.

– Нет, ну, товарищ подполковник!.. – От избытка чувств лейтенант развел руками, на секунду выпустив руль. – За кого вы нас принимаете!

– Я тебе покажу «за кого»! – успокаиваясь, пригрозил Хромов.

Лобов попытался вспомнить руки Студента. Прикрыл глаза, включил зрительную память, сосредоточился. Рукава белоснежной нейлоновой рубашки закатаны по локоть. Руки сложены на груди. Он не прятал их ни в карманы, ни за спину. Всё время на виду. Крепкие, мускулистые плечи. Набитые костяшки пальцев – видно, когда-то приходилось много драться. Шрамы – да. Шрамы присутствуют. Вроде бы только шрамы…

Нет. Перстня Лобов не увидел или не вспомнил.

Машина заехала в дорожный «карман» и остановилась. Рядом торчал козырек автобусной остановки, на фанерной вывеске написано «ст. Северное кладбище».

– Приехали! – доложил Пономаренко и первый выскочил наружу.

Начинались ранние сумерки. Город остался позади – в той стороне алмазами переливались первые электрические огни. А здесь голые тополя вдоль дороги, похожие на плесень островки грязного снега, которого прочти не осталось в городской черте. Дальше – слегка заснеженное поле, с которого задувал резкий ветер.

– Куда мы приехали? – спросил Рутков.

– К Матросу, – сказал Хромов и плотнее запахнул пальто. – Пошли.

* * *

Рутков, когда недоволен, больше молчит, чем ругается. Вообще не издает никаких звуков. Это очень хорошая черта, считал Лобов, мужская. Хотя из-за этого бывает трудно определить, все ли ты делаешь как надо, не накосячил ли чего ненароком. Вот сейчас что-то пошло не так, это точно. Шли они в полном молчании, хотя по лицу Руткова видно, что вопросов у него много. К Хромову, к Канюкину, к остальным.

Стажер Лобов редко бывал на кладбище. В силу своего юного возраста, в силу прочих обстоятельств, благодаря которым одна часть его близких и родственников не страдали смертельными недугами, не превышали скорость во время автомобильных поездок (поскольку автомобилей у них не было), не злоупотребляли алкоголем и вообще жили тихо и размеренно; другая же часть – дедушка Родион, тетка Маня и двоюродная сестра, чье имя Лобов постоянно забывал, – умерли еще в блокаду, когда его не было на свете. Сейчас, глядя на унылое, продуваемое всеми ветрами Северное кладбище, Лобов думал (опять-таки в силу возраста), что умирать, конечно, неприятно, иногда даже больно, но хоронить кого-то – это еще неприятнее. Хотя как сказать…

Кладбище как кладбище. Старые, «обжитые» (или наоборот – «омертвленные») участки ближе к входу: здесь сплошные поржавевшие «пирамидки», встречаются православные кресты и заметнее запустение. Дальше можно прослеживать, как менялась мода на надгробия. В самых новых кварталах города мертвых выделяются капитальные надгробия из бетона и мраморной крошки, кое-где даже вмурованы фото в траурной рамке.

На центральной алее оперативники догнали какого-то субъекта в драном кожухе. Шагал он старательно, но очень неуверенно. Косился на группу молчаливых мужиков и явно имел намерение то ли обогнать, то ли просто держаться подальше, из-за чего передвигался резкими галсами, иногда вылетая с аллеи, пропадая из поля зрения, даже падая на мерзлую землю, а потом снова появляясь впереди.

– Демьян за стаканом пошел. За ним – как за путеводной звездой… не ошибешься, – прокомментировал кто-то из оперативников.

Остальные понимающе заухмылялись.

Драный кожух и в самом деле вывел их к свежей могиле на краю кладбища, окруженной небольшой группой людей.

Здесь работали могильщики, долбя землю кирками и ломами, комья мерзлой глины летели вверх, в стороны, некоторые долетали до стоявшего в стороне самого дешевого гроба из горбыля, издавая что-то вроде барабанной дроби. Рядом с гробом нетерпеливо вышагивал туда-сюда рослый, крепкий старик с заросшим белой щетиной лицом. Чуть поодаль, на дистанции, сбились в кучку человек пять бомжеватого вида, к которым присоединился вновь прибывший Демьян.

– Ну-ка, посторонись.

Хромов, не особо церемонясь, растолкал людей, подошел к гробу. Оглянулся, подождал, когда подтянутся остальные.

– А вот и Матрос.

Он посмотрел на Руткова. Тот почесал пальцем переносицу и спрятал руки в карманы.

– Что случилось? – проговорил капитан нехотя, через силу, словно ему не хотелось разговаривать с Хромовым.

– Его в день вашего приезда обнаружили. Дома лежал, на полу – сам себя зарезал…

Хромов обернулся к старику, который прекратил свое хождение, а теперь мрачно и опасливо разглядывал милиционеров.

– Родственник? – строго спросил он.

– А чого?.. Племянник ён мине! – как бы споря, гаркнул старик. – А я яму, стало быть, дядько! – Подумал, подумал, добавил тише: – Двоюродный…

– Отчиняй гроб, дядько двоюродный! – скомандовал Хромов ему в тон.

– А пошто?

– Опознание проводить будем!

Старик покосился на него грозно, Лобов подумал: пошлет. Нет, он вдруг резко и неловко опустился на колено и, кряхтя, отодвинул крышку, из-под которой показалось оскаленное, искаженное то ли гневом, то ли мукой лицо. В морге, похоже, сделали несмелую и неудачную попытку эстетической косметики, отчего покойный походил на накрашенного упыря из страшных сказок.

Мазур подошел, взглянул, за ним Пономаренко. Канюкин стоял на месте как вкопанный, продолжая что-то рассматривать у себя под ногами.

– А пусть руки откроет, – сказал Пономаренко. – На руки надо взглянуть. Перстень проверяли?

– Умник. Сразу же, – сказал Мазур.

– Закрывай, отец! Готово! – отдал команду Хромов.

– Готово, готово, заготовкались… Кто сибе через кожух режит? – Старик надвинул крышку на место, поднялся и опять принялся ходить взад-вперед.

– Это его мертвым переносили? – спросил Рутков. – А теперь, выходит, и в пальто он был?

– Какая разница – в пальто или во фраке? – вроде удивился Хромов. – У него на ноже прямо рука закостенела. И на рукоятке его пальцы. Что еще надо? Главное, у него уже про Эрмитаж ничего не спросишь…

– А вы уже уверены, что в Эрмитаже работал именно Матрос? – с убийственной вежливостью поинтересовался Рутков.

– Слушай, капитан. – Из голоса Хромова разом пропали добродушные нотки. – Слушай и смотри. Вот туда смотри. Кто там, по-твоему? – Он показал пальцем на ободранного Демьяна и остальную компанию. – Козырные тузы? Буровой с Мотей Космонавтом? А может, кто-то из московских авторитетов пожаловал, а?

Рутков молчал.

– Я тебе скажу, кто это. Демьяна ты уже видел, это бухарь-активист, как его зовут в Северном поселке. В башке одна извилина и работает только в одном направлении, как компас: где сегодня нальют? Он ни одной свадьбы, ни одних похорон не пропустит, на выборы местных депутатов самый первый прибегает, ему положить с прибором, кто там, что и почему, он куда угодно придет, приползет, если там есть халявная выпивка…

Хромов говорил громко, не стесняясь. Демьян посмотрел на него, прищурив глаз, плюнул и отвернулся.

– Дальше смотри, капитан. Тузик – это сосед Матроса. Отсидел в сорок девятом по хулиганке, бухает тормозуху. Лосьон «Ромашковый» для него – это типа шампанского, по большим праздникам… Кто он, по-твоему? Ну, в смысле развития и прочего? Взгляни на его рожу. Я тут и сравнения никакого не нахожу. Вот Матрос был придурок отмороженный, а по сравнению с Тузиком он, трах-тарарах, за академика сошел бы!

– Зачем мне это? – перебил его Рутков.

– А затем! Что хоронят не Тузика какого-нибудь дохлого – Матроса хоронят!! Это ж Матрос! Он в авторитете! Он дела делал! Он гремел не только по Ростову! Он в Смотрящие метил! А смотри – никто из серьезной колоды проститься с ним не пришел! Почему? Потому что Матрос в Ленинграде троих воров положил, деньги забрал и перстень заныкал! Он все пределы переступил, а остальные офоршмачиться об него боятся, чтобы потом не предъявили чего! Понял теперь?

– Это не доказательство!

– Не доказательство? Так будут тебе и доказательства! – Хромов вроде как даже обрадовался, как будто специально и очень хитро подловил капитана на слове. – Поехали на его квартиру, вот прямо сейчас! Вот увидишь, Северная столица! Будут тебе и доказательства!

* * *

На самом деле ничего особенного в квартире у Матроса они не обнаружили, кроме характерного мелового силуэта на замызганном дощатом полу. Ничего, что имело бы отношение к ограблению в Эрмитаже. Даже напротив: скудость, убогость обстановки, все эти занавески в рыжих пятнах и заваленный потрохами от воблы стол, а главное, полное отсутствие книг, журналов и прочей печатной продукции (исключение составляли отрывной настенный календарь и газета «Вечерний Ростов» в качестве скатерти): все говорило о том, что человек, живший тут, вряд ли увлекался искусством, смыслил в нем и, как метко выразился однажды лейтенант Пономаренко, не нашел бы дорогу к Эрмитажу, а заблудился в ленинградских улицах и переулках.

…За батареей отопления капитан Мазур нашел тайник, а в нем – пистолет «ТТ» с полной обоймой в промасленном газетном свертке. В кладовой, в ящике с инструментами, лежала связка отмычек, а среди грязного белья обнаружилась маска, сделанная из детского трикотажного свитера, в котором были прорезаны отверстия для глаз. Хромова эти находки необычайно воодушевили. Он ходил по квартире, как Наполеон под Аустерлицем, и повторял Руткову:

– Ну? Теперь видишь? Я же говорил!

– А что я должен видеть? – ворчал Рутков. – Если бы Шута и Весло застрелили из пистолета, я бы чего-то увидел. А так их какой-то странной штукой закололи, товарищ подполковник! То ли ножом, то ли стилетом…

Хромов лишь отмахивался:

– Будет тебе и нож, капитан!

Еще один тайник – в туалете, в нише стояка. Металлическая коробка с женскими часиками, брошью, связкой обручальных колец на проволоке и немецкими карманными часами «Мозер».

– Опа, трофейный «Мозер» тридцать второго года… По разбою на Радиаторном в описи был точно такой! – Хромов посмотрел на коллег, весело оскалил зубы. – Кто ведет? Ты, Канюкин? Считай, одним «висяком» меньше! С тебя бутылка, Канюкин!

– А это, похоже, из квартиры Авакянов, – произнес Пономаренко, вертя в руках брошку. – Смотрите, товарищ подполковник…

– Там золотая была, – возразил Мазур. – И камень красный, типа рубина. А это серебро, а может, вообще железка голимая.

– Матрос железки хранить в тайнике не станет. – Хромов взял брошь, небрежно осмотрел, швырнул в коробку. – Ничего, сгодится! Пристроим куда-нибудь!

Стажёр Лобов не совсем понимал причины его восторга. А особенно эти словечки: пристроим, сгодится… Если нашли украденную вещь, это, конечно, хорошо, ее вернут законному владельцу и все будут довольны. Но если вещь не его, тем более не золотая, не с рубином… как можно ее «пристроить»? Как бездомного щенка? Найти других хозяев?

Канюкин, видимо, тоже чего-то не понимал. А может, его по-прежнему мучили приступы головной боли, начавшиеся во время обыска у Студента. Мрачный, напряженный, за весь день он не отпустил ни одной шуточки. Находка часов, проходящих по его делу, Канюкина нисколько не обрадовала, не вдохновила. Он лишь едва взглянул на них и даже не прикоснулся. Странная штука: Канюкин вообще старался не касаться вещей в доме Матроса. Никаких. Словно они находятся под высоким напряжением или заражены каким-то вирусом. Поэтому в обыске он практически не участвовал, молчал и, заложив руки за спину, бродил по квартире как тень, рассматривая что-то у себя под ногами.

– Канюкин, трах-тарарах! Уснул, что ли? Тебе что, особое приглашение? – прикрикнул на него Хромов, когда оперативники втроем отодвигали от стенки тяжелую чугунную ванну – искали очередной тайник.

Тот и в самом деле словно очнулся, подбежал, с суетливой готовностью вцепился в край ванны и сразу зачем-то начал приговаривать:

– Взяли! Взяли! Ну-ка, дружнее! Па-ашла, родимая!

Как будто не ванну, а баржу толкали. И глаза у него – пустые, потухшие, Лобов даже испугался немного, когда увидел. Никто больше, правда, не обратил на это внимание, да Лобов и сам забыл вскоре. Ростовчане «жировали», потрошили квартиру, им не до канюкинских странностей: обыск удался, решались какие-то проблемы, развязались узлы – фарт катил, как говорят блатные.

Только к делу, за которым приехали сюда они с Рутковым, все это отношения не имело.

* * *

В последний день командировки погода в Ростове испортилась. Заснежило, забурлило, загудело; в гостиничном номере из окон дуло так, что страницы рапорта, который засел писать Рутков, слетали на пол и ползали там, словно живые, норовя выбраться через щель под входной дверью на коридор.

Будто та жуткая ленинградская метель догнала их, позвала в обратную дорогу.

Лобов подозревал, что скоро Руткову все это надоест и дописывать рапорт придется ему. «Стажёр Лобов, знаешь, сколько интересных букв тебя тут ждет? До дядиной макушки, Лобов!» Удивительно, что этого не произошло раньше.

Поэтому он оделся и незаметно выбрался из номера.

На улице глаза сразу заслезились от резкого холодного ветра. Пройдя пару шагов, он поскользнулся, залихватски выбросив вперед обе ноги, и упал. Как-то глупо упал, неловко, как падают клоуны на потеху публике. И очень больно. Обидней всего, что навстречу как раз шла девушка в пальто с воротником из чернобурки, он чуть не сбил ее с ног.

– Берегись!

Девушка с ленивой грацией ушла с линии поражения, легко взмахнула рукой, словно попрощавшись, и пошла дальше. Даже не обернулась.

Лобов встал, потрогал шишку на затылке. Вдруг подумал с обидой, со злостью: а в чем дело? Почему я до сих пор не познакомился ни с одной прекрасной ростовчанкой? Почему ездил, бегал, искал, а в конечном итоге так ничего и не нашел? Почему?

Он побрел в ту сторону, куда ушла девушка. Вышел на какую-то центральную улицу, постоял, покрутился. Чернобурка бесследно исчезла. Все прохожие казались ему на одно лицо, точнее, у них вообще не было лиц, только воротники, шарфы и низко надвинутые шапки. Безликие тени в снежной кутерьме. Как будто все в этом городе договорились скрыть от него что-то важное, запретное, тайное, транс… транс… Лобов, наверное, минуту вспоминал слово из лекций по философии, наконец вспомнил: трансцендентное. Потустороннее, недоступное пониманию. Что-то «сверх».

Слово-то Лобов вспомнил, но с тайной, которую хранил город, ничего поделать не мог, так и вернулся в гостиницу.

…Он застал Руткова одетым, выбритым, наодеколоненным, с газетным свертком в руке, откуда выглядывало горлышко бутылки.

– О, Сашок! А я собрался с Канюкиным попрощаться. Всё одно лучше, чем на этом сквозняке. Пойдешь со мной?

Канюкин их встретил уже хорошо «подогретый». Он стремительно ходил по квартире, задевая мебель, босой, в расстегнутой рубашке, почему-то с мокрыми волосами. Наткнувшись на очередной стул, угол стола или шкаф, вдруг замирал со значительным и обиженным видом, молча тянул вверх указательный палец, словно жаловался: вот, опять меня толкнули, а я здесь ни при чем, вы свидетели!

Жены дома не оказалось («Да пошла она!» – кратко объяснил Канюкин), в доме царил холостяцкий беспорядок. И нес Канюкин всякую чушь – как в одиночку скрутил целую банду в Аксае, про какую-то Любочку-санитарку, с которой он и так и сяк, и во всяких подробностях…

Руткову всё это не нравилось. Он хмурился, молча сжимал челюсти. После первой рюмки тихо кивнул Лобову на дверь: пошли отсюда. Канюкин заметил этот жест и вдруг запаниковал, побледнел, затряс щеками:

– Нет-нет-нет! Никуда не пойдете! Ты обещал! Сашок, скажи ему!

– Ты пойми, Петро… Нам на поезд, мы не можем опоздать, – сказал Рутков, поглядывая на часы.

– Вы не можете, так и я не могу! – Канюкин неожиданно схватил его за руку. – И я не могу больше, пойми! – повторил он тише. – Полчаса… По старой фронтовой дружбе… А? – И тут Канюкин перешел на свистящий шепот: – Мне страшно, Рутков! В котле под Псковом было не так страшно. Там убежать можно было. Сдаться можно было. Б…! А здесь – кому сдаваться?

Рутков высвободил руку, встал, отошел на шаг, как если бы Канюкин лез к нему целоваться.

– О чем ты говоришь вообще? Что за бред? – грозно вопросил он.

– Я про болванчика того… на серванте…

– Какой к хрену… Ты в своем уме, Петро? Какой еще болванчик?

– У Студента! Фарфоровый такой! Не подходи, говорит! Голова туда-сюда! Горю, горю! О-ой, что-то нечисто там! – протяжно и бессвязно заголосил Канюкин. – Сейчас расскажу! О-о-ей! Сейчас!

Он схватился за бутылку, опрокинул ее над своим стаканом, но Рутков отобрал и стакан, и бутылку, толчком усадил его на стул.

– Сопли подбери! Говорит толком, что случилось!

Канюкин шумно задышал носом, забегал глазами.

– Ты всё равно не поверишь. Там такая хрень…

– Ты не перед прокурором. Поверю. Говори.

– Я в гостиной тогда был, куда Хромов меня поставил. – Канюкин сжал губы, словно вдруг раздумал говорить. Помолчал, подышал и продолжил: – Там статуэтка такая стояла, я сразу ее заприметил. Типа моих пастушков немецких… Ну кому, думаю, она тут сдалась? Хата – полная чаша, обстановка, картины, все такое, а тут крошечная такая фиговина, да еще место не самое приметное. Если вещь дорогая, редкая, гордость, так сказать, коллекции, то хозяин поставит ее так, чтоб все видели, верно? Вот мол, я владею, смотрите, завидуйте! А эта фигурка сбоку так, вазы всякие, посуда… Теряется она там как бы, понимаешь? Думаю, Студент и не заметит, думаю. А если заметит, то… Не пойдет же он заяву писать из-за такой фиговины! Он же сам ворье, уголовник, куда ему заявы писать, верно?

– Ты мне лекции не читай, – сказал Рутков. – По делу говори.

– И вот хожу там, вещи смотрю, работаю, а сам про эту фигурку все думаю. Никак не могу избавиться, как наваждение… А потом ты Сашка своего на кухню отправил, помнишь? Ты сам его отправил, я тут ни при чем! – Он посмотрел на Лобова, на Руткова, как будто они были его соучастниками и без них ничего не произошло бы. – Вот так… И когда он ушел, я сразу к фигурке этой. Я даже дотронуться не успел, честное слово. А она голову так медленно-медленно наклонила, будто присматривается ко мне… Сама! Я подумал: ого, механизм, наверное, какой-то, дай-ка посмотрю… И тут она говорит: «Пошел вон, сука!»

Канюкин замолчал, нервно потер руками колени, взглянул на стол, где стояла бутылка.

– Погоди… Кто говорит? Статуэтка говорит? – переспросил Рутков, прищурив глаз.

– Она самая. Я все понимаю… Сижу пьяный, да, несу хрень… Я точно тебе говорю! – заорал вдруг Канюкин. – Я не вру! Я говорил – ты не поверишь!

– Тихо, тихо…

– Там рот этот нарисованный – он шевелился! Как будто мультфильм смотрю! И голос откуда-то изнутри, как из колодца! Басом таким! «Пошел вон!» – говорит! И голова эта фарфоровая начала туда-сюда ходить, как маятник! И вся посуда задребезжала! А я стою с протянутой рукой, будто окаменел… И вдруг вижу – всё вокруг горит! Квартира горит! Пожар! И уже давно горит, похоже, потому что огонь вихрями такими закручивается, ревет, и жар… ну, не передать! Кожа на руках сморщивается, дымок от нее идет, волосы трещат, ногти обугливаются, сами из пальцев лезут! Я вижу всё это! Чувствую! И никуда не выйти, хода нет! Всюду огонь!.. – Канюкин рукой убрал слюну с подбородка, вытер руку о штаны. – И я тогда закричал. Больно было очень. Страшно. Налей мне, Рутков, слышь?

– Обойдешься, – задумчиво сказал Рутков. – Я слышал, как ты кричал. И что дальше?

– Прыгнул просто в сторону, на месте стоять и гореть… как-то не очень. Потом дверь увидел на лестницу, выскочил. И все прекратилось сразу. Никакого пожара. Руки, пальцы, ногти – всё на месте. Только казалось, что вместо волос – пепел, пыль такая горячая… За шиворот сыпется, неприятно, все хотелось стряхнуть… До сих пор чешется.

Рутков вздохнул, посмотрел на часы.

– А когда я вернулся в гостиную, слышь… с Хромовым уже, этот фарфоровый болван смеялся, хохотал надо мной! – торопливо проговорил Канюкин, как будто это обстоятельство могло задержать гостей в его квартире. – И потом еще, когда на кладбище ехали, смеялся… И так несколько раз. Я сижу, ничего не делаю, никого не трогаю, понимаешь, сижу в машине, еду на задание, вы там рядом о своем балаболите, вам по барабану – а он смеется! Веселится, гад! Смешно ему! И один только я слышу! Почему только я?! За какие такие заслуги, скажи, Рутков! Ты ведь ничего не слышишь, а?!

Рутков покачал головой.

– Это типа как по радиоволнам, что ли? Как радио, да? – Канюкин притих, задумался. Рассмеялся: – Моя личная радиоточка, Рутков! Ха-ха-ха! Юмористическая передача! Круглосуточно! Бесплатно! Ха-ха! Ни у кого такой штуки нет!

* * *

– «Белочку» поймал твой Канюкин, что тут еще может быть! – уверенно заявил Рутков, когда расселись, расстелили постели, выпили чаю, а за окнами поезда белым стягом разворачивалась бескрайняя донская степь.

– Но ведь не пил он в тот день, – сказал Лобов, втайне гордясь тем, что знает про «белочку» и переспрашивать нет нужды.

– Откуда ты знаешь, Сашок? Пил, не пил… Да он мне с самого начала… Канюкин есть Канюкин, короче! Что на фронте, что здесь! Водка – раз, жадность – два! Соединяем – что получается? Опасное сочетание получается, мозги горят!

– Так он, значит, сумасшедший?

– Да какой он… – Рутков поморщился, махнул рукой, мол, из Канюкина и сумасшедшего-то нормального не получится. – Проспится, возьмет больничный, отпуск отгуляет, будет нормальный, как все. Куда он денется…

Лобову очень хотелось подробнее поговорить об этом, ведь он и сам чувствовал в этой командировке что-то такое, аномальное, как сейчас принято говорить, и не только чувствовал, видел тоже – картинки, видения всякие… Но Руткову и так все было понятно. Удивительно цельный и ясный человек этот Рутков, даже завидно. Рассказать ему про совещание у Хромова в огненном алхимическом кубе, про оживший фоторобот – не поверит, опять сведет все к какой-нибудь «белочке». И, кстати, будет прав, ведь накануне они вместе пили водку у Канюкина. «А может, это опять влияние космоса?» – вспомнил Лобов давешний разговор в поезде.

Новогодний стеклянный шар плывет в тягучей черной субстанции, внутри шара – мама, папа, соседка Трофимовна, они с Рутковым… И веселый Гагарин в ракете машет им рукой. Ракета жужжит, как сверло, летит стеклянная пыль, мы пробиваем дорогу в космос! Все радостно смеются, и только Сталин в глухом сером френче недовольно качает головой. «Когда я был живой, товарищи, – говорит он с сильным кавказским акцентом, – фотороботы не оживали! Если фоторобот вдруг становился живой, вах-вах, я его твердой рукой отправлял в Магадан. А там, товарищи, холодно, там даже фотороботы не живут…» И вот треснуло стекло, в шаре – дырка. Ура! Ура! Веселый Гагарин еще раз помахал им на прощанье рукой и улетел к звездам. А дырка осталась и растет, растет. Это протиснулась внутрь шара и повисла огромная черная капля из космоса. Как раз над его, Лобова, головой. А в капле, как в космической капсуле, сидит страшный инопланетный робот с квадратной головой. С одной стороны он похож на Студента, а с другой – на клоунски загримированного Матроса… А с третьей стороны улыбается Гагарин. «Есть КГБ, оно пусть и занимается этим! – говорит он весело. – У нас своих забот знаешь сколько? – Смотрит вверх, на звезды, хохочет счастливо. – До дядиной макушки, Лобов!»

Вагон слегка качнулся, и Лобов понял, что все это неправда. Просто он плывет и сладко тонет, задремывает на своей любимой верхней полке…

Снег за окном стал синий, колеса исправно отсчитывали стыки через каждые двадцать пять метров, внизу похрапывал капитан Рутков, было тепло и уютно; Ростов-на-Дону со всеми своими нераскрытыми тайнами уплывал в ночь со всей своей чертовщиной, и очень хорошо! Утром будет свет, и родная Нева, и вокзал на площади Восстания… Лиговка… Большой Обуховский мост… Завтра дома. Домой… Спать, спать…

* * *

К одним сон сам идет, бежит, только помани, а к другим его под дулом пистолета не пригонишь. У одних ночной кошмар похож на веселый мультик, а у других явь походит на кошмар…

Не спит оперуполномоченный угрозыска капитан Канюкин – напуганный, то ли пьяный, то ли, еще хуже, повредившийся в уме. Уже в своем собственном доме боится он прикасаться к вещам, к своим собственным вещам! – ведь каждый раз мерещится ему грозный окрик: «Пошел вон, сука!» Гостиный гарнитур, широкая, в два метра поперек, кровать… ковры эти, саксонские тарелки и пастушки… Да, что-то вывез в сорок пятом в интендантских железных контейнерах, что-то обменял там, в проклятой Немечине, что-то продал здесь… Но это трофейное! Это свое!

А фарфоровые пастушки кричат по-немецки: «Хенде хох!»

И когда Канюкин отдергивается испуганно, вздрагивает, как от удара током, раздается в его голове жуткий хохот.

Ведь даже бутылку недопитую взять нельзя! Бутылка его, он купил, не украл, на честно заработанные деньги, даже чек где-то есть!.. «Пошел вон!»

Канюкин мучается танталовыми муками, ходит вокруг стола, описывает окружности, как стрелка часов, ничего не может придумать…

Пока доски пола под ним не начинают орать скрипучими голосами: «Не сметь! Не ходить! Цурюк! Верботен!» Канюкин подпрыгивает от неожиданности, будто по ногам автоматную очередь выпустили, скачет, высоко вскидывая ноги…

И что ему теперь – летать, как птица?

…В кабинете у начальника Угро Хромова – то ли позднее совещание, то ли так, посиделки, перекур. Опера сидят: дымят папиросами, пьют водку, грызут тыквенные семечки – Ляшковский сегодня ездил по вызову о краже на рынок; перебрасываются отрывистыми фразами. День как день, бывало и хуже, а сил нет. Работа нервная, стрессовая, надо ее отрезать на сегодня и идти домой не опером, а обычным человеком. Только чем стресс снять, каким таким лекарством? Не придумано еще особое лекарство для милицейских чинов, вот и приходится пользоваться универсальным, всеобщим средством. Когда душа расслабляется и прошедший день начинает отпускать, тут и поговорить можно по-свойски, без оглядки на должности и звания.

– Только без обид, конечно… Хоть убей, не пойму, зачем было подсовывать питерцам этого Матроса? – проговорил в пространство капитан Мазур, вминая очередную «беломорину» в переполненную окурками банку из-под монпансье.

Из банки на стол просыпался пепел, капитан приподнял лежавшие рядом бумаги и осторожно сдул его. Хромов собрался было что-то ответить, но лишь громко разгрыз семечку.

– К Эрмитажу он явно никаким боком, хоть так смотри, хоть этак, – продолжил Мазур. – И обыск у него только подтвердил.

– Да-а… А «волыну» мы удачно накоцали… А-а-эх!.. И других вещдоков! – Лейтенант Пономаренко потянулся, зевнул, вытянул ноги, задев пустой стул. – Только Эрмитажем там и в самом деле не пахнет. Вот честно, товарищ подполковник! Его уровень – ну, квартира Жучка или кого там еще… Ну, Битка или другой такой же босоты…

– Детективы хреновы, – отозвался Хромов.

Он сидел за своим столом – впереди стакан и опустевшая бутылка, слева горка семечек, справа – горка шелухи на газете. Он с чисто казацкой сноровкой – щелк! щелк! – ловко извлекал зернышки, скаля зубы, щурясь и мелко сплевывая в кулак.

– Вы, трах-тарарах, как зяблики думаете – у них все жизненное планирование, я по радио слышал, ровно на одну минуту рассчитано… А мне по должности положено за весь отдел думать, ясно? – Он отряхнул с руки шелуху на газету, наставил на Мазура указательный палец. – К Эрмитажу Матрос, может, отношения и не имеет, а к нашим интересам имеет, и еще какое! Потому, что Матрос мертв и концы в воду! Что, сам скумекать не можешь? Питерская линия отработана, гости уехали, скатертью дорога, а мы при своих остались! А если бы за Студента зацепились, так еще полгода бы здесь воду мутили – и из области группу бы прислали, и из министерства бригаду… И все бы копались в оперативных делах, сообщения проверяли, агентуру трясли! И что бы из всего этого получилось – неизвестно! Да ничего, трах-тарарах, хорошего! Я вот лично это как-то сразу сообразил, как дважды два. Что тут непонятного? А вы как тот, трах-тарарах, стажёр молоденький: а почему-у? Разве так мо-о-ожно?.. Первый год в сыске, что ли?

Хромов налег грудью на стол, набычил свой крепкий, с залысинами, лоб. Опера прятали глаза, молчали. Вроде бы все правильно говорит начальник, логично, жизненно, ничего не возразишь. А если начать возражать, то это будет как в кино про милицию, где менты такие наивные мечтатели, знай себе долдонят про соблюдение социалистической законности, и ни хрена им больше не нужно.

– Студента, я считаю, вообще трогать не надо было, – безапелляционно, как всегда, заявил Пономаренко и опять широко зевнул. – Вон, Канюкин наш перенапрягся у него на обыске, сам не свой потом ходил, башкой мучался… Говорит мне: «Нечисто там что-то, нехорошее это место…» Где он, кстати?

– Лечиться пошел Канюкин, – хмуро сказал Хромов. – Знаю я его лечение. Завтра услышу запах, разверну – и, трах-тарарах, на медосвидетельствование. Будет знать, сыщик бананов…

– Я ничего не понимаю, хоть режь, – тихо перебил его Мазур.

Он уже с минуту или две сидел, уставившись в какую-то бумагу, одну из тех, которые взял со стола, чтобы сдуть пепел.

– Что там еще?

– Фоторобот. – Мазур приподнялся, протянул бумагу Хромову. Прежде чем отдать, еще раз скосил на нее глаза.

– Тот самый, который Рутков показывал. Я его на столе нашел. Тут какая-то ерунда получается. Смотрите…

Хромов положил фоторобот перед собой на стол. Нахмурился.

– Твою ж мать…

Теперь там было изображено другое лицо. Не Матрос. Совсем другое. В висках у начальника угро заныло, засверлило.

Пономаренко вскочил, грохнув стулом, подошел к нему, заглянул через плечо.

– Так это ж Студент, вылитый! – присвистнул он. Покосился на застывшего неподвижно Хромова, на Мазура, лицо у него удивленно вытянулось. – Так подожди, здесь же Матрос был нарисован, так?

Никто ничего не сказал. Медленно поднялся с места Ляшковский, всё это время ковырявшийся крошечной отверткой в своих старых часах, тоже подошел к столу, развернул к себе рисунок.

– Какой еще Матрос? – пробормотал он сонным голосом. – Студент, как на паспорте…

– Это другой фоторобот, – сказал Хромов сквозь зубы.

– Я тут все бумаги пересмотрел, – сказал Мазур. – Других просто нет…

– Ну как нет?! – взвился вдруг начугро. – Как нет?! Воды в Сахаре нет – а у нас все есть! У питерских два фоторобота было, значит! Один они показали, а другой забыли!.. Ты что хочешь сказать, трах-тарарах, что мы сбрендили тут, что ли? Студент, трах-тарарах! Я не вижу, где тут Студент! Где он?!

Хромов схватил бумагу, ожесточенно помахал ею в воздухе, скомкал и швырнул в мусорное ведро.

– Всё! Нет Студента! Я вам вот что скажу, зяблики вы мои пернатые…

Хромов широким жестом смахнул в мусорку остатки семечек и шелуху, сунул в стол стакан, поставил на пол бутылку, словно решил раз и навсегда навести здесь порядок – прямо здесь и сейчас, раз и навсегда, без всяких исключений и поблажек.

– Хватит психологию разводить! Студент, не Студент, такой фоторобот, сякой фоторобот – по банану! Мы сыскари, а не собрание домохозяек! Мы конкретную работу делаем! И, трах-тарарах, так оно и есть! Кстати, раскрытие по Эрмитажу все равно ленинградцам бы пошло, а не нам!

Он перевел дух, помассировал пальцем горящий от боли висок.

– Так, мужики… Сегодня вы хорошо поработали, устали, вот вам всякая шелуха в голову и лезет. Все просто и понятно. А иначе и не бывает. Поэтому приказываю: все дружно встали и шагом марш отдыхать. Разрешаю немного добавить, только не нажираться. И чтобы через минуту я ваших хмурых рож не видел. Все понятно? Тогда вперед и с песней!

Ляшковский встал, со вздохом убрал отвертку в карман.

– Если б немного раньше, оно понятно. А так поздно уже, ничего ж не работает.

Пономаренко дернул его за рукав.

– Не зуди, Колян, – шепнул он. – На вокзале рюмочная до шести утра.

– Не увлекайтесь там! И не вздумайте по фонарям стрелять! Серый, забери бутылку, на улице выбросишь!

– Есть, Иван Павлович, – покорно кивнул Пономаренко. – А насчет стрельбы не беспокойтесь, один раз получилось – сын родился!

Опера ушли, закрыли дверь. Слышно было, как они попрощались в коридоре с дежурным. Потом с улицы донеслись невнятные голоса, скрип снега под ногами. И стихло всё.

Хромов сидел неподвижно, стиснув кулаки. Оставшись один, он почувствовал, как лишился вдруг чего-то важного, необходимого, привычного. Понимания лишился. Уверенности. Еще минуту назад твердо знал, что все сделал правильно: Студента не трогал, повесил все на покойного Матроса, в этом была простая и жизненная правда, как хлеб за двадцать копеек. Он даже операм своим все это растолковал, и они поняли. А сейчас он сам не понимал. Зачем? Почему? Ведь ясно, как майский день, что в Эрмитаже работал именно Студент!!! Хватка его, наглость его, форс, интерес – все там его, Студентово! Это было настолько очевидно, неоспоримо, что Хромов просто растерялся. Как будто вчера он пьяный стоял и мочился посреди центральной улицы Энгельса, думая, что так и надо, а сейчас только об этом узнал.

Но почему они-то молчали?! Мазур, трах-тарарах, матерый опер, он не собаку, медведя съел на кражах, почему, трах-тарарах, почему не остановил его?!

Нет, не молчали. Никто не молчал. С ним спорили. Он просто не слушал и затыкал им рты. Не слышал… А почему сейчас – слышит?

Хромов приподнялся, достал из мусорного ведра смятый фоторобот. Разгладил его на столе.

Студент. Твою ж мать. Хоть на стенку вешай. Это ж сколько выпить надо, чтобы увидеть вот здесь Матроса? А он ведь не пил…

Зашелестела бумага. Хромов вздрогнул. Рот Студента на фотороботе растянулся в улыбке, открыв крепкие острые зубы. Ничего не успев подумать, Хромов прихлопнул ладонью бумагу. И сразу отдернул, будто его укусили. Бумага слетела со стола, медленно спланировала на пол.

И ведь сейчас они тоже не много выпили: бутылку водки на шестерых…

Хромов встал, подошел к сейфу, старательно обойдя лист бумаги на полу, достал бутылку коньяка и стакан. Сел, налил до половины. Выпил. Облизал губы, налил еще. Выпил. Достал папиросу из пачки, прикурил, бросил спичку в пепельницу. Сквозь зубы промычал: «Поедем, красо-о-отка, ката-аться…» Замолчал. Голова его мелко дергалась.

Сидел долго. Со стороны могло показаться, что подполковник Хромов уснул с папиросой в зубах. Но вот он опять пошевелился, зашуршал спичечным коробком, зажег еще одну спичку. Держа ее на вытянутой руке, он наклонился, двумя пальцами за краешек поднял бумагу и поджег. Огонь сперва едва тлел по краю, словно раздумывая, а потом вдруг пыхнул, с жадностью охватил лист и метнулся к его пальцам. Хромов отдернул руку, бумага снова полетела на пол, роняя тлеющие клочки.

– Этого еще не хватало, б… – пробормотал он, отодвигаясь на стуле.

Но затаптывать огонь не стал. Бумага чернела, корежилась. Лицо Студента вдруг ясно проступило на ней, как будто живое лицо показалось в темном окне. И подмигнуло одним глазом.

Хромов издал звук, похожий на отрыжку. Отвернулся. Проворным движением схватил со стола бутылку, стал пить прямо из горлышка.

…Поедем, красотка, кататься…

Тихо. Душно. А ночка темная была… Что пил, что не пил. Который уже час? Шторы на окнах плотно закрыты, чтоб ни одна рожа… Может, светать начнет скоро. Из дома не звонят. Нет понимания, правды нет, логики нет. И рассказать никому нельзя. Э-эх!

…Давно я тебя поджидал!..

Тяжелые шаги в коридоре. Бум, бум, бум!

Хромов приподнял голову, вытаращил красные глаза.

А? Кто? Что?

Идет. Приближается. Это не сон. Он тихо отодвинул ящик стола, достал табельный «ТТ», взвел курок, положил перед собой.

Шаги словно наткнулись на его дверь, стихли. Секунда, другая…

Тук-тук! Постучали сильно, требовательно…

По спину, по затылку пробежал холодный ветерок. Хромов сглотнул, прочистил горло. Неожиданно для него самого правая рука проворно и будто привычно клюнула в лоб, живот, правое, левое плечо. Хорошо замполит и парторг не видят… Он положил руку на ребристую рукоятку «тэтэшника».

– Входи!

Дверь резко распахнулась, и сразу полыхнули рыжие атаманские кудри из-под фуражки, сверкнули медные усы, на Хромова уставились бессонные кукольно-синие глаза дежурного Саенко.

– Разрешите доложить, товарищ подполковник! – гаркнул с порога старлей, нервно косясь на пустую бутылку и пистолет. – ЧП! На Красноармейской, двадцать шесть! Человек с пятого этажа упал! Насмерть!

Хромов облегченно вздохнул и сердито сунул пистолет обратно в ящик.

– Трах-тарарах твою мать, Саенко! И что ты мне об этом докладываешь? Мне что, трах-тарарах, на рядовой несчастный случай выезжать лично? Высылай бригаду, как положено, вчера родился, что ли?!

– Нет, товарищ подполковник. Просто… это адрес Канюкина, товарищ подполковник… Его дом, подъезд, и квартира его…

– Что?!

Хромов с грохотом поднялся с места и тут же сел.

– И удостоверение при нем было, товарищ подполковник. – Саенко обиженно моргал кукольно-синими своими глазами, как будто начальник мог заподозрить его в какой-то путанице. – Говорят, он кричал перед этим в квартире сильно, буянил, соседи хотели милицию вызывать… А потом это… Слетел, тихо так… Оказалось, что он сам капитан милиции. Потому я к вам и пришел, товарищ подполковник…

* * *

А Студент тоже напился. Потому что совсем рядом просвистела расстрельная пуля, можно сказать у виска, даже по волосам зацепила. Хотя там в упор стреляют, в затылок, не промахнешься. А кто говорит – вообще автомат специальный стоит: вроде на медосмотр привели, поставили рост мерить, только планка головы коснулась, тут же «бах» – четыре сбоку, ваших нет! А еще рассказывают, будто пускают тебя по коридору, а там сбоку лучик с фотоэлементом: пересек – опять же «бах» – и готово… Или вызвали какую-то бумагу подписать, ты наклонился, а тебе «бах» сзади… Много всякого говорят. Только скорей всего «порожняки» гоняют. Тот, кто это наверняка знает, тот уже никому не расскажет. Вот и он бы это точняком узнал, только… отвел беду. Кто отвел? Ну, уж конечно, не тот, кто от всех нормальных людей отводит. Тот отвел, чье имя лучше не поминать на ночь глядя! Но как же это у него вышло: столько мурых оперов вокруг крутилось, а перстня на пальце не увидели?! Что это за перстень такой? Откуда он вообще взялся?!

Студент взглянул на перстень. Лев вроде бы добродушно улыбался, и камень вроде посветлел, и в нем что-то шевелилось… Он поднес руку к глазам и будто через огромную линзу телевизора «КВН» увидел на крохотном экране бурлящую толпу в странных одеждах: тянут руки вверх, подпрыгивают, а один выпрыгнул и вроде что-то схватил…

Часть вторая

Раб Модус

Глава 1

Казнь чернокнижника

Ершалаим, 109 год н. э.

Печь утренний хлеб – тяжкий труд. Вставать в предрассветных сумерках, балансировать на узкой лестнице с тяжелыми кулями муки на спине, толкать ворот огромной дежи с тугим тестом, которое сопротивляется тебе так, словно ты пытаешься выкорчевать собственный позвоночник; мышцы быстро немеют, легкие забиты мукой – кха! кха! – но надо еще сто раз нырнуть в похожую на адовы врата печь, чтобы прилепить сырую лепешку к раскаленным глиняным стенам, а потом вовремя снять ее, завернуть в виноградный лист и уложить в тележку разносчика хлеба…

Но Модусу с Квентином еще повезло. В пекарне Лихура-Набатейца, что в соседнем квартале, рабам надевают кандалы и тяжелые широкие доски на шею, чтобы они не могли есть хлеб без спросу. Один из-за этой доски застрял в жерле печи, его голова стала как печеное яблоко. В домах у богатых римлян рабов избивают за малейшую провинность. А если бы они попал к греческому торговцу, коих немало в Ершалаиме, что было бы тогда? Как рыба боится испепеляющего жара солнца, как зверь боится огня, так раб боится алчных и жестоких сыновей Эллады. Греки первыми среди людей стали превращать подобных себе в рабов, они давно разучились видеть в них живых существ: раб – это грязная вода, которую выливают в песок, омыв ею ступни.

Нет, им здорово повезло, тут даже спорить нечего. Пекарь Захария, их хозяин – человек не злой. Он иудей, а большинство иудеев, согласно своей вере и традициям, к рабам относятся терпимо. Модус и Квентин спали на чистых подстилках, при простудах и желудочных коликах их пользовал семейный лекарь, а время после утренней выпечки и до полудня – седьмая часть небесного хода солнца – было их личным временем, когда они могли идти куда хотят и делать что им вздумается. Но как говорят иудеи: «Где много меда, там много яда». Жена Захарии – Ассма – добротой не отличалась. Насколько Захария был душевен и прост, настолько она была сварлива и подозрительна. Мало того что рабам спуску не давала, придиралась ко всякой мелочи, а то и высечь могла за сгоревшую в печи лепешку, так ведь и мужа она пилила тоже.

Хотя это мелочи. А что до тяжелой работы, то для настоящих воинов, коими считали себя Модус и Квентин, нет ничего тяжелее ярма пленника и побежденного; все прочие тяготы они переносят легко, как пот и грязь собственного тела. К тому же, надо отдать должное справедливости Захарии: его домочадцы, включая старших дочерей, племянников и даже двенадцатилетнего Иохава, любимца и единственного наследника, тоже трудились в пекарне. Конечно, не наравне с рабами, но все же…

В воскресенье, с самого раннего утра, едва успело взойти солнце, по улицам пошли глашатаи, гортанно выкликая:

– Справедливый приговор и страшная казнь для чернокнижника Кфира! Приходите на дворцовую площадь! Да убоятся все колдуны! Да убоятся враги императора! Да убоятся враги Ершалаима!

Размеренная жизнь города взбудоражилась. Казнь – это развлечение, нарушающее монотонность повседневности. Такое же, как приезд странствующих актеров или циркачей, даже еще более притягательное, ибо процедура насильственного прерывания жизни волнует гораздо больше, чем даже процесс ее зарождения. Народ надевал свои лучшие одежды и выходил из жилищ. К площади стягивались водоносы и менялы, торговцы сладостями и городские воры, туда шли пешие и конные, здоровые и калеки, покачиваясь, продвигались над толпой богато убранные паланкины знати, бойкие разносчики тащили корзины с хлебом и короба со сладостями, и желтая пыль стояла над улицей, как туман.

В девять Модус и Квентин достали из печи последние утренние лепешки, которые в корзине разносчика тут же отправились на продажу толпе, собравшейся на дворцовой площади. Теперь можно отдыхать. Они вышли на задний, рабочий двор. Тут бродили куры и гуси, в загонах блеяли овцы, у сараев для инструмента лежали плуг и борона. Невдалеке, за кругом масличного пресса начинался распаханный огород, за ним конюшни…

Модус сразу рухнул в тени старой оливы и лежал неподвижно, как убитый. Правда, всего несколько мгновений. Гибкий, подвижный, как карась, он не мог долго оставаться в одном положении, несмотря даже на сильную усталость. Первым делом он молниеносно махнул рукой и ловко поймал муху, которая кружилась рядом. Сел, потряс кулак над ухом, послушал. Прихлопнул муху о другую ладонь. Спросил:

– Ну что, пойдем на площадь?

Квентин умывался над большим глиняным чаном, который заменял им умывальник. Свисавший с шеи медальон – осколок кремния с просверленной дыркой – он перекинул за спину, между лопаток, чтобы не мешал.

– Друг мой Модус, я еще хорошо помню красные дубравы Девона[10], где на каждом дереве, на каждой ветви висели человеческие головы и потроха… Вряд ли меня удивит казнь этого несчастного колдуна.

– Думаешь, он и вправду колдун?

– Как я – король Персии. Будь он настоящим колдуном, превратился бы в воробья и улетел, да еще бы нагадил на головы своим судьям!

Волосы у Квентина светло-русые, мягкие, как лен, а мука, которой они щедро присыпаны (как всегда бывает у любого работящего хлебопека), почти незаметна. Лицо овальное, с выступающими скулами и развитыми надбровными дугами, из-под густых бровей смотрят на мир голубые глаза. У него белая кожа, прямой короткий нос, узкие, плотно сжатые губы прячутся в окладистой бороде, скрывающей квадратный, выпирающий вперед подбородок. Он на два года старше Модуса, выше его, шире в плечах и кости и выглядит почему-то всегда опрятнее своего товарища, хотя и не прилагает к этому никаких видимых усилий. Местные девушки откровенно заглядываются на него – экзотический северный красавец-великан из Британии, редкая масть в этих краях.

– Значит, не колдун, – подытожил Модус. Он явно проигрывает товарищу: ростом пониже, смуглый, волосы черные, всегда растрепанные, лицо круглое, нос картошкой, лохматые брови нависают над веками, да и глаза какие-то невыразительные: маленькие, бесцветные… Бороду он, правда, тоже отпустил – для солидности, но она смотрится, как веник, которым они подметают в пекарне.

– А почему тогда его казнят? Ты помнишь, совсем недавно его все любили, он лечил семью прежнего прокуратора, а у его дома всегда стояла очередь страждущих.

– Жизнь переменчива… Помнишь, не так давно и мы были свободными воинами, на родине нас тоже любили и уважали…

Квентин скрылся в крохотном сарайчике для инструментов, который одновременно служил им жилищем, вышел оттуда в грубой, кусающей тело, да еще и заношенной до дыр тяжелой хламиде из верблюжьей шерсти, коричневого, как и подобает рабу, цвета. Неторопливо подпоясался веревкой, пригладил волосы.

– Наверное, чем-то не угодил новому прокуратору, – продолжил он. – А может, кто-то на богатство его позарился. Он ведь лечил всю ершалаимскую знать.

Крякнув, Модус поднялся на ноги, подошел к чану вихляющей походкой уставшего человека. Склонился над водой, застыл. Мгновенное движение руки – и вот еще одна муха оказалась в его ладони. Раздавил, вытер руку о кусок ткани, обмотанной вокруг бедер.

– Значит, не хочешь? Я бы тоже лучше прогулялся с Зией, но старый Аарон ее никуда не отпускает, бедняжке приходится трудиться от восхода до заката.

Квентин рассмеялся:

– Да перестань, дружище! Она трудится, лежа на спине под хозяйскими сынками! Для нее это не работа, а удовольствие!

– Не говори так! Что она может поделать? Эти развращенные римляне даже мужчин используют как женщин, и нам пришлось испытать это на своей шкуре… – Модус осекся.

– Тебе, мой бедный друг, тебе, – уточнил Квентин. – Меня, к счастью, миновала чаша сия.

– А вот я бы в воробья не стал превращаться! – поспешил сменить тему Модус, плескаясь и фыркая над чаном. – Ни за что! Я бы лучше превратился во льва и набросился на всех: на судей, стражников, на жадную до зрелищ чернь. А потом бы нашел и разорвал эту кривоногую мразь!

В голосе чувствовалась горечь. Не из-за казни Кфира и не из-за своего неумения превращаться во льва, или хотя бы в воробья, что тоже было бы неплохо. А из-за этой скотины Кастула. Угнетало воспоминание о том, что проделывал с ним рябой и кривоногий легионер… Модус считал, что именно из-за этого он интересовал местных девушек гораздо меньше, чем Квентин. Конечно, вряд ли всем стало известно о столь постыдных моментах в его жизни, но как иначе объяснить холодность окружающих рабынь? Он тоже бриттских кровей, и тоже… ну, если не красавец, то, во всяком случае, не урод. И коли уж на то пошло, на родине, в западной Думнонии, что на юго-западе Британии, такие, как он – темноволосые и смуглые, самый распространенный тип, самая, можно сказать, соль земли британской!

– Порвал бы там всех в клочья, точно тебе говорю. Носился бы там и рвал, рвал… Вот так! – Он неожиданно нагнулся, поднял деревянный меч, наподобие тех, с которыми тренируются гладиаторы, отсалютовал им и бросился вперед с криком: – Защищайся, Квентин Арбог!

Квентин быстро схватил такую же игрушку. Дерево с треском ударилось о дерево: раз, второй, третий – меч выскочил из рук нападающего и залетел на крышу сарая. Но и обезоруженный Модус не растерялся.

– Я лев, я тебя проглочу! – Он угрожающе поднял руки с расстопыренными пальцами и прыгнул на товарища.

Тот среагировал мгновенно – отступил полшага в сторону, пригнулся, так что Модус перелетел через спину, потерял равновесие и рухнул на землю.

– Так нечестно! – запротестовал Модус.

– Ты считаешь? Ну-ка, попробуй еще раз.

Квентин бросил меч и встал в боевую стойку.

Модус вскочил на ноги, словно его подбросили, тут же попытался вцепиться сопернику в шею. На этот раз Квентин не стал ни уворачиваться, ни пригибаться, просто схватил его поперек туловища и бросил через себя, легко, как охапку сена. И уселся сверху.

– Ты смелый воин, Модус. – Он прижал его руки коленями. – Но много суетишься, и боевого опыта у тебя не хватает. Я мог бы, конечно, обезглавить тебя… – Квентин приставил к его горлу ребро ладони. – Но так и быть, юноша, живи пока.

Модус ерзал под ним, извивался и пыхтел.

– Откуда, пф-ф… у меня опыт? Я, пф-ф… успел побывать только в одном, пф-ф… сражении, которое мы проиграли, – прошипел он, выкатывая от напряжения глаза. – Это ты грозный воин Квентин Арбог по прозвищу Железный молот, сокрушитель римских шлемов, протыкатель римских задов!

– Перестань, – сдержанно сказал Квентин. – Никакой я не грозный воин, никакой не Железный молот, ты прекрасно это знаешь. Мне было восемнадцать, когда я попал в плен, я не успел совершить ни одного подвига, который бы прославил мое имя. Но повоевал я больше, чем ты, это верно!

Квентин встал, отряхнул хламиду, хотя на ней и так ни пятнышка. Сам он, похоже, даже не вспотел. Модус тоже поднялся – растрепанный, красный, весь в пыли, к спине прилип какой-то мусор, – впору снова идти мыться. Он почесался, широко зевнул и вдруг сделал колющий выпад, словно хотел проткнуть Квентина мечом. Тот едва успел прикрыться воображаемым щитом. Они посмотрели друг на друга, рассмеялись.

– Ничего, – сказал Модус. – В другой раз я тебя разделаю, как кабана!

На его шее болтается на шнурке такой же осколок кремня, как и у Квентина. Умываясь, он не стал перекидывать его на спину, а положил в рот. Вода в чане после него стала мутной, желтоватой, как в мелком болотце. Он глянул на свое дергающееся отражение, попытался расчесать пятерней стоявшие дыбом от муки и грязи волосы. Потом надел такую же хламиду, как у Квентина, опоясался веревкой.

– Жрать охота!

Квентин вдумчиво промолчал. Слова не требовались, поскольку есть хотелось всегда. Ассма строго следила, чтобы рабам не перепало лишнего куска, урезала паек при малейшей провинности (стащил лепешку в пекарне – три дня ходи голодный) и еще громко хвалилась перед соседками, какая она разумная и экономная хозяйка. У нее все четко продумано: мясо рабам вредно, от него мысли нехорошие в голову лезут, от масла у них изнеженность, от рыбы – мечтательность и глисты, от бобов – вздутие. Зато сухая ячменная каша два раза в день да похлебка из куриных потрохов по большим праздникам – это правильное питание, от него ни мыслей, ни мечтаний, вообще ничего. При этом сама трескает все подряд, как жаба, – неудивительно, что мозги у нее набекрень.

– Гулять с Зией все равно не получится, да и тебе делать нечего. Пойдем на площадь, – продолжил Модус. – Все-таки развлечение, а глядишь – и удастся стащить лепешку у какого-нибудь разносчика.

– Я не люблю воровать, – хмуро буркнул товарищ.

– Ты уже восемь лет в рабстве, дорогой мой. Ты больше не Квентин Арбог Корнуоллский, сын Готрига Корнуоллского, ты – обычный раб, как и я, как и тысячи других. А раб должен уметь прокормиться любым путем, иначе он сдохнет!

– Что ж, давай попробуем, – сказал Квентин без особого энтузиазма. – Конечно, я бы предпочел сразиться с отрядом диких кочевников, чем воровать на площади лепешки, которые к тому же мы сами и пекли.

– Пекли, и что с того? У этой змеи Ассмы все равно ничего не своруешь, она каждой песчинке во дворе счет ведет.

Они рассмеялись и направились к хозяйскому двору, через который можно было выйти на улицу.

– У Зии такое ясное лицо, как луна! И стройная фигурка – я видел, как она мылась в реке, – разглагольствовал Модус. – А какие такие ножки и грудь… Я женюсь на ней, когда получу вольную!

– Ха, ты всерьез рассчитываешь, что Захария тебя отпустит? – Квентин смотрел на друга снисходительно-насмешливо.

– И тебя тоже. Он обещал! Помнишь, в первый же день сказал, что если мы честно отработаем десять лет, он предложит каждому из нас место хлебопека с щедрой оплатой. Или отпустит на все четыре стороны – как мы сами захотим. А ведь хозяин всегда держит слово.

Они обошли небольшой, но основательный, сложенный из белого камня дом в римском стиле, и тут же настроение обоих было мгновенно испорчено резким окриком:

– Куда собрались?!

Это Ассма. Вдвоем с Захарией они сидели на террасе за покрытым скатертью столом, вкушали завтрак и рассматривали празднично одетых рабов. Друзья склонились в почтительном поклоне.

– Мы на площадь, прогуляться! Если позволите, хозяйка! – крикнул Модус по-арамейски. – Чтоб вам провалиться, – вполголоса добавил он на родном корнском наречии.

Голодные глаза жадно рассматривали содержимое стола: овечий сыр, вареные яйца, мед, римские сладости и конечно же свежие – только из печи лепешки. У него даже слюна выделилась. И Квентин тоже громко сглотнул. И хозяйский двор выглядел совсем не так, как рабочий: финиковые пальмы, цветники и травяные газоны, аккуратно выложенные камнем дорожки…

– Раб должен только работать и спать! – проскрипела Ассма.

– Но до дневной выпечки есть время, – умоляюще произнес Модус. – А мы скоро вернемся!

По недовольному лицу Ассмы было видно, что она против прогулок рабов. Но Захария, разморенный, благостный, несколько раз махнул ладонью от себя, будто сметал крошки со стола: мол, ступайте, ступайте быстрее с глаз…

Рабы бегом бросились к воротам в глинобитном заборе высотой с человеческий рост. Хлопнула за спинами калитка, но они не сбавили темпа. Просто от того, что молоды, голодны и полны сил – побежали, понеслись, как жеребцы. Обуви они не носили, но за долгие годы ступни так огрубели, что заменяли подошвы сандалий. Уворачиваясь от прохожих и повозок, перепрыгивая через сточные канавы и согбенные спины нищих, расположившихся на мостовой, – вперед, на шум толпы, к дворцовой площади. Модус бежал первым. Белый ворон судьбы указывал ему дорогу.

Юноша чувствовал странное волнение. Он мог сравнить его лишь с последними мгновениями перед тем, как напряженные до последнего предела чресла извергают семя в женское лоно. Горячий песок под ногами, шумная толпа впереди, беленные мелом стены домов, голубое, без облачка, небо над головой – все вдруг приобрело особую резкость и яркость, и чувство счастья, и еще чувство утраты, словно он спит где-то далеко отсюда, среди покрытых изморозью скал и видит счастливый сон.

– Нет, ну а вдруг этот Кфир все-таки настоящий колдун, а не просто жирный глупый баран, а?! – прокричал на ходу Модус, хватая горячий воздух. – И он сотворит какое-нибудь колдовство! Ох, как хотелось бы посмотреть! Демоны там, огонь, молнии… Смерч какой-нибудь, представляешь? Или в самом деле вдруг возьмет да превратится в какого-нибудь льва, жуткого такого, огромного! Вот бы он добежал до нашего дома и сожрал Ассму! Ха-ха! Я бы ему дорогу показал!

* * *

Захария одет на римский манер – в свежую тунику из небеленого льна, влажные после омовения волосы и борода отливают серебром, перед ним блюдо с глобулями, римским лакомством – аппетитными, обжаренными в оливковом масле шариками, обмазанными медом и посыпанными маком. В руках чаша с настоем из зерен кофейного дерева – бодрящим напитком южных кочевников.

– Ты заботишься об этих варварах, как о родных сыновьях, – сказала Ассма, поджав губы. Ее глаза цепко следили за быстро удаляющимися коричневыми фигурами Модуса и Квентина, словно держали их на невидимом поводке.

– Пусть прогуляются, что в этом плохого? – добродушно поинтересовался Захария. – Парни молодые, кровь кипит… Им и так достается. Вон, у Лихура-Набатейца пятеро делают работу, с которой Квентин и Модус вдвоем справляются. При этом хлеб мой пышнее, вкуснее и черствеет не так быстро, как у него. Его хлеб и брать-то никто не хочет.

– Не смеши меня, Захария, – фыркнула Ассма и принялась за очередную глобулю. – У Лихура хлеб плохой, потому что Лихур мешает в тесто всякую дрянь, это всем известно. И рабы у него дрянь, потому что хороший раб денег стоит, а денег ему жалко. А у тебя, дорогой муж, дела идут как надо, и хлеб раскупается быстро. Вот только благодарить за это ты должен… кого?

Ее нельзя назвать уродливой. Не толста и не худа, нос не велик и не мал, нет в ее чертах никаких явных изъянов вроде шрамов, бородавок или дурного волоса. При этом смотреть на нее почему-то неприятно. У нее рыхлое брезгливое лицо, неживое, как у утопленницы, которая угодила в бочку с помоями. И только круглые черные глаза, как две пиявки, шевелятся, копошатся на этом лице, готовые впиться в любую жертву. На мужа они смотрят как на давно приевшуюся, но, тем не менее, законную добычу. Ассма ждала ответа, ковыряя мужа глазами, пока тот, наконец, не оторвался от чаши и не посмотрел на нее.

– Тебя, дорогая, – послушно вымолвил Захария.

– Верно! Я знаю, как держать себя с рабами. Строгость и требовательность – вот залог их трудолюбия. Твоих рабов я вымуштровала, хоть это было нелегко. Поэтому они и работают как надо.

Захария вздохнул. Благостным он уже не выглядел, скорее уставшим.

– И что? – спросил он.

– Модуса надо продать. Завтра же.

– Что?! – опешил Захария.

– Где справятся двое, справится и один! – отрезала она. – А деньги нам нужны. Сейчас распродают виноградники этого чернокнижника Кфира. Я присмотрела небольшой участок, как раз на солнечном склоне, там лучшая лоза во всем городе.

Захария слушал ее с открытым ртом, совершенно потрясенный. В какой-то момент губы его задергались – похоже, он собрался перебить ее, возможно, даже возразить, но глаза-паразиты быстро цапнули его, прокололи кожу, отведали крови, и Захария только сглотнул и захлопнул рот.

– Слушай меня. Молчи и слушай. Вино набирает цену, в следующем году обещают великий урожай, все умные люди сейчас вкладывают деньги в виноградники. А твой Модус – какой с него прок? Разбалованный, дерзкий раб. Единственное, что он делает хорошо, – ловит мух, вот и всё. Живет здесь в свое удовольствие, жир нагуливает да еще насмехается над нами. Я слышала, как они перетирали нам кости в том конце двора, у пекарни…

– Ты что, научилась понимать их тарабарский язык? – мрачно поинтересовался Захария.

– Не надо мне ничего понимать! Мое имя на любом языке звучит одинаково! И слышал бы ты, с каким выражением они его произносят! С каким отвращением! Они просто глумятся надо мной! Говорят непристойности! И все это за твоей спиной, добрый муженек!

Захария поднялся. Он был скорее растерян, чем разгневан. Борода задергалась, кадык непрерывно ходил вверх и вниз.

– Как же так? Моя пекарня… Мой хлеб… Разве Квентин всё это вытянет в одиночку?

– Пусть попробует не вытянуть!

– Или мне опять придется таскать на себе муку и лезть в горячую печь? Я ведь давно уже не молод, и восемь лет назад, как ты помнишь, мы решили…

– Восемь лет назад ты собирался купить одного раба. Одного! – выкрикнула она со злобой, с какой супруги обычно поминают давние и непрощенные обиды, нанесенные их половинами. – Или забыл? Ты хотел купить одного Квентина! Сам говорил мне, что он здоров, ловок и силен, что грудная клетка как две твоих! И что многие на рынке уже к нему прицениваются! Так зачем ты припёр второго?

– Но они продавались только вместе… Квентин и Модус, они ведь названные братья, как одно целое. – Захария часто заморгал. – Если их разделить, то Квентин проживет не больше двенадцати дней. И все деньги, которые мы на него потратили, пропадут.

– Кто тебе это сказал? Кто вложил в твои старые уши этот бред? Ну?

Захария пожал плечами. Поднял брови, вздохнул. Почесал лоб.

– Модус сказал…

– Ах, Модус! Ха-ха! Ну, тогда конечно! Раз сам Модус сказал!

Она расплылась в тухлой улыбке – словно дохлую рыбу надрезали ножом.

– Да, и в качестве доказательства он показал мне свой медальон… – пробормотал Захария. – У Квентина, кстати, точно такой же. Какой-то великий знахарь в их Британии дал им этот разломанный надвое амулет, сказал, что отныне они должны держаться вместе, иначе… – Он торопливо скрестил пальцы в оберегающем жесте.

– А я тебе так скажу: твой Модус лгун и хитрец. И я намерена его выгодно продать. Я внесла залог за тот виноградный участок, он, считай, наш. Насчет Модуса я договорилась с владельцем каменоломни в Гионской долине. За него дадут хорошую цену. А там пусть делают с ним что хотят, хоть в скалу замуруют!

– Ты… Как?!.. Ты!!! Без меня!!!

Захария сжал зубы, сжал кулаки, покраснел и затрясся. Со стороны могло показаться, что сейчас он задушит жену, стукнет по голове, перекинет через перила – или сам упадет замертво. Но Ассма была совершенно спокойна, на нее вид разгневанного мужа не произвел ровно никакого впечатления. Она величественно проследовала с террасы, захватив по пути чашу с остатками жареных шариков. Обернулась на пороге:

– Будет, как я хочу!

Действительно, до сих пор так всегда и было. Она была уверена, что так будет и на этот раз.

* * *

Воровать Квентин не любил, но если уж брался за дело, то орудовал хладнокровно и решительно, как настоящий боевой сотник Карадога Косматого. Пока Модус отвлекал разговором толстяка-торговца с лотком медовых пирогов на пузе, он умудрился стянуть здоровенный кусок, размером с сандалию.

Друзья забрались на один из глиняных дувалов, огораживающих площадь, быстро проглотили добычу.

– Хорошо, – сказал Модус, поглаживая себя по животу. – Хотя добрый кусок зажаренного на углях мяса был бы лучше!

– Лучшему конца нет! – буркнул его товарищ.

Площадь уже была забита под завязку, но глашатаи продолжали истошно орать, словно завидевшие нож бараны:

– Справедливый суд и страшная казнь! Приходите и смотрите! Да убоятся…

Плотный воздух дрожал и колыхался над толпой («Двенадцать центурий», – привычно оценил Квентин), как над горячим очагом.

– Смотри! – Квентин показал пальцем на группу римских всадников, проследовавших вверх по улице к дворцовой площади. – Это начальник когорты оцепления с охраной, он всегда прибывает перед самым началом казни. Следом поведут Кфира. Пошли, быстро!

Не успев договорить, он спрыгнул с дувала и ввинтился в толпу, ловко раздвигая ее и продвигаясь вперед какими-то замысловатыми галсами. Модус поспешил следом.

– Не отставай! Шевелись!

Квентин все точно рассчитал. После того как солдаты стали теснить толпу, освобождая место для экзекуции, в людском море возникли водовороты и течения, одно из которых подхватило их и неожиданно вынесло в первые ряды, сразу за оцеплением. Впереди блестел на солнце забор из вогнутых прямоугольный щитов, его столбами были закованные в доспехи легионеры с длинными, приставленными к ноге копьями.

Друзья возвышались над толпой – два варвара: один светловолосый и светлобородый, второй с черными волосами и черной бородой, два могучих дуба среди приземистых южных кустарников; Квентин – тот вообще мог сойти за сказочного гиганта.

Они видели, как заняли свои места прокуратор Публий Крадок, члены синедриона, как под рев толпы принесли на носилках избитого, изломанного человека с лиловым яблоком вместо правого глаза.

Это был лекарь Кфир, еще недавно один из богатейших и влиятельнейших людей Ершалаима. При его появлении толпа зарычала, взревела, взорвалась общим криком, как одно тысячеглавое чудовище. Простой люд – рабы, попрошайки, бродячие певцы, проститутки, ремесленники, торговцы, городская чернь, которые вчера падали в пыль, спасаясь от колес повозки Кфира, сегодня увидят, как он умрет. Рев длился, не утихая, долго, очень долго, будто вздыбилась и застыла гигантская морская волна.

Встал префект, по его открытому рту и покрасневшему от напряжения лицу Модус понял, что он читает обвинение, но ничего не было слышно. Легионеры привели четырех вороных коней, носилки с Кфиром поставили у их пляшущих ног. Двое солдат развели его конечности в стороны – левая рука и левая нога были сломаны, они подались легко и невесомо, за свою правую часть Кфир пытался бороться, кусался и пинался, но после нескольких ударов рукояткой меча оставил эти попытки. Кожаные ремни одним концом обвязали вокруг его запястий и лодыжек, вторые концы закрепили на луках седел. Коней развели в стороны на несколько шагов, ремни натянулись, приподняв распятое буквой «Х» тело Кфира над землей…

Толпа затихла, с жадностью ловя первый крик жертвы.

Начальник тайной стражи, руководивший казнью, смотрел на прокуратора, приподняв свой меч.

– Точно так же римляне казнили моего отца Готрига Корнуоллского… – тихо проговорил Квентин.

– Я знаю. А мой отец уже пал в бою и не мог его защитить, – так же тихо отозвался Модус и добавил: – Это знак свыше. Что-то обязательно произойдет, я чувствую…

Прокуратор наклонил голову и слегка пошевелил пальцами. Начальник тайной стражи взмахнул мечом, крикнув:

– Авс!

Чуда не произошло. По крупам коней звонко ударили плети. Всхрап, стук копыт, тонкий пронзительный звук, похожий на звук натянутой и лопнувшей струны… Это вскрикнул Кфир, прежде чем рванувшиеся в стороны кони разорвали его тело на части. Толпа очнулась, взорвалась в припадке буйной радости: «Га-а-ааа!!! Сегодня не я, сегодня другой, богатый и могущественный простился с жизнью у всех на глазах, а я, худой, немощный, отвергнутый, я все еще жив!!! Га-ааа!!! Не я! Сегодня не я-а-а!!!»

Один конь, возбужденный криками, вырвался из рук легионера, проскакал вдоль трибун, раздувая ноздри, роняя пену изо рта, волоча за собой по пыли окровавленный кусок мяса. И вдруг, наклонив низко голову, с прыжка врезался в толпу, как привык, наверное, это делать в бою. Словно невидимый плуг прошел по людской гуще – взметнулись вверх руки, ноги, вращающимся колесом мелькнуло и исчезло чье-то тело с растрепанными, будто вставшими дыбом волосами. Толпа всколыхнулась, раздвинулась и снова жадно сомкнулась. Еще чья-то смерть, еще чьи-то переломанные кости… «И опять не я! Га-ааа! Не я-а-а!!!..»

Прокуратор Публий Крадок встал, подняв ладонь. Общий гул наткнулся на его повелительный жест, раскололся, развалился на отдельные голоса, тут же умолк. Какая-то женщина истерично закричала, когда легионеры вывели из толпы взмыленного коня с лоснящимися от крови копытами и увели прочь с площади.

– Правосудие свершилось! – громовым голосом объявил прокуратор.

Он смотрел поверх голов, в сверкающее зноем небо на севере; непонятно было, к кому он обращается – к толпе или к своим римским богам.

– Однако власть Рима не только карает преступников, но и вознаграждает своих смиренных и преданных слуг!

Он поднял вверх руку со сложенными «орлом» пальцами, в которых было зажато что-то блестящее.

– Вот – перстень, великий дар обретшему! Если он достанется свободному человеку, он получит сто динариев! Если же достанется рабу… – Томительная пауза. – Тот получит вдобавок еще и свободу!

Модус почувствовал осторожный толчок в бок («Чего?»), но поворачиваться не стал, он и так понял. Немного присел, самую малость, и застыл, как взведенная пружина.

В наступившей тишине было слышно, как блеет коза в одном из дальних дворов.

Прокуратор небрежно взмахнул рукой. В воздухе сверкнула искра, отсвет солнца на металле…

Вся площадь, наверное, подпрыгнула одновременно, все двенадцать сотен человек. Модус на какое-то мгновение увидел их лица – открытые рты, выкатившиеся глаза. Где-то внизу. Он взлетел над ними, выбросив вверх и вперед ладонь с жадно раскрытыми пальцами.

Время остановилось. Серебристая сверкающая муха медленно кувыркалась в воздухе, выписывала странные вензеля, словно выбирая, куда ей приземлиться, кого из толпы выбрать… Ближе, ближе, совсем рядом!

Удар. Модус ткнулся в чью-то спину, упал на землю, под топчущие ноги. Его пнули в живот, чья-то жесткая ступня скользнула по лицу, ободрав кожу. Он скрутился калачиком, подтянул колени к подбородку, отвалился в сторону. Кто-то схватил его, рывком приподнял. Он едва устоял, со всех сторон толкали, давили, словно он угодил в мельничные жернова. Кругом творилось что-то невообразимое. Толпа сошла с ума. Истошные вопли, ругань, рев, какое-то жирное размеренное чавканье и… кажется, да, это был хруст костей.

– Живой?! – крикнули в лицо.

Это Квентин. Схватил, потянул куда-то.

– Главное, держись на ногах! Упадешь – ты труп!

Он попер напролом, наклонив голову и выставив вперед локти, Модус – за ним. Первые несколько секунд они будто бодались со стеной. Голова и плечи Квентина вздрагивали – его били, он в ответ пинал коленями, размахивал локтями, бил головой, рычал как медведь. Модус, прикрывая его сзади, тоже лупил по цепляющимся рукам, по оскаленным зубам… А потом толпа вдруг подалась, рассыпалась перед ними. И Модус поскользнулся на чем-то мокром, теплом, живом еще, шевелящемся… Устоял, случайно смахнув рукой какую-то старуху.

* * *

Они оказались на каких-то задворках, рядом с узкой улочкой, по которой молча шли оглушенные люди в разорванной, окровавленной одежде. Площадь ревела где-то там, позади, далеко. Пахло помоями. Рядом протекала сточная канава, собравшаяся в ней жижа имела подозрительный красный оттенок. Квентин стоял, привалившись к стене, опираясь руками о колени, глубоко дышал. Волосы слегка растрепались, под глазом наливался синяк, но рубаха каким-то чудом уцелела, даже не испачкалась, и вообще выглядел он, черт его дери, как наследный принц после небольшой разминки в фехтовальном зале.

– Бежим дальше, не останавливайся! – крикнул Модус.

Он свернул в узкий заулок, перемахнул через глиняный дувал, пробежал чисто выметенный и посыпанный опилками двор, едва не наступив на выскочившую под ноги курицу. Другой заулок, третий, лавка обувщика, торговые ряды… Постепенно шум площади затих, Модус оказался в тенистой финиковой роще на окраине города. Повалился на колени, сердце колотилось под горлом. Следом подбежал Квентин. Он был в ярости.

– Зачем ты повел меня на эту казнь?! – загремел он трубным голосом кельтского воина. – Чтобы нас затоптали? Или чтобы напомнить о злодеяниях римских солдат?! О расправах над нашими близкими? Ты же Модус Брейден Думнонский, сын Виллема Думнонского, преданного вассала и лучшего воина моего отца! А наслаждаешься жестокостью проклятых поработителей, прыгаешь, как обезьяна, чтобы доставить им радость!

– Какая муха тебя укусила, Квентин? Чем я провинился?

– Тем, что тебе, песий ты сын, свобода нужна только для того, чтобы жениться на топтанной-перетоптанной Зие, нарожать с ней детей и осесть на этой проклятой чужбине! А то, что твою родную землю топчут римские солдаты – наплевать! Убивают лучших бриттских мужей, насилуют красивейших бриттских девушек – пусть! Ничего страшного! Пусть топчут, пусть убивают и насилуют! Ведь в Британии холодно, там то туман, то снег, там не растут финики и смоквы, и урожай снимают не трижды в год, как в Иудее, а всего один раз, да и то если повезет!

Модус с удивлением и даже тревогой смотрел на друга.

– Откуда у тебя такие слова, Квентин? Я никогда этого не говорил и не думал, клянусь Таранисом и Беленом![11] Я люблю свою землю! – Он говорил с паузами, отмечая каждое слово взмахом ладони со сложенными большим и указательным пальцами. – Я готов, как и раньше, отдать за нее жизнь, но… Она слишком далеко, Модус! Да, вокруг нас враги, но мы не можем с ними ничего сделать, остается только смириться… И даже если мы станем свободными… Чтобы вернуться домой, нужны многие годы или большие деньги. Таких денег у нас никогда не будет, а брести пешком через всю Римскую империю – кому мы будем нужны под конец этого путешествия, два немощных старца?

Модус оправдывался, но все равно чувствовал себя предателем. Действительно, Готриг Корнуоллский был признанным вождем кельтов, а Виллем Думнонский – обычным пивоваром, которого Готриг приблизил к себе и одарил милостями, даже подарил замок. А раз его отец служил отцу Квентина, то по всем законам друидов и Модус был обязан подчиняться Квентину! Они оба это хорошо знали, но Квентин всегда держался с ним на равных, они даже побратались, смешав кровь и поклявшись друг другу в вечной дружбе… А теперь друг исчез – вместо него стоял командир, недовольный своим солдатом. Но почему?! Из-за того, что они увидели на площади? Но он-то тут при чем?

Неужели дружба раскололась, как глиняный кувшин? Тогда как они будут жить дальше? Работать вместе с утра до ночи, спать в крохотном сарайчике, противостоять окружающему враждебному миру? Без покровительства старшего и более сильного товарища по несчастью его жизнь может превратиться в ад!

– Послушай, Квентин, выбрось из головы черные мысли, – сказал Модус. – Я ни в чем не виноват. Мы же друзья?

Квентин помолчал, потом тряхнул головой.

– Конечно, друзья! Что это на меня нашло? Пожмем друг другу руки и забудем все, о чем говорили! – Он протянул крепкую ладонь, которой, наверное, мог отрубить врагу голову даже без меча. Модус протянул свою навстречу. Но его ладонь была крепко сжата и рукопожатия не получилось.

– Что у тебя с рукой? – озабоченно спросил Квентин. – Сломал, что ли?

– Нет, – сказал Модус. – Не болит…

Он осторожно разжал намертво скрюченные пальцы. Лицо Квентина вытянулось и застыло. На грязной ладони лежал перстень из тускло-серебристого металла. Ободок его, расширяясь, переходил в львиную морду, раскрытая пасть которой сжимала черный камень тонкой огранки. На внешней и внутренней стороне ободка имелись надписи на арамейском, но Модус не смог их прочесть: хотя за эти восемь лет он и научился местному говору, но грамоты не знал.

– Тот самый?! – изумленно спросил Квентин.

– Угу. Другие там не летали вроде…

Модус надел перстень на палец. На миг ему показалось, будто он облачился в роскошную тогу, мягкую, приятную телу, и в то же время прочную, как стальные доспехи. Отвел руку в сторону, полюбовался игрой камня. Обновка выглядела очень солидно.

– Вот тебе и ловец мух! – тихо присвистнул Квентин. – Сегодня ты поймал жирную муху! Свобода и сто динариев в придачу!

По его тону нельзя было понять, радуется он за товарища или завидует. Но Модус почувствовал, что их положение изменилось: теперь не Квентин властвует над ним, а он – свободный человек – властвует над рабом! Хотя Квентин этого, похоже, еще не понял. Стоит и тупо смотрит на перстень. Наверное, все-таки завидует. Ведь он стоял рядом, и с его ростом вполне мог поймать пропуск в свободную жизнь.

Они выбрались из рощи на окраинную улицу. Мимо, гремя железом и поднимая пыль, промаршировала римская декурия[12]. Друзья сразу примолкли.

– Что будешь делать теперь? – хмуро спросил Квентин.

– Даже не знаю. – Модус почесал в голове. – Надо идти получать вольную. К префекту, что ли. Может, к самому прокуратору. У кого бы спросить? – Он задумался, грызя ноготь на пальце. – Наверное, надо вначале рассказать все хозяевам. – Модус нервно хохотнул. – То-то Ассма обрадуется…

Квентин осмотрелся по сторонам. Место было пустынным, вокруг не было ни души.

– Пока что сними и спрячь. За этот перстень могут убить.

Модус так не думал. Ему не хотелось снимать перстень. И он был уверен, что никто его не тронет.

– Если я стану его прятать, то так и останусь рабом. И завтра мне опять ни свет ни заря топить печь и таскать кули с мукой.

Он замолчал. Вдруг до него дошло: их пути с названным братом расходятся!

Модус озадаченно смотрел на друга.

– Слушай, а что же будет с тобой?

Квентин тяжело вздохнул и печально пожал плечами.

– А что со мной? Захария – старик не вредный, надеюсь, когда-нибудь даст мне вольную. Если Ассма, конечно, к этому времени не заест его до смерти.

Модус запустил пятерню в волосы, ожесточенно почесал. Прошелся взад-вперед.

– Нет! Так не годится. Один я не хочу! – Он взялся за осколок кремня, висящий на шее, потер пальцами шершавый камень. – Вот! Нас двое, Квентин, помнишь? Еще с той треклятой бойни под Эксетером. Или вместе – или никто!

– Думаешь, прокуратор Иудеи поведется на нашу байку, как когда-то повелся Захария, и отпустит нас двоих?

– Во-первых, это не совсем байка. Во-вторых… – Модус упрямо насупил брови. – Один я все равно не хочу!

Они возвращались к центру города. Шум на площади поутих, лишь иногда раздавались отдельные крики о помощи. Поток людей на улице иссяк, зато проехало несколько прикрытых ветошью и соломой повозок. Модус посмотрел на солнце, подошел к канаве, тронул ногой облепленную зелеными мухами жижу. Мухи поднялись с громким рассерженным гулом. Он машинально махнул рукой, поймав сразу несколько жужжащих насекомых, хлопнул ладонью по ноге и проводил взглядом упавшие в пыль разможженные тельца. Они еще шевелились.

– Ну и мясорубка там была, а? – сказал он, задумчиво кусая губы. – Как мы спаслись, вообще непонятно…

Глава 2

Освобождение раба

Снова по улицам Ершалаима пошли глашатаи. Теперь они восклицали радостно и торжественно:

– Слава прокуратору Крадоку! Брошенный им перстень даровал свободу и сто динариев тому, кто его поймал! Слава справедливому Публию Крадоку!

Глашатаи прошли и мимо усадьбы пекаря Захарии. Здесь было тихо. Солнце поднялось в зенит. На заднем дворе стояли, отмахиваясь от мух, запряженные в повозку волы. Нужно было привезти хворост и сухой навоз для печей, а также забрать на мельнице десять мер муки. Путь неблизкий, а вечернюю выпечку следует начинать загодя, когда солнце только-только начнет клониться в сторону башни Псафина и Хевронских ворот. Квентин и Модус, которых Захария рассчитывал отправить в эту поездку, где-то задерживались, и Ассма уже дважды успела заметить, пряча раздражение и злорадство за маской покорности:

– Что-то долго они сегодня, мой повелитель. Наверное, твоя доброта ослепила их глаза и разум, и теперь они не могут найти дорогу в твой дом…

Наконец появились рабы. Первым, пошатываясь, шел Модус – в рваной, грязной одежде, на лице блуждала радостная улыбка, словно он был пьян. Следом двигался такой же грязный и оборванный Квентин, только лицо его было угрюмым. Захария, у которого голова разболелась от жары и едких замечаний жены, вышел навстречу, гневно хмуря брови.

– Вы что, дрались?! Я жду, работа стоит! Как вы смеете?! Или забыли, кто здесь раб, а кто господин?

– Я больше не раб твой! – гордо ответил Модус, выставив вперед руку. На среднем пальце блестел перстень с черным камнем. – Это дар самого прокуратора Публия Крадока! Перстень казненного лекаря Кфира! Прокуратор сказал, что тот, кому он достанется, получит свободу и сто динариев! Ты видишь его на моей руке – значит, я свободен!

Захария недоверчиво покосился на перстень.

– Неужели это тот самый?

Хлопнула дверь. Из дома вышла Ассма, засеменила к ним через двор, подбирая полы накидки.

– Какой еще подарок? О чем ты говоришь? Это ложь! – выкрикивала она, буравя Модуса острыми маленькими глазками-пиявками. – Ты украл этот перстень, подлый и хитрый раб! И сейчас собираешься обокрасть своего хозяина, сбежав от него!

– Если бы я хотел сбежать, то не пришел бы сюда, – ответил Модус.

– Помолчи, Ассма, не лезь, – сказал Захария. – Он прав, беглые рабы не тратят время, чтобы проститься со своими хозяевами…

– Он не просто раб, он дерзкий раб! – взвизгнула вне себя Ассма. – Развращенный раб! Я думаю… Я уверена! Он вернулся затем, чтобы убить тебя и завладеть твоими деньгами! А также надругаться над твоими дочерьми! – Она вдруг ахнула, прикрыв ладонью рот, словно ее озарила страшная догадка. – И надо мной тоже! Над твоей женой! О-о! Закуй его в кандалы, Захария! И сегодня же продадим его в каменоломни! А этот перстень надо сжечь в хлебной печи!

Собравшиеся во дворе рабы и челядь испуганно расступились в стороны. Захария стоял растерянный, потемневший.

И тут в ворота громко и требовательно постучали.

– Именем римского императора! Бывшего раба хлебопека Захарии требует к себе префект города Ершалаима!

Во двор вошли двое солдат с копьями.

– На площади говорят, что одному из твоих людей, Захария, достался перстень от прокуратора и дар свободы. Префект желает удостовериться в том, что это именно тот перстень и что он достался ему честным путем, а не через убийство или обман. Где твой раб? Пусть он покажет перстень!

Модус вышел вперед. Один из солдат тупым концом копья приподнял его голову, вгляделся в лицо. Потом стукнул по руке – подними! Модус вытянул руку с перстнем.

– Я сомневаюсь, чтобы этот раб добыл его честным путем! – выкрикнула Ассма.

– Римская власть разберется! – сказал солдат. – Пусть следует за нами!

* * *

Римский суд находился в невысоком приземистом здании из желтого известняка недалеко от Соломоновых прудов. Место было выбрано не случайно – отсюда хорошо видна оскверненная и распаханная легионерами Храмовая гора.

Это истинно римская постройка – квадратная в сечении, плоская и скучная, как военный штаб. Во время Первой иудейской войны солдаты Тита Веспасиана согнали в тенистый двор перед судом несколько сотен плененных сикариев[13] и устроили кровавую резню. Сикариев рубили мечами, травили специально обученными львами и леопардами. С тех пор каменные плиты двора покрыты скользким, похожим на водоросли, лишайником, который соскребают каждую весну и осень, и даже ходят слухи, будто из рододендроновых зарослей, окружающих здание суда, иногда доносится голодное рычание и мелькают призрачные тени хищников… Что касается первого, то этот факт сомнению не подлежал: городской префект Марций Прол однажды сам едва не упал, поскользнувшись на скользких плитках. Всякие же тени и прочая ерунда его ничуть не пугали, он только смеялся, справедливо полагая, что это выдумки, а точнее – воплощение страхов и угрызений совести нечистых на руку горожан.

Сегодня в уютной, оплетенной виноградом беседке на заднем дворе суда Марций Прол потягивал ледяной напиток из виноградного сока и меда в компании начальника тайной стражи Клодия, руководившего утренней казнью. Они обсуждали последние трагические события на дворцовой площади.

– Так сколько, говоришь? – переспросил Марций.

– Человек сорок. Но будет больше. Многие из раненых не доживут до следующего утра.

Клодий приложил холодный кубок к пылающему виску. В сильную жару его мучили мигрени. Избавиться он них помогал лекарь Кфир. Он же пришил Клодию руку разбойника, когда он потерял свою в схватке с вырвавшимся из клетки огромным нильским крокодилом. Тот самый Кфир, которого сегодня он разорвал конями. Но угрызений совести Клодий не испытывал: когда лекарь помогал ему, он был признателен и выказывал спасителю свою благосклонность. А когда получил приказ казнить преступника, то выполнил его, не задумываясь и не вникая в тонкости относительно того, кого лишает жизни…

– Озверевшая толпа диких иудеев, ничего нет хуже, – посетовал префект.

– Я считаю, оцепление напортачило. Когда прокуратор швырнул в толпу перстень, понятное дело, все рванули вперед. Там в один миг с десяток человек припечатало, как тараканов. И тут, как мне кажется, у кого-то из солдат нервы не выдержали, кто-то выставил копье. А за ним второй, третий и так далее. Паника. Хаос. Задние ряды рвутся к перстню, первые ряды спасаются от копий, результат – полсотни трупов…

– Ничего. Главное, что это не твоя вина и не моя, дорогой Клодий.

– Если бы не этот проклятый перстень, все было бы в порядке. Может, он и в самом деле обладает какой-то дьявольской силой, как о нем говорят. А может, просто глупая была затея. Нетрудно ведь было догадаться, какое побоище эти дикари устроят за сто динариев…

Начальник стражи осекся, поймав взгляд префекта.

– Считаешь, что наш прокуратор не проявил достаточной прозорливости? – невинно поинтересовался Марций. – И что его идея бросить перстень в толпу была глупой?

Клодий, расплескав напиток, поспешно поставил кубок на стол.

– Такая мысль не могла даже заглянуть в мою не очень умную солдатскую голову, благородный Марций! Наместник императора Траяна, да царствует он вечно, высокородный прокуратор Публий Крадок успевает предвидеть последствия того, о чем его солдаты только начинают думать! Не проявил прозорливости центурион, командовавший оцеплением! Именно он должен был предусмотреть всплеск активности толпы!

– Что ж, я сожалею, что не так тебя понял.

Префект кивнул, внимательно рассматривая лежащие на столе руки начальника тайной стражи. Кисти были совершенно разные, и это сразу бросалось в глаза. Левая узкая, с длинными пальцами и овальными ногтями, а правая – широкая короткопалая, и ногти на ней вытянуты не вдоль, а поперек – это рука плебея из самого низшего сословия… Неужели правда болтают, что казненный чернокнижник пересадил ему правую кисть от убитого разбойника?! И что иногда именно рука разбойника определяет дикие выходки Клодия, жертвами которых стали уже несколько человек… В любом случае, находясь один на один, лучше с ним не ссориться.

– Мне очень важно твое мнение, Клодий, – как можно мягче произнес префект. – Я его учту, если будет назначено разбирательство. – Он с шумом выдохнул, надув мясистые губы, рассеянно уставился на Храмовую гору. – Интересно, а кто поймал перстень? – спросил он. – Ты ничего не слышал? Или он так и валяется где-нибудь в пыли, затоптанный тысячами ног?

– Это было бы забавно, – задумчиво сказал Клодий. – Особенно учитывая полсотни трупов. Но нет, он нашел себе нового хозяина.

– Вот как? И кто же этот счастливец?

– Раб хозяина пекарни Захария. Его зовут Модус. Я послал солдат, сейчас его приведут: надо оформить документами волю нашего прокуратора. А насчет счастливца… Не знаю – может ли этот перстень принести кому-то счастье…

Клодий осекся. Выражать такое сомнение относительно перстня, подаренного прокуратором, – значит сделать шаг к плахе.

– Впрочем, это не моего ума дело, – вовремя сориентировался он, показывая, что у него вовсе не такая глупая голова, как он только что утверждал.

Бронзовый колокольчик у входа в беседку деликатно звякнул. На пороге со вскинутой в римском приветствии рукой появился легионер охраны. Он был в полном боевом облачении: кожаный нагрудник в железных бляшках, наручи и поножи, шлем с гребнем и крыльями, закрывающими щеки, меч на перевязи.

– Только что привели раба, поймавшего перстень, – доложил солдат. – Правда, хозяева ему не верят и просят подтверждения воли прокуратора.

– Ох уж мне эти недоверчивые иудеи! – проворчал Марций. Он поправил тогу и пересел в высокое кресло, имеющее официальный вид и предназначенное для общения с посетителями. – Кто хозяева?

– Хлебопек Захария Бен-Ахим и его жена Ассма.

– Жена? А при чем тут жена? Она что, его главный визирь?

Легионер позволил себе слегка улыбнуться.

– Женщина весьма решительная, префект! У нее напор, как у сирийской конницы.

– Ладно, веди их сюда! – Марций повернулся к начальнику тайной стражи. – Просить они могут о чем угодно, а получат лишь то, чего заслуживают.

В беседку вошли три человека и, повинуясь короткому жесту префекта, остались стоять у порога.

Захария был растерян и постоянно прикладывал руку к щеке, словно ему недавно влепили пощечину. Лицо Ассмы представляло собой смесь крайней степени обиды, разочарования и праведного гнева – губы в нитку, бледные щеки трясутся, глаза мечут черные молнии. Последним, загребая босыми грязными ногами, вошел Модус в изорванной одежде, встал в сторонке.

– О посланник великого Рима, арестуй этого дерзкого раба! – с порога завелась Ассма. – Он каким-то образом прознал, что я собираюсь отправить его в Гионские каменоломни, и вздумал удрать! А еще он врет и дерзит на каждом…

– Остановись, женщина! – грубо прервал ее префект. – В чем дело? Это твой раб, и если он что-то делает не так, в твоей власти наказать его как тебе угодно. Почему римская власть должна заниматься твоими домашними проблемами? И почему ты распускаешь язык, в то время как твой муж молчит? Или он не старший в доме?

Лицо Ассмы пошло пятнами. Прикусив губу, она свирепо посмотрела на Захарию. Тот, уткнувшись взглядом в пол, вышел вперед.

– Сегодня я, ваша честь, отпустил наших рабов на площадь, где проходила казнь. – Он неуверенно улыбнулся. – Не знаю, может, я поступаю глупо, но я разрешаю им иногда прогуляться по городу. Народ Израиля томился в вавилонском, а затем египетском плену, нам ли не знать тяжесть рабства?

Префект нетерпеливо пошевелился в своем кресле, и Захария стал говорить быстрее:

– Я отпустил их утром, а в полдень Модус вернулся. – Хлебопек показал на напряженно застывшего в неловкой позе раба. – Он сказал, что ему достался некий перстень, дар прокуратора, и что он отныне свободен…

– И римские власти ему еще должны сто динариев! – с возмущением выкрикнула Ассма.

– Да, верно, – подтвердил Захария. – Мы слышали крики глашатаев, но ничего не поняли и хотели спросить у вас – правда ли это?

– Хотя это заведомо не может быть правдой! – выкрикнула Ассма.

Префект наконец удостоил взглядом Модуса. Тот стоял, почесываясь, на пальце у него тускло блестел перстень.

– Кто ты, раб? Откуда ты? Назови свое имя?

Модус тронул большим пальцем перстень, поднял голову и громко ответил:

– Я Модус Брейден, из Британии, ваша честь! Мой отец Виллем Думнонский был правой рукой самого Готрига Корнуоллского!

– Кого-кого?! – изумился Марций и презрительно усмехнулся. – Очередной деревенский король в сандалиях из лыка. Повелитель коз и овец, пожиратель репы, пьяница, гроза окрестных девственниц и разносчик дурных болезней… А ты, выходит, его несостоявшийся наследник?

Гости префекта рассмеялись.

– Вся ваша Британия со всеми землями и лесами, а также с вашими гниющими комариными болотами, пустошами и всеми ее овшивевшими обитателями – собственность Рима и великого императора Марка Ульпия Траяна! – выкрикнул Марций. Модус промолчал, опустив голову. – Я знаю, что в Британии есть дикие племена, которые чинят препятствия римской администрации, – продолжал префект. – Наместник Луций Мартелл немало перевешал их царьков и прихлебателей. Но… как ты говоришь? Готриг Корнуоллский? Ба! Про такого я даже не слыхал. Наверное, это был, мягко говоря, не очень значительный вождь. Он продал тебя в рабство за бурдюк сицилийского вина и умер как разбойник, верно?

К слову сказать, и сам Марций был похож на огромный волосатый бурдюк, увенчанный непропорционально маленькой головой, и одетый в тогу.

– И славный Готриг, и мой отец погибли как воины, – угрюмо произнес Модус.

Марций скривился:

– Покажи свое кольцо!

Модус неохотно снял перстень с пальца и положил на низкий столик. Марций взял безделушку, повертел в руках, передал Клодию.

– По-моему, тот самый, – сказал он. – Что скажешь, Клодий?

– Да, это перстень слуги дьявола Кфира, – подтвердил начальник тайной стражи. – Я видел его раньше, и не один раз. Черный камень, серебристая львиная пасть, все как было.

– Значит, он ограбил его хозяина, – не сдержавшись, зашипела Ассма. – Они с дружком пришли избитые, в оборванной одежде. Наверное, тому бедняге досталось еще больше.

– Прикуси язык, женщина! – приказал префект. И снова обратился к Модусу: – Ты подтверждаешь, что был сегодня на площади и слышал слова прокуратора?

– Да, ваша честь.

– Ты не снимал перстень с убитого? Не убил ли сам кого-нибудь, чтобы завладеть им? Не ограбил ли более удачливого?

– Нет. Я поймал его сразу, он еще не успел коснуться земли. У меня пытались его отобрать, но я сразу убежал.

– У тебя есть свидетели?

– Со мной был мой друг, раб Квентин.

– Другие свидетели?

– Других нет.

Молчание.

– И ты полагаешь, раб, тебе кто-нибудь поверит?

Модус посмотрел в глаза Марцию и понял, что не только его свобода, но и сама жизнь висят сейчас на волоске.

– Дьявол, моя рука…

Клодий пошевелился в своем кресле. Скривившись, он сжал левой ладонью свою уродливую правую кисть. Сжал так, словно она была отдельным от него живым существом, вроде хищной ласки или змеи, которая собирается укусить его.

– О, боги! Видно, даже эта безделица, принадлежавшая проклятому колдуну, бередит мои старые раны и заставляет страдать! – сквозь зубы проговорил Клодий. – Чтоб ему пусто было на том свете! Давай заканчивать, Марций, тут все ясно!

– Ясно только, что перед нами перстень, брошенный прокуратором, – возразил префект. – Но законно ли он принадлежит рабу?

– Да я помню этого раба! – гаркнул Клодий своим сиплым командирским голосом. – Он стоял в первых рядах, когда совершалась казнь! Он и еще один такой же высокий и светлобородый! Они были выше всех в толпе, эти двое варваров, их трудно было не заметить!

– Ты видел, как он поймал перстень? – поинтересовался Марций.

– Да, видел! Раб не солгал нам, и это был великолепный прыжок, клянусь Марсом и Беллоной!

– Что ж, этого вполне достаточно, – сказал Марций Прол. И торжественно объявил: – Данной мне властью подтверждаю, что этот перстень – дар прокуратора, и раб, которому он достался, получит свободу и сто динариев!

– Что-о?! – громко прошипела Ассма, покачнувшись от возмущения. – Какая свобода? По какому праву?! Это мой раб! Я собиралась его с выгодой продать! Кто вернет мне мои деньги?

– Дорогая, успокойся, – пробормотал рядом Захария.

– Замолчи, несчастный! Когда-то я думала, что выхожу замуж за мужчину, а сейчас оказалось, что я замужем за тюфяком! Сегодня утром у меня было два раба, а сейчас – ни одного! Интересно получается: кто-то дарит свободу, а кто-то за нее расплачивается!

Префект внимательно посмотрел на нее.

– Вам не нравится решение прокуратора Иудеи?!

Ассма застыла с открытым ртом.

Марций громко хлопнул в ладоши, и на пороге тут же появился закованный в железо стражник.

– Писаря сюда, казначея и охрану!

Пришел писарь, уселся в ногах префекта, положив на колени доску с письменными принадлежностями. Рядом встал казначей, с обитой железом, даже на вид тяжелой, шкатулкой. Двое солдат скрестили копья у входа в беседку.

– За попытку ввести в заблуждение римскую власть, хулу в адрес прокуратора и клевету на свободного человека приговариваю Ассму, жену пекаря Захарии Бен-Ахима, к наказанию, – торжественно объявил Марций. Он надул губы, будто что-то высчитывая. – Ладно, так и быть. Тридцать плетей. Уведите ее.

Легионеры взяли упирающуюся Ассму под руки и выволокли из беседки. Она вырывалась, вопила и проклинала солдат, Модуса и почему-то Захарию.

– А ты скажи спасибо, пекарь, что римская власть выполняет твою работу – воспитывает твою жену, – усмехнувшись, обратился префект к Захарии. – Иди, можешь продолжать печь свой хлеб. Только раба Модуса у тебя уже не будет! – Марций с облегчением вздохнул и возвысил голос: – Итак, властью, данной мне императором Рима, повелеваю: раб Модус, сын Виллема из Римской Британии, получает свободу и сто динариев! Да будет известна всем сила и милость Рима! Аве императору! Аве Риму!

И сам префект, и Клодий, и писарь, и казначей встали, повернулись лицом к западу и вскинули руки в приветствии. Стоящий у выхода стражник, звякнув железом, тоже вскинул руку. Модкс последовал их примеру.

Префект выдохнул, подобрал тогу и уселся в кресло.

– Сейчас писарь выпишет тебе вольную, а казначей выдаст деньги, и убирайся вон из города… бывший раб Модус, – добавил он уставшим, охрипшим голосом, который и сам едва узнал. – И помни, ты за одну минуту заработал двухгодичное жалованье римского воина!

* * *

Солнце клонилось к закату. Со стороны Фасаиловой башни донесся низкий гул медного гонга, гортанно взревели и умолкли трубы – пробила первая стража.

Квентин миновал Стену Давида и шел по направлению к Золотым воротам, петляя по узким запутанным улочкам Верхнего города. Удлинившиеся тени, глухие дувалы, темные закоулки. Порой казалось, что чей-то силуэт неотступно следует за ним, прижимаясь к стенам домов, но всякий раз оказывалось, что это или бродячий пес в поисках поживы, или случайный прохожий, торопящийся по своим делам. Наконец он вышел к Дамасским воротам, откуда начиналась дорога на Яффу. Бродя по рынку, раскинувшемуся неподалеку, он успел присмотреться к работе стражников и изучить порядок работы мытного патруля, которые останавливали в основном только груженые повозки и явно подозрительных типов, похожих на разбойников, их обыскивали в поисках оружия. В Иудее оружие могли носить только римляне. Даже стражники синедриона пользовались обычными палками или дубинками. Ни одного конфликта за время наблюдения Квентин не увидел, ни одного меча или кинжала на его глазах не нашли: люди приходили в Ершалаим и покидали город без особых препятствий.

А Модус задерживался. Вдоль стены Ирода, сверкая шлемами, прошел уже пятый по счету патруль. Пока что на Квентина никто не обращал внимания, но так не будет длиться бесконечно. Модуса могли убить из-за перстня в какой-нибудь подворотне, его могла посадить под замок Ассма, его мог арестовать префект, в конце концов, сам прокуратор мог передумать. Да могло произойти все что угодно. Поддерживало оптимизм разве что не остывшее еще чувство чуда, ощущение невероятной удачи: ведь именно Модус, один из тысячной толпы, поймал желанный перстень, потом они невредимыми выбрались из чудовищной давильни, в которой оставили свои жизни десятки человек… Значит, судьба на их стороне, и надо надеяться на лучшее!

Рынок у Дамасских ворот был беден и мал. Товары лежали на холстинах, расстеленных прямо на земле: фрукты, хлеб, россыпи скобяных товаров, уснувшая, побелевшая рыба в кадках с водой. Здесь же стояли, обмахиваясь яркими веерами из петушиных перьев, лупы[14] с подведенными сурьмой глазами.

– Ну что, никак не определишься, красавчик? – окликнула его полная женщина с браслетами на щиколотках. – А я недорого возьму и дело знаю! Даже тебя, такого здоровяка, высушу до дна!

Он развернулся и, сопровождаемый смехом, пошел в обратную сторону. Скоро и другие начнут интересоваться, что он здесь потерял, что он ищет целый день. А потом наступит вечер, улицы начнут пустеть – и?.. Квентин уже решил, что если Модус не придет, он все равно не вернется в дом Захарии, подастся в бега. Денег у него нет, жить на милостыню не получится – да и кто ему подаст, здоровенному такому парню, только внимание солдат привлечет.

Остановился у прилавка кузнеца. Среди груды гвоздей, дверных петель, замков и прочей скобянки заметил топор и ножи для разделки мяса.

– Можно? – Он протянул руку к топору.

– Если не убежишь. А убежать далеко не получится, – кузнец кивнул в сторону стражи.

– Не убегу.

Лезвие топора правильное – узкое и тонкое, а вот сталь дрянная, перекаленная, такую в войске Карадога Косматого называли «болотной» и дела с ней старались не иметь. Сучья для очага рубить, конечно, можно. Даже бревно обтесать, если это не дуб и не лиственница. А вот если угодить в человеческую кость – лезвие застрянет и сломается. Даже хороший удар в лоб такому топору, возможно, не пережить. Хотя обладателю того лба тоже, конечно, не поздоровится. Но против настоящего боевого топора или меча этот кусок железа точно не выстоит, рассыплется в крошки.

Квентин вздохнул, положил инструмент на место. Он даже представить не мог, насколько соскучился по чувству увесистой доброй стали в тренированной руке.

– Сколько просишь?

– За десять ассов, да в хорошие руки, так и быть. – Хитро прищурившись, кузнец в упор рассматривал Квентина. – А руки-то хорошие, это вижу. Только хват военный, не крестьянский. Из солдат, бывший, что ли? – Он неожиданно подмигнул, словно прочел его мысли. – Только у нас в Иудее с оружием строго, сам понимаешь. Мигом окажешься в колодках, а потом на виселице.

Кто-то грубо толкнул Квентина в плечо. Он отшатнулся в сторону, развернулся, готовый бежать или драться – по обстоятельствам. Перед ним, подбоченясь, стоял гладко выбритый молодой патриций – в новенькой белой тоге из тончайшего полотна, красной тунике из вытканной вручную тонкой шерсти и новеньких римских сандалиях на толстой подошве. Он держал под уздцы коня и навьюченного каким-то барахлом ослика. Если бы рядом в этот момент не пролетал жирный овод и «патриций» вдруг не поймал бы его быстрым, знакомым взмахом, а затем не вытер руку о свою шикарную тогу, Квентин его и не узнал бы, наверное.

– Модус?!

– Не узнал названного брата?

Довольный произведенным эффектом, тот расхохотался.

– Но как ты…

– А вот так! Пошли отсюда скорее! – Он заторопился, сунул Квентину повод осла. – Держи, это тебе! – И уверенной походкой направился в сторону городских ворот.

Модуса было действительно не узнать. Исчезла даже его вечно лохматая шевелюра – он подстригся и спрятал остатки волос под расшитую бисером шапочку, какие носят купцы из Армении.

– Подожди! Куда ты? – Квентин попытался сдвинуть с места вдруг заупрямившегося осла. – Надо же хотя бы обговорить всё!

Он намотал повод на кулак, поднатужился – осел протащился несколько шагов, упираясь копытами и оставляя колеи в рыхлой земле, но почувствовав силу, все же пошел. Даже побежал.

– Чем скорее покинем город, тем лучше, – сказал Модус. – У меня все отлично, все рассказы потом. Если что, со стражниками буду говорить я сам, ты, главное, молчи. – Он посмотрел на друга. – И убери эту наглую улыбочку, а то нас точно остановят.

Не остановили. Мытник скользнул равнодушным взглядом по вьюку на спине осла, стража даже не посмотрела в их сторону. Друзей накрыла прохладная тень Дамасских ворот, короткий миг – и вот они уже ступают по твердой как камень дороге, ведущей на северо-запад, в Яффо.

Виноградники, огороды. Обочина была уставлена подводами и башнями из пустых корзин, взад и вперед сновали водоносы с раздутыми мокрыми мехами, на уставленных снедью циновках отдыхали целые семейства.

Они шли молча, пока не миновали пригородные сады и не поднялись на пологий холм, уже одни на дороге. Оглянулись – то ли на свои длинные тени, то ли на свое прошлое. Свет заходящего солнца падал на стену Ирода, подсвечивая многочисленные выбоины и трещины, делая ее похожей на шкуру мертвого дракона, открытая пасть которого – проем Дамасских ворот – была черна и не смогла их удержать острыми зубьями, торчащими под полукруглым сводом. Чуть позже, на закате, массивные деревянные ворота упадут, их острия накрепко вцепятся в землю, прекращая на ночь вход в Ершалаим и выход из него. Но молодых людей это уже не интересовало – они не собирались туда возвращаться.

– Так, теперь рассказывай! – нарушил молчание Квентин. – Ты получил вольную? Зачем так разнарядился? Какие у нас планы? Еще остались деньги?

Модус с удовольствием осмотрел свою одежду.

– Я теперь странствующий лекарь, а если лекарь хорошо одет, значит, и дела у него идут как надо, понял? Денег у нас достаточно – я истратил меньше половины! – Он погладил коня по морде, вставил ногу в стремя и ловко вскочил в седло. – А ближайший план – добраться до Яффы и сесть на корабль! Нам сейчас главное – скорее смыться из Иудеи. Потому что с этой минуты ты – беглый раб. А я – вор, который этого раба присвоил. Если нас схватят – обоих отправят на соляные рудники с вырванными ноздрями.

– Погоди, как это – присвоил? – переспросил Квентин. – Выходит, теперь я твой раб?

– Смотри! – Модус достал из-за пазухи небольшой свиток папируса, развернул его. – Видишь? Это вольная на мое имя, подписанная городским префектом Марцием Пролом и заверенная его печатью. В случае чего я ткну ее под нос любому римскому легионеру, и он отстанет. У тебя такой бумаги нет. Так что пока мы в Иудее – да, ты – мой раб, это единственное, что можно придумать.

– Пожалуй, – без особого энтузиазма сказал Квентин, и хмыкнул. – Надеюсь, не будешь допекать меня, как Ассма?

Модус вдруг расхохотался.

– Ты не поверишь, Ассму саму допекли! Да так, что она еще неделю будет валяться на кровати задницей кверху! Префект прописал ей тридцать плетей! Кстати, все это время она не сможет заявить о твоем побеге.

– А Захария?

– Он не станет этого делать. Префект и так пожурил его за жену. Думаю, это отбило у него желание обращаться к римским властям.

– Здорово! А за что высекли Ассму?

– Садись на своего осла, дружище, поехали. По дороге все расскажу.

Квентин оседлал ослика, для этого ему пришлось просто повыше поднять и перекинуть ногу.

– Как детская деревянная лошадка, честное слово, – проворчал он. – Мне проще, наверное, под собой его носить, чем ездить на нем. Зачем ты купил его?

– Просто эти животные не рассчитаны на таких могучих воинов, как ты, дружище! – Модус расхохотался. – Но ничего, терпи, привыкай! Я бы купил тебе коня, но рабы не ездят верхом на арабских скакунах, тут уж ничего не поделаешь! Зато вот вернемся домой, в Британию…

Он пришпорил коня, тот припал на задние ноги и встал на дыбы.

– Я там всем расскажу, как Квентин Арбог Корнуоллский, сын Готрига Корнуоллского, верхом на осле бежал из Иудеи!

Квентин мрачно покрутил головой.

– Я думаю, нам не стоит рассказывать дома о том, что пришлось пережить здесь!

Модус снова вспомнил кривоногого Кастула.

– Да, пожалуй, ты прав!

Он снова воткнул пятки в бока коня, и тот пустился вперед быстрой упругой рысью, направляясь в Яффу, откуда купеческие корабли с вином, специями и стеклянной утварью следуют в северные моря. Именно через этот порт восемь лет назад Модус и Квентин попали в Иудею.

Глава 3

Поединок с легионером

От Ершалаима до Яффы – одного из крупнейших портов Иудеи – тридцать семь римских миль[15]. На коне (или на осле) полтора дня пути. Или немного больше, если избегать больших дорог и объезжать стороной крупные селения, где есть опасность наткнуться на римский патруль. Или полторы ночи.

Полтора дня – беспощадное солнце, раскаленные камни и песок, редкие заросли тамариска, дорога, петляющая меж плоских холмов, и риск нарваться на конных легионеров. Полторы ночи – бездонное звездное небо над остывающей землей, разговоры обо всем на свете, пьянящее ощущение свободы и двойной риск: повстречать разбойников, либо охотящихся на них легионеров. Кругом расстилалась бескрайняя пустыня, крупные звезды светили с темного небосвода, как золотые головки гвоздей, прибившие непроницаемо-черный бархат к хрустальному куполу небес. Заметно похолодало, ветерок шуршал песком, а может, это ползали вылезшие на ночную прохладу змеи.

Но молодые люди, почуявшие запах свободы, не думают о плохом. Они настроены на будущее и утопают в мечтах. Мечты, мечты, мечты…

– Кусок свиного сала! – рычит и стонет Модус. – Вернусь домой, первым делом велю, чтоб сало подали! И такого поджаренного, хрустящего, чтобы само ломалось. И обычного, копченого… И хлеба нашего, темного, ячменного! Скажу: я приехал из чертовой страны, где никто не ест сало и ячменный хлеб!

– А я сразу наведаюсь в оружейную, проверю, на месте ли старый отцовский меч, – говорит Квентин. – Он этот клинок у офицера иберийской центурии добыл, может, даже у самого центуриона, кто знает. Волос на лезвие упадет – надвое разлетается. Берешь в руки, и будто, не знаю… звенит все в тебе, будто сам из стали выкован.

– А больше у тебя ни от чего не звенит? – ехидничает Модус. – Жратва, вина доброго кувшинчик? Бабы, например? А, никак?

– Звенит, ты знаешь. Точно. В ухе звенит, когда ты языком мелешь.

Квентин прислушался. Потом принюхался. Потом приложил руку козырьком к глазам, вглядываясь во тьму. И тут же, уже серьезным тоном добавил:

– Похоже, впереди деревня. Или постоялый двор. Во всяком случае, я чувствую запах еды и вижу огонек…

Он не ошибся. Через полчаса они подъехали к сложенной из известняка каупоне[16], у входа в которую горели масляные лампы, вокруг разносился аромат тушеных бобов и жареного мяса, а на улицу выходил лоснящийся от жира широкий каменный прилавок с жаровней и котлами, в которых булькала и шипела готовящаяся снедь. Во дворе стояли несколько осликов и две выпряженные из телег неказистые лошадки. А над всем этим нависала, подобно туче над Галилейскими горами, необъятных размеров женщина с пунцовым от жара лицом и маленькими внимательными глазками.

– Ну что, молодые люди, хотите поесть или развлечься?

Модус и Квентин переглянулись. Из ярко освещенного зала за спиной женщины доносились громкие разговоры и смех, нестройно сипела пьяная флейта, плакала цитра, вызывающе стучали кастаньеты. Вряд ли собравшаяся здесь публика отличалась особым благочинием и склонностью к правопорядку. Но это их вполне устраивало.

– Поесть для начала. А там посмотрим, – сказал Модус. – И покормите наших коней!

– Осел твоего раба так же напоминает коня, как я нецелованную девушку! – захохотала хозяйка. – Кстати, меня зовут Агунда!

– Мы хотим поесть, Агунда! – повторил Модус. – Подавай всё, чем богата!

Шустрый паренек завел друзей в большую комнату, освещенную висящими вдоль стен шипящими факелами. Здесь было душно, пахло едой, вином, человеческим потом и дымом сгорающих фитилей. За столом, в углу, несколько иудеев увлеченно играли в кости и пили вино, за другим огромный лысый мужчина в кипе ел похлебку, при этом нижняя челюсть у него отпадала, как у персонажа кукольного театра, и так же захлопывалась, как будто она была на шарнире. Сидящий рядом молодой человек жадно уплетал жареную ягнятину. В противоположном углу играли на цитре и флейте одетые в лохмотья странствующие музыканты. Перед ними извивалась в страстном танце жгучая брюнетка с распущенными по спине волосами цвета воронова крыла. В отличие от бедно одетых музыкантов, она была в длинном, облегающем фигуру красном платье и разогревала себя возбуждающим стуком кастаньет. Посередине зала то ли танцевали, то ли кривлялись три размалеванные девицы, которые сразу же предложили свою компанию вновь вошедшим, но Квентин грубо оттолкнул одну, и они отошли, восприняв это как должное.

Молодой слуга быстро принес похлебку, потом мясо, и недавние рабы впервые за восемь лет наелись досыта, до отвала. После этого они начали зевать, и стало ясно, что продолжить путь они не смогут: слишком длинным и насыщенным оказался сегодняшний день. Один из метателей костей, худощавый, востролицый, с быстрыми бегающими глазами и прилично одетый, подошел к Модусу и учтиво предложил принять участие в игре. Но тот только покачал головой и сделал знак слуге, а когда он подошел, произнес лишь одно слово:

– Комнату!

Но в это время со двора послышалось ржание лошадей, и через минуту в зал уверенно вошли два римских воина. Один повыше ростом, второй пониже, но зато более широкий в плечах. Они были в кожаных нагрудниках, шлемах, а руки держали на рукоятках мечей.

«Ночной патруль! – понял Модус. – Охотники на разбойников с большой дороги!»

Музыка оборвалась, танцовщица замерла, лупы приняли скромный вид и сели за свободный столик, игроки перестали бросать кости, а огромная кукла с шарнирной челюстью захлопнула свой бездонный рот и отодвинула очередную тарелку. Солдаты профессионально осмотрели собравшихся и сразу же подошли к Модусу и Квентину.

– Кто такие?! – грубым голосом спросил коренастый.

У него широкие запястья и лицо в оспинах. И хотя ноги не были кривыми, во всяком случае, это не бросалось в глаза, Модус сразу узнал Кастула, да горит его душа в аду! Ненависть ударила в голову, внутри будто натянулась тугая арбалетная тетива. Он стиснул зубы, молча полез за пазуху и протянул подписанную префектом вольную. Римлянин быстро просмотрел ее, но возвращать не торопился.

– Значит, ты и есть тот самый счастливчик, которому так повезло сегодня утром? – спросил он с кривой ухмылкой.

Его напарник стоял рядом, с интересом рассматривая перстень на руке бывшего раба.

– Значит так, – с трудом сдерживая тетиву, ответил Модус.

– А это кто? – толстый палец указал на Квентина.

– Это мой раб.

Презрительная улыбка стала еще кривее.

– Когда же ты успел им обзавестись, если еще утром сам был рабом?

– Наш хозяин, хлебопек Захария отпустил его со мной. Он ведь купил нас вместе и отпустил сразу двоих.

– Ну, глупая расточительность – это его дело. – Легионер уже протянул было вольную обратно, переключаясь на следующую цель, которой должен был стать человек с шарнирным ртом или игроки в кости. Но вдруг снова заглянул в свиток. – Цыпленок Модус! А я смотрю, что мне знакома твоя милая мордашка! – Он гадко засмеялся. – Помнишь, как мы славно проводили время в арестантской, когда я заподозрил тебя в краже курицы?

– Помню, Кастул! Помню, грязная вонючая свинья!

Дрожащая тетива сорвалась с боевого зацепа, выпуская в полет смертоносную стрелу мщения. Стрелу заменила двузубая вилка, и она бы выбила глаз Кастулу, но тот ловко уклонился и зубцы вонзились в щеку. Хлынула кровь.

– Нападение на воина императора! – взревел Кастул, отпрыгивая назад и одним движением выхватывая меч.

Неожиданно для самого себя Модус с такой же ловкостью вырвал меч из ножен второго солдата и оттолкнул его в сторону. Гигант в кипе протянул огромную руку и, опрокинув римлянина на свой стол, схватил за горло, как будто прижал рогатиной отчаянно бьющуюся змею. Все остальные посетители шарахнулись к стенам.

Вооруженные мечами Кастул и Модус оказались в центре вмиг опустевшего зала, как гладиаторы на арене Колизея. Разъяренный легионер, зажимая рану, бросился вперед, обрушив на молодого человека сильнейшие рубящие удары, какими мясник разделывает на части тушу быка. Но ни один из них не достиг цели: все были парированы, причем так жестко, что из-под клинков полетели искры. Кастул был опытным солдатом и, встретив такое сопротивление, изумленно воскликнул:

– Не иначе это дьявол водит его рукой!

Квентин тоже очень удивился: он мог оценить силу ударов и не понимал: как Модус вообще удерживает меч?!

Поединок продолжался. Звенели клинки, летели искры… Бой на мечах – это торжество силы и выносливости. Еще не придуманы рапиры и шпаги с их филигранным фехтованием, хитрыми финтами и секретными приемами, передающимися из поколения в поколение. Короткие и широкие римские мечи летали по прямым линиям: удар сверху вниз – защита снизу-вверх и ответный удар сверху-вниз, и снова защита снизу вверх… В каждый удар вкладывается вся сила, никаких хитростей тут не предвидится: идет жестокая рубка – кто пробьет защиту противника, тот и победит. И вдруг, отразивший очередной удар, исчерпавший и силу и инерцию, меч Модуса не ринулся вниз, а вопреки всем законам природы, под действием какой-то новой силы взлетел вверх, описал полукруг и пересек Кастулу шею! Из обрубка хлынула кровь, а голова вместе со шлемом гулко ударилась о пол и, подпрыгивая, покатилась к двери. Тело легионера, опрокинув скамью, тяжело повалилось на пол, вылетевший из ослабевшей руки меч звонко лязгнул о стену.

В тот же миг удерживающий второго солдата гигант выхватил откуда-то узкий, похожий на наконечник копья кинжал и принялся раз за разом втыкать ему в грудь, без труда прокалывая толстый кожаный нагрудник. Через минуту на полу лежали уже два окровавленных трупа римских солдат. Это означало, что все присутствующие подлежали распятию или сожжению – как решит римская власть.

– Бежим! – в ужасе воскликнул Квентин. – Быстро бежим!

– Спокойно! – прогудел голос, напоминающий звук иерихонской трубы. На пороге, уперев руки в необъятные бока, стояла насупленная Агунда. – Не бойтесь, странники, здесь вас никто не выдаст! Мы все против Рима! Слышали про сикариев? Не верьте, что они уничтожены! Погибли наши отцы и братья, но мы остались!

Великанша внимательно осмотрелась, почесала и без того взъерошенный затылок и принялась привычно отдавать команды:

– Цефас, ты с Итаном отвези эту падаль к Черной лощине и бросьте на съедение грифам. Через день от них останутся только кости. Доспехи, оружие и одежду отвезите подальше и закопайте поглубже. А коней продайте кочевникам, только тем, кто уходит из Иудеи, а не приходит сюда!

Гигант с челюстью на шарнире и его спутник молча встали и вынесли убитых на улицу. Игроки в кости им старательно помогали.

– Эвита, а ты с девочками уберите тут все и отмойте так, будто здесь даже никто пальца не порезал!

Лупы принялись немедленно выполнять указание. А Агунда подошла к Модусу и Квентину.

– А вы, красавчики, выпейте вина, чтобы успокоиться, и ложитесь спать. Завтра с утра двигайтесь дальше и забудьте про все, что было! – Тяжело раскачиваясь, она направилась к выходу, но остановилась и добавила: – Тем более, что ничего особенного и не было!

* * *

Им отвели довольно просторную комнату на первом этаже с окном, выходящим во двор. Раздевшись, Модус повалился на кровать. Он был абсолютно спокоен, как будто ничего не произошло. И это спокойствие исходило от перстня на пальце, который обволакивал его теплом и ощущением полного благополучия.

– Что это было?! – спросил Квентин. – Как ты выстоял? Этот Кастул опытный рубака, ты не мог выдержать ни одного удара! Неужели и правда тебе помогает нечистый?

Модус зевнул.

– Может быть… Но я его об этом не просил, – добавил он, засыпая.

Сон быстрый, как горный поток: год человеческой жизни пролетает между двумя вдохами. Модус спит беспокойно, вздрагивает, сжимает зубы, глазные яблоки шевелятся под покровами век. Он видит картины минувшего, в которых не может ничего изменить. Сон бежит, как вода. Крутые пороги, излучины, водовороты, глубокие ямы… Запутанная карта памяти. Где начало, где конец – неясно. Брызги, блики солнца на мокрых камнях. Все зыбко, все перемешано. Сны текут по одному им ведомому руслу.

…Погожий весенний день, зеленые холмы, голубое небо, запах цветущих деревьев. На одном из холмов – укрепленный замок, бывшая римская вилла, которая помнит еще времена императора Клавдия. Живший здесь военный трибун бежал, когда в Девоне вспыхнуло восстание, и Готриг Корнуоллский подарил здание Виллему – отцу Модуса. Замок пережил пожар и несколько осад. Крыша прохудилась, щели в стенах завешиваются коврами, а чаще – обычными овечьими шкурами и всяким тряпьем. Внутри он похож на обычный деревенский двор, грязный и неухоженный. Зато снаружи кажется неприступным. Особенно отсюда, с берега реки.

Модус и Ева лежат в траве, разморенные любовью и жарой. Оба стройные, обнаженные, им по шестнадцать лет. Любовь кажется острой увлекательной игрой, чем-то вроде игры в кости, в которой им выпадают одни шестерки. Да и вся жизнь такая игра…

– Когда-нибудь мы прогоним римлян, и я стану королем этой земли, – слышит он свой голос, молодой и дерзкий.

– А я стану королевой? – спрашивает она, закинув белую ногу на его смуглый торс.

– Конечно.

– Мы будем жить в твоем замке?

Приподняв голову, он смотрит на высокие каменные стены по ту сторону реки.

– Нет. Я дойду до Рима и завоюю его, мы будем жить во дворце римских королей.

Он слышит шорох в зарослях орешника, оборачивается, вскакивает. Успевает заметить ухмыляющуюся физиономию своего младшего брата Локуса. Тот быстро убегает, скрываясь в густых кустах.

– А ну, стой, змеиное отродье!

Модус бежит следом, на ходу натягивая на себя тунику. Настигает брата, валит на траву.

– Ты подглядывал за нами и занимался рукоблудием? А ну, говори!

– Я ничего не видел, клянусь Беленом! – верещит Локус и со смехом вырывается. – Я никому ничего не скажу! Если, конечно, ты дашь мне серебряный сестерций!

– Я дам тебе кулаком в живот! – кричит Модус.

Он не успевает ничего сделать. Над рекой, над деревьями поднимается дым, черный и жирный. Мост через реку запружен римскими войсками, сотни сверкающих на солнце шлемов, замок окружен… Стенобитное орудие крошит ворота в щепу, римляне врываются внутрь, идет молчаливая кровавая рубка. Бриттов теснят, сминают, выкашивают, как сорную траву, отец убит, Готриг Корнуоллский ранен и пленен, пламя над крышами построек вздымается выше и выше…

А Модус стоит, оцепеневший, на берегу реки, сжимает в руках бесполезный меч. Что ему делать? Перебраться на тот берег и погибнуть вместе со всеми? Заколоться самому? Ну уж нет. Он отомстит. Обязательно отомстит!

…Карадог Косматый собирает войско. Со всего юго-запада Британии стекаются под его знамена остатки разбитых бриттских отрядов. Окруженная дремучими лесами долина, море шатров и палаток, дым костров, усатые воины в кожаных рубахах и накидках из шкур. Модус среди них – на потемневшем от копоти и дыма лице пробивается бородка. Он тренируется во владении копьем на пару с юношей, который выше и шире его в плечах – эдакий медведь, здоровенный и неуклюжий. Выпад, ложный замах, выпад. Модус более опытен и ловок, и вскоре юноша оказывается прижат к стволу молодого бука, острие копья у него под подбородком. Он поднимает руки в знак того, что сдается, и вдруг пальцы его дотягивается до высокой ветки, он ломает ее и обрушивает на голову Модуса. Модус падает навзничь, лицо искажается гримасой боли и досады; он хватает копье и ловко подсекает ноги противника – тот тоже падает. Оба сидят на траве, смеются. Юношу зовут Квентин.

…Войско Карадога наступает, занимая все новые и новые области Девона. Модус и Квентин бок о бок сражаются в самой гуще боя: бьют, рубят, крушат головы римлян. Горят римские форты, поля усеяны трупами в смятых стальных панцирях, бритты празднуют очередную победу при свете погребального костра… В священной дубраве на острове друидов Карадога объявляют королем Девона и Корнуолла. Модус и Квентин в зеленых туниках с бронзовыми фибулами на плечах – они в свите новоявленного короля.

…Туманное осеннее утро. Сражение под Эксетером, крупнейшим городом Девона. Сам легат Юлий Агрикола ведет в бой римские войска – у них численное превосходство, римляне напирают, теснят бриттов, стремятся обойти с флангов. Карадог отправляет связного в лес, где ожидает засадный полк Гургина, его зятя: нужна помощь, срочно! Но Гургин подкуплен людьми Агриколы, он убивает связного и уводит свой отряд прочь… Бриттов окружают, сбивают в круг, словно стадо, забрасывают дротиками. А потом начинается бойня.

…С неба сыплет мелкий льдистый снег. Хлещет по заросшим щетиной лицам, по кожаным щитам и шлемам, по листьям тысячелетнего дуба, под которым укрылся отряд. Бесконечное, непрерывное «тук-тук-тук».

Пятьдесят человек. Всё, что осталось от многотысячного войска Карадога Косматого, последнего короля юго-западной Британии.

Модус видит его – высокого, жилистого, страшного, с гривой густых волос, напоминающих вздыбленную звериную шерсть, с раскрашенным синей краской лицом ночного демона – он тихо переговаривается с двумя друидами в длинных, до пят, тяжелых от влаги хламидах. На составленных в ряд деревянных колодах, заменяющих алтарь, лежит, уронив неестественно вывернутые руки, пленный римский воин. Он был жив еще несколько минут назад, и Модус видел, как бьется в открытой груди его сердце, как вздрагивают обнаженные мышцы. Снег вокруг алтаря окрасился кровью, он стекает с острия золотого серпа в руке друида, оставляя похожие на письмена знаки. Что сказали боги? Какую правду открыли им?.. Квентин напрягает слух, он хочет знать, о чем говорят Карадок с друидами… но слышит только стук небесных льдинок о сухие жесткие листья.

Лагерь римских легионеров расположен в пяти стадиях к северу отсюда. Пленный римлянин сказал, что это пятая манипула Девятого легиона, их всего сто тридцать человек, и консульский легат Агрикола находится там. Это большая удача. Карадог поклялся, что сделает из черепа легата пиршественную чашу. «Скорей бы в бой», – думает Модус.

Мальчик, сын угольщика, обходит бойцов с кувшином отвратительного пойла, которое варят жители местных болот – на вкус как собачье дерьмо, но кровь закипает в жилах после первого глотка, и нет больше ни холода, ни страха, есть только нетерпеливое ожидание начала атаки, и еще – жажда крови, дикая жажда. Хочется искупаться в ней, горячей, сытной, исцеляющей.

В какой-то момент Модус замечает странное свечение перед собой, он подносит руку ко рту и отдергивает – горячо. С шумом выдыхает и видит пламя, вылетающее у него изо рта. Он видит других бойцов: вот Брайнх, вот Гвир и Арлин, вот десятник Дуалган – напротив их лиц, там, где раньше витали облачка пара, теперь клубится злое рыжее пламя, лица озарены необычным призрачным светом. Он видит Квентина – тот стоит, опираясь на тяжелое копье, глаза удивленно распахнуты, огненный шар размером с детскую голову висит перед ним, и вращается, и низко гудит, словно разъяренный пчелиный рой. И Квентин похож сейчас на молодого бога войны, на сказочного девонского дракона, обретшего человеческую плоть.

– Погибель врагам! Смерть Риму! – пронзает тишину рев десятников.

И тьма отступает. Они бегут, они летят прямо в белую мглу. Король Карадог Косматый верхом на черном коне, в руках у него секира с двойным лезвием, он рубит в нетерпении воздух, снег на его пути превращается в кипящую кровь.

Влетают в лагерь, в клочья разрывая небольшой караульный отряд. Из палаток выскакивают заспанные воины в одних туниках, на ходу расчехляя изогнутые иберийские клинки. Модус бежит во главе отряда, перехватывает копье поперек, сшибает одного, второго, третьего – упавших добьют вооруженные мечами бойцы, идущие следом. А он спешит дальше, он ищет убранный коврами шатер консульского легата… Находит. У входа чуть ли не лбом сталкивается с Квентином. Оба бросаются внутрь. Наполненная углями жаровня, походная кровать расстелена, стол с кувшином и двумя кубками… Здесь никого нет. Квентин оглядывается, смотрит на него. Что дальше?

– Это ловушка! – слышится чей-то крик.

С холма скатывается на них сверкающая огнями железная лавина – тяжелая римская конница. С флангов отряд окружают одетые в шкуры воины изменника Гуаргана. Похоже, Агрикола специально заманил их сюда, чтобы раз и навсегда расправиться с остатками сопротивления. Модус намечает себе цель в приближающемся строю – бородатый римский всадник в чешуйчатых доспехах и меховом плаще. Берет копье наперевес, бежит ему навстречу. Войска сшибаются: лязг металла, крики, предсмертные вопли. Бородатый всадник ловким ударом меча выбивает копье из рук Модуса, а в следующую секунду удар копыта опрокидывает его на снег…

…Римский военный корабль в море. Пленные бритты сидят в темном трюме – их везут в Рим, где намечен триумф Агриколы, покорителя Британии. Здесь Модус и Квентин, оба обросшие, в изодранной окровавленной одежде.

– Лучше бы нас прикончили, честное слово, – шепчет Квентин, облизывая сухие губы.

– Не волнуйся, – отвечает Модус. – После триумфа по обычаю Римской империи всех пленных казнят. Хотя… – Он поднимает голову, прислушивается. – Возможно, боги услышали тебя и нас убьют еще раньше.

Громкий топот ног на палубе. Крики. Запах дыма. Римский корабль берут в «клещи» три галисийские триеры с абордажными лестницами наизготовку. Это пираты. Они забрасывают римский корабль стрелами и сосудами с горящей нефтью. Когда на палубе начинается пожар, пираты идут на абордаж. В короткой ожесточенной схватке они одерживают верх. Часть римских солдат перебита и выброшена за борт, часть пленена… Открывается трюмный люк, внутрь вваливаются забрызганные кровью пираты, кричат, размахивают мечами, хватают связанных бриттов и выталкивают наверх. С охваченного огнем римского корабля их перегоняют по абордажным лестницам на триеры… И там снова загоняют в трюм.

…Невольничий рынок в Яффе, одном из портовых городов Иудеи. Вымощенная камнем площадь раскалена солнцем. Рабы, выставленные на продажу, стоят на невысоком подиуме, привязанные к деревянным балкам. Пожилой иудей придирчиво осматривает товар, заставляет рабов напрячь мышцы, поворачивает их так и сяк. «Мне нужны рабочие для пекарни, – поясняет он работорговцу. – Кули с мукой тяжелые, лестница узкая, там и ловкость нужна, чтобы ноги не переломать, и сила, и выносливость». Работорговец кивает на двух высоких бородатых рабов. «Тогда вам вон тех головорезов надо», – говорит он. Захария подходит к Модусу и Квентину, смотрит снизу вверх, хмыкает удовлетворенно…

Модус проснулся на твердом топчане. Какое-то время, не понимая, где находится, он таращился на голые стены, на открытое окно, за которым занимается рассвет… Нужно вскакивать, бежать за хворостом, растапливать печь в пекарне? Вспомнил: не нужно. Он свободный человек и никому ничего не должен. Рядом на таком же глиняном топчане храпел Квентин, в воздухе стоял густой запах перегара. А вчера он убил римского легионера!

– Вставай, надо уходить! – Он потряс Квентина за плечо.

Тот сразу же вскочил и мгновенно собрался. Обеденный зал был пуст и тщательно убран. Агунда возилась во дворе. Она была хмурой, невыспавшейся и злой.

– Держите языки на привязи! – буркнула она вместо приветствия и прощания. – А то мы все окажемся на крестах вдоль дороги!

Глава 4

Тернистый путь в Яффу

Беспощадное солнце, раскаленные камни и песок, редкие заросли тамариска, дорога, петляющая меж плоских холмов. Конь и осел с всадниками на спине еле плетутся, по бокам сползают хлопья пены, падают в дорожную пыль.

Ближе к морю местность становится менее унылой. Густая трава, фиговые рощи вокруг оазисов. Завидев однажды впереди вооруженный кортеж, сопровождающий римскую повозку, они укрылись среди зарослей кизила. Модус, глаз-алмаз, разглядел тучную фигуру в повозке, укрытую от солнца под белоснежным тентом. Думая, что его никто не видит, человек сосредоточенно ковырял в носу деревянной палочкой, наверное, специально для этого предназначенной. Модуса это развеселило так, что Квентину пришлось схватить его и воткнуть лицом в траву, чтобы хохот не привлек внимания… Кортеж давно скрылся из виду, а они, увлекшись, все продолжали мутузить друг друга, и вот уже Квентину, который всегда легко одерживал верх, пришлось серьезно постараться, чтобы свести схватку вничью.

– Что-то не так. То ли я обессилел в дороге, таская меж ног этого осла, то ли ты что-то такое съел, волшебное! – заявил он, когда они продолжили путь.

– Я же тебя предупреждал, что разделаю когда-нибудь, – небрежно фыркнул Модус.

Море близко, наступившая ночь теплее, звезды ярче. Они нашли подходящую лощинку, пошерудили палками, чтобы спугнуть змей, развели небольшой костерок. Перед сном ноздри вдыхают влажный ночной воздух, ловят запах соленого моря, за которым, за тысячи лиг отсюда, лежит Британия, родной дом.

– Думаешь, осталось там что-нибудь живое, в наших краях? – спрашивает Квентин.

– А почему нет? – Модус в свете костра любуется перстнем, отставляет руку подальше, подносит к самому лицу, прищуривается, оскаливает в улыбке зубы.

– Римляне после нас небось прошлись по всей Думнонии, выжгли все, камня на камне не оставили… – говорит Квентин. – Наш замок они точно разрушили и сожгли. А твой замок, ну, который мой отец подарил твоему, он вообще крепкий?

– Да нет, рухлядь! – отвечает Модус. Он насторожился: почему Квентин задал такой вопрос? Может, хочет отобрать его обратно?

– Только это не совсем замок, коли на то пошло. Старая римская вилла, еще со времен Клавдия. Какой-то чиновник там жил, пока вся эта заваруха не началась, потом сбежал. Отец стену каменную только пристроил, вал насыпал, вырыл ров. – Он широко зевнул. – Холодно зимой, дует, как в собачьей конуре. Ковров не напасешься, чтобы все дыры прикрыть, так у нас шкуры по стенам развешивали и даже тряпье всякое, какое придется.

– А у нас были крепкие стены, но зимой тоже холодновато. Правда, слуги топили камины с утра до вечера. К тому же у нас были термы.

Модус приподнялся на локте.

– Слушай, ты там, наверное, во дворце своем и сала деревенского никогда не пробовал? Вам небось только пироги с фазанами да кренделя медовые подавай, а?

– Кренделя… Ну ты даешь! – сказал Квентин. – Какой же бритт проживет без сала?! У нас и коптильня своя была.

– А мой отец раньше пиво варил, во всей округе его уважали. Знаешь у нас погреб какой? – Модус оживился, даже привстал. – Настоящее чертово подземелье! Заблудиться можно запросто. А в стенах ниши такие здоровенные, я однажды видел, как он их камнем закладывает… Нам с братом строго-настрого запрещалось туда ходить. Я по малолетству думал, он там трупы каких-нибудь знатных римлян прячет, воображал, как он по ночам охотится на них, такой… в волчьей шкуре, с мечом и в шлеме с бычьими рогами.

– Ну, и что там было, в тех нишах?

– Отец там медовуху хранил, – с тихим смешком сказал Модус. – Ну, все свои запасы!

– А у тебя кто из родных остался?

Модус опять взглянул на перстень.

– Да никого, – ответил он резко. – Кто сам помер, кого римляне убили. У нас ведь две карательные экспедиции прошли, Девятый легион, людей косили направо и налево. Так что… Один только младший братец-олух. Если он выжил, конечно. Это сколько ему было?.. Когда я в дружину Карадога Косматого пошел, мне уже семнадцать стукнуло, а ему, значит… Ну да, четырнадцать всего. Он еще со мной просился, хныкал, сопли размазывал, скотина. А я его не взял.

– Почему?

– Не захотел. Олух он, говорю. Нечего ему там делать. – Модус перевернулся, с неожиданной злостью взбил кулаками вьючную сумку, которая заменяла ему подушку, улегся снова. – Я с девчонкой одной как-то, ну… В поле мы были, вдвоем, короче. Я на ней жениться собирался, она красивая… А он подглядывал! Я тогда его чуть не убил, урода этого.

– А с девушкой-то что? – спросил Квентин.

– Не знаю. Я потом к Карадогу ушел.

Прямо над ними мигала похожая на свет далекой свечи красная звезда. Ночные цикады выводили свою однообразную мелодию: «спи… спи… спи…», низко над землей метались быстрые тени летучих мышей. Квентин почти уснул, когда опять услышал голос Модуса:

– У нее глаза вот такие, чисто серебряные монеты, светятся прямо. Евой звали. Красивое имя, правда? Ева, Ева, дочь Хедруда. – Он снова ненадолго замолчал. – Но я ее заполучу, если только жива. Как сказал, так и будет. Здесь, там, все при ней… Перстнем вот этим клянусь, что заполучу!

* * *

На последнем отрезке дорога была достаточно оживленной, то и дело приходилось прятаться, и в Яффу вошли уже перед закатом. Усталым стражам на городских воротах Модус отрекомендовался как лекарь, путешествующий со своим рабом, уплатил пошлину в два сестерция.

Чтобы добраться до порта, им пришлось пересечь город из конца в конец. Яффа показалась им огромной, шумной, переполненной жизнью, словно забродивший сладкий плод, который облепили насекомые. В Ершалаиме в этот поздний час улицы пустели и погружались во тьму, ворота закрывались наглухо, тишину нарушало лишь редкое мычание скотины да трещотки ночных сторожей, здесь же всюду горели огни, люди бродили поодиночке и шумными толпами, освещая себе путь фонарями в виде маленьких птичьих клеток, ездили увенчанные чадящими факелами повозки, и почти на каждом шагу работали харчевни, чьи хозяева стояли на пороге и зазывали посетителей громкими воплями, перекрикивая друг друга.

Чем ближе к пристани, тем сильнее шум, гуще толпа, ярче огни. Сам порт располагался в огороженной циклопическими каменными блоками бухте, которая врезалась в береговую линию правильным полукругом. Не меньше сотни больших и малых кораблей на фоне освещенного луной неба – целый лес мачт!

Модус и Квентин, слегка оглушенные, смотрели на это великолепие. Остановили какого-то парня в кожаной моряцкой рубахе:

– А где тут можно узнать насчет кораблей…

Тот перебил их, выкрикнув что-то на незнакомом языке, пошел дальше.

Прогулялись вдоль пристани, увидели людей, грузящих на парусную галеру амфоры и мешки с зерном. Рядом стояли трое вооруженных копьями стражников и толстый человек с кнутом и завитой в косички бородой.

– Где хозяин?

– Я и хозяин, и шкипер. А что надо? – поинтересовался обладатель диковинной бороды.

– Нам на север, в Британию, – сказал Модус.

– Ого. Думаю, во всей Иудее вы, парни, единственные, кому надо в Британию! – Толстяк рассмеялся. – Нет, в те края я давно не хожу. Да и что там, в Британии? Снег и льды да чума какая-нибудь…

– А куда вы плывете?

– Завтра на рассвете идем в Селевкию. Это немного не в ту сторону, куда вам надо, парни.

Модус обменялся взглядами с Квентином.

– Мы, в общем-то, согласны и на Селевкию, – сказал он. – А это где?

Хозяин смерил их взглядом.

– Это Сирия, парни. Главное, чтобы отсюда подальше, верно? – Он понимающе усмехнулся. – Что ж, ладно. Деньги-то есть?

– Сколько? – спросил Модус.

– По пять римских динариев с носа. – Толстяк кивнул на Квентина, хитро подмигнул. – Хотя если уступишь мне своего здоровенного раба, довезу бесплатно. Идет?

– Нет, этот раб не продается, – сухо ответил Модус и предложил по два динария.

В конце концов сошлись на трех.

Коня и осла пришлось продать горластому торговцу говядиной на портовом рынке, где капитаны закупали провизию для своих путешествий. Цена была втрое ниже настоящей, но делать было нечего: в море их с собой не возьмешь, а искать другой корабль и оставаться здесь еще на день было опасно.

Поскольку оба сильно проголодались, то зашли в ближайшую таверну, заказали жареную баранину, оливки и бобы – другой еды здесь не подавали, да им вполне хватило и этого. Зато порции велели нагрузить себе царские. И, конечно, кувшин ароматного хиосского вина! Два кувшина!

Зал был набит битком. Стоял одуряющий запах подгоревшего масла и разгоряченных тел. Кто-то ел, кто-то пил, в углу за отдельным столом расположились игроки в кости. За ширмой, в дальнем от входа конце зала, находились комнаты для отдыха – там тоже, судя по долетающим стонам и сладострастным вздохам, кипела бурная жизнь. На небольшом возвышении, обставленном свечами и чадящими лампами, танцевала молодая, обнаженная по пояс нубийка с волосами, как тяжелые плети, с лиловыми губами и медными иглами, продетыми сквозь соски. Флейтистка, которая ей аккомпанировала, выглядела более привычно – по крайней мере, грудь у нее была прикрыта. Судя по всему, обе были здорово пьяны.

А для Модуса с Квентином, досыта наевшихся и быстро захмелевших, все это казалось прекрасным видением, чудом. Шутка ли сказать – скоро они сядут на корабль и будут дома! Нубийка казалась королевой, вино – амброзией, бобы были волшебными зернами, а грязная таверна преобразилась в сад наслаждений.

– Жалко мне коня с осликом, – с улыбкой сказал Квентин. – И тех матросов, которые будут их есть вместо говядины…

– Ерунда! Представь лучше: тихим солнечным утром наш корабль причалит в бухте на мысе Дракона в Корнуолле!.. – восторженно бормотал Модус, возя по столу бронзовый килик[17] с вином. – Серые, нагретые солнцем скалы, трава зеленая, сочная, как юная девственница… Я выйду на берег и спрошу у местных: «Эй, парни, где тут ближайшая харчевня?» – и пойду, и напьюсь на радостях как свинья… А когда просплюсь, поеду домой, куда ж еще? Там ждет моя Ева, дочь покойного Хедруда Гламоргана, все глаза проплакала, бедняжка. Ждет меня одного, ни на кого больше смотреть не хочет… – Модус задумался, широко зевнул. – А может, и не ждет, кто ее знает! Красивая девушка была! Такие редко остаются в одиночестве! Белая кожа, золотистые волосы, губы горячие, сладкие… Э-эх!.. И знаешь, что я сделаю, когда увижу ее? Обниму и расцелую – вот так!

Он тяжело перевалился через скамью, встал, сгробастал в охапку вскрикнувшую от неожиданности нубийскую танцовщицу и поцеловал в лиловые губы. При этом едва не поджег масляной лампой свою широкую тогу.

В зале рассмеялись, кто-то захлопал в ладоши. Квентину почему-то показалось, что теперь он просто обязан поцеловать пьяную флейтистку. Он даже привстал, чувствуя, как качается под ногами глиняный пол, но тут хозяин таверны прокричал через весь зал:

– Эй, красавчик! Здесь порядочных девушек просто так не лапают! За все надо платить!

Модус обернулся к нему.

– Держи!

И швырнул серебряный динарий. Хозяин ловко поймал его, рассмотрел при свете очага, потер о камень. Затем сделал какой-то знак танцовщице и вернулся за прилавок. Нубийка тут же села на колени к Модусу и принялась тереться о него голой грудью.

– Я вижу, ты богач! Мы можем пойти ко мне в комнату, и я доставлю тебе неземное блаженство! – Она вытянула сложенные колечком толстые губы.

Но тут из-за столика игроков в кости к Модусу подошел человек с одутловатым похмельным лицом и красными глазами.

– Кто тратит серебро на баб, тот быстро остается ни с чем, – просипел он, оценивающе приглядываясь к новому человеку. – А кто швыряет кости, тот говорит с богами. Идем, сыграем, чужестранец, по крайней мере у тебя будет шанс что-то выиграть. С бабами такое не проходит, у них можно выиграть только дурную болячку.

Квентину предложение не понравилось.

– Модус, он врет! У него нос, как гнилая груша! – заявил он, старательно выговаривая слова. – Возможно, это как раз от такой болезни. Давай лучше еще по кувшину вина!

Но Модус куда-то исчез, а вместо него появилась флейтистка с влажным и жадным ртом, которым она присосалась к его губам, но вдруг провалилась, правда недалеко, точнее, неглубоко, он слышал ее частое дыхание и поскуливание где-то внизу, и постепенно тоже стал дышать часто и громко, пока не заорал в голос.

– Тихо, – сказала она.

И вновь появилась перед ним, и туника медленно, лениво сползала с ее плеча, как древесная змея… Острая маленькая грудь, узкие бедра. Она рассмеялась, обвила его своим крепким и гибким телом, зубы ее блестели, губы источали жар, а твердые соски щекотали кожу, вызывая сладкую дрожь… Говор, смех и стук игральных костей доносились теперь откуда-то издалека, вокруг был полумрак, теснота, круглое окошко, в котором плескались звезды, и то непривычное, острое, чего никогда не было с рабынями, которых он познал раньше…

Потом он открыл глаза и понял, что находится в одной из комнат для отдыха. Флейтистки рядом не было. Встал, побрел, почти ничего не видя, пока впереди не замаячило пятно света – вход в зал. Там стало еще более шумно. Возле стола для игры в кости сгрудилось множество людей. Похоже, назревала драка.

– У него фальшивые кости! Он шулер и вор!

Тип с красными глазами почти лег на стол, пытаясь дотянуться руками до Модуса. Тот сидел на скамье, пьяный и счастливый, и встряхивал в сложенных руках пригоршню монет, выбивая какой-то забавный ритм.

– Успокойся, эй, как там тебя! – со смехом прокричал Модус. – Ты же сам позвал меня за стол! Играй, если хочешь отыграться! Как ты это называешь – поговорить с богами! Так говори, раз сам хотел!

Красноглазый швырнул в него килик, Модус увернулся. Несколько игроков, многозначительно переглянувшись, поднялись из-за стола и стали обходить его сзади.

– В чем дело? Что ты хочешь от моего друга? – Квентин растолкал всех, взял красноглазого за плечо, развернул к себе и встряхнул.

Тот злобно зыркнул на него снизу вверх.

– Отпусти! Он обманом завладел моими деньгами!

– А почему ты так решил? Ты что, поймал его за руку?

– Он не мог меня обыграть! В этой таверне я – лучший игрок! У меня никто еще не выигрывал!

– Плохое объяснение. Так не бывает, – сказал Квентин. – Боги поровну делят удачу, а если ты решил, что они должны одаривать только тебя одного, то ты сам и есть шулер. Бери своих дружков и проваливай, если не хочешь попасть под этот молот.

Квентин положил свой здоровенный кулак ему на голову и слегка придавил. Красноглазый отшатнулся, сдвинув стол.

– Эй, Квентин, без меня всех не убивай! – Модус вскочил, схватил тяжелый табурет, занес над головой. – Мне тоже оставь кое-кого!

Игроки расступились в стороны. Похоже, эти два великана были им не по зубам.

– Я выиграл семь динариев! – радостно объявил Модус, когда они оказались на улице. – Это компенсировало убытки от продажи коня и осла!

– Здорово! – засмеялся Квентин.

– Мне никогда так не везло! Впрочем, я играл только один раз, и то на щелчки по носу…

* * *

Ночевали на корабле. Старший матрос проводил их в душный вонючий трюм. Пробираясь между мешками с зерном, они добрались до кормы, где было сооружено несколько перегородок с лежаками. Там дружно храпели матросы, уставшие после погрузки. На полу валялись обглоданные бараньи кости, глиняные черепки, грязное тряпье.

– В углу, вон, есть свободный лежак, устраивайтесь.

Лежак был узкий и неудобный, отовсюду раздавался неумолчный крысиный писк, который приглушал разве что храп команды. Квентин, несмотря на это, быстро уснул, а Модус долго еще ворочался, поудобнее пристраивал кошель с деньгами, опасаясь, как бы его не ограбили. Однако в конце концов сон сморил и его.

…Ему приснилось, будто он идет один по ночному лесу – ни луны, ни звезд, только белые, как слоновая кость, стволы деревьев светились в темноте странным, призрачным светом. Лес без конца и края, наполненный шорохами, рычанием невидимых тварей. Многие люди заблудились здесь или были разорваны голодными хищниками, их останки то и дело попадаются на пути. Жирные трупные мухи облюбовали это место, они кружатся перед лицом, они облепили белые стволы деревьев. Странное дело, сидят они не лишь бы как, а упорядоченно, образуя некие тайные символы. Тот, кто сможет их прочесть, никогда не заблудится в лесу, и Модус обладает этим знанием. К тому же у него на пальце перстень, который показывает правильную дорогу, вспыхивая красным светом и посылая указующий луч. Поэтому он ничего не боится и уверенно идет вперед, а где-то там, скрытый в глубине чащи, за ним следует некто или нечто, охраняющее его, – хозяин этого странного леса…

Когда он проснулся, солнце уже встало. Квентина рядом не было, в трюме царил золотистый полумрак, все лежаки были пусты. Где-то наверху слышался ритмичный посвист флейты и скрип деревянных уключин.

Модус поднялся наверх. Дул свежий ветер. Корабль успел покинуть бухту и вышел в открытое море. Гребцы сидели на веслах, по узкому проходу между ними прохаживался лысый детина с обнаженным торсом и перекинутым через шею кнутом. Сидящий на корме мальчишка-флейтист извлекал из своего инструмента резкие звуки, задавая ритм работы.

Зевая и поеживаясь, Модус прошелся по палубе. На душе было тревожно и в то же время радостно, как, наверное, в начале любого большого путешествия. Квентин стоял на корме, опершись руками о натянутый вдоль борта канат, и смотрел на узкую полоску берега вдали.

– Ну что, дружище? Прощай, Иудея! – окликнул его Модус.

– И пропади она пропадом! – с чувством сказал Квентин. – Вот стою, дышу воздухом свободы, не могу надышаться. Надоело уже ходить в рабах, то у Захарии, то у лучшего друга. – Он усмехнулся. – Да и вообще…

Модуса неприятно задели его слова.

– А что вообще? Можно подумать, я тебе дышать не давал! Только и делал, что выжимал из тебя последние соки и бил смертным боем, – проворчал он.

– Да никто и не говорит, не переживай! – Квентин хлопнул его по спине. – Слушай, я тут людей поспрашивал, мне сказали, что в Селевкии большой порт, больше, чем в Яффе. Оттуда наверняка ходят корабли в Британию. Правда, денег это будет стоить немалых, но можно наняться гребцом на какое-нибудь судно…

– Вчера я показал тебе, как можно зарабатывать деньги! – свысока бросил Модус. – И сто динариев я раздобыл, и из рабства тебя вызволил! И дальше как-нибудь все устрою! Тебе остается только наслаждаться свободой!

Квентин внимательно посмотрел на него.

– Эй, что за муха тебя укусила?

– Да я просто забыл, что ты у нас знатный господин! Достопочтенный Квентин Арбог, сын Готрига Корнуоллского! Как же я, обычный смертный, посмел определить тебя в рабы! Я сам, скорее, раб по сравнению с тобой!

– Ну, завелся. Все, кончай. Я тебе очень благодарен за все, честное слово…

– Ладно, – буркнул Модус. – Кстати, не советую особо распространяться про свободу и все такое. Из Иудеи мы удрали, но пределы Римской империи еще не покинули. А беглых рабов по всей империи ищут. – Он окинул взглядом мощную фигуру Квентина. – Внешность у тебя, между прочим, приметная – второго такого дылду в этих краях не сыскать…

День тянулся медленно. Солнце жарило без пощады, визг флейты стоял в ушах, размеренный плеск весел нагонял сон. Модус перестал дуться, они с Квентином сидели на корме, лениво болтали, вспоминая былые дни и строя планы на будущее, иногда задремывали. Шкипер предложил им взять рыболовную снасть и попытаться что-нибудь поймать на обед. Убили три часа, бросая с кормы лесу с наживкой, но ничего не поймали.

Ближе к вечеру Модус понял, что плавание на корабле – скучнейшее занятие на свете. Даже мух ни одной!..

Вечером, когда окончательно стемнело, подул ветерок. Были подняты все паруса, вахтенный встал у кормового руля, гребцы сложили свои весла. На мачтах зажглись сигнальные факелы, из ящиков с провизией были извлечены хлеба и меха с пивом. Команда расселась на палубе группками, началась трапеза. Модус и Квентин тоже достали свою провизию, устроились на корме.

– Эй, чужестранец, давай к нам! – крикнул шкипер, махнув рукой. – Можешь даже своего здоровенного раба взять с собой! Будет нам бицепсы свои показывать!

На палубе рассмеялись.

– Схлопочет у меня этот прыщ бородатый, – сказал Квентин, выплевывая за борт косточку от оливки.

– Главное, не дергайся, – предупредил его Модус. Крикнул шкиперу: – Спасибо, нам и здесь неплохо!

– Давай-давай, никаких спасибо! Отговорки не принимаются! Хозяин корабля имеет законное право угостить своих гостей!

– Вот пристал. Придется идти, – сказал Модус, поднимаясь.

– Без меня, – помотал головой Квентин. – Я ему такой бицепс покажу – он у меня до самой Селевкии не прочухается.

Рядом со шкипером собралось все корабельное начальство – старший матрос, старший рулевой, начальник охраны и начальник гребцов – гортатор. Кроме лепешек здесь были разложены куски вяленого мяса и фрукты, по кругу ходил мех с вином.

– Что ж твой раб не пришел? – спросил шкипер у Модуса, передавая ему вино. – Своевольничает?

– А вот я строптивых рабов в один миг усмиряю, – сказал начальник охраны. – Могу оказать услугу, только скажи!

– Никого не надо усмирять, – сказал Модус. – У него просто живот болит.

– Ну, у меня с кишками наружу бегали по первому зову…

Модус угрожающе повернулся к нему:

– Надеюсь, мне только показалось, что кто-то хочет командовать моим рабом?!

Их взгляды скрестились, как мечи перед схваткой. И неизвестно, что увидел в глазах молодого парня видавший виды морской волк, только он смешался и отвел взгляд.

– Хватит выступать, Церпий. Не лезь не в свое дело! – вдобавок укорил его шкипер. И перевел разговор на нейтральную тему: – Так вы из Британии, парни?

Вино было неразбавленное, хоть и довольно вкусное. Модус сделал большой глоток.

– Оттуда. – Он вытер губы. – На родину возвращаемся.

– Торговля? Или какие-то другие дела?

– Всего понемногу, – уклончиво ответил Модус.

– И как там житье, в Британии вашей? Вам же, поди, круглый год в шкурах ходить приходится?

– Ерунда, ничего подобного. Летом хоть с голым задом гуляй, не простудишься.

– А вот у тебя и твоего раба на шее одинаковые амулеты, – развязно проговорил охмелевший гортатор. – Вы что, родственники? Почему тогда он твой раб?

Модус уже пожалел, что принял приглашение. Он отхлебнул еще вина, чтобы собраться с мыслями, но тут, к счастью, влез старший матрос:

– А что, родственник не может попасть в рабство? Вон, у Церпия двое родных племянников отрабатывают долг брата!

– Ну, так то Церпий, сравнил! – рявкнул гортатор. – Он кого хочешь в оборот возьмет! На него вся близкая и дальняя родня работает, и полгорода в должниках ходит!

Начальник охраны, явно польщенный, рассмеялся. Разговор постепенно перешел на другие темы, чему Модус был только рад.

Когда ужин подошел к концу, матросы выложили на палубе круг из толстого каната, рядом расставили несколько масляных ламп. Внутрь круга уселись шкипер и старший рулевой, стали бросать по очереди кости. Вокруг толпились зрители, оживленно комментировали ход игры. В монотонных корабельных буднях, видимо, это было единственным и самым главным развлечением.

– А ты не хочешь испытать свою удачу?

Рядом с Модусом склонилась лысая и блестящая, как смазанное жиром яйцо, голова гортатора.

– На вашем корабле разве водится удача? – попробовал отшутиться Модус. – Я видел только крыс!

– Может, это потому, что не пробовал поискать как следует? – оскалился гортатор.

«А почему бы и нет? – подумал Модус. – Или играть, или смотреть на звезды, подыхая со скуки». Тем более что Квентин, похоже, пошел спать, а ему после выпитого вина хотелось продолжения вечера.

Он подошел к игрокам, понаблюдал. Все происходило довольно быстро: бросают кости, подсчитывают очки, проигравший выходит, его место занимает следующий. Ставки небольшие, по одному-два асса, зато эмоций столько, будто игра идет на миллион. Модус занял очередь и вскоре уже сидел в круге напротив широкогрудого гребца с маленькой головой, похожего на обломок скалы. Соперник сделал бросок, передал ему стаканчик из грубой кожи и кости. Модус почувствовал, как по коже побежали мурашки, кровь зашумела в ушах, словно он только что сделал еще один добрый глоток вина. Ни с того ни с сего вдруг загадал: выпадут две шестерки. Встряхнул стаканчик, бросил кости. Выпали именно две шестерки. Зрители зашумели, зацокали языками – сегодня максимальное количество очков еще никто не выбивал. А Модус удивленно уставился на отполированные белые грани из слоновой кости, покрытые черными точками. У него было ощущение, что он уже когда-то переживал в своей жизни этот момент. Только где и когда?

Перед ним сел следующий соперник. Модус бросал первый и снова загадал: четыре и пять. Кубик с пятью точками лег у самых его ног, второй укатился дальше, наткнулся на канат. Сразу несколько голов склонилось над ним.

– Четыре!

У соперника оказалось семь очков, он развел руками и уступил место лысому гортатору.

– Я же говорил, я тебе правильно говорил! – проговорил он заплетающимся языком. – Удача сегодня с тобой, парень! А ты ее не бойся!

Кровь в висках стучала все громче, Модусу не терпелось попробовать снова. Шесть и пять, подумал он, бросая кости. Гортатор, низко наклонив голову, следил за кубиками, потом удивленно моргнул и сказал:

– Сильно!

И в третий раз кости легли точно так, как он хотел. Шестерка и пятерка. Это уже не могло быть случайностью, это или сон, или… Модус вдруг вспомнил: белые стволы деревьев, сидящие на нем трупные мухи. Его сон. И ощущение в эту минуту было такое, словно он опять оказался в том странном лесу…

– Дайте-ка я покажу этому чужестранцу, как играют настоящие морские волки!

Следующим сел бородатый шкипер. Все повторилось, только в этот раз Модус загадал заведомо проигрышную комбинацию – два и один. Но и у шкипера выпали две единицы. Недовольно ворча, он выложил перед Модусом два асса и вышел из круга. Его место занял начальник охраны Церпий. В руке у него был мех вина. Он отпил из него и передал Модусу.

– Может, поднимемся до сестерция? – предложил он.

– А почему не до динария? – неожиданно для себя спросил Модус.

Церпий внимательно посмотрел на него.

– Хорошо.

* * *

– Больше десяти динариев, мой выигрыш!

От Модуса разило вином. Он растолкал спавшего Квентина, высыпал монеты перед ним на лежак. Серебро и медь тускло блестели в пробивавшемся через доски палубы свете луны и сигнальных факелов.

– Отстань, какой еще выигрыш? – сонно пробормотал Квентин.

– Я играл в кости! Выиграл кучу денег! Я Церпия разделал, как грецкий орех! – Модус встряхнул головой, словно вылезший из воды пес. – Слушай, ведь я не сплю, да?

– И я тоже, представь.

Широко зевнув, Квентин приподнялся на лежаке, взял серебряный динарий, рассмотрел, положил обратно.

– Неплохо, – сказал он. – Теперь нам необязательно наниматься гребцами, чтобы доплыть до дома.

– Там все, наверное, подумали, будто я шулер, представляешь? – Модус пьяно хихикнул. – Церпий готов был живьем меня сожрать, а капитан сказал: все, до самой Селевкии никаких больше игр… Странная штука, Квентин, – прошептал он. – Я сам не понимаю, как это получилось, но я… – Он умолк и громко задышал в темноте. – Я словно управлял всем этим, понимаешь? Игрой, в смысле. Вообще всем.

– Ты просто пьян, как египетский колдун.

– Нет-нет. Ты мне так не говори… Я не пьян!

Модус хмыкнул, оперся локтем на лежак, поднес к глазам перстень.

– Может, в нем всё дело, а? Мне показалось или нет… Каждый раз, когда я бросал кости, я чувствовал, что выиграю. И чувствовал это от перстня!

– От вина ты это чувствовал. Перстень как перстень. Был бы он какой-то особенный – прокуратор не стал бы от него избавляться.

– Прокуратор дурак. И ты дурак.

– Да он и не серебряный даже, обычная железка. И камень обычный, с дороги подняли, наверное… И вообще, давай спать.

Лицо Модуса вдруг перекосилось в злобной гримасе.

– Не говори так о моем перстне! – прошипел он, замахнувшись.

Квентин только изумленно покачал головой и отвернулся.

Часть третья

Вор «Студент»

Глава 1

Рэкет – дело новое

Ростов, август 1963 года

– Подошли двое, взяли по яблоку с прилавка. Жрут мои яблоки, смотрят на меня в упор. Потом один руку поднял, по щеке меня небрежно так – шлеп. И смеются, понимаете? Мне пятьдесят пять лет, я пожилой уважаемый человек, а они – сопляки, волчата. Ах вы, говорю, как не стыдно! В моем родном Поти с вас бы за такое штаны содрали и при всем народе розгой по голой заднице! А они только смеются. Радуйся, дед, что по абажуру тебе не врезали. Вот так сказали. И пошли себе дальше…

Буба разволновался, развздыхался, задвигал кадыком на небритой шее. Его никто толком не слушал.

– Это, налей еще, – бросил Череп.

Под прилавком у Бубы – бутыль с домашним вином, десять копеек стакан. На рынке многие приторговывают «бахусом», нарушая государственную алкогольную монополию, но этот прилавок особенный – стоит последним в ряду, возле забора, укромно, уютно, скамейка рядом. И вино хорошее, башка после него не взрывается. Блатные иногда приходят сюда похмелиться, потрещать за жизнь, а заодно, если надо, спихнуть через Бубу всякий мелкий хабар.

Как опытный бармен, Буба почти не глядя наполнил четыре стакана ровно под верхний ободок. Череп, Жучок, Фитиль и Лесопилка быстро разобрали посуду.

– Ну… За мир и порядок в этом гребаном гадюшнике, – негромко и мрачно объявил Череп и опрокинул в себя стакан.

– Вот-вот. А про Мусу я вам не рассказывал? – снова завелся Буба. – В прошлое воскресенье Муса с рынка шел, хороший день был, хорошая торговля. На остановке четыре таракана каких-то подбежали, в лицо его били, а когда упал, ногами били. Деньги забрали, два ребра сломали, сели в автобус и уехали. Когда Матрос был жив, такого не случалось, слушай. Здесь рынок был, а сейчас – помойка. Я вообще не понимаю, куда мы катимся?

– Катимся в говно, – сказал Фитиль.

– А что, при Матросе никто не возбухал, по мордам не давал? – У Черепа загул, глаза красные, мутные, он смотрит на Бубу не моргая, потому что моргать больно.

– Ну-у… Бывало так, бывало сяк. Это от настроения зависит. – Буба избегает встречаться с ним взглядом, тщательно поправляет пирамидку из тепличных огурцов. – Но я хотя бы в лицо их знал! Как зовут, знал! Это совсем другое дело!

– Вот ты знаешь, как меня зовут, – не унимался Череп. – Я тебе сейчас в морду дам, и что, хорошо будет?

Буба рассмеялся неестественным заигрывающим смехом, погрозил Черепу пальчиком. Но на всякий случай отодвинулся подальше.

– Ты – хороший человек, Череп, я знаю! Ты шутить любишь! Ха-ха! А те волчата, они…

– Просто Смотрящего в городе нет, потому и бардак. – Фитиль снял с языка табачную крошку, сплюнул под ноги. – Как по мне, так Студент вообще никакой. Ноль, жопа… Он за общество отвечать не привык, всегда свой огород окучивал.

– Именно что «смотрящий», типа посмотреть… – пробурчал Жучок.

– За Зимаря ни одна тварь не ответила, кто Боксера с Рыбой отмудохал – неизвестно, Редактор в бегах, а то и вообще в яме лежит, хрен поймешь. По городу, вон, тараканы какие-то залетные шастают – а ему все до звезды. Я прав или нет, братва?

– Сами Студента выбрали, – веско сказал Череп. – Ты, Фитиль, больше всех помелом тогда махал.

– А ты?

– Все махали, – оборвал их Лесопилка. – Я тоже махал. И это, твою-ж-мать, самая охренительная и непонятная вещь, в которой я лично участвовал! Налей нам, Буба, еще. – Он сдвинул опустевшие стаканы в кучу. – И, главное, никто не был ужратый или обкуренный. По трезвяку, всем скопом, такую херню упороли… Студент, твою-ж-ма-а-ать! – На дрогнувшем лице Лесопилки изобразилась целая гамма чувств – от удивления до дикого предынфарктного ужаса. – Как? Почему? Почему, скажите, не Буровой? Не Космонавт? А? На хрена он нам сдался, этот Студент?

– О, вспомнил. – Фитиль поднял палец. – Мы на сходке перед этим Мерина поминали. Кто-то с водкой набодяжил, может, а?

– Матрос с Редактором тоже водку пили, и ничего…

– Очень извиняюсь, что встреваю. – Буба деликатно кашлянул, одним элегантным движением пузатой десятилитровой бутыли наполнил стаканы. – А вы слышали про Вольфа Мессинга? Знаменитый гипнотизер такой есть. Вот сидит целый зал в каком-нибудь доме культуры в Урюпинске, человек сто, а то и больше, и он им говорит: а сейчас, товарищи, вы все находитесь на палубе парохода, который следует в Аддис-Абебу. Дует ветер, на море легкий шторм, и у вас у всех отличное праздничное настроение!.. И люди в зале начинают раскачиваться туда-сюда, будто и в самом на корабле плывут, и все смеются от счастья, и платочками обмахиваются от жары… Понимаете, о чем я?

– А где эта Аддис-Абеба? – поднял голову Жучок.

– Точняк! То же самое и с нами было! – закричал Фитиль. – Нас тоже будто всех загипонтизировали! И я даже знаю, кто! Этот хрен, Лютый! Как только он на сходе появился, так у всех башню и посносило!

– Но он же не фокусник, твою-ж-мать… Не циркач какой-нибудь, – буркнул Лесопилка. – Я ж сам с ним в Старочеркасске работал. Наш он, блатной, в татухах весь, и воры его знают…

– А однажды Мессинг главного кассира Госбанка загипнотизировал, не слыхали? – вставил Буба. – Дает ему чистую бумажку, типа это чек, а тот ему сразу – сто тысяч рублей!

– Так что, хочешь сказать, Мессинг этот тоже из блатных? – Череп уставился на него немигающим взглядом. – Чего он тогда в доме культуры выступал, как сявка мелкая, когда мог просто ходить по банкам и деньги огребать?

Буба смутился, снова стал перекладывать овощи на прилавке.

– Это он лично для товарища Сталина фокус показывал. Демонстрировал свое умение, так сказать…

Череп пошевелился, поежился зябко.

– А что, всё в цвет! Помните, сколько у Лютого непоняток вылезло, когда стали хрен к носу прикидывать? И по времени его байки не совпадали, и с погонялами мутная картина. А так казалось, что все путем! Значит, это все гипноз!

Лесопилка выругался.

– Если так, то нам он баки крепко забил… Гипнотизер хренов! И вместо настоящего Смотрящего пустышку подсунул.

Некоторое время они просидели в молчании, «вкуривая» сказанное и услышанное. За все это время к прилавку Бубы не подошел ни один хулиган. Правда, и покупатели обходили его стороной, опасаясь криминальных рож за прилавком. Буба и рад был намекнуть дорогим гостям, мол, не хотят ли они продолжить беседу в каком-нибудь другом месте, однако не решался – себе дороже выйдет. Вместо этого он принялся расхаживать взад-вперед, с подвыванием декламируя: «Свежий овощ-фрукт! Ай, па-алезный продукт!»

– В общем, гнилое дело, – подытожил Фитиль. – Может, новую сходку собрать, а?

– А что ты Студенту на том сходе предъявишь? – Лесопилка скосил взгляд на Бубу, сам достал бутыль из-под прилавка, наполнил опустевшие стаканы. – Голосовали, выбрали, все как полагается, твою-ж-мать. Никто не заставлял.

– А то, что Матроса вальнули, – это ничего?

– Так ведь не он же вальнул, не Студент…

– Ничего, братва. Голован скоро с зоны откинется, всем им кирдык придет. – Череп одним махом осушил стакан, утер ладонью подбородок. – На Голована вся надёжа. Он здесь туман разгонит, рамсы поправит и Студента задвинет куда надо, найдет способ. Ему все гипнотизеры побоку, на одной штуке он их вертел.

Общество слегка оживилось.

– А чего, правильно. Головану в мозг не бзданешь, не тот он человек.

– Вот кого в Смотрящие-то надо было с самого начала.

– А он и будет Смотрящим, клык даю.

– Тогда давай за Голована, чтоб скорее вертался.

Череп схватился за бутыль, больше расплескал, чем в стаканы попало. Буба взглянул на него с печальной укоризной.

– Буба, мать твою, не ссы! – Череп, покачнувшись на скамейке, ударил кулаком по прилавку. – Зря мы, что ли, сидим тут, всякую перхоть от тебя отпугиваем, морда твоя торгашеская! А-а? – Он схватил огурец, положил рядом с собой. – Хорошие огурцы! Их бы еще помалосолить…

* * *

В дерматиновой хозяйственной сумке Султан принес обед из вокзального ресторана. Кастрюлька с борщом, шашлык и салат в кульках. Чекушка водки.

– Разве это шашлык? Это чихнул тот, кто настоящий шашлык поел! – ворчит он, расставляя все на подносе. У него вытянутое нервное лицо, орлиный нос, усики-стрелочки над узкими губами, черные и влажные, как маслины, глаза. – Да я б за такие деньги, как они дерут, три поляны накрыл, и еще бы осталось!

Султана назначили в пристяжь к Смотрящему – как по статусу положено. Он даже собирался поселиться здесь же, в выкупленном общиной доме на Нахаловке, куда переехал Студент. Братва привыкла, что в этом районе Смотрящий живет, только подальше от центра, чем Мерин жил, ближе к железной дороге. Круглосуточная охрана, принести чего, сбегать куда, – короче, как адъютант у генерала. Студент наотрез отказался: ему только Султана здесь не хватало.

– На благо воровское нести почти перестали, – пожаловался Султан, присаживаясь на краешек табурета. – Община дичает, от рук отбивается. В Котеновке кто-то магазин поднял на семьсот рублей, а это Кузьмы территория. Кузьма думает на Батю, тот открещивается, рубаху на себе рвет. Скоро «перья» в дело пойдут. Надо как-то разруливать, пока не поздно, что ли…

Студент встал перед ним, откупорил чекушку.

– Это ты меня учишь, чего делать надо, братское сердце? – спросил он и отпил из горлышка. – Хочешь на мое место стать? Давай становись!

Фигура Студента нависает сверху, закрывает лампочку, лицо в тени. Голос шутейный, почти веселый. Но Султану вдруг мерещится, что на месте глаз горят две красные точки, а из-за плеч вырастает, тянется что-то, будто черные крылья, и от этого в комнате сразу становится темнее.

– Нет… Я просто обсказываю про жизнь воровскую… как положено, – бормочет он и встает.

Лампочка выглянула из-за головы Студента, тень ушла, он стоит перед ним, как и был: рожа гладкая, розовая, глаза серые, никаких крыльев.

– Обсказал, братское сердце, – и свободен!

Улыбаясь, Студент идет на него с чекушкой в руке, только кажется, что это «волына». Султан пятится в прихожую, вываливается на улицу, забыв про сумку. Хлопает дверь, щелкает замок.

– Мудила, – сказал Студент, стирая с лица улыбку, и вернулся в комнату.

По телевизору шла передача про загнивающий капитализм. Развинченные парни с высокими прическами вихляют бедрами, размалеванные маскировочной краской солдаты, в забранных сеткой касках, позируют на фоне убитых корейцев, боксер с разбитой в фарш мордой падает на ринг, складывается, как башня, и кровь облачком взлетает над ним. Комментатор все это время бодро втирал какую-то шнягу, что им, утыркам американским, типа, ничего не остается, как загнивать, поскольку это еще Маркс предсказал, и пока они это не вкурят, будут мучиться и страдать.

Дом стоял под косогором, может, поэтому антенна ловила плохо. Экран снежил, звук хрипел. Дом был кирпичный, приличней, чем у Мерина, да и просторней. Но все равно говенный. Центрального отопления нет, Султан нашел мужичка, тот по утрам приходит, растапливает печь. Сортир на улице. Целые дни грохочут поезда – железная дорога рядом. Глушь. Убожество. Когда становилось невмоготу, Студент оставлял на хозяйстве Султана, седлал «Москвича», и ехал в свою квартиру, где все осталось по-прежнему – поленовские акварели, шелковые обои, ванна с горячей водой, привычный вид из окна, привычный городской уют. Проведет красиво вечерок с какой-нибудь чувихой, переночует и возвращается обратно в свою штаб-квартиру, хрен бы ее побрал!

Какого, спрашивается, рожна он сюда вообще переезжал?

Потому, что фарфоровый болванчик так велел?

Сейчас китаец стоит на окне, за которым сгущаются серые деревенские сумерки, виднеется забор, а за ним, едва различимый – край озера в камышах. Он замолчал с самого первого дня, как здесь. Ни разу не пошевелил своей фарфоровой башкой, чтобы хоть как-то ободрить, поддержать, вроде как поощрить Студента за послушание. Или подсказать: а что дальше-то?

Дела не наладились. Круглосуточной охраны, как у Мерина, у него не было: никто, даже Жучок не выразил желания, а в обязаловку запрягать воров – против правил. Один Султан с ним кентуется, и то по кавказской привычке быть поближе к «бугру». Буровой, Космонавт, Лесопилка, Нехай – все авторитетные ростовские воры сторонились Студента как чумы, а то просто будто не замечали, не слышали. Ведь пытался, в самом деле пытался порешать вопросы – с тем же рынком, который после смерти Матроса стал ничейной территорией и яблоком раздора между воровскими кодлами, которые до этого спокойно уживались вместе… Звал, требовал, орал, грозил: надо собраться, обсудить, разграничить эти, как их, сферы влияния. Никто из блатарей даже жопу от стула не оторвал.

Был фартовый вор, стал картонный Смотрящий, сказал себе Студент. Вот такие дела.

– …В Бостоне, Нью-Йорке и Чикаго, во всех крупных городах США давно идет скрытая жестокая война, жертвы которой исчисляются тысячами жизней. Название, которое носит эта война, коробит непривычный слух… «Рэкет»! Словно звериный рык в ночи. Словно треск ломающейся берцовой кости. Страшное слово. Оно произошло от итальянского «рикатто», что означает «шантаж».

Студент отвлекся от своих мыслей и уставился в телевизор. Он вдруг обратил внимание на телекомментатора в темных роговых очках, сидящего в студии с глобусом на заднике. В его грозном обличающем голосе стали проступать совершенно неуместные для советского телеведущего вальяжные интонации. Он по-блатному растягивал одни слова, жуя и комкая другие, а английское «рэкет» произнес с неожиданным форсом, долго и с явным удовольствием катая во рту букву «р».

«Может, пьяный?» – оторопело подумал Студент.

На экране тем временем пошли кадры из американских фильмов, где модно прикинутые молодчики с сигарами во рту и автоматами в руках вламывались в мрачный подвал, уставленный ящиками и коробками.

– …Суть явления проста до примитивности. Бандиты взимают дань у торговцев, предпринимателей, разного рода дельцов и барышников под предлогом обеспечения защиты от других бандитов. К примеру, гангстер Джон заявляется к предпринимателю Бобу…

В подвале за столом с настольной лампой сидит унылый жирный тип в круглых очочках. Молодчики окружают его, один с ходу дает ему в глаз, тип кулем опрокидывается на пол.

– Слушай сюда, Боб, мудила ты плюшевый, – басит молодчик по-русски, присаживаясь рядом на корточки. – С этого дня ты каждый месяц отстегиваешь мне две тысячи долларов и продолжаешь дальше, так сказать, спокойно пить кровь трудового народа. Тебя никто не тронет во всем нашем Чикаго, ни одна сука, ни одна б…дь. А если тронет, я им печенки вырежу и сожрать заставлю. Втыкаешь, Боб? Пока ты платишь мне деньги, я тебя, мудилу плюшевого, защищаю. Ты под моей, как говорят у нас на загнивающем Западе, протекцией…

Глубокая затяжка, выдыхаемый дым сигары окутывает испуганное лицо лежащего на полу Боба.

У Студента, наблюдающего этот дикий фарс на Первом всесоюзном канале (через десять минут начнется «Время»), волосы зашевелились.

– …Но если вдруг ты решишь, что я шучу, – продолжает Джон, щурясь от дыма, – или что две тысячи долларов – это много, или просто в нужный день забудешь деньги дома на холодильнике, я утворю с тобой такое, что ты, мудила плюшевый, остаток своих дней будешь срать кирпичами и ссать кипятком.

– Но ведь я… я… А я пожалуюсь в полицию! – лепечет Боб.

– Не-а! Не пожалуешься! – уверенно и даже жизнерадостно говорит Джон, поворачивается лицом к камере, залихватски подмигивает. – Ни в какую полицию ты не пойдешь, мудила ты плюшевый, потому что налогов не платишь, а значит – занимаешься самой что ни на есть незаконной предпринимательской деятельностью!!! Ну?! – Тон его резко меняется, он орет, брызжа слюной и, кажется, едва владея собой. – Будешь платить или нет?!

Гангстер Джон легким движением пальца выбивает линзу из оправы очков Боба и тычет туда горящую сигару. Слышится шипение. Потом крик:

– Буду-у-у!!!

Опять телестудия с глобусом, после всех этих ужасов такая уютная, безопасная…

– Ну вот, мы только что рассмотрели очередную язву на теле капиталистического общества, – объявил комментатор, и тут на его суровом лице впервые проступила улыбка, улыбочка, довольно двусмысленная. – Всё еще молодом и всё еще прекрасном теле, товарищи.

Из-под стола, рядом с левым локтем комментатора, выклюнулась женская голова. Светлые волосы слегка растрепаны, яркая помада размазана, но мордашка пресимпатичная, превеселая, преблудливая и, кажется, похожа на эту, как ее… «Мэрилин Монро!» – выдохнул Студент. Американская актриса! Что она там делает, черт побери, в советской телестудии, под столом у комментатора?!

Между тем ведущий небрежно похлопал ее по щеке, Мэрилин довольно муркнула в ответ («mo-o-or!»), встала – она была голой, абсолютно и однозначно голой, вплоть до темных кудряшек на лобке и еле заметных следов от резинки на животе и ягодицах, – послала зрителям воздушный поцелуй и удалилась подиумным шагом.

– Полное разложение нравов, что тут сказать, – заметил комментатор и откашлялся. Заглянул в бумажку перед собой, скривил губы, отложил. – Так вот, о язве, товарищи. О рэкете… Все это печально, гадко и с моральной точки зрения совсем ни в какие ворота не лезет. Но как говорится, кому война, кому мать родна! Одна только семейка Карло Гамбино зашибает на рэкете пятьсот миллионов в год. Не рублей, заметьте, – долларов, крепких, ядреных, свободно конвертируемых долларов. При этом палец о палец не ударяя – если не считать пары-тройки ударов ломиком по головам особо тупых и строптивых барыг. Обратите внимание: не нужно за каждой копейкой лазить в чужие форточки и вскрывать сейфы, не нужно рисковать и подставляться. Просто ходи и коси бабло по определенным числам месяца. Говоря научным языком, это сродни переходу от эпохи охотников и собирателей к эпохе земледелия. Неизбежный исторический процесс. Эволюция. Очень ништяковая тема, товарищи! И перенять этот полезный опыт, я считаю, будет не впадлу. Кукурузу, вон, мы у американцев переняли, хоть она у нас ни хрена и не растет… А рэкет будет расти и цвести и давать богатый урожай. Спасибо за внимание. Всего доброго.

Заиграла энергичная бравурная музыка, как всегда в конце и в начале этой передачи. Ведущий собрал бумажки со стола, обстучал с боков, формируя аккуратную стопку. Затем снял темные очки и широко улыбнулся в камеру.

Конечно, это был Лютый собственной персоной… Конечно, он. Только в пиджаке и при галстуке, и прическа правильная, скучная, волосок к волоску, как у главного инженера. Студент с каких-то пор уже догадывался. Во всяком случае, не удивился. Может, просто устал удивляться. Устал… Отупел…

Заседание Совета министров. Подготовка к отопительному сезону… На мелких рысях скачет информационная программа «Время». Доярки. Шахтеры. Американская военщина. Гастроли Большого театра… Все как всегда. И ведущие как ведущие. Студент, как дурак, пялился в экран, ожидая увидеть какой-нибудь очередной финт. Вот строгая ведущая сейчас закурит и матюкнется. Или вылезет из-под стола какой-нибудь там…

– Дзинь, дзинь, дзинь, дзинь…

Он вскочил, открыл глаза. За окнами было темно, на экране с шипением мелькали серые полосы. Глянул на часы – начало четвертого. Звон продолжался, не стихал. Настырный, как будильник. Это был фарфоровый китаец. Кивал своей маленькой фарфоровой башкой: «Делай, что тебе сказали! Делай!»

Студент потянулся, помассировал затекшую шею.

– Да понял я всё, не тупой, – бросил он в пустоту. – Ништяковая тема… Посмотрим. Заценим, раз папочка так рекомендует…

Дзиньканье сразу прекратилось. Снимая на ходу рубашку и брюки, Студент пошел спать. Прежде чем провалиться в сон, успел подумать: «А может, это всё тоже мне приснилось?» И сразу захрапел. По большому счету это не имело большого значения.

* * *

– По мне, так проще поднять его хату, или где он там бабло свое ныкает, и вынести все, что там есть. Чем ходить каждый месяц с протянутой рукой, как дед какой-нибудь за своей пенсией.

– Ну ты и тормоз, Султан! Я тебе сто раз объяснил, на бумажке нарисовал, ты все равно как дятел, мать твою, ни хрена не понял. – Студент остановил машину на светофоре, постучал пальцами по баранке. – Никто с протянутой рукой ходить не будет. Монголо-татары дань брали с русских князей, римляне брали дань с каких-нибудь, не знаю, с узбеков каких-нибудь покоренных – это что, с протянутой рукой, по-твоему?

Тронулись. Султан хмуро смотрел в окно, на пробегающие мимо дома.

– Это тебе видней, ты у нас Студент, ты человек ученый, – пробормотал он. – Хотя, как по мне, расклад такой: или сразу поднять сто тысяч, или сто раз ходить за одной тысячей… – Он изобразил на лице работу мысли. – По-моему, проще сразу.

– А то, что тебя менты за жопу возьмут – это ничего?

– Чего это они возьмут? Не возьмут. На то он и вор, чтобы рисковать. Где риск, там и фарт, а без фарта и жизнь не в масть. – В голосе Султана послышался нешуточный апломб.

– Охренеть! Да ты просто философ! – не выдержал Студент.

Он свернул на разбитую дорогу, в конце которой виднелись железный забор и приземистые бетонные коробки плодоовощной базы. Остановил машину у ворот. Взял Султана за шею, сдавил, притянул к себе.

– Главное не ляпни там что-нибудь, Сократ. Морду клином, стой, смотри, слушай, кивай время от времени. Если надо будет что-то делать, я тебе скажу. Без моей команды пасть не открывай. Понял?

– Ты Смотрящий, тебе виднее…

Эту базу Студент знал хорошо. Когда-то заведующим здесь работал Сазан – подпольный советский миллионер, сволочь, хапуга, при этом серьезный коллекционер русских икон и один из постоянных клиентов Студента. Сазан умер от сердечного приступа прошлым летом, а его место на базе занял Генрих Давыдович, бывший заместитель. Студент пересекался с ним пару раз, когда приезжал к Сазану на базу. Такой же хапуга, такая же сволочь, только что иконами не интересуется. Все «левые» дела по списанным огурцам, картошке и бензину – короче, все, на чем Сазан сколотил свои миллионы, – они проводили на пару с Генрихом, и тот был в доле.

– Валентин Иванович, какими судьбами?

Секретарша перешла к Генриху Давыдовичу по наследству вместе с кабинетом и обстановкой. Студента она узнала, расплылась в улыбке, шоколадку положила в ящик стола.

– Мы ненадолго, – сказал Студент. – Чай можешь не подавать.

Он пропустил Султана вперед, вошел в кабинет и закрыл дверь на защелку. Генрих Давыдович сидел, обложенный бумагами, маленький, лысый, руки в черных нарукавниках. На заостренном лисьем личике блестели умные осторожные глаза.

– Узнаешь? – сказал Студент.

– А, собственно, хм… Конечно, – кашлянув, сказал Генрих Давыдович.

Свою речь Студент уложил в пять минут. Тушить сигарету в глазу завбазы он не стал, объяснив все скользкие моменты на словах. Генрих выслушал его спокойно, не перебивая, даже, как показалось Студенту, с интересом. В конце он вежливо уточнил:

– Простите, Валентин Иванович, вы сами придумали эту схему?

– В «Науке и жизни» вычитал, в разделе «Полезные советы»! Тебе какая, к хрену, разница?

– Никакой. Все гениальное просто, я только это имел в виду. А насколько реальна эта ваша, хм… защита?

– Я – Смотрящий за городом. Это как председатель исполкома. Решаю любые вопросы.

– Так. Понял. И сколько я должен буду платить?

Студент покосился на Султана и сказал:

– Три тысячи в месяц.

Генрих слегка дрогнул лицом, но сказал только:

– Когда?

На обратном пути Султан вертел в руках пачки новеньких сторублевок, щелкал плотными, ровными обрезами, рассматривал купюры на свет. «Не, не фальшак вроде…» Все никак не мог поверить.

– А ты в самом деле в «Науке и жизни» это прочитал? – спросил он.

– Нет, в «Мурзилке».

– Да ну тебя, врешь.

– Конечно, вру. Сам придумал. Кто за меня станет думать? Включил мозг и придумал. Это просто. Сколько минут мы у него сидели?

– Полчаса где-то… Ну, минут сорок. Пока он за деньгами еще ходил…

– Вот. Сорок минут. И заработали на новенький «Москвич». Еще новее и лучше, чем этот, – Студент постучал по приборной панели. – Вот такой новенький «Москвич» будет капать в общак каждый месяц. Ты просто приедешь, заберешь бабло и уедешь – за минуту управишься. Это только один человек, один данщик. У нас их сотни будут. Пусть не все миллионщики, как Генрих, но их будет много. Сто «Москвичей» в месяц – просто приезжай и забери. Доходит до тебя?

До Султана дошло.

– Это ж коммунизм в натуре! – хохотнул он.

– А если тебе так уж сильно захочется жопой рискнуть, фарт свой испытать – так на здоровье. Как спортом заняться. Как хобби какое-нибудь, – сказал Студент. – Кот, вон, от нечего делать яйца лижет. А ты будешь ларьки поднимать. – Он посмотрел на Султана. – Деньги спрячь, товарищ рэкетир, не свети зря.

Султан послушно спрятал пачки купюр в сумку, поставил ее под ноги.

– Коммунизм, – повторил он. – Ни хрена себе. Коммунизм…

Вторым на очереди стоял Шульц – известный в городе спец по мотоциклам, мопедам и прочей технике, включая восстановленные «ТТ» и «парабеллумы» из военных захоронений. Конечно, он помог Студенту в приобретении «Москвича», но личные дела – одно, а дела – другое. В отличие от Генриха Давыдовича, он не оценил красоты и элегантности схемы, предложенной ему Студентом. Хотя сумма его дани была меньше в десять раз.

– С какого это перепугу я тебе платить стану? Вы что, братва, перекумарились?

В гаражном кооперативе, где проходил разговор, обитает целая колония автослесарей «кустарей», это крепкие ребята, друг за друга они горой. Студент не стал спорить.

На следующую ночь кто-то вскрыл гараж Шульца, выкатил оттуда новенький «Урал» с коляской и весь инструмент. Потом в кооперативе случился пожар, выгорело три бокса. Шульц и несколько «кустарей» стали дежурить по ночам в гаражах, и все вроде бы прекратилось, но как-то утром, вернувшись домой, он обнаружил, что его квартира ограблена, полы вскрыты, обои содраны, а тайник, где хранилось оружие и деньги, пуст.

Через неделю Студент пожаловал снова. Шульца трясло от злости, он скрипел зубами, но больше не упрямился. Вместе с ним данью были обложены и все «кустари». Никто больше не возражал – видно, смирились.

…Начальник отдела сбыта Ростовской швейной фабрики Саркис Багратуни хорошо знал потребности трудового народа: ощущение комфорта – во-первых и неистребимая тяга к прекрасному – во-вторых. Поэтому подпольный цех, которым он руководил в свободное от работы время, выпускал уютные пушистые тапочки-шлепки самых жизнерадостных оттенков, а также переделывал обычные футболки (майка летняя мужская, арт. № такой-то) в маленькие шедевры, нанося на них изображение главного корпуса МГУ. Все у него шло хорошо и гладко, пока однажды не явился к нему давний приятель Севан с молодым человеком по кличке Студент.

– О, так ты Студент! – опасливо обрадовался Саркис Арутюнович. – Я тебе маечку подарю с картинкой.

Но Студенту не нужна была маечка, он хотел денег. Больших денег.

– Эй, слушай, это вымогательство называется, да? Севан, объясни этому человеку: меня, Багратуни, на шарап не возьмешь, не проканает, я…

Севан печально покачал головой и уверил его, что, увы, проканает, и еще как. И чем скорее это он поймет, тем лучше. В это время из цеха позвонил испуганный работник, сказал, что какие-то люди вломились к ним, избили весь персонал, а готовый к отправке товар скинули в кучу во дворе и подожгли. Что делать, Саркис Арутюнович? Милицию вызвать, да? Побледневший за время разговора товарищ Багратуни вдруг почернел:

– Нет, ни в коем случае! Я сам приду, разберусь!

После чего открыл сейф, отсчитал деньги и швырнул Студенту, добавив какую-то фразу на армянском.

– Что он сказал? – спросил Студент у Севана. Тот пожал плечами.

– Он тебя проклял, дорогой…

Студент взял ножницы из малахитового письменного набора и пригвоздил руку Саркиса Арутюновича к столу. Севан потом уверял всех, что это были обычные канцелярские ножницы с закругленными наконечниками, такими и пораниться-то сложно – но они пробили насквозь и руку, и столешницу, и торчали с обратной стороны. Пока Багратуни кричал, хрипел и пытался освободить руку, Студент выгреб из сейфа все деньги, что там были.

– А в следующий раз просто убью, – сказал он на прощание. Сомневаться в этом не приходилось.

После этого все пошло как по маслу. Никто больше не спорил. Всевозможные частники – фотографы, портные, обувщики, парикмахеры, торговцы на рынке – все отстегивали аккуратно, с вежливыми улыбками, не задавая лишних вопросов. Ростовские проститутки – нарождающийся только класс – отличались особой дисциплинированностью, а Танька Листопад, промышлявшая в районе речпорта, даже организовала что-то вроде соцсоревнования со знаменитой нахичеванской Клепкой. Кто-то из облагаемых данью, буквально единицы, попытались закрыть дело или сделать вид, что закрывают. Как назло, эти люди сразу стали падать с лестниц и стремянок, ломая ребра и ноги, а Миша Скорняк, промышлявший ремонтом обуви на дому, умудрился ударить себя молотком по пальцам – раз, два, три, четыре… сразу по четырем пальцам! – после чего месяц ходил с загипсованной рукой. Но выздоровев, он с удвоенной энергией принялся за свою нелегальную работу.

* * *

Спортивный комплекс «Динамо» – территория здоровья, хотя и расположена по соседству с Братским кладбищем. Правда, не слишком обширная для такого промышленного центра, как Ростов. Скорее, оазис в пустыне. И все же: беговые дорожки с синтетическим покрытием, каких даже в Москве не видели, лучшая сауна в городе (хотя не все ростовчане еще знают, что такое сауна), теннисный корт, бассейн с олимпийскими дорожками и прыжковой вышкой, тир… Приличный стадион.

У простых работяг не принято начинать день с пробежки или километрового заплыва в вольном стиле да и вообще заниматься своим здоровьем (за исключением разве что утреннего опохмела). Зато начальство всех уровней, творческая и научная интеллигенция цену здоровью знают, блюдут себя, а также детей, внуков, родственников и знакомых. Бывают исключения, не без того. Но и так набегает весьма приличное количество желающих приобщиться к здоровому образу жизни. Поэтому спорткомплекс «Динамо» – территория не только здоровья, но и блата.

Рано или поздно это должно было свершиться. Череп в последнее время поднялся до вершин заоблачных, забурел, зацвел, набрал три бригады молодых ребят и считался теперь не просто бригадир, а – «центровой». С благословления Студента подмял он под себя Центральный и Цветочный рынки и всю прилегающую территорию, деньги в общак носил сумками и лоялен был Смотрящему до сердечных судорог.

Однажды Студент вызвал его к себе на беседу.

– Все идет по плану, – улыбаясь, сказал он и разлил по специальным коньячным рюмкам марочный армянский коньяк. – Только уровень пока низковат.

– Мало плотят, что ли? – не понял Череп и выпил коньяк залпом.

Студент осуждающе покачал головой.

– Охват маловат! А коньяк так не пьют. Его вдыхать надо, ароматом наслаждаться. Видишь, какие рюмки – они кверху сужаются, чтобы запах концентрировать.

Хотя Черепу было по барабану – пить водку или коньяк, из стаканов или сужающихся рюмок, он изобразил полное понимание и готовность исправиться. А потом спросил по существу:

– Это как понять про хват? Хватаем мало?

Студент мелкими глоточками смаковал ароматную жидкость и довольно щурился.

– Не тех хватаете. Мелочевку всякую душите, это правильно, их и надо душить. Но почему другие бесплатно нашим воздухом дышат? Вот, например, спорткомплекс «Динамо». Сколько там бегунов-прыгунов? Сколько секций разных? В тирах оружие, патроны… Да и люди там интересные, с ними корешеваться нужно. Почему ты спортсменов еще не окучил?

У Черепа даже челюсть отвалилась.

– Директор ЦУМа жирует как хочет, а ты к нему и близко не подходишь! – продолжал Студент. – Этот цыган Мороз наркоту всему городу задвигает, а с кем он делится?

– Так это ж… Это…

Череп сам быстро плеснул себе коньяку и отхлебнул, снова не оценив аромата.

– Это ж крутые! У них связи везде, начальство в друзьях ходит, мусора из руки едят! А у Мороза своих головорезов сколько…

Студент засмеялся.

– Так ты что, так и хочешь гопником мелким оставаться? Мы же новое дело затеяли, как в Америке! Мы всех под себя подмять должны! Тогда мы станем настоящими гангстерами, с нами считаться будут! А с начальством и с мусорами мы дружить станем!

– А такое разве возможно? – Он недоверчиво моргал круглыми, со светлыми ресницами, глазами.

– Конечно, возможно! Это я, Студент, тебе говорю!

Наутро Череп явился в гости к директору спорткомплекса «Динамо», известному в узких кругах как Маркелыч.

– «Крыша»? – переспросил Маркелыч, когда Череп закончил свой монолог. – Иди-ка сюда, покажу чего. – Он подвел Черепа к окну, выходящему в тренажерный зал, где занимались боксеры. – Вот моя «крыша», сынок. От твоей гопоты только брызги на асфальте, если что. Сунься попробуй.

Череп тоже глянул на боксеров. Ухмыльнулся загадочно.

– Вот тот – Митя Молот. – Он показал пальцем на одного из боксеров. – А у этого, в красных трусах, кличка – Порватый, здесь рядом живет, на Текучевке. Хороший боец. Вот – Жижа… Серый… Опилок… Санчо… – продолжал перечислять он, стуча ногтем по стеклу. – Да я почти всех тут знаю. Порватый с Молотом у меня в бригаде работают, еще пятеро на испыталке, у нас называется – «стремящиеся». Эти самые злые, я их сам порой боюсь.

Череп громко заржал:

– Ну, среди самбистов тоже есть, это ясень пень… Мне самбо вообще в жилу. И «тяжей» всех знаю, серьезные пацаны. Так что, дядя Маркелыч, – он растянул рот в препоганейшей ухмылке и сыграл пальцами на зубах блатной мотивчик, – брызги будут, если что. Но только не наши.

Маркелыч, сам в прошлом чемпион области по вольной борьбе, тридцать лет тренерской работы, сел, положив на стол с бумагами огромные кулаки, и смотрел в окно. Не в то окно, где боксеры, а в другое, которое на улицу.

– Тебя Череп звать? – спросил он.

Череп молча тянул свою ухмылочку. Он не привык представляться, делая дела.

– Слыхал, слыхал. И сколько денег просишь?

– У меня к тебе другая тема. Не деньги, – сказал Череп, уже без улыбки.

– Не деньги? А что тогда?

– Нужно, чтобы ты парочку нужных людей взял на работу. Ну, и чтоб помог им сойтись с некоторыми твоими… клиентами, или друзьями, не знаю, кто они там тебе… И вообще. У меня на тебя и твое хозяйство большие планы имеются. Сечешь?

Маркелыч оторвал взгляд от окна, посмотрел на Черепа… Не то чтобы он был какой-то там благообразный или, наоборот, страшный, Маркелыч этот. Человек непростой судьбы, хлебнувший дерьма из корыта, удачи из хрусталя, драки между своими воспитанниками он останавливал одним только взглядом. Вот. Но Черепа никакими взглядами не проймешь. Череп сам зыркалы наставить умеет, и там черным по белому написано: гомон и смерть, смерть и гомон.

– Ладно. Закинул ты хомут ловко… Только желательно, чтобы и мне со всего этого выгода была. Чтобы не чувствовал себя залетевшей гимназисткой, – проворчал Маркелыч с обидой, но чувствовалось, что он уже смирился и хочет с честью или хотя бы с чем-то выйти из положения.

– Да поможем, не оставим! Спортивная форма, кроссовки, бутсы там, мячики… Любой дефицит! Мы ведь тоже заинтересованы, чтобы наша молодежь спортом занималась! – Череп подался вперед, подмигнул нахально: – А если будет отдача, так и в долю возьмем. Сечешь, дядя Маркелыч?

* * *

Директор Центрального универмага Борис Варенцов с супругой вернулись из ресторана в начале первого ночи. Борис Игнатьевич сунул ключ в замочную скважину и с удивлением обнаружил, что он свободно болтается в пустоте, не встречая сопротивления. Толкнул дверь – она была отперта, на полу среди металлических опилок валялась изуродованная личинка замка.

– Что это еще такое? Неужто обокрали?

Варенцов первым вошел в квартиру и сразу же получил удар по голове. Его супругу втянули следом два человека в черных «фантомасках». Внутри был еще один, в такой же черной маске.

– Где тайники, сука? – спросил он Варенцову.

– Какие тайники? – прошептала она.

Человек в черном повернулся к оглушенному, распростертому на полу прихожей Борису Игнатьевичу и пнул его каблуком:

– Где тайники?

Варенцова показала скрытый сейф с золотыми украшениями и десятью тысячами рублей, а также заначку под платяным шкафом, где хранились еще пять тысяч.

– Всё? – спросил человек в «фантомаске».

– Всё.

– Хорошо. Теперь открой рот.

Он сунул ей кляп из теннисного мячика, взял какой-то пузырек и поднес его к носу Бориса Игнатьевича. Тот застонал, пошевелился и открыл глаза. Его приподняли, усадили на пол.

– Где тайники?

Варенцов посмотрел на жену. Та попыталась о чем-то просигналить ему глазами.

– Какие тайники? – спросил Борис Игнатьевич.

– Режь левое, – сказал человек в черном.

Один из грабителей взял Варенцову за волосы и приставил нож к ее левому уху, как раз под сережкой из белого золота.

– Стоп. Я вспомнил! – сказал Варенцов.

У Бориса Игнатьевича, как и у большинства представителей сильной половины человечества, имелись свои заначки – в ножке письменного стола, между страницами книг, в нише под подоконником. В последнем тайнике кроме денег хранился порнографический журнал на немецком языке. Варенцова зарыдала.

– Уясни себе, упырь: предложение остается в силе. Платить придется всё равно. Чем скорее дойдет, тем лучше.

Несколько минут продолжалось быстрое организованное движение, словно работала образцово-показательная бригада грузчиков. Потом снаружи послышался гул двигателя. И всё затихло.

Двадцать с чем-то тысяч рублей новыми, золотые украшения (включая сережки), два телевизора, зеркальный фотоаппарат «Салют» и четыре фотокамеры попроще, две песцовые шубы, импортная обувь в коробках, занимавшая целый стеллаж в кладовой, мужские костюмы производства Югославии, женское белье из Чехословакии – всё новенькое, в фабричной упаковке… Квартира была выпотрошена подчистую.

Освободившись с помощью мужа от теннисного мячика, Варенцова сняла телефонную трубку и набрала две заветные цифры. Не успел прозвучать первый сигнал, как Борис Игнатьевич положил руку на рычаг.

– Милицию вызывать не будем.

– Почему?

– Если их найдут, я буду сидеть до наступления коммунизма.

Коммунизм обещали в 1980 году, вспомнила Варенцова. Спорить больше не стала. Лишь спросила:

– О каком предложении они говорили, Борис? Что тебе надо платить?

Борис Игнатьевич не ответил, махнул рукой. Несмотря на боль в затылке, он уже подсчитал в уме убытки и сравнил их с суммой ежемесячной платы за «крышу», которую с него требовал сегодня утром какие-то прохвост, назвавшийся «бригадиром» (или это была кличка? Впрочем, какая разница!). Если добавить сюда его голову и уши жены, то «крыша» обходилась совсем недорого. Почти задаром. Жаль, что он не понял этого раньше.

* * *

Цыганский барон Марчо Мороз ужинал в окружении семьи и друзей. Столовая занимала весь второй этаж его просторного дома, уставленный снедью стол размерами напоминал дорожку для забегов на короткие дистанции.

– Он мне такой: ты толкаешь наркоту, я знаю. Плати десятину, говорит. Заманчиво, говорю, очень заманчиво. А за что я должен платить? Нет, ну в самом деле. А он мне: мы тебя, говорит, кры-шу-ем! О! Слыхали такое слово?

Марчо раскатисто засмеялся, за ним подхватили остальные. Мужчины молодые и не очень, бородки, усы, кудри, модные нейлоновые рубашки всех цветов радуги.

– Это что такое, говорю. Это ты мне крышу починить хочешь или что? А он такой: это, говорит, мои люди будут охранять тебя, чтобы никто не обидел.

Марчо наклонился вперед и сделал комически-удивленное лицо. Смех клокотал в глотках гостей, готовый по первому сигналу барона снова вырваться наружу.

– Меня? Твои люди? У меня, говорю, одних только двоюродных братьев – дюжина, и каждый стоит пятерых, как ты. Ты кем себя считаешь, Кузьма? А он такой: я теперь смотрящий над всем районом! Меня, говорит, Студент поставил и три бригады мне дал! Бригады, вы слыхали?

От смеха звенит хрусталь, модный нейлон искрами переливается в ярком свете.

Чем окончился разговор между Марчо и Кузьмой, так никто и не узнал. С громким треском вдруг лопнуло оконное стекло, осыпало гостей осколками. На стол, прямо в блюдо с телячьими котлетами, уложенными корочка к корочке, украшенными кинзой и политыми нежным сливочным соусом, влетел булыжник, вмиг превративший котлеты в месиво, блюдо – в черепки, а сидевшего напротив родственника по прозвищу Красавчик (одного из тех самых двоюродных братьев) – в оштукатуренное горячим фаршем пугало.

Все вскочили. Одновременно. Бросились к окнам. Ругательства и проклятия сразу на нескольких цыганских диалектах – от венгерского до южнорусского – вылетели из десятка глоток, исполненные такой ярости, что походили на взрыв небольшой ядерной бомбы. И окна тоже взрывались одно за другим, навстречу летели новые осколки и новые камни.

– Я их вижу, Марчо!

Там, на улице, за забором. Много. Выстроились цепью, как расстрельная команда. Камни кучками лежат у ног. Темные куртки, поднятые воротники, темные лыжные шапочки. Не боятся, не убегают, работают молча. Дзынь-бах! В столовой шесть окон, уже ни одного целого. Посуда, вазы, стеклянный буфет, красивые картины с русалками и всадницами на противоположной стене. Кому-то камень попал в голову, кровью залито лицо, женщины убежали в другую комнату, но ярость мужчин кипит, никто не сдается, включая самого пострадавшего.

– На куски порежу, эй!!! Вы трупы, слышите?!

Слышат. Но камни летят в окна.

– Ну, я вас! – Марчо достает из шифоньера двустволку, переламывает, трясущимися руками вставляет патроны, бросается к окну.

Гости бегут к двери, к лестнице, они уже не смеются, почти у каждого есть нож, а у кого нет ножа, тот схватил со стола тяжелую мельхиоровую вилку или кочергу от камина. Заляпанный фаршем Красавчик тянется за столовым ножом с томно изогнутым лезвием, и его взгляд случайно падает на булыжник необычной формы и расцветки, лежащий среди битого стекла и остатков заливного осетра.

– Ромалэ! Здесь граната! – успевает крикнуть он, прежде чем воздух в столовой вскипел, оглушительно лопнул, и начиненный стремительными стальными осколками огненный шар разметал в стороны его и всех, кто не успел покинуть столовую.

Окна второго этажа осветились яркой вспышкой, наружу полетели огненные ошметки, из крыши вырвало кусок шифера – он шлепнулся на дорогу, рядом с Кузьмой, рассыпался на дымящиеся куски.

– Сделано. Уходим, – скомандовал Кузьма.

Раздался свист, где-то загудели моторы, вспыхнул свет фар. На дорогу вылетели два заляпанных грязью «Москвича», притормозили. Бригада мигом загрузилась, хлопнули дверцы, и машины будто сдуло с улицы.

Дом Марчо Мороза какое-то время после взрыва стоял, будто оглушенный, окутанный неживой, неестественной тишиной. И вот послышались крики и стоны, и женский плач, затрещал, загудел, завыл огонь. Разгорался нешуточный пожар.

* * *

Со временем Студент понял, что уже не всегда может точно различить, где кончается реальность и начинаются эти… видения, проекции, что ли… Не может же Лютый давать ему советы с экрана телевизора во время программы «Время»? Или мявкать по-человечески в облике невесть откуда взявшегося черного кота? А действительно ли он приходил ночью и сидел возле кровати в облике джентльмена начала века: черный фрак, белая манишка, черный цилиндр, тросточка с бронзовым набалдашником в виде головы льва? И при этом втолковывал, что все, решительно все граждане страны готовы отозваться на предложение сотрудничать с ним, Студентом… Все настолько реально и в то же время нереально, что голова идет кругом. И в жизни все невообразимо перепуталось.

Вот Рихтовальщик и Мичман, чемпионы города по самбо – один прошлого года, второй – пятьдесят восьмого, а с недавних пор еще и члены одной из речпортовских «бригад» – швыряют через бедро ментов на тренировке по милицейскому многоборью.

– Товарищ подполковник, вы ногу-то не тяните, иначе я ее сломаю к ебеням! Легче надо!

И менты, потные, уставшие, умотанные, всю неделю рыскавшие по городу в поисках – ну, пусть не конкретно Рихтовальщика, не конкретно Мичмана, а кого-то из их дружков по этой «бригаде» или другой, – менты слушаются их как отцов родных, и изо всех сил стараются не тянуть ногу, и покорно становятся в партер, когда скажут. А потом вместе идут в баню, вместе пьют пиво, а иногда и что-то покрепче. И вот кто-то кому-то несет на день рождения «пузырь» импортного виски, а кто-то – стиральную машину… И кто-то уже успел жениться на чьей-то сестре, и теперь они одна семья, ячейка общества, вместе решают проблемы, вместе думают о будущем. А как иначе?

Или другое. Директор спорткомплекса «Динамо» Маркелыч, а с ним рядом председатель городского спорткомитета, и какая-то шишка исполкомовская, которая отвечает за здоровье ростовчан, сидят в ресторане за одним столиком с Черепом, прикинутым в модный костюм, ловко орудующим столовыми приборами, говорящего уверенно и веско, с какой-то даже столичной ленцой. Что они там обсуждают, это неважно. На Черепа ноль внимания, Череп для них дальний родственник Маркелыча. Главное, что он оплатит и ужин, и такси, организует лучших девочек в Ростов-Доне – не лахудр портовых типа Клепки, а светлых чистых девочек с газельими глазами, – и всё это ненавязчиво, без суеты, все произойдет как бы само собой. А уж девочки постараются, чтобы вечер был незабываемым. В следующий раз эти шишки и председатели приведут с собой кого-то еще, а те – еще кого-то, и будет много-много незабываемых вечеров…

Или, скажем, третье. Капитан уголовного розыска Ляшковский – «мусор», мент, первостатейный, казалось бы, враг и соперник – теперь для него просто Миша, Миха. А он для Миши – просто Валик. В кармане у Миши (на руку не надевает, чтобы начальство не дразнить) тикают подаренные Валиком «Омега-Симастер» трехсотой серии. Миша, словно зачарованный, вечерами рассматривает каталоги швейцарских часов, Миша постепенно начинает понимать, что ничего невозможного в этой жизни нет. Будут и «Лонжин», и «Брегет», если он захочет. Будет новенькая «Волга», как у Валика. И двустволка с ореховым прикладом, с которой он будет ходить на кабана и на птицу. Ослепительные красавицы будут виться вокруг, озаряя его дни и согревая ночи… Миша, ты как насчет субботы – поохотиться?.. У нас тут пикничок намечается, Миш, ты не против?.. Слушай, старик, у подруги есть отличная банька с прорубью, махнем? Махнем. Не против. И насчет субботы – о’кей. Иногда капитан Ляшковский, правда, словно задумывается, собирает брови, смотрит на Валика удивленно, как человек, которому что-то примерещилось или он пытается что-то вспомнить. Что он видит перед собой в такие моменты – волчину-уголовника Студента? Друга Валика? Какой-нибудь швейцарский часовой механизм с турбийоном? К счастью, это быстро проходит, быстрее, чем успеет качнуться крохотный анкер в его «Омеге» трехсотой серии…

А-а, еще вот это. Стремительные, в белых стрелках, буквы складываются в слова: «внедрение», «проникновение», «диффузия», «сращение». Как титры в кино. Темный фон постепенно светлеет, видна комната с плотно зашторенными окнами, огромный письменный стол, к которому приставлены еще два стола, образующие букву «Т». Портрет Первого секретаря на стене. В углу какое-то знамя с фигурной пикой на вершине древка. Это не просто комната, это – рабочий кабинет начальника областного уровня, где принимаются важные решения, подписываются важные бумаги, где распекаются до дымящейся кровавой корки начальники уровнем пониже. Только сейчас хозяину кабинета, видимо, не до этого. Кабинет наполнен голыми извивающимися, дергающимися, копошащимися, словно черви в банке, телами. Может, это и есть черви. Жирные, волосатые, с отвисающими животами, или украшенные высокими прическами «вавилонская башня» – черви-начальники. Исколотые «татухами», жилистые и верткие, железнозубые – черви-«гопники». Они переплелись в один плотный клубок, так что не разобрать даже, чем они там занимаются между собой. Лишь иногда выдернется чья-то рука, возьмет со стола рюмку коньяку, бутерброд с икрой, втянется обратно. Другая рука выдернется – подмахнет бумажку, поставит гербовую печать…

Вряд ли Студент видел когда-нибудь этот кабинет наяву, уж больно на кошмарный сон похоже. Может, с бодуна и приснилось однажды, кто знает. Или это очередная лекция-проекция Лютого. Но звук копошения этих тел – будто горячие макароны размешивают в огромном чане, он порой стоит у него в ушах. И густая смесь запахов пота, крови и какой-то деликатесной жратвы, вроде консервированных крабов… Может, было, может, не было. Но когда-нибудь обязательно будет. Лютый обещал, а он зря помелом мести не станет.

Глава 2

Возвращение Голована

Пассажир с тридцать третьего места сел в поезд на небольшой станции под Череповцом. На него сразу обратили внимание. Он был ненормально огромен для этого купе, для этого вагона, для всего, словно экскаватор в кооперативном гараже, – костистый, большеногий, широкогрудый, с длинными руками-ковшами. По коридору вагона он продирался боком, пригнув похожую на шишковатый куб голову; свой фанерный чемоданчик держал не всей ладонью, а только последними фалангами пальцев – остальное просто не пролезало в чемоданную ручку. Для лица с крупными, грубыми чертами почему-то не хватало места на огромной, как самовар, голове, и оно расползалось в стороны, куда придется. Нижняя челюсть упиралась в грудь, переносица задралась к линии редких, седоватых волос, практически не оставив места для лба. Зато между носом и верхней губой осталось огромное пустое пространство, которое придавало пассажиру удивительное сходство с гориллой. А близко посаженные глаза и нечистая рябая кожа это сходство только усиливали. Хотя определить его возраст было трудно, но судя по морщинам и тусклым глазам – лет за сорок, а может и под пятьдесят.

Он добрался до своего места, сел, согнувшись в три погибели. Окинул взглядом притихших соседей.

– Ну-ка, кореш, сгоняй в ресторацию-хренацию, притащи выпить-закусить! – трубно приказал он, глянув на степенного мужичка с зачесанными назад, валиком, черными волосами. И тут же прикрикнул: – Мухой давай, ну!

И хотя денег он при этом не предложил, мужичок, будто катапультированный, вылетел в проход и помчался в сторону вагона-ресторана. Через несколько минут он вернулся, принеся бутылку «Московской» и несколько пирожков. Второй попутчик уже «организовал» черный железнодорожный чай.

Трапеза продолжалась недолго: новый пассажир, сорвав крышку, выбулькал все содержимое бутылки в подставленную ковшом нижнюю челюсть, забросил туда же пирожки, громко рыгнул. Придирчиво осмотрел чай, понюхал.

– На чифирь не тянет, за вторячок проканает, – буркнул он и в один прием выцедил огненную жидкость.

По вагону прокатился испуганный шепот:

– Это с зоны, с Череповецкой…

– Страшный-то какой…

– Убийца, наверное…

– Зачем их, таких-то, выпускают только?

– Видать, отсидел свое, вот и выпустили.

– А может, и сбег!

Соседи страшного пассажира куда-то испарились. А он привычно завесил нижнюю полку простынями, лег, выставив огромные ступни в проход: на левой было вытатуировано: «Они устали», а на правой: «Ходить под конвоем». Так и ехал до самого Ростова, только в туалет вставал. Два раза приходила толстуха в черном мундире – бригадир поезда, один раз с молоденьким милиционером. Люди в вагоне слышали их голоса: «постыдились бы!», «людей, вон, распугали!». И так далее. Потом они уходили. Все это время пассажир с тридцать третьего места, кажется, даже не просыпался.

Но надо отдать ему должное: за всю поездку от Череповца до Ростова Павел Сиротин по кличке Голован, известный ростовский налетчик (а это был именно он, поскольку спутать его с кем-то просто невозможно), никого не убил, не ограбил и даже не дал по морде. Хотя именно этим он занимался всю свою сознательную жизнь. Очевидно, сказалось благотворное влияние исправительно-трудовых колоний, в которых он провел добрую половину своей жизни.

* * *

Когда объявили «Ростов-Пассажирский», Голован уже стоял у двери с чемоданчиком. Проводница мышкой прошмыгнула под его ручищей, чтобы отпереть дверь и убрать откидную площадку. Поезд остановился, он широко вышагнул на перрон, огляделся. На лице забрезжило какое-то подобие улыбки, хотя, может, он просто щурился от яркого южного солнца.

Наверное, он ожидал увидеть на перроне делегацию с цветами. Совсем небольшую делегацию. Пару-тройку братишек, цвет местного жиганства. Можно даже без цветов.

Не пришел никто. Рядом кричали, обнимались, ворчали, висли друг на друге, выдергивали из вагона тяжелые сумки и нарядно одетых ребятишек обычные советские граждане – маленькие, слабые, хрупкие, сразу ставшие одинаково беззащитными на фоне огромного Голована, будто хрупкие фарфоровые статуэтки. Несмотря на свою похожесть, они узнавали друг друга в толпе, искали и находили. Голована никто даже не искал.

А может, он заранее знал, что так будет. Несмотря на свою внешность, Голован был совсем неглуп и умел просчитывать ситуацию.

Он взял чемоданчик под мышку, пошел к стоянке такси, встал в конец длинной очереди. Жилья своего у него не было, дом в Александровке пошел под конфискацию. Надо было думать, где бросить кости.

– Здоров, Голован! С возвращеньицем!

Рядом мялся Калым, молодой домушник из окружения покойного Матроса. Вернее, это десять лет назад он был молодым, а сейчас облысел, посерел и скукожился.

– Хоть кто-то из всей кодлы вспомнил. – Голован глянул на него сверху вниз. – А я ведь телеграмму Редактору давал, да он мне малявы гнал… А вид-то у тебя хреноватый, обтерханный весь, как работяга с завода. Как-то все у вас через ж…пу, я посмотрю.

– Что хреново, то хреново, – не стал спорить Калым. – У нас тут порядки нынче новые, бригады, вишь, крыши… Потом колхозы замутят, соцсоревнования какие-нибудь… А я, вишь, не вписался в кровельщики. Из своего района погнали, говорят: «капусту» гони, если работать хочешь. Поэтому один встречать тебя явился, гол как сокол. Все остальные при делах, «капусту» косят, план дают.

– Про ваш бардак я в курсах, малявы на кичу приходят исправно, – ровно прогудел Голован. – Ты вот что, сегодня же объяви Смотрящему, что Голован откинулся, сходку требует созвать. Будем говнище чистить.

Отвез его Калым на какую-то дачу, там Голован помылся в бане, выпил, отожрался, отоспался. На вторые сутки к вечеру явился к Студенту, на Нахаловку. Его встретила охрана – Султан и Вова Сторублей при стволах.

– Стой. Покажи карманы, – сказал Султан.

– Это ж я, Голован. Ты что, не признал?

– Признал и рад тебя видеть. Но Студент велел шмонать всех без разбору, чтоб перья и пушки на сход не пронесли. Порядок такой. Так что без обид – или выкладывай железки на стол, или топай, откель притопал, братское сердце.

Голован удивился:

– Вот так у нас теперь братанов встречают? Это с каких пор? Наверное, с тех самых, когда Матроса мочканули на сходе?

Он двинулся прямо на Султана с Вовой, раздвинул их в стороны, как траву, и пошел дальше, сбивая шишковатой головой лампочки и абажуры. Шел и орал, как раненый слон:

– Это что за новые порядки?! Вы охренели совсем, братва?! Я – Голован! Я на киче десятерик оттрубил, домой вернулся!!! А меня стволами встречают!!!

Община сидела за огромным столом в гостиной. Первое, что бросилось Головану в глаза, – телевизор с рогатой антенной в углу, ультрасовременная, почти космическая штука, о которой он у себя на зоне только слыхал, а видеть ни разу не видел. «Вот как они теперь тут живут», – подумал он. Потом увидел Студента, сидящего во главе стола: холодные глаза, зачес со лба, замшевый пиджачок, серебряный перстень на руке, который, как ему показалось, горел красным огнем, будто сигнальный маяк далекого самолета в небе. Этот огонек на мгновение сбил его с толку – пронзил, высветил что-то черное и гиблое внутри, отразился в душе Голована, как в темной болотной воде.

Он упрямо встряхнул головой, словно прогоняя докучливую муху, встал перед столом, с противоположного от Студента краю. Сидевший рядом Копейка потихоньку отодвинулся в сторону.

– Значит, так. Община в сборе, отлично. Все видят, все слышат. Давно мечтал встать вот так и спросить кой чего с кой кого…

Голован поднял руку, нацелил на Студента указательный палец, которым, наверное, мог бы проткнуть его грудную клетку.

– Когда я ушел на кичу, на твоем месте сидел Мерин, рынком правил Матрос, а ты в ту пору, Студент, тараканом шустрил у нас под ногами. И все было нормально. Но вот Мерин помер на ровном месте, Матроса убили, а ты занял место Смотрящего. Что ты здесь делаешь, хочу тебя спросить? И по какому праву?

Студент помолчал, подождал, когда в головах собравшихся улягутся слова. Потом поинтересовался:

– Это конкретная предъява, Голован? Или так, помелом махнул?

И снова в глаза Голована стрельнул острый красно-зеленый луч. Он заморгал, пошатнулся, огромный и неуклюжий.

– Я за Мерина пришел спросить! За Матроса! – проревел он грозно, уходя, тем не менее, от прямого ответа. – Уж больно в жилу тебе их смерти пришлись! Вот я и хочу знать!

– И знать тут нечего. Вон, у братвы спроси, у кого хочешь. Мерин прилюдно концы отдал, Матрос тоже. Все на глазах происходило. Султан, что там с Мерином было?

– Сердце надорвал, – нехотя отозвался Султан. Историю с Мерином он вспоминать не любил. – Чего, стопарь маханул на собственный юбилей, свалился, дернулся раз-другой и окоченел… А Студента там вообще не было, коли на то пошло…

– Зато Матрос под боком сидел! Наливал-старался, сука, его последняя рука была! – крикнул с места Космонавт.

И тут же подхватили другие:

– И на сходе Матрос буром пёр, в Смотрящие метил!

– Он Мерина и траванул, к бабке не ходи!

– За то самое и поплатился, гнида!

Словно башня танка повернулась – это Голован выискал глазами Фитиля, выкрикнувшего последнюю фразу.

– Гнида, говоришь? Поплатился, говоришь?

Разъяренная горилла, оскалив зубы, потянулась к нему через весь стол, выставив вперед растопыренную ладонь.

– Какой-то заезжий фраер при всем сходе мочканул Матроса! А вы вокруг польку плясали и хлопали!!! Сам ты гнида!!! Все вы тут гниды!!!

– А ну, остынь, Голован.

Студент подошел сзади, положил руку на плечо. Голован зарычал, тряхнул плечом, мотнул головой в его сторону – и третий раз напоролся на острый красно-зеленый луч, который иглой вошел ему в глазное яблоко, провернул, порвал что-то важное внутри. Голован подался назад, потеряв равновесие, чуть не упал.

Расставив ноги, сжав кулаки, он застыл посреди комнаты.

– Не пойму, братва, что происходит. Словно триппер какой-то ходит меж вами, мясо ваше гниет и воняет, а вы и не слышите. Принюхайтесь, братва, пока не поздно. Еще покойный Мерин говорил: быть Головану Смотрящим, когда откинется. Было? Было. Вот, я откинулся. Болт с вами, что никто из вас не пришел встретить. Болт с вами, что стволы наставили, когда сам явился. Мне насрать, я зла не держу. Но вот этот паук, – Голован показал на Студента, сам при этом голову не повернул, – не должен здесь сидеть. Я за него не голосовал. Он мне не нравится. Я хочу, чтоб община снова выбрала Смотрящего, прямо сейчас. Я требую, б…дь! Имею право!

Голован замолк, шумно задышал через ноздри.

– Во, целую проповедь задвинул! – раздался чей-то голос.

В наступившей тишине было слышно, как размеренно щелкает новенькой немецкой зажигалкой Буровой: щелк, щелк, щелк.

– Я могу устроить выборы, если хочешь, – прервал молчание Студент. – Если не боишься обосраться. Потому что тебя все равно не выберут.

Община зашевелилась, одобрительно загудела.

– На фиг надо! Голован опять начнет старые правила вводить, чтоб как на киче все было, как ему привычней! Баланда, махорка и три копейки в кармане! И воровской «закон» наизусть зубрить, ага!

– Ну так пусть и валит обратно на кичу!

– У нас все ништяк, Голован, не мути воду! Общак набили почти под миллион! Такого отродясь не было!

– Студент всё грамотно делает, не мешай!

И тут Голован не выдержал. С диким ревом он смахнул на пол Копейку с Космонавтом, вцепился в край тяжелого дубового стола, приподнял, стронул его с места. На пол посыпались стаканы, двухведерный самовар накренился, с его вершины слетел чайник, плеснув кипятком на руку Лесопилке. Сидевшие рядом воры с криками вскочили, выпрыгнули из-за стола. Секунду помедлив, самовар величественно рухнул на пол, окутав комнату клубами пара.

Только Студент остался на своем месте, не дернулся. В мозгу Голована нарисовалась простая схема: вот стол, вот стена, а между ними находится объект его жгучей ненависти. Один хороший толчок, и можно услышать, как треснут его поганые ребра и грудина, а все, что находится внутри, выплеснется через горло. И все вопросы решатся сами собой.

В облаке густого пара словно образовался узкий тоннель, их взгляды встретились. Только вот глаза на том конце были не Студента и вообще не могли принадлежать человеку – два горящих красных пятна, перечеркнутых вертикальными зрачками. И было в них что-то пострашнее любых угроз, любой злобы, а именно сосредоточенная голодная ярость хищника перед броском, от которой огромный Голован вдруг почувствовал себя маленькой букашкой, присевшей на теплый рельс перед движущимся составом…

Он снова взревел, взмахнул руками, с грохотом уронив стол. После этого Голован повернулся и, тяжело грохоча башмаками, выбежал вон. Больше его в Ростове не видели. По слухам, шустрит он в Ленинграде и Москве, ищет зачем-то Лютого…

* * *

– Ты ведь сам видишь, Череп, сезон закончился, зима, люди на рынок почти не заглядывают, они в магазин теперь ходят. Да и мне стоять тут холодно!..

Для большей убедительности Буба съежился, засунул руки в карманы и стал пристукивать нога об ногу. – А ты хочешь, чтобы я платил такие деньги! У меня оборот в два раза упал, слушай! Значит, и этот, как он называется…

– Добровольный взнос, – подсказал Череп, любуясь на свою руку в новенькой кожаной перчатке, в которой сизоватым дымком исходила только что прикуренная «Герцеговина Флор».

– Значит, и взнос надо уменьшить, а? Как думаешь?

Череп обнял Бубу за плечи, усадил на припорошенную снегом скамейку у прилавка и наставил тлеющий кончик папиросы против его левого глаза.

– Я здесь и в холод, и в жару – круглый год. Даже когда покупателей нет. Потому что я ведь не от покупателей тебя охраняю, барыга несчастный. А отморозкам все равно, какая погода. Ты согласен со мной, Буба?

Буба испуганно моргал, у него слезились глаза.

– Согласен. Отпусти, – прохрипел он.

Череп убрал руку, Буба встряхнулся, достал из-за пазухи пачку денег, протянул.

– Другое дело. – Череп пересчитал деньги. – Ты знаешь, какие люди нам платят?

– Да слышал…

– Молодец! Тогда наливай.

– Еще и наливать? – Буба недоверчиво покосился на него.

– Ну, конечно, Буба. Нам ведь тоже холодно, не тебе одному. И, это…

Он задумчиво смотрел, как Буба наполняет стаканы густой темно-рубиновой жидкостью.

– Пора бы тебе уже чачу какую бодяжить. А лучше коньяк. По такой погоде в самый раз было бы. И закусь, соответственно. – Он поймал хмурый взгляд торговца. – Чего зыркалы наставил? Обслуживай давай. У нас ведь, ты знаешь, клиент всегда прав.

Череп перекинул ногу через скамейку и небрежной походкой отправился к корешам, сидящим под соседним навесом.

– Вот, сегодня надыбал, зацените. – Он покрутил руками в перчатках. – Телячья кожа, мягкие, теплые.

Фитиль посмотрел, потрогал, уважительно выпятил губу.

– Фирма. В магазине такие не продаются.

Жучок тоже потрогал, Лесопилка натянул перчатку на свою руку, похмыкал, повздыхал, нехотя вернул.

– Финские, что ли?

– Какие в баню финские. Цеховики на Гниловке шьют, их Вова Сторублей «крышует», он мне подарил.

Все рассмеялись.

– Чего ржете, придурки? – не понял Череп. – Что я сказал такого?

– Чего-чего их Вова Сторублей делает? – переспросил Жучок, давясь от смеха. – Крыш… крышкует?

– Крышует, – сказал Череп. – От слова «крыша».

– А я думал – крышка! Пришел Вова Сторублей, оба-на – и всем крышка. Ха-ха-ха!

Кряхтя, подошел Буба, принес стаканы на подносе, выгрузил и ушел.

– А чего тут смешного? Ништяк. Новое слово, его Студент придумал. Смотрите, братва, вот все, что мы последние месяцы делаем – мы ведь «крышуем», ставим «крышу» барыгам, цеховикам, торгашам всяким. Даже начальники нам платят, даже цыганский барон Мороз! Понятно? Такого раньше вообще не было, мы первые. Как в космосе! Нас, как Гагарина, надо приветствовать, наливать и все такое! – Череп посмотрел вслед удаляющемуся Бубе, крикнул: – Ты слышал, торгашеская морда?

– Да-а, Студент неплохо замутил с этой «крышей», – сказал Лесопилка, доставая сигареты. С недавних пор он перешел на дорогую московскую «Яву». – У меня на районе автослесарюги, самогонщики, так их даже уговаривать не надо было. Кто-то прогнал фуфло, что Шульца чуть живьем не спалили в гараже. Так они мне сразу выложили, сколько назвал. Чуть руки не целовали…

– И сколько ты накосил со своей делянки? – спросил Жучок.

Лесопилка посмотрел на него поверх огонька от спички.

– Коммерческая тайна! – И добавил: – А вообще, зря на Студента баланы катили. У него в башке масло есть! Мы теперь в десять раз больше бабла поднимаем, а риска меньше. Не так, что ли? И правильно, что мы Головану отлуп дали!

– В натуре, – кивнул Фитиль.

И остальные с ним согласились. Новый Смотрящий теперь был в авторитете.

Часть четвертая

Счастливчик Модус

Глава 1

Улыбка фортуны

Средиземноморье, 109–110 годы

Через два дня корабль вошел в устье реки Оронт и, выстояв несколько часов в очереди, пришвартовался в порту Селевкии, бывшей сирийской крепости, а ныне одного из крупнейших городов Римской империи.

На длинной, упирающейся в горизонт каменной пристани – суета, толкотня, крики… Разгрузка-погрузка, ожесточенные споры у будок мытников, тяжелый дух рыбного рынка, бесконечные колонны подвод с зерном, фруктами и амфорами. Модус и Квентин, ошалевшие после трехдневной скуки и сидения на одном месте, бродили по порту, пытаясь найти выход в город, и скоро сами себе стали казаться заблудившимися в траве муравьями.

Стройные военные триеры, гигантские пентеры с веслами, напоминающими бревна, пузатые торговые и транспортные ротунды, всевозможные рыбацкие судна, а также великое множество кораблей, назначение которых определить было очень сложно. Например, вот этот гордый двухмачтовый красавец, богато украшенный резьбой и позолотой, с выстланной коврами палубой и крылатой богиней на форштевне, – откуда он приплыл, с какой целью и куда он может направляться?

– Ну, что рты пораскрывали, олухи деревенские? Идите, куда шли! – гаркнул вооруженный копьем стражник, едва Модус и Квентин замедлили шаг возле богатого корабля и принялись читать его имя, выведенное золотыми буквами у форштевня: «Победа».

Они отошли в сторону, забрались вверх по насыпи и уселись на каменный парапет под широким навесом. Модус швырнул уличному торговцу медный асс, получив взамен две горячие лепешки с горохом.

– Вот это корабль, я понимаю! – Он с жадностью оторвал зубами кусок лепешки. – На таком я согласен плыть куда угодно и сколько угодно!

– Ты согласен, кто бы мог подумать, – усмехнулся Квентин. – Что толку мечтать? Ну, сидит там какой-нибудь князь или полководец, а мы с тобой кто? Нам с тобой на таких кораблях никогда не плавать, только если во сне.

– Мелко мыслишь, Квентин. Вроде как и отпрыск благородной фамилии, но нет в тебе чего-то такого… – Модус щелкнул языком, – важного. Широты в тебе нет. Забыл, как я выиграл у Церпия?

– И что?

– Как что. Выиграю еще. Много денег. Разбогатеем. Вернемся домой как цари.

– Ты что, серьезно в это веришь? Один раз тебе повезло, хорошо заработал, и успокойся на этом. Не забивай голову всякой ерундой.

– А чего это ты вдруг разнылся? – Модус спрыгнул с камня, размял ноги. – Вот давай отыщем какую-нибудь харчевню, где играют в кости, и проверим все на месте. Ты не веришь в мою удачу, и ладно. А вот я – верю. Понял?

Он встал в бойцовскую стойку, сделал несколько обманных движений и, выбрав удачный момент, неожиданно легко столкнул Квентина с камня.

– Вот увидишь, я огребу целую кучу серебра! Тогда и ты поверишь, никуда не денешься!

* * *

Харчевни, каупоны и термополии лепились вокруг Селевкийского порта, как мидии на старых морских камнях. Здесь тебе и роскошные хоромы, отделанные мрамором, и тесные грязные лачуги с тараканами, где можно поймать что угодно – от дизентерии и лишая до ножа в спину. И почти везде шла игра. Долго не выбирали. Зашли в ближайшую каупону, привычно заказали жареную баранину, оливки и бобы.

Быстро перекусив, они отправились к столу, где бросали кости, встали рядом. Модус сразу обратил внимание на тощего, как палка, игрока с необычайно длинными пальцами. Выигрывал он чаще других, проигрывая же, не расстраивался. Откуда-то пришло понимание, что в рукаве его просторной хламиды имелся специальный кармашек, где лежали специальные кости с вделанными внутрь свинцовыми шариками, такие кости шулеры называют «пирогами с начинкой». Еще один комплект он держал в согнутых пальцах правой руки, незаметно вбрасывая их вместо обычных костей, а потом так же незаметно убирая обратно.

«А с чего это я вдруг взял? – подумал вдруг Модус, словно очнувшись. – Я ведь первый раз его вижу!»

Словно почувствовав что-то, тощий игрок поднял на него глаза.

– Ты не смотри, чужестранец, лучше сядь и сыграй, – сказал он неожиданно низким приятным голосом. – Пока не попробуешь, ничего не узнаешь.

Стаканчик из заскорузлой кожи с грубым швом, потемневший от прикосновений тысяч рук. Два кубика из слоновой кости. Все очень просто. Модус опять почувствовал шум в ушах и приятный холодок на коже. Волоски на коже встают дыбом, словно от дуновения ветра, зрение обостряется, он слышит… нет, он ничего не слышит, просто ладонь разжимается сама собой, как по молчаливому приказу – кости летят на стол…

Две шестерки.

Он чуть не закричал в голос. Всё так, всё правильно! Они по-прежнему послушны его желаниям!

Тощий проиграл, хмыкнул удивленно. Проиграл он и во втором круге. Повертел в пальцах кость, присмотрелся.

– Что-то не так? – поинтересовался Модус. – Может, кто-то подсунул «пирог с начинкой»? Давай проверим!

– А? Что? Нет-нет, всё в порядке.

Тощий тут же прекратил игру и куда-то исчез. За стол сели другие игроки. Модус был в ударе, игра все больше захватывала его, и даже не столько сама игра, сколько власть над ситуацией, над, казалось бы, произвольными движениями костяных кубиков. Однако через час, когда на столе рядом с ним образовалась приличная кучка меди и серебра, разочарованные игроки стали постепенно расходиться.

– Как ты это делаешь, не пойму! – с досадой воскликнул один из них. – У шулеров обычно выпадают одни и те же крупные цифры, а ты словно считаешь и обсчитываешь на ходу!

– Ничего я не считаю! Клянусь, все по-честному! – уверял Модус. – Дай мне любые кости, следи за моими руками, можешь даже завязать мне глаза!.. Эй, постой, не уходи! Сядь за стол, испытай удачу еще раз – может, я ей уже надоел и она хочет провести остаток вечера с тобой!

– Я не знаю, удача ли это, – покачал головой игрок. – Может, и удача… А может, это дьявол за твоей спиной. Во всяком случае, у меня не осталось больше денег, чтобы выяснить это наверняка.

Когда они с Квентином покинули каупону, на город спустился вечер.

– Ну что, теперь поверил? – сказал Модус, пересчитывая деньги. – Четыре с половиной динария. Я мог бы выиграть больше, если бы они не разбежались.

– Честно говоря, выглядело даже как-то подозрительно, – усмехнулся Квентин. – Ты ни разу не проиграл.

– В том-то и дело. Им ведь не объяснишь…

Он замолчал. Из-за низкого сарайчика впереди вдруг показались две темные фигуры, быстро направились к ним. Тут же за спиной послышался тихий свист. Квентин оглянулся – сзади приближались еще трое. Через миг друзья оказались окружены. Знакомый низкий голос проговорил:

– Здесь игру делаю я, и никто больше. Это моя территория!

Вперед вышел тощий игрок, помахивая узловатой дубинкой.

– Тот, кто сунется сюда без спроса, уходит или без денег, или с дырой в черепе. Что выбираете?

Модус повернулся к Квентину.

– Как считаешь, вырвать кишки у этого шакала? Или лучше оторвать ему голову?

– Мне нравятся оба варианта! – сказал Квентин.

Всё произошло очень быстро. Модус повернулся вполоборота и неожиданно лягнул тощего ногой в живот – этим ударом римские легионеры могут убить противника на месте. Тот согнулся вдвое и медленно завалился набок. Модус выдернул у него дубинку, раскрутил вокруг себя, так что окружившие их грабители попятились, расширяя кольцо. Трах! Удар обрушился на голову самого крупного, и тот замертво упал рядом с зачинщиком. Трах! Лопнула ключица бритого наголо бородача с округлыми плечами циркового борца, он издал вопль боли и, придерживая бессильно болтающуюся руку, бросился наутек. Двое оставшихся невредимыми последовали его примеру. Квентин успел влепить одному в ухо и дать ногой второму под зад, после чего поле боя осталось за ними. Грабители исчезли, оставив на дороге бесчувственные тела своих сотоварищей. Модус отшвырнул дубину в кусты.

– Спор улажен, – спокойно произнес он.

– Ну, ты даешь! – удивленно присвистнул Квентин. – Когда ты научился так драться?

Модус пожал плечами.

* * *

Восемь лет назад, когда Модус появился в отряде Карадога Косматого, это был худой, нескладный юноша с вечно всклокоченными волосами, веселый и беззаботный, как щенок. В ту пору Карадог набирал силу, брал город за городом и уверенно выдавливал римлян из внутренних областей Думнонии к побережью. К нему стекалось много народу из разоренных селений, каждый сам добывал себе оружие и становился в строй. Модуса направили в сотню, которой командовал Квентин. Он его и не запомнил тогда толком – подумаешь, еще один голодный крестьянский отпрыск, ни разу в жизни не державший в руках меча, сколько их приходило сюда и погибало в первом же сражении!

Модус выжил. Правда, боец из него был неважнецкий. Ему долго не удавалось разжиться хорошим оружием, он несколько раз отправлялся в разведку, вооруженный одним только мясницким ножом. А через месяц войско Карадога подошло к стенам Эксетера, главного города Думнонии, где дало бой силам Девятого легиона. В том сражении Модусу удалось убить римского солдата и стать обладателем настоящего боевого меча, но повстанцы под Эксетером потерпели сокрушительное поражение, от которого уже никогда не оправились. Рассеянные на небольшие группы, деморализованные, под натиском римлян они отступали на юг, к проливу.

Квентин и Модус оказались вместе в составе отряда, который возглавлял сам Карадог. Когда они пробились к заболоченным лесам на самой границе прибрежной зоны, в отряде оставалось всего пятьдесят человек. Несколько дней отсиживались в деревне угольщиков в самом сердце болот, потом решили прорываться к морю, чтобы уйти на рыбацких лодках в Арморику, через пролив. Накануне прорыва ночью все собрались в хижине слепого деревенского друида – Карадог хотел, чтобы он напутствовал бойцов перед сражением и принес жертву, как полагается по древнему обычаю. Друид взял откуда-то кусок кремня, произнес над ним несколько слов и попросил Карадога, чтобы тот ударил по нему как можно сильнее. Карадог взял свой огромный боевой топор… Все думали, камень рассыплется под его ударом, как тыква, но от него откололся лишь один маленький осколок. Слепой друид спросил: на сколько частей раскололся камень? На две, сказал Карадог. Друид помрачнел. Отряд погибнет, сказал он, спасутся только двое, но и этим двоим не выжить, если они не будут держаться друг друга… Наутро отряд с боем пробивался к побережью. Римляне поджидали их там, в сражении полегли почти все повстанцы, включая самого Карадога. Кроме Квентина и Модуса, которых римляне взяли в плен, никто больше не выжил.

В общем-то, лишь тогда Квентин и познакомился с ним по-настоящему и подружился, тем более что их отцы сражались рука об руку и Готриг Корнуоллский благоволил простому пивовару Виллему, приблизил его к себе, подарил замок и даже присвоил почетную фамилию Думнонский. Гибель отцов только укрепила их дружбу.

Для Квентина, привыкшего повелевать, решать все самому и доказывать свою точку зрения в сражении, рабство было нелегким испытанием. А вот Модуса всегда отличало по-крестьянски простое и здоровое отношение к жизни, он никогда не унывал и всегда был готов рассмеяться. Это очень поддерживало их обоих. Однажды Модус показал ему осколок кремня, тот самый, из хижины друида – он его подобрал и все это время хранил у себя. Они разделили осколок на две части, сделали амулеты, с которыми никогда не расставались. Ведь до сих предсказание друида сбывалось в точности – из отряда выжили только они двое, следовательно, им нужно быть вместе, чтобы не погибнуть…

Последние дни многое переменили в их жизни. Модус поймал перстень, стал свободным, обзавелся деньгами, они вместе покинули Иудею, у них появилась возможность снова оказаться дома, в Британии… Но с этого момента что-то стало меняться в прежнем веселом, беззаботном и немного неуклюжем Модусе, сыне Виллема. Открытое мальчишеское лицо отяжелело, приобрело угрожающую важность, а тело налилось какой-то недоброй силой, как будто он стал стремительно мужать. Мышцы будто налились свинцом, движения приобрели расчетливую уверенность. Квентин, который в шутливых единоборствах раньше легко одерживал верх, должен был признать, что с нынешним Модусом ему не справиться – ни в рукопашной схватке, ни в бое на мечах. Поединок с Кастулом и стычка с грабителями, когда Модус быстро и жестоко расправился с нападающими, показали, что он стал совсем другим человеком! И это сплошное везение в игре, которое подтверждало, что он пользуется благосклонностью фортуны. Откуда это все берется?

Изменилось и отношение между старыми друзьями: если раньше лидером был Квентин, то теперь роли поменялись. Изменился и характер Модуса: он стал более замкнутым, мрачным, раздражительным, иногда просто высокомерным. Хорошее настроение у него появлялось только во время игры и сохранялось какое-то время после. Потом его снова тянуло играть, он нервничал и не успокаивался, пока не находил очередное заведение, где имелся стол для игроков в кости.

Селевкия в этом плане скоро перестала его устраивать. Харчевен и каупон здесь великое множество, но скоро по городу о Модусе прошел слух, как о хитроумном шулере, которого невозможно поймать за руку, и люди отказывались играть с ним. Они перебрались в Антиохию, которая находилась в двадцати милях ниже по течению Оронта. Большой, богатый город – там они продержались пять дней, пока не повторилась та же история, что и в Селевкии.

Сколько Модус выиграл за это время, Квентин точно не знал. Иногда он хвалился и пересчитывал при нем выигранные деньги, иногда молча ссыпал их в кошель, который всегда носил с собой. Но Квентин заметил, что тот незаметно зачастил к рыночным менялам. Ему удалось подсмотреть, что товарищ меняет мелкие монеты на более крупные: медные ассарии или лепты на бронзовые иудейские пруты, пруты – на серебряные римские динарии или греческие драхмы, динарии – на золотые мины… И кошель его все увеличивался и тяжелел. Как-то Квентин робко напомнил: мол, может пришла пора подумать о продолжении путешествия в Британию, на что Модус хмуро заметил:

– Опять целыми днями сидеть на палубе и считать облака? А потом с голым задом заявиться домой?

Впрочем, на корабль им сесть все-таки пришлось. После того как на сирийском побережье играть стало невозможно, им пришлось переправиться в города Киликии – сперва в Тарс, затем в Адану. Но и там Модус был недоволен:

– Это всё не то. Надоело перебиваться мелким серебром. Мне нужна по-настоящему богатая публика, чтобы сорвать крупный куш прежде, чем они успеют испугаться.

– Зачем? Мы и так снимаем приличные комнаты, не голодаем вроде, – возразил Квентин.

Модус исподлобья посмотрел на него.

– Ты успел в своей жизни поспать на шелковых простынях. Я, может, тоже хочу. Если тебе не нравится, нанимайся гребцом на какую-нибудь посудину и греби на здоровье куда хочешь. – Подумав, он добавил с мрачной усмешкой: – Только не забывай, что ты раб, Квентин. Для тебя здесь ничего не поменялось. Если тебя схватят солдаты, пеняй сам на себя, защитить тебя будет некому.

Он был прав, возразить нечего. К тому же своих денег Квентин не имел ни гроша. Модус платил за него, когда было необходимо, купил ему новую хламиду и сандалии, но на руки ничего не давал. Похоже, ему доставляло удовольствие подчеркивать зависимое положение старшего товарища. Да и товарищами ли они были? Иногда Квентину казалось, что он самый настоящий раб своего бывшего друга! Конечно, такое трудно было представить, когда они вдвоем работали в пекарне Захарии. Но теперь многое изменилось.

* * *

От одного из игроков они услышали, что западнее по побережью есть прекрасный город Атталия, где любит отдыхать римская верхушка, а местная ярмарка – одна из самых богатых на Средиземноморье. Уже через неделю Модус и Квентин ступили на отделанную розовым мрамором пристань в атталийском порту.

– Смотри, не узнаешь? «Победа»!

Модус показал на изящный корабль, покачивающийся у соседнего пирса. Форштевень украшало изображение крылатой богини, строго взирающей на город со своей высоты.

– Кажется, ты когда-то собирался плыть на нем домой, – сказал Квентин. – Хотя мне уже не верится, что мы когда-нибудь…

– Поплывем, – оборвал его Модус. – Всему свое время.

Они зашли в портовую харчевню, Модус расспросил про «Победу». Сказали, что принадлежит она римскому всаднику Квинту Метеллусу, владельцу оливковых плантаций и виноградников.

– Он, как и многие богачи, приезжает сюда играть. Здесь, в Атталии, лучшие игорные дома во всей империи, даже Рим не сравнится.

– Это еще почему? – удивился Модус.

– Потому что в Риме всё на виду, а император считает, что у крупных игроков деньги лишние и их следует забирать в казну. Там можно играть только по мелочи. А здесь людям ничего не мешает просаживать свои состояния.

Модус сразу почувствовал, что этот город, скопище богатых вилл, место отдыха скучающей римской знати – именно то, что он искал. По вымощенным булыжником мостовым то и дело катились сверкающие лаком и позолотой кареты либо расторопные лектикарии несли своего хозяина на богато разукрашенных носилках. Вдоль всего побережья стояли роскошные игорные дома – алеаториумы, где ставки достигали сотен динариев. Шулера здесь если и водились, то только самого высокого уровня. Другие просто не выживали. С теми, кто пытался вбросить кости с «начинкой» или проделать какой-либо подобный дешевый трюк, разговор был короткий – в каждом алеаториуме у входа в качестве предостережения стоял столб с вбитым крюком, где незадачливых шулеров полагалось подвешивать за ребра.

В первый же вечер он выиграл около двух сотен динариев, во второй – сразу пятьсот и решил обосноваться здесь капитально и с удобствами – снял виллу в новой части города, так называемом «Римском квартале», где проживала богатая публика и высшее чиновничество. Десять больших комнат, усаженный розовыми кустами двор с фонтаном, вместе со слугами: поваром, кубикулярием[18], садовником и несколькими рабами, которые выполняли черновую работу, охраняли дом, а когда он отправлялся в свет, несли его носилки. Был даже нанят мальчик, который обмахивал хозяина опахалом, когда тот спал.

Модус значительно обновил гардероб, приобретя сирийские шаровары в желто-красную полоску, восточные сандалии с загнутыми носами, расшитые позолотой атласные халаты и длинные, до середины бедра, шелковые куртки. Турецкий тюрбан с пером или красная феска дополняли его наряд. Он в очередной раз изменил внешность: теперь лицо его было покрыто легкой щетиной, а подбородок украшала небольшая бородка, поэтому многие принимали его за жителя Средиземноморья. Поскольку в Сирии оружие не находилось под запретом и многие открыто носили мечи и кинжалы, Модус тоже купил себе хищного вида двояковыпуклый ятаган с самоцветами на ножнах и рукоятке и острым серым клинком.

Часто ему снился тот удивительный белый лес. Он брел по мягкой пружинящей земле в призрачном свете. Куда он брел, зачем? Проснувшись, помнил мало. Черные точки мух. Они были послушны его воле, садились и взлетали, выстраивались в любой узор, какой он только ни пожелал… Временами какие-то мертвецы тянули к нему свои полуистлевшие руки, похожие на диких свиней хищные твари мелькали среди стволов, собираясь напасть на него, но едва раздавался грозный рык хозяина леса, все исчезало, рассыпалось в серебристую пыль. Модус ни разу не видел его, не представлял, как он выглядит. Иногда успевал заметить огромную стремительную тень, мелькнувшую в чаще леса. Иногда ему казалось, что с каждым разом эта тень оказывалась ближе, а рык – громче. Он знал, он надеялся, что рано или поздно встретится с ним…

Каждый вечер Модус шел бросать кости, и редко когда игра заканчивалась раньше рассвета. Квентин сопровождал его, но по мере того, как выигрыши становились крупнее, Модус все меньше доверял ему и все больше беспокоился о своей безопасности. Он не расставался с ятаганом, за ним постоянно ходили три раба из охраны дома, а потом он взял себе телохранителя – здоровенного нубийца по имени Али, который проиграл ему несколько десятков динариев и не сумел расплатиться. Он мог обратить несостоятельного должника в рабство, но предпочел взять на службу, пообещав после отработки долга выплачивать ему жалованье. Квентина это задело.

– Из меня ты сделал раба, а незнакомого чернокожего назначил телохранителем! Дай мне меч – ты ведь знаешь, я опытный воин, я был одним из лучших в войске Карадога Косматого! К тому же руки мои давно соскучились по оружию!

– Кем ты был у Карадога, сейчас не важно, – отмахнулся Модус. – Рабам запрещено носить оружие, что тут еще объяснять? А мне нужен человек, который сможет защитить меня. К тому же этот Али хорошо знает все таверны и алеаториумы на побережье, он здесь давно играет.

И в самом деле, Али частенько давал ценные подсказки. Он служил раньше у нескольких богатых вельмож, знал их привычки и сохранил многие полезные знакомства. Не раз и не два благодаря его советам Модусу удавалось оказаться в нужное время в нужном месте и сорвать большой куш. Вместе с нем он и в себе самом обнаружил кое-какие новые способности…

Однажды Али предложил посетить одну таверну, известную в городе как «Слоновий бивень», где в тот день собиралась солидная компания местных богачей. Но когда они уже приближались к цели, Модус почувствовал резкую боль в пальце, на который был надет перстень. Взглянул на него – камень переливался огненно-красным, кожа вокруг покраснела, как от ожога, а в воздухе ему почудился запах горелого мяса. Он ясно понял, что этот недобрый знак связан с местом, куда они направляются, и остановил носильщиков.

– В «Слоновий бивень» мы не пойдем!

– Почему? – удивился Али, следующий по правую сторону носилок.

– Неважно. В порту сириец Сахиб открыл харчевню, вот к нему мы и наведаемся!

Квентин, который держался с левой стороны носилок, даже не высказал удивления: он знал, что Модус неожиданно меняет решения и никогда их не объясняет.

Той ночью в «Слоновьем бивне» случился пожар, в котором погибли все посетители, включая нескольких солдат и случайных прохожих, которые пытались потушить огонь. А в таверне Сахиба сидели набитые золотом и серебром мавританские купцы, которые прибыли в город этим вечером. Модусу везло как никогда, и он обчистил их вчистую. Под конец игры один из игроков, совсем отчаявшись, поставил на кон драгоценный алмаз размером с голубиное яйцо – видимо, последнее, что у него было. Остальные купцы необычайно всполошились, долго кричали, отговаривая его от этого шага, но тот стоял на своем.

– Ставлю против всех твоих денег! – Полубезумные глаза мавританца сверлили более удачливого партнера.

Камень в перстне испустил красно-зеленый луч, которые испускают только хорошо ограненные бриллианты. Это, несомненно, было согласием.

Ободренный Модус кивнул:

– Я согласен.

Со стуком упали кости, и в следующую минуту бриллиант перекочевал в туго набитый кошель Модуса… Впрочем, так случалось всегда, а дома содержимое кошеля перекладывалось в специально купленный деревянный сундук, обитый полосами железа и снабженный хитроумным замком. Сундук медленно, но верно наполнялся золотыми монетами и драгоценностями.

…Шли недели, шла игра, деньги текли к Модусу рекой. За свою удачливость и беспощадность к чужим кошелькам он получил прозвище Стервятник. За ним тщательно следили, а выброшенные им кости многократно проверяли, но напрасно – никаких признаков мошенничества обнаружить не удавалось. Он сам, напротив, никогда не проверял чужих костей, но даже «пироги с начинкой» не спасали его противников.

Модус стал приглашать нужных ему людей и устраивал оргии: толстый грек-повар готовил великолепные блюда, аромат цветочных клумб наполнял воздух, оркестр играл расслабляющие мелодии. Красивые девушки, в которых трудно было распознать куртизанок, ублажали важных гостей: начальника местной стражи Гиваргиса, старшего таможенника Атлея, пяток гражданских чиновников помельче и даже нескольких римских легионеров, среди которых были два центуриона. Так, незаметно, Модус вошел в круг известных в городе людей, вокруг которого сиял ореол любимца фортуны. Особенно они подружились с Атлеем. Это был крепкий худощавый мужчина с обветренным волевым лицом, лет тридцати двух, большой любитель охоты, вина и женщин. Не был он чужд и азартным играм.

Однажды, на охоте, заколов копьем косулю и напившись свежей крови, Атлей отозвал Модуса для доверительного разговора:

– Открылся большой игорный дом для избранных. Большая игра, большие люди. Но риск тоже большой. На самом деле я ведь точно не знаю, шулер ты или честный игрок, которому благоволит судьба. Если тебя поймают на мошенничестве, смерти не избежать. Но если хочешь рискнуть, я отведу тебя туда.

– Я играю честно, и все это знают, – с достоинством ответил Модус. – Потому что мою честность много раз проверяли. И я с удовольствием поиграю с избранными.

Новый алеаториум стоял на самом побережье, на фундаменте из искусственного камня. Напоминал он скорее богатую виллу, укрытую в густых зарослях рододендрона. Широкие ступени, статуи богов и богинь, небольшой портик с мраморными колоннами на входе, где гостей встречали разодетые в шелк рабы.

– Я первый. Вы пойдете за мной, – сказал Атлей.

Стражники у входа поклонились таможеннику и беспрепятственно пропустили Модуса с Квентином.

Внутри – просторный зал с глухими, без окон, стенами. Сотни масляных светильников и факелов – под потолком, на стенах, прямо на полу, в чашах с ароматизированной водой. По центру зала располагался небольшой бассейн с фонтаном, вокруг него расставлены специальные игровые столы с высокими бортиками. За столами, облокотившись на подушки, полулежали игроки, человек двадцать-двадцать пять, одетые по последней римской моде в величественные тоги и туники с золотым шитьем. Там раздавались стук костей, смех и негромкий, неторопливый говор. По периметру зала стояли скамьи, где сидела публика попроще – по-видимому, челядь, – а на помосте у бассейна восседали две голые, выкрашенные с ног до головы драгоценной пурпурной краской девицы, игравшие на цитрах. Атлей отошел поздороваться со знакомыми, а Модус и Квентин принялись рассматривать происходящее вокруг. Но новички не успели осмотреться, как к ним быстрым шагом направился высокий седой распорядитель в белой тоге.

– Вы никогда здесь прежде не были, молодые люди, ваши лица мне незнакомы. У вас есть при себе рекомендации?

– У меня три тысячи динариев! – сказал Модус, и Квентин многозначительно потряс тяжелым, глухо позвякивающим кожаным мешком.

– Это хорошо, – сухо проговорил распорядитель. – Только для посещения алеаториума нужны рекомендации от постоянных посетителей или личное поручительство кого-нибудь из них.

– Эй, Никодий! Перестань цепляться к людям! – подошел к ним Атлей, широко улыбаясь. – Моих рекомендаций, надеюсь, будет достаточно?

– Конечно. – Седовласый поклонился, приложив руку к груди, и мгновенно исчез.

– Эй, Атлей, то, что ты главный таможенный командир, не означает, что тебе позволено отбирать себе самых смазливых юношей! – крикнул из-за стола толстый как боров мужчина с огромной золотой фибулой на плече. – Может, кто-то из нас тоже желает познакомиться с ними поближе! Веди-ка их сюда!

За столами рассмеялись. Стук костей прекратился, и теперь множество глаз уставилось на вновь прибывших. Лицо Модуса вспыхнуло.

– Водят туда-сюда лошадей или ослов! – громко сказал он. – А кто обращается так с воинами, пусть думает не о «смазливых юношах», а о том, как сберечь свой собственный зад!

Кто-то хихикнул, но тут же оборвал смех. Цитра в руках одной из девиц издала тонкий неприятный звук и замолчала. В зале сразу стало тихо.

– Вот как? – Боров приподнялся, опершись на локоть, поправил на плече фибулу. – И это ты говоришь мне, Квинту Метеллусу?

«Так вот кто это такой, – подумал Модус. – Сам Квинт Метеллус, римский всадник, владелец «Победы» – того прекрасного корабля, который они видели в порту».

Со скамьи как по команде вскочили пятеро вооруженных римскими мечами телохранителей и окружили Модуса и Квентина.

– А ну-ка, сядьте на место! – оскалившись, крикнул Атлей. – Не забывайте, что вы не в Риме и не служите императору! И больше уважения к местной власти, Квинт Метеллус, а то я найду в трюмах «Победы» то, после чего тебе вряд ли удастся вернуться в Рим с почетом!

– Он прав, Квинт! – встал в другом конце зала Гиваргис. – Я тоже не терплю неуважения к представителям сирийской власти и друзьям! А эти люди – мои друзья!

Квинт Метеллус понял, что перегнул палку: ссориться с местными властями не следовало, тем более, что они могут передать его римскому наместнику как государственного преступника, нарушающего указ императора… И хотя глазки его зло блеснули, он поднял руки в примирительном жесте.

– Произошло недоразумение, которое будет немедленно исправлено! – трубно провозгласил он и легким движением кисти вернул телохранителей на прежнее место. – Просто я не был знаком с вашим другом, к тому же выпил много вина. Но друзья сирийской власти – это и мои друзья!

Важный римлянин с любопытством разглядывал Модуса.

– Если хотите знать, я впервые за целый месяц вижу здесь людей, у которых в глазах огонь, а не мутная тоска. Ты кто, чужеземец? – властно обратился он к Модусу. – Судя по этой коже и глазам, в твоей варварской стране не очень хорошо знакомы с правилами приличия?

– Меня зовут Модус, хотя здесь, в Атталии, меня прозвали Стервятником за удачу в игре. А что касается моей страны, то там более приличным считается ответить на вызов, чем смолчать.

– Ба! Да к нам пожаловал сам Стервятник! – Квинт Метеллус громко рассмеялся. – Я наслышан о тебе и давно мечтал общипать твои перья и приготовить знатное жаркое! Вот это удача! Готов ли ты рискнуть в «тройном круге» по пятьсот динариев?

Модус даже не успел ни о чем подумать, как услышал собственный голос:

– Готов рискнуть и по тысяче!

Внутри у него всё оборвалось. Что он делает? Зачем он это сказал? Ведь тысяча динариев – это значительная часть того, что у него есть, а игра в «тройном круге» предполагает куда более крупные суммы. Но отступать было некуда. И камень на перстне неожиданно сверкнул красно-зеленым: мол, не робей, удача с тобой!

Квинт Метеллус прищурился:

– Хорошо, будь по-твоему, чужестранец. Тогда добро пожаловать за мой стол.

Опять зажурчали цитры, из невидимых притворов появились слуги, нагруженные подносами с фруктами и вином. В зале началось движение. Между тем игра за соседними столами прекратилась, почти все игроки столпились вокруг Модуса и Метеллуса.

Правила просты: каждый из игроков трижды выбрасывает кости, по сумме баллов определяется победитель круга, проигравший выкладывает деньги. На следующий круг ставка утраивается. Прерывать игру до полного завершения всех трех кругов не разрешается ни под каким предлогом, поэтому перед началом игроки должны предъявить всю необходимую сумму. При начальной ставке в тысячу динариев она равняется девяти тысячам.

Метеллус щелкнул пальцами, к нему подбежал охранник с увесистым мешком из кожи и водрузил его на стол. Мешок тяжело звякнул.

– Вот моя ставка!

Модус сделал знак, и Квентин поставил на стол мешок поменьше.

– Здесь три тысячи! Остальные деньги у меня дома. Если будет нужно, Квентин в одно мгновенье доставит их сюда.

Но тут вмешался распорядитель Никодий.

– Это исключено! – непререкаемым тоном возразил он. – Здесь не постоялый двор и не каупона! Вы должны предъявить всю сумму до начала игры, тем более что сами настояли на повышении ставки!

– Ну что ж, тогда придется подождать, пока мой раб принесет остальную сумму, – кивнул Модус.

– Похоже, наш Стервятник нацелился на кусок, который не может проглотить! – Римлянин презрительно засмеялся. – Я настроился играть, а не ждать у моря погоды!

– Хорошо! Есть предложение, которое сэкономит наше время! Я готов выставить в качестве залога своего раба! Он проворный, сильный и умный, хорошо владеет мечом, он очень дорого стоит!

Квентин с изумлением уставился на бывшего друга. Модус отвел взгляд.

– Ладно. Я готов пойти тебе навстречу. – Метеллус холодно улыбнулся. – Твой раб и в самом деле неплох, хотя он стоит не больше половины недостающей суммы. А мне как раз нужны два гребца на корабль. Так что вы оба будете залогом, и в случае проигрыша ты тоже станешь рабом. Согласен?

По залу прошел легкий шумок. Атлей и Гиваргис машинально покачали головами. Действительно, ни один разумный человек не согласится на такие кабальные условия. И римлянин это хорошо знал – просто он хотел унизить Модуса, из-за которого сам попал в неловкое положение, и выставить его несостоятельным игроком: отказавшись от унизительного предложения, тот должен был с позором покинуть алеаториум и поставить крест на своей карьере игрока – во всяком случае, среди состоятельных и солидных людей. Ему оставалось бы играть только в каупонах и дешевых харчевнях.

– Согласен! – ответил Модус. Он знал, что ему важно только начать игру.

По залу прокатился вздох. Теперь все посетители столпились вокруг, чтобы посмотреть на столь рискованную игру.

– Ну что ж… Тогда начнем! – Метеллус не мог скрыть удивления.

Он с трудом сдвинул в сторону мешки с деньгами и сделал знак распорядителю. Никодий поставил на стол два медных килика с костями.

Римлянин встряхивал килик плавными неторопливыми движениями, перебрасывал его из руки в руку, умудряясь при этом не потерять ни одной кости. По всему чувствовалось, он был профессионалом в игре. Наконец он резким движением опрокинул килик. Две кости легли вверх «пятерками», третья ударилась о бортик, отскочила… Шесть очков. Метеллус цокнул языком, довольно оскалил зубы. Распорядитель записал его баллы на деревянной дощечке, висящей рядом со столом. Публика зааплодировала.

Во второй попытке Метеллус выбросил три, пять и шесть, в третьей выпали две шестерки и четверка. Всего сорок шесть очков.

– А ведь неплохо, правда? Признайся, чужестранец, вставая этим утром со своей мягкой постели, ты даже не представлял, что ночью ляжешь спать уже на вонючих досках в бараке для рабов!

Модус ничего не ответил. Он взял в руки килик с костями, взглянул на свой перстень, успокоился, увидев ободряющую улыбку льва. Кости глухо стучали о медь, страх уходил, в голове постепенно прояснялось. Квинт Метеллус – хотя и не шулер, но виртуоз высшего класса. Такие, как он, не пользуются никакими ухищрениями, играют обычными костями, но умеют рассчитывать бросок так, чтобы выпадали крупные значения. Здесь нет ничего сверхъестественного, просто опыт и ловкость, но все равно выбрасывать только шестерки невозможно ни одному ловкачу. Если ему не помогает некая сила. А Модусу она помогала.

Он бросил кости. Шесть, шесть, пять. Подняв глаза, Модус словно на железный штырь наткнулся на взгляд своего противника.

– Продолжай, чужестранец, – ровным голосом произнес римлянин.

Модус выиграл все три круга с минимальным перевесом. Раб-казначей под тяжелым взглядом Метеллуса долго отсчитывал девять тысяч динариев, едва не рассыпав стопки монет дрожащей рукой. Квентин взял кошель Модуса в одну руку, а мешок римлянина в другую. Люди, столпившиеся вокруг стола, осторожно перешептывались. По обрывкам слов было ясно, что, во-первых, ни Метеллус, ни кто-либо другой еще ни разу здесь так крупно не проигрывали, а во-вторых – что его проигрыш многим доставляет немалое удовольствие. Римлянин хмурился, жевал губы, о чем-то тихо переговаривался с Никодием. В конце концов, не выдержав, ударил кулаком по столу.

– Еще один тройной круг! – зарычал он. – Начальная ставка в девять тысяч! И плевать на правила! Залог остается прежним, только теперь вместо твоей свободы я беру твою жизнь! Если проиграешь, тебя и твоего раба выпотрошат здесь же, на этом столе!

Модус скосил глаза на охрану Метеллуса, выстроившуюся у входа в зал.

– Ладно, – сказал он. – Но если игра идет на мою жизнь, мне тоже хотелось бы какой-то более существенной ставки, чем просто деньги.

– Собираешься забрать жизнь Квинта Метеллуса? – по-акульи оскалился римлянин.

– Нет. Я согласен на твой корабль, что стоит в порту. На «Победу»!

Глава 2

Удача приносит богатство

Погода стояла ровная, дул попутный юго-восточный ветер. Родос, Кидония, Никополь, Сиракузы… В Неаполь решили не заходить: Модус опасался, что там у Метеллуса могут найтись влиятельные друзья, которые, несмотря на оформленную по всем правилам купчую, доставят им неприятности.

Проигравшийся римлянин был вне себя, и только поддержка Атлея и Гиваргиса позволила Модусу получить выигрыш и сохранить жизнь: в течение нескольких часов были оформлены документы на корабль, выгружены вещи старого владельца и загружен багаж нового, и даже сменена команда! Все это происходило под строгим контролем местной стражи, которой руководили их начальники. Когда Метеллус понял, что не может воспрепятствовать торжеству справедливости, он махнул рукой и напился до беспамятства. Хотя особо убиваться всаднику не приходилось: из трюмов «Победы» выгрузили три сундука с драгоценностями! Очевидно, на них и намекал Атлей: император Марк Ульпий Траян считал вывоз ценностей из Рима ослаблением государственной казны и жестоко наказывал тех, кто попадался на этом преступлении… За свою помощь главные местные полицейский и таможенник получили по тысяче динариев, и стороны расстались довольные друг другом.

Но опасения Модуса оказались не лишены оснований.

Они шли вдоль итальянских берегов и недавно миновали Неаполь, солнце приблизилось к зениту, лысый гортатор выкрикивал команды, напрягая жилы на шее и выкатывая синеватые, как вареные яйца, глаза. Ему помогали два флейтиста, издававшие на своих инструментах ритмичные визгливые звуки. Весла тяжело ударяли по воде, а из гребного трюма доносилось многоголосое, надрывное, как выдох морского чудища, «у-у-уф!». И с каждым таким выдохом корабль делал сильный рывок вперед.

Когда подул пассат, по команде шкипера для ускорения хода был поднят парус, сразу наполнившийся свежим утренним ветром. И тут наблюдатель на мачте заметил корабль, стремительно приближающийся к ним с востока. Модуса вызвали из каютя. Хмурый, помятый, он вышел на палубу.

– Что там?

– Шкипер говорит, это боевая триера, которая охраняет Неапольскую бухту и порт. – Али, не мигая, смотрел вдаль, на восток. – Там горят дымные факелы – это знак, чтобы мы остановились.

– Проклятье! Они догонят нас?

– Не пройдет и часа. Шкипер сказал, что впереди рифы, нам нужно будет сделать маневр, чтобы обойти их. Мы еще больше потеряем в скорости.

Модус прошелся по палубе, кусая губы.

– Эй, отдай команду гребцам, пусть работают быстрее! – крикнул он гортатору[19]. – Каждому по серебряному динарию, если сумеем уйти! И десять динариев тебе лично!

Нельзя сказать, чтобы кого-то сильно воодушевил его призыв. Некоторые из гребцов, наоборот, бросили весла, из трюма слышался недовольный ропот. Команда понимала, что от погони им никак не уйти, а в таком случае не лучше ли сдаться по своей воле, чем быть убитыми преследователями?

Али продолжал стоять на мостике, наблюдая за приближением триеры. Квентин вел переговоры со шкипером, убеждая его ускорить ход. «Победа» тем временем тяжело, со скрипом, накренилась на левый борт, обходя длинную гряду рифов, скрытую под водой. Модус поднялся к Али. Преследующая их триера находилась менее чем в десяти стадиях. Был хорошо виден острый, полого спускающийся к воде нос судна, украшенный изображением рогатого морского чудовища. Три ряда весел синхронно входили в воду, и каждый гребок сокращал расстояние между ними. Невидимый глазу таран поднимал высокие буруны; иногда корабль поднимался на невысокой волне, и таран показывался наружу – обитое железом заостренное жало. На носу, установленный на треноге, дымился чан с горящей смолой. Одетые в кожаные рубахи солдаты готовили к бою абордажные мостики с крючьями, полуголые лучники сидели на палубе, натягивая тетиву на свои луки. Один из них поднялся, окунул острие стрелы в чан, что-то гортанно прокричал и выстрелил. Горящая стрела, пшикнув, упала в воду далеко от кормы.

– Мерзавцы… Все к оружию! – скомандовал Модус.

Но оружия хватило только для восьми человек. Модус надел кольчугу, взял круглый сирийский щит и греческий меч, клинок которого имел форму лепестка: вначале расширялся к середине, а затем вновь сужался к острию. Ятаган он отдал Квентину, и тот поигрывал им, хотя уже без прежней ловкости и уверенности, он даже уронил оружие на палубу и разразился бранью. Али стоял молча – в доспехах, с кривой турецкой саблей в одной руке, и кинжалом в другой. Трое его рабов-телохранителей тоже были невозмутимы: в шлемах и нагрудниках, они приготовили дротики и мечи и застыли, будто каменные изваяния. Двое матросов с саблями неуверенно переминались с ноги на ногу и откровенно трусили. Еще несколько, вооруженные топорами для рубки мяса и кухонными ножами, явно уже проиграли бой еще до его начала.

– На триере не меньше сотни воинов, – ни к кому не обращаясь, сказал один из них.

– Ничего, я привык к победам! – процедил Модус сквозь сжатые зубы.

– Жаль, что морские сражения – не игра в кости, – буркнул Квентин то ли в насмешку, то ли всерьез. – Тогда бы ты точно выиграл и в этот раз…

Триера изменила курс и теперь шла им наперерез, целясь носом в левый борт. Модус и его сотоварищи молча наблюдали, как сокращается расстояние между кораблями. Надо сказать, что Модус не испытывал страха – наоборот, уверенность в том, что кости судьбы вновь покажут одни «шестерки».

– Всё будет хорошо, – раздался чей-то уверенный голос.

Модус покрутил головой – кто это сказал? Но нет, похоже, никто ничего не произносил. Больше того, кажется, никто, кроме него, ничего не слышал.

– Ты слышал что-нибудь, Квентин?

– Конечно! Команды гребцам увеличить темп, – кивнул тот на атакующий корабль. – Через несколько минут они возьмут нас на абордаж.

Модус взглянул на перстень. Черный камень оставался черным. Сжимающая его львиная пасть если что-то и выражала, то только полное безразличие.

И тут его внимание отвлек звук, похожий на треск грома. Модус поднял глаза и увидел вдали вздыбленный нос триеры, сверкающий на солнце таран. Корабль застыл на мгновение, словно выскочившая из толщи вод рыба-меч, и вдруг нос резко опустился, надломился, и опять послышался оглушительный треск разламываемого дерева… и истошные крики людей. Чан с горящей смолой опрокинулся на палубу, пламя охватило носовую часть и вскоре погасло, когда расколотый на две части корабль стал тонуть.

– Вот это дела! Хвала богам! – восторженно заорал подбежавший шкипер. – Вояки-дуболомы увлеклись погоней и наткнулись на риф! Будете знать, с кем связываться!

Матросы побросали оружие и кинулись к борту, с жадным любопытством наблюдая, как с гибнущего корабля, словно горох, в воду сыплются люди.

– Я выиграл… – прошептал Модус, вцепившись пальцами в борт судна.

Конечно, это было совпадение. Просто рифы, какой-нибудь отросток известковой скалы, скрытый под поверхностью моря. А вдруг нет? Он легко представил себя во главе войска, на великолепном коне, в золотых латах, в шлеме, украшенном белоснежными перьями… Одним движением пальца обращающим врагов в прах и пепел… Да он может выигрывать не только в кости! Он может побеждать в великих битвах и изменять ход мировой истории!

Набрав полную грудь воздуха, Модус крикнул:

– Я победил!

Наверное, его услышали даже с затягиваемой в водоворот триеры воины. Хотя им было не до этого…

* * *

«Победа» обладала превосходными ходовыми качествами, а внутреннее убранство являло собой образец роскоши. На корме располагалась большая каюта с резными стенами и позолотой. Все было выстлано персидскими коврами, прямо под иллюминатором стояла широкая, выложенная мягкими подушками кровать. Посередине был привинчен к палубе полированный письменный стол, в отдельном помещении имелись даже туалет с удобным стульчаком в виде кресла и комната для омовения.

– Вот это по мне! Настоящие царские покои!

Модус рухнул на подушки, раскинув в стороны руки.

– А помнишь, Квентин, того капитана с бородой в косичках? Как мы плыли на его грязном корыте?

– Еще бы! – сказал Квентин, падая рядом. – Ты тогда еще посмотрел на этот корабль и сказал, что хотел бы себе такой же.

– Точно! А теперь он мой! Мой, понимаешь? – Модус расхохотался. – Квинт Метеллус, римский всадник, богач, толстая рожа, ха-ха! – он сейчас в ярости кусает себя за локти, а я плыву на его корабле, валяюсь на его подушках! Все стало так, как я хотел! И все всегда будет, как я хочу! – Его взгляд вдруг упал на Квентина. Он резко приподнялся на локте. – Эй, а ты чего разлегся, друг? Ну-ка, поищи здесь вино, оно где-то обязательно должно быть! Мне надо промочить горло после такого напряжения. Давай, живо!

Квентин встал, обошел каюту, заметил встроенный шкафчик. Внутри он обнаружил плотно закупоренный походный кувшин с вином и печенье. Кубок был только один. Модус выпил вино, затем молча смотрел, как пьет Квентин.

– Ну, хватит. Мне надо хорошо выспаться, день выдался тяжелый, а впереди еще неизвестно что нас ждет. – Он сладко потянулся. – Будь другом, здесь как-то душновато. Обмахни меня веером, пока я засыпаю. Можешь и подольше помахать, у тебя же сил хватит…

Он улыбнулся и закрыл глаза. Квентин в нерешительности застыл на месте.

– Слушай, – осторожно произнес он после паузы. – Я, конечно, ничего не имею против, только… Может, лучше просто открыть дверь?

– На палубе слишком шумно, – сказал Модус, не открывая глаз.

– Но это корабль, а не вилла. А я не мальчик-раб…

– Ты зануда! – выкрикнул с досадой Модус. – Я стараюсь для нас как проклятый, жизнью рискую, а ты даже такую малость ленишься для меня сделать!

– Моей жизнью ты тоже рисковал. Когда предложил меня как своего раба в качестве залога, – напомнил Квентин.

– Ах, вот оно что! Запомнил! Обиделся! Я, если ты не все забыл, играл тогда и на свою жизнь тоже!

– Ты не ставил свою жизнь на кон. Ее поставил Метеллус.

Модус сжал зубы, лег и отвернулся к стене.

– Всё, хватит. Пошел прочь. Мне ничего от тебя не надо, дай только поспать…

Попутный ветер дул в паруса, гребцы неутомимо работали веслами, новая команда трудилась слаженно и споро. Модус был счастлив – его мечта сбылась. Свое новое приобретение он решил переименовать в «Звезду Востока». На Крите, в Кидонии, у лучшего ювелира была заказана многолучевая звезда из красного золота диаметром в два локтя, и затем помещена на грудь крылатой богини. Конечно, работа заняла несколько недель, но Модуса это не смущало: в крупных городах они останавливались и на несколько месяцев.

Игральные кости по-прежнему были послушны Модусу. В портах он продолжал играть и неизменно выигрывал. Богатые сановники, купцы, сделавшие огромные состояния на торговле специями, владельцы финиковых и оливковых плантаций, пьяные северные пираты, увешанные золотом, как собака репьями… В каждой каупоне, на каждом постоялом дворе, в каждом алеаториуме были свои одержимые, для которых игра составляла суть жизни. Они проигрывали Модусу целые состояния. По его приблизительным подсчетам, он разорил дотла не меньше сотни человек. И счет мешкам с серебром шел на десятки.

Для удобства хранения он обменивал серебро на золото, а золото на бриллианты, поскольку они занимали меньше места. На Родосе он заказал второй сундук из прочной белой стали, который приказал намертво врезать в стену каюты, так что унести его можно было только вместе с частью обшивки. Он обновил часть своей команды, так как ему показалось, что начальник гребцов замышляет бунт. В Никополе взял еще троих телохранителей – свирепых светлоглазых дакийцев, которые сопровождали его во всех поездках. В каждом порту он нанимал легкую колесницу с самыми лучшими лошадьми, чтобы в случае опасности можно было уйти от любой погони. Но опасности обходили Модуса стороной, а фортуна по-прежнему держала ладонь на его макушке. Ему продолжало сказочно везти, золото и серебро сами текли к нему в руки, и ничего не оставалось, как только подставлять все новые и новые мешки. И тратить, тратить, тратить…

На одном из рынков Кидонии он увидел драгоценные ашшурские ковры и остановился там на лишнюю неделю, чтобы мастера-драпировщики украсили ими его каюту. В Сиракузах заказал обшивку для корпуса судна из золоченой меди. Помня случай с римской триерой, он нанял дополнительную охрану и вооружил всех, а себе купил отделанные серебром доспехи римского легата. В Регии, небольшом торговом городке на юге Апеннин, он устроил пир для местной знати, где велел наполнить целый бассейн благородным фалернским вином, а в Эфесе купил белого слона, на котором разъезжал по улицам, наводя восхищенный ужас на горожан.

Дальше на запад – Сардиния, Генуя, Массилия Галлийская…

Камень в зубах льва испускал острые красно-зеленые лучики каждый раз, когда начиналась его игра, кости всегда ложились так, как ему было надо. И не только кости… Девушки, замужние женщины, почтенные хранительницы семейного очага сходили с ума, видя блеск золота, серебра и драгоценностей. Возможно, дело было не только в богатстве Модуса, в его молодости и привлекательности. Стоило только поманить пальцем, как дочери и жены влиятельных людей, уважаемых горожан, привыкшие к роскоши и обожанию, сами прыгали в его постель, словно кто-то невидимый давал им пинка. Дочь городского казначея в Галикарнасе после шумной оргии, устроенной Модусом, сбежала с ним на Крит (где он поспешил от нее отделаться). Жена наместника в Эфесе пыталась покончить с собой, едва он сообщил ей, что покидает город. Гетера из Никополя, прекрасная Лукиана, сопровождала Модуса до самых границ Галлии – пока он не сбагрил ее в порту какому-то проигравшемуся в пух и прах римскому центуриону, просто в качестве утешения.

Но отношения с Квентином становились все хуже и хуже. Чем ближе была Британия, тем больше Квентин раздражал его. Скоро, совсем скоро они вернутся домой, где каждый из них снова займет свое место в сословной иерархии: один – знатный господин, представитель влиятельного рода, а другой – сын пивовара, пусть и с кучей денег. Но дело даже не в этом. Ведь именно благодаря ему, Модусу, они получили возможность вернуться домой. Иначе Квентин до сих пор работал бы в пекарне у Захарии, оставаясь рабом, ничтожеством. Скажет кто-нибудь ему спасибо за это? В это Модус не верил. Вместо того чтобы в благодарность за избавление вечно служить ему и всячески угождать, Квентин лишь косо смотрит, как Модус выигрывает, и упрямо требует, чтобы тот перестал относиться к нему как к рабу. А как к нему еще относиться?

Во время стоянок в городах он перестал брать с собой Квентина, оставляя его на корабле. Нередко он кричал на «своего раба», и как-то раз, когда они стояли в Генуе, даже избил, когда вернулся с берега пьяный. После этого Квентин убежал куда-то, за ним отправили Али, который нашел его и привел обратно. Тогда Модус даже раскаялся и, обняв его, извинился, списав свое поведение на вино…

После этого примирения Квентин воспрял духом. Однажды, когда они подходили к Нарбонну, он попросил взять его собой в город, чем немало озадачил Модуса.

– А кто будет охранять корабль?

– Ты можешь оставить здесь Али, он справится не хуже меня.

– Он-то справится, а справишься ли ты? Али – мой личный телохранитель, он не раз выручал меня, я привык ему доверять.

– А мне почему ты не доверяешь? – нахмурился Квентин. – Мы с тобой прошли войну в Британии, рабство в Ершалаиме и вместе проделали половину пути домой!

Модус неожиданно разозлился:

– Не говори мне ни слова о рабстве! Оно в прошлом! И хватит мне напоминать о нем! У меня сейчас новая жизнь, я вхож в высшее общество, это позволяет мне играть с теми, у кого много денег, а ты своей болтовней все только испортишь!

– Я не болтаю! – ответил сквозь зубы Квентин. – Мне не с кем болтать, кроме пьяных гребцов и продавцов лепешек в порту!

– Вот и хорошо! Пусть всё остается как есть! Так будет лучше для всех!

– Чем же лучше? Ты ведешь роскошную жизнь, спишь с красивыми женщинами, пьешь вино, а я сижу тут, как собака на цепи!

– Ты – раб! И не забывай об этом! – крикнул Модус.

– Что? – Квентин опешил. – Раб? Ты с ума сошел? Мы уже давно покинули Иудею, а я всё еще раб?

– Конечно! Иудея – часть Римской империи, а мы по-прежнему находимся в ее пределах! Мне-то ничего не грозит, а тебя может схватить любой солдат! Подумай немного своей головой!

– Ерунда всё это! Римская империя занимает полмира! Британия – тоже часть империи, так что, я и там, по-твоему, останусь рабом?

– Британия – это наша родина, наша земля. Там мы сами выбираем, кем нам быть.

Умом Модус понимал, что Квентин, в общем-то, прав и никто не станет ловить беглого раба за сотни миль от Ершалаима. Но признать его равным себе он не мог. Модус всегда немного завидовал своему другу, потому что тот был и сильнее, и ловчее его, и происходил из знатной семьи. И вот судьба все расставила по своим местам: теперь Модус сильнее, ловчее и удачливее, он свободен, он купается в роскоши и богатстве, он это заслужил, а Квентин… просто его раб! И ведь, если задуматься, так оно фактически и есть. Не протяни ему Модус руку помощи, он бы так и остался горбатиться в пекарне Захарии, а скорее всего даже умер где-нибудь на дворцовой площади!

Короче, Модус убедил себя, что действует правильно, но решил был великодушным. По прибытии в Нарбонн он сам предложил Квентину проехаться с ним в город.

– Оставим Али присматривать за кораблем и мою охрану ему в подмогу. А мы прогуляемся вдвоем, поедим, попьем, повеселимся, как в старые добрые времена!

Квентин с радостью согласился. Они взяли с собой кошель серебра, наняли повозку с возницей и объехали город. В порту кипела обычная для морского городка жизнь – рынки, менялы, проститутки, постоялые дворы, но за его пределами Нарбонн представлял собой одну большую казарму. Это главный римский форпост в Южной Галлии, где были расквартированы части Восьмого легиона, и кругом, куда ни глянь, тянулись унылые каменные бараки, мастерские и лазареты, а на площадях и улицах разгуливали рядовые солдаты и их командиры. Разумеется, ни одного алеаториума они здесь не увидели и поспешили убраться оттуда.

Вернувшись в порт, они остановились в одной из харчевен, более-менее приличной на вид. Хозяин, усатый проворный галл, быстро накрыл стол: поджаренная на углях рыба, олений окорок, густо приправленные специями цыплята и кувшин местного вина.

Модус попробовал вино, скривился.

– Правду говорят: нарбоннское вино – редкая кислятина! Наверное, и вправду, только бритты, наши сородичи, могут пить такое.

Он выплеснул вино из кубка на пол и велел хозяину принести кувшин фалернского. Подвыпившие моряки за соседним столом с явной неприязнью стали коситься на них, один даже что-то выкрикнул на незнакомом наречии, но друзья не стали обращать на них внимания.

– Ничего не поделаешь, когда вернемся на родину, нам тоже придется это пить, – сказал Квентин.

– Ни за что. Не может быть, чтобы во всей Британии не нашлось приличного напитка. Те же римские начальники наверняка же не брагу хлебают, верно? А то, что есть у них, будет и у меня – как-никак я теперь богатый человек!

Квентин оторвал зубами кусок окорока, запил вином.

– По мне так и нарбоннское сойдет, – сказал он.

– Э-э, нет. Раньше бы сошло, раньше я бы даже счастлив был, ведь мы в своем Девоне вина вообще почти не видели. Но стоит попробовать что-то по-настоящему хорошее, и вернуться к старым привычкам уже не получится.

– А куда деваться? Хлеб у нас Британии – ржаной и ячменный, оливкового масла нет, из фруктов – только яблоки, сливы и кислый виноград!..

– Ерунда. Куплю! – уверенно сказал Модус. – А что нельзя будет купить – вон, отправлю корабль, мне все привезут!

– А как быть с погодой? Тоже купишь? – Квентин рассмеялся. – Помнишь ледяной ветер на побережье, который сдувает крыши с хижин? А ноябрьские дожди, слякоть, болотная лихорадка? Мы с тобой в Ершалаиме восемь лет не видели снега, ходили в одних легких рубахах, мы просто забыли все это…

– Ты что, думаешь, я так разнежился за это время, что мне и родной край будет не мил?

– Нет, о каких нежностях речь? Мы были там рабами, и этим все сказано. Просто я все чаще думаю о том, как мы будем жить, вернувшись домой…

Модус мрачно взглянул на него.

– Нормально будем жить. Только я опять хочу тебя попросить: поменьше там болтай про Ершалаим и всё такое… Про эти восемь лет. Ты понял? Я не хочу, чтобы какой-нибудь прыщ из местной знати показывал на меня пальцем и говорил: вот, Модус, сын Виллема Думнонского, бывший раб! И уж тем более забудь про этого мерзавца Кастула!

– Да я…

– Нет. Скажи, ты хорошо меня понял? – повторил Модус.

– Хорошо, – сказал Квентин.

– Вот и ладно.

В этот момент к ним, покачиваясь, подошли два моряка из-за соседнего столика.

– Эй, вы, парочка римских прислужников! Вам что, не нравится доброе нарбоннское вино? – произнес рябой верзила на дикой смеси латыни и галльского языка.

Но друзья поняли смысл сказанного.

– Нравится, не нравится – это наше дело. Идите своей дорогой, парни, – сказал Модус.

– Э-э, нет, не так просто! – не успокаивался моряк. – Какие-то надушенные чужестранцы топчут нашу землю и выливают под ноги наше вино! Мои сородичи корячились, гнули спину, чтобы вырастить этот виноград, каждую лозу поливали своим потом, а он, гад, – под ноги! Морду воротит, римский хлыщ! А ну, встань, я сказал!

Моряк тяжело навалился на стол, пытаясь схватить Модуса за ворот плаща. Модус отпрянул назад, оттолкнул его. Моряк не удержался на ногах и свалился на пол. Из-за соседнего стола послышались возмущенные крики, товарищи бросились на помощь.

– Наших бьют!!!

Спустя минуту харчевня превратилась в поле боя. Моряков оказалось семеро, это были дюжие парни, настоящие морские волки, которые, впрочем, при удобном случае легко превращались в пиратов и убийц. Но они никогда не ходили в атаку с Карадогом Косматым, не держали круговую оборону под Эксетером и даже представления не имели о том, как ведется настоящий рукопашный бой. Квентин могучим ударом свалил рябого детину, который пытался обойти их сзади, толкнул скамью, сшибив еще двоих, вскочил на стол, двинул ногой по одной небритой роже, другой и третьей. Модус тоже не отставал, руки его работали, как крылья мельницы, раздавая оплеухи направо и налево.

– Ого! А я думал, что все позабыл! Совсем неплохо получается! – отметил он, разбивая кувшин с остатками фалернского о чью-то голову. – Мне даже нравится!

– Это тебе не кости на стол метать, дружище! – ответил Квентин. – Развлечение для настоящих мужчин!!

Расчистив небольшой плацдарм, они вдвоем ухватили за ножки длинную скамью и, используя ее в качестве тарана, начали наступление. Разметали по полу несколько человек, прижали к стене самого буйного, который начал ссору.

– Рви их в клочья, братва! На ножи! – заорал тот.

Рябой выхватил припрятанный в рукаве обоюдоострый кинжал и сделал выпад, целясь Модусу в шею. Квентин перехватил руку, вывернул ее и насадил нападавшего на его же клинок. Тот отпрянул, упал и стал с воем кататься по полу, оставляя за собой кровавый след.

– Именем императора! Всем оставаться на своих местах! – перекрывая крики и стоны, прозвучал чей-то громкий властный голос.

В харчевню, очевидно, на шум драки заглянул римский патруль – два солдата в красных плащах, шлемах и с копьями в руках.

– Эй, ты, брось нож! Тебе говорю! Ни с места! Или через час будешь болтаться в петле!

Квентин посмотрел на окровавленный клинок, который остался в его руке. Тут же в голове пронеслось: беглый раб, беглый раб… Беглому рабу пощады не будет!

Выставив копья, легионеры бросились к ним.

– Проклятье! – прорычал Квентин.

Левой рукой он схватил окорок со стола, швырнул в ближайшего солдата, поднырнул под копье и всадил нож ему в бок, который, как он знал, не был защищен входящим в легкое снаряжение кожаным нагрудником. Легионер упал на колени. Квентин выхватил копье из ослабевших рук, древком выбил оружие у его напарника, толкнул того в очаг и бросился к выходу.

– Скорее! Бежим!

Модус кинулся следом. Они выбежали на улицу. Возница вместе с повозкой, конечно, исчез, как только началась заваруха. Делать нечего, пришлось убегать на своих двоих. Пробираясь по задворкам, Модус и Квентин добрались до самого порта, но вдоль всей береговой линии уже горели факелы и дежурили возбужденные легионеры. Двое, как гончие псы, кинулись наперерез.

– Ну-ка, вы двое! Идите сюда! Кто такие?

– Мы купцы, только что прибыли из Массилии, мы мирные путешественники, хотели пополнить запасы провианта… А в чем дело?

Декурион со шрамом на грубом лице поднял факел, чтобы лучше рассмотреть задержанных.

– Откуда это?

Край плаща Квентина был вымазан в крови. На окрик младшего командира сразу сбежались другие легионеры, взяли друзей в кольцо.

– Ведите сюда Вегеция! Быстро!

Тут же привели легионера с разбитым лицом и в обгоревшей тунике.

– Узнаешь кого-нибудь?

Декурион мечом приподнял подбородки задержанных, чтобы они не отворачивались, а факелы поднесли так близко, что волосы на бородах начали потрескивать.

– Вот этот убил Акутиона! – крикнул копьеносец, указывая на Квентина.

– Взять их!

Ударами копий Квентина и Модуса повалили на землю.

– Я бы прирезал вас на месте, как свиней, – сказал римлянин. – И клянусь честью, вы это заслужили. Но мы доставим вас в префектуру, а наш центурион, возможно, придумает для вас что-нибудь более интересное. Он большой выдумщик по этой части, и до рассвета, когда вас казнят, у него достаточно времени…

– Но я тут ни при чем! – вскричал Модус. – Я никого не убивал! Посмотрите, и плащ у меня чистый! Спросите кого угодно – у меня даже ножа не было!

Офицер посмотрел на Вегеция. Тот пожал плечами.

– Он вроде ни при чем…

– Правильно! – Модус обрадованно закивал.

Сильные руки отпустили его.

– Но это твой раб? – уточнил декурион. – А ты знаешь, что хозяин несет ответственность за преступления своего раба?

– Но… Я заплачу вам деньги! Всё, что у меня есть! Тут двести динариев…

Он поднялся и протянул командиру кошель с серебром. Тот взвесил куш на руке, удивленно хмыкнул, положил в сумку. Это было его жалованье за четыре года.

– Ну что ж, римская власть справедлива и не казнит невиновных! – Он многозначительно взглянул на Модуса. – А твоего раба повесят на рассвете, и пусть это будет тебе уроком… Хотя… – Его тон смягчился: – Может быть, нашего товарища зарезал тот, раненый местный разбойник, или его дружки, а твой раб просто испачкался в чужой крови… Возможно, дело требует дополнительного разбирательства. И если раб тебе нужен и ты принесешь до утра еще столько же, не исключено, что он избежит петли!

Модус благодарно приложил руку к груди и поклонился.

– Ты с какого корабля?

– С «Русалки». – Модус назвал имя грузовой галеры, стоящей в середине причала.

– А у меня дежурство до утра, и ты найдешь меня в префектуре, если спросишь Луция. А теперь иди.

Модус повернулся и быстрым шагом, не оглядываясь, направился ко входу в порт. Он боялся, что Луций передумает… или Квентин начнет что-нибудь кричать, обвинять его… Или просто скажет что-нибудь, безразлично что…

Но Квентин молчал. Солдаты связали ему руки за спиной и спутали ноги, чтобы он мог делать только маленькие шаги, потом рывком подняли. Квентин смотрел вслед своему товарищу, пока его не толкнули в спину древком копья.

– Пошел, – сказал декурион.

* * *

– Мы можем отчалить немедленно?

Шкипер захлопал сонными глазами. На его щеке краснели следы от набитой сеном подушки.

– Нет, господин… На ночь выход из бухты перегораживают цепью. Здоровенная такая цепь, сам видел. А что, у нас проблемы?

Модус заставил себя оглянуться на берег. Солдаты покидали причал, цепочка факелов протянулась в сторону города.

– Нет, никаких проблем, – сказал он. – Но на рассвете надо сниматься с якоря.

Он прошел в каюту, зажег масляную лампу, налил полный кубок неразбавленного вина. Его колотил озноб. Вспомнил, как давным-давно, еще мальчишкой, пил медовуху со старшими воинами после первого своего сражения. Хмель, страх, радость, восторг – жив остался, жив!.. И сейчас он чудом избежал смерти. Но из тех чувств сейчас остался только страх. И еще что-то, подступающее к горлу, словно он впервые в жизни увидел труп с вывалившимися внутренностями…

– Али! – крикнул он.

Ему надо было выговориться. Он прошелся взад-вперед по каюте, грызя ногти. Дверь медленно заскрипела.

– Заходи.

Модус наполнил второй кубок и повернулся, протягивая вино.

– Я хотел…

Слова застряли у него в горле. Это был не Али. Вместо него на пороге каюты застыл, приготовившись к прыжку, огромный черный лев! Он был вдвое крупней обычных и черный, как сажа, нет, еще чернее, словно в картине реальности прорезали дыру, ведущую в потусторонний мир. Два красные глаза, два горящих угля, плавали в черной бездне.

– Я знаю, чего ты хотел, – послышался низкий рокочущий голос, от которого пол задрожал под ногами. – Ты хотел сказать, что ты тут ни при чем и Квентин сам виноват. Ведь так?

Кубок выпал из рук Модуса. Не отрывая взгляд от чудовища, он сделал шаг назад и незаметно для себя опустился на подушки, ноги больше не держали его.

Дверь сама собой со стуком захлопнулась, отрезав их от остального мира. Вместо того чтобы прыгнуть, лев потянулся, ленивой походкой подошел к Модусу, втянул ноздрями воздух.

– М-м. Знакомый запах. Вонь, гниль и муки совести…

Доски под тяжелыми лапами мучительно заскрипели.

– Кто ты? Чего ты хочешь? – прошептал Модус.

– Я тот, о ком ты подумал в самый первый момент. Не надо делать вид, будто не узнал меня.

Лев оскалил пасть, в которой оказался зажат красный камень… или шар… нет, кусок кровавой плоти… И когда он сомкнул зубы, кровь брызнула в стороны. Модус отшатнулся.

– Перстень! – вскрикнул он. – Ты тот, кто… Это твой перстень!

– О, конечно. – Клацнув зубами, лев проглотил то, что только что держал в пасти. – Мой перстень. И ты вместе с ним тоже – мой.

Чудовище, по-видимому, хохотнуло, но это прозвучало так, словно кто-то выдирал с мясом обшивку корабля.

– Не могу сказать, что я ощущаю какую-то гордость по этому поводу. Ты не станешь украшением моей коллекции, Модус.

– Какой… коллекции?

– Коллекции людей… точнее, людишек. Но, зато, похоже, я выигрываю давний спор.

– Какой спор? – произнес Модус. Он был ни жив ни мертв. Ему казалось, что все происходит в пьяном кошмарном сне.

– Со своей противоположностью. Мой оппонент считает, что создал венец творения и что чистые и благородные помыслы преобладают в ваших душах. А я уверен, что все обстоит ровно наоборот. Сколько раз я давал людям то, чего они страстно желали, воплощал их самые потаенные мечты. И что они выбирали? Знания? Творчество? Очищение от тайных пороков? Умение летать, как птица? Плавать, как рыба? Нет! Они выбирали другое. Деньги, еду, питье, одежду, этот, как его… оргазм!

Послышался звук, похожий на вздох. А может, это был внезапный порыв ветра, который качнул корабль и ударил волной о причал.

– А что вами руководит? Желание помочь ближнему? Стать добрее, полезнее? Нет, Модус, предательство! Трусливое, мелкое. Изворотливое. Как гнилое яблоко в руке. И что в результате? Во что они превращают мои дары? Во что превращаются сами? В кучку мерзкой скользкой гнили!.. – Лев широко зевнул. – Что и требовалось доказать.

Черное чудовище смотрело на Модуса. Глаза-угли прожигали насквозь, выворачивали наизнанку, распыляли на атомы и собирали вновь.

– Я… не понимаю, о чем речь, – пролепетал Модус.

– Лжешь!

Модуса окатило волной нестерпимого жара, словно невидимая огненная рука отвесила пощечину.

– Говори, что я тебе дал, несчастное двуногое?

– Деньги… – еле выговорил он.

– Удачу! – рявкнуло чудовище. – Это больше, чем деньги! Без удачи ты до сих пор таскал бы кули с мукой! И что, помогла она тебе, твоя удача? Твой друг, избитый в кровь, сейчас валяется в холодном подвале и дожидается казни, а ты не спешишь ему помочь, ты сидишь на мягких подушках и заливаешь фалернским муки совести! Или тебе жалко двухсот динариев?

– Нет, конечно… Дело не в деньгах… Неизвестно, что там он наговорил… Может, рассказал, что по дороге в Яффу мы убили римский патруль. И тогда меня распнут на кресте рядом с ним!

– Но ведь я дал тебе удачу!

– Так меня не распнут? Тогда я отвезу деньги…

В ответ раздался громоподобный смех, не только страшный, но и издевательский.

– Я не даю гарантий. Сам взвешивай риски, как и положено купцу из Массилии!

– Или центурион примет другое решение и повесит меня за подкуп римского легионера!

– Иными словами, ты не хочешь рискнуть, чтобы спасти своего друга?

Лев подошел вплотную и принялся принюхиваться.

– Но он сам виноват, – тихо проговорил Модус. – Это ведь он убил римлянина…

Страшная оскаленная голова была совсем близко, Модус попятился.

– Сколько раз ему говорил: сиди спокойно на корабле! А теперь из-за его глупости я должен подставлять свою голову, так, что ли? Да я всю дорогу на себе его тащу, как мешок с дерьмом! Я поймал перстень, я избавился от рабства, я разбогател, я… А он – ничего! И теперь все рухнет из-за одной глупой случайности?! – Забившись в угол каюты, Модус исступленно кричал, выкатив глаза и брызгая слюной: – Я ведь не просто так! Я пользу своей стране могу принести! Я подниму свой народ на борьбу! Я изгоню римлян из Британии! У меня получится, я чувствую это! Разве я имел право рисковать своей головой?

Черный лев широко зевнул, открыв огромную огнедышащую пасть.

– Я… я… я… – передразнил, клацнул зубами, поймав крохотное огненное облачко. – Заткнись и слушай!!! – взревел он. – Ты вообще никто! Бросатель костей, ничтожество, подопытная крыса! И какой же возвышенный бред ты несешь! Я ведь насквозь тебя вижу, причем в сотне разных ракурсов! Сказал бы как есть: я ненавидел, я завидовал, я мечтал, чтобы он подох позорной смертью, и единственное, о чем я жалею, так это о том, что не увижу своими глазами, как мой друг будет корчиться в предсмертных судорогах! Ну? Что, кишка тонка?

Модус заскулил. Нет, неправда, он не такой, он не всегда был таким, это только сейчас… Но выговорить вслух не было возможности, язык еле ворочался, и язык чужой, не его, и голос чужой, голос побитой собаки:

– Но я ведь делал, как ты хотел… Я… старался.

– Мало ли чего я хотел! – Прогрохотало, прокатилось, словно молния угодила в корабль. – Мог бы удивить меня, в конце концов! Откуда ты вообще знаешь, чего я хочу, а чего не хочу?

* * *

Он вскочил на ноги, еще не успев толком проснуться. Что случилось? Ожесточенно потер ладонями лицо, встряхнул головой. В маленькие окна просачивался жидкий серый свет; солнце вот-вот взойдет. В каюте он был один. Раскиданные подушки, опрокинутый, помятый кубок, подсыхающая лужа вина на полу.

«Я спал, – подумал он. – Все это мне приснилось…»

Подошел к бронзовому зеркалу, висящему на стене – растрепанные, всклокоченные волосы, темные мешки под глазами. То, что происходило у него в голове, глазами не увидеть, но там никакого зеркала и не нужно. Мутно, все очень мутно… Пустой кувшин из-под вина. Черный лев… Его передернуло. Он пил всю ночь, как дикий скиф, пил и разговаривал сам с собой. Не зря говорят, что неразбавленное вино убивает разум.

Стук в дверь. Сердце подпрыгнуло, Модус едва удержал себя на месте.

– Доброе утро, господин.

Али принес кувшин с теплой водой и полотенце. Поднял помятый кубок, выпрямил его одним нажатием пальца, поставил рядом.

– Я приходил ночью, когда ты меня звал, – сказал он. – Но дверь была заперта. Я решил не мешать.

Модус мрачно взглянул на него из-под нависших бровей.

– Было тихо? Никаких голосов из-за двери не слышал?

– Мне показалось, вы разговаривали о чем-то с Квентином. Кстати, где он?

– Квентин сошел на берег, – сказал Модус. – Он с нами дальше не поплывет.

– А… А что это?! – Али попятился назад, указывая дрожащим пальцем куда-то вниз, на пол.

– Где? – Модус перевел взгляд туда, куда указывал палец перепуганного слуги.

У незасохшей лужи разлитого вина были отчетливо видны отпечатки лап огромного льва…

* * *

Гребцы по правому борту дружно отталкивались веслами от причала, напрягая мышцы, налегая всем телом; охранники, забавы ради, помогали, пуская в ход длинные пики; гортатор бегал между ними, выкрикивая команды; флейтисты продували свои инструменты… Солнце всходило. «Звезда Востока» отчаливала из Нарбонна с первыми его лучами.

Модус стоял на мостике. Отсюда видно, как на рыночной площади, неподалеку от того места, где их вчера задержали, солдаты привычно собирают деревянный помост.

Он не собирался подниматься сюда этим утром, он вообще не хотел думать о Квентине. Все равно ему ничем уже не поможешь, лучше просто забыть и убираться подобру-поздорову домой, в Британию. Но в последнюю минуту вдруг разобрало любопытство: что за казнь придумал центурион для его бывшего друга? Четвертуют, как Кфира? Предадут огню? Распнут?

Но это оказался обычный эшафот. Солдаты работали быстро, сноровисто и скоро установили на место П-образную виселицу на пять веревок.

Скалистые берега раздавались в стороны, отодвигаясь все дальше, город постепенно терялся в утренней дымке. Корабль покидал бухту и выходил в открытое море. Модус еще видел, как одетый в темное палач поднялся на помост, чтобы проверить петлю на средней веревке. Он смазал ее куском сала, сдвинул туда-сюда узел…

Поднимающееся солнце отражалось в воде, слепило глаза. Модус прикрыл веки, зажмурился.

Издалека прилетел звук боевого тимпана…

И тут, похоже, ночной хмель опять затуманил ему мозги, потому что он ясно увидел Квентина, поднимающегося на помост. Словно стоял совсем близко, в первых рядах, как во время казни Кфира. Квентина шатало, он избит, в волосах запеклась кровь. Когда голову продевали через петлю, он поморщился от боли. Палач склонился, чтобы связать ему ноги, отошел в сторону, взялся за рычаг, который должен открыть люк… И тут Квентин посмотрел на Модуса, и рот его зашевелился. Он что-то сказал, два или три слова. И исчез.

– Ерунда! – Модус протер глаза. – На таком расстоянии нельзя ничего рассмотреть!

Глава 3

Возвращение домой

Британия. 111 год нашей эры

Подвал, освещенный всего двумя толстыми сальными свечами на столе и факелом у входа, простирается куда-то в темноту. Капли, падающие с потолка, звук голосов – все отдается таким гулким эхом, что кажется, конца и края этому подвалу нет. На вбитых в балки крюках висят окорока и колбасы, из глубоких ниш в стенах выступают бока дубовых бочек. Тусклое пятно света то и дело пересекают быстрые тени крыс, но два человека, сидящие за столом, не обращают на них внимания. Между ними стоит кувшин и два кубка, на деревянном блюде – напластанный толстыми ломтями кусок солонины.

– До чего же знатный мед, господин Локус! Наверное, из старых запасов? – с заискивающим восторгом нахваливает один. Он одет по-крестьянски небрежно, лицо и руки давно не мыты, но на ногах красуются дорогие кожаные сапоги, а на поясе висит короткий римский меч с грубой деревянной рукоятью, который он точил каждую свободную минуту, доводя лезвия до бритвенной остроты.

– Тебе, Толстый Тодд, все равно что пить, лишь бы в брюхе пекло и в башке гудело, – буркнул второй. – Хотя тут ты прав. Пойло и в самом деле отменное. Этот мед еще при моем отце гнали… Лет восемь, а то и все десять назад. Я мальчишкой еще был…

Ему не больше двадцати семи, он довольно высок и жилист, хотя лицом и сейчас напоминает угрюмого, нескладного подростка, которому кто-то забавы ради прилепил жиденькие усы. Дело не только в тонкой шее, прыщах, украшающих его лоб, и не в больших ушах-лопухах. Есть в его чертах что-то недооформленное, недоделанное. Хотя во всем остальном – от груди и ниже – это взрослый мужчина. Он одет в шерстяной плащ и военного покроя рубаху из толстой свиной кожи с металлическими вставками на груди. Меч у него тоже короткий и широкий, но с увесистой костяной рукоятью, такие носят римские офицеры. Рядом на скамье лежит стальной шлем. Однако по отсутствию выправки, по отвислым усам, какие обычно носят бритты в этой юго-западной части острова, видно, что к римской армии он не имеет никакого отношения.

– Ох, да-а! Десять лет! Смутное было время! – вздохнул Толстый Тодд, который на самом деле не толстый, а просто плотный. – Помню, помню! В наших лесах тогда Карадог Косматый околачивался, чтоб ему пусто было. То резня, то пожары, а то каратели из Девятого легиона нагрянут, опять-таки не лучше. Хотя… – Он торопливо отпил из кубка. – Надо же было кому-то бунтовщиков усмирять, верно, господин Локус? Зато теперь все тихо, хвала небесам! Какая благодать!

Уже изрядно пьяный, он навалился на стол, едва не опалив свечой волосы, и проговорил, понизив тон до почти интимного:

– А вот правду говорят, господин, что брат ваш вместе с Карадогом, того… Ну, в отряде у него как бы состоял?

Локус смерил своего собутыльника холодным взглядом.

– Это не твоего свинячьего мозга дело. Мало ли с кем он воевал. Модус давно мертв, и мне за него не отвечать.

– Ясно, ясно… Я так и думал! Я ведь ничего такого… – торопливо согласился Толстый Тодд, быстро выпрямившись.

– Ты вот что, не забывайся… Мы с тобой не друзья, чтобы разговоры за чаркой меда разговаривать! – строго сказал Локус, тоже принимая другую позу, более официальную, которая говорила о том, что аудиенция подходит к концу. – Завтра с утра собирай своих головорезов, надо проехаться по округе, наступило время собирать налоги. От самого римского наместника бумага пришла. Торопит, всякими карами грозит, если сорвем ему план по сбору.

Толстый Тодд выслушал своего хозяина с выражением полнейшей готовности хоть сию секунду обеспечить своему господину, да и всей Римской империи заодно, любой, пусть даже самый невероятный план. При этом он крепче ухватился за свой кубок, где еще оставалось немного хмельной жидкости.

– Слушаюсь, господин!

– Человек двадцать понадобится, не меньше! Лошади, подводы. Оружие, само собой. Недовольных и должников приказано вешать на месте, чтобы другим неповадно было.

– Да я лично их надвое разрубаю! – хихикнул Толстый Тодд. – Меня сам центурион Аврелий одному хитрому удару научил…

В дверь подвала громко постучали, затем раздался скрип ржавых петель. Пламя свечей затрепетало.

– Кто там еще?! – крикнул Локус, оборачиваясь к двери.

На лестнице показался вооруженный длинным луком караульный.

– Господин Локус, какой-то отряд приближается по западной дороге, – встревоженно проговорил он. – Четырнадцать человек верхами, все вооружены.

– Кто такие? Как выглядят?

– Не римляне вроде, но и на местных не похожи. Один вообще какой-то черный, чисто черт из преисподней… Госпожа очень обеспокоена. Я думаю, вам надо подняться на стену…

– Я лучше тебя знаю, что мне надо! – рявкнул Локус, вставая из-за стола и направляясь к лестнице.

Пока продолжался этот короткий разговор, Толстый Тодд, пользуясь тем, что его господин отвернулся, успел не только осушить свой кубок, но и хорошо отхлебнуть прямо из кувшина.

* * *

Годы не щадили замок, выросший когда-то на месте старой римской виллы. Камень, из которого были сложены стены, постепенно крошился и осыпался, ров мелел, а залы, которые и раньше славились своими жуткими сквозняками, нуждались в срочном ремонте. Локус давно собирался заняться этим, но был, во-первых, ленив, а во-вторых, скуповат. К тому же после разгрома Карадога Косматого и окончательного установления римской власти в Девоне и Корнуолле отпала нужда обороняться от кого-либо.

На улице моросил мелкий дождь, до того мелкий и противный, что Локус, выйдя из подвала, неприятно поморщился и сплюнул. Набросил на голову капюшон плаща, прошел через двор, пнув ногой разлегшуюся на его пути свинью. По выщербленной лестнице поднялся на западную стену. За ним, с пьяной старательностью печатая шаг, следовал Толстый Тодд.

На стене мокли шестеро одетых в ржавые доспехи лучников – практически весь гарнизон замка. Увидев Локуса и Толстого Тодда, они молча потеснились, освобождая место.

– Ну что?

– Реку перешли и остановились. Совещаются там, что ли, – сказал один из лучников.

– С ними дьявол на черном коне, – добавил второй.

– И что, у него из задницы дым идет? – холодно поинтересовался Локус.

Скрестив руки на груди, как положено уважающему себя полководцу, он уставился на дорогу. Группа всадников находилась примерно в полутора стадиях отсюда. Четырнадцать хорошо вооруженных человек на добрых конях, еще два коня в поводу, груженные какой-то поклажей, где опытный взгляд Локуса сразу выделил богато украшенные сундуки… Один из всадников и в самом деле отличался необычным торфяным цветом лица, что, конечно, смотрелось дико и немного пугающе. Но Локус знал, что в римской армии служат наемниками немало диковинных людей, и темнокожих в том числе. Родом они из каких-то дальних южных стран и называются мавры, а дьявольского в них ровно столько же, сколько и во всех остальных солдатах империи.

– На разбойников не похожи, – сказал он. – Наверное, легионеры, отбившиеся от своих. Поближе подъедут, будет ясно.

– Ага, легионеры… И давно у них черти воюют? – недоверчиво проговорил Толстый Тодд.

– Это не черт, это мавр из южных римских провинций. У них в стране солнце такое жаркое, что там все обугливается, как в печи. Там вообще все черное – и люди, и птицы, и звери.

– И вода тоже черная?

– Вода не горит и не обугливается, дурень.

Всадники тем временем продолжили движение к замку. Вперед выехал, по-видимому, командир этого отряда. Его меч покоился в серебряных ножнах, нагрудные доспехи были сделаны из плотно подогнанных стальных пластин – такие Локус видел только у центурионов.

– И что будем делать? – спросил Толстый Тодд.

– Сперва узнаем, что им надо. В замок не ворваться, а если что – отправишься за своими головорезами, и прихлопнем их на месте. – Локус поковырялся ногтем в зубах, повернулся к лучникам. – Держите их на прицеле, парни, только особо не высовывайтесь. Сдается мне, Тодд, – продолжил он, понизив голос, – что поклажа у них больно интересная. Видел те сундуки?

– Ага… – Толстый Тодд заторможенно кивнул, не отрывая взгляда от процессии.

– В таких сундуках репу не хранят.

– Ага… А что там хранят?

– А ты подумай своей репой!

Передовой всадник тем временем приблизился ко рву.

– Эй, там! Что уставились, как крысы на сало? Опускай мост! Открывай ворота! – крикнул он.

«Голос знакомый, – подумал Локус. – Как будто я его уже слышал раньше…»

– А ты кто такой и что тебе надо? – крикнул он в ответ.

– Кто я такой? – Всадник расхохотался и снял шлем, закрывавший пол-лица. – Ты что, ослеп, дорогой братец?

И тут словно сверкнула молния, осветив все ярким беспощадным светом – Локус узнал всадника. Это был его старший брат Модус, живой и здоровый. Даже слишком здоровый.

– Проклятье. Беги за подмогой, Тодд. Срочно, – сказал он.

* * *

Локус вбежал в верхние покои, до визгу перепугав девок-служанок, сидящих вместе с госпожой за вышиванием.

– Все прочь! Пошли вон отсюда! Оставьте нас одних!

Увидев мужа, Ева торопливо встала, взяв в руки мешочек с нитками, слегка поклонилась. За время замужества она похудела, поскучнела, и бледность, до того ей не свойственная, покрывала лицо. Однако красота, которую теперь нельзя уже было списать только на молодость и здоровье, никуда от этого не делась, лишь стала более спокойной и зрелой.

– Дожились! Мой братец вернулся! – выпалил Локус, решительно приближаясь к ней.

– Кто? – тихо проговорила она, словно не расслышав.

– Кто, кто! Модус! Любовничек твой!

Локус схватил ее за руку, словно боялся, что она сию же минуту куда-то убежит. Мешочек с нитками упал на пол.

– Но он же погиб, ты сам говорил… – Ева побледнела еще сильнее. – Как это могло?.. Что теперь будет? Ты же не можешь пролить кровь родного брата?..

– Я не собираюсь проливать ни капли родной крови! – перебил он, сверля ее глазами. – Чтобы отсюда ни ногой, пока я не позову! Ясно? Ни шепота, ни шороха, ни крика, чтоб как мышь сидела! Выйдешь без моего разрешения, не посмотрю ни на что – зарежу как овцу! В одну минуту зарежу!

И Локус удалился из покоев так же быстро и шумно, как зашел.

Он успел как раз вовремя, чтобы с распростертыми объятиями встретить Модуса, въезжающего в ворота во главе своего отряда.

– Дорогой брат, ты ли это?! Как же я рад тебя видеть!

Внутренний двор наполнился стуком копыт, бряцаньем упряжи и металла. Модус лихо поднял коня на дыбы, пробалансировал несколько мгновений, осадил. И только после этого спешился:

– Здравствуй, Локус!

Братья обнялись, отодвинулись, посмотрели друг на друга.

– Ого, да ты совсем большой стал! Даже усишки себе отрастил! – Модус рассмеялся, потрепал брата по щеке.

Локус выдавил улыбку. В округе ходили слухи, будто усы он отрастил специально, чтобы скрыть шрам на верхней губе. А шрам этот он заполучил после того, как подглядывал за Модусом, который ублажал где-то в лугах его будущую жену Еву.

– И ты тоже подрос немного, братец! – попытался отшутиться он.

– Да уж, угнаться за мной тебе будет тяжеловато, – с улыбочкой ответил Модус.

Он расставил руки в стороны, словно приглашая полюбоваться собой.

О, да, изменился он просто невероятно. Раздался в плечах – не обхватить, могучая грудь походила на обломок скалы, на руках и ногах бугрились мышцы, и при этом он был очень высок, гораздо выше Локуса. В их роду никогда не было ни великанов, ни людей с какими-то исключительными физическими данными, да и сам Модус в юности был скорее хиловат, чем наоборот. Поэтому видеть его таким было очень удивительно. Но если тело его налилось здоровой силой, то с лицом случилось что-то другое – оно отяжелело, обрюзгло, даже как будто постарело, а в глазах появился неприятный тусклый отблеск, словно он перенес какую-то болезнь, от которой не смог до конца оправиться.

– Ну что, ты устал, конечно, с дороги? – опомнился Локус. – Пойдем, пойдем. Пока греют воду для мытья, перекусите маленько, выпьем по чарочке, потом отоспитесь, если надо… А уж вечером устроим пир по всем правилам!

Он взял брата под локоть, направляя, точнее, пытаясь направить его ко входу в замок. Но Модус не сдвинулся с места. Он неторопливо окинул взглядом усадьбу и хозяйственные постройки, заметил лучников на стенах, сосчитал их и усмехнулся.

– Да-а… Запустил ты хозяйство, братец! – Затем обернулся, крикнул своим: – Расседлывайтесь, разгружайтесь, чувствуйте себя как дома! Добро пожаловать в мое родовое гнездо!

* * *

Над замком стоял густой чад жарева и варки, разносилось обреченное блеяние и кудахтанье домашней живности, которую срочно пускали под нож. Толстый Тодд откуда-то прибежал, весь запыхавшийся, переговорил с глазу на глаз со своим господином и опять исчез. Вся остальная дворовая челядь также была поднята по тревоге и носилась как угорелая, разрываясь между внезапно свалившимися на них хлопотами и жгучим любопытством. Старший братец Модус вернулся с того света и привез с собой Черного человека! Ах, что делается, что будет?!.

Причем главным объектом, притягивающим внимание, здесь был именно Али. Когда гости мылись в термах, к многочисленным дыркам и трещинам в стенах приникло множество любопытных глаз, и детали происходящего передавались из уст в уста, быстро разносясь по всему замку и обрастая все новыми, подчас совершенно фантастическими подробностями. Спустя какое-то время весь дворовый люд был уверен, что у чернокожего помощника Модуса на ногах копыта, изо рта пышет огонь, а вместо члена спереди болтается хвост, потому что у людей таких длинных членов не бывает.

…Тем не менее стол был накрыт вовремя, и ломился он в полном соответствии с местными представлениями о том, как должна выглядеть пиршественная трапеза. Пироги, рыба, дичь, копчености, жаренные на вертеле бараны, щедро приправленные заморскими пряностями, а также вино из Нарбонна и местный мед. Для Модуса, привыкшего к несколько иной, римской роскоши, все это больше походило на обычную крестьянскую пирушку. Но выбирать не приходилось.

В зале с треском чадили многочисленные факелы, было холодно и сыро. Не спасали от сквозняков ковры и шкуры, которыми были увешаны от пола до потолка все стены, не спасал даже огромный камин.

Братья сидели во главе стола. Слева, со стороны Локуса, расположились Толстый Тодд и шестеро гарнизонных лучников, а справа, со стороны Модуса – двенадцать его охранников вместе с Али. Локус поднялся, держа в руке наполненный кубок.

– Выпьем за моего брата, которого я потерял и вновь обрел! За род наследников Думнонских, за наше семейное древо, его могучие корни и крепкие ветви!

Модус тоже встал, братья сдвинули кубки под радостный гул собравшихся.

– За нового хозяина этого замка! – громко добавил Модус.

С левой стороны стола гул сразу стих – лучники и Тодд стали обеспокоенно переглядываться. С правой стороны, со стороны гостей, наоборот, последняя фраза вызвала бурю восторга.

– Надеюсь, ты не станешь спорить, что по праву старшинства и замок, и земля – все здесь мое, – проговорил Модус, усаживаясь на место.

– Какие могут быть споры между братьями! – смиренно заметил Локус, снова наполняя кубок брата. – Мне только хотелось бы знать, где ты пропадал все это время. Все были уверены, что ты погиб во время отступления Карадога…

– Да, тогда погибли многие, римляне не щадили никого. Но мне удалось переправиться через пролив в Арморику, там я залечивал раны и набирался сил. А потом решил постранствовать по свету, пока здесь все не уляжется. Я прошел за это время всю Римскую империю с запада на восток и обратно, много повидал, много испытал и в конце концов решил вернуться домой. Путь был долгим и занял два года, но наконец я здесь!

– Очень хорошо, братец! А кто эти люди, которые сопровождают тебя?

– Али – мой помощник и слуга, а этих здоровенных парней я нанял для охраны, да так и оставил при себе.

Локус удивленно покачал головой:

– Видимо, за время странствий тебе удалось разбогатеть, раз ты нанимаешь такую охрану!

Модус усмехнулся, склонился к брату, положив руку ему на плечо.

– Я сказочно богат, дорогой братец, ты просто обзавидуешься! – сказал он. – И у меня очень серьезные планы на будущее. Скоро здесь всё изменится, ты даже не представляешь, как.

– Что же, за это надо выпить! – Локус поднял кубок, чокнулся с братом, взглядом проследил, как тот пьет, сам же едва пригубил.

– Но как тебе это удалось? В смысле – стать богачом? – спросил он.

Модус на миг задумался, небрежно потрепал его по щеке.

– Ум, отвага и удача, больше ничего не надо. Ну, а ты как поживаешь? – переменил он тему разговора. – Кто ты, с кем ты, в каких кругах вращаешься?

– Я теперь окружной взиматель податей! – с важным видом сообщил Локус. – На имперской службе состою! Меня сам римский префект вызывал к себе в Эксетер! Теперь я там свой человек!

– Ого, так ты почти римлянином заделался! – то ли в шутку, то ли всерьез удивился Модус. – И большой властью тебя наделили?

– Мне хватает! Взиматель податей – фигура серьезная, в окрестных деревнях меня как огня боятся!

– Значит, получается, я против римлян воевал, жизни не жалел… А ты для них подати собираешь?

Локус посмотрел на брата, слегка отодвинулся, торопливо наполнил кубки.

– Видишь ли, я просто понял, что воевать против них бессмысленно, только себе дороже! – быстро, почти скороговоркой проговорил он. – И тебе советую против них не идти. Зачем? Ну сам подумай! Я тебе лучше помогу на римскую службу устроиться, мы с тобой тут вдвоем такие дела сможем проворачивать – ого-го! Весь Девон и Корнуолл у нас вот где будут!.. Ну, давай, за наши дальнейшие успехи!

Модус едва не расхохотался, видя, как брат трепещет и заискивает перед ним. Он осушил кубок, почувствовал, как старый мед теплом разливается по жилам. Скосил взгляд на перстень. Тот давно уже не напоминал о себе ни блеском в камне, ни болью в руке. А это означало, что он в безопасности. Да и как могло быть иначе, если под его началом дюжина отлично вооруженных воинов, в то время как у Локуса лишь горстка жалких лучников, которые, судя по их виду, ни разу в жизни не ели досыта!

Внесли вторую перемену блюд – скворчащие, с пылу с жару молочные поросята с овсяной кашей, любимые еще когда-то в детстве Модусом, перепела в румяной корочке, начиненные сладким черносливом. Под радостные возгласы челядь вкатила в зал новый бочонок меду, еще выдержанней, еще хмельней и пенистей, чем предыдущий.

– А где женщины в этом замке, черт побери? Где прекрасные дамы?! – крикнул Модус. – И почему пустует место хозяйки? Ты что, до сих пор не женат, братец? У тебя какие-то проблемы?

– Я? – Локус встрепенулся. – Нет, почему… Я в общем-то… Женат, да.

– Точно? Или ты забыл? – с кривой улыбкой переспросил Модус. – Где же тогда твоя жена? Почему ее нет за столом?

– Ей что-то нездоровится… Я разрешил ей остаться у себя в покоях.

– Она рожает? У нее отнялись ноги-руки? Может, она заразилась бубонной чумой?

– Нет-нет, – замахал руками Локус. – Ничего серьезного, не беспокойся…

Модус сердито нахмурил брови:

– Тогда все это очень странно, согласись. Вернулся твой любимый старший брат, которого все считали погибшим, вернулся законный хозяин этих владений, а твоя жена даже на минуту не вышла меня поприветствовать! Как это понимать?

Локус тоже насупился, уткнувшись взглядом в стол.

– Всё не так просто, дорогой Модус… – выдавил он. – Я не хотел тебя расстраивать, только и всего.

– Не понимаю! – Модус грохнул кубком по столу. – Что, она слишком уродлива?

– Напротив.

– Тогда в чем дело? Пусть она явится сюда! Я требую!

– Дело еще в том, что она сама не хотела тебя видеть…

– Почему? Что за блажь?! – вскричал Модус. – Пусть явится сию же минуту, иначе я сам ее приведу!

Локус вздохнул.

– Хорошо. – Он повернулся к Толстому Тодду: – Сходи за госпожой, скажи – я велел.

Когда Толстый Тодд ушел, Модус откинулся на спинку кресла, осушил кубок и недовольно проворчал:

– Да-а, братец. Вижу, развел ты тут порядки… Жену разбаловал, хозяйством не занимаешься, замок почти разваливается! – Он кивнул на прикрывавшие стены шкуры и ковры, которые колыхались от ветра. – Дует так, словно в дырявом сарае сидим, а не в зале для пиршеств! Я с тебя потребую подробный отчет обо всех делах за все десять лет, пока я отсутствовал! И если ты был нерадивым хозяином, то будешь строго наказан! Я никого баловать не собираюсь!

Левая, хозяйская сторона стола совсем приуныла. Здесь никто толком не ел, веселых разговоров не вел, да и в кубки почти не подливали. Зато на правой стороне шел пир горой. Оголодавшие с дороги воины Модуса уминали одно блюдо за другим, запивая вином и медом, орали какие-то свои песни на плохо понятной местному люду латыни и произносили здравицы в честь своего хозяина. Прислуга приносила все новые и новые кувшины с питьем, а Локус следил, чтобы кубок его старшего брата не стоял пустым. И вот Модус разошелся, тоже принялся подпевать своим воинам, пристукивая кулаком по столу. Те сразу последовали его примеру. Бац, бац, бац! Звон, стук, лязг, грохот, хохот!..

И вдруг все стихло – в зал вошла Ева в сопровождении Толстого Тодда. Длинное платье лазурного цвета, расшитый жемчугом пояс и серебряный с бирюзой обруч на голове. Бросив взгляд в сторону Модуса, она быстро отвела глаза в сторону.

Модус встал, с шумом отодвинув кресло. Челюсть его отвисла, глаза пьяно моргнули.

– Так вот в чем дело… – Минуту или больше он, не отрываясь, молча пожирал глазами Еву. – И кроме моей невесты ты никого отыскать себе не мог, дорогой братец? – прорычал он сквозь зубы.

– Но все думали, что ты погиб, – сказал Локус. – Я бы никогда не посмел, если бы знал…

Он сделал знак Тодду, и тот быстро приволок откуда-то еще одно кресло, собираясь поставить его рядом с хозяином. Модус, издав неопределенный звук, похожий на рычание, вывалился из-за стола, вышел вперед, оттолкнув Тодда.

– Хватит рассиживаться! – гаркнул он, схватил кубок и тяжелым неверным шагом направился к Еве. – Зови своих музыкантов, дорогой братец! Что за пир без музыки и танцев? Я желаю танцевать с твоей женой! Ты ведь не против танцев?

Он остановился перед Евой, изобразил небрежный поклон, едва не расплескав мед из кубка.

– Сколько лет, прекрасная Ева, а ты все так же хороша! – Он наклонился к ней, выставил вперед руку, словно желая дотронуться до ее лица. – Хотя… Да, должен признать, немного потускнела… Но это понятно, ведь ты, наверное, все глаза выплакала, когда думала, что я погиб!

Ева стояла перед ним, слегка отвернув лицо, молча разглядывала пол. В зале появились скрипачи и трубачи, заиграли торопливо, уныло и нестройно.

– Выпей за мое возвращение!

Модус протянул ей кубок. Она вопросительно посмотрела на Локуса, который со своего места мрачно наблюдал за этой сценой. Локус кивнул головой. Ева сделала небольшой глоток и вернула кубок. Модус осушил его до дна, швырнул на пол. Затем взял ее за руку и повел в танце.

– Что же ты все время молчишь? Скажи мне что-нибудь, поговори со мной… Ты рада, что я вернулся?

Его язык заплетался, глаза налились кровью, ноги шаркали по каменному полу, не попадая в такт.

– Да, я рада, – сказала она тихо.

– И как тебя живется с моим дорогим братцем?

– Хорошо, спасибо.

– Почему же у вас нет детей, если все хорошо? Или, может быть, их тоже где-то прячут от меня?

Она промолчала.

– А ты помнишь тот вечер у реки? – проговорил он, наклонившись к самому ее лицу. – Тот летний вечер, когда мы с тобой…

– Прекрати, Модус, – перебила она. – Ты забываешься. Мой муж сидит в двух шагах…

– Плевать на твоего мужа! Я его старший брат, здесь все принадлежит мне, и ты в том числе! Кто он такой? Кто он – и кто я, посмотри!

Свет факелов кружился над ними, сливаясь в огненный круг, словно золотая корона, ныли и плакали скрипки, вздыхали трубы, цветными парусами вздувалась драпировка на стенах, за столами стоял пьяный рев и звон кубков.

– Ты даже не представляешь, каким могуществом я обладаю… У меня есть корабль… Я все могу! Эти жалкие крохи со стола римлян, которыми довольствуется твой Локус, – да я чихать на них хотел! Ему только мужчин да женщин пугать в окрестных деревнях, на большее он не способен! А я, я!.. Помнишь, я говорил тебе, что стану королем Британии? Так и будет! Всей Британии!.. Никаких римлян, никаких других королей, только я один! Хочешь быть моей королевой, а?

Он споткнулся, едва не упал. Подбежал Локус, подхватил его под руки.

– Она будет моей королевой! – проорал ему в лицо Модус.

– Хорошо, не волнуйся, брат. Конечно, будет, – успокаивающим тоном сказал Локус, знаком подзывая к себе прислугу.

– Прямо сейчас! Я требую! Кто здесь хозяин?

– Конечно, ты.

Модус остановился, с преувеличенной пьяной серьезностью посмотрел ему в лицо.

– Вот так-то, – сказал он и вдруг обмяк на его руках.

Подбежал Толстый Тодд, помог Локусу довести его до кресла. Прислуга быстро и незаметно вывела Еву из зала. Пьяная дружина Модуса не обращала на них внимания, Али спал, уронив голову на стол.

– Где она? Где моя Ева? – бормотал Модус, мотая головой. Глаза его были полуприкрыты. – Пусть это… Раздевается… Идет к реке… Я буду ждать ее там…

– Сейчас тебя к ней отведут, – сказал Локус. Он вопросительно посмотрел на Толстого Тодда, одними губами спросил: – Всё готово?

Тот кивнул.

– Мы отведем моего старшего брата в спальню! – громко, с какой-то особой интонацией объявил он. – Пусть несут третью перемену!

– Смотрите, чтоб всё было как надо! – добавил Толстый Тодд.

Поддерживая пьяно бормочущего Модуса под руки, они вывели его из зала, спустились по лестнице, ведущей в подвал. В какой-то момент ноги его совсем отказали, Модус повис на плечах своих провожатых и, кажется, уснул. Под его тяжестью Локус и Тодд согнулись в три погибели, шли медленно, осторожно нащупывая ступени. Остановились на крохотной площадке перед дубовой, обитой железом, дверью. Прислушались. Сверху, из, зала, доносились шум и крики, словно там случился пожар или пирующие окончательно перепились.

– Идем.

Локус ногой толкнул дверь, свободной рукой вытащил горящий факел из крепления в стене. Открывшаяся перед ними темнота подвала казалась бесконечной и почти осязаемой, как черные холодные воды залива. Блики желтого пламени выхватывали стены, сложенные из крупного камня, и черные провалы ниш, в некоторых стояли дубовые бочки, некоторые пустовали. Они подошли к довольно глубокой нише в самом конце подвала. Рядом была навалена груда камня и стояла бадья, из которой пахло сыростью раствора.

– Давай заноси, – тяжело выдохнул Локус. – У меня уже спина одеревенела.

Они затащили бесчувственное тело в нишу и посадили, прислонив к задней стене. Модус что-то пробормотал и выругался, потом тяжело завалился набок.

– Всё. – Локус перевел дух. – Начинай!

Тодд безропотно взял мастерок и принялся укладывать в ряд камни, умело подбирая их по размеру и форме и скрепляя густым раствором. Пока Локус отдышался, он уже уложил один ряд и начал второй.

– Поторопись! – потребовал Локус, но видя, что слова мало помогают делу, принялся сам подавать камни. Работа пошла быстрее.

…В это время наверху продолжался пир. Но уже другой, кровавый. Третья перемена блюд. Едва только Локус и Тодд покинули зал, будто порыв ураганного ветра налетел на замок, отбросил прикрывавшие стены ковры и шкуры. Из-за них показались скрывавшиеся там все это время люди Тодда – вооруженные мечами и кинжалами головорезы, которых обычно нанимали для сбора податей. Со своих мест вскочили гарнизонные лучники, хватаясь за припрятанное под одеждой оружие. Все они набросились на опьяневших воинов Модуса, рубя и коля, снося головы и вспарывая животы. Али выволокли из-за стола, перерезали ему горло и выбросили еще корчащееся в судорогах тело из окна во двор на потеху собравшейся там дворне. Конюхи, кухарки, постельничие и повара долго охаживали труп Черного человека вилами, цепами и дубинами, а потом набросали на него хворост и подожгли.

Когда последний воин из дружины Модуса испустил дух, начался дележ трофеев. Доспехи, шлемы, мечи, украшения, серебро из кошелей. Раздетые донага изуродованные тела вслед за Али полетели из окон во двор, а в зале началась драка между победителями. Кто-то дрался, кто-то, пользуясь моментом, наливался вином и медом. А кто-то вспомнил о лошадях гостей, и вскоре со стороны конюшни послышались крики и испуганное ржание. Остальные мигом ринулись туда…

В зале тем временем показались перепачканные известкой Локус и Тодд. Скамьи перевернуты, кровь всюду – на столе, на полу, на стенах. Среди остатков трапезы лежала чья-то отрубленная рука. Локус прошел к окну, глянул вниз, сплюнул.

– Дело сделано. С приездом, дорогой братец, – хрипло проговорил он.

– Может, пришла пора посмотреть, что в том сундуке, господин Локус? – Толстый Тодд хитро подмигнул. – Ну, в том самом, в котором репу не хранят?

* * *

Возведенный на месте старого замка дворец из белого мрамора ослепительно блестел под солнцем. Нигде во всем мире – ни в Иудее, ни в Сирии, ни в самом Риме – еще не было таких прекрасных строений. Толпа празднично одетых людей заполнила огромную площадь перед дворцом и прилегающие к ней улицы города, раскинувшегося на некогда унылой равнине. Модус, облаченный в пурпурную королевскую мантию, стоял на балконе, взирая сверху на толпу. Сегодня день его коронации. Солнечный, яркий день под голубым небом. Рядом, склонив головы, на коленях стоят вожди завоеванных им земель Британии, поверженные римские легаты в окровавленных, искореженных доспехах, а также бывший римский наместник в черной, как знак позора и покорности, тоге.

Трубят трубы – на балкон входит процессия друидов с золотой короной на хрустальном блюде.

– Коронуется Модус Виллем Британский, первый король свободной Британии и прилежащих островов!

Старший друид под восторженный рев толпы водружает корону на его голову. Свершилось. Исполнилось. Все получилось, как он хотел. Острое, безграничное чувство счастья настигает его, словно приступ, перехватывая дыхание. Модус поднял руку, чтобы поприветствовать толпу, а заодно полюбоваться красными отблесками в камне на своем перстне, благодаря которому он…

И вдруг обнаружил, что руки нет. Из плеча хлещет кровь и торчит осколок кости, а самой руки как не бывало. Ни руки, ни перстня. Кто-то подкрался и отрубил ее… Но кто посмел?! Модус обернулся – и нос к носу столкнулся со своим братом Локусом. Тот скалился окровавленным ртом, держа в зубах его перстень.

– Ах ты, сволочь! А ну, отдай!

Модус схватился левой рукой за меч, собираясь снести ему голову. Но левой руки у него тоже нет, только короткий, исходящий кровью обрубок. И вместо ног – обрубки. Он обнаружил, что лежит в кровавой луже, бьется там, как пойманный карась…

…Открыл глаза. Темнота. Холод. В первую минуту он подумал, что и в самом деле остался без рук и ног. Он их не чувствовал. Попробовал подняться, но у него ничего не получилось. Кое-как перекатился на один бок, на второй. Понял, что связан по рукам и ногам. Руки сведены за спиной, он не может понять, на месте ли перстень. Крутился, извивался, кое-как встал на колени и тут же, не удержавшись, упал лицом в пол.

Что случилось? Где он?

Сырой и холодный пол, вокруг непроглядная темень и липкая ледяная духота, которая мешает до конца наполнить легкие. Он помнил все, вплоть до того, как появилась Ева. Звуки музыки, крики, какое-то кружение… Кажется, его собирались куда-то проводить… К ней. Почему же тогда он здесь?

Послышался тонкий крысиный писк. Перестук маленьких лапок. Он в подвале. Связанный. Локус бросил его сюда, его дорогой младший братец, больше некому. Улыбался, трепетал, заискивал… Ах он, гаденыш!!! В приступе бешенства Модус снова принялся ерзать по полу, пытаясь подняться. Несколько раз больно ударился о камень и скоро понял, что находится в очень ограниченном пространстве. Он может вытянуть ноги, не более того. Кругом, со всех сторон, холодный камень. Он в каменном мешке.

«Но если перстень со мной, я обязательно выберусь, – подумал он. – Веревки лопнут, камни рухнут, враги упадут замертво. Как было с триерой, преследовавшей «Звезду Востока», как было всегда. И тогда Локус узнает, каждой своей поганой косточкой почувствует, каждой пядью своей кожи, каждым фунтом своего мяса, каково это – предать родного брата, и какая страшная расплата за этим следует! Вытащи меня отсюда! – мысленно попросил он. – Не бросай. Помоги. Освободи мои руки и ноги… Выведи меня на свет… Не денег прошу, не богатства – дай исполнить месть! Он должен поплатиться за всё!!!»

По ногам что-то пробежало. Модуса передернуло от гадливости и страха. Он приподнял голову, снова уронил.

Надо успокоиться. Дышать ровно и коротко, иначе он задохнется, потеряет сознание. Думать, соображать… Так. Первым делом попытаться освободить руки. Расслабить веревки, найти острый выступ, перетереть их, что ли…

На какое-то время он затих. Обнаружил, что за это время к рукам постепенно вернулась какая-то часть чувствительности. Нащупал большим пальцем перстень. На месте, это уже хорошо. Принялся осторожно вращать запястьями, продолжая мысленно взывать к перстню, к его хозяину: «Вытащи. Помоги. Освободи!» Он уже видел, как обваливаются наружу камни, слышал их грохот и предсмертные вопли Локуса…

По ноге опять пробежало. Остановилось. Начало взбираться вверх по бедру. Модус с криком дернул ногами, перевернулся. Привалился спиной к стене, сделал еще одну лихорадочную попытку встать. Уже почти выпрямил колени, вот, вот… Не удержался на одеревеневших ногах и на сей раз грохнулся с высоты своего роста.

Какое-то время он, видимо, пролежал без сознания. Увидел сидящую перед самым лицом крысу. Точнее, два глаза – красных, светящихся, как угольки, и смутно обрисовывающих в темноте усатую морду.

– Слышу жалобные призывы, – произнесла крыса низким скрипучим голосом. – Кто это, думаю, зовет? Ах, это Модус, наш счастливчик, любимец фортуны! И что тебе надо на этот раз?

Зубастая пасть двигалась, будто что-то пережевывала, и смрадное дыхание касалось его лица. Модус, пораженный, смотрел на говорящую крысу, но сам, похоже, утратил дар речи.

– Вытащи меня отсюда, – с трудом проговорил он.

– Это не проблема. Я привел тебе на помощь целую армию. Крысы вытащат тебя отсюда, правда, по очень маленьким кусочкам.

Только сейчас он понял, что пространство вокруг наполнилось звуками мелкой возни и писком.

– Я не хочу… по кусочкам, – испуганно проговорил он.

– Что могу, извини. – Крыса широко зевнула. – Честно говоря, ты мне не интересен. Ты когда-то предал Квентина, сейчас твой родной брат предал тебя, получается баш на баш. По-моему, всё справедливо!

– Нет! Где здесь справедливость? Наоборот!

– Вот так всегда! То, что для одного благо, другому – зло! Римлянин считает правильным и справедливым убить бритта, забрать его имущество и обратить в рабство его жену и детей. Но мысль о том, что бритт может проделать то же самое с ним, представляется ему величайшей несправедливостью! Вам не угодишь…

– Но ты же всегда защищал и помогал мне! Помоги в последний раз!

– Я?! Какая ерунда! Ты перепутал меня с Квентином или Али. Я не служу ни тебе, ни кому бы то ни было! Я никому не помогаю и никого не защищаю, запомни это!

Глаза-угольки тускнели, гасли. По ногам, по туловищу уже деловито сновали маленькие лапки, что-то мокрое ткнулось в шею… И вдруг резкая боль, словно железными щипцами прихватили кожу.

– А-а-ааа!!!

Крыс было много, они были всюду. Модус с криком отпрянул, перевернулся. Послышался сердитый писк, под ним что-то затрепыхалось, живое…

– Сейчас там, наверху, делят твое богатство, – проскрипело возле самого уха. И тут же последовал болезненный укус, от которого Модус снова заорал.

– Только ничего хорошего из этого не выйдет. Ни для Локуса, ни для кого-то другого. Опять будет драка, резня, пожар… Одно и то же, одно и то же. Никто не спасется. Если это тебя хоть немного успокоит… Ну, ладно, пойду посмотрю этот спектакль.

Всё стихло и замерло на какое-то мгновение. Модус часто дышал, уставившись в темноту. А потом крысы бросились на него разом и накрыли, как серая волна. Тысячи челюстей маленькими острыми зубами рвали на куски податливую человеческую плоть, а истошные крики не могли вырваться за толстую каменную стену. А из подвала – тем более.

* * *

Когда замки были взломаны и сундуки открыты, Локус и его приспешники остолбенели! В лучах проглянувшего на миг среди туч солнца блестели золотые кубки, тяжелые браслеты, массивные цепочки, богато украшенные кинжалы, драгоценные столовые приборы… Жирный блеск золотых монет разбавлялся сдержанной матовостью серебряных, сияющие внутренним светом жемчуга, кроваво-красные рубины, зеленые изумруды, синие сапфиры, сверкающие всеми лучами радуги бриллианты, – все это ослепительно сверкало, блестело и переливалось, будто редкая в этих краях радуга вспыхнула над диковинными заморскими сундуками…

Никто из собравшейся вокруг толпы никогда не видел таких сокровищ и даже не представлял, что они могут реально существовать в природе. Не в сказках про клады, не в рассказах о невероятных богатствах арабских шейхов, а в самой что ни на есть обычной жизни – прямо вот здесь, под стенами обветшавшего замка, в знакомом дворе, вытоптанном и загаженном домашним скотом. Да на содержимое одного сундука можно скупить всю Думнонию вместе с населением!

Локус и Толстый Тодд забрались на телегу и были ближе всех к сокровищу. Вокруг, среди голых изуродованных трупов, забрызганная кровью, разгоряченная убийством и грабежом, толпилась челядь. Локус отвесил нижнюю челюсть, а Толстый Тодд вообще открыл рот, превратившись в деревенского дурачка. Им мерещились замки, такие, какой был у Готрига Корнуоллского, потому что ничего более величественного и значительного они в своих убогих жизнях не видели. Мерещились золоченые доспехи, драгоценное оружие, стройные ряды наемного войска, угождающие подчиненные, безропотно-покорные слуги и толпы готовых на все красавиц! Ну, а остальные – «замковая дружина» и «сборщики податей», которые являлись настоящими деревенскими дурачками, отличающимися физической силой и грубым нравом, – ничего не соображали, а просто стояли молча, загипнотизированные видом крупных монет, бриллиантов, рубинов и сапфиров. Привыкшие вышибать жалкие медяки из еще более бедных и несчастных земляков, они никак не связывали себя с этим богатством, как не связывают себя люди с солнцем и луной – распоряжаться сказочными сокровищами предстояло хозяевам, это их дело!

Локус и Толстый Тодд непроизвольно переглянулись и тут же отвели взгляды. Потому что между этими сокровищами и теми благостными картинами, которые им примерещились, стояла неминуемая процедура раздела, причем процедура острая и неприятная. Локус считал, что все содержимое принадлежит ему, а этому жирному недоумку он может дать пару серебряных монет, чтобы погулял как следует. А Тодд полагал, что, освободив хозяина от внезапно объявившегося братца с опасными спутниками, он имеет полное право на половину оставшегося бесхозным богатства. А хотя почему только на половину? Ведь это он, Тодд, своими руками замуровал Модуса, это его люди перебили всю его дружину! А что делал Локус? Да ничего! Только чуть от страха в штаны не напустил. А может, и напустил! Так что по всему выходит: он такой же хозяин, как и Локус! Ну, в крайнем случае можно, конечно и поделить, но лучше бы обойтись без этого…

Наверху, на краю замковой крыши, сидела, наблюдая за происходящим, большая черная крыса, с тлеющими, как угольки, глазами. Тот, кто принял ее облик, хорошо знал, что золото и драгоценности не делятся: их всегда норовят забрать целиком. Он знал, и что будет дальше, интерес представляли только детали: кто начнет, да как пойдет, да как поведет себя чернь, когда поймет, что хозяев не стало…

Начал Локус. Выждав момент, когда Толстый Тодд отвлекся на крики своих головорезов, он выхватил меч и обрушил удар на свиноподобную голову ближайшего сподвижника. Но тот, среагировав на скрежет стали о ножны, отшатнулся и тоже быстрым движением обнажил клинок. Меч Локуса разрубил Тодду ключицу, а он своим знаменитым тщательно отработанным «римским ударом» попал бывшему господину в основание шеи справа, да так, что клинок пересек грудную клетку и, окровавленный, выскочил из левой подмышки. Через секунду голова и рука Локуса косо съехали вниз и угодили прямо на сверкающие сокровища, а остальная часть тела упала в толпу, заливая кровью тех, кто находился в первых рядах.

Челядь шарахнулась назад, Толстый Тодд пытался принять командование на себя, но рана была слишком тяжелой – он побледнел и с трудом удерживался на ногах, безуспешно пытаясь остановить хлещущую из разрубленного плеча кровь. Он бы и сам упал, но толстая стрела с большим наконечником и черным оперением, пробив ему шею, ускорила процесс: Толстый Тодд повалился на соседний сундук, обнимая в последних конвульсиях несметные богатства, которые так и не достались ему при жизни…

Возбужденная безнаказанностью и вседозволенностью чернь осматривалась в поисках новых врагов.

– Хозяина убили! – заорала «замковая дружина».

– Хозяина убили! – заорали «сборщики податей», которые тоже подчинялись Локусу, но наглядно демонстрировали правильность появившейся только через века поговорки: «Вассал моего вассала – не мой вассал!»

Вспыхнула отчаянная рукопашная схватка. В ход пошли мечи, кинжалы, топоры и кухонные ножи, лучники в упор расстреливали головорезов Тодда, и через несколько минут с ними было покончено. Тем временем в зале от покосившегося факела загорелся ковер, пламя перекинулось на сваленные в угол вещи, от них занялся стол, лавки, пол… «Замковая дружина», осмотревшись и обнаружив себя без хозяев, проявила к сундукам уже совершенно новый интерес, и оружие вновь было пущено в дело.

– Скучно! – проскрипел голос наверху, и черная крыса взлетела с крыши.

То есть взлетел черный ворон, а куда делась крыса, не мог бы сказать даже самый внимательный наблюдатель. Но наблюдателей здесь не было: во дворе не осталось ни одной живой души – только изрубленные и исколотые трупы.

Сокровища в объемистых сундуках уже не сверкали огранкой и не переливались всеми цветами радуги: многоцветье оттенков было подернуто засыхающей, тусклой бордово-красной пленкой. Из одного сундука торчала верхняя часть Локуса, на обращенном к нахмурившемуся небу лице застыло ощущение вопиющей несправедливости, а торчащая в сторону рука указывала на ее виновника – распластавшегося на драгоценностях соседнего сундука Толстого Тодда. Если бы не торчащая из шеи стрела и разрубленное плечо, можно было подумать, что он восторгается прикосновениями к сокровищам, их запахом, а может, даже и вкусом.

Тяжело взмахивая крыльями, ворон полетел прочь. Из окон замка вырывалось пламя, к небу поднимался жирный черный дым. Он не был похож на дым пиршественного костра по случаю возвращения хозяина из многолетних странствий…

Ростов-на-Дону2015 г.

Примечания

1

ТБЦ – туберкулез.

2

ООР – особо опасный рецидивист.

3

ГУЛИТУ – Главное управление лесных исправительно-трудовых учреждений.

4

Баланы – бревна.

5

Писка – здесь бритва.

6

Бродяга – так называют друг друга профессиональные представители криминального мира. К бездомным бродягам это не имеет никакого отношения. (Примеч. авт.)

7

«Черная масть» – блатные.

8

Шизо – штрафной изолятор.

9

ОБХСС – отдел борьбы с хищениями социалистической собственности, предшественник ОБЭП.

10

Девон – область на юго-западе Британии.

11

Кельтские божества.

12

Декурия – подразделение из десяти человек.

13

Сикарии – члены конспиративной боевой организации, выступавшие против владычества Рима.

14

Лупы – проститутки.

15

37 римских миль – пятьдесят пять километров.

16

Каупона – харчевня, в которой имеются комнаты для ночлега.

17

Килик – бронзовый сосуд для вина в виде плоской чаши с двумя ручками.

18

Кубикулярий – личный слуга.

19

Гортатор – старший над гребцами.


Купить книгу "По понятиям Лютого" у автора Корецкий Данил

на главную | моя полка | | По понятиям Лютого |     цвет текста   цвет фона