Book: Человек на автобусной остановке



Эдуард Поляков

ЧЕЛОВЕК НА АВТОБУСНОЙ ОСТАНОВКЕ

ПРЕДИСЛОВИЕ

Здесь просто необходимо что-нибудь написать, как бы от автора. Признаюсь, в голову

лезли разные мысли, грезилось просто вставить сюда «заумную» цитату уже известного

писаки, дабы впечатление от книги ударило по мозгам и читатель, держа в руках эту

писанину, мнил себя знатоком жизни и утончённой личностью.

Помнится мне, была среда, поздний ноябрьский вечер. Лил дождь как из ведра. В жуткой

автобусной давке я не хотел тесниться рядом с потными и злыми людьми, торопившимися

к своим тёплым очагам непоколебимости, и поэтому двинулся пешком. Я не торопился, а

медленно плыл, растворяясь в пучине вертикального океана. Дойдя до автобусной

остановки, я снял куртку и рубашку, которые промокли до нитки – их нужно было

выжать. Я сидел на скамье и курил, мимо меня проезжали автобусы, легковые

автомобили, люди бежали по домам, прикрываясь лживыми зонтиками, которые создавали

лишь иллюзию спасения от Нептуновых чар. Мне было смешно. Мне хотелось чего-то

настоящего. Я растянулся на скамье, уложив голову на свою сумку. Я следил за каплями

дождя, разрывающими свет в окрестности одинокого фонаря. В смертный вечер лазурных

капель, где кроме владыки мироздания не бывает никого, прятался я. Но прятался не от

грозы, а от всех, кто стремился злобными маньяками на долгожданный ужин. От тех, кто постоянно ошивался вокруг. Я оделся, поднял сумку и двинулся к дому. Я уже знал, о

чём и как буду писать, в голове яркими вспышками появлялись фразы и слова. Я торопился

записать их в блокнот. Вдохновение заставило написать первый грязный антиутопический

роман. В ту ночь, сидя на тахте с бутылкой вина, я начал создавать «Человека на

автобусной остановке».

Чем примечателен данный роман? Здесь нет глубочайшего смысла, изысканных фраз, завораживающих сцен любви, тоски, предательства и дружбы. Просто это было не

нужно, ведь описывался совершенно другой период моей жизни. Но здесь есть правда без

красочных метафор и нежного описания, дающих шанс всяким слабонервным истерикам и

моралистам не потерять сознание от ужаса. Роман не является автобиографическим, он

повествует о быте и нравах потерявшей смысл жизни молодёжи XXI века – обо всех, кто

попробовал укусить жизнь за задницу и потерял от этого свои зубы. Он о маленьких

проблемах крошечных людей, которые пытались понять ту самую идею, которую должны

были передать им любящие родители. Я сидел вместе с ними и тоже ни черта не понял.

Все имена и фамилии были заменены, дабы не тревожить покой живых или уже мёртвых

людей, упомянутых здесь. Они прожили достойные жизни: с одними я продолжаю

общаться по сей день, а могилы других уже давно заросли.

<ГЛАВА 1>

Мчавшись усталой испуганной рысью сквозь грязные скверы, я пытался добраться домой

безо всяких проблем для здоровья. Волею судеб жизнь опрокинула моё бренное

существование в один из самых неблагоприятных районов близлежащего Подмосковья.

Усталые дома глазели на меня своими совиными глазами, постсоветские шторы и тюль, грязь и пыль на которых были заметны издалека. На улице было прохладно, дул лёгкий

ветер и постоянно встряхивал волосы, раскидывая их в разные стороны. В левом наушнике

играли The Fray – их сентиментальные и нежные песни всегда помогали успокоиться и

изредка давали возможность унестись в долину грёз. Второй наушник одиноко болтался на

куртке ввиду своей неисправности, а также потому, что я не желал пропустить внезапный

удар в затылок и очнуться в больнице. Ну, или не очнуться в морге. Неважно. До дома

оставалось несколько кварталов, все они были похожи на предыдущие, словно я брожу по

каменному заблёванному лабиринту, усыпанному шелухой окурков, пустых бутылок и

ядовитых баянов. В кармане я нервозно вертел пальцами холодную зажигалку, другой рукой

в кармане сжимал в побледневшем кулаке технический нож на случай, если

доброжелательные и чуткие обыватели сих прекрасных и поистине интересных домов

захотят поинтересоваться моим финансовым положением или узнать, какие нынче средства

коммуникаций в тренде. Иногда голос в моей голове гудит негасимой трелью: «Что я здесь

делаю, Эдик? Почему я здесь? Друг, давай сбежим отсюда. Умчимся на первом же поезде

куда-нибудь в центральную Россию. Эй, Эдик, электрички ещё ходят, ты же успеешь

добраться на Казанский вокзал, успеешь уехать…»

Каждый раз я хочу развернуться и побежать на платформу, но тщетность моя не

позволяет этого сделать. Я слишком труслив, мой удел – просто плестись, обходя

неприятности, и в надежде на то, что какой-нибудь уёбок не прирежет меня в тёмном

переулке, быстрее прийти домой.

Домой, как же это звучит. Всем плевать и на меня, и на моё существование, меня ожидает

пустые ободранные стены и ничего более. Ради чего я существую? Мне не ясно. Я снимал

комнату в захолустной коммуналке вместе с пожилой супружеской парой – наркоманом, который постоянно клянчит у меня деньги на дозу, и матерью-одиночкой, из комнаты

которой постоянно доносятся крики и стоны, когда в очередной раз нажравшись её

начинают трахать сразу несколько собутыльников, и всё это на глазах маленькой пятилетней

дочери. Бывает, эта потаскуха выгоняет её из комнаты и та ждёт до утра, свернувшись

клубочком на преддверной тахте. Я слышу всё это, я всегда там. Обычно я зову девочку к

себе в комнату. По крайней мере, у меня она в безопасности.

Каждый день я покупаю ей шоколад «Алёнка» и бумагу с разноцветными карандашами –

малышка очень здорово рисует. Очень милый и причудливый ребёнок – красивые пушистые

каштановые волосы, огромные добрые голубые глазки и добрая улыбка. Она для меня – как

маленькая сестра, или как дочь. Нет, скорей всё-таки как сестра. Бывает, она смотрит

мультфильмы, пока я разбираюсь с рабочими делами. Я стараюсь приучить её к добрым

хорошим мультфильмам, к мультфильмам, на которых рос я в своё время. На свой ноутбук я

скачал несколько гигабайтов разнообразных русских и советских мультиков. Наташе очень

нравился «Ну погоди», и не понятно почему, но она называла меня волком, а себя зайцем.

Прекрасный ребёнок. Наверное, единственный человек, который ждёт меня в этом

проклятом доме. Я открыл дверь ржавым ключом и зашёл внутрь. Всё как обычно. Справа

была кухня, на полу которой был потрескавшийся грязный кафель, холодильник, заляпанный каплями подсолнечного масла и следами грязных пальцев. Вдоль длинного

коридора располагался дырявый пыльный ковёр со времён тысяча девятьсот семидесятого

года. Наташа как всегда сидела, прижав к себе коленки на чёрствой тахте. Увидев меня, она

несказанно обрадовалась, словно единственная истинная цель её существования в этих

чертогах боли это то, что вскоре я вернусь, и вечером мы проведём время вместе. Мне

нравится мысль о том, что я делаю кого-то счастливым. Делаю счастливым человека, который ввиду обстоятельств жизни вынужден быть несчастным. Это ведь ребёнок, беспомощный и маленький. Иной раз, задумываясь о том, что её жизнь может прерваться в

страшных мучениях, когда какому-нибудь пьяному ублюдку наскучит бездонная пизда и ему

захочется потешиться чем-нибудь посвежее. Люди – дерьмо, которые жрут дерьмо, пьют его

и называют или считают себя алмазами земли обетованной. Из-за собственной

безответственности и тупости подвергают страданиям ни в чём не повинных детей.

– Привет, Ром, – произнесла Наташа.

– Привет, заяц, как у тебя делишки? Чем занималась весь день?

– Гуляла с мамой до продуктового магазина, потом рисовала, – ответила она.

– А что ты нарисовала? Покажешь? – улыбнувшись, сказал я.

– Я нарисовала дом и солнце, речку и небо, и большой красивый самолёт как на твоих

рисунках, – разводя руками, с гордостью сказала она.

– Замечательно, – немного испугавшись, сказал я.

– Э-э-эдь, а ты купил мне шоколадку?

– Конечно, малышка, но шоколад только после ужина, договорились?

– Договорились, – улыбнувшись, ответила Наташа.

Я снял пальто и пошёл к своей комнате, Наташа – хвостиком вслед за мной. Я пытался

сделать своё жилье максимально приятным и комфортным, выбить из дерьма алмаз.

Ободранные выцветшие обои закрывали постеры рок-групп, которые я купил в киоске по

дешёвке На оббитой люстре вращались на тонких лесках модели истребителей, которые я

собирал в недалёком детстве. У меня было два шкафа, кровать и письменный стол. На столе

как всегда была разруха и хаос, но я привык.

– Эй, малышка, поможешь мне приготовить ужин, – спросил я, погладив Наташу по

голове.

– Да, помогу, – бодро ответила она.

– Тогда пойдём.

Открыв дверцу холодильника, я нашёл остатки куриных ножек, затем с ветхой

расшатанной подвесной полки достал пакет с картофелем. Взял из тумбочки нож, сел на

табуретку, пододвинул ногой ведро и начал чистить её. Признаюсь, я очень плохо чищу

картофель – либо срезаю слишком много самого плода, либо обязательно порежу палец. На

сей раз, картофеля было мало, всего лишь пять штук. Я сложил почищенные овощи в белую

кастрюлю с почерневшим дном и красными ягодами вдоль боковой поверхности. Крышка

кастрюли была пожелтевшая от накипи и постоянно выбегающей оттуда консистенции

паров и пищевого жира. Наташа постоянно была рядом и изо всех сил старалась помогать, принимая активное участие в готовке. Внезапно на кухню вышел сиплый старикан.

Выглядел он странно и убого одновременно: худощавый, в белой майке, покрытой пятнами

пота, жира, соплей и ещё какого-то дерьма, в полосатых семейных трусах по самые его

тонкие острые коленки и дырявых носках, поверх которых были надеты чёрные кожаные

сланцы. Я заострил на него внимание, прервав на мгновение процесс приготовления пищи.

– Здорова, – буркнул он.

– И тебе не хворать, – безразлично ответил я.

Синяк залез в холодильник, взял оттуда трёхлитровую банку лилового сока и удалился

обратно в свои шикарные апартаменты. Я вернулся к приготовлению: нарезал мяса, покрошил лук и бросил всё на почерневшую сковороду. Ёбаная сковорода – на ней всегда

всё пригорает, и нельзя даже на минуту отвлечься – постоянно нужно быть во внимании.

Поставив еду готовиться, я посмотрел на Наташу, которая сидела и усердно раскрашивала

карандашами альбом-раскраску, купленную мной. Я взял из кармана пачку красного

Мальборо, подошёл к окну, открыл форточку, достал сигарету и закурил. Я наблюдал, как

дым улетучивался прекрасными хаотичными композициями серых облаков.

– А что ты делаешь? – спросила меня Наташа.

– Курю.

– А что это такое?

– Крайне плохое занятие для взрослых. Люди от этого страдают, но всё равно продолжают

делать, – улыбнувшись, ответил я.

– Если это плохо, тогда зачем ты это делаешь?

– Меня уже не изменить, я знаю, что я делаю плохо, но мне без этого никак. А вот ты без

этого можешь, поэтому старайся не думать об этом. Раскрашивай свои альбомы.

– Хорошо.

Я всегда старался быть предельно честным с Наташей, но и старался не объяснять всё в

лоб, дабы не ранить её психику и детское восприятие мира. Нельзя, чтобы ребёнок слишком

рано становился взрослым. Это недопустимо.

Я выбросил бычок в форточку, закрыл её и подошёл к плите, чтобы перемешать еду.

Следующие пятнадцать минут я сидел молча, изредка любуясь малышкой, которая так

трудолюбиво стачивала карандаши на белоснежных листах бумаги.

Ужин был готов. Я разложил еду по тарелкам и достал столовые приборы. Наташа в свои

пять лет уже умела самостоятельно пользоваться вилкой, поэтому мне не пришлось её

кормить.

Мы поужинали, и я отвёл Наташу в комнату, включил ей мультфильм, а сам вернулся на

кухню вымыть посуду. Я закинул сигарету в зубы, намыливая тарелки под струёй холодной

воды. Я сплюнул окурок в раковину и, выключив свет на кухне, вернулся в комнату. Наташа

уже дремала, я погасил свет, оставив сиять лишь настольную лампу, взял её на руки и

переложил на кушетку. Затем сел за письменный стол, достал несколько чистых тетрадок, открыл университетские задания и принялся их выполнять.

На часах было уже два часа ночи, глаза непроизвольно слипались, я зевал и уже мало что

соображал. Я вышел в коридор, закурил и, опёршись на стену, стал разглядывать одиноко

болтающуюся лампочку. Затягиваясь, я выпускал дым, который нежно обволакивал

поверхность раскалённого стекла, наблюдал в глазах тёмные блики, походившие на какие-то

абстрактные фигуры. Так всегда бывает, когда слишком долго смотришь на яркий свет. Я

рухнул уставшей тенью в постель и сразу же уснул.

Будильник зазвонил в без пятнадцати семь. Твою мать. Ненавижу утро. Ненавижу

просыпаться так рано. Находясь ещё в состоянии безоговорочного сна, я пытался нащупать

кнопку выключателя, дабы в комнате зажглись огни. Я раскрыл глаза, и золотистые лучи

света лампочки взорвали мой сон. Поднявшись с постели, я взял полотенце и двинулся

принять душ. Я зашёл внутрь и закрылся, затем разделся, повесил полотенце на крючок, переступил бортик чугунной грязно-белой ванны и включил воду. Горячей воды у нас

никогда не было, а если и была, то бежала чаще всего ржавой, тёмно-коричневой и ужасно

вонючей. Холодные струи воды вонзались в моё и без того замёрзшее тело острыми

наконечниками ядовитых стрел, где сам яд был олицетворением всего самого холодного и

ледяного на этом свете. Я старался не думать о словах «мороз», «холод», «лёд» – я выбросил

их со своей головы на время пребывания в камере ледяного удушения. Вода уносила с собой

беспробудную усталость, пот и желание жить. Я выключил воду и принялся вытираться.

Одевшись, вернулся в комнату, закинул в сумку несколько тетрадей, литературу в твёрдом

переплёте, разбудил Наташу и двинулся в коридор. На выходе я сказал ей, чтобы она пошла

в комнату к своей матери. Та всё равно уже безразлично дрыхла в обнимку с очередным

набитым синяком. Я надел куртку, всунул ноги в ботинки, закинул пачку сигарет и

зажигалку к себе в карман и вышел из помещения. Спускаясь по подъезду к выходу, я взял

сигаретку и закурил. На выходе слегка пнул дверь ногой и рухнул в объятья утренней

синевы, только-только покинувшей свои ночные владения. Мой путь лежал через те же

самые скверы и грязные ночные улочки, но в свете утреннего сумрака они походили на

безмятежную идиллию утренней природы. В них больше не было ничего опасного, они –

как причудливые дети – смеялись и тянули ко мне свои белоснежные руки. Возле самой

железнодорожной станции я наблюдал, как громадное жёлто-красное солнце жестоко и

безразлично разгоняло ту самую добрую и приветливую синеву, что так ласково принимала

меня в свои объятья.

Я подошёл к кассе и попросил один билетик.

– Полный или студенческий? – монотонно буркнула кассирша.

– Студенческий, – ответил я, доставая из внутреннего кармана пальто синюю корочку.

– Тридцать три рубля, пятьдесят копеек, – оторвав билетик из машинки, сказала

кассирша.

– Вот возьмите.

Я отдал деньги, забрал билет и двинулся к входу на платформу. На часах телефона было

7:54, электричка должна прибыть через шесть минут. Я закурил, присел на скамейку и стал

ждать. Постепенно платформа прорастала сорняками утреннего рабочего класса, спешащего

встать за свои вечные рабские станки и вновь стирать свои руки в кровь. Электричка – как

огромная глазастая сабля – мигом срезала эту ботву под корень и прессовала их в брикеты

внутрь своего желудка с красными сиденьями. Я потушил бычок о край скамьи и двинулся в

тамбур электропоезда. Больше всего мне нравились полупустые вагоны, и я принялся

бродить по пищеводу этой змеи в поисках наиболее комфортного и приятного места для

моей слегка мизантропической задницы. Вскоре оно был найдено, и, усевшись почти в

центре вагона, я пододвинулся к окну, засунул наушник в ухо и включил плеер. Прекрасная

музыка ударила фонтаном из гейзера в барабанные перепонки, разливаясь звонкими и

прекрасными гитарными рифами. Я любовался утренней природой ещё спящего

Подмосковья – деревья слегка качались из стороны в сторону, а на каждой платформе

стояли пустые безжизненные люди, ожидавшие прибытие поезда, словно манны небесной, снизошедшей на их головы.

Так кто же по-настоящему живой? Я? Эти прекрасные спящие деревья? Или бескрайний

поток слившейся воедино массы человеческой оболочки? Ответ был очевиден: конечно же, деревья. В отличие от нас, грешных выродков, плюющих друг на друга, они поистине

свободны, и своими мрачными улыбками иронично дёргают за ниточки пустое зрение серых

глазниц, завистливо любующихся их независимостью. Ехать мне предстояло порядка сорока

пяти минут, прямиком до конечной – Казанский вокзал. Дальше на метро и до Войковской.

Как же я ненавижу общественный транспорт, обитель вечно злобного беспринципного

стада, готового разорвать твою плоть в клочья за сидячее место в вагоне метро.

Безграничный поток человеческой жидкости походил на поток мутировавшей спермы, движущейся по каналам огромного подземного члена. Пока я грезил, сидя у окна и любуясь



утром, в вагон зашли попрошайки-музыканты и стали играть заезженную пластинку –

полухристианский рок с элементами пьяного шансона. Такая музыка идеально вписывалась

бы в атмосферу шашлыков с толстопузым дядей Толей в подкатанных семейниках, стоящим

на берегу зелёного заросшего трясиной озера и закидывающим в себя пластиковые стаканы

с палёной водкой. Из шипящих колонок прогнившей копейки эта музыка, конечно, лилась

бы лазурным водопадом, но вот в восемь тридцать утра в вагоне электрички это явно ни к

месту.

Я прибавил громкости на телефоне, дабы эти звуки пения кастрированного выхухоля не

донимали моё и без того потерянное состояние души. Спустя несколько минут этих бездари

ушли в другой вагон. Я откинулся на спинку сиденья и бросил взгляд в спины выходящих

людей.

Через двадцать минут поезд медленно прибывал на платформу Москва Казанская. Я

вышел в тамбур, достал из кармана сигарету и закурил, плюя на все правила поведения

общественного транспорта. Я выдыхал клубы дыма на бело-красную табличку «НЕ

КУРИТЬ», посылая к черту весь мир.

На вокзале холодно в любое время года, кроме лета. Я шёл, вжимая шею в туловище, обгоняя тормознутых людей в зимних рыночных пуховиках. Я дошёл до спуска в метро, приложил билетик к сенсору и прошёл через турникеты. Мне всегда нравились турникеты

на Казанском вокзале: подобно горизонтальным гильотинам, они расходились в стороны от

одного прикосновения белого билета к их мигающему огоньку.

Я подошёл к бесконечно долгой очереди в кассу метро. Через десять минут моё терпение

лопнуло, и я рванул к турникетам. Путь лежал через красную станцию Комсомольской, и я

перемахнул через эти «детские» турникеты. «Ёбаный король метрополитена!», – думал я, мчавшись по переходу к кольцевой. И вот я стоял на платформе, заступал кончиками

ботинок за жёлтую линию, которую было запрещено пересекать, и ждал свой поезд. Через

две с половиной минуты дальний свет передних фонарей тепловоза озарил мрак тоннеля, и

на скорости 20 километров в час он разорвал своим телом абстрактную плеву кольцевой

станции «Комсомольская». Я зашёл в вагон, прошёл к вечно закрытой двери напротив, опёрся на неё, закрыл глаза и впал в чувственное безмолвие до самой «Белорусской».

<ГЛАВА 2>

Я ехал до «Войковской», и меня до боли бесил этот отрезок пути – ведь именно на

зелёной ветке в этой области самые долгие перегоны. Наконец моё чудо засеяло грязно-

позолоченным словом «Войковская» и, поднявшись, я подошёл к выходу. Поезд резко

затормозил, проверив тем самым бдительность пассажиров, но я был готов к этому и, быстро ухватившись за верхнюю перекладину, удержался на ногах. Я вышел и двинулся к

эскалатору. Я никогда не успевал первым зайти на эскалатор, поэтому мне приходилось

безжизненно плестись со скоростью подъёмника наверх. Так было и на сей раз. Вокруг

стояли такие же стеклянные люди и смотрели с надеждой в глазах на тех, кто уже поднялся

и уходил восвояси. Спустя несколько минут я поднялся и вышел на улицу. Прекрасное

утреннее солнце убила стая туч, внезапно напавших на него со всех сторон небосвода. Я

перешёл через пешеходный переход прямиком к главному входу в дурдом. Поздоровавшись

с вахтером, я скинул пальто и отнёс его в гардероб, затем поднялся на третий этаж в

аудиторию. Совершенно без стука, меленькой серой мышью я проскочил на верхние ряды

палаты и принялся усиленно внимать величественные знания, которые низвергал на нас

«врач» в синей тенниске. Я медленно погружался в пелену сновидений. Этот лекарь

настолько сильно любит свой предмет, что читает его с изысканной точностью без бумажки

и с выражением. В один из этих моментов, почти прокричав какое-то определение, звонок

ударил меня с ноги в моём микросне, и я на полусогнутых выпал в просторы коридора.

В перерыве вся группа безмозглой скотиной валит курить на крыльцо нашего дурдома. Я

шёл туда же. Медленно и плавно двигаясь за ними, я представлял себя главой – пастухом, который ведёт на водопой своё глупое овечье стадо. В реальности же я был ленивой овцой, отбившейся от толпы собратьев. Мне это нравилось. Я не очень любил общаться с людьми, ведь все они в большей степени олицетворяли всё, что я ненавижу и презираю, но

некоторых из них я считал забавными, поэтому мог позволить себе перекинуться с ними

несколькими фразами. Их убогие мыслишки и идеи были крайне дотошны мне, от них

хотелось пустить себе пулю в лоб. Они могли обсуждать сиськи подружек, их узкие дырки, новые гаджеты, деньги своих родителей и приближающиеся тусовки на выходных. От всего

этого немыслимого информационного шлака у меня раскалывалась голова, мне хотелось

лечь спать, предварительно закинувшись парочкой таблеток аспирина. Мажоры нашей

палаты смотрели на меня с презрением – дешёвые ухмылки не сходили с их гладко

выбритых физиономий. Мне хотелось сорвать их, как бумажное полотенце или же потушить

об их румяные щёчки сигаретный окурок. За мной часто пытался увязаться один парень. Он

представлял собой кусок никому не нужного дерьма, на который даже никто не обращал

внимание. Если весь этот глянцевый сброд высмеивал меня за спиной, то этого типа никто

ни во что не ставил. Мне было его жаль. Звали его Никита Кутузов. Его называли

одноглазым и ему, похоже, это очень нравилось. Я предпочитал никак его не называть. Как

это бывало и раньше, он догнал меня у самого выхода, приложил свой пропуск к сияющему

датчику и схватил меня за плечо:

– Эй, Эдик, у тебя не будет сигаретки? – спросил меня Никита.

– Есть, конечно, но ты не мог бы впредь покупать себе их сам? – недовольно ответил я.

– Мой отец не даёт мне карманных денег, мне просто не на что их покупать. Я несколько

раз бегал в магазин, покупал еду одногруппникам за то, чтобы мне дали сигарету, – поник

он.

Мне стало жалко этого кретина. Действительно, убогое существование, как он так может?

Я бы на его месте уже давно вертелся бы на верёвке посреди квартиры.

– Если так всё хреново, попробуй устроиться на работу, создай возможность покупки

сигарет. Разве не вариант?

– Я начинал, работал в МакДаке, но после того, как отец об этом узнал, он мне разбил всё

лицо и я около недели не посещал дурдом, помнишь?

Разумеется, я не помнил. Откуда мне было это знать? И мне не ясно, почему я должен был

предать этому значение. Он смотрел на меня с каким-то блеском в глазах, его маленькие

пепельные глазки сияли и он думал, что я сочувствую ему, что пытаюсь понять и

проникнуться его болью. Но мне было плевать. Я кивал, угукал и смотрел безразличным

взглядом на его благодарную улыбку.

– Ладно, вот, держи сигарету, – протянул пачку.

– Благодарю, ты настоящий друг, – засиял он.

– Я не хочу быть твоим другом, прости, – отрезал я.

– Почему?

– Если твоим другом становится человек, угостивший тебя сигаретой, то кем для тебя

станет тот, кто подарит тебе целую пачку?

– Э-э-э. Нет, что ты. Не в этом дело, – замялся он.

Я видел, как на его бледном кукольном лбу начали проступать капли пота. Людей всегда

вгоняет в безоговорочный ступор моя прямолинейность.

– Ладно, забудь, – промолвил я.

Я достал сигаретку и закинул её в рот. Прикурил. Затянулся. Вдох-выдох. Я стоял, опёршись на синие перила, думал, исподлобья наблюдал за фразами и повадками людей

вокруг меня. Я швырнул бычок в урну и промахнулся, но не предал этому значения.

<ГЛАВА 3>

Последнее время я слишком много думаю о сексе. Вокруг меня проносятся

неповторимыми образами сотни женских фигур: стройных, полных, подтянутых и рыхлых.

Все они разные, у всех свои мечты и амбиции. Кто-то улыбается мне, а кто-то улыбает меня

откровенным декольте и кружевным пуш-апом, контуры и узоры которого просвечиваются

сквозь светлую блузку. Их волосы, встряхиваемые диким водопадом – блаженство. Словно

жаждущий путник, ты готов броситься и целовать локоны сей Афродиты, и опьянеть от

запаха её утреннего шампуня. Я любил девушек с узкой талией и отличными ногами. Не со

щуплой задницей одиннадцатилетнего мальчика, а с настоящими упругими ягодицами, которые усажены в облегающие джинсы. Бедренные мышцы должны плавно втекать в

колено и вновь возрождаться чудесной икроножной мышцей, которая в особых случаях

заводит сильнее всего. В моём дурдоме была девушка по имени Екатерина. Она

олицетворяла собой идеал высшего сорта, словно сам Микеланджело воссоздал прекрасную

скульптуру молодой двадцатилетней девы, а затем, пригласив в свою ветхую мастерскую

самого графа Калиостро, попросил его оживить этого мраморного ангела во плоть людскую.

И он это сделал, ведь мимо меня на своё обыденное место проходила Катя, виляя своим

упругим задом и тем самым поднимая несколько десятков членов-неудачников до самого

пупка. Она была из касты самых богатых, самых успешных и самых влиятельных. Я даже

не понимаю, что ей понадобилось в этом убогом дурдоме, ведь всё что нужно для

счастливой и беспечной жизни у неё уже есть. Дорогая иномарка красного цвета, сотни

нарядов на все дни года, дорогие побрякушки, косметика и прочая ерунда. Мой убогий

разум не позволял узреть тот сакральнейший смысл, который она несла светом своего

присутствия изысканным алым цветком среди кучи ненужных сорняков. Она осматривала

всех и всем улыбалась, кроме меня. Я был сорняком, проросшим из бетонного тротуара

вдали от её клумбы, от её владений. Нужно быть полным кретином, чтобы не хотеть

полюбить Катю, и я был таковым. Она не нравилась мне и не привлекала меня. В ней не

было ни искры, ни жизни, в ней не было ничего, за что можно полюбить. Она была пустой

глянцевой обложкой модного журнала, которая преобразовалась в трёхмерную фигуру

мечты прыщавого онаниста. Она была искусственным плодом обыденного воображения.

Большинство ею вожделеет, но, по правде говоря, просто хочет трахнуть во все дыры. Мне

было противно – я всегда любил настоящее.

Она прошла и села на своё место. Рядом с ней всегда тёрлись богатенькие мальчики, приезжающие в дурдом на папиных Мерседесах. Она игриво улыбалась, заигрывала, но

всегда держала дистанцию. Бессердечная сука, – подумали все разом обломившиеся

мальчики. Я смотрел на эту глупость и улыбался сам себе.

Врач начитывал очередное никому не нужное дерьмо, рассказывая исторические факты из

жизни успешных и якобы великих людей, сделавших нашу жизнь лучше и краше. Когда ты

делаешь что-то новое – открываешь, доказываешь, выдвигаешь – то от этого никому лучше

не становится. Жить вообще становится труднее, когда понимаешь и знаешь больше

нужного. Но мне нравится эта трудная жизнь как альтернатива полному неведенью и

тупости. Я лежал на скамье, засыпал и слушал бурчание старого ворчуна. На часах было

12:10, а это значило, что через 10 минут я иду на перерыв.

Я любил обедать неподалёку от дурдома. В глухих дворах была недорогая рюмочная, в

которой подавали вкусную дешёвую еду и такое же вкусное и дешёвое пиво. Я насчитал в

кармане денег и побрёл туда. Спустившись, я поздоровался с барменом и присел за свой

столик. У завсегдатых свои привилегии. Мне нравилось это место: днём здесь никого не

было, а по вечерам компанию мне и бармену составляли четверо таких же завсегдатых, которые приходили жрать водку.

Я заказал тарелку макарон с сосисками, салат, несколько бутербродов с ветчиной и 0,5

светлого пива. Я ел медленно, наслаждаясь вкусом и смакуя выпивку. Пообедав, я

расплатился, пожал руку бармену и двинулся прочь. Следующее два часа моей жизни

должны были бы быть скучными, ибо доктор рассказывал бы о своих достижениях и о том, какой он всё-таки классный парень. Я не любил его слушать. Я зашёл в киоск и купил себе

пачку красного ковбоя. Остановившись, я закурил и, недолго размышляя, вновь пошёл в

рюмочную. Спустившись, я повесил пальто и сумку на вешалку, сел за барную стойку и

заказал ещё одно пиво. Бармена звали Сергей, он был высокий, худощавый, с короткими

светлыми волосами, у него были голубые глаза, выпуклые черты лица и густо заросшая

щетина. Мне нравилось с ним общаться. Один из немногих людей, с которыми можно было

просто говорить, размышлять и философствовать на разные темы.


– Ну, рассказывай, как вообще дела? – спросил Сергей.

– Да так, ты знаешь, понемногу. Всё гудит, куда-то торопится, а я как всегда плы…

– Плывёшь? – усмехнулся Серж.

– Именно, дружище. Как же всё-таки тебе хорошо тут. Никого никогда нет, наливаешь сам

себе сколько хочешь, да ещё и зарплату платят неплохую. Я тебе завидую.

– А ты получаешь «лечение». Тоже ведь неплохо.

– Ну как сказать. «Лечение» само по себе неплохо, если ты совершенствуешь себя. Но

здесь, кроме медленной деградации, я ничего не замечаю. Я падаю вниз, меня это бесит, но

я не собираюсь раскрывать парашют. Единственное, что радует – это алкоголь.

– Чем же он тебя так радует?

– А ты знаешь, он вкусный. И немного расслабляет, предоставляя возможность побыть

одному среди толпы и просто помечтать.

– Я думал, ты занимаешься тем, что тебе нравится. Я думал, тебе нравится лечиться в

дурдоме.

– Я тоже так думал, когда был маленьким. Сейчас мне кажется, что всё это большая

ошибка. И я был бы намного счастливее и безмятежнее, работая контролёром на маршруте

«Казанская – 47 км».

– В этом мало хорошего, как мне кажется.

– Я не отрицаю. Но это, по крайней мере, по-другому. А по поводу лечения, пожалуй, ты

прав. Мне нравится лечиться, но только не в этом дурдоме. Самосовершенствование путём

саморазрушения – это величайшее достижения человека.

– Отлично сказано.

– Лучшей наливай ещё.

– Может, притормозишь коней? – забирая стакан, спросил Серж.

– Может, ты заткнёшься и нальёшь? – улыбнулся я.

– Слушай, Эд, ты уже под мухой. Может, притормозишь? – переспросил Сергей.

– Серёж. Пойми, существует два типа людей: одни пьют, другие наливают. Так что

прекращай строить из себя мамочку и наливай ещё одну кружку, заебал.

– Ладно, ладно. Не кипятись, а то пар из носа пойдёт, – засмеялся Серж.

Он протянул мне кружку свежего пива, и я пригубил напиток. Затем сунул руку в карман

и достал пару смятых купюр:

– Вот, держи, – протянул через стойку я.

– Забудь. Это за счёт заведения, так что не переживай, – отмахнувшись, сказал Сергей.

– Спасибо. Расскажи, как ты живёшь? – спросил я.

– Ой, а и рассказать особо и нечего. Планирую поехать в Амстердам, там, говорят, хорошо.

– Несомненно.

– Ты там бывал?

– Разумеется, нет, просто думаю, что всё, что не Москва, уже на порядок лучше.

Ненавижу этот город. Эти пропитанные ядом твердыни сковывают мою диафрагму, не давая

возможности вдохнуть полной грудью.

– Согласен целиком и полностью. Пора бы валить отсюда.

– Почему же ты не уедешь? – спросил поверх кружки я.

– У меня смелости не хватит просто взять и уехать. Неизвестность меня пугает, точно как

и постоянность. Не могу я, в общем, найти золотую середину. Вот и получается, что днями

здесь, ночами в постели. А вечерами я обычно мёртв.

– Аминь, дружище, не хочешь со мной выпить? – предложил я.

– Отчего же не выпить? – доставая из-под барной стойки бутыль водки, сказал Серж.

– В моём подсознании жизнь намного интереснее, – промолвил почти шёпотом я.

Серёга не обратил внимания, он достал несколько рюмок и банку с квашеной капустой.

Разлив водку, он поставил одну рюмку мне. Вторую взял сам.

– За что пьём? – спросил Серёга.

– Давай за то, чтобы всегда было что выпить, – ответил я.

– Почему бы и нет.

Мы выпили и стали ковыряться вилками в банке с капустой. Её оставалось совсем мало, и

добраться до дна трёхлитровой банки было крайне сложно, особенно этими коротенькими

вилочками.

Я просидел в рюмочной до поздней ночи. Время шло к закрытию, и я не представлял, как

смогу добраться домой. Метро было закрыто, денег на такси у меня нет. Последняя

электричка ушла. И я был пьян. Выпросив налить мне в пластиковую бутылку литр пива, я

попрощался с Сергеем и двинулся на улицу. Темнота, холод и отсутствие людей. Мне это, признаюсь, нравилось. Я ночной человек, и день всегда пугал меня. Я забрёл во дворы и

приоткрыл деревянную дверь подъезда. Аккуратно перешагивая через битое стекло и

пустые бутылки, я уселся на ступеньки, открыл пиво и хорошенько приложился.

Превосходно – пожалуй, здесь и заночую.

<ГЛАВА 4>

Мне грезились чудеса и кружевные облака. Я наблюдал за жёлтыми одуванчиками, прорастающими из недр стальных рельс железнодорожного пути. Собаки мчатся, сорвавшись с цепи, они уносят и приносят безликих пассажиров, уничтожая мои

одуванчики – уже безголовые, остывающие на горячих чёрных камнях.

Я проснулся от пинка в бок. Голова раскалывалась, сухость во рту и тошнота. Привычное

состояние.

– Эй, ты чё тут забыл? – пронеслось у меня сзади.

– Прикурить не будет? – спросил я пустоту.

– Ты чё, охуел в край? Я тебе сейчас такое прикурить устрою – мусоров вызову, в

обезьяннике будешь прикуривать, урод, – прокричала пустота, нанося мне ещё один пинок.



Я слетел со ступенек прямиком на лестничную площадку. Поднявшись, я взглянул наверх: очередное хомячье быдло с пузом наперевес и плешью на голове. Его мелкие крысиные

глазки светились красными свечами, кружа вокруг меня, словно стая шакалов. Эти выродки

не стоят того, чтобы с ними возиться. Естественно, я мог бы вступить с ним в драку, но у

меня было похмелье – пожалуй, я выбираю пат. Я подошёл забрать бутылку пива, которая

осталась стоять сиротливой пластмассой на серой ступеньке.

– И говно своё забери, мудак, – толстопузый пнул бутылку пива прямиком в меня.

Увернувшись от летящей бомбы, я влетел по лестнице вверх и нанёс удар в скулу

наотмашь. Толстый пошатнулся и поплыл вдоль синих перил, служивших спасительными

канатами нашего маленького ринга. Я сделал ещё несколько шагов вверх. Бах! Удар! Затем

ещё один шаг. И контрольный. С ноги в живот. Саловая жижа толстопузого «праведника»

опала шальной листвой осеннего парка поздним вечером. Я видел, как красные огоньки

крысиных глаз переменились на слёзный блеск, наполненный доверху страхом и мольбами.

Я спустился к умирающему «киту», достал зажигалку из нагрудного кармана его уже

грязной синей рубашки с белыми полосками. Затем достал сигарету, прикурил и швырнул

огниво в лицо толстопузому. Он был напуган. Я чувствовал его страх, он наполнил всё

пространство крохотной лестничной площадки невидимыми вибрирующими волнами, содрогающими камни многолетней твердыни былой гордости Хрущева. Он отполз в угол и

стал пристально смотреть на меня. Мне казалось, что он пытается запомнить черты моего

лица, чтобы дать максимально точные показания очередному легавому, который будет с

мученическим выражением лица принимать «глухарь». Я присел на нижнюю ступеньку

напротив его глаз и смотрел в пустоту.

– Зачем же ты, мужик, пиво-то пнул? – с улыбкой спросил я, всё так же лицезря пустоту

ободранной стены.

– Что-о-о? – заволновался толстяк.

– Что тебе бутыль пива сделала? Хорошее, между прочим, пиво, вкусное. А ты его

ногами, негоже так, – промолвил вполголоса я.

– Слушай, ну это. Извини, что я так резко высказался. Я был не прав, – начал

оправдываться толстый.

– Всё ты сделал правильно. Правда, толку от твоего ора маловато. Я зашёл лишь поспать, а сегодня вечером сюда придут какие-нибудь нарколыги ширяться в промежность грязными

иглами и устраивать содомию. Где тогда будешь ты? И где будет вся твоя смелость и

непоколебимость? Выйдет, вместе с адреналином. Купи себе пистолет. И в следующий раз

сразу выстрели мне в затылок.

– О-о-о-х, – помялся толстяк.

Я потушил бычок и бросил его в угол площадки. Поднял бутылку, сумку, и побрёл к

выходу. Выйдя на улицу, я сделал несколько глотков уже выдохшегося пива и закурил. Я

шёл вдоль улицы и ласкал ладонями свисающую прямиком в лицо листву жёлтых красок

пушкинской поры. Я не чувствовал своей вины за произошедшее, а наоборот – восставал

праведником, ведущим слепцов сквозь мрачный утёс сгоревших надежд. Главное – чтобы в

следующий раз он дал мне прикурить, а уж потом выстрелил в затылок. Это будет

справедливо.

<ГЛАВА 5>

Я решил не пропускать дурдом сегодня. Выпив пару таблеток анальгина, найденного в

сумке, я живым человеком вновь двигался навстречу обители фундаментальных истин.

Всё проходило мимо ушей, но из-за чистой совести я вынужден был просиживать штаны.

Обычно в такие моменты я открывал книги и начинал читать. Передо мной проносился

автобиографический сплав вниз по реке жизни Буковски: «Хлеб с ветчиной», «Фактотум»,

«Почтамт», «Женщины». Каждое слово заставляло меня вздрагивать. Я всё мог представить, и представлял. Мне становилось не по себе от такой аутентичности и реальности, поглощающей меня в свои просторы чёрных букв и белоснежных листов. Жизнь – странная

штука: днём я пачкаюсь в дурдоме, после дурдома – на работе, дальше – забвение.

Сегодня была среда – короткий день, и сразу же после дурдома у меня было занятие. Я

промышлял репетиторством: преподавал английский и литературу. В общей сложности за

неделю получалось четыре тысячи, и мне этого было достаточно.

Я вышел из дурдома и двинулся к метро. На часах было 15:50. Полупустые вагоны метро

– несомненно, это не могло не радовать меня. Однако временной ресурс чертовски подводил

меня. В 16:30 я должен был быть в Люблино. Спустившись по переходу, я махнул прямиком

через турникет и рванул по эскалатору вниз. Я бежал и слышал свисток и крики позади

меня. Легавый, придерживая свою фуражку, пытается догнать меня, неуклюже перебирая

своими цыплячьими ножками по ступенькам. Уже в самом низу я врезался в какого-то

мужика, и поезд закрыл свои двери прямо у меня под носом. Я убежал в дальний конец

платформы, а когда обернулся, передо мной стояло уже 3 человека в форме, которые хотели

меня поймать. Вдруг из туннеля вырвался поезд направлением на «Речной вокзал». Я решил

идти напролом: взял разгон на легавого, который стоял к поезду ближе всего, но он

предусмотрительно достал свою дубинку. Совсем ещё молодой, неопытный и неуверенный, но отчётливо знающий что нужно «греть» меня по голове своей резиновой крохотулькой. Я

приготовился к блокировке удара дубинкой и массивному столкновению. Внезапно мой

обзор занял ещё один пижон, выхватив табельный ПМ:

– Стой, стрелять буду! – выкрикнул полисмен.

Я решил не связываться, зная, как они убивают без предупредительного выстрела. Я

остановился и опустил руки. Вновь смелый молодой легач подбежал и уверенно ударил

своей резинкой меня по коленным суставам. Падение. Боли не было, но желание разбить его

лицо возникло с остротой бритвы возле горла. Меня заломали и одели наручники. Они

любят застёгивать их на максимум. Словно колючая проволока, обвёрнутая вокруг ножа, наручники моментально впиваются по всей окружности рук. Меня вели в отделение

полиции при метрополитене. Надо будет позвонить ученику и сказать, что я сегодня не

приеду.

<ГЛАВА 6>

Эта процедура всегда длится долго. Непонятно почему ты вынужден сидеть в

обезьяннике несколько часов, а затем с тебя берут объяснительную и отпускают. Иногда мне

кажется, что ментам это искренне нравится: они любят смотреть на людей за решёткой, ну

или держат их там, чтобы удовлетворить чувство собственной важности, а когда человек

начинает надоедать – его отпускают.

Меня завели в обезьянник, расстегнули наручники и закрыли в клетке. Уместившись на

скамейке, я достал пачку сигарет. У алкаша, сидящего рядом со мной, оказались спички – я

прикурил и сделал пару затяжек.

– Сигарету потушил, – крикнул мне легач.

– Ага, – ответил я.

– Ты что, не понял?

– Дай покурить, не будь извергом.

Больше он ничего не отвечал мне, но продолжал изредка поглядывать в мою сторону. Мне

казалось, что спустя несколько никотиновых колец он схватится за дубинку, залетит в

обезьянник и начнёт меня рихтовать. Этого не случилось.

– Угостишь сигареткой? – спросил меня мужик.

– Да, конечно, – протянув пачку, сказал я.

– Спасибо, за что взяли?

– На работу торопился, прыгнул через турникет, им это не понравилось. А тебя за что?

– Захожу в метро, у меня с собой был пакет с тремя бутылками вина, я ехал к знакомой

бабе на день рождения. Прицепились, спросили документы. А я, понимаешь, никогда не

ношу с собой паспорт. Не поверили, решили отвести сюда, мол, подозрительная личность. Я

спросил, в чём конкретно заключается моё правонарушение – мне не ответили. И вот

поэтому я здесь. И хрен знает, когда выпустят.

Я решил попытать удачу:

– Эй, когда нас выпустят? – крикнул я полисмену.

– Следователь приедет, там и решим, а пока сидите, – прозвучал ответ.

– Да, старик. Это надолго, – усмехнулся я.

– Вот, держи, – протягивая фляжку, сказал мужик.

Я взял флягу, открыл и пригубил. Коньяк: дешёвый, но, тем не менее, очень вкусный.

– Тебя как зовут? – спросил меня мужик.

– Эдуард, а тебя?

– Денис, будем знакомы, – протянув руку, сказал он.

– Будем, – ответил я. – Давай покурим?

– Да этот хрыщ будет возникать ведь.

– Плевать на него, давай покурим, – настоял я.

Денис был ниже меня ростом. Тёмные волосы и тёмно-зелёные глаза. Большой нос и

впалые скулы дополняла одинокая борода. Один передний зуб был наполовину обломан.

Я достал пачку, взял сигарету себе и одну дал Денису. С каждым облачком дыма, уносящегося к жёлтой лампочке, охранник-мент багровел от злости. Нам было плевать. Мы

отдыхали. Он по ту сторону, а мы на этой стороне.

У меня всегда получалось сблизиться с настоящими людьми, прожжёнными жизнью и

отчаянными. Других я никогда не смогу признать, да и не хочу. Фальшивость мыслей, перерастающая в точно такие же действия, окутывала ядовитой змеёй тощую хрупкую шею.

Таков яд не для меня, пусть им тешатся беззаботные дурачки.

Вскоре фляжка была полностью пустая, мы сидели и рассказывали друг другу истории

былой жизни. Он приехал из Самары несколько лет назад, подрабатывал где получится.

Сейчас он работал упаковщиком в магазине спортивной одежды, а в свободное время

путешествовал по городам, ходил на футбол и пил.

Через несколько часов появился следователь. Он взглянул на нас, многозначительно

выдохнул и открыл клетку. Дениса увели в соседнюю комнату, где, по сей видимости, он

писал объяснительную.

Через 30 минут он вышел, попрощался со мной и ушёл. Ещё через 10 за мной зашёл

следователь. Он был плотного телосложения, усатый, усталый и явно ненавидящий свою

работу. Мы зашли в кабинет, он сел за свой стол, закурил сигарету и достал бланк.

– За что взяли? – спросил он меня.

– Прыгал через турникет.

– Зачем?

– Опаздывал на работу, а денег не билет не было.

– И за это тебя столько продержали? А вот ко мне поступила совсем другая информация.

Будто бы ты начал драться с сотрудниками и тебя пришлось упаковать под дулом.

– Это враньё, я просто хотел убежать.

– Ладно, пиши объяснительную. Имя, фамилия, адрес проживания.

Я начал писать. Паспорта у меня с собой не было. Но я знал – единственный способ

свалить побыстрее – это написать всю правду. Я взял ручку и начал чиркать.

– Чем занимаешься в жизни? – исподлобья спросил меня следак.

– Учусь, работаю.

– На кого учишься?

– Я не знаю.

– То есть?

– Слушайте, я правда не знаю. У меня нет чёткой профессии, которой меня обучают в

институте. Может, вы съездите и у них спросите на кого я учусь?

– А чем планируешь заниматься в таком случае?

– Полицейским буду.

– В академии, значит, учишься?

– Нет. В обычном университете. Просто мне эта профессия очень нравится – можно

беспричинно избивать людей и сажать их в клетку, как зверей. Буду удовлетворять свою

неполноценность, чувствуя низменную власть над жизнями людей, – начал ёрничать я.

– В полиции не все такие, как ты думаешь.

– А какие?

– Нормальные мужики, пытающиеся урвать свой кусок хлеба. Вот и всё. Никто не

виноват, что вы, бараны, нарушаете закон.

– Нарушаем закон? Вы бы лучше ловили тех, кто действительно его нарушает. Кто грабит, насилует и убивает. А не паренька за прыжок через турникет.

– Ранее приводы были? Судим?

– Не судим. Приводов не было.

Естественно приводы были, но ему об этом знать необязательно. Всё-таки хорошо, что у

ментов такая несовершенная база данных. У каждого административного округа Москвы

своя собственная база данных в МВД, а это значит, что без особого запроса они не смогут

пробить информацию у других округов по человеку. К тому же они – жуткие соперники, и

перегрызутся раньше, чем рак на горе свистнет. Я закончил писать и протянул бланк

следователю.

– Та-а-ак, – поморщился он. – Дата рождения? Место прописки? Адрес фактического

проживания?

– Там всё написано. Я не вижу смысла повторяться, – сказал я. – Можно закурить?

– Отвечай на поставленный вопрос, когда спрашивают. А то влеплю 15 суток ареста.

– Права не имеете.

– Ты что, о правах заговорил, сучёнок? – вспылил он. – Твои права дерьма не стоят, и ты

тоже дерьма не стоишь. Будет он мне тут права качать.

– В таком случае дайте позвонить адвокату, а до его приезда я, согласно Конституции, не

намерен отвечать на ваши вопросы, можете уводить обратно.

– Сядь и заткнись лучше. Адвоката он вызывать будет.

Естественно у меня не было никакого адвоката, даже знакомых юристов-студентов у меня

не водилось. Они всегда оседают, когда начинаешь вспоминать свои гражданские права.

Мне нужно было блефовать, и он повёлся на «ура».

– Короче, собирай свои манатки и вали отсюда. От твоей рожи тошнит, – сказал мне

следак.

– Отлично. В таком случае, до свидания, – усмехнулся я.

Я забрал сумку и вышел из участка, предъявив клочок бумажки на КПП.

– Долго он тебя мучил, – послышалось из-за спины.

Я обернулся и увидел довольную ухмылку Дениса.

– Да, поцапались с ним малость, – ответил я.

– Не хочешь пива? Я тут в ларёк заскочил, купил.

– Почему бы и нет, – согласился я.

«Жигулёвское» – дешёвое, но вкусное. Я достал зажигалку и, приставив к краю пробки, ударил по ней. Пробка вылетела ввысь с характерным выстрелом шампанского снаряда.

– Пойдём в бар посидим, что скажешь?

– Пойдём.

Мы шли несколько кварталов – трепались, пили пиво. Осушив бутылку, я выбросил её в

урну на автобусной остановке. Затем взял ещё одну из чёрного целлофанового пакета, который нёс Денис. Открыв, я пригубил хмельной нектар и понял, что домой сегодня не

вернусь.

<ГЛАВА 7>

Мы сидели в «Кружке» рядом со станцией «Сокол». Это был настоящий колоритный бар: иногда можно было поймать блаженную тишь, но обычно пространство наполнялось

выкриками, словесным дебошем, матами и перегаром. А когда слов было не достаточно, в

ход шли кулаки, бутылки и подручные средства – обитель станочного рабочего класса. В

этом месте можно встретить самых разнообразных людей: от законченного быдла – до

самых искренних и добродушных людей, прячущих свою грусть за дымчатой пеной пивного

бокала. Это место было пристанищем для таких, как я. Таких, как Денис. Я чувствовал себя

в безопасности и мог расслабиться – я знал, что здесь все свои, в отличие от ресторанов и

дорогих пабов, где основной контингент – выскочки, тычущие пальцем и треплющиеся друг

другу на ушко, облачённые в золото и дорогие одежды. Они не трогают и не подступают к

этой крепости, они боятся этих просторов. Здесь не действует закон больших понтов, здесь

действует закон правды: у кого правда, тот и сильнее. Мы заказали графин «Балтики» и пару

стаканов, затем нам принесли по тарелке борща и две порции гренок. В этом баре

относительно приятные цены: всё уютно, тепло и по-домашнему вкусно. Сигаретный дым

заменял воздух, и мне это нравилось.

– Где учишься? Где работаешь? – прервал молчание Денис.

– Работаю преподавателем.

– Что преподаёшь? – улыбнулся Дэн.

– Английский тупоголовым школьникам, чьи родители хотят сделать из своих отроков

заведомо успешных и влиятельных людей, думая, что английский им откроет сей путь.

– А разве не откроет?

– Уверен, что нет.

– Почему?

– Им это не нужно. Я вижу недовольные рожи перед собой – им это не интересно. Скорей

всего, оторвавшись от родительской юбки, они будут курить гашиш на съёмных квартирах и

вписках, ловить СПИД и гонорею и к двадцати двум годам сами станут родителями: мелкими, неуверенными, тупоголовыми родителями с такими же бесперспективными

выродками, появившимися по пьяному залёту.

– Плюнул в лицо всему последующему поколению, – усмехнулся Денис.

– Так и есть. Меня мало интересует такая жизнь.

– А какая жизнь тебя интересует?

– Я бы не отказался провести в уютной мягкой постели остаток своих дней, попивая

дешёвое вино и любуясь на потолок. Но есть одно «но».

– Какое?

– Я не могу уснуть на мягкой постели, от неё у меня болит спина, – сказал я поверх

бокала.

– И как теперь быть?

– Давай закажем ещё пива.

Через несколько минут всю посуду убрали, пепельницы обновили, и на столе оставались

лишь два стакана и свежий графин пива.

– Чем ты занимаешься в жизни? – спросил меня Денис. – Что ты хочешь от жизни?

– Хочется весь мир или хотя бы бутылку вина.

– Как неоднозначно, а вот я хотел бы найти любовь всей моей жизни. Правда, вряд ли у

меня получится это сделать.

– Всё в твоих руках, захочешь – отыщешь, главное прекратить искать. Знаешь, обычно я

не люблю задумываться о будущем, не люблю впадать в безмолвное рассуждение с самим

собой о неизвестности бытия. Всё равно не угадаешь, что с тобой случится и как жизнь

умудрится разыграть свои карты. Но иногда то, чего ты никак не ждал, оказывается тем, чего ты всегда хотел, и самое удивительное то, что ты этого никак не подозревал. Я думаю, не стоит загадывать наперёд – просто наслаждайся тем, что есть у тебя сейчас.

– Проблема в том, что у меня нет ничего.

– Оно обязательно появится, главное не подсекать раньше времени, иначе сорвётся к

чёртовой матери. Вот сколько тебе лет, кстати?

– Мне двадцать девять, уже старик, а в голове нет нихера. Так всё же, что тебе нравится

делать, помимо алкоголя?

– Я недописатель.

– Как это?

– Это как писатель, но который пишет то, что знает и чувствует. Я нигде не публикуюсь –

запираю всё в своём письменном столе.

– Ты боишься критики и оценок?

– Нет. По правде говоря, лишь писатель может дать чёткую оценку своему творению.

Если он начинает прислушиваться к мнению критиков, читателей, псевдознатоков – то ему

конец. Он разорвётся, потеряет свою уникальность, неповторимость, и в конечном итоге

станет просто грязной подстилкой, работающей на публику и создающей литературную

туалетную бумагу. Он медленно пускается вплавь по реке, до верха наполненной дерьмом.

Лично я не хочу барахтаться в этой сточной канаве. Я знаю, что рано или поздно всё равно

захлебнусь этим дерьмом, но лучше отсрочить и вообще не думать об этом.

– Но почему ты не хочешь попробовать что-нибудь опубликовать? Что ты пишешь?

– Рассказы. Пойми, люди не хотят слышать правду, им нужно какое-нибудь дерьмо, которое им будет приятно жрать и не давиться. Кто хочет слышать про истину, боль, реальную жизнь? Никто. Им приятней читать про вечную жизнь и сады Эдема.

– Это точно. Слушай, может, вызвоним девчонок, поедем ко мне, отдохнём? Возьмём

выпивки и двинем?

– Честно говоря, я не был дома уже два дня, но… Похер. Где ты живёшь?

– Я живу рядом с Тульской, пару минут на автобусе от метро. Там снимаю квартиру.

Доедем до Чеховской, пересядем и напрямую? Ну что, поедем?

– Давай.

Мы расплатились, оделись и вышли прочь. Всю улицу покрыла ночная мгла, было

немного холодно и непривычно. Через несколько минут мы были уже на «Соколе».

Спустились вниз и сели в вагон. Двери закрылись, и железный червь потащил нас в своей

утробе вглубь безмолвной пещеры электропроводов.

<ГЛАВА 8>

Я не любил Московский метрополитен, ибо в любое время суток вагоны были забиты

людьми: потными, вонючими и усталыми. Мы сидели в первом вагоне рядом с первыми

дверями, потягивали пиво и смотрели на свои отражения в окне напротив. Я мчался

взглядом за чёрными проводами, раскинувшимися вдоль громадного мрачного туннеля.

Я допил своё пиво, бросил бутылку под сиденье и задремал. Мой разум всё слышал, всё

понимал, но мне казалось, что я вовсе не здесь. Красные огоньки светились, ласково

намекая на своё гостеприимство. Я не знал, что ожидало меня внутри. Всё чаще и чаще я

видел этот дом с красными огоньками, и мысли мои застывали ледяной корой.

Настороженными медленными шагами я приближался к деревянной двери. Мне было

интересно, что таится за той чертой. Может, я умер? И рай – это вовсе не вымысел, а

реальность? Дальняя, но приятно осязаемая реальность. Меня перехватил страх и в тот же

миг я стал придумывать себе оправдания. Что если это царство небесное? Тогда я буду, стоя

на коленях, молить о снисхождении и милостыне за всю грязь и всю мою безбожную жизнь.

Я так ничего и не придумал, да и суставы болели, чтобы приклонять колени.

– Эдик! Эй!

– А! Что? – вскрикнул я.

– Давай вставай, «Тверская», – сообщил Денис.

Мы шли через переход к «Чеховской» и молчали. Я рефлекторно уворачивался от вечно

торопящихся куда-то недоумков с портфелями наперевес и дорогими духами. Я ловил

каждый запах, каждый из них смешивался с новым и восставал невообразимой

композицией, но вскоре в нос ударила стойкая вонь сырости из тоннеля. Я вспоминал эти

красные огоньки, сверкающие алой нежностью, но так и не мог понять их предназначение.

В вагоне Денис протянул мне ещё одну бутылку пива. «Жигулёвское», разболтанное и

тёплое – худший расклад. Я сделал внушительный глоток и почувствовал стойкий привкус

ржавого металла, затем – хлопок по спине:

– Всё нормально? – спросил Денис.

– Всё в порядке. Ненавижу тёплое пиво.

– Понимаю, идём в другой конец вагона.

Остаток пути мы ехали, сидя в угловых местах напротив друг друга, изредка ловя на себе

ненавистные взгляды усталой толпы.

Я никогда раньше не был на Тульской. Место здесь, честно говоря, не самое лучшее.

Вроде бы и не окраина, но и не центр вовсе. Мы шли по улице до автобусной остановки.

Вокруг ни души. Эта картина напоминала мне Малаховку, только дома были больше и

выразительнее. Иной раз, заглядывая в тусклые занавески, ты набираешься неистовым

счастьем и теплом – представляешь уютный кухонный уголок с чайником и корзиной

печенья посередине, твоя любящая жёнушка с безмолвной улыбкой складывает посуду в

посудомойную машину, а детвора шумит своими крохотными ножками, играя в догонялки.

Изредка они прибегают и жалуются друг на друга, ты выдаёшь им конфеты, гладишь по

голове и отпускаешь. А улыбка твоей ненаглядной не сходит с уст. И, кажется, что ничего

лучше и быть не может, и не думаешь ты вовсе о том, что серая фигура по ту сторону стекла

стоит тлеющим пеплом и искренне радуется за твоё счастье. За счастье, которого ему

получить не дано. Внезапно свет погас, и мне стало очень грустно. Но в моём сердце

навсегда осталась та искорка тепла и добра, льющаяся звонким истоком из окна большого и

выразительного дома.

Вскоре подъехал автобус и унёс нас вдаль, разрубив острой секирой воспоминания о

лучезарном окошке. Он нехотя тащил свои колёса в ночь. Внутри было несколько

пассажиров: два старика, какой-то гастарбайтер и молодая женщина, на вид лет двадцати

пяти. Светлые, слегка волнистые волосы аккуратно падали на уютные плечи, облачённые в

кожаную куртку.

– Ты её случайно не знаешь? – спросил я, указывая на девушку.

– Знаю, а что? – устало ответил Денис.

– Да просто интересно. А кто она?

– Ну, я не так близко знаком с ней. Знаю, что ещё зовут Юлия Романова, возможно

дальняя родственница императора, – посмеялся Денис.

– А чем занимается?

– Закончила факультет свободных искусств, рисует, старается жить полной жизнью. Но я

бы не стал к ней подкатывать, она сумасшедшая. Говорят, пару раз лежала в психушке после

попыток суицида. Контуженая, в общем, на всю голову.

– Говорят, в Москве кур доят, но мы-то знаем, что они яйца несут, правильно? –

поддёрнул я. – А откуда ты ещё знаешь?

– Познакомились на вписке. У нас оказалась общая знакомая, вот она пригласила меня и

её. Там и познакомились.

– Ты её трахал?

– Нет, она же с «приветом» на всю голову. Да и кто её будет трахать? Я на той вечеринке

трахнул как раз хозяйку вписки. Мы периодически видимся, то у неё, то у меня.

– Ясно. Понятно.

К сожалению, я не хотел никого трахнуть. Но я хотел поцеловать её волосы. Они были

прекрасны, и мне казалось, что я чувствую запах её духов.

– А тебе что, понравилась? – толкнул в плечо Денис.

– Она интересная. Я бы с ней познакомился.

– Слушай, вообще не проблема! Я позвоню своей знакомой и попрошу, чтобы она её

пригласила. Мне кажется, она придёт.

– Не утруждай себя. Всё равно из меня собеседник никакой.

– Ты – писатель, она – художница. Мне кажется, вы одного поля ягоды. Найдёте общий

язык.

– Может быть.

Я сидел и не понимал, что происходит. Я смотрел на себя со стороны в отражении глаз

пустоты и не понимал. Для меня едва знакомый человек, с которым мы познакомились в

тюрьме, стал приятелем? Я испытываю чувства к девушке впереди салона, лица которой я

даже и не видел? Я отдаю свои последние деньги бомжам на метро и выпивку.

Тот, кто скажет, что я адекватен, будет наглым лжецом. Когда-то давно, в моём далёком

детстве, мы с адекватностью разминулись: я ушёл на север, а она – на юг. В конечном итоге

твердолобые учителя рассказывали о её существовании на школьных уроках, но в тот день я

не появился.

<ГЛАВА 9>

Мы вышли из автобуса и двинулись в близлежащий магазин ликёро-водочной продукции.

Взяв три бутылки водки, четыре бутылки вина, литр виски и десять банок пива, мы

сгрузили всё в пакеты, и ушли прочь.

Денис жил на четвёртом этаже – его квартира была двухкомнатной, невзрачной и грязной.

На полу были разбросаны вещи вперемешку с пустыми бутылками, наполненными

пепельницами и носками. Мы зашли на кухню выложить алкоголь. Включив свет, тьма

тараканов с пауками рванулись с места по своим норкам. Сраные твари, они так боялись

света и очень любили ночь. Мы были в этом похожи. Если бы я верил в реинкарнацию, то

согласился бы с тем, что в прошлой жизни я был тараканом, ползучим разносчиком грязи и

инфекции, и смерть моя наступила под стеклянным дном гранёного стакана. Почему бы и

нет?

В холодильнике было лишь просроченное молоко и наполовину сгнившая капуста, в

морозильнике – семь пачек пельменей. Я немного продвинул их вперёд, чтобы аккуратно

сложить водку. Затем поставил бутылку виски в холодильник, туда же бросил пакет с пивом.

Достал из шкафчика штопор и открыл вино. Дешёвый кагор сразу же ударил в нос резким

запахом низшего пойла. Я разливал вино по стаканам и думал, что сейчас кто-нибудь из

альфа-самцов моей группы сидит, облачённый в костюм за десять тысяч долларов, и

наблюдает, как официант разливает по хрустальным бокалам элитное французское вино.

Впрочем, я никогда не видел особой разницы. Эффект всегда один и тот же, так зачем

платить больше?

Я дал один стакан Денису, затем упал на тахту и сделал несколько внушительных глотков, тем самым осушив стакан полностью. Потом двинулся на кухню, налил себе вторую

порцию и вернулся на своё место.

Денис достал мобильник и стал бродить по записной книжке, выискивая нужных

контактов.

– Алло, Лидочка, привет! Это Дэн. Слушай, я тут вписку организовываю, есть желание

подтянуться? Да-да! Выпивка есть. Но если возьмёшь, будет отлично! Захвати подружек.

Это продолжалось около часа. Я допил бутылку, а Денис только прикончил свой первый

стакан. Наконец он сделал финальный глоток и заявил:

– Всё, ждём гостей!

– И много народу будет?

– Не так уж и много, но нам хватит. Придут 5 девчонок, включая твою сумасшедшую, и

ещё несколько моих знакомых.

– Слишком много людей.

– Не будь таким привередливым. Я вот одно понять не могу: как ты умудряешься столько

пить?

– Я просто не думаю о количестве выпитого. Я просто пью. Это помогает на краткий

промежуток времени забыть о реальности и немного помечтать. В конечном итоге, если я

случайно умру, то это будет самая лучшая смерть. Смерть от передозировки алкоголем.

– Да брось ты.

– Лучше давай ещё выпьем.

– Давай.

Мы открыли ещё одну бутылку и стали ждать людей. Вернее, мы стали пить, а люди

стали поочерёдно трезвонить в домофон спустя полчаса. Вскоре квартира была наполнена

людьми.

– Знакомьтесь, дамы, это Эдуард, – представил меня с девушками Денис.

Я поднялся с тахты и подошёл к ним, меня немного мутило.

– Приятно познакомиться, – сказал я.

– Это Ирина, Натали, Вероника и Ольга, – продолжил Денис. – Кстати, девчонки, он

писатель. Холосто-о-ой! – съёрничал Дэн.

Девушки захихикали и начали хлопать глазками. Почему все хотят трахнуть писателя? Я

ничего не сказал им, двинулся обратно в комнату и сел на тахту. Налил себе ещё один

стакан. У меня не было настроения, мне хотелось сбежать, но идти мне было некуда. Я мог

только напиваться, напиваться и напиваться. Люди пугали меня. Не то, чтобы они

олицетворяли собой что-то страшное и непобедимое, как рак, чуму или воинскую

обязанность нашей страны. Они вызывали у меня недоумение – я чувствовал себя

неполноценным выродком на фоне людей. Тёплые и уютные просторы одиночества были

куда милее моей разорванной душе, но добраться до них было почти невозможно.

Я не заметил, но рядом со мной сидела одна из девушек. Закинув ногу на ногу, она

покачивала одной из них и пристально сверлила меня своими глазами. Она была крашеной

брюнеткой, так как брови имели немного другой оттенок. Аккуратный носик, подведённые

глаза и тональный крем, наложенный двойным слоем.

– Ты правда писатель? – вдруг промолвила она.

– Наверное, нет.

– Почему?

– Я просто алкоголик, который изливает мысли на бумаге. В этом нет ничего особенного.

В нашем мире писателем может стать любой – каждый человек может складывать слова в

предложения и записывать их на бумаге. Их огромное количество.

– Ты один из них?

– Может быть да, а может и нет. Откуда мне знать?

– Чем ты занимаешься в жизни?

– Пью.

– Как скучно.

– Прости, крошка, я не пытаюсь казаться интересным.

– Ты хочешь выпить ещё?

– Конечно, в холодильнике стоит пинта вискаря, и если ты принесёшь мне стаканчик, я

буду признателен.

– Ну ты и нахал!

– Не понял?

– Я намекала на то, чтобы ты принёс мне выпить, и себе заодно. Ты совершенно не

разбираешься и не понимаешь женщин.

– Аминь.

Я поднялся и ушёл на кухню. Достал бутылку виски, наполнил стакан и, усевшись на

подоконник, начал медленно и постепенно его осушать. Приоткрыв форточку, я закинул в

зубы сигарету и прикурил. Ветер дул в окно, и весь выходящий на улицу дым возвращался

обратно. Я стоял и смотрел в темноту, а тёмные глаза окутывали моё пьяное лицо. Я думал о

том, чтобы сбежать – улететь пеплом в одинокую форточку. Я допил стакан и налил себе

новый. Внизу живота было приятное покалывание, я чувствовал себя маленьким ребёнком, который с нетерпением ждёт новогодних подарков. Я ждал следующего звонка в дверь и

надеялся, что за дверью будет стоять она. Но её всё ещё не было.

<ГЛАВА 10>

За спиной было полбутылки вискаря, и гости окончательно собрались. Пришли друзья

Дениса. Я вышел в коридор поздороваться.

– Эдик, знакомься: Кирюха, Даня, Вадим и Андрей, – произнёс Дэн. – Парни, это Эдик.

– Приятно познакомиться! – сказали ребята.

– Взаимно, – закрепил я.

Мы пожали руки, парни ушли к девчонкам вместе с Дэном, а я вернулся на кухню к своей

заветной бутылке. Меня умиляла эта расстановка приоритетов: пацаны пришли, чтобы

засадить свои члены в узкие пьяные щели, а я пришёл, чтобы напиться. Бывает, – подумал я.

Я сидел на подоконнике и слышал, как они обсуждали меня. Эта разнузданная блядина

рассказывала, какой я мудак и задрот. Потом опять воспоминание о том, что я писатель, и

опять всеобщий хохот, и лишь Денис изредка говорил, что они неправы, но скорей всего, через несколько часов он будет с ними солидарен. Я даже удивился, как они ещё не

затронули мою сексуальную ориентацию, мол, я отразил её похоть лишь потому, что

являюсь заднеприводным.

Внезапно раздался звонок в дверь, Денис метнулся в коридор и открыл.

– Привет, Юля, – сказал он.

– Здравствуй.

– Проходи, располагайся.

– Спасибо.

Они прошли в гостиную, Денис начал представлять её остальным гостям. Вскоре они

показались на кухне.

– Юль, познакомься, это Эдик, – промолвил он.

– Приятно познакомиться, Эдуард, – сказала она.

– Взаимно.

Мне было стыдно, я стоял пьяной разбитой статуэткой и пытался строить из себя

интеллигента высшего сорта, чтобы произвести хорошее впечатление, но с каждой

выкинутой фразой из моих уст становилось только хуже. Денис удалился к остальным, а мы

остались на кухне.

– Я не буду с тобой трахаться, даже не пытайся заикаться и строить из себя приятного

паренька, – внезапно бросила она.

– Я не пытаюсь, хочешь выпить?

– Хочу.

Я налил ей стакан виски, и мы уселись за стол.

– Почему ты не идёшь, к остальным веселиться?

– Мне там не весело, – сказал поверх стакана я. – Я пришёл, потому что здесь есть

алкоголь.

– Ты алкоголик? Прячешься за выпивкой, как за спасительным кругом?

– Ты очень проницательна, – осушив стакан, сказал я.

– Ты не интересный. Я не люблю алкоголиков. От них мерзко воняет и они тупые.

– Согласен. Вот такая вот неприятность. Чем ты занимаешься в жизни?

– Ты хочешь устроить анкетирование?

– Нет. Можешь не отвечать.

– Не буду. Чем занимаешься ты?

– Я уже ответил – пью.

– Крайне интересное занятие, а вообще я художница.

– А я вообще писатель.

– О чём пишешь?

– Обо всём.

– Даже обо мне напишешь?

– Когда-нибудь обязательно напишу.

– Либо ты не алкоголик, либо ты уникальный случай.

– Уникальный случай?

– Умный алкоголик. И писатель к тому же. Что пишешь?

– Рассказы.

– Можешь почитать мне?

– Обычно я не читаю, люди не понимают меня. И я, если честно, не намерен им что-то

объяснять.

– Давай я попробую, обязуюсь не разносить тебя в пух и прах.

– Хорошо.

Я сходил в коридор и достал из сумки несколько листов. Вернувшись, я налил себе ещё

один стакан и начал читать.

– Красные кирпичи демонстрировали выпуклый силуэт, отражая в себе безымянную

мелодию ночной луны. Из потолка, на чёрных ободранных венах свисала уставшая

лампочка, внутри которой был другой мир – мир, в котором мог оказаться любой из нас.

Трагедия этого спектакля заключалась лишь в том, что мы здесь, а этот мир смотрит на нас, ужасающе любуясь. Громовые раскаты шумят в горле, правя морозно-ледяной бритвой

тонкие сосуды души, пульсирующие в висках. Я лежал и грезил о потусторонних мирах: поднимая руку к небу, пытался дотронуться кончиками пальцев чёрного стекла, но ладонь

хватала лишь невидимый воздух за плечо. Я лежал под простыней, разглядывая свои ладони

под светом небесной фары.

Это моя жизнь. Вдали виднелся стенной шкаф из трухлявых досок, рядом был стол с едва

дымящейся пепельницей, и бутылка вина, внутри которой не было даже запаха. А они

смотрели на меня, они, по ту сторону стекла, и осуждающе приговаривали к вечному

пребыванию в кандалах мироздания. Я ничем не отличаюсь от них, но они чужды мне. Они

счастливы. Я приподнялся с постели и закашлял – такое бывает, если куришь по несколько

пачек в день. Я сплюнул на грязный пол, надеясь не попасть в свою одежду. Хотя, плевать.

Мне всегда было глубочайше похер на внешний вид, на одежду, в которую я был

утрамбован. Целлофановая обёртка, внутри которой дерьмо: прокуренное, пропитое, дряхлое дерьмо. Даже собаки в таком ковыряться не стали бы. Я выпрямился, взял со стола

пачку сигарет и закурил. Дым медленно наполнял мои глаза и выходил через ноздри. За

стеклом все начали кашлять – чёртовы счастливчики никогда не курили, они не знали

подобных услад, находя радость и проникновенность в другом, в других делах. Они

лицезрели мой мутный силуэт, походивший на крохотного дракона, который мог испепелить

их в любую секунду. Они обречены. Они это понимали. Попросту они не представляли из

себя ничего. Вечно довольная, разнузданная блядина, которая всегда знает лучше других что

им нужно делать и как нужно делать. Лучше бы их стёкла были замазаны смолой или

парафином.

Я надел джинсы, ботинки и рубашку, накинул пальто и сделал два поворота ключом –

дверь распахнулась, и меня поглотил чёрный коридор. Ещё один шаг – ещё одна дверь. Я

дел по треснувшему кафелю и воображал наркоманов с торчащими иглами из вен, которые

лежали убитыми фигурами вдоль стен. Я ступал средь белых трупов по красивейшему

бескрайнему простору лавандовых полей, давил и топтал грязными ботинками всю красоту

воображения. Ещё шаг, больше не было наркоманов – одинокий коридор и пьянь, бредущая

к спящим улицам. Выйдя, я увидел, что вокруг ни души. Людям нечего ловить в столь

поздний час. Они трусливы и боятся тьмы. Но как можно её бояться? Ночь – ласковая мать, а день – отчим-психопат, избивающий стальными розгами спины поздних выкидышей. Я

приближался к железной дороге, чёрные рельсы расползались длинными шпагами вдоль

направлений слепого горизонта, ночные деревья полыхали снежным пожаром, а кончики

пальцев неистово колол сумрачный мороз. Всё как в морге. Я упал на рельсы вдоль шпал, пытаясь разбить своим взглядом пелену чёрных облаков – мне нужны были звёзды. Я лежал

и напрягал свой взор, курил сигарету за сигаретой, разбрасывая окурки одинокими

фейерверками. Свет разразил мою глушь и звезды снисходили в мои объятия. Я протянул

обе руки им навстречу, подхвачен своим новым домом, и продолжал лететь безжизненной

плотью вдоль железнодорожных раскатов карманного мира.

Последние строчки я произносил с трудом, в глазах всё бегало, я слишком перебрал

выпивки.

– Тебе было больно, когда ты писал это? – спросила внезапно Юля.

– Мне было холодно.

– То есть?

– Я проснулся от того, что окно распахнулось, дул сильный ветер, но после я не смог

уснуть. Дальше – всё как в рассказе.

– Ты пишешь проницательно и глубоко. Но никто тебя не понимает. Напротив, эти

счастливчики в лампе не понимают нас, и меня в том числе. Мои работы кажутся им

грязными, не реалистичными, не поддающимися их собственному сознанию. Я поняла тебя.

Но мне лучше уйти.

– Почему?

– Ты искренний и я тебя боюсь.

– Почему ты меня боишься?

– Потому что могу тебя полюбить.

Она допила стакан, оделась и вышла из квартиры. Я сидел одиноким корабликом

напротив причала грязного кухонного стола и не мог понять своей глупости. Разорванные

паруса витали в воздухе и били меня по лицу. Я побежал в туалет, затем вернулся на кухню

и налил себе новый стакан. Мне было стыдно. Первый человек, которому я прочитал свой

рассказ. Первый человек, который меня понял. И тут же покинул меня.

Я взял остатки вискаря и пошёл в гостиную. Упав рядом с той самой девчонкой, я дал ей

стакан и сам прильнул к горлышку бутылки.

– Пойдём в спальню, детка? – сказал я.

– Совсем обалдел?

– Давай пойдём, покажу тебе кое-что.

Мы прошли в спальню, и я бросил её на кровать. Странные эти женщины, вечно любят

строить из себя недотрог. Хотя эта изюминка всех женщин – будь ей 18 или даже 30 – все

они пытаются быть маленькими скромными девочками. Я стянул с неё джинсы и трусы, скинул блузку и лифчик, разделся и взгромоздился на неё. Несколько минут я пытался

вставить, но так и не смог обрести нужную твёрдость. Алкоголь делает своё дело.

– Прости, крошка, но не сегодня, – промямлил я, рухнув на край кровати.

– Мудак! Импотент! – послышалось мне.

Я остался в темноте, пьяный и без трусов. Я думал о том, что мне должно было быть

стыдно, но мне не было. Вдруг мой член встал, и я отчётливо нащупал всю его твёрдость.

– Закон подлости, мать его, – подумал я.

<ГЛАВА 11>

Полуденный свет проскальзывал сквозь веки и ласково шептал о том, что вчера я

конкретно нажрался и даже не смог трахнуть выкрашенную в смоле брюнеточку, которая

была готова на все.

Я поднялся, одел трусы и побрёл на кухню. Меня сильно тошнило, и болела голова. Я

склонился над унитазом, чтобы выдавить из себя хоть что-нибудь, но ничего не вышло – я

слишком давно не ел. Я взял банку пива, открыл её и пригубил. Как говорится, клин клином

вышибается. Я зашёл в гостиную, на полу валялся Кирилл и Вадик. На разложенном диване

и тахте штабелями были уложены все остальные тела: Дэн, Андрей, Даня и две девчонки. Я

забыл, как их зовут, да и неважно это было. Допив банку, я оставил её на тумбочке и пошёл

за новой, затем вернулся в спальню и залез под одеяло. Что-то я в дурдом зачастил, –

подумал я. После сделал парочку внушительных глотков, поставил банку на пол и уснул.

Я бродил вдоль живых деревьев, раскидывающих свои плечи на ветру. Они были

пышными и огромными, словно ядовито-изумрудный пожар охватил верхушки лесных

стражей. Спелые плоды сыпались градом, оставляя синяки и ссадины. Я ловко

уворачивался, но эти мелкие проказники продолжали свой точечный обстрел. Я рванул

прямиком с веток в тёмный водоворот лесного озера. Разрывая гладь прохладной воды

своими руками, я плыл в глубь неизвестной темноты, а крохотные рыбёшки касались

пальцев моих ног, пока по лицу стекали капли воды с мокрых волос, и пение птиц

раздавалось гулким эхом по всей округе.

Я проснулся от шума в коридоре. Народ проснулся поздно, похмелился и двинул дальше

спать по своим уютным постелькам. Я дождался, пока все уйдут, встал и побрёл на кухню.

В холодильнике стояло открытое пиво, осушенное наполовину. Я забрал его, сделал

несколько глотков и сел за стол. Деньги у меня кончились, а занятие назначено на пятницу.

Ждать недолго, нужно ехать домой, – подумал я. Вернувшись в спальню, я начал одеваться, затем в коридоре ко мне подошёл Денис.

– Хорошо отдохнули, старик! – сказал Дэн.

– Да, было неплохо.

– Что же ты выставил себя полным идиотом?

– Идиотом? Я такой, какой есть, и мне не интересно общаться с твоими друзьями. В них

нет ничего интересного.

– А в тебе, хочешь сказать, есть? – нахмурился Денис.

– Во мне тем более нет, поэтому не было смысла общаться с ними. Запомни, старина, обычную математику: пустое множество, пересекающееся с пустым множеством, в

результате даёт всё тоже пустое множество.

– Ну, математик у нас тут только ты.

– Я не математик, я хер с горы. Это во-первых. А во-вторых, мне не очень интересно

выпивать в обществе, где чаще всего обсуждают людей за спиной и смеются над этим. Ни

один из этих ублюдков не знает меня, не знает через что я проходил и что переживал. У них

тяжёлые жизни? Они вкалывают на заводах, чтобы купить себе четвёртый Айфон, золотые

часы и выгулять свою корову в клуб? Они могут знать о тяжести что-то? В этом нет ничего

тяжёлого. Так же, как и нет ничего тяжёлого в умственном труде. Все эти формулы, теоремы, доказательства и задачи – дерьмо собачье. Это способен выучить и понять любой, было бы желание. Но это верхушка айсберга, дружище. Всего лишь верхушка. У кого-то она

лживо сверкает, как у меня. У кого-то отражается суровая реальность: заводы, сбитые

кулаки, разрезанные пальцы. Но все это пустота, ничто, пыль. Главное – что под водой. А

под водой – кошмары, от которых лучше держаться в стороне.

– Но ведь ты тоже не знаешь, их внутренности? Их прошлого?

– А я их и не осуждаю. Я ненавижу судить людей, если ни черта про них не знаю, но я

умею делать вывод насчёт людей. А знаешь почему?

– Почему?

– Потому что я знаю их.

– Кого?

– Людей, мать их. Все они лживые, гнилые и продажные твари. И я продажный. И ты

лживая сука, Денис. Просто у каждого из нас своя цена. Дружба – это ничто. Это прекрасная

сказка для детей, которые не хотят спать.

– Не слабо тебя тряхнуло, – присев на тахту, сказал Дэн.

– Не знаю, всё познаётся в сравнении. Иногда ты понимаешь, что твои проблемы и твоё

прошлое – всего лишь грязь под ногтями, когда смотришь на совершенно отчаявшегося

человека с выбитыми зубами и грязным лицом, забитым в угол, как собака. Он ценнее

многих людей.

– У тебя странный взгляд на людей.

– Я всегда мог общаться только с настоящими. Продавцы, кассиры, проститутки и водилы

– они все вызывали уважение. С ними было о чём поговорить, всегда знаешь, что тебе могут

выбить зубы, если ты неправ. Это придаёт сил и даёт возможность самому дать в морду.

– Слушай, давай номерами обменяемся. На всякий случай, – предложил Денис.

– Зачем? Ты действительно думаешь, что мы ещё встретимся?

– Почему бы и нет.

– Пиши, – продиктовал я свой номер.

– Я тебе позвоню если что.

– Бывай, старина. Береги себя.

– Найди то, что ищешь, Эдь.

Последняя фраза ударилась в мой затылок поверхностью киянки. Мне было приятно это

услышать, но в ответ я ничего не сказал. Найти то, что я ищу? А что я ищу? И где это

найти? Это странные вопросы из серии: «Что появилось раньше: курица или яйцо?», –

подумал я, спускаясь на лифте. Я не знал как мне быть, но сама постановка цели

воодушевляла и радовала. Я вышел из подъезда и направился к автобусной остановке.

Присев на скамейку, я стал ждать свой автобус, который бы добросил меня к станции метро.

Я думал о Юле. Она не представляла из себя ничего сверхъестественного. У неё не было

дорогих вещей, в которые она норовит обернуть своё тело. Малообщительная, скромная, но

невероятно умная и мудрая. Она выглядела прекрасным человеком реального мира.

Настоящее усталое лицо: немного родинок, красивые губы среднего размера, небольшой

носик, усталые мешки под глазами и ровные зубы. Но больше всего меня зацепили её глаза!

Она покорила меня, покорила мудростью своих глаз. В них читалась вся тягота жизни, упущенные моменты и несбывшиеся мечты. Мне всегда нравились такие глаза: печальные, потерянные, покрытые слезами, синяками и лопнувшими сосудами. Я искал их, пытался

найти в каждом и, чёрт возьми, как же было приятно отыскать их в ней. Я не мог смотреть в

счастливые глаза, наполненные необыкновенным стремлением к жизни, поискам радости и

заветных троп, по которым ещё никто не ступал и не топтал их нежно-изумрудную травку.

Они убивали меня, выводили из себя. Я пытался спихнуть всё на обыкновенную зависть, присущую каждому смертному. Но это было не так. Я любил грустные глаза, в них было

видно понимание жизни и невосполнимые запасы мудрости, бьющие лазурным ключом из

печальных истоков несчастного разума. Умные люди, как правило, несчастны, и за счёт

этого притягиваются друг другу. Она – как деревянная веточка, аккуратно утрамбованная на

дне. Природа давала ей возможность всплыть, но дело было в том, что она этого просто не

хотела.

Я сидел, изредка поглядывая на часы, и смотрел на противоположную остановку. Я был

обсидиановой горгульей, восседавшей на своей стальной жёрдочке. Казалось, я мог сидеть

бесконечно долго и взмыть к небесам лишь при виде её прекрасного образа. Автобус за

автобусом останавливался там, выходили люди и растекались вдоль дорог. Один за другим, один за другим. Человек на автобусной остановке, – подумал я. Что же ты делаешь, мерзавец безбожный? Ты глупец, иди уже домой.

Я просидел пять с половиной часов, не сдвинувшись с места. Через меня прошли десятки

автобусов, но ни в одном из них я не смог отыскать её.

– Эй, парень, это предпоследний автобус, ты едешь? – крикнул кондуктор из

подъехавшего автобуса.

– Еду.

– До конечной?

– Мне всегда до конечной.

Я сел в автобус, заплатил кондуктору за проезд и опрокинулся назад. На улице уже давно

стемнело, звёздочки сверкали своим глянцем, озирая поникших водителей. Кажется, я

влюбился в неё, и в тот же миг потерял.

<ГЛАВА 12>

Через 20 минут я стоял на платформе, курил и ждал отправление. Ночной перрон

освещался тусклой покачивающейся лампой, которая направила всю свою ничтожно малую

мощь на то, чтобы прикоснуться золотистыми лучами к мрачной темноте. В углу фонарного

столба расползалась серебряная паутина, за которую зацепились лазурные капли. Пустой

перрон представал в лучшем варианте классики жанра американского кинематографа.

Холодный ветер швырял потоки своего воздушного детища, тем самым подхватывая

одинокую газету, покинутую на асфальте. Бросив свой взор на электролинию, раскинувшуюся вдоль бесконечных рельс, идущих в кромешную пустошь, и поднимая

взгляд в небо, я с наивной надеждой пытался разглядеть в слепом равнодушном небе

маленькие светящиеся огоньки. Выдохнув печаль разочарования, я вновь притупил взгляд

на соседнюю платформу. На мгновение мне показалось, что там стоит такой же одинокий

человек, нервно курит и ждёт свою электричку.

Я докурил, бросил бычок на рельсы, зашёл в вагон и упал на сиденье. Мне предстоял

почти часовой путь до своей станции. Достав плеер, я засунул наушник в ухо и включил

музыку. Разливаясь в грёзах, я смотрел, как крохотные огоньки пролетают, стуча в моё

стекло. Никого не было, я был повелителем своего вагона.

Я проснулся от толчка, парень с девушкой проходили на противоположное сиденье и

зацепили меня. Подскочив, я стал собираться и спросил:

– Какая станция?

– Панки, – ответили мне.

Отлично, я не проспал. Не хотелось бы мне сейчас в такое время укатить куда-нибудь в

Раменское или Жуковский. Что я знал об этих городах? Это было средним Подмосковьем, чужаков там не любили и вероятность, что я оставлю там все свои деньги и ценные вещи, крайне велика. Мне не хотелось рисковать.

Через 15 минут я вышел на платформу «Малаховка». Было всё так же темно и немного

прохладно. Я закурил сигарету. Мне не нравилась Малаховка. Мне не нравилась эта

платформа, мне не нравился сам факт того, что я должен возвращаться в это зловонное

пристанище обиженных и убогих. Психованная алкоголичка с ребёнком на руках, долбаный

торчок, который постоянно клянчит деньги, полоумные старики, которые считают себя

главными хозяевами. Мне хотелось вернуться в подъезд – там было гораздо безопасней.

Я открыл дверь и вошёл. На придверной тахте, как и всегда, меня ждала Наташа.

– Привет, Эдь, – произнесла она.

– Привет, заяц.

– Я соскучилась, тебя давно не было. Где ты был?

– У меня были дела, я купил тебе шоколадку.

Я достал плитку и протянул ей. Её крохотные бусинки загорелись счастьем, и улыбка

сияла ярче любой звезды. Она схватила плитку и помчалась к моей комнате. Я снял обувь и

двинулся вслед за ней, открыл дверь, и мы оба зашли. Я скинул рубашку и надел домашнюю

футболку, сел за стол и открыл блокнот с рассказами.

Я не знаю, что с моей жизнью будет дальше. Я не вижу никакого будущего. Не знаю, что

будет завтра. И самое страшное то, что безразличие убивает, а мне откровенно плевать. Ведь

было когда-то всё хорошо: были друзья, весёлые времена, счастливое времяпровождение.

Потом что-то пошло не так. В какой-то момент механизм дал сбой, и мне не хватило сил его

починить. Он остался таким – ржавым, гадким и никому не нужным. Единственное, что

было – воспоминания, появлявшиеся в пьяном бреду, во сне, и тут же сгоравшие, как старые

фотографии в камине. Всё заменилось новым, в котором ничего нет.

Судьба – жестокая сука. Интересно, где именно наверху лежит план моей жизни, где всё

расписано поминутно. Что произойдёт, что должно произойти. А если прервать это? Не

будет ли это тоже запланированным событием свыше? Если прервать монотонный прыжок

из утробы в могилу?

В нашей жизни столько выборов, каждый из них создаёт уникальный новый мир, уникальную новую жизнь. Но я не знаю, стоило ли проживать какую-либо из этих жизней.

Стоило ли совершать тот или иной выбор. В результате я оказался здесь, и почти уверен, что

если бы вчера я свернул направо и двинулся назад, то оказался бы в точно таком же дерьме.

Всё есть круговорот, и нет уникального события. Пьяное утро бьёт, пробуждает и впрягает

меня как белку в своё чёртово колесо, которое построили когда-то мои родители. Моё

колёсико совсем маленькое, а их – большие, и мчатся на огромных скоростях.

Некоторые говорят, что если им представится возможность заглянуть за кулисы и узреть, что будет дальше, то интерес пропадёт.

А вот я не могу сказать подобного. Узнав, что может или могло бы произойти от тех или

иных действий, я бы попытался воссоздать идеальный мир для себя. Было бы это скучно?

Претенциозно? Не знаю. Но я уверен, что не являюсь тем, кто сделает всё то же самое, выпади ему второй шанс. Мне часто снится один и тот же сон: я иду к деревянной двери, она светится белой краской, от неё пахнет новизной и теплом. И эти красные огоньки

завлекают меня, они зовут куда-то, пытаются вселиться в мою душу и выкрасть оттуда

частичку моего счастья. Моё счастье заслуживает быть где-то там, подальше от моих глаз и

мыслей, оно будет жить и собирать газеты по утрам, и у него будет собака, любимое дело, супруга и трое детишек, барбекю на заднем дворе, солнце по утрам, розы, цветущие в саду, и радость.

Я просыпаюсь, и вокруг лишь ничтожества, моющие ноги в моём фонтане, в моей душе.

Ещё они туда, наверное, плюют, но мне об этом как всегда нечего сказать. Мог ли это

предугадать большой парень сверху? Вряд ли. Хотя, я не знаю. Ведь моя голова – вечное

посмешище на вершине рождественской ёлки. Свечи догорают, и душа моя вместе с ними

гаснет усталым огоньком.

Я отложил ручку и закрыл блокнот. Наташа спала на тахте, с шоколадом в уголках рта и

пустой обёрткой в руке. На лице у неё виднелся синяк, а под носом – запёкшаяся кровь, едва

просвечивающаяся из ноздри. Я повалился на кровать и уснул.

<ГЛАВА 13>

Денег у меня не было, и единственное место, куда я мог податься, это общага. Я

встречался на тот момент с одной девушкой. Мне довелось познакомиться с ней в общаге

нашего университета, тогда она казалась миленькой и доброй. Она заваривала вкусный чай

с ромашкой и готовила рис с варёной куриной грудкой. Рис получался жидким и липким, курица сухой. Но я приходил голодным и мог это съедать безо всяких проблем с

пищеварением после. Она была нимфоманкой – мы трахались каждый день, а иногда по два-

три раза на дню. Мой член не мог выдержать таких нагрузок, я не понимал как можно так

ебаться. Мне казалось, что я – волшебный источник, исцеляющий и продлевающий её

существование. Она работала в МакДаке, я работал идиотом. Иногда получалось, что я жил

у неё несколько недель, иногда она меня содержала. От неё вечно воняло жареной курицей

её забегаловки, она не могла подняться выше обычного повара и стать хотя бы кассиром.

Каждый день, стоя за своим станком, она бросала жариться сотни кусочков курятины со

специями и прочим дерьмом. Этот запах намертво засел в порах её кожи. А ещё жидкий рис

и сухая курица. Первые несколько месяцев мы жили душа в душу, мне нравилось её

отношение к сексу и ко мне. В моей жизни было не так много женщин, и я довольствовался

тем, что имею – пытался использовать отведённый мне отрезок времени по максимуму. Но в

один прекрасный день меня начало всё это очень злить. Она была скучная, с ней не о чем

было поговорить. Вся наша беседа, сводилась к её рассказам о том, кто что сказал у неё на

работе и по какой причине они все ржали без умолку. Меня это бесило, но она чудно сосала.

Казалось, что это пылесос на моём члене, она выпивала из меня всё до последней капли. Я

приехал к ней в половине второго, поднялся по лестнице и постучал.

– Кто там? – раздалось из-за двери.

– Это я.

– Минуточку, – ответила она.

Через пять минут, она отрыла дверь: в коридоре обувался какой-то парень. На нём была

рубашка и свитерочек – типичный вылизанный малец. Брючки элегантно сидели на нём, подчёркивая его неотразимую задницу. Он попрощался с ней и ушёл. Я знал, что этот

ублюдок только что её трахал. И возможно спустил куда-то в щель. Несколько месяцев назад

мы с ней крупно поссорились. Я сказал, что не могу выносить так много ебли – она сказала, что будет искать партнёров на стороне. Я согласился. Мы поорали друг на друга, разбили

зеркало, чуть не урони холодильник. Она расплакалась, а потом мы переспали. Всё по

сценарию, всё как всегда, и меня это неистово бесило.

– Привет, ну что, как ты? – спросил я.

– Привет-привет, отлично. Это был... Ну, мой однокурсник, мы лабу делали, – ответила

она.

– Слушай, я знаю, что этот мудак, только что натягивал тебя, как тетиву на лук. Не

прикидывайся.

– Выпьешь? – спросила она.

– Не откажусь.

Я прошёл в коридор, скинул свои башмаки и двинулся к холодильнику. Взял одно пиво, открыл его и пригубил. Каждый раз, когда я приходил сюда, я твердил самому себе одно и

тоже: «Не все девушки бляди, а только моя».

– Как учёба? – присев на диван, спросил я.

– Да всё понемногу, знаешь. Представляешь, что было вчера у меня на работе? – начала

она.

– Заткнись. Иди сюда.

Она подсела рядом. Склонив её голову вниз, я расстегнул ширинку, приподнялся и

спустил штаны.

– Давай детка, ты знаешь что нужно.

Она встала на колени передо мной и взяла в рот. Её губы обхватывали его, душили и

высасывали всю жизнь. Я откинулся на подушку, мне было хорошо. Она продолжала

заглатывать член. Она была настоящей мастерицей глубокого минета, я чувствовал её горло, на её глазах периодически проступали слёзы, они падали на мой живот, скатывались к лобку

и переливались в свете оконных лучей. Через несколько минут я спустил ей в рот. Она

всегда глотала – чёртова каннибалка. Я поднялся, надел штаны и двинулся к выходу.

– Ты когда зайдёшь ещё? – спросила она.

– Не знаю, у тебя пиво есть?

– Да, возьми.

– Так когда ты зайдёшь?

Я ничего не ответил. Взял пиво и ушёл. Нужно было прекращать подобное дерьмо. Иначе

чревата возможность подхватить венерическое заболевание – эта тупая сука занимается

сексом без контрацептивов. Я спустился вниз по лестнице и вышел из общаги. На выходе я

получил СМСку от неё: «Я тебя люблю, заходи на ужин». Я ничего не ответил и пошёл в

дурдом, как всегда непонятно зачем.

<ГЛАВА 14>

Я стоял в очереди метро, мой проездной иссяк, и мне нужно было купить билет. Вокруг

не было видно ментов и сотрудников метрополитена, следящих за тем, чтобы ни один

ублюдок не прыгнул через турникет. Жизнь мало чему учила меня – я был из тех, кто

наступал на одни и те же грабли сотню раз. Возможно, тюрьма или смерть смогут

перевоспитать меня. Во всяком случае, они всегда были взаимосвязаны. В тюрьме, скорей

всего, я бы вскрыл вены или повесился – я не терпел законов и не знал как быть вне воли.

Я рванул через турникеты и побежал вниз по эскалатору. Я бежал, воображая погоню, пытался верить в то, что за мной гонится целый наряд полицейских, и каждый из них хочет

ударить меня своей дубинкой, каждый хочет насмехнуться и поиздеваться. Они были

такими, мне крайне редко попадались настоящие и добрые полицейские, входящие в

положение и понимающие. Мне всегда вспоминался один и тот же случай. На первом курсе

в моей группе был паренёк, его звали Семён. Он любил ходить на футбол и, кажется, был

футбольным хулиганом. Мы с ним познакомились в курилке. Так вышло, что у меня не

оказалось сигарет, и из всех людей, к которым мне бы хотелось подойти, он оказался самым

близким по духу. Я сделал первый шаг и спросил:

– Извини, у тебя не будет сигаретки?

– Да конечно, держи.

Он достал пачку из куртки и протянул мне. Я взял одну, закурил и смотрел на него. У него

были каштановые волосы, скрывающиеся за своей короткой длинной на лысой голове.

Череп был покрыт шрамами и ссадинами. Нос был маленьким и походил на ранний плод

клубники. Зубы были похожи на молочные, как у ребёнка, но в нижнем и верхнем рядах, были отчётливо видны пробелы. Мы были одинакового роста, у нас был одинаковый цвет

глаз, но мы были разными. Слишком разными, чтобы стать друзьями. И, тем не менее, мы

ими стали. В тот самый момент. В той самой курилке. Он отрицал всех людей, всю элиту

нашей учебной группы. Разница между нами была в том, что его боялись, а надо мною

смеялись. Его ненавидели за спиной, а меня за этим же укрытием презирали.

– Любишь футбол? – спросил он меня, выдыхая клубок дыма.

– Относительно.

– Как это?

– Мне нравится смотреть его по телевизору в каком-нибудь баре. Не больше и не меньше.

– Это не любовь к футболу, – пояснил он мне.

– А что есть любовь? И тем более любовь к футболу?

– Футбол, понимаешь ли, это жизнь, эта череда событий – плохих и хороших. Это

настоящая любовь, которая никогда не предаст тебя, не оставит и не забудет. Она настоящая, понимаешь?

– Я не испытывал такого. Но мне кажется, что понимаю.

– Это когда ты стоишь, и есть только ты и твой клуб. И всё уже неважно, и всё уже

позади. А ты за кого гоняешь?

– Что делаю? – переспросил я.

– Ну, гоняешь? Топишь? Болеешь за какой клуб? – уточнил Семён.

– Отдавал предпочтение ЦСКА, но так чтобы фанатеть – такого не было.

– Ох! Ну ты даёшь! Я тоже за коней! – воскликнул Семён.

– За кого-кого?

– За коней, ЦСКА. Ох, ну ты и Кузьмич, по сей видимости, – усмехнулся он.

– Хуже Кузьмы, скорее телеболельщик, не больше.

– Это точно.

– Хочешь сходить на футбол? – спросил он меня.

Я насторожился, но настроение было таковым, что я готов был идти за этим человек хоть

на край света. Он казался бесстрашной машиной, доблестный и настоящий.

– Да, хорошо! Когда? – спросил я.

– Послезавтра. Встречаемся на Проспекте Мира. Тебе нормально?

– Да. А с кем играем?

– Нижегородская Волга приезжает.

– Хорошо.

Через день я стоял посередине зала, на мне были берцы, старые джинсы и зелёная

камуфляжная куртка – я не понаслышке знал, что такое футбол и кто такие фанаты. Мы

встретились с Семёном, с ним было несколько друзей. Я так и не запомнил их имена, но мы

всей компанией из восьми человек поехали на футбол.

На Спортивной мы оказались слишком рано, сначала мы пошли в туалет расслабиться.

Затем двинулись в сторону фирменной забегаловки. Я слишком плохо спал перед этим

мероприятием, и меня конкретно вырубало. Я лежал на столе, и лишь разговоры, маты и

смех резали мой нежный, полусонный слух, окутанный пеленой ржавого сна. Когда я

проснулся, на столе стоял пластмассовый стаканчик с чаем, пакетик погрузился на самое

дно, и жирная едва заметная плёночка плавала на поверхности напитка. Рядом с чаем была

тарелка, на который лежали два бутерброда с колбасой.

– Что-то тебя вырубает, Эдя, – сказал Семён.

– Да уж, плохо спал.

– Вот, подкрепись. Мы тебе взяли бутеров и чай.

Я поблагодарил ребят и начал есть. После мы вышли и двинулись к кассам. Денег ни у

меня, ни у кого-то из ребят не было. Тут я и смог воочию лицезреть всю преданность и

сплочённость фанатской команды – через полтора часа мы настреляли нужную сумму и

взяли билеты на сектор. Стали подтягиваться разные люди из фанатского движения. Все

были высокими, сильными и устрашающими. ОМОН стал выставлять забор. Через

несколько мгновений появилась конная полиция и простые менты, следящие за

происходящим на кассах. Я пожимал десятки рук, все были как один, на них были длинные

куртки фирмы «Фрэд Перри», «Лакост», «Адидас» или «Амбро», спортивные штаны, джинсы и фирменные кроссовки. Мы двинулись в близлежащий паб рядом с «Лужниками».

Братство футбольных фанатов – известный факт. Нас было двадцать человек, все

поздоровались с барменом и несколько человек взяли по пинте пива на всех. Мы принесли

пиво к огромному прямоугольному столику. Мы пили, смеялись и курили. Кто-то

рассказывал про выигранные забивы, про женщин и предстоящий матч. Через полчаса мы

выдвинулись к стадиону, на металлоискателях стояли несколько полицаев, активно

досматривающих содержимое карманов и ботинок. У меня не было ничего

противозаконного, хотя я хотел взять несколько кусочков карбида, выкрученного в тамбуре

электрички. Но не взял. Испугался. Мы прошли на сектор, выстроились группой в 30-40

человек, все как один были в красно-синих розах. Семён протянул мне шарф:

– Вот, держи, завязывай на руке, чтобы не потерять.

Я молча взял розу и повязал её на руке. Через несколько минут на поле появилась

команда, и все трибуны взорвались:

ЗВУЧИТ НАШ ГИМН – ЦСКА НЕПОБЕДИМ!

ЕГО РЯДЫ НАДЁЖНЫ И СИЛЬНЫ!

СПЛОШНОЙ СТЕНОЙ ИДУТ ФАНАТЫ В БОЙ!

И СКОРО ТЫ УВИДИШЬ ИХ ЗНАМЁНА!

НАДО ВСЕЙ СТРАНОЙ ВЗОВЬЁТСЯ ФЛАГ РОДНОЙ!

И СКОРО ТЫ УВИДИШЬ ИХ ЗНАМЁНА!

ПОКА МЫ ЕДИНЫ – ТО МЫ НЕПОБЕДИМЫ!

ПОКА МЫ ЕДИНЫ – ТО МЫ НЕПОБЕДИМЫ!

ЦСКА!!! ЦСКА!!!

Все трибуны скандировали один и тот же гимн. Я пел вместе с ними, и меня

завораживало данное мероприятие – мне было хорошо. Мне казалось, что я нахожусь в

своей тарелке. Дальше заводящий с мегафоном начал заряжать лозунги и песни, и все

трибуны повторяли их вместе с ним. Никто не смотрел футбол и не следил за происходящим

на поле. Все поддерживали свою любовь. Любовь, которая была с ними и никогда их не

предавала. Я был там, и завидовал им.

Тот матч мы выиграли, все фанаты шли на выход. Я никогда не видел столько людей и

был удивлён, что такое количество меня не напрягает и не пугает.

Ужасная давка на «Спортивной» меня раздражала, но всё-таки на третьем поезде мы

уехали в сторону «Охотного ряда».

– Пошли в ресторан отмечать победу, – предложил Семён.

– У меня нет денег.

– У нас тоже, это вовсе неважно.

– Я понимаю, но мне нужно будет уйти.

– Хорошо, не вопрос.

Через пятнадцать минут мы были на «Охотном ряду», купили в переходе четыре пачки

сигарет на оставшиеся деньги и двинулись в «Ёлки-Палки». Мы восседали на втором этаже, заняли ближний к выходу столик. Рядом с нами праздновали день рождения какие-то

школьники – все опрятные, милые и улыбающиеся. Некоторые из наших парней крикнули

что-то, но они ничего, по всей видимости, не услышали или не хотели слышать. Мы

заказали пинту виски, пузырь водки и по бокалу пива. Мне нравился этот ресторан, цены

тут были всегда приятные, и имел место быть так называемый «шведский стол». Я изрядно

выпил и наелся. Я помнил каждое блюдо – вкусное, сделанное по-домашнему. Винегрет, котлеты, супы, борщ, куриные крылышки, фрикадельки, макароны, пельмени. Я напичкал

свою брюхо как гусь. Через три часа я попрощался с ребятами и выдвинулся домой.

– Давай, Эдь, хороший сегодня был матч. ЦСКА всегда будет первым! – сказал

напоследок Семён.

– И тебе не хворать. Удачи, дружище.

Я вышел и двинулся домой. Через полчаса я был на «Выхино», шёл к электропоездам. В

переходе к платформе «На Москву» как всегда не было охранников. Я перемахнул через

турникеты и забежал вверх по ступенькам. Далее, спрыгнув на пути, я перебрался на

соседнюю платформу «От Москвы» и, пройдя дальше, стал ждать собаку.

Я бежал вниз по эскалатору и не мог понять собственный разум. Иногда все

воспоминания пролетают молнией в голове за кратчайшие сроки, ты всё чувствуешь, видишь и понимаешь, а вспомнить, порой, ничего не можешь. Я забежал в поезд, и через

мгновение он двинулся с места.

Мне нужно было ехать до «Академической», там меня ждал очередной мелкий

недоносок, периодически отдающий родительские деньги за знания, которые ему никогда не

пригодятся. Я был не против. Мне нужно было на что-то пить.

<ГЛАВА 15>

Уже к вечеру я сидел в рюмочной, разговаривал с Сержем и пил пиво. За окном стемнело, машины летали из стороны в сторону. Задняя ширма человеческих улыбок мелькала и

шумела, но я не обращал внимание.

– Как жизнь? – протирая стакан, спросил Сергей.

– Да ты знаешь… Понемногу. Разжился деньгами, теперь моя ночь будет прекрасной.

– А как насчёт завтрашнего дня?

– Я не загадывал так далеко.

Серж налил себе рюмку виски, выпил и закусил лимоном.

– Хорошо пошла, – морщась от кислятины, промолвил Серёга.

– Плесни и мне тоже.

Он разлил виски по рюмкам и поставил блюдце с тремя дольками лимона.

– Твоё здоровье, – сказал я.

– Взаимно, – подняв рюмку, сказал Серж.

Мы выпили и закусили. Беседа не клеилась, я медленно тянул пиво и размышлял, а

Сергей, казалось, был не слишком этим обижен. Он всё также протирал стаканы, ставил их

на свои места и периодически оглядывал зал. Сегодня было на удивление много народу.

Каждый громыхал вилками, ложками, стаканами и рюмками. Иногда зверским тигром

вырывался неистовый полоумный ржач, иногда – тихий монотонный хохот. Меня

раздражало и то, и другое – тишина была приятней во всех смыслах. Я начал пить вторую

четверть, как вдруг зазвонил телефон:

– Эй, привет! Это Денис. Чем занят?

– Пью. А что?

– Ну как обычно. Слушай, ты не мог бы отвлечься от сего занятия. Мне нужна твоя

помощь.

– Что стряслось?

– Не по телефону…

– Ладно, я на «Войковской».

– Хорошо, мы подъедем туда через 20-30 минут.

– Кто это мы?

– Увидишь.

– Да иди ты нахер! – крикнул я, и положил трубку.

Народ потихоньку рассасывался, все не торопясь уходили домой к своим тёплым и

уютным очагам. Внутри хижины их ждали любящие жёны и милые детишки с румяными

щёчками. Их жизнь, казалось, была переполнена смыслом. Но если это правда, то зачем они

постоянно проводят время здесь? Зачем напиваться и, медленно дрейфуя по ночным

закоулкам, проклинать своё существование и свою никчёмную жизнь? Они были плохими

актёрами и дешёвыми притворщиками. Я взял ещё одно пиво, закурил сигарету, и спросил:

– Серёг, сколько с меня там?

– Нисколько.

– Ты просто мой ангел-хранитель, старина. Но всё-таки мне не очень удобно. Давай я тебе

хотя бы рублей триста брошу в кассу?

– Да брось ты. Взгляни на это стадо – они делают мою кассу на две недели вперёд. Мы

можем с тобой пить не просыхая и всё равно не уйдём в минус. Вообще никогда.

– Мне это нравится, когда-нибудь обязательно напьёмся до смерти. Умрём за барной

стойкой в луже собственной мочи и блевотины. Будет забавно.

– Это уж точно, – засмеялся Сергей.

Через тридцать минут телефон зазвонил вновь.

– Эй! Мы на Войковской. Где ты лазишь?

– Сижу в рюмочной.

– Подтягивайся к станции метро. Там будет синяя «десятка» – это мы.

– Через десять минут, у меня ещё пол кружки пива.

– Слушай, ну ты и наглец, дружище.

– Да-да-да.

– Бросай пиво и дуй сюда – времени в обрез.

– Десять минут ничего не решат, всё, давай.

Я бросил трубку, залпом выпил оставшееся пиво, попрощался с Сергеем и выдвинулся на

улицу. Прохладно. Ночь игольчатыми перчатками сжимает мои руки воедино, пальцы

сковываются и кровь застывает в жилах. Я закурил. Выдох. Искусственное тепло разгоняет

свору бродячих собак, пришедших на запах испуганной жертвы. Мною овладевало чувство

страха и злости. Через десять минут я был возле станции «Войковская», сделал несколько

кругов и наконец-то нашёл нужный автомобиль.

– Привет. Ну наконец-то, почему так долго? – спросил меня Денис.

– Не сразу увидел вас. Ладно, ближе к сути. Что стряслось?

– В общем, ситуация такая. Помнишь Даню, вы с ним познакомились у меня? – он указал

на парня сидящего рядом со мной.

– Да, я помню. Привет.

– Привет, – протянул руку Данил.

– Беда случилась, – продолжил Денис. – Младшая сестра Дани, сейчас находится в

больнице. Критическое состояние.

– Сочувствую, – сказал я. – Почему? Что случилось?

– Дальше пусть он расскажет.

– Дело обстоит так, – начал Данил. – У моей сестры есть одногруппник, законченная

мразь, нарколыга и просто ублюдок. Он пытался к ней подкатывать, делал сотни попыток, но она его отшивала. Недавно у её подруги был день рождения, естественно та собрала всех

и каждого и там этот ублюдок напоил её. Затем они сорвались с вечеринки и поехали в

какой-то притон, расположенный у чёрта на рогах. У него был с собой фен, они

разнюхались несколько раз. Потом ещё и ещё. Вскоре она стала чувствовать себя хреново и

упала на кровать.

– Продолжай, мать твою, – разозлился я.

– Её изнасиловали, чувак. Её выебали все ублюдки, что там находились. Каждый

поочерёдно, а она даже сопротивляться не могла. Затем её полуголую выставили на улицу, она дошла до ближайшей трамвайной остановки и упала без сознания.

– Она сама виновата, мужик, – поник я.

– Я знаю, она идиотка. Но этот ублюдок должен получить своё.

– Ладно, что от меня требуется?

– Мы вычислили, где он живёт. И сейчас поедем туда. Тебя позвали, потому что Денис

сказал, что ты отчаянный парень и если что сможешь подсобить.

– Сколько нас будет?

– Четверо.

– Превосходно. Мы прямо готовы сметать в прах полчища разъярённых наркоманов с

палками и ножами, – усмехнулся я.

– Не кипишуй, – встрял Денис.

Данила достал из-под переднего сиденья травматический пистолет Макарова, точно такой

же вытащил Денис из бардачка. Они щёлкнули затворами и улыбнулись почти

одновременно. В их улыбках читалась смелость и полное расслабление. У них была

холодная кровь и мне это нравилось.

– Вы решили Кремль захватывать с таким арсеналом? – зажигая сигарету, спросил я.

– Да нормально. Там в бардачке есть нож и телескопка. Так, на всякий пожарный.

– Ну, поехали.

Двигатель завёлся, и мы двинулись вперёд в просторы необъятной пустоты. Мрак нёс на

своих ладонях упавший синий лепесточек с чёрными колёсами и светящимися фарами. Я

курил и пытался уследить за бегающими лучиками впереди машины, скачущими

неустанным пылким галопом вдоль пустынной дороги, окроплённой ночной росой. Эти

лучики интересовали меня больше всего, они казались самым неизведанным и

удивительным на этой планете. Или в этой системе отсчёта относительно чёрного салона

автомобиля, до железа провонявшегося сигаретным дымом.

Вокруг была тишина, и лишь кроткие звуковые волны доносились мелким гулом из

шипящих колонок дешёвого авто. Разразив туман затишья, щелчком зажигалки я подкурил

сигарету и затянулся. Дым выходил из едва открытого окошка, в которое падали крохотные

шарики небесных слёз. Я пытался уследить за потоками серой субстанции и ни о чём не

думать. У меня получалось.

<ГЛАВА 16>

Мы роняли груз обещаний на мокрый асфальт, выплёвывали их окурками памяти и

спустя метр забывали совсем. Передо мной пролетали сотни огней, затем огни меняла

кромешная тьма тоннеля. Снова огни. Теперь встречные фары. Дальний свет. Свет в конце

тоннеля. Сигареты закончились, и я вышвырнул смятую пачку за борт. От выпитого меня

немного штормило и даже мысль о том, что через какой-то час мне предстоит, возможно, драться, никак не способствовала моему отрезвлению.

– Эй, Дэн, сигаретки не будет? – спросил я.

– Вот держи.

Я взял сигарету и прикурил. Выдыхая, я осматривал ребят в салоне. Даня, казалось, был

твердолобым и коротко стриженным, плотное телосложение, но крайне доброе лицо. Если

бы мы жили на пару веков раньше и где-нибудь во Франции, то скорей всего, он бы

выращивал цветы в своём саду, нянчил детей и читал утренний выпуск газет с большой

кружкой кофе и круассанами. Водителя я совсем не видел. Вернее, не видел его лица, но

отчётливо запомнил взгляд. Карие глаза. Мне казалось, что он приличный мужик, но не от

мира сего. Что-то читалось в его взгляде – настороженность, скрытая злоба, но при этом

неистовое желание помочь своим товарищам, попавшим в беду. Всё ради добра. Всё ради

правды. Я уважал это.

Мы кружились по окраине около часа, я более-менее пришёл в себя и был готов

проливать кровь.

– Ладно, ребят, скоро подъезжаем! Вот эта самая трамвайная остановка, – вскрикнул

Даня.

– И где мы будем ловить этого пидараса? – поинтересовался я.

– Караулить возле дома. Скоро мне должны позвонить и слить номер его дома и подъезд.

– А может, он дома сидит и фен нюхает? – спросил Дэн.

– Он не дома, – утвердил Даня.

Мы припарковались напротив его подъезда, Димон выключил двигатель. Фары погасли, и

мы остались тёмными фигурами, окутанными сигаретным дымом.

– А может, этот пидор вообще не придёт? – поинтересовался Дима.

– Придёт, придёт. Информация проверенная, – успокоил Данил.

– Ладно, парни, – встрял Дэн. – Давайте готовиться, чтобы в нужное время не мешкать, как суетливые истерички.

– О чем ты? – спросил я.

Денис достал из бардачка четыре балаклавы и раздал нам. Забавно, – подумал я.

Повернув её вырезами вперёд, я одел и посмотрел в зеркало заднего вида.

– Да я настоящий террорист, – рассмеялся я.

Меня пробило на неистовый хохот, я смотрелся в зеркало и недоумевал. Выглядел я

одновременно устрашающе и смешно. В нижнем вырезе виднелась моя улыбка и зубы. Я

был пугалом, но эта хрень была необходимой. Я посмотрел ещё несколько секунд и снял её.

– Вот, держи, – сказал Денис, протягивая мне телескопическую дубинку.

– А что, кулаками не справимся? – спросил я.

– Справимся. Это на случай, если он не один. Нельзя нам долго танцевать с ними, всё

должно быть быстро, чётко и лаконично, – пояснил Денис, передёргивая затвор своего

пистолета.

Мне казалось, ему нравилось щёлкать им, он так прибавлял себе уверенности и

бесстрашия. Мы просидели ещё сорок минут, затем на дальней тропинке, окроплённой

светом фонарных столбов, показались 5 серых фигур.

– Это они, готовимся, парни, – натягивая маску, сказал Денис.

Мы надели маски, я раскрыл телескопичку, ребята взяли своё оружие. Дима достал из

кармана самодельный кастет, выплавленный из свинца, а парни ещё раз перепроверили

оружие и спрятали его за спины.

– Пошли! – вскрикнул Ден.

Эта маска была ужасно неудобной, и в ней было жарко. Обзор был узким, и боковое

зрение было лишь никчёмной рутиной. Ну что же, главное не паниковать. Преимущество, всё-таки, за нами. Мы выбрались из машины и двинулись навстречу.

Внезапно Дима с Дэном сорвались с места:

– ВАЛИ ИХ БЛЯТЬ – УБИВАЙ НАХУЙ!

Они неслись разъярённым буйволом навстречу, ещё не осознавшим всю ситуацию.

– УБИВАЙ, БЛЯ! – доносилось спереди.

Денис встретил растерявшегося паренька ударом в живот с ноги и двойным в голову.

Парень упал, и Денис прыгнул с двух ног на его голову. Диме повезло меньше, он

поскользнулся и пропустил прямой в лицо от уже сообразившего смельчака. Даня выхватил

ствол и отомстил недоноску выстрелом в ногу. Глупыш упал с диким криком, схватившись

за колено. Я перепрыгнул уже поваленное Денисом говно и нанёс следующему удар в

голову телескопичкой, затем ещё один в ключицу. Он схватился за больную голову и упал. Я

отошёл на несколько шагов и провёл контрольный в голову. Наш пациент сначала ударил

Дениса наотмашь, а затем бросился убегать, за ним же побежал его уцелевший друг. Мы

догнали их и положили. Всё это походило на какой-то культовый отечественный боевичок, малобюджетный и на самую заезженную тему «лихих 90-тых». Я бил и чувствовал подъём

сил, затем что-то переключилось и мне стало страшно. Я сбавил темпы и отошёл.

Обернувшись, я увидел лежащий тройник, корчащийся от боли на земле. Ребята подхватили

нужного ублюдка и потащили к машине.

– В салон его, гниду! – орал Денис, вытирая кровь с подбородка.

– Ах ты, сука! Пидрила раскайфованная! – вспылил Даня и набросился на него, превращая его лицо в кашу.

– Тихо! Тихо! Он сейчас ласты склеит раньше времени. Тихо, успокойся, Дань. У тебя

ещё будет время.

Мы оттащили Даню в сторону. Денис, держа за шиворот паренька, потащил его к машине.

Мы сели в машину, паренёк был между нами с Денисом на заднем сидении, а Даню

посадили вперёд, от греха подальше. Я понимал его: если бы мою сестру изнасиловал

конченый торчок, я бы его уже убил. Хотя, у меня не хватило бы духу убить. А в глазах

Данилы читался гнев, гнев – это кратковременное безумие, оно овладевало им и его

мужество впечатляло меня.

– Эй, пацаны! Какого хера? Что я вам сделал? – пылал истерикой заложник. – Мужики, алё, вы чего, мужики? Вы про что? – не унимался он.

Мы молчали. Иногда молчание страшнее любых слов. Как и неизвестность: она пугает, раздирает в клочья твои внутренности, и ты ничего не можешь поделать. Если Даня пустит

ему контрольный в голову, я не удивлюсь.

Мы съехали с главной на какую-то грунтовую дорожку, ведущую к лесу. Через 15 минут, оставив свет фар, мы выволокли кусок напуганного дерьма из салона авто и бросили на

землю.

– Мужики! Что я сделал? Пацаны, ну вы чего? Вы хоть объясните! – начал захлёбываться

слезами насильник.

Даня достал пистолет и отдал его Димону. Затем, намотав бинты, промолвил:

– Помнишь Аню Токареву?

– П-п-помню… А что такое?

– Кроме того, что ты её трахнул, а затем это сделала вся твоя свора обдолбанных шакалов

– ничего.

– Мужики! Так вы из-за этой шмары меня решили прес...

Он не успел закончить фразу. Глаза Данилы застелила красная пелена, прежде чем он

успел закончить слово «прессонуть». Мы отошли к багажнику и закурили по сигарете. В

ушах раздавались всхлипывания и ор, мольбы о пощаде, и так далее и тому подобное. Дане

было плевать, он молотил его насмерть. Мы докуривали по второй сигарете, когда крик

полностью заменила глухая лесная тишь. Были слышны звуки проезжающих машин, ветер

качал короткими волнами верхушки деревьев. Той же магии поддавались и растения: трава, кусты. Мы слышали даже беготню насекомых в глубинах промёрзшего грунта. Даня

подошёл к нам и закурил.

– Убил что ли? – выдыхая, спросил Ден.

– Да нет. Вырубился ублюдок. Сейчас очухается, и я продолжу.

– Может, не надо? – спросил я.

– Почему не надо? Приведи аргумент в защиту этого членососа, и я остановлюсь.

– Слушай, мужик. Я понимаю, у тебя горе. Но ты не имеешь права на убийство. Это не

кровь за кровь и глаз за глаз. Это гнев. Покури, остынь. Не стоит его убивать. Лучше

придумаем что-нибудь другое.

– Что?

– Это самое, – встрял Денис. – Есть верёвка, кусок картона и маркер?

– Верёвка есть, картон тоже есть. А вот маркера нет, – расстроил Дима.

– У меня есть ручка, – воодушевил я.

Мы с Димой пошли к салону. Сзади лежала моя сумка, я достал из неё ручку чёрного

цвета, давно позаимствованную у моего «любимого» преподавателя информатики. Димон

достал верёвку и картон. Денис взял маркер и начал что-то писать на нём.

– Выньте один шнурок из его ботинка. А второй привяжите к пустому башмаку, да

потуже, – сказал Дэн.

Даня сделал всё по инструкции и принёс шнурок Денису.

– Отлично. Теперь давайте обмотаем этого отморозка верёвкой вокруг туловища, – сказал

Денис.

– И руки тоже, потуже не забудь связать, – дополнил я.

Димон и Дэн подняли его и начали связывать. Затем они нацепили картонку с надписью

жирным шрифтом: «Я НАСИЛЬНИК! ПОЛУЧИЛ СВОЁ» на его гусиную шею и бросили

под дерево.

– Господи, да это же смешно! – бросил Даня в ярости.

– Успокойся. Представь сначала, как он будет идти по МКАДу узкими шажочками, связанным и с этой надписью? Ты хоть представляешь, какое у него увлекательное

приключение будет? – сказал Денис.

– Ладно. Поехали.

Мы погрузились в авто и двинулись с места, оставив позади прекрасные

раскачивающиеся деревья одинокого леса. Машины летали из стороны в сторону, периодически освещая дальним светом моё лицо. Я вновь наблюдал за тусклым свечением

фонарных столбов в лобовом стекле и больше ни о чём не думал.

<ГЛАВА 17>

Я лежал на тахте и пил вино. В моей голове пробегали сотни мыслей, и последние

воспоминания яростными пастухами гнали этих баранов куда-то в неизвестность. В комнате

царила гробовая тишина. Напротив меня в кресле сидел Денис, он периодически

поглядывал на меня, а затем уносил свой взгляд обратно ввысь. Дима с Данилой поехали

домой, а я остался в очередной раз ночевать у Дэна. Места у него было много, но делать

было почти нечего. Да и алкоголь был почти на исходе.

– Может, пройдёмся, поищем круглосуточный магазин? – оборвал тишину я.

– Зачем? – придя в себя, спросил Денис.

– Выпивка заканчивается, а я ещё не дошёл до нужной кондиции.

– Можем, конечно, двинуться на поиски, но я не уверен, что мы его найдём, – промолвил

Дэн.

– Всяко лучше, чем просто тухнуть без дела.

– Ладно.

Мы оделись и выдвинулись на улицу. На часах было без двадцати четыре утра, рассвет

ещё не планировал показываться, а тьма мёртвой хваткой вцепилась в бедные сутки. Иногда

сквозь наши призраки проскальзывали утомлённые путники, они миновали горечь

разочарований и боли и спешили навстречу счастью, которого просто не могло не быть. Они

выглядели грустными, но в душе их был свет. Он грел нас холодными вечерами. Хотя, может быть, это был алкоголь. Денис зашёл в магазин и взял две бутылки вина, я стоял

возле входа и курил.

– Вот, держи, Эд, – протянул бутылку Дэн.

– Спасибо.

– Слушай, ты какой-то не такой последнее время? Всё в порядке?

– Я всё думаю о том случае, когда мы торчков накрывали.

– Ну и что?

– Худо мне, понимаешь. С одной стороны, мне срать на них с высокой колокольни.

Вероятнее всего, если бы я перебрал в баре и они попались мне под руку, то я сделал бы

тоже самое. Но в этой ситуации я чувствую виноватым себя, понимаешь?

– Грей себя мыслями о том, что ты делал всё правильно. Просто внуши себе это. Внутри

тебя ужасная борьба, ты переживаешь, боишься, страдаешь. Это нормально. Так бывало у

всех. Но если ты не научишься преодолевать этот порог, то ты свихнёшься. Пойдёшь в

ближайшую мусарку и напишешь о выдуманном убийстве. Столько раз такое уже бывало.

Неизвестность убивает, но ты смирись. К тому же, никого мы не убивали. Просто

хорошенько отделали, такое в Москве сплошь и рядом, каждый день, неоднократно. Ты не

тупой парень – сам всё понимаешь.

– А если сдох кто-то из них?

– Плевать на них. Если это и так, то мы лишь ускорили процесс.

– Мы? Какие в пизду мы? Не нужно на меня мокруху вешать, урод! – швырнув бутылкой

в Дениса, крикнул я.

– Успокойся блять! Чего ты как с цепи сорвался?

Я рванул ему на встречу, но его прямой удар в подбородок остановил меня. Денис схватил

меня за руку и поставил её на залом. Внутри костей разразилась страшная боль, но злоба

перекрывала её. Я нанёс удар локтем в голову и хватка ослабла. Повернувшись, я нанёс ещё

несколько ударов, затем пропустил троечку подряд и упал.

– Достаточно? – держа за волосы, спросил Денис. – Ты успокоился?

Его кулак висел над моим лицом, затылок морозил грязный асфальт, холодный, окроплённый свежими небесными слезами. Они умывали наши грязные лица, делали из нас

ангелов, чтобы мы с верхушки прекрасного ледяного дерева вновь срывались камнем в

адское пекло. Вокруг ни души. Только ветер проказничал, лаская верхушки лысых деревьев.

– Тебе достаточно? – повторил вопрос Ден.

– Достаточно, – слегка ударив его по кисти, сказал я.

Он помог мне подняться, и мы двинулись обратно. Бутылка вина была разбита, и в луже

красного нектара переливались огоньки ночных фонарей. Зачем я выходил было не ясно.

<ГЛАВА 18>

Голова походила на мятую подушку, а на лице сияли полученные вчера синяки. Я оделся и

выдвинулся на учёбу. Всю дорогу на север меня мутило, я нашёл в сумке несколько

таблеток анальгина и, закинув в рот, обильно запил купленной в переходе газировкой. В

Москве никогда не продавали порядочной газировки: у неё всегда мерзкий тошнотворный

вкус. Помнится, однажды я отдал целый полтинник за бутылку Архыза, который напоминал

застоявшееся пиво. От злости я швырнул бутыль прямиком в лицо недоумевающему

продавцу. Он, естественно, увернулся – ловкий малый попался.

Я вышел и двинулся навстречу моему злополучному дурдому. Со всех направлений к

дверям тянулись реки пациентов. Каждый из них был копией предыдущего, покидавшего

прекрасный день и скрывавшего свой силуэт в чертогах тёмных коридоров, освещённых

невидимыми фонарями. Мне казалось, что их всех штампуют на каком-то секретном заводе, спрятанном в глубинах Сибирских снегов. Такие как я, скорей всего, были браком, и нас

списывали, отправляя куда-то в небытие. Там нас должны были утилизировать, как

ненужный мусор – слишком хрупкие детали в общей системе, которую уже тысячу лет

пытаются отстроить бородатые мудрецы верховной власти. Кто-то из нас перерезал горло

конвоиру, и когда тот захлёбывался сгустками алой прелести, мы сбежали навстречу

пшеничным полям и чудотворным белым облакам скакать по скалам и нырять в пруд

нагишом. Когда мы молоды, жизнь летит пулей, разбиваясь о сомнения вонючих хрычей, вечно недовольных и с ужасным запахом изо рта. Но мы всё равно продолжаем наш

бесконечный спринт, вдоль необъятной радуги мы мчимся босиком, глотая улыбки солнца и

радуясь отпущенным денькам.

Я остановился возле входа и закурил. Сбрасывая пепел в урну, смотрел в пустые глаза

хорошо одетых куколок и смеялся про себя. Головная боль прошла и самочувствие

нормализовалось. Я затушил бычок о внутреннюю стенку урны и двинулся на занятия.

Была пара истории. Мне всегда нравилась эта пара. Но не от того, что я вожделею

историческими битвами и реформами толстожопых жертв долгосрочного инцеста

Имперской крови, а просто потому, что мне очень нравилось слушать преподавателя. Он

был прожжённый жизнью мужчина, с седыми, слегка длинноватыми волосами, джинсовым

костюмом и экстравагантным способом преподавания. Я ценил его объективность. Каждый

факт он рассматривал с разной грани призмы истории. Он советовал наиболее объективную

литературу, но предупреждал, что всё равно автор плюётся слюной и исходит на говно.

– Кто был Сталин? – вскидывая руки, кричит он. – Тиран? Спаситель? Вот в этой книге

Сталин спаситель, снизошедший в наш кошмарный мир с целью очистить его от разрухи, голода и прочего. А в этой он пуще дерьма собачьего.

Препод ненавидел цензуру и смел выражаться как ему того захочется. К тому же, он

всегда угощал меня сигаретами в курилке. Во всех отношениях хороший мужик. Я бы

выпил с ним пива.

Выйдя из аудитории, я решил пойти и на следующую, но сперва нужно было перекурить.

– Эй, Эд! – бросилось мне вслед.

Это был Одноглазый, мать его.

– Да? Чего тебе?

– Слушай Ром, у тебя сигаретки не будет?

– Да как ты заебал. Вот держи, три штуки. И больше не слова.

– Спасибо. Ты, кстати в порядке? А то ты какой-то помятый. Кто тебя так?

– Я нормальный. А помятым можешь стать ты, если ещё раз меня остановишь, понял? –

сказал ему я.

– Понял-понял. Спасибо за сигареты, мужик.

– Ага.

Мы вышли почти одновременно. В курилке стояли представители элитарной прослойки

нашего курса. Цари, жрецы жизни, боги, хозяева небес или как они ещё там себя называют –

не знаю. Во всяком случае, для меня они были грязью под ногтями. Дорогостоящие

пидарасы, корчащие из себя гетеросексуалов – они умиляли меня, но я никогда специально

не вступал с ними в диспут.

– Посмотрите на это! – крикнул один из мудаков.

– Слышь, Поляков, тебе ещё надо было схватить в тот же глаз, и стал бы одноглазым, –

показывая на Никиту, вякнул мажор.

Я затянулся и подошёл к нему. Выдохнул дым в его напыщенное довольное лицо. Я видел

как серый дым, чутко переработанный моими лёгкими, встряхнул его изящные и чистые

волосёнки. Его звали Лёня, самый наглый и самоуверенный из этой кодлы. Остальные

стояли сзади, посмеивались и курили, активно вылизывая ему очко – ёбаные шестёрки. У

него было красивое лицо: скулы, челюсть, ровные зубы, прекрасные голубые глаза, аккуратная стрижка, модная одёжка – казалось, он постоянно покупал новое шмотьё и

выбрасывал его урну после первой эксплуатации. Его улыбка походила на что-то

завораживающее и раздражающее одновременно. Я представлял, как кулак соприкасается с

его утончённой скулой в жутком танце и он падает, теряя в глазастой тьме свою улыбку.

Мне грезилась сцена съёмки от третьего лица: камера кружилась вокруг нас, мы стояли

почти лицом к лицу. Он высокий, изящный, с гладкой чистой кожей, утончённым лицом, выточенным как будто бы из красного дерева, и я с кривыми зубами, синяками на лице, в

чёрной куртке, грязных башмаках и слегка потёртых джинсах. Я знал, что уже победил, но

мне не хотелось отбирать остатки его достоинства так легко и выпивать их из бутылки, ментально трахая его мамашу у него на глазах. Несколько ударов – и он рухнул бы замертво.

Его нужно было не просто унизить, а уничтожить.

– Это ты мне сказал? – затянувшись, спросил я.

– Тебе-тебе. А что такое? Тебя сильно парит подобное?

– Ещё раз вякнешь в мой адрес хоть что-то – и я порву тебя, как суку, усёк? – спросил я.

– А у тебя что, самый длинный хер? Что хочу, то и говорю. И какой-то мудак мне не указ, уловил?

Я хотел уничтожить его словами, но его гордыня никогда не позволила бы ему заткнуться.

Мне нужно было предвидеть это дерьмо. Я бросил короткий в подбородок, затем, сплюнув в

лицо сигарету, нанёс справа боковой в скулу. Я был сраным Рокки Марчиано, порвав целку

его гнусному гладковыбритому ебальнику. Сегодня он наконец приблизился к званию

мужика, мне нужно было дать орден, или хотя бы медаль.

Он сплюнул кровь на асфальт и его дружки стали ему помогать. Они приподняли его, и

он бросил мне вслед:

– Сука, лучше оборачивайся! Мы тебя достанем.

– Ага, конечно. Сходи лучше пелёнки смени, дрочь, – я крикнул ему вслед, влепив

смачный пинок под зад.

Через полчаса мне позвонил Денис.

– Эй, как ты?

– В порядке. Что хочешь?

– Ты сейчас на Войковке?

– Есть такое.

– Сильно занят?

– Освободился. А что?

– Идём пива выпьем?

– Давай, через десять минут встречаемся возле метро.

Он опаздывал, я успел купить свежую пачку сигарет и, сидя возле метро, курил и

любовался облаками. Вокруг ходили красивые девушки и женщины, и я подумывал сходить

в общагу к своей «фройляйн», но потом уничтожил эту мысль под корень. Вообще хорошая

идея к ней зайти и наконец-то покончить с этим дерьмом. Я сплюнул бычок себе под ноги, поднялся и двинулся в сторону общаг.

Стук в дверь.

– Кто там?

– Это я.

– Одну минуточку.

Она отрыла дверь, на ней было жёлтое платье, украшенное цветами и горошинками.

– Привет-привет, – сказала она.

– Привет, как ты?

– Неплохо, выпьешь? Как твои пары?

– Всё в порядке.

Я подошёл и достал банку пива, открыл и пригубил.

– Матерь божья! Что у тебя с лицом? – спросил она.

– Ничего, я упал, когда ездил пьяным на пьяной лошади.

– Опять язвишь?

– А как же без этого?

– Проходи давай, сейчас тебя полечим.

Я прошёл внутри и упал на тахту, она уселась рядом, держа на коленях аптечку. На ней не

было лифчика, я сделал ловкий невзрачный жест рукой и приземлил ладонь во внутреннюю

часть её бедра – теперь немного на себя и в сторону, затем снова вверх и почесать затылок.

Алгоритм выполнен – трусиков на ней тоже не было. Её ласковые руки трогали моё лицо, и

я стал твердеть. Затем она вытащила тюбик с «Троксевазином» и начала втирать холодную

мазь в мой синяк. У неё прекрасные серые глаза, очень добрые и искренние, и улыбка – она

походила на что-то сверхъестественное. Почему я не видел этого раньше? Странно. Сегодня

она была другой.

– Знаешь... Я тут думала, вообще хреново, что у нас так с тобой складывается.

– В смысле? – уворачиваясь от мази, спросил я.

– Насчёт моего блядства. Мне кажется, что я должна прекратить и оставаться только

твоей женщиной, – промолвила она.

Лжеверность на порядок лучше, чем разливающиеся по стеклу добродушные улыбки, в ту

же секунду угасаемые вспышкой зажигалки во тьме.

– Ты же чёртова нимфоманка, тебе нужен секс ежеминутно. Сначала мне это нравилось, но больше я так не могу. У меня просто-напросто член сломается пополам такими темпами.

И вообще, мне кажется что пора...

Я остановился, я струсил. Ничтожество, глупец, идиот и слабак.

– Что пора?

– Эм... Мне пора, мне нужно идти. Меня ждут, я к тебе просто забежал, посмотреть как

ты тут.

– Ну ладно давай.

Я вышел вон, я не смог сказать главного и повяз в этом окончательно. Зато выпил банку

пива – это, несомненно, воодушевляет.

<ГЛАВА 19>

Я вернулся обратно к метро и стал ждать Дениса. Через несколько минут от него пришла

СМСка, и вскоре я увидел его пьяную рожу перед собой.

– Прости, мужик. Я не знал, что так опоздаю, – начал оправдываться он.

– Да ладно, успокойся.

– Ты, надеюсь, недолго ждёшь?

– Вообще долго, но не парься, я нашёл чем заняться.

– Хорошо, с меня пиво причитается.

– Договорились.

Мы прошли несколько кварталов и двинулись во дворы, затем спустились в подвал и вот

она – моя рюмочная.

– Эй, Серж, как оно? – бросил я через весь зал.

– Привет, старик. Неплохо.

Мы присели за барную стойку.

– Это кто? – спросил Серёга, кивая на Дениса.

– Серж, это Дэн, Дэн, это Серж.

– Приятно познакомиться.

– Взаимно.

– Ну что, парни, давайте выпьем? – предложил Серёга.

– Давайте, – согласились мы.

Вкушая прелесть хмельного нектара, я стал забываться в собственных грёзах. Мне

хотелось взмывать крохотным птенчиком далеко-далеко, и чтобы только гроза и небо были

моим домом, а для всего мира иного меня просто не существовало.

– Ты чего такой избитый, Эд? – спросил Серж.

– Да вот, с Денисом решили помериться силами.

– Да вот и нет! – перебил меня Ден. – Этот чувак швырнул, понимаешь ли, в меня пузырь

винища, затем кинулся на меня с кулаками! Мне ничего не оставалось другого, как влепить

ему хорошенько.

– Да-а-а, – усмехнулся Серж. – Делать вам явно нечего.

– Да ладно, пройдёт, – успокоил я.

Бар стал наполняться местными пьянчугами и усталыми работниками, только

закончившими свои смены. В лицах читались улыбки, усталость и глупость. Я подумывал

бы оставить это место, разговор не клеился и меня одолевала скука. Мне казалось, что в

моей жизни нет ничего заветного или интересного, я пытался создавать то, что другие не

делают, и ставил автоматически себя на высшую ступень. По правде говоря, я всего лишь

алкоголик без средств для нормальной жизни. У меня всегда водились деньги, на них можно

было выжить, но прожить, к сожалению, нельзя. Я сидел и глотал выпивку, Сергей и Денис

о чём-то беседовали и периодически подливали новую горючку. Хорошо, что есть Серёга –

он и его рюмочная значительно улучшили мою жизнь. Моё существование напоминало

плавание старой ветхой доски вниз по бурному течению: с каждым ударом, с каждым

порогом от неё отпадал небольшой кусочек. Рано или поздно во мне, как и в этой пустышке, не останется ничего. Но река. Река будет вечной и я так и не смогу узнать, кому же всё-таки

хватило сил обуздать эту стихию. Жизнь – сложная штука, напоминающая огромную

пустыню. Мы все слепцы, бродящие в бреду в поисках заветного оазиса. Мы готовы

убивать, грабить, подставлять и лгать. Если бы родители могли узнать, кем в итоге станет их

чадо, то население давным-давно изжило бы само себя. Рослые молодые мужчины

добровольно записывались бы в ряды евнухов, лишь бы не плодить подобную гниль.

Праведники, мать их.

– Ладно, парни. Я, пожалуй, двину домой, – сказал я, отставив стакан.

– Чего так рано? – возмутились ребята.

– Устал, нужно ещё кое-что сделать.

– Слушай, – остановил Денис. – Я сегодня ночью сваливаю. Может, посидишь ещё

немного?

– Куда это ты решил свалить?

– Валю из этого чёртового места, меня надоела Москва. Вернусь обратно в Самару, а

оттуда двину куда-нибудь ещё.

– Ладно, я останусь.

Мы взяли ещё по пиву и общение стало набирать обороты. Мы смеялись, курили и

рассказывали истории и жизни – так всегда бывает, когда человек собирается исчезнуть из

твоей жизни. Будто и не было тех месяцев знакомства, пережитых моментов. Я не мог

поверить, и в какой-то момент мною овладел кромешный страх. Мне казалось, что вся моя

жизнь – ночной кошмар, и это всё не со мной. Вдруг я как и раньше сплю в родительском

доме, в своей мягкой кровати? Скоро прозвенит будильник, и я побреду варить кофе, передёргиваясь от утреннего холода. Потом проснётся мама и выйдет на кухню. Затем она

приготовит сытный обед и отец, вернувшись с работы, будет несказанно рад, будет

общителен до неузнаваемости. Мы будем сидеть вместе и смотреть фильм, иногда

передавая салаты и попивая хорошее вино. И никаких вопросов. Просто мы смотрели бы

фильм. В ушах снова заиграла привычная пластинка, и я вновь очутился в грязной

рюмочной. Всё это ложь, реален я и это моя жизнь. Я сам докатился до такого, но что-то

менять слишком поздно. Да и сил уже нет, я просто буду плыть хрупкой дощечкой вниз по

реке, пока не исчезну в пустоте.

Мы попрощались с Сергеем, и вышли на улицу. Уже смеркалось, и холод начинал щипать

щеки и кончики пальцев. Ещё и ветер угрюмым вепрем метался со стороны в сторону. Я

снова упал в жижу собственных мыслей.

Пришёл в себя я на Белорусской. Мы вышли из вагона, и двинулись по вестибюлю к

переходу. Дальше кольцевая.

– Осторожно! Двери закрываются, следующая станция – Комсомольская, – доносилось из

рупора.

Ну вот и всё. Я вижу Дениса последние три минуты в жизни. В ней вообще всё слишком

просто, она походит на вечно капризного избалованного ребёнка, которому нравится играть

в игрушки, а затем разбрасывать их по разным углам уже не думая, что судьбы игрушек

рушатся карточным домиком на ветру.

– Ладно, Эдь… Удачи тебе, береги себя. Надеюсь, у тебя всё получится, и я увижу твоё

чтиво на полках книжных магазинов. Если уж вцепился в свою мечту, то не отпускай. Грызи

всех и вся. Может, в этом и есть счастье? – сказал Ден, держа мою руку.

– Спасибо, Денис. Надеюсь, ты тоже найдёшь свою мечту. Дай бог свидимся.

Мы обнялись, и я вышел из вагона. Он смотрел на меня и улыбался, затем двери

закрылись и треклятый поезд унёс его вглубь туннеля. Вот он и ушёл. Словно и не было

Дениса, с которым мы познакомились когда-то в грязном обезьяннике метрополитена.

<ГЛАВА 20>

Я зашёл в тамбур электрички и закурил. Поздний час сулил беду и холод, все вагоны

были пустыми и лишь изредка наполненные безликими пассажирами, устало

торопившимися к родному очагу. Я зашёл в вагон и упал на первое попавшееся мне пустое

место. В ушах Our Waking Hour играли свою самую, быть может, лиричную за всю историю

существования песню – Last song for you. Прекрасные гитарные рифмы и голос вокалиста

проникали в моё сердце, оставляя там ядовитую радость, перерастающую в дивную тоску.

Вокруг столь мало людей и почти нет взглядов – идеально.

Поезд тронулся, и вместе с ним чуть вперёд дёрнули головы усталые путники, которые

уже давным-давно прокляли тот день, когда они родились. И вместе с ними я прочёл это

проклятие тоже. Проклятие, которое должно было хоть как-то оправдать нашу ничтожную и

рутинную жизнь, наше мнимое предназначение, на которое нас обретали любящие

родители, давно покинувшие нашу жизнь.

– Следующая станция Люберцы-1, – бойко произнесла равнодушная ко всему

пластмассовая девушка.

Красивый голос, доносящийся из колонок электропоезда, ворвался в мой разум диким

разбойником. Он насиловал и извращал всё то, что я когда-то любил и хранил. Я не знаю, как быть в мире, в котором даже богам плевать на то, что они боги. Я был вынужден просто

ехать куда-то, зачем-то смотреть в чёрное стекло, разглядывать светящиеся станции и

одинокие фонари, которые устали от вечных мук земной преисподней.

Быть может, я просто жалею себя? Пытаюсь выстроить внутри себя этакую жертву

обстоятельств, которая по собственной глупости остаётся у разбитого корыта. Почему я

постоянно ною? Я похож на идиота, который не знает, чего он хочет от жизни. А ведь так и

есть, как можно знать чего ты хочешь, когда ты не понимаешь, ради чего живёшь? Моя

жизнь – разве это жизнь? Так, существование. Небеса, возможно, хотели моего рождения и

оберегали от разных неприятностей, которые могли бы хоть как-то навредить мне. Правда, этим небесам всё равно на то, что я продолжаю изо дня в день убивать себя киром. Плевать.

Ты один, ты совсем один. И успокойся уже, никто тебя не любит, даже она.

Собака остановилась на станции Красково, и в вагон забежала толпа разъярённых

дегенератов в масках и с цепями.

– Вали хачей! Спасай Россию! – скандировали крепкие молодчики, прыгая на

черномазых, сидящих в вагоне.

Люди стали в панике покидать место преступления, женщины кричали, кто-то из

мужиков пытался спасти обречённых чурбанов от агрессивной молодёжи, вершащей

жестокую экзекуцию потенциальных врагов Отечества. Смешно и подумать. Однако мне

повезло, что мои волосы имеют светло-русый оттенок, иначе я бы уже давно визжал

разрезанной свиньёй под деревянными сидениями электрички. В какой-то мере их

ненависть можно оправдать, но ведь нельзя уподобляться животным – если хочешь быть

храбрым белым человеком, то выйди с противником один на один, докажи своё право

называться мужчиной. И все эти липовые отмазки о том, что они убивают толпой лишь

потому, что «оккупанты» могут использовать в бою холодное оружие, кажутся смешными и

по-детски наивными.

Я поднялся и молча пошёл в тамбур. Я слышал, как страшно кричал от боли

спрятавшийся под скамейкой чурбан. Казалось, они не просто изрешетили его ножами, а

вырезали его душу, забрали её себе и оставили подыхать в грязи и тьме. Мне было его

немного жалко, но этот вагон – мир животных, а в мире животных выживает сильнейший.

Какова моя роль в этом мире? А никакая. Я ничтожество, которому повезло оказаться одного

вида с хищниками, терроризирующими запозднившихся теплокровных млекопитающих.

Я вышел на Малаховке, и как на зло за мной, словно по пятам, выскочила толпа

разъярённого стада.

Что им нужно от меня? Неужели им не понравилось, как бесстрашно и безразлично я

прошёл мимо их кровожадного жертвоприношения?

Сжимая в кармане зажигалку, я ждал первого ублюдка, который посмеет приблизиться ко

мне хотя бы на два метра. Они смеялись и громко кричали свои псевдоинтеллектуальные

лозунги. Проклятые идиоты.

– Стоять! Ни с места! – прокричал мужик, выхвативший пистолет.

Я получил удар с колена в живот, и мои руки свели воедино железные наручники. Гнида

застегнул их как можно туже. Твою мать! Что же могло произойти? Подстава? Почему на

нём не было формы? Опер что ли? Вероятней всего. Только зачем он тут? Возможно, они

давно ловили этих идиотов, но каким боком сюда приписали меня? Это какая-то ошибка!

– Это какая-то ошибка! – закричал я. – Что я сделал, вашу мать? Отпустите! Я ни в чем не

виноват!

– Молчать, блядина! Ещё слово, сука, я тебе ебало в мясо расшибу!

– Мужики, вы чего?

Я получил ещё несколько ударов в брюхо и упал на землю. Если бы меня сейчас

стошнило, то я обязательно заблевал бы обе идеально начищенные туфельки этого сраного

упыря.

Меня закинули в машину, рядом со мной посадили ещё несколько псевдопатриотов. Через

двадцать минут нас доставили в отделение полиции при посёлке Быково. Я вышел и

попытался закурить, за что мигом был огрет резиновой дубинкой оборотня в погонах.

Нас выстроили вряд вдоль оливковой стены и стали по очереди осматривать карманы.

Боже мой, какой мудак выбирал цвет для этих стен? – подумал я.

Вскоре очередь дошла до меня.

– Что это такое? – спрашивает напыщенный опер.

Я всегда презирал оперов. В отличие от обычных полицейских – нормальных мужиков, которые зарабатывают свои мизерные зарплатки, чтобы кормить свою семью, эти мудаки

получали совершенно ни за что бешеные бабки, на которые могли позволить себе одеваться

в модную одежду, носить золотые украшения и звонить своим мальчикам по вызову, используя самые новенькие и актуальные модели смартфонов. Если бы у меня была

возможность, я бы их всех поставил к стенке на убой. Но мир несовершенен, и поэтому

возле стенки стоял я.

– Скоро наступит момент, и наручники будут на вас. И вы будете стоять вдоль этой

стенки. Придёт время, и мы с вами поменяемся ролями, вы станете холопами, а я стану

царём. Учтите это, сучки, – сказал я, игнорируя вопрос ублюдка.

Он ударил кулаком мне под дых и я скорчился в три погибели на полу перед его

лакированными туфлями чёрного цвета. Неплохие туфельки, – подумал я.

– Я повторяю свой вопрос, блять. Что это такое? – показывая на мою заточку, кричит

опер.

– Что, твою мать, кхе-кхе-кхе. Не видно, что ли? – откашлявшись, сказал я. – Технический

нож, даже тупой поймёт. Тебя что, мама на помойке нагуляла?

Опер не выдержал. Я видел, как его лицо багровело от ярости. Он нанёс ещё несколько

ударов с безумными криками.

– Сука, блять! Я тебе устрою помойку, пидар! Пятнадцать суток на себя возьмёшь, сучёнок. Я устрою тебе райскую жизнь, – орал оперуполномоченный, пиная меня.

Эти прелестные блюстители порядка. Если вы и вправду думаете, что эти пижоны могут

вас защитить, то вы полные идиоты, ещё более наивные чем те, кто утверждают, что можно

победить коррупцию в нашей стране. Мне повезло, что моё избитое и отхаркивающее кровь

тело видели все остальные мусора, а помимо этого, толпа доморощенных и испуганных

псевдопатриотов, которые по всей видимости были всего лишь напуганными малолетками, которых прищучили к ногтю за их беспредел. Если что, свидетели у меня есть, значит я

могу и дальше продолжать издеваться над этим мудаком.

Меня увели в кабинет одного из следователей. Вместе с ним был его напарник, который

постоянно отвлекал первого и спрашивал, когда же курьер привезёт заказанную ими пиццу.

Бедные полицейские! Весь день без еды. Им ведь тоже нужно кушать, – подумал я, улыбаясь про себя.

– Ладно, слушай. Над тем уродом ты постебался как следует. Давай теперь на чистоту.

Нахер тебе эта заточка? – спросил меня легавый.

– Мужики, вы чего? Это же обычный технический нож. Линолеум резать, или подрезать

какие-нибудь заусеницы, возникающие в процессе ремонта.

– Опять стебёшься?

– Если вы пытаетесь выяснить, был ли я вместе с теми ушлёпками, то говорю сразу – нет.

Я ехал домой, никого не трогал, вдруг на Красково залетели эти типы и начали рихтовать

первых попавшихся им черномазых.

– И ты просто сидел и смотрел? Не попытался вписаться или убежать?

– Мне было насрать. Я сидел и думал о своём, и очевидно, что ничем не мог помочь тем

беднягам.

– И кто конкретно пырял и бил людей? Сможешь опознать?

– Вы что, больные? – удивился я. – Они же все в масках были. Откуда мне знать кто

конкретно. А стукачить на левых я не буду. Я не сука.

– Ладно. А зачем тебе заточка? Притом такая?

– А что мне делать, если ко мне доебётся какой-нибудь ушлёпок на улице? Ждать, пока

вы, доблестные полицаи, додумаетесь приехать мне на помощь, чтобы с усталой рожей

слушать мои показания и давать дешёвые обещания о поимке негодяя? Нет уж. Я лучше

напугаю его пером, нежели отдам своё.

– Ладно, вот бланк объяснительной. Заполняй.

Я начал записывать данные в пробелы бланка. Всё было не ново – вновь по накатанной

линии.

– Чем ты занимаешься? – спросил меня заждавшийся пиццы легаш.

– Ну, типа студент.

– На кого учишься?

– На полицейского.

– Серьёзно?

– Шучу. Вы что, правда думаете, что я смогу избрать для себя этот путь? Я не умею

обманывать людей – меня сюда не возьмут. А если бы и взяли, то я бы тут явно не ужился.

Вон, посмотрите на вашего опера. Гондон штопанный! Как его вообще на свет родили?

Может, его батя об матрас вытер?

Оба полицейских засмеялись, они явно недолюбливали этого опера да и в целом оперов.

Может, это было из-за чрезмерной зависти к ним. А может, потому что путём скрытой

ненависти они пытались оправдать ничтожность своего существования и хоть как-нибудь

развеселить себя, внушить себе, что они в общем-то и не такие мудаки, какими кажутся на

самом деле. Впрочем, я не считал их плохими людьми, и поэтому с ними нужно было

входить в контакт.

– Да ладно? Реально! Чем ты занимаешься?

– Учусь на ин. язе. Пью в барах. Пишу рассказы.

– Пишешь? – поинтересовались оба.

– Ну да.

– Докажи, – ухмыльнулся один из них.

– У меня есть ручка и блокнот.

– Нет, не это. Ты должен, что-нибудь написать.

– У меня сейчас не получится. Это вам не два пальца об асфальт.

– Ну вот, – обращаясь ко второму, сказал следак. – Очередной пиздобол.

– Пусть я буду пиздоболом, но когда-нибудь я о вас напишу, господа.

– Пиши лучше объяснительную.

Нужно было всё-таки что-нибудь написать для них. Хоть какой-нибудь дерьмовый

рассказик, да что там рассказик – сраная миниатюра и то сошла бы как доказательство.

Теперь они потеряли ко мне интерес, и мне остаётся надеяться на их недоразвитый разум и

скудное воображение.

В кабинет зашла женщина и сказала мне встать к двери.

– Зачем это? – спросил я.

– Буду фотографировать.

– Анфас! – скомандовала женщина.

Я встал лицом к камере и прищурил слегка глаза. Чёрт, теперь я буду в базе данных

местного ОВД. Хотя, возможно эти мудаки потеряют фотки, и всё будет хорошо.

– Профиль!

Я повернулся на девяносто градусов влево и она сделала ещё несколько снимков. Может, мне побриться налысо? Тогда если что, меня не смогут узнать. Ведь сейчас у меня длинные

волосы. Идеально. Но всё-таки, зачем мне это? Я ведь ничего не совершал. Нужно вести

себя совершенно спокойно, – думал я в момент последнего щелчка.

Я вернулся на своё место и сел дописывать объяснительную. Через несколько минут

усталый полицейский начал зачитывать её вслух.

– Поляков Эдуард Сергеевич?

– Да.

– Что да? Постоянная регистрация где?

– Вы что издеваетесь? Там же написано.

– Говори, давай.

– Чукотский автономный округ. Город Анадырь.

– Ты что, издеваешься? – улыбнулся легаш.

– Ну, я же говорю, там все написано.

Они вернули мне паспорт, и я двинулся на выход.

– Эй! Куда ты собрался? – крикнул мне опер.

– Домой, – ухмыльнулся я, показывая ему записку для дежурного.

Я предъявил на КПП записку, и дежурный выпустил меня прочь.

Улица. Тепло и холодно одновременно. Что же делать? Моё лицо ещё не успело зажить с

прошлого раза, как на него вновь обрушились удары полоумного психопата, который

приходится сыном гонорейной шлюхи. Сейчас главная задача – добраться домой и

завалиться спать. Завтра будет новый день, новое разочарование, новый удар, и я как назло

проснусь вовремя, чтобы всецело получить по заслугам. Я много дерьма натворил в этой

жизни и мне нужно расплатиться за всё это. Надеюсь, я не умру во сне. Надеюсь, что не

умру. Надеюсь.

<ГЛАВА 21>

Не помню, как я добрался домой. Помню лишь то, что очень долго не мог попасть

ключом в замочную скважину. Возможно, я разбудил всех своих соседей: бедных стариков, убитую мамашу и милого ребёнка по имени Наташа. Лишь сосед-торчок остался валяться

раскайфованной тенью на своей кровати. Мне было плевать вообще на всех. Я зашёл в

комнату и рухнул на постель, даже не снимая ботинок. Идеально, сегодня я умру, и когда это

произойдёт, ни одна душа не придёт на мои похороны оплакивать мою грешную душу. Я

сам этого хотел, я сам до этого дошёл. Дурак. Нет, мудрец.

Я очнулся ближе к полудню. Голова жутко болела, во рту пересохло, а занятия в

университете были успешно проёбаны. Нормальное начало нормального дня. Я вышел из

комнаты и пошёл в ванную, начал чистить зубы и тут же сплюнул в унитаз – паста оказалась

слишком сладкой. Откашлявшись и придя в себя, я почистил зубы и вернулся обратно.

Пустота, тишина, и лишь солнышко светит, стучится яркими лучами в моё окно. Я

растянулся на кровати и стал прислушиваться к звукам в доме. Старики ещё спали, пьянчуга

ушла гулять с Наташей, про торчка я ничего не знаю. Странно. Может он умер?

Я достал бутылку вина из шкафчика, откупорил и пригубил. Ну и гадость, – подумал я.

Хотя, так всегда бывает. Первые три-четыре глотка похожи на необычайную мерзость, они

заставляют тебя выблёвывать свои внутренности, однако дальше действуют как

обезболивающий нектар. Я взял бутылку и пошёл к комнате нарика:

– Эй, дружище! Ты там как? – барабанил в дверь я. – Мужик! Ты живой! Эй! Мать твою!

Пошли на улицу, погуляем, вина кирнём?

Я ударил посильнее и дверь открылась. Это была странная картина. Я никогда такого не

видел раньше и поэтому не мог сказать, что именно испытывал в тот момент. Окна были

закрыты рваными тряпками, из под которых через мельчайшие отверстия просачивался

солнечный свет, подчёркивающий издыхающую ядовитую пыль во всей комнате. Обои были

ободраны, а голые стены исписаны чёрной копотью. Воняло блевотиной и разлагающимися

трупами. На полу были разбросаны осколки бутылок, недоеденные консервы, посередине

располагалось несколько ржавых кастрюль, содержимое одной из которых поедал какой-то

парень. Выглядел он молодо, наверное, лет семнадцать. Грязные засаленные волосы, язвы

на всём теле и гниющие, вожделеющие новой дозы коричневого раствора, вены.

Неистовыми рывками он хватал содержимое кастрюли, дабы унять чувство вечного голода в

его безграничной гниющей утробе. Рядом с кастрюлями была маленькая плитка. По

периметру комнаты, раскинувшись на рваных матрасах, спали убитые друзья моего

ненаглядного соседа. Смотреть на них было страшно, но я не испытывал никакого ужаса

или сострадания. Скорее колющее душу безразличие. Пусть хоть кто-то в жизни получает

удовольствие. Пусть даже таким способом. Я им не судья. Внезапно одно из тел начало

шевелиться и вскоре поднялось. Это была девушка. Она поднялась с матраса и сонно

прошла мимо меня в туалет с почти закрытыми глазами и атрофированными разбитыми

губами, на которых были куски запёкшейся крови. Вернулась она уже с новым шприцом и

усевшись посередине комнаты в позе лотоса, она перетянула предплечье медицинским

жгутом, загнала в шприц ядовитую смесь и укололась. Издав тонкий, почти оргазмический

стон, она опала на спину и спустила жгут. Она изворачивалась в судорогах кайфа, и ей всё

уже было побоку. Всё было неважно. Я развернулся и вышел. Закрывая дверь, я вытер

рукавом рубашки отпечатки пальцев с дверной ручки и удалился к себе в комнату.

Ёбаные уши. И это тоже люди.

Я лежал на кровати, пил вино и никак не мог выбросить из головы эту несчастную

девушку. Я не против ширива, но если оно превращает тебя в планктона, значит что-то

пошло не так.

Для неё не было иного удовольствия. Возможно, она была настоящей в эти минуты. Её

жизнь была лишь прямой линией, разбитой на яркие отрезки бытия, где точкой отсчёта

каждого нового начала был прозрачный шприц с её любимым варивом. Её предплечья

напоминали живую композицию орущих сосков, требующих всё новой и новой дозы. Мне

было страшно за хорошего человека, которого убил этот мир.

Я отправил бутылку катиться далеко под кровать, оделся и двинулся в универ. Что меня

вновь ожидает? Стандартный маршрут, от которого меня уже тошнит. Может, сегодня что-то

изменится? Вдруг меня арестуют, убьют или взорвут. Я был бы рад.

<ГЛАВА 22>

Я приехал на последние две пары. Занятия были скучными, преподы устало объясняли

зацикленное на бесконечность дерьмо, насильно вталкивали это в наши и в частности мои

уши и надеялись увидеть благодарные выражения лиц. Как наивно с их стороны.

Я сидел на своём месте и читал книгу. Лицо ужасно болело, левая часть была похожа на

подушку и глаз почти ничего не видел. Я закрывал опухоль рукой, но её всё равно видели.

Глупое зрелище: словно мужик, которого выбросили на публику нагишом, тщетно пытается

скрыть тот факт, что на нём нет одежды.

– Эй, Эдик, привет, – поздоровался староста. – Что у тебя с лицом?

– Я упал.

– Ясно. Короче говоря, тебя вызывают в деканат. Говорят, что-то серьёзное.

– Что именно?

– Что-то важное, меня в подробности не посвящали.

– Хорошо, спасибо.

После лекции я двинулся в кабинет декана.

– Здравствуйте! – сказал я. – Эдуард Поляков. Ин. яз., второй курс. Мне сказали, что вы

меня вызывали по какому-то чрезвычайно важному вопросу.

– Да, проходи-проходи, – сказал декан. – Вопрос, конечно, не чрезвычайно важный, как

ты выразился. Но, тем не менее, мы должны его обсудить. Присаживайся. Скажи-ка мне, Эдуард Сергеевич...

Так-с, он начал смотреть моё личное дело, журналы успеваемости. Дело плохо.

– Почему такая плохая посещаемость? Ты что, думаешь умнее других студентов? Или

преподаватели тебе какую-то ерунду рассказывают?

– Отнюдь. Мне просто нравится заниматься индивидуально.

– Ты не очень-то хороший студент, Эдуард Сергеевич. Сплошные косяки, прогулы, жалобы. Плохо дело, плохо. Как бы ни пришлось готовить документы к отчислению.

– Вы это серьёзно?

– Конечно.

– Да ладно. Давайте на чистоту. В нашем ВУЗе учатся такие тугодумы, которые, не

посещая ни единого семинара, умудряются сдавать сессию и продолжать обучение. И таких

не один и не два, таких больше сотни, я уверен. И вы среди этой сотни решили найти меня и

устроить показательный суд с отчислением и такой мощной вступительной речью? Может, скажете в чём именно дело?

– Дело в том, что ты совершенно беспричинно решил, что ты самый умный из всех

находящихся тут людей. Зачем ты избил Леонида Шпагина?

– Я? Избил? Лёню? – удивился я. – Этот, как вы говорите, человек, сам начал отпускать в

мой адрес свои идиотские шуточки, за что и получил в рог. Это была честная драка, и я его

не избивал. Больно нужно об него руки марать!

– Да как ты смеешь! Выбирай выражения! Лёня – хороший студент, он занимается, в

отличие от тебя.

– Ага. И ещё его любящий батяня наверное не слабо отстёгивает за его обучение. Тогда

ясно, почему вы так опекаете его. Ну и да, конечно, вы правы. В этой ситуации я самый

главный кретин.

– Как тебе наглости хватает выражаться при мне? Ты в деканате! Можешь собираться, считай, что ты здесь больше не учишься. Ты не сдашь эту сессию, я гарантирую.

– Хорошо, до свидания, уважаемый. Но запомните, что свою честь и достоинство вы

променяли на бабки.

Я надеялся, что он побежит вслед за мной после этой фразы и начнёт избивать – тогда

весь институт увидел бы проявление его неуравновешенности и этого засранца отстранили

бы от работы, и следовательно я бы остался учиться. Но нет же! Наш мир не совершенен, и

сегодня мне явно не прёт.

Я вышел на улицу и закурил. Сигаретный дым – единственное, чему я могу доверять без

всяких сомнений. Он не предаёт, а лишь забывает тебя, улетучиваясь куда-то ввысь

хаотичным серым пожаром, который едва различим в прохладном воздухе.

Мне нужно забыться и расслабиться. Я двинулся в общагу к своей «девушке». Через

несколько минут я был на нужном этаже, стучал в дверь.

– Кто там?

– Свои!

– Кто-о? – переспросили за дверью.

– Это я, Эдик.

– Я не хочу тебя видеть. Проваливай. Я люблю другого.

Чёртова сука, в очередной раз решила начать свою нелепую игру в серьёзные отношения.

Держу пари, в её комнате милый и тупой ёбарь, который, целуя её бедра и пизду, неистово

надрачивает себе кулаком в трусах. Я спускался вниз по лестнице. У меня не было учёбы, у

меня не было выпивки и больше не было вагины, в которую я бы мог засунуть свой член и

спрятаться хоть на часок от всех бед, окружающих меня. Кажется, я проснулся сегодня и, сам того не подозревая, просрал последние крупицы того, что помогало держаться в этом

мире.

<ГЛАВА 23>

Я сидел в баре и общался с Серёгой – единственным человеком, который остался в моём

лагере, который способен был оценивать трезво ситуацию и давать дельный совет.

– Посмотри на это с другой стороны. Теперь ты освободился, – сказал поверх стакана

Серж.

– В общем-то, ты прав, – согласился я.

– Больше никто и ничто не будет держать тебя. Твоя, якобы, девушка? Трахающаяся со

всеми подряд и клянущаяся тебе в любви. Жалкий универ, который ты и без того презирал.

Тупоголовые придурки, задающие слишком много вопросов не по делу. Ты на всём этом

давно поставил крест. Так что же тебя тут держит? Почему тебя это так парит?

– Не знаю, старина. Возможно, я просто влюбился. Влюбился, как последний дурак.

– В кого это? – заинтересовался Серж.

– На вписке у Дэнчика я познакомился с девушкой по имени Юля. Она художница и

первый человек, который оценил мой рассказ. Не знаю, старина, но я просто влюбился, –

начал повторяться я.

– Вот, держи, – Серж протянул мне кружку пива.

– Спасибо, дружище.

Я пригубил напиток и продолжил историю.

– Так что? У тебя даже номера нет? – расстроился Серёга.

– Да какой там номер. Я был пьяный в дрова. Мозг не додумался спросить.

– Слушай, а номер Дэнчика у тебя есть?

– Да, а что?

– Ну как а что? – удивился Сергей. – Ты как будто не понимаешь. Сам же сказал, что эту

Юлю позвала девчонка, которую пригласил Дэнчик. Позвони ему, спроси номер этой девахи

и узнаешь номер Юли.

– Хватит мне наливать. Ты становишься умнее, чем я. Этого не должно происходить.

Бармен всегда не прав, – засмеялся я.

– Хо-хо-хо, нихуя нарядный. Давай лучше звони.

– Окей.

Я достал телефон и набрал Дениса.

– Алло? – прозвучал голос.

– Алло, Дэнчик, привет. Это Эдик! Как ты? – начал издалека я.

– О, здорова! Всё в норме. Чего звонишь? Что-то случилось?

– Слушай. Нужна твоя помощь.

– Какая же?

– Помнишь, мы устраивали вписку у тебя? И ты звал деваху, которая знает номер Юли?

– Какой Юли, какая деваха? Давай-ка по порядку!

– Ты пригласил девушку к себе на вечеринку и попросил её, чтобы она позвала свою

знакомую, Юлю, странную художницу, мы её в автобусе видели. Помнишь?

– Так, Юля-Юля-Юля... Художница, вписка, автобус – что за херня, чувак?

– Ну ты и даун.

– Не злись. Это когда было?

– Мы не так часто устраивали вечеринки на твоей хате! Тогда ещё и Даня с Димоном

были.

– А, вспомнил! Ха-ха! Короче, эту девчонку зовут Ира. Ты её помнить должен.

– Мужик, я её не помню.

– Ну да, точно. Ты же сраный алкаш. Хорошо, я сейчас вышлю её номер.

– Хорошо, спасибо, старина. Удачи тебе там. Береги себя.

– Давай, Эдгар. Не забывай!

– Постараюсь, дружище, постараюсь.

– Ну что там? – спросил меня Серёга.

– Скоро должен скинуть номер.

– Подождём. Ещё пить будешь?

– Господи, Серж! Ты же мой ангел-хранитель. На халяву раздаёшь пиво, не знаю как и

благодарить тебя.

– А и не нужно. То, что ты общаешься со мной, делишься своими проблемами, дорогого

стоит. Ты стал моим другом, Эдик. У меня ещё никогда не было настолько близких друзей.

– Либо ты плохо разбираешься в людях, либо ты неудачник.

– И то, и другое.

– Наша дружба не отходит от барной стойки. Наша дружба – коктейль из алкогольных

напитков. А вдруг я о тебе даже и не вспоминаю, когда с бодуна топаю куда-нибудь?

– Пускай так. Мне достаточно, что ты со мной здесь и сейчас, а что будет потом – уже не

важно, дружище, – подмигнул мне Сергей.

– Возможно, ты и прав...

Спустя две минуты от Дениса пришла СМС. Я отставил кружку в сторону, достал

телефон и позвонил по указанному номеру.

– Да-да? – прозвучал бойкий женский голос.

– Привет, это Эдик. Мы познакомились на вписке у Дениса, помнишь? – спросил я.

– Какой Эдик?

– Я был пьяным, и ещё я был писателем.

– Ха-ха-ха. А сейчас что? Ты не писатель?

– Да так. Ещё не определился.

– Ну, что надо?

– Мне нужна твоя помощь.

– Подъезжай тогда на Тульскую. Через тридцать минут буду ждать на выходе из метро.

Если что – звони.

– А по телефону никак нельзя решить эту проблему?

– Хи-хи. Неа. Нельзя. Давай, я буду ждать.

– Окей. Пока.

Я бросил трубку и взглянул усталым пьяным взглядом на Сергея. Тот, протирая стакан, как бы заранее знал, к чему приведёт этот звонок и что мой день не заканчивался, а только

начинался. Вернее, начиналась его последняя часть – прекрасная ночь. Опять я вынужден

мчаться куда-то вдаль в неизведанном направлении для того, чтобы на миллиметр

приблизиться к Юле, которая, вероятней всего, и не помнит уже меня. Игра стоит свеч! Я

попрощался с Серёгой и вышел на улицу, дошёл до метро и спустился вниз.

– Что же нужно этой дамочке? Почему нельзя было просто сказать мне номер? Зачем

нужны эти личные встречи? Херня какая-то, – думал я, сидя в вагоне. Ну что же, я пьян, терять мне нечего, денег нет и даже органы мои никому не нужны. Кто не боится помирать

– тот и не сможет проиграть.

<ГЛАВА 24>

Я вышел из метро на Тульской и тут же заметил Иру. На ней была чёрная куртка и

джинсы в обтяжку, волосы были собраны в хвостик, а на лице сверкала слегка глупая

улыбка. В прочем, как мне кажется, умом она не особо отличается. Ладно, основная задача –

узнать у неё данные про Юлю и распрощаться.

– Привет! – помахала она рукой.

– Да, здравствуй.

– Чего ты хотел? – спросила она.

– Мне нужен номер или хотя бы адрес, где живёт Юля.

– Какая Юля?

– Которую ты звала на вписку к Дэну? Разве не помнишь?

– А, Романова что ли? А зачем она тебе нужна? Ну ты и вспомнил! – усмехнулась Ира. –

У неё же память ни к черту – настоящий склероз. Она может и не помнит тебя.

– Правда?

– Агась.

– Ничего страшного. Я всё равно рискну, вдруг сработает.

– Ладно, пошли ко мне, – предложила Ира.

– Зачем?

– Выпьем, поболтаем. Почитаешь свои рассказы.

– Я незнакомым людям свои рассказы не читаю.

– Ну ты и нахал! – улыбнулась она. – Значит, возьмём вина или пива и узнаем друг друга

получше. Смотри, и рассказы почитаешь.

– Ладно, пошли.

Мы зашли в автобус, заплатили за проезд и уселись на задних местах. Я постоянно

смотрел в окно, а Ира – на меня. Возможно, она хочет меня и так толсто намекает. Мне

нравится корчить из себя наивного дурачка, который даже и не подозревает истинную

природу замысла этой тётки. У Иры были красивые черты лица: маленький носик, приятные губы. Её волосы были крашены сотню раз, поэтому настоящий цвет различить

было невозможно. Мне понравился её голос, и что-то необузданное и дикое таилось внутри

её души. Это, безусловно, интриговало и настораживало, но проверять не было никакого

желания. Ещё она была старше меня лет на 5. Возможно, в другой жизни, где я не был бы

жалким куском дерьма, убивающим свою печень и страдающим от вечного трагического

вопроса «Что я в жизни сделал не так?», мы бы смогли жить вместе, каждый день гулять

под солнцем, любоваться облаками, смеяться, любить, трахаться и пить. Она бы сделала из

меня нормального мужика, который бы хорошо зарабатывал, хорошо пил, хорошо ебал и

хорошо писал. Но увы, иногда грёзы должны оставаться чем-то неисполнимым, дабы люди

не разучились мечтать.

Всю дорогу до её дома мы шли молча. Иногда она задавала глупые ненавязчивые

вопросы, я отшучивался и продолжал молчать. Ночь не предвещала ничего хорошего.

Кажется, я медленно падаю куда-то в пропасть и даже выступа нет, чтобы зацепиться. Я

приземлился на диванчик в её комнате, она принесла мне кружку и бутылку вина.

– Люблю «Душу монаха», хорошее вино, – сказал я, разглядывая красный нектар внутри

стекла.

– Это моя любимая кружка, кстати. Она у меня с самого детства.

– Тогда не стоило, наверное, давать её мне.

– Почему же?

– Вдруг я напьюсь, поглупею и захочу её разбить? Я ведь странный, я могу.

– Не разобьёшь.

– Почему? – спросил я, пригубив винцо.

– Ты ведь хороший человек. Но жутко несчастный. Что-то скребёт у тебя в душе, не

отпускает. И ты пытаешь день и ночь прогнать эту тварь огромным количеством бухла. Как

ты вообще ещё не умер? Боже, ты же сраный алкаш, ты столько пьёшь и почти ничего не

ешь.

– Ты не права. Я часто ем.

– Хочешь кушать? – поинтересовалась она.

– А что у тебя есть?

– Есть крабовый салат, картошка и курица холодная. Могу в микроволновке разогреть.

– Почему ты до сих пор не замужем?

– Вокруг одни кретины, мудаки и идиоты.

– Как категорично с твоей стороны. Я ведь тоже такой, но ты меня привела в свой дом. Не

кажется тебе, что ты изменяешь своим принципам?

– Ты не такой. У меня за всю мою жизнь был один мужик. Он был каким-то пустым.

Единственное, что у него было, это крупная елда, да и то пользовался он ею крайне

неумело. Каждая ебля напоминала конкурс по убиению змеи. Выглядело смешно и глупо.

– Тебе нужна была от него только ебля?

– О боже, нет. Но он мог только пить пиво, смотреть футбол с друзьями, хохотать над

тупыми шутками и рассказывать идиотские истории из своей никому не интересной жизни.

– Да уж. Прикольный был паря, – улыбнулся я.

– Ладно. Лирика это всё. Ты есть будешь?

– Да.

Она ушла на кухню разогревать еду, а я остался валяться на диване с бутылкой вина. Моё

сердце – гнусная блядь. Мой мозг – ветхий сарай, который может развалиться в любую

секунду. Красивая, заботливая, умная и добрая. Предел мечтаний любого затворника.

Любого, кроме меня. Мне бы следовало подняться и уйти, или начать разговор о Юле, выяснить всё что нужно, а потом уйти. Или вообще не приходить. В общем, я совершаю

ошибку, но чёрт возьми, какой же вкусный аромат доносится из кухни. Она победила. Я, кажется, поужинаю. Впервые за много дней.

<ГЛАВА 25>

Она очень вкусно готовила. Я налопался, как не в себя, и лежал опухшим беременным

тараканом на диване, поглаживая брюхо и медленно потягивая вино.

– Эдь, а что ты любишь читать? – спросила меня Ира.

– Книги. Но только исключительные.

– И что для тебя исключительная книга?

– Та, которую обливают дерьмом зазнавшиеся литературные кукаретики.

– Но почему?

– Потому что её никто не понимает. Когда ты чего-то не понимаешь, ты стараешься как

можно яростней это чмырить и втаптывать в грязь. Эта особенность характера присуща

большей части людского племени, она олицетворяет в себе какую-то животность, которую

не смогли потерять люди. Я стараюсь изгнать из себя это и встать на ступень выше всех

умников, окружающих меня.

– Мне кажется, у тебя мания величия.

– Если ты так думаешь, значит ты явно не знаешь меня.

– Расскажи о себе.

– О боже! Только не задавай этого вопроса. Ненавижу рассказывать о себе.

– Хочешь посмотреть, какие книжки я читаю?

– Нет.

– Зануда. Я всё равно покажу! – она вскочила с места, и рванулась к шкафу с книгами. –

Вот, смотри, у меня есть Джек Лондон! Ух! Даже несколько. Смотри! О! А вот здесь, кажется, Оскар Уайльд. Так-с! О! Ремарк. Опачки! Смотри, кажется это... Да-да, точно Гюго.

– И ты прочитала все эти книги?

– Да, конечно.

– По тебе не скажешь.

– Почему это?

– Забудь. Наверное, много времени потратила, чтобы всё это прочесть?

– Да, не мало.

– Боже! Какой идиотизм? И ты читаешь, чтобы произвести впечатление умной и

начитанной особы? Какой же это дебилизм.

– Ну извини. Зато я хотя бы читаю.

– Читать для того, чтобы читать – апогей глупости.

– Может быть.

– Чем хочешь заняться?

– Принеси мне ещё вина.

Я открыл вторую бутылку и сделал несколько глотков. За окном уже стучался вечер, всё

темнело, и глаза мои понемногу слипались. Ира прекрасно вписалась в моё алкогольное

одиночество – мы были, словно посетили пустого бара – сидели за столиком, нам

приносили выпивку безликие официанты, а мы молчали. Почти идеально, но мне хотелось

чего-то необычного. Может, я умираю?

Внезапно Ира произнесла:

– Не хочешь покурить?

– Давай, – махнул рукой я.

Она достала пачку Беломора, свёрток травы, и стала забивать косяк. Затем подожгла

кончик, и сделала пару затяжек.

– Хорошая вещь, – сказала шёпотом она.

Я взял косяк и сделал затяжку. Неплохо. Я повторил, затем снова и снова.

– Мне кажется, я перееду сюда жить. Тут есть еда, выпивка, косяки и диван.

– И ещё живая баба, готовая ублажать, хи-хи, – засмеялась Ира.

– А ты хорошо ублажаешь? – поинтересовался я.

– Я люблю всё. Для меня в сексе нет границ, хи-хи-хи.

Мы начали вести непристойный диалог, сидя на полу друг перед другом. Я не заметил, как мои руки медленно и ласково начали разминать её груди, а её ладонь скользила по

внутренней части моего бедра вверх почти к самым яйцам. На ней не было лифчика, и я

чувствовал через футболку, как отвердели её соски. Она прильнула ко мне губами, своим

маленьким мокрым ротиком. Её крохотный язычок проскользнул ко мне в рот и мы упали на

пол, лаская друг друга и целуясь. Мой хуй встал и я начал расстёгивать молнию на её

джинсах. Она приподнялась и стащила их вместе с трусами. Я снял с себя штаны, залез на

неё и вошёл. У неё была прекрасная узкая и не разъёбанная пизда. В ней было настолько

тепло и уютно, что после десяти или пятнадцати толчков я вытащил и кончил ей на живот.

Она поднялась и ушла в ванную. Я достал сигаретку, закурил и продолжал любоваться

расслабляющими тонами обоев. Ещё и свет падал красиво – люблю трахаться по накурке.

Когда ты нагишом лежишь на полу и следишь за светом и тенями, ты ни о чём не пытаешься

думать. Твой мозг наполняется каким-то сладковатым дымом, череп становится мягким, словно он сделан из ваты. Мне нравится быть по ту сторону реальности, это необычно и

очень приятно.

Ира вернулась, легла рядом и закурила. Я искоса наблюдал, как её пышные груди

поднимались при вдохе и выдохе. Она была хорошей тёткой. Жаль, что я не смогу сделать её

счастливой. Она повернулась ко мне и поцеловала, затем залезла сверху и начала

облизывать мою шею и грудь. Я играл языком с её сосками и гладил по спине, мой член

вновь отвердел и соскользнул в её щель. На этот раз мы ебались около часа, меняли позы и

разбавляя всё это оральным сексом. Она усердно сосала, но слишком педантично – никакого

отклонения от нормы – просто обхватывала его губами и наяривала вверх-вниз. От такой

монотонности меня чуть не стошнило. Я перевернул её на спину, вошёл в неё и впился

губами в её шею. Через десять минут она поблагодарила меня дивным стоном оргазма. Мне

всегда нравилось, когда девушка стонет, это по-настоящему возбуждает. Я вошёл в неё

вновь, сделал пару десятков глубоких толчков и спустил внутрь.

– Вот блять! – испугался я.

– Ничего страшного. У меня спираль, – успокоила Ира.

– Тогда всё хорошо, – с облегчением сказал я.

Мы лежали на полу, пили вино и курили. Мне было хорошо. И я уже не знаю, нужно ли

мне то, ради чего я сюда пришёл.

<ГЛАВА 26>

Ира разбудила меня утром, примерно в полдень. У неё был выходной, и она приготовила

завтрак. Я поднялся и пошёл в сортир. Поссал, почистил пальцем зубы и вышел на кухню.

– Как спалось? – улыбаясь, спросила Ира.

– Лучше обычного. Слушай, я всё понимаю, но ты извини меня, мне нужен номер Юли

Романовой.

– Ой, а я уже для тебя всё написала. Вот, смотри, – она показала на вырванный листок. –

Это номер мобильника, это адрес. Она живёт в двух кварталах от меня. Кстати, домой она

обычно возвращается где-то к пяти вечера. Так что, если хочешь, можешь остаться, подождёшь до пяти, потом пойдёшь к ней.

– Ир, я так не могу.

– Успокойся, прошлым вечером ты сделал меня по-настоящему счастливой. Я была очень

рада. Жаль, конечно, что этого больше не повторится. Но мне очень понравилось. Кстати, а

ты не так плох, как я при первой встрече подумала, импотентик.

– Ага, сочту за комплимент. А вот ты не очень хорошо сосёшь, – улыбнувшись, сказал я.

– Было бы время и постоянная практика – я бы научилась и наверстала упущенное.

– Прекрати. Не искушай меня.

– И не думаю.

– Ты знай, что мои двери будут для тебя всегда открыты. Ты хороший парень, Поляков, но

такой одинокий и несчастный. Всю жизнь сам себе устраиваешь проблемы, отвергаешь

людей, которые хотят быть с тобой, чтобы мечтать и тянуться к людям, которым на тебя

плевать. Это настоящее безумие, но в этом весь ты.

– Может, ты и права. Я хочу остаться у тебя.

– Хорошо.

Она подошла ко мне и чмокнула в нос. Мы завтракали молча, лишь изредка обмениваясь

улыбками, затем вернулись в комнату, расстелили постель, взяли вина и сигарет, разделись и

прыгнули под одеяло. Она была очень тёплой и приятной. Моё сердце разрывалось и я

очень хотел заплакать. Просто разрыдаться, как малое дитя. Почему я такой? Почему это

происходит со мной? Зачем мне всё это? Куда я бегу? Куда я, мать её, всю жизнь стараюсь

бежать? Где этот финиш? Когда я скажу «Стоп, твою мать! Всё! Хватит!» и начну жить?

Рядом лежит девушка, которой я не безразличен, а мой мозг кричит «Беги!». Куда бежать? В

неизвестность? К девушке, которая меня даже и не помнит? Которой на меня всё равно?

Почему я хочу быть ненужным? Да какого чёрта, можно найти сотни причин, да какие

сотни, тысячи, десятки тысяч, миллионы и даже миллиарды. Все они, конечно же, будут

ложными, никчёмными и глупыми. Настоящая причина в том, что я просто идиот, которому

нужно одиночество. Я не могу писать, если у меня в жизни всё хорошо. Я не могу

чувствовать теплоту, я не могу ощутить это самое счастье безмятежности, к которому

стремятся все вокруг. Мне нравится пить, писать, трахаться, спать на скамейках, любоваться

звёздами и ездить в собаках на дальние расстояния. Что ещё нужно от жизни? От жизни

нужно счастье, с получением которого у меня явные проблемы.

– О чём думаешь? – спросила Ира.

– Да так. Очередной цикл самобичевания – это нормально.

– Вот, держи, – она прикурила две сигареты и одну протянула мне.

– Спасибо, – сделав затяжку, сказал я. – Может, займёмся сексом?

– А ты этого хочешь?

– Я был бы не против.

Она пододвинулась и поцеловала меня в шею. Её руки начали скользить по моей груди, я

чувствовал своим телом её чудные набухшие соски. Она продолжала меня целовать, а я

играл пальцами с её киской. Затем взял член и начал дразнить её трением по клитору. Она

тихо постанывала и я внезапно вошёл. В её глазах на долю секунды вспыхнул ужас, который

вскоре переменился благодарной улыбкой. Я работал над ней всё усердней и усердней, то

ускоряясь, то сбавляя темп. Её стоны заполнили весь периметр койки и пространство

квартиры, мне казалось, что я палач, который разрывает её бренное тельце раскалённым

мечом. Она стонала всё тяжелей и тяжелей, и я чувствовал дрожь в её теле – признаки

наступающего оргазма. Мы кончили одновременно и я скатился с неё, лёг рядом и закурил.

Она негласно поблагодарила меня и двинулась в ванную.

Я потушил бычок и пошёл на кухню, достал бутылку пива и пригубил.

Ира вышла из ванной и сказала:

– Ты потрясающий в сексе. Столько в тебе силы и энергии, ты заставляешь меня кончать

от одного лишь твоего взгляда.

– Ты ошибаешься, – возразил я.

– Всё равно, ты потрясающий любовник.

– Только любовник?

– Нет, конечно. Ещё ты отличный собеседник и хороший писатель.

– Вау-вау! В тебе говорит сейчас добрая тётка, получившая оргазм и насчёт последнего

она решила мне наврать.

– Почему ты не ценишь сам себя? – спросила Ира, присев мне на колени.

– Я просто не знаю, за что могу себя ценить. Где-то в жизни меня жестоко наебали, заставив однажды поверить в то, что я могу всё. Теперь я ненавижу когда мне говорят, что я

в чем-то хорош. Сразу же вспоминается вечный дешёвый трёп о каких-то абстрактных

целях, дешёвых мечтах и улыбках, не суливших вообще ничего.

– Но ты же согласен с тем, что пишешь ты хорошо и проникновенно.

– Я согласен с тем, что я вообще пишу. Это нужно принимать как должное: человек, пишущий рассказы. Если бы это делалось хорошо, то меня бы читали.

– Но ведь ты не публикуешь ни черта. Откуда люди узнают о тебе?

– Давай лучше выпьем. Меня раздражает постоянно говорить о себе и о писательстве.

– Ты и так пьёшь уже. Ты постоянно пьёшь...

– Ты так сказала, будто бы это что-то плохое.

– Короче, ты талантливый человек, но бухло, в конечном итоге, убьёт тебя и превратит в

пустышку, похожую на пустую бутылку.

– Бухло спасает меня изо дня в день, и если суждено мне испариться на ветру, то пусть

будет так. Я готов уйти.

– От чего же, скажи мне, оно тебя спасает?

– От этого мира.

– Утром ведь всё равно этот мир будет вновь держать тебя за глотку.

– Поэтому я стараюсь пить ещё и по утрам. Бью стеклянным кнутом по лапам этой

всепоглощающей твари.

– Всё равно, кажется, я тебя люблю…

– Стоп-стоп-стоп, – насторожился я. – А вот этого сейчас не нужно.

– Да какого хера?! – вскрикнула Ира. – Я люблю тебя, мать твою. Люблю и поддерживаю

во всем. И мне хреново осознавать то, что ты не хочешь быть со мной. Что ты просто

оставишь меня и забудешь!

– Я тебя не забуду...

Я пошёл одеваться, а она осталась сидеть на кухне, дымя одинокой сигаретой и смотря в

пустоту, куда-то вдаль, сквозь занавески, сквозь стены, сквозь стекло и весь мир. Я не стал

ничего говорить, но чувствовал себя паршиво. Она была добра ко мне, по-настоящему

добра, а я как последняя сволочь ухожу куда-то в небытие, держась под руку с собственным

эгоизмом и страхом. Я зашёл в ванную и начал умываться, на глазах проступили слёзы, которые я прикончил холодной водой. Я сволочь, ничтожество и полнейший мудак. Слепая

старуха прокляла меня в общественном транспорте, когда почувствовала в моём сердце

тепло и радость, улыбку на лице и счастье в глазах. Теперь я просто пустая оболочка, которая делает больно хорошему человеку. От злости я ударил кулаком о кафель, потом ещё

раз и ещё раз. Кусок плитки отвалился, а на кулаке появилось рассечения. Кровь сочилась из

раны, а мне было всё равно, я не собирался её останавливать. Единственное, чего я хотел в

тот момент – чтобы эта кровь никогда не останавливалась. Пусть она выйдет и унесёт с

собой всё то дерьмо в сточную канаву. А кровь вытекала, бежала вниз по пальцам и капала в

объятья сливного водяного вихря. В ванную зашла Ира и увидела всю эту комедию.

– Какого хера! Ну-ка, быстро под воду!

Она схватила меня за руку и сунула её под воду.

– Блять, как ты так умудрился? – спросила она.

– Да случайно...

– Сейчас!

Она сбегала за перекисью и стала выливать её из тюбика на мою рану. Кровь

превращалась в шипящую белую пенку и растекалась какой-то жидкостью вниз по руке.

Ира взяла бинт и замотала мою руку, я видел, как кровь слегка просачивалась сквозь

белые нити.

– Это остановит кровотечение. И больше не твори подобного.

– Прости меня, малышка. Просто я конченый мудак.

– Я всё равно тебя люблю...

Я оделся, поцеловал напоследок Ирину и вышел прочь.

Небо застелило серым занавесом, и где-то вдали были слышны громовые раскаты. На

кончик моего носа упала одинокая капелька дождя и сбежала вниз, оставляя за собой

мокрый холодный след.

<ГЛАВА 27>

Я вышел к автобусной остановке, купил в ларьке бутылку пива и стал ждать автобус. Я

прикончил полбутылки, и транспорт появился из-за угла. В салоне было много народу: дети, женщины, очень толстые женщины, очень толстые дети и злые мужики. Хотя, наверное, они

не были злыми, а просто хотели ими казаться. Я тоже хотел бы казаться беспечным, злым, или недоверчиво добрым. Проблема лишь в том, что я ужасный актёр. Тухлятина на лице, рухлядь в голове и пустые чердаки, по которым бегают крысы моей памяти.

Ко мне подошла тётка-кондуктор и я отдал ей тридцать рублей за проезд. Я помню

бесплатные проезды на автобусах, дешёвую пищу и дешёвое бухло. Что же стало с этой

страной? Куда делся тот дивный причудливый край, который все называют детством?

Остался в моей памяти, в моих поездах, на задних сиденьях автомобилей и одиноких

подъездах.

На улице было пасмурно, шёл небольшой дождик и улицы, казавшиеся недавно грязными

сосудами, походили на кристально чистые трубы, вычищенные от грязи, дерьма, людей и

улыбок. Я любил Москву за этот дождь, он отмывал эти улицы, делая их чистыми и

красивыми. Так бывает, что ты идёшь абсолютно мокрый, джинсы прилипают к ногам, капли небесных слёз стекают по щекам и тебе хочется упасть лицом в холодный влажный

асфальт и раствориться в нём вместе с дождём. Мне нравилось стоять под ливнем и

чувствовать, как струйки холодной воды стекают по моим щекам. Дождь – это маленькое

тихое волшебство, которое прячет меня от самого себя.

Я сидел на ржавой детской карусели, которая больше не крутилась. Алкаши выгнали всех

детей и оккупировали эти просторы. Хотя, кого я обманываю? Дети сами выгнали себя в

дома, в интернет, в игры и телевизор. Мы – последнее поколение, которое могло внести свой

вклад в историю, однако передумали и решили, что лучше будет всё просрать. И просрали.

Потерянная империя, где мальчики не хотят стать мужчинами, а девочки – матерями. Я

сидел и пил пиво. Мне хотелось бы стать другим и ненавидеть себя за подобные желания.

Юля не торопясь возвращалась домой. Синее пальто, джинсы и сапоги. Волосы были

собраны в хвостик, грустное лицо, а на лице – уставшие глаза. Казалось, что она находилась

в каком-то вакууме, в собственном мире, где её взгляд был отрешённым и задумчивым.

– Привет, Юль! – крикнул я, помахав рукой.

– О, привет. А ты чего тут делаешь?

– С тобой увидеться захотел.

– Что с твоей рукой?

– Пустяки, случайно порезался.

– Ты что, пьян?

– Я выпил немного, пока тебя ждал.

– Зачем?

– Хотел увидеть, поговорить.

– Я думаю, это неуместно.

– Почему?

– Я устала на работе. Хочу прийти домой и завалиться спать.

– Я кое-что написал. Хотел тебе прочитать.

– Мне не интересно.

– Тогда я пошёл. Удачи, – сказал я и двинулся вперёд.

– Куда ты пойдёшь?

– Возьму бутылку вина и буду идти куда-нибудь. Благо, дороги здесь бесконечные.

– А потом?

– Потом лягу спать либо на скамейке, либо в подъезде, либо в обезьяннике мусорском.

– Ты что, бомж? У тебя нет дома?

– У меня есть жилплощадь. Не сказал бы, что это дом. Я там несчастлив. И кстати, для

кошмарно уставшей девушки ты слишком долго ведёшь диалог непонятно с кем.

– Ты что, прогоняешь меня? – спросила она.

– Нет.

– Ну вот и всё. Мне нравится дождь, и я хочу побыть с ним.

Мы смотрели друг на друга и молчали. У неё были дивные черты лица и прекрасные

волосы, походившие на дивный водопад. Я наблюдал, как проказник-дождь медленно и

планомерно окутывал её фигуру своей гладкой пеленой.

– Ладно. Мне нужно идти, – сказал я.

Я проходил рядом с ней, и она схватила меня за руку:

– Ты до нитки промок. Простудишься, заболеешь и умрёшь, – произнесла Юля. – Идём ко

мне.

Она стряхнула капли воды со своего лица и пошла вперёд. Я двинулся следом.

У неё была маленькая уютная квартира. Я снял ботинки и прошёл в комнату. Юля

бросила на пол пальто и пошла на кухню готовить чай.

У неё была чудная комната: невзрачные обои, нежно гармонирующие с тёмно-красными

шторами, диван, кресло и письменный стол. На стенах не слишком густо красовались

художественные работы и фотографии. Юля вернулась в комнату с двумя кружками чая и

полотенцем через плечо.

– Вот, держи. Это лучше бухла, – сказала она, протянув кружку. – И вытри голову.

Я принялся вытирать голову. Краем глаза заметил, как Юля начала переодеваться. Она

сняла кофту и лифчик, распустила волосы. У неё была красивая фигура, узкая талия и

прелестная спина. Я приказывал себе отвести взгляд куда-нибудь в сторону, но глаза всё

равно продолжали изучать тело этого ангела. Она одела футболку и села рядом.

– Давай, пей чай, – сказала Юля.

– У тебя нет чего-нибудь покрепче?

– Есть бутылка вина. Но сначала выпей чай.

– Хорошо.

Она ушла на кухню за вином, а я пригубил чай, который тут же обжёг мне язык и губы.

<ГЛАВА 28>

Мы сидели на полу, опёршись на край дивана, и пили вино. Юля растаяла в моём бокале, а я утонул в её глазах. Мы беседовали о жизни, о людях, о детстве, о прошлом и настоящем.

Для меня она не была объектом сексуального удовлетворения. Отнюдь, с ней было

интересно говорить. Мы могли бы просидеть всю ночь и весь следующий день, забыв о

войнах, смерти, неудачах и любви. Ей было плевать на меня, ни за что в жизни она бы не

побежала за мной, ломая каблуки. Если бы я вышел в окно, спустя несколько дней она

забыла бы меня, как забывала прохожих на улице и пассажиров в метро. Этим она меня и

привлекала – я боялся её потерять, и одновременно мне было всё равно. Кажется, я начал

чувствовать что-то в груди...

– Ты, кажется, хотел, что-то почитать мне?– прикуривая сигарету, спросила Юля.

– Да, точно! – я сразу же достал из сумки блокнот и начал читать.

«Проскальзывая украдкой сквозь пальцы, невидимая сигарета с дымящейся головой и

выкрашенным в красную помаду задом, падала оббитой бомбой навстречу тёмно-синему

журчащему ручейку, мчавшемуся в неизведанные глубины сточных канав. На мгновение

мой взгляд застыл, он упирался прямиком в её шею. Часы показывали полночь – идеальное

время для того, чтобы умереть. Или убить. Мы сели на скамейку, она прикурила две

сигареты, одну дала мне. Я чувствовал вкус её губной помады.

Я видел мерцание одиноких звёзд, перламутровые бусинки неброско украшали

монотонно-чёрное платье небес. Я хотел выпить эти небеса, но у меня не было бутылки. Я

уснул.

Тот час мне помнились чудные мгновения жизни, переживаемые как бы и не мною вовсе

и не в этом мире. Тот мир, что грезился мне где-то далеко, бился в лучезарном свечении

теплоты.

«... Где Альф бежит, поток священный,

Сквозь мглу пещер гигантских, пенный,

Впадает в сонный океан...»

Я проснулся в своей квартире, мой свет казался чем-то тусклым и неуместным, словно в

заляпанные окна моей комнатушки светили автомобильные фары, такие же пьяные, напыщенные и грязные. Я поднялся и взял со стола бутылку вина. Откупорив пробку, я

сделал несколько глотков, растянулся на постели и уставился в потолок. На щеке я

обнаружил следы размазанной помады, алой как кровь. На столе я обнаружил салфетку и

вытер сие недоразумение. Отшвырнув клочок испорченной бумаги в край комнаты, я

перевернулся на живот и уснул.

В затылок врезался топор, и краска маскарадной выставки стекала вдоль лезвия. Мне

казалось, что это конец. Но скорлупа гниющего черепа пропустила сквозь себя тяжёлое

орудие мясника, впитав жизненную энергию детоубийцы. Я бродил по стройным канатикам

рыбацкой сетки, воображая себя проворным малым, способным ускользнуть из самой

непредсказуемой ловушки. Я приволок свой матрац на край мира и лишь поезда знали те

края и как выбраться оттуда. Я упал на подушку, казавшуюся самым нежным и славным из

всего, что последнее время касалось моего чела. И не было больше океана, и топор канул в

небытие, и помада осталась памятью на останках погасшей сигареты. Я глотал полусладкое, курил и смотрел на фары гудящего локомотива»

– Мне понравилось. А стихотворение про сонный океан сам написал? – спросила Юля.

– Нет, это Сэмюэл Кольридж «Кубла Хан, или видение во сне». Говорят, он написал его по

очень жёсткой накурке.

– Это неудивительно.

– Слушай, а который час? – спросил я.

– Без десяти одиннадцать.

– О, наверное, мне пора.

– Так, поздно уже. Я тебя никуда не отпущу. Заночуешь здесь. Завтра мне на работу, я

тебя разбужу, и поедешь домой.

– Ну, окей. А где мне спать?

– Кресло раскладывается. Я думаю, ты умный, поймёшь что к чему.

Она начала раскладывать диван, а я неумело развернул кресло. Она дала мне чистый

комплект белья, подушку и одеяло. Остатки вина я допил уже в постели, любуясь чернотой

потухших огней. А за окном что-то бегало, суетилось... Какой-то крошечный пёстрый

зайчик, я пытался дотянуться до него, но поймал всего лишь воздух.

– Не спишь? – спросила Юля.

– Не сплю.

– О чём ты думаешь?

– Я думаю о звёздах, о небе. Мне хочется стать чем-то необъятным и далёким. Я бы хотел

стать Юпитером или Сатурном, или хотя бы Плутоном.

– Плутон даже не планета.

– А я даже не человек.

– Тебе не холодно? – спросила она.

– Нет.

– А мне холодно. Иди сюда.

Я вылез из-под одеяла и забрался к ней. Она действительно замёрзла, всё её тело было

холодным, как ледышка. Я прилёг сзади и слегка обнял её.

– Я всегда очень замерзаю по ночам. Особенность моего проклятого организма, –

объяснила Юля. – Зато ты очень тёплый. Как грелка. Обними меня крепче.

Я пододвинул её ближе и прижал к себе. Я дышал ей в затылок и кротко поцеловал за

ушком. Она немного вздрогнула, но не обратила внимания. Я прижимал её всё сильней и

сильней. Я был её защитником, и она перестала дрожать.

Никогда я не был таким счастливым.

<ГЛАВА 29>

Мне вновь снился этот чёрный дом с красными огнями и красной дверью. Я шёл туда, бежал, но за дверью была пустота. Это настоящее проклятье – запоминать свои сны. Ты

словно живёшь двумя жизнями одновременно. И то, что ты никогда бы не сделал наяву, смело делаешь во сне. И нет никаких эмоций, холода и стыда. Улыбки рассыпаются

карточным домиком, когда люди замечают бешенство в твоих глазах.

Сегодняшняя ночь была особенной. Я ни разу не проснулся, меня не тошнило. Либо я

старею, либо схожу с ума.

До звона будильника оставалось примерно сорок минут. Я уже не спал, смотрел в

потолок, изредка любуясь спящей Юлей. Она сложилась в крошечный комочек и тихонько

сопела.

«Спящий ангел на моих руках.

Я бы хотел с тобою в небеса,

Плыть вместе под куполом звезды,

Оставляя в облаках наши страшные сны»

Я был мечтателем, реалистом, ублюдком, алкашом, писателем и бедняком. Но ещё

никогда из меня не лезла поэзия. Видимо, я серьёзно болен спящей рядом девой. Иначе быть

не может, иначе не логично. Почти с каждой женщиной, с которой я был, я начинал

задумываться о будущем, но лишь сегодня я начал думать об этом всерьёз. Мне грезилась

одинокая квартира, две кошки, две грязные тарелки, ложки, облака, плесень на кафеле

ванной комнате, запотевшие окна, заполненные до верха пепельницы, одноместная кровать

и одна подушка. Мы возвращались бы туда, в наше одиночество, сидели бы на кухне, молча

курили и смотрели друг на друга.

Я ненавидел большие кровати, ведь в них нельзя почувствовать любви.

Я аккуратно перебрался через Юлю и сел за стол. Открыв блокнот, я быстро записал

коротенькое стихотворение и вернулся обратно в постель. Мне хотелось жениться на ней.

Но дело было в том, что ей это было не нужно. Я боялся.

Прозвенел будильник и Юля начала просыпаться. Я прикинулся спящим и слушал, как

она ходит по квартире.

– Эй, соня! – позвала меня Юля. – Просыпайся. Ты что, на завтрак хочешь?

– Я не знаю. А что ты можешь приготовить?

– Я планирую поджарить омлет с колбасой и сварить кофе.

– Отлично!

– Кстати, мне тут пришла СМСка Оказывается, никуда мне сегодня не нужно. Выходной, мать его!

– Может, сходим куда-нибудь? – предложил я.

– Куда?

– В Екатериниский парк, потом в баре посидим.

– Неплохая перспектива. Что ж, Поляков, я согласна.

– Кстати, прочти записку, – сказал я, указав на стол.

Она взяла листок, и начала читать.

– Это мило, – сказала Юля. – Давно ты в поэты записался?

– Нет. Как тебе?

– Хорошо. Но проза лучше. Намного.

– Я учту.

Юля ушла готовить завтрак, а я растянулся на кровати и вновь отдался на растерзание не

сбывшимся мечтам и глухим воспоминаниям.

Мы позавтракали, выпили кофе и двинулись одеваться.

Екатериниский парк находиться в районе метро Достоевская. Всю дорогу мы ехали

молча, ловили улыбки друг друга и смотрели на меняющихся в вагоне людей. Иногда Юля

склоняла голову мне на плечо и закрывала глаза. Море сердце начинало бешено колотиться, но внешне я старался выглядеть безмятежным.

Было всё так же пасмурно, тучи сгущались, но небо не собиралось обрушить на наши

головы дождь. В парке гуляли дети, семьи с колясками, старики. Мы нашли свободную

скамейку напротив пруда, уселись и начали беседовать. В озере плавали лодки, в лодках

были счастливые люди, которые фотографировали друг друга на память. А мы просто

курили, пускали свои мысли наутёк, хватали их, словно воздух, и теряли внутри себя.

Вдруг Юля вновь положила свою голову на моё плечо, сердце заколотилось, но я больше

не боялся. Приобняв, я пододвинул её к себе и поцеловал. Это было нечто иное, прекрасное, чувственное – мне так давно не хватало этого. Я думал, что потерял свою сердце, продал

свою душу и пропил мозги. Но этот поцелуй вернул мне надежду и, кажется, я начал

понимать, что такое счастье. Возможно, я ошибался, но на тот момент я не хотел думать об

этом. Мы целовались, а на улице пошёл дождь.

В баре было холодно, окна нараспашку, а за окном дождь отбивал свою всем известную

мелодию на поверхности карниза. Я заказал светлого пива, а Юля взяла себе одну

«Кровавую Мэри». Мы молча пили свои напитки, изредка вставляя комментарии к

действиям друг друга. Нам не нужны были слова, мы хотели почувствовать себя на

духовном уровне, узнать, что таится друг у друга в душе, проникнуть туда и там поселиться.

– Почему ты так много пьёшь? – спросила Юля. – Только не злись, я знаю, что этот

вопрос тебя выбешивает и наводит на определённые мысли. Но мне правда интересно.

– Я постараюсь ответить. Я хочу забыть свою трусость. Трусость перед жизнью, перед

людьми, перед своим прошлым. Мне нравится жить в каком-то мираже. Но это не просто

мираж, я не строю никаких утопических твердынь внутри головы – всё, что есть в

реальности, остаётся реальностью в моей голове, только эта самая реальность

воспринимается менее болезненно для меня. Можно сказать, что алкоголь – моё

обезболивающее. Такое ощущение, что, будучи пьяным, я становлюсь невидимкой, и на

меня не падают эти бесконечные взгляды и прочее дерьмо.

– Что сделало тебя таким?

– В смысле?

– Такими, как ты, просто так не становятся. Расскажи мне.

– Я допью эту кружку, закажу ещё одну, выпью её и потом расскажу.

– Я могу умереть за это время.

– Значит, ты никогда не узнаешь, а так у тебя есть стимул оставаться в живых.

– Для кого?

– Для меня. Мне кажется, я тебя люблю, Юль.

– Ой, блять! – вспыхнула Юля. – Только не надо этого дерьма. О какой любви может

говорить такой, как ты? Или такая, как я? Пойми, мы пустышки с полностью извращённым

восприятием мира. У нас нет таких ценностей, какие были у наших родителей. Мы не

можем знать что это. Наша жизнь – сплошная депрессия, которую мы коротаем за бутылкой

алкоголя и новой дозой. Мы никогда не победим в этой войне, мы проиграли в тот момент, когда родились.

– Знаешь. Мне нужна только ты и бутылка вина. И пусть этот мир обосрётся. Пусть умрут

все эти люди и войны закончатся.

– Ты такой мечтатель. У тебя нет ни того, ни другого. И ничто никогда не закончится.

– Возможно, ты права.

Мы расплатились и вышли из бара. Дождь продолжал лить, как из ведра. Я попрощался с

Юлей на станции Чкаловская, она подарила мне крохотный поцелуй в губы и умчалась на

пересадку. Я вышел на Крестьянской заставе и двинулся на Пролетарскую. Внутри было

как-то больно и обидно, но я старался не предавать этому значения. На Выхино я зашёл в

«Колёсико», взял себе гречку с мясом и пиво. Снова пустота. Я ехал в электричке, а чёрный

дождь искоса бил по стеклу вагона.

<ГЛАВА 30>

Из моей двери торчал белый свёрток. Я достал бумажку, открыл дверь и вошёл внутрь.

Разделся, бросил куртку на пол и упал на кровать. Было слишком поздно что-либо читать и

о чём-либо думать, хотя образ Юли всё так же не покидал просторов моей бестолковой

головы. Я открыл бутылку вина, встряхнул подушку поудобней и начал пить. Иногда всё, что человеку нужно, это бутылка вина и надежда. С последним у меня было худо, а первого

хоть отбавляй, это и спасало. Мне всё чаще кажется, что слова скоро закончатся, мысли

перестанут быть уникальными и я, зациклившись в своём колесе обозрения, буду мчаться

бесконечно долго, пытаясь ухватиться за собственную тень. Я пил и ждал. Время куда-то

летело без остановки, а я ждал нулей и вскоре уснул.

Я проснулся от стука в дверь.

– Проваливайте! – крикнул я, не поднимая головы.

Стук не прекращался. Я надел штаны и открыл дверь. Передо мной стоял низкий

худенький мужичок с маленькими глазами и жиденькой бородкой.

– Кто вы такой? Что вам нужно? – спросил я.

– Эдуард Сергеевич? Я из администрации. Отдел поселения.

– Я весь во внимании.

– Позавчера вам доставили письмо.

– Я приехал только сегодня.

– Вы прочли его?

– Нет.

– Эдуард Сергеевич, Вы зарекомендовали себя как злостный нарушитель договора найма

жилья. Ни разу вы не платили вовремя, а в этом году от вас не поступило ни единого

платежа. Я прибыл, чтобы проследить за вашим немедленным выселением. К полудню

помещение должны освободить. Вопросы есть?

– Да! Это ведь мой дом. Куда я пойду?

– Поляков! Это не ваше жильё. Это не ваш дом. Это муниципальная жилплощадь, которую вам всего-навсего выделили. Ваши соседи платят исправно. Все, кроме вас.

Собирайте вещи немедленно, иначе я буду вынужден вызвать наряд полиции.

– Ладно. Спокойно. Я свалю.

– Хороший мальчик.

– Да пошёл ты.

– Будем считать, что этого я не слышал.

– Вали нахуй.

Я достал из шкафа сумку, скинул туда вещи, ноутбук, блокноты, тетради и документы.

Уже давно я не собирал сумку, руки поневоле тряслись и не слушались. Нужно было

предугадать подобное или хотя бы заплатить. Я отдал ключи и вышел вон.

Договор расторгнут, правосудие восторжествовало, а я стал бездомным. Сумка с вещами

была настоящей обузой, и я поехал на собаке в Жуковский. На окраине Наукограда жил мой

давний друг Лёха. Он всегда выручал меня, и в этот раз я мог обратиться только к нему.

Я зашёл в ТЦ «Океан», купил в маркете три двушки пива и закуси. Достав мобильник, я

набрал номер Лёхи и позвонил.

– Ало, – раздалось на другом конце.

– Лёха, привет! Это Эдик. Мне помощь нужна. Ты сейчас дома?

– Да, я дома. Что стряслось?

– Не по телефону.

– Ладно, подтягивайся.

Лёха был отличным парнем, работал в ЦАГИ в отделе информационных технологий. Мы

подружились с ним три года назад благодаря любви к тяжёлой музыке. Он был мудрым

парнем, который никогда не забывал меня, как бы жизнь не разбрасывала нас.

Я поднялся на лифте и нажал кнопку звонка. Дверь распахнулась.

– Привет, проходи, – сказал Леха. – Чего это ты со своими пожитками?

– В этом и проблема.

– У тебя украли шкаф? – пошутил Лёха.

– Если бы.

Я разделся и дал ему пакет с киром, прошёл в гостиную и упал на диван. Лёха вернулся с

бутылкой и двумя стаканами.

– Что у тебя случилось? Давай рассказывай, – спросил он.

– Не поверишь, старик. Я думал, ниже падать некуда,– начал я.

– Как издалека ты заходишь, – усмехнулся Лёха.

– Выгнали меня из коммуналки. Просто как мелкую шавку, дали пинка под жопу и всё.

– Иди ты? Пиздец. И что думаешь делать дальше?

– Не знаю, старина, не знаю.

– Как я могу помочь тебе?

– Мне нужно жильё. Мне нужно оставить вещи.

Я увидел на его лице облегчение. Я понимал, что ему не охота возиться со мной и он

знает, что у меня нет денег чтобы оплачивать вместе с ним квартиру. Впрочем, обиды я не

таил, сделал глоток пива и продолжил.

– Правда, мне не на определённый срок. Я не знаю, когда я заберу их. Тебе не слишком

трудно будет?

– Да без проблем. На балконе брошу твою сумку и всё. Когда найдёшь жильё, приходи в

любое время и забирай.

– Спасибо старик.

– Братка, для тебя всё, что угодно, – похлопав меня по плечу, сказал Лёха.

Мы допили пиво, немного поговорили и вскоре я ушёл.

Жуковский – красивый, славный город. Жаль, что обуздать его мне так и не удалось. Я

ехал на Казанский вокзал в последней электричке, мне было грустно и холодно. В моём

кармане было двести рублей и пачка сигарет. Нельзя верить человеку, которому нечего

терять – я стал именно таким.

<ГЛАВА 31>

Проснувшись на сидушках Казанского вокзала, я начал думать, что мне делать. Сигарет

почти не осталось, и нужно было переходить в режим стрелка. Примерно за сорок минут я

настрелял пол пачки и двинул к буфету. Я купил себе кофе и пирожок.

Мне было по-прежнему страшно: денег нет, жилья нет, выпивки нет. Как же славно быть

первобытным человеком – тебя ничто не заботит кроме продолжения рода и добычи еды.

Сейчас наше общество превратилось в слащавую инфантильную жижу, забывшую своё

истинное предназначение. Нас учили какому-то дерьму, когда предки вовсю учились

убивать и добывать. Созревает вполне логичный вопрос – являемся ли мы настоящими

мужиками или мы просто обладатели члена между ног? Я не смог ответить и позвонил Юле.

– Ало, – прозвучало в трубке.

– Юль, это Эдик.

– Привет, как ты? Чего хотел?

– Я стал жертвой обстоятельств.

– Ну-ка, поподробней?

– Меня выгнали из коммуналки, теперь я настоящий бомж.

– Из-за чего? Неужели ты и там решил вести себя как осёл?

– Я был ослом всю жизнь, но здесь дело в другом. Они просто пришли и сказали мне

выметаться.

– Что ты от меня хочешь?

– Любви и ласки.

– Остришь?

– Можно у тебя пожить? Недолго.

– Недолго – это сколько?

– Может неделю, может две.

– Я подумаю и перезвоню тебе.

– Хорошо, спасибо.

Я искренне верил в то, что Юля меня не бросит. Она была хорошим человеком, я

идеализировал её, и в моём воображении она походила на ангела. Ангелы не бросают

рогатых бесов. Надеюсь, она не оставит меня. Я сидел без дела, курил сигареты и ждал

звонка. Люди вокруг менялись, приходили и уходили, я мог бы просидеть так целую

вечность и вернуться обратно, рассказав о том, что будет дальше. Передо мной отправлялся

поезд в Самару, и вновь этот трагический голос, захлёбываясь слезами, начал пробивать мне

голову:

– Эдик, Эдик, пожалуйста. Тебя ничего не держит. Прыгай в поезд. Давай. В последний

вагон. Ничего не держит. Прошу тебя!

– Ещё слишком рано, я ещё лечу, – ответил я самому себе.

– Ты уже давно не летишь. Ты просто падаешь.

– Ну и пусть. Я всё равно ещё жив.

– Прошу тебя, запрыгни в поезд. Там будет другая жизнь

Я поднялся и пошёл в сторону отбывающего поезда «Москва – Самара», закинул сигарету

в зубы и закурил. Может, стоит наконец-то слушать самого себя? Может, я прав? Вдруг это

спасёт меня? Терять больше нечего, нужно бежать отсюда. Я поднялся по железным

ступенькам и тут раздался телефонный звонок. Спрыгнув на платформу, я достал телефон и

ответил:

– Да.

– Это Юля. Приезжай ко мне. И купи вина.

– Мне можно у тебя остаться?

– Да, можно. Сколько угодно. Правда с тебя одно условие.

– Какое же?

– Ты будешь постоянно писать. И начнёшь рассылку своих рассказов в издательства.

– Но зачем?

– Потому что они хороши, а ты достоин того, чтобы о тебе услышал весь мир.

– У меня не хватит денег на вино.

– Отправь номер своей банковской карты СМСкой, я перешлю две сотни.

– Спасибо, Юль. Ты очень добра.

– Не за что, дуралей. Жду тебя, мой Поляков.

Я уже её, вот это странности. Я докурил сигарету, вновь послал к чертям свой голос и

двинул в сторону метро.

От Тульской до дома я шёл пешком, ибо денег на проезд в автобусе у меня уже не было.

Зашёл в магазин, купил вина и побрёл к Юле. Моё сердце переполняли смешанные чувства, мне хотелось петь и плакать одновременно. Я уже давно понял, что схожу с ума. Пора бы

отправляться в психбольницу. Юля открыла дверь и я вошёл.

– Привет, нормально добрался? – спросила она.

– Да, всё хорошо. Вот вино.

– Ага. Раздевайся, проходи на кухню. Я приготовила обед.

Я снял куртку, ботинки, и прошёл на кухню. Юля носилась от плиты к столу, расставляя

тарелки и столовые приборы.

– Чёрт возьми, – промолвил я. – Мы как настоящая семья. Я прихожу с работы, ты

готовишь обед, твоя улыбка, твои глаза. Блин, внутри всё горит.

– Успокойся, лучше открой вино, романтик.

Я открыл вино и разлил его по стаканам. Мы ели картофельное пюре с отбивными, салат

из свежих овощей, а на десерт планировалось мороженное. Действительно, как настоящая

семья. Я должен был стать настоящим мужчиной, после обеда я зашёл в интернет и

принялся исследовать раздел «Требуется» в местной онлайн-газете.

Выписав несколько номеров на листочек, я пошёл обратно к Юле, помог ей с уборкой. В

комнату мы вернулись с остатками вина.

– Эдь, помнишь нашу первую встречу? – спросила Юля, передавая мне бутылку.

– Да, конечно помню. А почему ты спрашиваешь?

– Вот блин. Я тогда так не красиво поступила. Взяла и убежала, как дура. А ведь я о тебе

думала, постоянно ехала в автобусе и задавалась вопросами о тебе. Ответов не было, но мне

всё равно нравились эти вопросы.

– Не бери в голову. Ты первый человек, которому я смог рассказать свою душу, прочитать

свой рассказ и показать истинного себя. Мне кажется, я тебя люблю.

– Эдь!

– Что?

– Помнишь, что я тогда сказала тебе в баре? Про любовь?

– Да, я знаю, прости.

– Нет, ты не понял. Я хотела сказать... забудь. Я несла чушь, потому что глупая трусиха и

не более того.

Мы откинулись назад и поцеловались. Я жадно хватал её губы, а она просунула свой язык

в мой рот. Я целовал её и понимал, что целую настоящее божество. Мы выключили свет и

упали в кровать, продолжая целоваться. Я пристроился сзади, мой член отвердел и я начал

играть с её вагиной. Я не хотел трахаться, мне просто нравилась эта близость, это тепло, это

невероятно близкое расстояние. Секс – ничто, когда происходит подобное. Тебе хочется

просто делать приятно, забыв обо всём на свете. Я тёрся своим членом о её половые губы, а

руками разминал груди. Она сладко постанывала, кусала мои губы и прижималась всё

ближе и ближе. Вдруг я соскользнул внутрь и вошёл на всю глубину. Не было никаких

всхлипываний и криков. Только дивная полуночная соната обоюдно переплетённых стонов, которыми мы заполняли наш периметр, наше убежище. Этой ночью я так и не кончил, но

уснул невероятно счастливым и облегчённым.

<ГЛАВА 32>

Я снова проснулся раньше восхода. Лицезря спящего ангела, я поглядывал в окно. На

улице было прохладно, я нашёл Юлькин халат, укутался и вышел с сигаретами.

– Это действительно то, чего ты хочешь от жизни? – спросил меня голос.

– Наверное. Это лучшее, что происходило со мной за последнее время.

– А как же Ира? Ты уже забыл, как она заматывала твои сбитые кулаки? Ты забыл её

слёзы? Чем она была хуже?

– Ничем. Просто она не для меня. Я буду помнить её, но не смогу быть с ней. Не смогу

любить. Мне кажется, я поступил честно.

– Ты поступил, как настоящий мудак, но поступил честно, тут не поспоришь.

Я выбросил окурок в окно и вернулся в постель, прижался к тёплой заднице Юли и вновь

уснул. Надеюсь, этот дом снился мне не просто так, и когда-нибудь я попаду за ту красную

дверь.

Юля разбудила меня ближе к полудню и принесла кофе.

– Просыпайся, соня. Сегодня такой прекрасный день.

– Солнце?

– Нет же, дурачок. Дождь и пасмурно. Как ты любишь.

– Ты права. Иди ко мне в постель.

– Не хочу, давай поднимайся. Я хочу сегодня погулять.

– Куда это? – спросил я.

– На Воробьёвы горы, там красиво сейчас. И в дождь почти никого нет.

– Хорошая идея.

Я взял кофе и сделал глоток, Юля достала из сумочки таблетки и, сунув два колеса, обильно запила их водой.

– Что это за таблетки?

– Да так, не бери в голову. Витамины мои.

– Что-то не похоже. Дай-ка посмотреть.

– Нет.

– Дай взглянуть.

Она бросила упаковку таблеток мне в руку.

– Зачем ты пьёшь антидепрессанты?

– Мне их нужно пить. Говорю же, не бери в голову.

– Я не могу не брать это в голову. Вдруг все эти чувства ко мне – всего лишь приход от

каких-то жалких колёс.

– Ну ты что? Совсем дурачок что ли? Прекрати нести чушь. Лучше допивай кофе и

поехали гулять.

– Хорошо, – сказал я, сжимая в руках упаковку.

Мы шли по набережной вдоль Москвы-реки. Небеса плакали от счастья – они завидовали

нам и хотели, чтобы мы взялись за руки. Мои пальцы проникли сквозь Юлины, и руки

сцепились в замочек. Людей не было, а те, что попадались, неслись куда-то, прикрываясь

лживыми зонтиками. Я повернул её к себе и поцеловал. По нашим щекам стекали капли

дождя, они сталкивались воедино и мчались крохотными речушками куда-то вниз. Я любил

дождь, я любил Юлю и я любил этот миг. В этой жизни можно любить только мгновение, ведь именно тот самый миг, та секунда является настоящей правдой. Прошлое – рухлядь, а

будущее – неизведанные тернии. Только момент и только сейчас.

Мы поднялись к МГУ, я стряхнул с белой скамьи капли воды и мы сели. Сквозь ткань

джинсов стал чувствоваться холод. Юля пересела ко мне на колени.

– Так красиво, правда? – спросила она.

– Невероятно.

– Так тихо, и людей нет. Нет этой бесконечной усталой суеты. Весь мир останавливается

во время дождя, хочется петь и танцевать. Давай потанцуем?

– Что?

– Что слышал. Давай потанцуем.

– Прямо здесь, сейчас?

– Ну да.

– Я не умею.

– Я тоже не умею, это не важно. Мы ведь только вдвоём.

Я включил на телефоне медленную, лирическую песню, пригласил даму на танец и взял

за талию. Мы кружились под дождём, окутанные музыкой и чудесным голосом, и вокруг не

было никого. Я мог танцевать, я мог забыться, я чувствовал её дыхание на своей шее.

Чувствовал тепло. Песня крутилась двадцать минут на повторе, и все двадцать минут мы

кружились. Мы любили.

<ГЛАВА 33>

На Киевской дождь прекратился. Мы зашли в МакДак и заказали еду. Улыбаясь друг

другу, мы продолжали болтать обо всём на свете, словно вокруг нас по-прежнему никого

нет. Эти славные минуты моей жизни, эти моменты, один за другим – я хватался за каждый, собирал их крупицы и уносил в свой уютный маленький домик, чтобы они грели меня

долгим холодными ночами. А какого чёрта? Какие могут быть холодные ночи, когда рядом

со мной тёплая задница моей прекрасной Юли?

Домой мы вернулись под самый вечер, купили три бутылки вина, пива и сигарет.

Я лежал на полу, окружённый рисунками Юли, выдыхал дымные колечки в потолок и

мечтал.

– О чём думаешь, Эдик? – спросила меня Юля.

– Я не могу поверить в то, что жизнь могла так измениться за эти дни. Невероятно. Ещё

недавно я был на самом дне, ползал на собственном чреве, как мерзкий червяк, и думал о

том, чтобы сбежать без оглядки куда-то вдаль. Я люблю тебя, Юля. Ты спасла меня, ты

подхватила, укрыла от ненастья, спрятала и защитила. Твои нежные руки, боже...

Я прильнул губами к её ладоням и чувствовал трепет сердца. Внутри меня всё

колыхалось и билось, внутри Юлиной груди случился пожар – настоящая катастрофа, которая наконец-то создала что-то прекрасное и чудесное.

– Я всегда буду в твоих глазах. Просто плавать и плескаться, строить песчаные замки. Не

пытайся отыскать в этом смысл, это за гранью человеческого восприятия. Там, кстати

говоря, есть отличное заведение: подают вкусный кофе и овсяное печенье. Мне нравилось

там бывать, – промолвил я, не выпуская её ладоней.

– Давай закроем глаза, и я нарисую твой дом? Дом, в котором мы сможешь жить вместе.

Когда-нибудь...

Она взяла кисти и подошла к стене. Лёжа на полу, я наблюдал сверху вниз, как

появляются отчётливо ясные пёстрые полосы. Тёплые лучезарные капли, отбивающиеся

новым истоком, кружили в просторах цветочных обоев на встречу ободранному плинтусу.

Под рукой была пепельница, в руке зажата сигарета. Я затянулся и задержал дыхание –

вдруг мне стало страшно что-то менять. Перемены были самым ужасным наказанием, которое могли выписать мне небеса. Я молил их, каждый день молил о том, чтобы

отсрочить неизбежное. Глупый дурак. Я любовался рисунками, её волосами и ногами.

Только не сегодня, только не в этой жизни!

Я откупорил бутылку вина и налил в оба стакана, из колонок доносилась лунная соната

Бетховена, а Юля продолжала рисовать наш дом. Дом, в котором мы сможешь жить вместе.

Когда-нибудь...

Я проснулся от лёгкого бодуна. Сходил на кухню, принял таблетку анальгина, запил

остатками вина и вернулся в постель. Юля не спала. Я взял со стола ноутбук и принялся

искать объявления о найме на работу.

В центре было уютное интернет-кафе, и я решил попробовать свои силы. Я прибыл туда к

полудню, надел чистую рубашку, причесался и почистил ботинки. Я хотел схватить работу

администратора.

– Почему вы хотите работать у нас? – спросила девушка.

– Мне нравятся компьютеры. Я знаком на профессиональном уровне с компьютерами, и

поэтому смогу администрировать сеть вашего кафе, отлаживать и переустанавливать ПО и

прочее.

– К сожалению, для этого нам нужен опыт работы и документ об образовании.

– Я учусь на программиста.

– Только учитесь? Так не пойдёт.

– Ну вы что? Я ещё в школе справлялся с такими элементарными задачами. У меня

получится.

– Извините, но мы можем вам предложить только стойку администратора. Будете

принимать платежи, выделять время – всё просто и не запарно.

– Ох, хорошо.

– Когда можете приступать?

– А когда можно?

– Да хоть сейчас.

Мы прошли за стойку администратора и девушка начала объяснять мне какие-то

примитивные алгоритмы. Теперь я понимал ту боль, которую испытывают умные люди, которых пытаются учить недообразованные тупоголовые ссыкухи. Я был зол, но решил

проглотить свою гордость.

– Итак, к вам подходит человек. Вы записываете номер машины, записываете сумму и

выделяете время. Вот нужные пароли. Вопросы?

– У матросов нет вопросов.

– Вот и славно. Приятной работы.

Я сидел, как полный идиот, смотрел на кретинов, ржущих над смешными картинками в

интернете, и тихо-мирно погибал. Я бы хотел обратно к моей Юле в постель и бутылку вина

в придачу. Но нет, я был вынужден доказывать самому себе, что являюсь мужиком. Я достал

блокнот и начал писать. Слова расплывались и терялись, я не мог чётко формулировать

предложения и, казалось, всё рушилось даже не начавшись.

– Извините, можно компьютер? – спросил какой-то школьник.

– Пятнадцатая машина свободна. Присаживаетесь. На сколько?

– На два часа.

– Двести рублей.

– Вот держите.

С горем пополам первый день был окончен. И я, как выжатый лимон, который ни черта не

делал, торопился домой. Юля приготовила ужин и купила вина. Мы пили молча, я был

вымотан и мне хотелось умереть, исчезнуть и сгореть. Последнее, о чём я бы мог сейчас

подумать так это о писательстве. Юля сделал глоток вина и спросила:

– Как твои рассказы?

– Ты издеваешься? Никак. Я не могу писать. Я вообще ничего не могу. Я погибаю.

– Прекрати. Учись совмещать, это делают многие люди. И я делаю. Думаешь, мне

нравится работать?

– Думаю, что мне не нравится работать. Никогда не понравится.

– Это нужно, чтобы жрать и пить вино.

– Это единственное, что успокаивает.

Мы поужинали и двинулись в постель. Настоящая, мать его, супружеская пара, я сам того

не подозревая стал частью общества – его мерзкой, гнилой частью, но удивительно

идентичной. Теперь мне осталось купить костюм, галстук и туфли. Песенка спета.

Я пододвинулся ближе к Юле, обнял её и уснул.

<ГЛАВА 34>


Почти месяц я проработал сраным администратором, не написал ни единой строчки за

всё время и пытался найти оправдание своему жалкому существованию. Единственное, что

меня радовало – это тёплая и уютная постель, бутылка вина и улыбка моей Юли. Последнее

время мы слишком часто начали заниматься сексом, всё больше и больше преподнося новых

извращений. Отчасти я старался намекнуть об этом ей. Она меня понимала, и мы

занимались классическим, чувственным сексом, забывая обо всем.

Мне заплатили деньги за целый месяц и меня начали посещать скудные и подлые мысли.

Работать мне больше не хотелось, на моей карточке красовалась кругленькая сумма –

тридцать пять тысяч рублей. При условии, что я мог жить на семь целый месяц, ни в чём

себе не отказывая, это было неплохим уловом. К стойке подошли две подружки и спросили:

– Можно нам два компа на час?

– Да, конечно. Пять сотен. Пятая и седьмая машины.

– Спасибо.

Подружки уселись за свои компы и начали пересылать друг другу картиночки ВКонтакте.

Пашка Дуров был молодцом, целый мир сделал грёбаными батарейками своего бизнеса. Он

гений. Я решил помочь пресловутому русскому Цукербергу, поставил на всех тридцати

машинах анлим по времени, собрал свои вещи и ушёл.

Юля приготовила рис и куриным филе. Мы обедали и пили вино, всё как всегда. Наконец-

то мне начала нравится монотонность. Вдруг трапезу прервал звонок:

– Алло.

– Эдуард? Почему вы ушли с работы? Кто вам разрешил.

– Не знаю, я решил не отнимать у людей их радости. Им нравится деградировать, зачем

же их в этом лимитировать?

– Вы уволены.

– Прощайте.

Я положил трубку и вновь вернулся за стол.

– Кто звонил? – спросила Юля.

– Я снова безработный.

– Ох. Какого черта?

– Малышка. Давай лучше выпьем за это.

– Ой дуралей. Ой дурак.

– Да брось ты, теперь я смогу наконец-то нормально писать.

– Надеюсь, что сможешь.

Мы пошли в комнату, Юля села с ноутбуком на кровать, а я сел на стол. Думалось мне

написать какой-нибудь роман или повесть. Остановился на рассказе. Я взялся за ручку и

вновь ожил, мои лёгкие вдохнули чистый кислород, наполненный сигаретным дымом. Губы

намокли от вина и остриё моего копья вонзилось в белоснежный лист.

За окном смеркалось, Юля читала книжку и курила. Я поставил финальное многоточие.

– Эй, детка!

– Что?

– Я написал.

– Ну-ка?

– Вот держи, почитай.

«Один человек в силах изменить мир – скажите вы. Но какой в этом толк, когда этот

самый мир исподтишка бьёт тебя под дых и затем с ехидной улыбкой плюёт тебе в лицо?

Когда этот мир не считает тебя частью себя, важным кусочком механизма. Твои друзья уже

забыли о тебе, ты им не нужен. У них своя жизнь, свои проблемы, свой привычный

микросоциум. Каким хером туда вписываешься ты? Я отвечу – никаким. Ты всего лишь

гнилой плод воспоминаний прошлого, когда-то был важен и значим, но это было уж так

давно, что никто и не помнит, что именно предавало тебе такой значимости. Все твои друзья

нашли своё счастье, нашли свою любовь, наконец-то сумели причалить к берегу счастливой

жизни. А ты, словно шлюпка с сорванными парусами, дрейфующая посреди шторма в

бурлящем холодном океане. Ты один. Ты совсем один. Люди брезгливо отворачиваются от

тебя, ты вызываешь желание утопиться. Иногда ты думаешь – за что мне всё это? Что я

сделал не так? И подставляя бритву к запястью, выпускаешь из себя жизнь. Но ты слаб.

Слишком слаб, для того, чтобы просто убить себя. Стирая с лица капли крови только что

покинувшей уютные вены, ты на автомате перематываешь руку жгутом. С побледневшим

лицом и синими губами падаешь в белоснежный простор мягкой кровати. Ты нервно

закуриваешь сигарету и сразу же выпускаешь клубок серого дыма. Смотря на грязный

потолок, ты часто задаёшь себе одни и те же вопросы. А существую ли я на самом деле?

Может, это всё чья-нибудь злая шутка? Являюсь ли я собой? Вдруг я давно вышел из ума?

Ты тушишь обугленный окурок себе об руку. Боль. Ты горишь, ты живёшь. Может быть

жизнь – это и есть то самое мимолётное мгновение, когда человек испытывает физическую

боль? Всё остальное – лишь существование во имя дьявольского плана Вселенских сил? Ты

лежишь и смотришь в окно, а за окном усталые серые дома. Они так много видели и так

много знают. Туман растягивается вдаль, окутывая своей ядовитой концентрацией деревья, автомобили и фонарные столбы. Ты не можешь дождаться ночи, ведь ночью ты думаешь, что свободен. Для тебя больше не будет ночи. Её нет. Ты её просто выдумал, тебе так легче

жить. Вернее, легче существовать. Скоро наступит пора обильных снегов и растворяясь в

снежной пучине, ты будешь куда-то идти. Лютый мороз будет обжигать кончики пальцев и

щеки. Снова эта сладкая боль. Она радует тебя... Что за мазохистское наслаждение? Но ты

продолжаешь идти, и холодная метель бросает волны снегопада тебе в лицо. Крошечные

снежинки наносят мельчайшие порезы. Но ты продолжаешь идти. Потому что живой…»

– Ну что как тебе?

– Как-то слишком мрачно. Но мне очень понравилось. Ты не хочешь его отправить куда-

нибудь?

– Нет. Это плохая идея.

– Кстати, Эдь. Я должна тебе кое-что сказать.

– Что такое?

– Я отправляла несколько своих работ в Санкт-Петербург известному художнику. Ему

очень понравилось, и он хочет чтобы я приехала в Питер. Мы будем устраивать там

выставку моих картин, и возможно я наконец-то смогу проявить себя как художник.

– О, так это всего на несколько дней?

– Нет. Боюсь, что мне придётся переехать.

– Какой-то он слишком добрый. Мне кажется, он просто хочет тебя трахнуть.

– Я так не думаю. Во всяком случае, я не блядина, и если он начнёт проявлять какой-то

интерес ко мне, то я сразу же пошлю его куда подальше.

– А как же я?

– Не знаю. Боюсь, на этой печальной ноте нам придётся разойтись.

– И ты давно это всё спланировала?

– Нет... Прости меня. Я не хотела тебя расстраивать

– Да ты что, блять! А я то думал! Спасибо тебе большое, что не хотела расстраивать.

Я взял бутылку и прильнул к горлышку.

– Эдь, – позвала меня Юля.

– Что такое?

– Ну это будет не так уж и скоро.

– Ты взяла уже билеты?

– Да.

– И не могла сказать об этом мне раньше?

– Прости. Прости меня, Эдька...

Она выбила из моей руки бутылку и вцепилась в шею. Её слёзы капали на моё плечо, а в

моём сердце рушились надежды. Рушились мечты. Питер... Питер... Питер... Это словно не

выйдет из моих ушей, теперь оно стало символом краха, вечной погибели моих грёз, моих

надежд и моей любви. Мы легли спать, отвернувшись друг от друга.

<ГЛАВА 35>

Утро началось мрачно. Я проснулся рано и побежал в туалет. Проблевался, умылся, спустил воду и вышел на кухню, достал пачку сигарет и закурил. На подоконнике стояла

бутылка вина, я прильнул губами и целиком её опустошил. Внутри стало тепло, но холод

сердца и не думал уходить. Юля проснулась через час, вышла сонной фигуркой на кухню и

начала варить кофе.

– Не хочешь сходить сегодня в бар? – спросил я.

– Давай.

Мы позавтракали, и я вернулся в комнату, сел за стол и написал несколько крохотных

рассказиков о разбитом сердце, большой любви и маленьких людях. В моей жизни всё

маленькое и убогое, ничего не бывает полностью. Я жил мгновением и этому мгновению

пришёл неминуемый конец. Я заплакал. Слёзы стекали по щекам, капали на мои ноги и

оставляли мокрые крошечные пятнышки на джинсах.

Мы собрались и двинулись в бар. Я заказал три стакана виски подряд. Я не мог смотреть

в её глаза и она, признаю, тоже не особенно искала моего взгляда.

– Я в туалет, – сказала она и ушла.

Я продолжал лакать виски, и вдруг ко мне подошла девушка.

– Привет, ты скучаешь?

– Нет.

– Ты какой-то грустный. Что у тебя случилось?

– Какой-то странный способ знакомства, – подшутил я.

– Меня зовут Марина, а тебя как?

– Роман.

– Чем занимаешься?

– Я писатель.

– И что же ты пишешь?

– Ничего.

– И какой тогда ты писатель?

– Ну, как видишь, никакой. Пьющий, срущий и блюющий.

Юля подошла незаметно.

– Какого чёрта, Рома? Кто эта шлюха? – вскрикнула на весь бар она.

– Эй, слышишь! Ты за языком следи! – вскочила Марина.

– Да как ты смеешь подходить к моему мужчине! – закричала Юля, схватив пустой стакан

со стола.

Стеклянная формочка грациозно разлетелась о голову бедной девочки по имени Марина, я успел увернуться, но несколько осколков всё-таки достигли своей цели.

– Блять! – закричал я. – Ты что, с ума сошла? Что ты натворила?

Из головы Марины пошла кровь, посетители смотрели на нас испуганным взглядом. Я

схватил Юлю на руку, и мы побежали вон.

В тот миг я осознал всю крепость её руки, мне казалось, что она сломала все фаланги

моих пальцев. Мы продолжали бежать до самого входа в метро. Через двадцать минут мы

были уже в квартире. Юля сидела на кухне с сигаретами в руках пеленой слёз на щеках.

– Я её убила... Я её убила... – смеялась Юля, кашляя от дыма.

– Ты ебанутая! Какого черта? Нахер ты это сделала?

– Да потому что, не трогай меня! Я истеричка, блять! – она вскочила и швырнула в меня

пустую бутылку.

Я увернулся, подошёл к ней и дал пощёчину. Она упала и заплакала.

– Давай, ублюдок! Бей ещё! Бей и беги к своей шлюхе! Уже видишь её своей женой, да? –

смеялась сквозь слёзы, Юля

– Прекрати нести чушь!

– Я никогда не несу чушь, сукин ты сын! Не смей гулять с другими бабами! Ты мой!

– Ты безумная сука! Ты бросила меня! Ты забыла? Ты оставила меня гнить в этой сточной

яме? Ты променяла меня на свои мечты! Ты забыла меня, предала. И ты будешь говорить

ещё что-то? Да как ты смеешь! Бездушная скотина!

Я развернулся, забрал сигареты, и начал одеваться.

– Куда ты собрался? – тихо спросила Юля.

– Я ухожу.

– Куда?

– Отсюда.

– Ты не можешь уйти...

– Могу и уйду.

– Ты не смеешь уходить от меня к своим шлюхам! – закричала Юля.

Я выбежал из квартиры и двинулся на автобусную остановку. Я прятался за деревом, чтобы Юля не смогла увидеть меня из окна. Автобус пришёл, и я прошмыгнул внутрь, заплатил за проезд и покатился к станции метро. У меня оставалось одно место, куда я мог

податься.

<ГЛАВА 36>

Я был на Войковской к самому закату. Вышел из метро, закурил и двинулся в рюмочную.

Атмосфера не меняется с годами, всё тот же запах, всё те же лица, та же выпивка, только

руки мои тряслись не переставая. Я боялся. Вместо Серёги за барной стойкой был какой-то

другой парень, я повесил куртку на крючок и сел за стойку.

– А где Серж? – спросил я.

– Он уволился две недели назад. Уехал в Амстердам.

– Всё-таки мечты сбываются.

– Наверное. Что пить будешь?

– Налей мне кружку пива.

Первую я осушил незаметно, мои мысли скакали неустанным галопом разъярённых

лошадей. Они топтали все прелести и воспоминания, весь мой сад роз. Их копыта –

бронебойные снаряды, которым плевать на шипы моих роз. Роза – нежный цветок и такой

жестокий.

– Эй, паря! – позвал меня парень рядом.

– Что?

– Ты чего замер с пустой кружкой? Уже пятнадцать минут сидишь и сжимаешь её в руке.

Всё нормально?

– Если бы...

– У тебя нет денег? – спросил незнакомец.

– Нет.

– Эй, Колян, плесни ему литр, запиши на мой счёт.

– Окей.

Бармен поставил передо мной свежую кружку, а незнакомец подсел ближе.

– Давай, старина, рассказывай.

– Я дерьмо.

– Так, для начала неплохо. Теперь глубже.

– Я полюбил женщину, всё было хорошо, она была именно той, что нашла в себе силы

терпеть меня и делать из меня нормального человека. Я был благодарен ей за это. Недавно

она сообщила мне, что собирается навсегда уехать для воплощения собственной мечты. Моя

проклятая рутина вновь плотно забилась в грудь. В очередной раз всё стало слишком плохо.

Сегодня она разбила голову девушке в баре, потому что решила, что та начала ко мне

подкатывать и что я начал проявлять взаимность. Но ведь это был бред, я просто отвечал на

вопросы. Думал, придёт Юля и эта швабра отвалит. Но нет, получилась такая неприятность.

Сейчас она дома, мы страшно поругались, она швырнула в меня бутылку, я ударил её в

ответ и ушёл. Не знаю что и делать.

– Старина. Чёрт возьми. А ты не думал, что её мечта – это ты?

– Нет, её мечта – стать известной художницей.

– Знаешь дружище. Ты принял всё близко к сердцу. Я тебя понимаю, сам такой. Мне

кажется, что ты не должен строить из себя жертву. И она правильно поступила, что сказала

тебе сразу, чтобы задавить то, что когда-нибудь смогло бы стать чем-нибудь, способным

навсегда искалечить твою душу, а возможно и убить.

– Моя и так говна не стоит.

– Ты не прав, если ты сидишь и напиваешься. Значит в тебе, осталось что-то хорошее.

Наверное, у тебя удивительно большая и широкая душа. Мне тебя жаль.

– Не нужно меня жалеть. Я просто не понимаю одного. Почему нельзя осуществлять

мечты вместе со мной? Почему нельзя изменить всё вместе? Мы с ней сильные, у нас бы

получилось. Мы бы заработали столько денег, что смогли бы уехать куда-нибудь далеко-

далеко. Почему, старина, почему?

– Дело в том, что в конечном итоге ты ничего не меняешь. Потому что в нашей жизни для

радикальных перемен чего-либо нужны деньги, коих всегда не хватает, ведь их количество

обратно пропорционально размеру желания. Арифметика жизни, мать её.

И ты никогда не узнаешь, сколько потребуется. Ты будешь копить, копить, копить, и в

результате ничего и не останется. Это вечная парадоксальная дилемма жизни – три кита

несчастья – время, деньги, желания. Это как у Хемингуэя – «Старик и море». В общем-то, мечты иногда сбываются, а иногда и нет. И никого уже не волнует, что на кон была

поставлена жизнь. Здесь не аптека, гарантий никто не даёт.

И с твоей стороны слишком эгоистично считать себя частью её мечты, ведь она шла к ней

намного дольше, чем к тебе. Не отнимай у неё шанса, пусть она будет счастлива в той самой

жизни, в которой не будет тебя.

Незнакомец расплатился за нас двоих и ушёл.

– Эй, как тебя зовут? – крикнул я, ему вслед.

– Неважно. Мы всё равно больше никогда не увидимся. Прощай, старина. Слушай своё

сердце, и поступай правильно.

Он бросил улыбку и ушёл.

– Прощай, – прошептал я, допивая остатки пива.

Я оделся и вышел следом. Ночь. Нужно добраться домой и сказать всё как есть. Он был

прав, я не могу отнимать у Юли крупицы счастья. Это бесчеловечно.

И вновь меня уносил куда-то вдаль синий вагон метрополитена. Я снова любовался

чёрными проводами тоннеля и погибал внутри.

<ГЛАВА 37>


Я успел на последний автобус к дому. Слова в моей голове сложились в нужном порядке, и я знал, что буду говорить. Через десять минут я вышел и двинулся к дому.

– Расходитесь, расходитесь! Не на что тут пялиться, – проговаривали в голос двое

полицейских.

Рядом с подъездом столпились люди, была припаркована машина реанимации и

милицейский патруль.

– О господи! ПРОПУСТИТЕ МЕНЯ! ПРОПУСТИТЕ МАТЬ ВАШУ! – кричал я,

расталкивая людей.

Из подъезда на носилках выносили тело Юли. Я прорвался сквозь толпу, и побежал к ней.

Один из полицейских схватил меня сзади за куртку

– Стой! Тебе нельзя!

– ОТЪЕБИСЬ! МНЕ МОЖНО! Это моя девушка! – закричал я. – ОТПУСТИ, ТВОЮ

МАТЬ!

Полисмен всё понял по моим глазам, и ослабил хватку. Я упал на колени перед

носилками:

– Юленька! Юля! Милая! Юля! Ты меня слышишь? Блять! Юля! Очнись! Посмотри на

меня! – тряс за плечи я.

– Молодой человек. Она в критическом состоянии! Отойдите, пожалуйста! – промолвил

врач.

Я отошёл и сел на скамейку рядом с парадной. Вокруг умерли все люди, никого не было, я не слышал ничего, ни единого звука. Её безжизненное лицо всплывало перед моими

глазами, а в голове проносились вопли безумца: «Юля, родная! Очнись!».

Я курил одну за другой, и вскоре пачка опустела. Ко мне подошли полисмены и угостили

своими сигаретами.

– Что с ней произошло? – спросил я, держа, в руках тлеющую палку.

– Соседи вызвали наряд, сказали, мол шумят. Посуду бьют и орут. Мы сломали дверь, а

она в ванной сидит, все стены в крови, из рук сочиться кровь, а на полу пустая пачка

таблеток. Видимо наглоталась колёс и решила вскрыться. Лучше скажи, что у вас

произошло?

– Семейная, мать её, ссора...

– Врачи навели справки, оказывается, она уже лечилась в психушке один раз. По той же

причине. Теперь-то её, вероятно, закроют надолго.

– Да заткнись ты, – рявкнул я в сторону умника.

– Слышь, ты как базаришь?

– Эй! Умолкни. Не видишь человеку и так паршиво. Завали ебало и иди в машину, –

остудил второй полисмен своего напарника.

Умник бросил на меня ненавистный взгляд и ушёл в машину. Второй полисмен присел

рядом и протянул пачку сигарет.

– Да старик. Вот такая неприятность...

– Я смогу её увидеть?

– Думаю, что нет. Её сейчас откачают и сразу же в больницу, на полную изоляцию. Только

лекарства, врачи и мягкая комната. Сочувствую.

Он похлопал меня по плечу и ушёл. Машина удалилась, а я двинулся наверх.

Мой эгоизм сломал человеку жизнь. Я убил свою любовь. Я тварь. Стены ванны были

покрыты кровавыми следами, посуда была вся бита, шторы сорваны, а обои, на которых

когда-то был нарисован наш дом, лежали смятой кучей где-то в углу. На столе я заметил

билет в Питер, немного заляпанный кровью. Я нашёл пачку сигарет и закурил. Я убил

мечты человека, я убил человека, я разрушил его надежды. Я сволочь.

Если бы я не повёл себя, как мудак, она была бы в порядке.

– Что с тобой, Эдик? – спросил меня голос.

– Я убил душу любимого человека.

– А разве ты не этого хотел?

– Что ты городишь мразь? Заткнись!

– Я не могу. Я ведь знаю, что именно этого ты и хотел. Ты желал, чтобы она страдала

точно так же, как и ты.

– Нет, о боже нет. Я не хотел этого... Не хотел. Прекрати!

– Ты можешь утешать себя бесконечно долго мыслями о том, что ты не хотел. Ты подлец

и виноват в этом. Видишь этот билет?

– Да, вижу.

– Бери его.

– Зачем?

– Юля подарила тебе путёвку в новую жизнь, в лучшую жизнь. Вот и живи вместо неё.

Я сунул билет в карман, захлопнул дверь и ушёл. До утра я просидел на автобусной

остановке, напивался дешёвой водкой, купленной в продуктовом, и пытался упиться до

смерти. Я хотел заслужить страдания. Когда-то давно я сидел на этом самом месте, искал

глазами приближающуюся счастливую фигуру моей женщины и мечтал воссоединиться с

ней. Хоть когда-нибудь. Хоть на мгновение. Я думал, что смогу стать для неё богом, а

оказался всего лишь человеком. Человеком на автобусной остановке...

Дождь оставил меня, наградив лишь пренебрежительно-пасмурным небом. Было

холодно, я сидел на Ленинградском вокзале и ждал отправления поезда. По сотню раз я

разглядывал свой смятый билет, пропитанный кровью моей любимой Юли. Я сидел

безмятежной фигурой и мечтал, что кто-нибудь пустит мне пулю в лоб или поджарит на

электрическом стуле. Я заслуживал мучительного наказания и хотел распрощаться с жизнь.

Перед глазами, словно старый блеклый фильм, пролетали картинки счастливых моментов

жизни, которые сгорали в тот же миг, когда я смел подумать о том, что когда-то был главным

героем этим кинолент.

Я бросил куртку на верхнюю полку, достал бутылку вина из сумки и пошёл в тамбур.

Поезд тронулся. Пассажиры медленно рассаживались, переодевались и, вальяжно

развалившись на своих койках, просматривали колонки новостей в газетах или читали

книги. Рядом с тамбуром расположилась молодая женщина, светловолосая, с красивыми

умными глазами. Я стоял в тамбуре, лакал вино и поглядывал, как она задумчиво смотрела

куда-то вдаль бескрайних линий электропроводов. Мне было интересно о чём она думает, о

чём мечтает. Может она, как и я, с одной лишь сумочкой сбегает от прошлой страшной

жизни навстречу своему невидимому счастью? Может, её счастье в дороге? В этих

безграничных запутанных сетях железных дорог? Мне хотелось бы заговорить с ней, узнать

её поближе. Но я не имел права, она была слишком похожа на Юлю, мечты которой я сжёг, как салфетку на ветру. Я выбросил пустую бутылку в урну и пошёл шаткой походкой к

своей койке, так и не решившись с ней заговорить.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Вещи, которые ты уже не в силах изменить, в конечном итоге меняют тебя.

Многочисленными оправданиями своих грехов ты пытаешься загладить вину, чтобы

попытаться спасти свою душу. Вернее, то, что от неё осталось.

Прошлое подобно тени. Ты можешь сколь угодно долго притворяться, что не замечаешь

её, можешь игнорировать, не обращать внимания, можешь надеяться, что ночная тьма

заставит её исчезнуть навсегда, но всё это не изменит того факта, что твоя тень будет всюду

следовать за тобой, пока ты жив.

Ночь союзник. Стоя на балконе, я погружался в воспоминания, параллельно выкуривая

очередную сигарету. Мягкий табачный дым безмятежно проникал внутрь и заполнял мои

лёгкие, давая ощущение невесомости и не давая моим мыслям, движущимся в голове, словно автомобили на магистрали, уходить безвозвратно. Я думал о любви, о будущем, о

жизни. Я прикуриваю новую, опираюсь на холодные перила и чувствую, как кожа

покрывается рельефным безобразием. Вдали светят фонари, яркие огоньки ночного города, непрерывно мчатся машины. Я думаю о ней. Я очень её люблю. Подул лёгкий ветер, швырнув пепел сигареты мне в лицо. Ну вот, этот ублюдок вернул меня снова на землю из

моей внутренней страны грёз, напоминая, что сигарета истлела сама по себе, и я даже ни

разу к ней не притронулся. Можно злиться, что всё пошло так, а не иначе, можно

материться, проклинать судьбу, но когда понимаешь, что конец, нужно смириться.

Иногда мы движемся на встречных курсах и даже не знаем об этом. Случайно это или так

предначертано, но мы ничего не можем с этим поделать.



home | my bookshelf | | Человек на автобусной остановке |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 18
Средний рейтинг 4.6 из 5



Оцените эту книгу