Book: Мгла над Гретли



Мгла над Гретли

Джон Бойнтон Пристли

Мгла над Грэтли

1

Прежде чем начать рассказ о Гретли, хочу представиться. Зовут меня Хамфри Ниланд. Мне сорок три, возраст, позволивший мне получить боевую отметину ещё в первую мировую. Хоть я и родился в Англии, считаю себя канадцем: родители переехали в Канаду, когда мне было всего десять лет. Там я закончил школу, а после, когда вернулся с войны, поступил в колледж Мак-Гирла.

Потом работал инженером-строителем между Виннииегом и Ванкувером, пока меня не взяли в крупную компанию “Сили и Ворбек”. В ней я и проработал большую часть тридцатых годов — на объектах в Перу и Чили.

Ростом я без малого метр восемьдесят, в кости широк, на весах тяну восемьдесят четыре, волосы тёмные, цвет лица желтоватый, вид угрюмый. У меня вполне достаточно оснований быть угрюмым. В 1932 в столице Чили Сантьяго я женился на милой девушке по имени Маракита, а два года спустя, между Талькой и Линарисом, когда я нёсся на сумасшедшей скорости, мы попали в автомобильную катастрофу, и в ней погибли и жена и сын, а сам я очутился в больнице, проклиная судьбу за то, что не разделил их участь.

Если ещё добавить к этому то, что случилось с моими друзьями Розенталями, да и вообще всё, что творится в мире, как тут не быть мрачным. Давно миновали те времена, когда Хамфри Ниланд был душой общества.

А сейчас я коротко расскажу, как случилось, что я стал работать в контрразведке. В Перу и Чили я работал с Паулем Розенталем, немецким евреем, который тоже служил у “Сили и Ворбека”. Он и Митци — его маленькая очаровательная жена-венка — стали моими лучшими друзьями. Местные нацисты убили их обоих…

Я добился того, что этих трусливых крыс засадили, но одному удалось скрыться, а он-то и был главарём. Он бежал в Канаду, я — за ним. Всё же ему удалось улизнуть, а тут началась война, и я немедленно отправился в Англию в надежде на офицерский чин и назначение в сапёрные части. Слоняясь по Лондону, я случайно наткнулся на того типа, которого искал в Чили и Канаде. Сейчас он выдавал себя за голландца. Я сообщил о нём властям; старик Оствик, начальник Отдела вызвал меня, и вскоре я обнаружил, что втянут в кратковременную работу в контрразведке.

Военное министерство всё отказывало мне в назначении, которого я добивался (сейчас-то я знаю, что тут не обошлось без Отдела контрразведки), и мне пришлось согласиться на участие в нескольких других операциях по выявлению шпионов, большей частью за границей. В Англию я вернулся лишь зимой 1940-го уже в качестве постоянного сотрудника Отдела. Работы было по горло, и мне приходилось носиться между Лондоном, Ливерпулем и Глазго. И если вы думаете, что я проводил вечера в роскошных апартаментах, разоблачая вражеских шпионок с внешностью Марлен Дитрих[1] или Хэди Ламарр[2], то мне придётся вас разочаровать. По совести, мне не очень нравилось это занятие, но я никак не мог забыть Пауля и Митци Розенталь, и лютая ненависть к нацистам заставляла меня мириться с утомительной и обыденной работой.

А предстоящая работа в Гретли была мне особенно не по душе. Начать с того, что из-за этого у меня сорвалась поездка на тихоокеанское побережье, куда мне страшно хотелось выбраться. Я стал подозревать, что заболел клаустрофобией[3], сидя на этом островке, именуемом Англией: всё те же однообразные поездки в переполненных поездах, всё те же однообразные разговоры на всё те же однообразные темы, и всё тот же душный мрак затемнённых городов. Мне хотелось воздуха и пространства, но Отдел взял за правило посылать своих людей всюду, где их не знали, и вот я должен был ехать в Гретли только на том основании, что никогда там не был и никто меня там не знает. Считалось, что чужаку будет проще работать под вымышленным именем и что со стороны всё проще и видней.

О Гретли мне было известно не много: индустриальный городок в северной части центральных графств с населением в сорок тысяч согласно довоенной переписи. Теперь из Гретли к врагу поступала ценная информация, а это означало, что там обосновались два-три нацистских агента, не говоря уже об обычной “пятой колонне”[4]. Гретли было не то место, где можно терпеть присутствие вражеских шпионов: здесь находилась мощная электрокомпания Чатэрза, а рядом с городом расположился громадный авиационный завод Белтон-Смита, который как раз приступил к выпуску новой модели “циклонов”[5]. В дополнение ко всему этому неподалёку от города находилось несколько эскадрилий тяжёлых бомбардировщиков. Так что человек, имеющий глаза и уши и располагающий средствами для передачи информации в Германию, мог бы принести державам оси[6] немалую пользу, сидя в Гретли. Отделу стало известно, что Гретли или его пригороды являются одним из филиалов шпионского центра.

Всё это было вполне достоверно, но что толку? На деле это значило не больше, чем достоверные сведения о том, что существует стог сена, а в нём несколько иголок, которые вам предстоит отыскать. Так я и сказал старине Оствику перед отъездом из Лондона.

— Верно, — согласился он, — но хоть вы и не хватаете звёзд с неба, Ниланд, — тут он ухмыльнулся, обнажая гнилые свои зубы, — хоть вы и не хватаете звёзд с неба, вы человек напористый и вам везёт. В нашем деле многое зависит от везения, а до сих пор удача вам сопутствовала. 

— Если бы она мне сопутствовала, — ответил я ему, — я бы сейчас был на пути к тихоокеанскому побережью, вместо того чтобы отправляться в какой-то паршивый Гретли.

Он дал мне рекомендательное письмо к управляющему электрокомпании. Это было ловко составленное письмо, и, само собой разумеется, в нём ни слова не говорилось об Отделе. Из письма было неясно, какую работу ищет инженер-строитель на электрозаводе, но в этом-то и состоял наш план и в случае, если бы они согласились дать мне работу (что было маловероятным), я должен был потребовать слишком высокий оклад и ставить заведомо неприемлемые условия. А пока они будут рассматривать и обсуждать все эти требования, я смогу слоняться по Гретли и заниматься своим делом.

Был январь 1942 года, и, если вы помните, что тогда стояла за погода, и что за вести доходили с фронта, и как вообще мы жили в то время, вам легко понять, почему я был мрачнее тучи, когда ввалился в поезд, идущий в Гретли. Я ехал первым классом, остальные пять мест в моём купе вскоре оказались заняты. Напротив меня, в дальнем от коридора углу, сидела интересная дама с красивой длинной шеей. На ней были дорогие, отороченные мехом туфли, перчатки и такая пропасть пледов, как будто она направлялась на Северный полюс. Рядом с ней сидел розовощёкий стареющий господин, вероятно, член нескольких правлений, посильно ослабляющий помощь фронту.

Рядом с ним командир авиаэскадрильи, с головой ушедший в шестипенсовый детектив. Напротив него, на моей стороне, сидел младший лейтенант с маскарадными, как казалось, усами. Лейтенант в поте лица преодолевал вечернюю газету. Между ним и мною расположился смуглолицый толстяк, усеянный драгоценностями и распространяющий вокруг себя запах дамской парикмахерской. Он мог быть членом какого-нибудь иностранного правительства или английским киношником.

 В вагоне стоял собачий холод, и то и дело кто-нибудь из нас принимался топать ногами или хлопать в ладоши, чтобы слегка согреться. Поезд продирался сквозь холодные сумерки.

С час или около того все молчали. К этому времени окна были зашторены, и в тусклом свете потолочных огней лица пассажиров казались бледными и загадочными. Дама напротив меня сидела с закрытыми глазами, однако мне сдавалось, что она не спит. Я тоже закрыл глаза, но уснуть не удалось. Розовощёкий господин завязал разговор с остальными тремя мужчинами. Хоть его и не просили, он выложил всё, что слышал по радио, — сообщения военного комментатора и дикторов Би-би-си, и всё это звучало так скучно, что, право же, лучше бы он пересказал нам сказку о трёх медведях…

Япошкам ни за что не взять Сингапур… Туда вот-вот прибудут крупные подкрепления… Американский флот подготавливает нечто невероятное…

Военные были вежливые ребята. Что касалось толстяка, который сидел рядом со мной, то хоть он и не верил этим побасёнкам, но у него хватило ума сообразить, что ему, иностранцу, не следует проявлять свой скептицизм.

Я следил за разговором. У меня это вошло в привычку — ведь никогда не знаешь, где наткнёшься на что-нибудь полезное для работы, а для работы в Гретли мне, бог тому свидетель, мог пригодиться любой пустяк. Тем более что вскоре выяснилось, что наш розовощёкий господин имел какое-то отношение к электрической компании Чатэрза, хотя он и не стал особенно распространяться на эту тему.

Чем занимался мой странствующий сосед, понять было трудно. Не исключено, что его элегантные чемоданы были набиты подложными ордерами на сукно или заказами на несколько сотен тысяч яиц… Но я чувствовал нутром, что этот слишком явный иностранец не представляет для меня никакою интереса. Подобный двойной блеф — слишком тонкая штучка для провинциальной полиции, и нацистский умник, который вздумал бы сыграть на слишком очевидной внешности иностранца, очень скоро оказался бы за решёткой.

Однако пора было и мне подключаться к разговору, ибо никогда не мешает помочь людям составить о вас мнение. Таким образом можешь войти в намеченную роль ещё до того, как прибудешь на место назначения. Поэтому, вставив по ходу разговора несколько реплик, я дал им понять, что недавно вернулся из Канады, а сейчас следую в Гретли в надежде получить работу на большом предприятии. Я постарался, чтобы это прозвучало воодушевлённо и в то же время таинственно — модная сейчас манера. Я задал несколько вопросов о Гретли: есть ли там приличная гостиница? Трудно ли снять квартиру? И тому подобное в том же роде. Розовощёкий и младший лейтенант, который даже оставил в покое газету, дали мне необходимые ответы.

Вдруг я заметил, что женщина напротив уже открыла глаза и, сидя неестественно прямо и вытянув свою длинную шею, смотрит на меня во все глаза. Это продолжалось минуты две, потом она обратилась к розовощёкому господину, сидевшему рядом с ней, и они заговорили об общих знакомых, большинство которых, как можно было понять, были важными шишками в Гретли, но время от времени она бросала на меня недоумевающие взгляды.

 На исходе следующего часа пожилые джентльмены задремали, а военные с головой ушли в чтение. Я тоже стал клевать носом, когда женщина напротив вдруг улыбнулась, наклонилась вперёд и тихо спросила:

— Так вы говорите, что только что вернулись из Канады?

— Да, — отвечал я, — а что?

Наверно, сейчас примется рассказывать о своих очаровательных крошках, которые были эвакуированы в Канаду. Может быть, даже спросит, не случалось ли мне их там встречать.

— Дело в том, — сказала она совсем тихо, — что месяц тому назад я видела вас во французском ресторане Центрального отеля в Глазго. Я даже немного знакома с человеком, с которым вы тогда обедали.

Разумеется, на это можно было ответить тысячью различных способов, но надо было выбрать наиболее безопасный ответ и выбрать немедленно. Всё же я успел понять, что никто из пассажиров не интересуется нашим разговором. Женщина продолжала улыбаться, наклонившись вперёд и глядя на меня с тем простодушно-наивным выражением, которое способно хоть кого довести до белого каления.

— Вы уверены, что не ошиблись?

— Вполне уверена. — И с чуть заметной издёвкой, которая мне очень не понравилась, добавила: — У меня ужасно хорошая память на лица.

Я старался припомнить, с кем это она могла меня видеть в Глазго. Вряд ли это был кто-нибудь из очень известных. Тем временем я полностью взял себя в руки.

— Я сказал, что недавно вернулся из Канады. Но ведь я не говорил, когда туда уехал. Между Глазго и Канадой всё ещё курсируют пароходы, не так ли?

— Разумеется. Значит, тогда вы как раз уезжали в Канаду?

— Именно. — Теперь уже было неважно, с кем она меня видела.

Она придвинулась ко мне ещё ближе (сейчас она была похожа на подкрадывающуюся кошку) и прошептала:

— Дело в том, что я ещё раз наткнулась на вас — уж эта моя злосчастная память — в ресторане “Мирабэль”, в Лондоне, не далее как три месяца назад. Не могли же вы в это самое время быть в Канаде?!

Я покачал головой.

— Что касается Глазго, то тут вы были правы, но на этот раз вы, к сожалению, ошиблись.

Но, разумеется, она не ошиблась, и знала это. Что и говорить, получилось не очень складно, но в конце концов какое это имело значение?

Женщина откинулась назад, продолжая изучать меня с интересом. Так мы сидели молча, глядя друг на друга с минуту или две, потом она спросила:

— Надолго к нам в Гретли?

Я ответил, что к сам не знаю, это будет зависеть от того, устроюсь ли я на ту работу, которую рассчитываю получить. Я искренне старался, чтобы эти слова прозвучали правдиво. Она кивнула, затем достала визитную карточку и протянула её мне.

— Извините моё любопытство, но я так удивлена тем, что, раз запомнив ваше лицо в Глазго, могла спутать вас с кем-то другим в Лондоне… Со мной этого никогда не бывало. Так что если вам случится наткнуться на объяснение этой загадки, может быть, вы мне позвоните и заедете на чашку чаю или рюмку виски — я живу совсем рядом с Гретли, около завода Белтон-Смита.

Так вот оно что…

Женщина закрыла глаза, но на лице её играло всё то же подобие улыбки. Я опустил визитную карточку в карман жилета, так и не взглянув на имя.

Мда… Не слишком блестящее начало операции в Гретли. А всё оттого, что это задание было мне не по душе и нагоняло на меня тоску, да ещё эти неутешительные сообщения с фронта. Что и говорить, совсем недурно войти в намеченную роль ещё до того, как прибудешь на место назначения, но для этой женщины, которая была очень не глупа, знала весь город и, возможно, не закрывала рот по двенадцати часов в сутки, для этой женщины я уже был не что иное, как отъявленный лгун и, что того хуже, загадочный лгун. А может быть, кто-нибудь ещё слышал наш разговор? Оба парня всё так же были погружены в чтение, розовощёкий спал как убитый и тихо посвистывал носом, но, обернувшись, я увидел, что смуглолицый толстяк как раз прикрывает свой правый глаз тяжёлым веком. Значит, он всё слышал!

Может быть, ничего особенного тут и не было, но какое, однако, блестящее начало! Если так пойдёт и дальше, то к концу недели я смогу появляться на улицах Гретли не иначе как в накладной бороде и с плакатом “Я из Отдела!”. Ай да Ниланд! Хорош детектив, нечего сказать…

Я сделал вид, что заснул, и не прошло и получаса, как женщина обменялась с жирным иностранцем справа от меня понимающим взглядом. Его я, разумеется, видеть не мог, так как притворялся, что сплю. Но достаточно было одного взгляда на неё, чтобы понять: между ними что-то есть, и позже они, вероятно, где-нибудь встретятся, а сейчас притворяются незнакомыми. И что бы за этим ни скрывалось, конечно, они не были любовниками — не так она на него смотрела. Это был взгляд делового партнёра, а не любовницы.

“Чёрный рынок”? Да. Скорее всего, чем что-нибудь по моей части. Во всяком случае, я твёрдо решил воспользоваться приглашением незнакомки и заглянуть к ней на этой же неделе.

Наконец подкатили к Гретли. Вокзал был как тысячи вокзалов в маленьких индустриальных городишках — крошечный и жалкий. Выход я кое-как нашёл, но дальше простиралась кромешная тьма: затемнение. Как я ненавижу эти затемнения! Они — одна из ошибок этой войны. Есть в них что-то жалкое, унизительное, что-то от мюнхенской капитуляции. Будь моя воля, я бы выключал свет не раньше, чем бомбардировщики будут прямо над головой. Пусть опасно, зато не будет этих удручающих, жалких, затемнённых улиц и слепых стен. Мы не должны были позволить этим грязным подонкам затемнить полмира! Наши затемнения — одна из форм признания их могущества. Могу себе представить, как эти маньяки хихикают при мысли о том, что мы блуждаем впотьмах, во мраке, в который они нас ввергли! Мы окружили себя тьмой, подобной тьме их гнусных душонок. Ненавижу затемнения!

Но затемнение в Гретли было всем затемнениям затемнение. Как будто на вокзал накинули ворох фиолетово-синих одеял Такое чувство, будто сделай шаг — и провалишься в чёрную бездну.

Три машины прогромыхали мимо, наверно, по мосту, и мне показалось, что в одной из них сидела моя длинношеяя попутчица — и снова тишина. Ни единого такси. Ещё из Лондона я заказал номер на пару дней в местной гостинице “Ягнёнок и шест”, теперь мне предстояло найти её в этой кромешной тьме.

Пришлось вернуться на вокзал и поймать носильщика. Тот объяснил, как пройти к гостинице, но при этом то и дело тыкал пальцем куда-то во тьму, словно мы были не в затемнённом Гретли, а любовались видом на Неаполитанский залив ясным июльским полднем. Повторяя про себя его инструкции, я поплёлся в город, волоча свой тяжёлый чемодан. Дважды я сбивался с пути и попадал в тупики, пока, наконец, полицейский не указал мне гостиницу.



2

Гостиница “Ягнёнок и шест” располагала удобствами, достаточными лишь для офицерской казармы. Тем не менее она была полна народу, и в регистратуре мне заявили, что я могу снять комнату лишь на двое суток. Когда мне показали эту комнату, которая умудрялась быть одновременно душной и холодной, я подумал, что двое суток более чем изрядный срок. А потом надо будет присмотреть себе более подходящее жильё.

 После обеда, на мой взгляд состряпанного исключительно из клейстера, я спустился в бар. Здесь веселились вовсю. Виски не было, и пили портвейн, джин и пиво. Лётчики и армейские офицеры со своими девушками сидели большей частью компаниями по четыре человека, несколько штатских скромно тянули своё пиво, а один край стойки был оккупирован компанией, в которой без труда можно было узнать завсегдатаев. Я заказал кружку пива, бросил якорь поблизости от этой группы и принялся их рассматривать. Двое были офицерами, и один из них, капитан с багровым лицом, уже крепко опьянел. Ещё там сидел пожилой коротышка в штатском, который говорил тонким, жеманным голосом и хихикал, как девушка. Он потешал компанию. Одна из женщин, полная скучная особа, держалась довольно скованно. Вторая была помоложе, лучше одета и вполне миловидна. Её длинноватый нос придавал ей наглый вид, а пухлые губы, которые она не закрывала, даже слушая собеседника, казалось, всегда были готовы для нового взрыва хохота.

Я, очевидно, видел её где-то раньше и при совершенно других обстоятельствах, но никак не мог вспомнить, где и когда. Это не давало мне покоя, и я продолжал глазеть на неё. Она заметила меня, и я увидел искорку тревоги в её нахальных глазах. Багроволицый капитан тоже заметил мой настойчивый взгляд, и он ему не понравился. Сначала разговор вертелся вокруг вечеринки, которая была у них в “Трефовой даме” — по-видимому, название какого-то загородного ресторана.

Отпускались шутки обычного рода: тот назюзюкался, а эти двое слишком часто уединяются. Неоднократно упоминалось имя некоей миссис Джесмонд, насколько я понял, богатой, шикарной и загадочной женщины. Это я намотал себе на ус.

Наконец разговор, как всегда водится в таких компанийках, выродился в пустую болтовню с неизменным сексуальным подтекстом. Особенно усердствовал престарелый женоподобный господин с нарумяненными щеками. И ещё я заметил, что за его паясничаньем скрывалась неизменная цель — высмеять наши усилия в борьбе с фашистами. Он давал понять, что находит все наши старания не более чем забавными, впрочем, он предпочитал эпитет “трогательный”. У него было много денег. И он был отнюдь не дурак, этот мистер Периго, как его здесь называли. Я уже начал подумывать, не улыбнулось ли мне, наконец, счастье и не напал ли я на верный след. И потом эта девушка… Где я мог её видеть?

— Какого чёрта, — неожиданно повернувшись и наваливаясь на мой стол, начал багроволицый капитан, — вы подслушиваете? Вы, может, думаете, что вам тут Би-би-си?

— Вы ни капли не похожи на Би-би-си, — заверил я его, чувствуя непреодолимую неприязнь к его налитым кровью свиным глазкам.

— Будет, Фрэнк! — попыталась унять его толстая особа. Она сделала знак второму офицеру — очевидно, своему мужу.

— Мало того, что вы смутили эту молодую леди… пялили на неё глаза… — продолжал он.

— Никого он не смущал, — вмешалась девушка и обратилась ко мне: — Не обращайте на него внимания.

— Смущал, Шила. И я этого так не оставлю. 

— Что вы не оставите? — спросил я, не в состоянии скрыть презрение, которое к нему испытывал. — Я как-никак проживаю в этой гостинице, и, если вам не нравится моё общество, можете подыскать себе другое место.

— С какой стати, чёрт побери! — Он ударил кулаком по столу, расплескав часть моего пива.

Я с трудом удержался, чтобы не выплеснуть остаток в морду этого кретина.

Всё это время загадочный мистер Периго был занят. Он заказывал новую, какую-то особую порцию спиртного для компании. Сейчас он вернулся и оценил ситуацию. Он улыбнулся мне, продемонстрировав безукоризненный, словно сделанный из фарфора ряд зубов, и потрепал Фрэнка по плечу.

— Полно, Фрэнк. Будьте паинькой, иначе не получите ни глоточка спиртного. Пожалуйста, не обращайте на него внимания, уважаемый сэр. Глоток пива — и он придёт в себя.

Теперь всё зависело от меня. Я улыбнулся мистеру Периго и сказал, что всё в порядке. Он настоял на том, чтобы я присоединился к их компании, и, поскольку платил за всё он, никто не решался возразить. Один дружище Фрэнк посматривал на меня волком. Меня это перемещение, разумеется, весьма устраивало, и я примостился у стойки рядом с обладательницей нахального носика. Один её тёмно-синий глаз был чуть светлее другого, и это ещё более утвердило меня в мысли, что я встречал её где-то раньше. Звали её Шила Каслсайд. Она была замужем за майором, который уехал по делам не далее как сегодня утром.

— Что вы делаете в Гретли? — спросила она меня. Она разговаривала всё так же дерзко, как и прежде, но, когда она поворачивалась ко мне, я успел прочесть в её взгляде настороженность.

Я поведал ей свою обычную историю.

— Так что завтра днём мне предстоит встретиться с управляющим электрической компании, — закончил я. 

— Как его фамилия? Не может быть, чтоб я не знала! — закричала Шила.

Мистер Периго знал управляющего.

— У Чатэрза? Да ведь это, дорогая, не кто иной, как мистер Хичэм, — помните, этот вечно озабоченный человечек! Да и то сказать, как тут не быть озабоченным, когда на все его запросы министерство снабжения ни гугу. На заднем дворе завода у него ржавеют под дождём сотни оборонного значения машин, а министерство никак не соберётся ответить, продолжать их выпуск или нет. Ну не трогательно ли?

И коротышка обнажил свои фарфоровые зубы в широкой улыбке. Можно было подумать, что речь идёт о плохо организованных состязаниях в бридж, а не о смертельной схватке против рабства.

— Ферри, вы просто невыносимы! — воскликнула девушка. — Несколько дней назад я слыхала, как полковник Тарлингтон говорил Лионэлу, что считает вас человеком из “пятой колонны”.

— Шила, — заволновалась толстая, — как вы можете говорить такие вещи?

Казалось, единственное, что она умела, — это делать предостережения.

Мистер Периго враз посерьёзнел.

— Я категорически протестую. Да, да, дорогая, категорически протестую!

— Полностью с вами согласен, — заявил второй офицер.

Фрэнк в это время находился где-то в другом конце бара.

— Только потому, что я не строю кислую мину и не разыгрываю из себя сверхпатриота… Право, это уж слишком. Я непременно выскажу это полковнику Тарлингтону. Не можем же мы все стать похожими на полковника Тарлингтона. На этакого мифического защитника Британии. Ведь у него такая внешность, что нам за ним не угнаться: просто национальный флаг, да и только. Красно-бело-голубой.

Шила пришла в восхищение. Она уже изрядно выпила. Очевидно, она была из тех женщин, которые любят, чтобы на вечеринке всё шло колесом. А может, я ошибаюсь? Но всё-таки где-то я её видел раньше. Я заказал выпивку, затем спросил, кто такой Тарлингтон.

— Один из здешних заправил, — бросила Шила, которую эта тема уже не интересовала.

— Он в правлении компании Чатэрза, — сказал мистер Периго, который, казалось, знал всех и вся, — и, кроме того, имеет вес у местных тори. От него только и слышишь, что: “Все на фронт! Всё для победы!” И всякое такое прочее. К тому же он не то знаменосец, не то копьеносец в отряде местной обороны. Но вы только подумайте: из-за того, что я не теряю чувства юмора, назвать меня человеком из “пятой колонны”!

— А я думал, что здесь уже перестали болтать о “пятой колонне”, — бросил я.

— Разумеется, — заявил второй офицер, на мой взгляд, осёл. — Они давно за решёткой.

— Я бы этого не сказала, — покачала головой Шила с тем сверхсерьезным выражением, которое появляется у хорошеньких вертихвосток, когда они вдруг делаются серьёзными. — Они здесь так и кишат.

— Почему вы так думаете, Шила?

— Неважно почему, главное, что это так.

Я поднял глаза на мистера Периго, и он мне тотчас же подмигнул. Его светлые глаза выглядели довольно странно на увядшем нарумяненном лице. Виски у него были седые, но на самой макушке красовалась накладка каштанового цвета.

— А вон Дерек и Китти! — закричала Шила и бросилась к ним.

Я посмотрел ей вслед, всё ещё пытаясь вспомнить, где же я её видел.

— Очаровательная женщина, — сказал мистер Периго и улыбнулся своей фарфоровой улыбкой, очень не вязавшейся с тем, что он говорил. — Чудная женщина, не так ли, миссис Форест? Такая жизнерадостная, весёлая. Один из сосланных сюда на военную службу офицеров поведал мне, что временами единственное, что удерживает его от самоубийства, — это чудные ножки Шилы.

Миссис Форест опять сделала предостережение.

— Однако ей приходилось туго до того, как она вышла за Лионэла Каслсайда, — важно заметил майор Форест. — Бедняжка слишком рано вышла замуж в Индии, а тут внезапная смерть мужа. До сих пор не может его забыть.

— Да, — вздохнула миссис Форест, которую несколько рюмок джина с соком привели в сентиментальное состояние. — Как часто её глаза вдруг наполняются слезами при воспоминании о тех ужасных днях в Индии. Впрочем, сейчас она вполне счастлива.

— Я полностью одобряю этот брак, — сказал мистер Периго торжественно. — Майор Каслсайд богат и, кроме того, племянник старого сэра Фрэнсиса Каслсайда. Вы, конечно, знаете его — глостерские Каслсайды.

Я сказал, что ничего о них не знаю, что имя славных глостерских Каслсайдов совершенно неизвестно в канадских прериях. Супруги Форест отнеслись к моей колониальной остроте весьма чопорно, тогда как мистер Периго, как мне показалось, незаметно мне подмигнул.

— Я её где-то видел, — добавил я.

— Поэтому-то вы на неё так пристально и смотрели? — тихо спросил мистер Периго.

— Да! Это, конечно, неважно, но вы ведь знаете, как трудно отделаться от таких пустяков.

Тут миссис Форест сообщила, что ей с мужем пора идти. (Кажется, наступала их очередь ставить выпивку.) Они удалились. Меня интересовало, как мистер Периго будет себя вести, когда мы останемся одни. Как я и ожидал, он стал серьёзным.

— Я заметил, мистер Ниланд, — начал он, — что вы недоумеваете, что я тут делаю. Так вот, вы человек умный, я понял это сразу, и надеюсь, вы тоже заметили, что я не дурак, а?

— Да, я заметил.

— И вы, наверное, задали себе вопрос, почему я валяю дурака в этой компании, которая мне, конечно, не компания. Но дело в том, мистер Ниланд, что время от времени мне необходима разрядка. Пусть даже глупая, но разрядка, чтобы позабыть об этой ужасной войне. Раньше у меня была маленькая картинная галерея в Лондоне, но дом разбомбили, и я переехал сюда, потому что старый друг предоставил мне свой коттедж. Тут, совсем рядом с городом. Что и говорить, место не из лучших, но ничего не поделаешь. Иногда мне удаётся продать картину или заработать комиссионные на старинной мебели, но, конечно, мир, в котором я привык жить, больше не существует. — Тут он вздохнул.

В книгах люди вздыхают на каждой странице, но в жизни это происходит не так уж часто. Однако мистер Периго действительно вздохнул.

— Так что время от времени я захаживаю сюда или в “Трефовую даму”, где, конечно, веселее и где лучше кормят и поят, и отвожу душу глупой болтовнёй. Ужасное место этот Гретли! Один из самых отвратительных городишек, в которых мне случалось бывать. Ведь вы его ещё не видели?

— Пока что нет, но мне он подойдёт.

— Да, разумеется, для инженера-строителя здесь работа найдётся, но для человека, который старался окружить себя красивыми вещами, этот город хуже смерти. Он да ещё эта проклятая война. Скажите мне откровенно, мистер Ниланд, неужели вы думаете, что у нас есть хоть малейший шанс на победу?

От удивления я разинул рот.

— Малейший шанс? Вы меня просто удивляете, мистер Периго. Да мы просто не можем не победить. Возьмите наши ресурсы, живую силу — Великобритания, Штаты, Россия, Китай.

— Да, конечно, все так говорят, но порой мне кажется… Конечно, не мне об этом судить, порой мне кажется, что мы забываем: ресурсы — это ещё не военное снаряжение, и даже если у вас есть военное снаряжение, то и тут дело зависит от того, как вы им воспользуетесь. Вот державы оси, те умеют пользоваться своим снаряжением, не так ли? И потом они отличные организаторы, а мы это делаем из рук вон плохо.

— Да, но с каждым днём всё лучше.

— Вы так думаете? Рад слышать. Но, — тут мистер Периго понизил голос, — и здесь и в “Трефовой даме” мне случалось слышать от лётчиков, и от армейских офицеров, и от людей, работающих в военной промышленности, жуткие истории о нашей неспособности, глупости и бюрократизме. Так что порой впадаешь в уныние. Боюсь, что вы тоже решите, будто я из “пятой колонны”, только потому, что я был искренен.

— Ну что вы, мистер Периго, — ответил я ему с наигранной весёлостью, изображая парня с кожей в фут толщиной. — Мы все порой впадаем в уныние.

— Вот это слова американца, — ответил он с улыбкой.

Этот маленький человечек всё подмечал и был очень, очень неглуп.

— Не отобедаете ли со мной как-нибудь на днях? Тогда мы могли бы обсудить эти вопросы более основательно.

— С удовольствием, мистер Периго. Надеюсь, мы подыщем место получше этого.

— Мы отправимся в “Трефовую даму”, там куда лучше. Дня через два, если хотите. А вот и Шила! Теперь жди беды!

Шила хотела повторить заказ, но мистер Периго заявил, что должен встретиться с другом, и вышел, кивая направо и налево и улыбаясь.

— Наши принимают его за старого дурака, но он отнюдь не дурак.

— Я тоже думаю, что он не дурак.

Я посмотрел на неё пристально. Нельзя было понять, пьяна она или нет, такая у неё была манера себя держать.

— Я так и думала, что вы это поймёте, но большинство наших глупцы и зануды. А вы случайно не зануда?

— Да, я зануда.

Она сжала моё запястье.

— Нет, вы не зануда, иначе вы бы так не сказали. Те, кто нагоняет скуку, убеждены, что с ними безумно весело. Почему вы на меня так пристально смотрите?

— Я всё вспоминаю, где же я вас видел раньше?

— Так я и думала. У вас был именно такой взгляд. Попробуем разобраться. Вы знаете, я несколько лет провела в Индии. Там скончался мой муж… Внезапно.

— Когда это случилось?

— Перед началом войны. В Мизоре. Но не будем об этом. Вы там когда-нибудь бывали?

— Нет, — ответил я. — В Индии я не бывал.

Мы помолчали.

— Ну и что? — спросила она с неожиданным раздражением в голосе.

Я продолжал на неё смотреть.

— Что — что?

— Что вы на меня уставились? В чём дело? — спросила она, повышая голос.

— Что здесь происходит?

Это был Фрэнк, настроенный весьма воинственно. Шила картинно пожала плечами и отвернулась от нас. Фрэнку только это и требовалось. Ему и в голову не приходило, что он лет на десять моложе меня. Впрочем, мне это тоже тогда не пришло на ум.

— А ну, пойдёмте, — сказал Фрэнк. Лицо его было краснее граната. В зеркале бара я увидел внимательный взгляд Шилы. Её странные глаза блестели от возбуждения. Наконец-то начнётся потеха. Мне очень хотелось, разделавшись с Фрэнком, вернуться и наградить её такой пощёчиной, чтобы она не смогла глаз показать из дому этак с неделю.

— Пойдёмте, — ответил я Фрэнку, — ступайте вперёд.

Мы вышли во двор сквозь заднюю дверь. Во дворе стояли машины посетителей гостиницы, и было довольно светло.

— Слушайте, что я вам скажу, — сказал я ему строго. — Вы уже показали себя героем, ну и довольно. К тому же вы пьяны.

— Вы оскорбили в моём присутствии женщину! — провозгласил он. — Да и вообще мне не нравятся канадцы, или кто вы там есть.

Я измотался за этот день и был зол, как чёрт. Так что, когда Фрэнк бросился на меня, я отступил в сторону и врезал ему изо всей силы. При этом тусклом свете трудно было попасть в челюсть, однако я попал, и он свалился, как мешок. За спиной кто-то ах нул. Ну конечно, это была душка Шила.

— Я так рада, — сказала она, — его давно надо было проучить.

— Лучше напишите об этом своим друзьям в Индию, — сказал я и, отстранив её, пошёл наверх в свою комнату.

Там я надел халат и ночные туфли, зажёг трубку и задумался. Я вспомнил о визитной карточке, которую получил от длинношеей любопытной попутчицы в поезде, и вынул её из кармана. Там было написано: “Г.Д.Джесмонд”. Адрес был зачёркнут, и над ним стояло: “В “Трефовой даме”.

То самое место, где любили проводить время мистер Периго и компания. Я выкурил три трубки, прежде чем лечь спать.

3

С Хичэмом, управляющим электрической компании Чатэрза, я должен был встретиться только днём и поэтому всё утро бродил по городу. В переулке я увидел маленький театр-варьете, который назывался “Ипподром”. Там давали представление под названием “Спасибо вам, ребята” дважды в вечер. Программа состояла из следующих номеров: “Ваш любимый комик Гэс Джимбол”, “Радиопевица Маргарита Гросвенер”, “Весёлые Леонард и Лори” и “Звезда двух континентов мадемуазель Фифин”. На фотоснимках у входа в театр мадемуазель Фифин занимала почётное место. Она была изображена в различных позах. Это была молодая женщина могучего телосложения с широким лицом, очень похожая на актрис французских бродячих цирков. Она призывала зрителей вести счёт её петлям и пируэтам, и я решил откликнуться на её призыв на этой же неделе. Возвращаясь назад к площади, я наткнулся на лавку, которой раньше не приметил. Она выделялась среди прочих своим нарядным видом. Крупными выпуклыми буквами по зелёному полю красовалось: “Магазин подарков Пру”, а в витринах по обе стороны двери были выставлены букетики неживых цветов из мягкой кожи и сукна, художественная керамика, бронзовые безделушки, красочные календари и тому подобные штучки. Сквозь витрину я увидел полку с книгами, вероятно, здесь выдавали книги на дом. Я воспользовался этим предлогом и зашёл. Сильно простуженная девушка в ярком халатике, что производило странное впечатление, помогала какой-то старой покупательнице выбирать маленькие деревянные игрушки. Я продефилировал к шкафу о углу и обнаружил, что выбор книг отнюдь не плох. Даже людям моей профессии иной раз хочется почитать. Вскоре я выбрал две книги, которые давно хотел прочесть. Однако я их не отложил, а сделал вид, что никак не решусь сделать выбор. Дело в том, что меня заинтересовала высокая женщина в зелёном халате, которая только что вошла в лавку через боковую дверь. С минуту или две она помогала девушке в жёлтом халате, затем подошла ко мне.



— Могу ли я чем-нибудь помочь?

Я взглянул на неё с любопытством. Сначала она показалась подростком, почти девчонкой, только очень высокой, хорошо сложённой и красивой, но, когда подошла, я увидел, что она приблизительно моих лет. У неё была широкая белая шея без единой морщины, бледно-голубые холодные глаза. Толстые золотистые косы обвивали её голову. Вблизи можно было заметить на лице сетку мелких морщин, возвращавших её к своему настоящему возрасту. Говорила она чистым и сдержанным голосом.

Я сказал ей, что зашёл выбрать две-три книги, и спросил об условиях. Она ответила и, в свою очередь, спросила, долго ли я собираюсь пробыть в городе.

— Я ещё не знаю, — сказал я, с радостью входя в роль. — Я, видите ли, инженер из Канады и собираюсь устроиться в электрическую компанию Чатэрза.

— А если вы получите работу, тогда останетесь?

— Конечно, но вряд ли я её получу, — ответил я с улыбкой. — Так что, думаю, мне не стоит брать абонемент, но, конечно, я оставлю за книги залог.

Она кивнула и поинтересовалась, где я остановился. Пока я отвечал, она выписывала квитанцию. Потом она записала названия книг, которые я выбрал, и моё имя.

— Кстати, — спросил я, — извините за любопытство, вы и есть мисс Пру?

— Нет, — отвечала она с едва заметной улыбкой. — Никакой Пру вообще нет.

— Но если бы она была, то это были бы вы?

— Вы имеете в виду хозяйку лавки? Да, я хозяйка.

— Вы, наверное, здесь недавно?

— Да, — ответила она. — Я здесь всего четыре месяца. И пока дела идут совсем недурно. Даже в таком месте, как Гретли, люди умеют ценить красивые вещи. Я приехала сюда без особой надежды на успех, но лавка мне досталась почти за бесценок, и на отделку её ушло совсем немного денег. И право же, пока что дела идут отлично. Конечно, очень трудно с товаром.

— Это, конечно, из-за войны.

— Да, война.

Я посмотрел на неё внимательно и тихо сказал:

— Между нами говоря, мне до чёртиков надоела эта проклятая война. Не вижу в ней никакого смысла.

— И тем не менее вы приехали из Канады, чтобы способствовать ей?

Она говорила почти с укором.

— Я приехал из Канады для того, чтобы найти работу по специальности. Я гражданский инженер-строитель. Я думал, может быть, здесь я смогу подзаработать немножко денег. Вот так обстоят дела, мисс… э-э-э…

— Акстон. Мисс Акстон.

— Благодарю вас, мисс Акстон.

Тут я улыбнулся ей и сделал вид, что не решаюсь продолжать.

— Я понимаю, что, может быть, это бесцеремонно с моей стороны… но… сейчас война… и я в конце концов канадец и…

— И что же, мистер Ниланд?

— Дело в том, мисс Акстон, я думаю, возможно, вы поймёте меня. Я здесь не знаю ни души… и… возможно, вы согласились бы как-нибудь вечером пойти со мной в ресторан? В “Ягнёнке и шесте” кормят из рук вон скверно, но, кажется, есть ещё одно место рядом с Гретли — “Трефовая дама”, где, говорят, очень недурное вино и еда. Вы бывали там?

— Название знакомое…

— Ну и что вы ответите на моё предложение?

Тут она улыбнулась неожиданно приветливо.

— Мне оно нравится. И пожалуйста, никаких извинений. Я ведь сама только что сюда приехала. Но сегодня и завтра я занята.

— Ну что ж! Отложим на несколько дней, — сказал я добродушно. — Я зайду, и мы сговоримся. Но, может быть, у вас есть телефон?

Телефон был. Я записал номер. По-видимому, она жила этажом выше лавки. Мы обменялись какими-то незначительными фразами, и я вышел.

В двух шагах от “Пру” я обнаружил табачную лавку и решил в неё заглянуть. Я нарочно спросил сигареты той марки, которой и в Лондоне-то не сыщешь. Дело в том, что продавец, не располагающий нужным вам товаром, всегда готов с вами поболтать, как бы желая загладить свою вину.

— Да, дела ни к чёрту, — пожаловался лавочник, — иной день ну просто закрывай лавку, да и только. Ей-богу, я и жене то же самое говорю.

— Но зато вам не слишком много приходится платить за помещение?

— Не слишком много! — завопил он. — Да они нас просто раздевают. Да, просто раздевают. А как только с тебя уже нечего взять, изволь выметаться, и всё тут.

— Так, по-вашему, в Гретли держать лавку невыгодно?

— Сплошное разорение. Уж вы мне поверьте. Если вы за этим сюда пожаловали, то зря теряете время.

Он вовсе не хотел меня обидеть, просто это для него был больной вопрос. Мы дружески распрощались.

Конечно, бывают такие легковерные, неопытные женщины, которые находят цены приемлемыми, даже когда с них дерут втридорога. Именно такие женщины занимаются продажей безделушек. Но ведь потому-то меня и заинтересовала мисс Акстон, что она была не из таких женщин и тем не менее держала лавку.

Отдел, который всегда уделял внимание подобным мелочам, направил почтой ещё одно превосходное рекомендательное письмо непосредственно управляющему электрокомпании Хичэму, так что мне не пришлось долго дожидаться в приёмной. Я тут же вручил ему и то рекомендательное письмо , которое мне дали в Отделе, само собою разумеется, ни в одном из этих писем ни словом не упоминалось, что я связан с контрразведкой. В остальном всё соответствовало действительности. Моё настоящее имя, возраст, профессия, работа в Канаде и Южной Америке и т.д. По-моему, к лжи нужно прибегать только в исключительных случаях, а в остальном оперировать правдой. Добрая половина тех, кого мы поймали, попалась именно на лжи, поэтому я спокойно наблюдал, как Хичэм, которого охарактеризовали прошлой ночью как маленького, вечно беспокойного человека, знакомится с моими рекомендательными письмами. У него было лицо утомлённого, вечно недосыпающего, весь день находящегося в четырёх стенах человека.

— Знаете, какое у меня сложилось мнение, мистер Хичэм? — спросил я, чтобы положить конец затянувшемуся молчанию.

— Да?

— Я думаю, это чертовски трудная задача — управлять таким разношёрстным предприятием. Вы здесь все работаете как волы.

— Да, мистер Ниланд, некоторые из нас работают по четырнадцать часов в сутки, такое мне, поверьте, не снилось, и обиднее всего, что большая часть времени уходит на вещи, которые только тормозят нашу работу. Если бы только вы знали… — И в порыве отчаяния он принялся чесать то, что война оставила от его шевелюры.

Как я и рассчитывал, это маленькое вступление помогло нам найти общий язык.

— Видите ли, мистер Ниланд, — сказал он, поглядывая на мои письма, — конечно, два–три человека, имеющие организаторский опыт, были бы совсем не лишними на нашем заводе, и будь у вас хоть небольшой опыт в электротехнике, я наверняка смог бы подыскать для вас место. По ведь опыта-то у вас нет.

— Да, опыта нет.

Пока что всё шло по нашему плану.

— На мой взгляд, сейчас важен не столько технический опыт, сколько организаторский талант. Умение наладить работу в широком масштабе и тому подобное. А такой опыт у вас, очевидно, есть. Но вопрос о приёме на работу решаю не я, а правление.

Только этого я и хотел.

— Мистер Хичэм, — сказал я, — время терпит, и мне не хотелось бы вас затруднять. Всё, о чём я прошу, это предложить мою кандидатуру правлению и замолвить за меня словечко.

Он вздохнул с облегчением. Моё предложение явно расположило его в мою пользу. Я воспользовался этим, чтобы попросить у него рекомендательное письмо к директору авиационного завода Белтон-Смита.

— Возможно — сказал я, — у них найдётся какая-нибудь работёнка по моей специальности.

Он тут же вызвал секретаря и продиктовал ему письмо. Это только подтвердило то, о чём я неоднократно говорил в Отделе: если ты изъясняешься по-английски и не носишь на груди нацистский “железный крест”, ты можешь спокойно и обстоятельно осмотреть в Англии всё, что тебе угодно.

— В это время я обычно обхожу цеха — сказал Хичэм, кончив диктовать письмо. — Хотите взглянуть на нашу работу?

Он очень гордился своим предприятием и часа полтора водил меня из цеха в цех, объясняя что к чему и возмущаясь недостатками.

Директор приказал заготовить копии с рекомендательных писем, и, закончив осмотр, мы направились через двор к конторе. Но тут его остановил цеховой мастер. Я решил пройти вперёд и подождать его у входа в контору. Сержант полиции, который беседовал с кем-то у проходной, направился в мою сторону. Это был совсем молодой парень, этакий новоиспечённый сержант, преисполненный служебного рвения.

— Минутку, — сказал он таким тоном, как будто я пытался улизнуть. — Прошу предъявить пропуск.

— У меня нет пропуска, — ответил я ему вежливо.

— Находиться на территории завода без пропуска категорически запрещено, — выпалил он.

Что можно было на это возразить? Я объяснил ему, что поджидаю директора, с которым у меня деловое свидание.

— В чём дело, сержант? — прозвучал начальственный голос.

Обладатель этого голоса только что вышел из конторы. Это был неприступного вида, подтянутый мужчина лет под шестьдесят, с дряблым лицом, кустистыми бровями и аккуратными седыми усиками. Он походил на наших генералов времён прошлой войны. Хотя он был в штатском, чувствовалось, что он готов облачиться в мундир в любую минуту. Сержант вытянулся перед ним в струнку и отсалютовал. Эти двое были под стать один другому. Два сапога пара.

— Хотел проверить его пропуск, сэр, — отрапортовал сержант.

— Правильно, — гаркнул тот. — Только что приказал коменданту прислать человека на проходную. Распустили народ…

— Так точно, сэр!

Затем они оба сурово взглянули на меня. Таким людям необходимы подчинённые. Кто-нибудь, кого можно было бы наказывать и распекать. Иначе их существование теряет всякий смысл.

— Я уже объяснил, что я с мистером Хичэмом. Он только что водил меня по заводу. А впрочем, вот и он! Можете спросить его самого.

— Отлично, сержант. Можете быть свободны.

Сержант снова отсалютовал, но, прежде чем уйти, наградил меня долгим и выразительным взглядом за то, что я так подвёл его перед начальством. Хичэм подошёл и представил меня. Оказалось, что это не кто иной, как полковник Тарлингтон, тот самый, о котором прошлой ночью говорили в баре. 

— В чём дело, Хичэм? — сказал полковник, едва кивнув в мою сторону. — Что я вижу? Опять этот Стопфорд в столовой комиссии.

— Да, — подтвердил Хичэм вяло.

— Как можно мириться с подобными вещами? Ведь он в чёрных списках. Ведь он коммунист.

— Мне это известно, — сказал Хичэм с ещё более озабоченным видом, чем обычно. — Но его выбрали рабочие, и, если они хотят его, не можем же мы им запретить…

— Не только можем, но и должны, — разозлился полковник. — Проще простого. Завтра же подниму этот вопрос на заседании правления. Вы знаете, как я на это смотрю, Хичэм. Завод выполняет секретные заказы, а у нас тут во всех комиссиях позасели коммунисты… По городу шныряют немецкие беженцы — в таком беспорядке сам чёрт ногу сломит. Предупреждаю вас: я собираюсь принять крутые меры. Не только здесь, на заводе, но и в городе… Да, крутые меры. — Он резко кивнул нам обоим и чеканным шагом пошёл прочь.

— Я уже слыхал о нём, — сказал я Хичэму, когда мы поднимались по лестнице.

— О ком? О Тарлингтоне?

— Да. Что он за человек?

— Видите ли, — начал Хичэм, как будто в чём-то извиняясь, — он тут важная шишка. Вообще-то он землевладелец, но, кроме того, и член правлення, и мировой судья, и… всего не перечислишь. Само собой разумеется, большой мастер на всякие там речи по случаю дня военно-морского флота и всё такое прочее. По только уж больно перегибает палку. Сейчас он помешался на немецких беженцах — считает, что все они шпионы, члены “пятой колонны”, добился даже того, что одного из них — отличного химика-металлурга из Австрии — выгнали с нашего завода.

— Волевой стиль руководства? — подсказал я.

— Куда как волевой, — вздохнул он. Может быть, почувствовав, что слишком далеко зашёл, он вдруг снова вернулся к своему обычному озабоченному тону.

 Вот ваши письма, мистер Ниланд. Правлению я представлю копии. А вот письмо Робсону из Белтон-Смита. Но, пожалуйста, дайте мне знать, прежде чем принять их предложение. Нам, чёрт побери, самим нужны люди.

Сержант всё так же околачивался у проходной. Хотя он видел меня с начальством, я знал, что он относится ко мне с подозрением. Если бы он мог к чему-нибудь придраться, то, вероятно, с удовольствием отволок бы меня и отделение.

Бар открывался поздно, и делать в отеле было нечего. Я вспомнил о маленьком театре-варьете. Когда я добрался до театра, представление уже началось. Мне дали место в партере.

Гэс Джимбол, “наш любимый комик”, пожилой коротышка, работал в поте лица, меняя шляпы и костюмы и отпуская двусмысленные шуточки, которые заставляли женщин на балконе буквально выть от восторга. Гэс выполнял свою работу безукоризненно. Единственное, в чём его можно было упрекнуть, это то, что было не смешно. И всё же Гэс был гением по сравнению с Леонардом и Лори, исполнявшими свой номер, словно в каком-то заунывном бреду, а что касается радиопевицы, то это диво, увешанное бусами и браслетами общим весом килограммов на сто, просто-напросто внушала вам робость.

Но вот кончилось первое отделение, а мадемуазель Фифин, это здоровенное широколицее “чудо двух континентов”, чьи фотографии занимали столь почётное место на витрине, так и не появилась. Должно быть, она была гвоздём второго отделения. Когда зажёгся свет, я увидел справа от себя в передних рядах большую компанию, среди которой заметил знакомых мне людей. Там был мистер Периго, он сидел ближе всех ко мне, втиснутая между двумя молодыми офицерами Шила Каслсайд, а через одно кресло от неё восседала та длинношеяя дама, что сидела напротив меня в поезде, — миссис Джесмонд. Я тут же вспомнил о смуглолицем иностранном господине, который притворялся, что не знаком с ней, и в то же время обменивался понимающими взглядами. Не успел я подумать, куда он мог подеваться, как тут же увидел его. Он стоял, прислонившись к стене, у выхода, всего в двух шагах позади миссис Джесмонд. Я поднял воротник пальто и надвинул шляпу на глаза. В это время компания поднялась и направилась к выходу, — наверное, спешили в бар. Миссис Джесмонд шла впереди. Когда она проходила мимо нашего иностранного господина, то замедлила шаг, и я ручаюсь, что они перебросились парой слов. Потом она вышла, а за ней потянулась и вся компания.

Я вышел следом. Проходя мимо толстяка-иностранца, я заглянул в его грустные маслянистые глаза, и мне показалось, что он меня узнаёт. Не то чтобы он меня узнал, но, вероятно, силился вспомнить, как это часто бывает с попутчиками в поездах. Впрочем, через минуту он снова погрузился в свои размышления. Ну конечно, это какой-нибудь старый поклонник мадемуазель Фифин, энтузиаст обоих континентов.

Бар оказался обширным, но и народу было много. Мистер Периго узнал меня и приветствовал. Сегодня он уже не заказывал вина, наверное, угощала миссис Джесмонд. Мистер Периго так обрадовался мне, что со стороны могло показаться, что мы старые друзья.

— Ну вот, милый юноша, — сказал он, похлопывая меня по плечу, мы снова встретились. Мне только что сказали, что вчера, после моего ухода, вам пришлось применить решительные меры по отношению к нашему другу Фрэнку. Нет, нет, не подумайте, что я вас осуждаю, ни в малейшей степени. Как вы смотрите на то, чтобы пропустить рюмку? А потом я представлю вас миссис Джесмонд. Очаровательная женщина! Просто не знаю, что бы мы тут без неё делали. Что будете пить? Может быть, мне удастся раздобыть для вас немного виски.

И он стал проталкиваться к стойке, оставив меня одного. Секунду спустя я был замечен Шилой, и вскоpe её нахальный носик уже пробивался ко мне сквозь толпу. Она была так же возбуждена, как и прошлой ночью, а поскольку не верилось, что она успела так рано накачаться, я заключил, что это её обычное состояние в компании.

— Послушайте, — сказала она без тени улыбки, — если вы думаете, что вчерашний случай вам сойдёт просто так, то вы ошибаетесь. А ну извиняйтесь! 

— Ладно, — ответил я.

— Ну и что же дальше?

Но дальше ничего не было. Я стал набивать трубку, как будто Шилы не существовало вовсе.

— Я ничего не говорю: Фрэнк сам виноват, и я даже немного рада, что вы его проучили. На него иногда находит, хотя я уже не помню, когда это случилось в последний раз. Сейчас он грозится при первой же встрече сделать из вас отбивную. Но вы не беспокойтесь. Я случайно узнала, что ему придётся дежурить несколько дней подряд.

— Спасибо, что успокоили, — ответил я.

— Ну так вы сожалеете?

— О чём?

Она взяла меня за руку.

— О том, что по-хамски вели себя со мной. Разве не так?

Мистер Периго проталкивался к нам с рюмкой виски, улыбаясь фарфоровой своей улыбкой.

— Вот вам, милый юноша. Бармен божится, что это последняя капля виски. Что тут у вас происходит? Небось опять Шила вам докучает? Шила чудная девочка, но иногда невыносима, невыносимо надоедлива.

В этот момент мистер Периго бросил на меня многозначительный взгляд. Всё-таки он был очень не глуп.

— А сейчас я хочу вас представить миссис Джесмонд, — сказал он, — ведь сегодня она хозяйка вечера.

— Собственно, я уже встречался с миссис Джесмонд, — сказал я.

— Ещё бы, — сердито воскликнула Шила, — загадочных мужчин тянет к загадочным женщинам!

— Ну и ну! — протянула миссис Джесмонд, когда я поздоровался с ней и был представлен находившимся при ней лётчику и армейцу. — Ну не забавно ли вышло? Надеюсь, вы собирались мне позвонить, как мы договорились? А?

Я ответил (и это была правда), что собирался позвонить ей буквально на следующий день. Потом спросил, как ей нравится представление.

— Чудовищная вещь! — воскликнула она, улыбаясь своим кавалерам. — Никогда раньше не бывала в этой дыре. Но мистер Периго настаивал, а эти двое молодых людей поддержали его. Они утверждают, что здесь выступает какая-то великолепная акробатка.

— Потрясающая, — подтвердили “военно-воздушные силы”.

— Я слыхал о Фифин и раньше, — сказал мистер Периго с напускной серьёзностью. — И может быть, даже видел её в театре Медрано в Париже. — Трюк заключается в том, что надо хором считать её сальто.

— Нет, хорошее, хорошее представление! — сказала “армия”.

— Значит, опять придётся жаться в этих отвратительных креслах, — миссис Джесмонд улыбнулась своей обворожительной улыбкой. — Мистер Ниланд, сегодня я даю вечер, сама толком не пойму в честь чего. Мы собираемся отобедать в “Трефовой даме”. Не хотите ли присоединиться?

Я сказал, что с удовольствием присоединюсь, мы вернулись в партер, и скоро я был втиснут между Шилой и мистером Периго.

Толстый иностранец всё так же стоял, прислонившись к стене, но сейчас он не обращал на миссис Джесмонд ни малейшего внимания. В поезде я не смог хорошо разглядеть её. Сейчас я имел возможность убедиться, что она уже не молода, приблизительно моего возраста, что у неё отличная фигура и чистое и гладкое, как персик, лицо.

— Будьте осторожны, — прошептала Шила прямо мне в ухо, — это опасная женщина. Не знаю чем, но она опасна.

Я кивнул и сделал вид, что ужасно увлечён происходящим на сцене, где Леонард и Лори продолжали демонстрировать свои убийственные трюки. Я бы с удовольствием узнал от Шилы побольше о миссис Джесмонд, но рядом сидел мистер Периго и ничего не пропускал мимо ушей.

Он наблюдал за Леонардом и Лори, покачивая головой и восклицая: “Трогательно!” Я едва не сказал ему, что один из этих шутов очень напоминает его самого. Шила толкнула меня локтем, и я понял, что ей пришла в голову та же мысль.

Гэс, “наш любимый комик”, с удвоенным усердием снова принялся за работу, к большому удовольствию публики, включая офицеров и Шилу, которая смеялась над его плоскими шутками как сумасшедшая. Она смеялась тем же шуткам и в той же манере, что и фабричные девчонки на балконе. Мне многое стало понятным. Я поймал изучающий и холодный взгляд мистера Периго, обращённый на Шилу.

Мне не видно было миссис Джесмонд, она сидела через три кресла от меня, но по тому, что я ни разу не слышал её голоса, можно было судить, что она изрядно скучает. А я не скучал.

И уж совсем мне стало не до скуки, когда на сцене появилась Фифин. Она работала на кольцах и трапеции. Мощная, как молодая кобылица, она в то же время была чрезвычайно гибкой и проделывала со своим телом удивительнейшие вещи. Потом она предложила публике считать, сколько раз она повторит какой-нибудь сногсшибательный трюк, так что было слышно, как в зале бормочут: “Раз, два, три” и т.д. Один трюк она повторила семь раз, другой — одиннадцать, третий — шесть, следующий — пятнадцать и всякий раз сама повторяла общий результат. Она была неразговорчива, но мне почему-то подумалось, что она из Эльзаса.

— Взгляните на мистера Периго, — прошептала Шила, — теперь понятно, что ему нравится.

Он услыхал её слова, тут же повернулся, демонстрируя свою дежурную улыбку, впрочем, это не могло ввести меня в заблуждение, ведь мне уже случалось видеть совершенно другого мистера Периго. Не успела Фифин пробыть на сцене и двух минут, как я почувствовал, что мистер Периго вдруг застыл в напряжённом внимании. Не поворачивая головы, я покосился на него и увидел, что он не сводит сузившихся от напряжения глаз от извивающейся в свете рампы фигуры. И я услыхал, что он совершенно серьёзно, как если бы был её импресарио, ведёт счёт сальто.

— Вы очарованы, сознайтесь? — крикнула ему Шила, в то время как Фифин без особого восторга принимала наши бурные аплодисменты.

Но мистер Периго уже вернулся к своей обычной роли.

— Ещё бы, дорогая, — ответил он своим визгливым голосом, — глядя на неё, чувствуешь себя таким маленьким и слабым. Какие руки! Какие бёдра! И потом, видите ли, я забавлялся тем, что заключал сам с собою маленькие пари относительно числа сальто и сам у себя выиграл тридцать с половиной шиллингов. Понимаете? — добавил он, обращаясь ко мне.

— Да, конечно, — ответил я.

Покинув театр, наша компания разместилась в двух машинах. Я ехал вместе с Шилой, мистером Периго и армейским офицером, который был за рулём. Пока машина громыхала сквозь мрак и слякоть Гретли, мистер Периго хранил странное молчание. Я тоже молчал, но Шила и офицер без умолку болтали о пустяках. Я заскучал, что со мною часто случается после подобных спектаклей. К тому же я был голоден и не прочь выпить. Так я и заявил.

— Не волнуйтесь, дорогой, — крикнула мне Шила через плечо — мы получим чудный обед и выпивку! Сами увидите. Не знаю, где только миссис Джесмонд умудряется всё это доставать! 

Машина остановилась у “Трефовой дамы”. Первое, что следовало сделать гостю, — это отправиться прямиком к бару. Бар пользовался популярностью не только потому, что там подавались коктейли, но и потому, что находился в руках Джо. В течение следующих десяти минут этот Джо был с единственной темой разговора. Он, по-видимому, считался главной фигурой в “Трефовой даме”. Драгоценная столичная штучка, эвакуированная в Гретли. В Лондоне он смешивал коктейли в ресторане “Борани”, и предполагалось, что жители Гретли должны быть бесконечно благодарны Джо за его появление в их провинциальном городишке. Надо ему отдать должное: он действительно понимал толк в спиртном и знал, где его раздобыть. Давно мне не приходилось пить такие отличные “мартини”, как те два, что он мне приготовил. Это был холёный, здоровый парень, выглядевший чисто и опрятно в своей белой куртке. Быстрый и обходительный, Джо забавлял компанию анекдотами, которые рассказывал с сильным американским акцентом. Чем-то он напоминал моряка, и было приятно смотреть, как он работает.

На обеде нас присутствовало восемь человек, мы сидели в столовой, служившей одновременно танцевальным залом и обставленной с гораздо большим вкусом, чем этого можно было ожидать от провинциального ресторана. Шила не ошиблась: миссис Джесмонд угощала нас на славу. Я никак не мог понять, почему миссис Джесмонд уделяет так много внимания моей персоне. Ведь я был отнюдь не в её вкусе, и к тому же прежде она приударяла за “военно-воздушными силами”, которые, кстати, были несколько озадачены таким поворотом дела.

Меня ожидал сюрприз. В глубине зала я увидел свою недавнюю знакомую из магазина безделушек — мисс Акстон. Она танцевала с командиром авиаэскадрилии. Она была восхитительна. Я вспомнил, как в разговоре с ней упомянул “Трефовую даму”, и она ни словом не обмолвилась о том, что собирается туда сегодня же вечером. Конечно, тогда она могла и не знать, что окажется здесь.

 Шила заметила, что я наблюдаю за мисс Акстон.

— Да ведь это та женщина, что торгует всякими ужасными безделушками.

— Неужели?! — поинтересовался я. — А я как раз хотел спросить, кто она такая.

— Так оно и есть, — сказала Шила, прищурившись. — И она намного старше, чем кажется издали. Уж вы мне поверьте! Не нравится она мне.

Я рассмеялся.

— А что же в ней плохого?

— Ну, во-первых, она слишком много о себе воображает, а во-вторых, она всё врёт.

Я знал, что она “всё врёт”. А что касается её “воображания”, то меня это нисколько не интересовало. Половина населения Англии упрекает вторую половину в снобизме.

— И это всё? — спросил я, стараясь казаться равнодушным.

— Нет, — Шила подумала с минуту, — есть в ней что-то недоброе. Вы только поглядите вблизи на её глазаа. Тут Шила повернулась и посмотрела мне в лицо. — Не принимайте меня за дурочку. Иной раз меня действительно принимают за дуру, по это не так. Я знаю жизнь, и знаю её лучше, чем все эти люди.

— Да, это мне известно, — сказал я и, в свою очередь, посмотрел ей в лицо. Когда я сделал это замечание, наигранная весёлая дерзость исчезла с лица Шилы и она побледнела.

Залпом допив своё вино, она сказала:

— Пойдёмте танцевать.

— Итак, — начал я, как только мы вошли в ритм танца.

— Вы хотите меня выдать? — прошептала она, и я почувствовал, как задрожали её пальцы, зажатые в моей ладони.

Я сделал удивлённое лицо, но на самом деле её вопрос меня ничуть не удивил.

— А что же, интересно, я могу выдать?

 Очень многое, и вы прекрасно это знаете. Я ещё вчера вечером догадалась, что вы всё знаете. Я уверена, мы с вами где-то раньше встречались, но не могу припомнить где. Вот это и мучило меня всю ночь.

— А какое это имеет значение? — спросил я. — Что же касается вашего беспокойства, то хочу сообщить вам: мне и в голову не приходит, что именно я могу вас выдать. Да и кому? Лучше оставим этот разговор.

Она пристально посмотрела на меня, кивнула головой, и на её лице вновь появилась улыбка. Мы продолжали танцевать.

— Я никогда не думал, что в промышленных городах Англии имеются такие рестораны, — сказал я.

— Вы правы, это лишь нам в Гретли так повезло.

— Кому он принадлежит?

— Разве вы ещё не встречали владельца. Вон там… Тот мужчина небольшого роста и есть хозяин “Трефовой дамы” — мистер Сэтл. Трудно поверить, правда?

— Да уж никогда бы не поверил.

Танцуя, мы приблизились к мужчине, на которого указывала Шила, и я захотел увериться, тот ли это человек.

— Вы имеете в виду именно этого человека, да?

— Да, это и есть он. Мистер Сэтл, — повторила Шила.

Мистер Сэтл заметил её и с улыбкой поклонился. Но как только он увидел меня, от его улыбки не осталось и следа. Его фамилия была не Сэтл, и я мог держать пари на весь остаток моего годовою заработка, что он, возможно, управляющий этого ресторана, но никак не владелец. Я его встречал раньше в Глазго, это было в то время, когда мисс Джесмонд приметила меня там, но тогда его звали Фенкрест, и он вряд ли мог заплатить даже за ножи и вилки такого шикарного ресторана, не говоря уже обо всём остальном. Он не знал о моих связях с Отделом, не знал, вероятно, даже о его существовании, но в Глазго он один или два раза встречал меня в обществе офицеров полиции и, должно быть, думал, что я имею какое-то отношение к этой службе. Во всяком случае, улыбка с его лица исчезла, а через пару секунд он и сам исчез из зала. Да, не говоря уже о жареных утках и напитках, “Трефовая дама”, по всей вероятности, была прелюбопытным местечком!

— Вы, кажется, всем довольны, — сказала Шила.

— Да, я рад, что пришёл сюда. Со стороны миссис Джесмонд было очень мило пригласить меня.

— Время от времени ей нравится устраивать вечеринки, а в промежутках между этими вечеринками мы редко видимся с ней. Разумеется, когда я говорю “мы”, я не имею в виду “военно-воздушные силы” и этих армейских молодчиков, которых она тут обхаживает. Бог знает когда и как они встречаются с ней.

— Вот что, Шила, некрасиво говорить такие вещи о хозяйке, — сказал я ей. — Я вижу, наша компания уже, кажется, разошлась. Что будем делать?

— Давайте попросим у Джо два виски с содовой, — предложила Шила. — Всё-таки он душка, правда?

— Думаю, я тоже сумею полюбить его, — сказал я, в то же время недоумевая, куда могли деться миссис Джесмонд и мистер Периго. У стойки их не было. Должно быть, где-то поблизости была гостиная.

Джо забавлял компанию анекдотами о начальнике ПВО и молодой вдовушке. Когда очередной анекдот был рассказан, я получил своё виски и с большим удовольствием заметил, что Шила увлечённо беседует с двумя военными. Я передал ей её виски, выпил залпом собственное и решительными шагами направился к двери, хотя не знал толком, что буду делать дальше. В коридоре напротив гостиной висела табличка: “Посторонним вход воспрещён”. Я быстро распахнул дверь, крикнул “Извините!” и захлопнул её. Я думал, это кабинет управляющего, и ожидал увидеть Фенкреста, но его там не оказалось. Зато в комнате находился другой — тот самый толстяк иностранец, которого я уже видел в варьете.

По левой стороне коридора был вход в безвкусно обставленную гостиную, где посетители, расположившись за маленькими столиками, пили вино и слушали радио. У входа я на секунду задержался: мистер Периго находится там в компании двух скучного вида дам и армейского офицера. Напротив входа, справа от коридора, я заметил лестницу, довольно узкую и плохо освещённую, по которой спускался Фенкрест, а ныне Сэтл. На этот раз ему было от меня не уйти.

— Привет, — сказал я, ухмыляясь

 А-а, здравствуйте! Мистер Ниланд, если не ошибаюсь?

— Он самый. А вас как теперь величать прикажете?

— Пройдёмте в мой кабинет, — поспешно пригласил он, — пропустим по рюмочке.

Он привёл меня в ту самую комнату, в которую я заглядывал всего две минуты назад. Но толстяка иностранца там уже не оказалось, и я заметил в кабинете ещё одну дверь.

— Дело в том, мистер Ниланд, — начал Фенкрест со смущённым видом, — что во время нашей последней встречи у меня были неприятности с женой. Кстати, где мы с вами в последний раз виделись?

— В Глазго. И кроме того, у вас были неприятности с полицией.

— Там просто вышло недоразумение, — сказал он быстро, — но, как я вам уже говорил, у меня тогда произошёл конфликт с женой, и, когда я подыскал эту работу, то сменил имя в надежде, что она не найдёт меня здесь. Вот, собственно, и всё. Не хотите ли выпить, мистер Ниланд?

— Нет, спасибо. А почему вас принимают за владельца “Трефовой дамы”?

— А откуда вы знаете, что я не владелец?

— Но всё-таки кто же хозяин “Трефовой дамы”? — спросил я.

Он опасливо оглянулся, поёжился и почесал затылок. Было видно, что он чувствует себя чрезвычайно неловко. Я был рад этому.

— “Трефовая дама” принадлежит миссис Джесмонд, — пробормотал он. — Но только, пожалуйста, никому ни слова. Ведь вы, кажется, с ней сегодня обедали?

— Да. Отличный обед. А кто она такая?

— Я и сам не много о ней знаю. И это правда, мистер Ниланд. Поверьте. Насколько мне известно, она вдова. Раньше она роскошно жила на Ривьере, а в Англию вернулась незадолго до падения Франции. Должно быть, у неё уйма денег в Англии, потому что она приобрела “Трефовую даму” не из выгоды, а для своего удовольствия. Многие из тех, кто у неё служит, её старые знакомые. Например, повар, а также Джо.

— Она знала Джо, когда тот работал в “Борани”, а?

— Да, — ответил Фенкрест. — А после того как “Борани” был разрушен во время бомбардировки, Джо не знал, куда ему устроиться.

Это звучало весьма правдоподобно. Только не совпадали даты. Я случайно помнил, что ресторан “Борани” был разрушен в октябре 1940 года, а это значило, что Джо целый год прожил в Лондоне, прежде чем оказался здесь.

Раздался стук в дверь. Вошёл официант и вызвал Фенкреста. Как только они удалились, я бросился ко второй двери, через которую, вероятно, исчез иностранец. Она была не заперта и вела прямо на тёмную лестницу. Я закрыл дверь за собой, зажёг карманный фонарик и тихо пошёл вверх. Там я обнаружил ещё одну незапертую дверь, ведущую на маленькую площадку. Стоя на ней, можно было слышать голоса, доносившиеся из комнаты справа от меня. Я прижал ухо к двери, но мне не удалось разобрать ни слова.

На площадке было темным-темно. Лишь тусклый свет пробивался из-под двери, ведущей в главный коридор. Тут я услышал шорох: кто-то осторожно открывал эту дверь. Я отступил назад и прижался к стене так, чтобы свет из коридора не упал на меня. С того места, где я стоял, было видно, кто открывает дверь.

Это оказался мистер Периго. Едва я успел его разглядеть, как дверь за ним закрылась и снова стало темно. Так мы и стояли вдвоём на этой тёмной площадке. Я затаил дыхание. Я знал, что он делает. Он старался подслушать разговор в гостиной, стоя у двери в нескольких дюймах от меня. Разумеемся, это не могло продолжаться долго.

Неожиданно дверь распахнулась, и на площадку хлынул поток света. Забавная, должно быть, это была картина. Впереди стоял мистер Периго, а позади него — я, делая вид, что мы только что пришли вместе. В гостиной восседал жирный иностранец с маленьким кожаным чемоданом на коленях, а на пороге в непринуждённой позе сама миссис Джесмонд.Что и говорить, забавная получилась сценка!

— Прошу прощения, миссис Джесмонд, — начал я через плечо мистера Периго, — мы вас не побеспокоили? Мистер Сэтл сообщил нам, что вы здесь, но если вы заняты… Мы как раз…

— Мы как раз обсуждали с мистером Ниландом, — бодро перебил меня Периго, — следует ли вас беспокоить.

— Ну, разумеется, что за разговоры, — улыбнулась миссис Джесмонд. — Заходите. А что касается вас, мистер Тиман, то я уверена, что вы можете немного задержаться. Хотя он в общем-то очень занятой человек.

— Я не могу задерживаться здесь долго, — сказал мистер Тиман. — Я должен поспеть на ночной манчестерский поезд.

В жизни своей не встречал человека менее похожего на ланкаширца, и всё-таки он говорил с акцентом, который можно приобрести, лишь прожив долгие годы в Ланкашире. Гостиная, а которую мы вошли, была столь же необыкновенной, как мистер Тиман и тот обед, который нам подавали внизу. Отличная мебель, а что до картин, так они были значительно лучше мебели. Если бы мистер Периго действительно занимался продажей картин, он должен был бы наброситься на эти полотна с жадностью голодного пса, увидевшего добрый кусок сырого мяса. На стенах висели одна из лучших уличных сценок Утрилло, два или три Дёрена и розовый Пикассо, стоивший, видимо, не меньше всей “Трефовой дамы” с её содержимым.

— Вы собрали великолепную коллекцию, — сказал я миссис Джесмонд.

— Да — с быстротой молнии подхватил Периго. — Я провёл перед этими полотнами часы с милостивого разрешения хозяйки, не правда ли?

Миссис Джесмонд подтвердила это кивком, и мистер Периго остался доволен собой, улыбнувшись так, словно знал, о чём я только что подумал. Мистер Тиман  поспешно схватил свой чемодан и заявил, что не может больше оставаться ни одной минуты. Миссис Джесмонд проводила его к дверям и вышла за ним в коридор.

— Даже лучше, что мы пришли вместе, — прошептал Периго, — не так ли? Кстати, я только что вас разыскивал.

— Мы беседовали с мистером Сэтлом.

— Понятно. На мой взгляд, этот Сэтл самая заурядная личность. Трудно поверить, что он обладает капиталом, достаточным для содержания такого ресторана.

— Да, я и сам удивляюсь, — ответил я и ухмыльнулся.

Миссис Джесмонд, наконец, вернулась с приветливой улыбкой. Нельзя было не восхищаться этой женщиной. Теперь-то уж она наверняка знала, что Сэтл не направлял нас в её гостиную, что мы вломились без спроса. Тем не менее она и глазом не повела.

— Рассаживайтесь, пожалуйста, устраивайтесь поудобнее, — сказала она, направляясь к старинному креслу с высокой спинкой. — Как вам нравится война, мистер Ниланд?

Я сделал неопределённый жест.

— Ну, если на то пошло, она никому не по душе, — промямлил я.

— У мистера Ниланда есть манера, — мягко вставил Периго, — притвориться иной раз простачком.

Мне эта реплика не понравилась, но я продолжал в том же духе:

— Видите ли, я смотрю на это так. Я канадец и приехал сюда подработать. Пока я тут не обжился, мне лучше держать язык за зубами.

— Во всяком случае, здесь вы можете говорить обо всём открыто, — уверила меня миссис Джесмонд. — Не так ли, мистер Периго?

— Разумеется, — ответил тот, — но он-то об этом не знает. Что касается меня, то я не делаю секрета из своих взглядов. Разве лишь в присутствии таких ура-патриотов, как полковник Тарлингтон. Я думаю, что мир, в котором я живу и который люблю, вряд ли уцелеет, если мы будем продолжать эту войну. Даже если предположить, что мы сможем побить Гитлера — а пока совсем непохоже, что это так, — мы истощим себя в этой войне. И когда придёт так называемая победа, часть мира будет полностью под влиянием Америки, а другая — под влиянием Советской России. Безнадёжная перспектива, на мой взгляд. Поэтому — конечно, это строго между нами, мистер Ниланд, — я не вижу смысла в продолжении этой войны и думаю, что лучше бы нам договориться на разумных условиях с немцами. Не обязательно с самим Гитлером, но хотя бы с германским генеральным штабом.

— Я была того же мнения ещё прежде, чем Россия вступила в войну, — сказала миссис Джесмонд без тени улыбки. — А сейчас я просто уверена в этом.

— Уверены в чём? — спросил я.

— В том, что глупо продолжать войну. Тем более что мы воюем главным образом за большевиков. Выиграть мы ничего не выиграем, а проиграть можем многое.

Я взглянул на неё и подумал, что в первую весну этой войны, когда мы ещё не решались вступить в неё по-настоящему, в Париже, в апартаментах вроде этих, наверное, было немало женщин, похожих на миссис Джесмонд. Красивых женщин. Умных женщин. Образованных, утончённых, длинношеих, благоухающих, хитрых крыс. Миссис Джесмонд всё так же улыбалась мне. Затем она бросила быстрый взгляд на часы. Я понял намёк: вероятно, приближалось время свидания с одним из тех парней, что были там, внизу.

— Ну, мне пора, миссис Джесмонд, — сказал я, продолжая разыгрывать простачка. — Мне здесь очень понравилось. Если мне удастся получить работу в Гретли, надеюсь, вы позволите мне иногда бывать у вас.

— Не только позволю, но приказываю, — ответила она и выразительно пожала мне руку.

Мистер Периго ушёл вместе со мной.

— Боюсь, я слишком много болтал, — сказал он тихо, когда мы шли по коридору. — Миссис Джесмонд, и эта комната, и эти картины… Понимаете, они привели меня в возбуждение, у меня развязался язык. Но, разумеется, это бывает со мной, когда я среди друзей. Если бы мои слова стали известны обывателям Гретли, у меня обязательно были бы крупные неприятности. Впрочем, я уверен, что вы меня не поставите в трудное положение.

— За кого мы меня принимаете? Я сам привык говорить всё напрямик и считаю, что другие имеют на это такое же право, последняя фраза прозвучала просто по-идиотски.

Он пожал мне руку, и мы пошли по главной улице.

— Надеюсь, — сказал он, — мы снова скоро увидимся.

— Вы сейчас домой?

— Да, я изрядно утомился, а завтра утром мне нужно быть на заводе Белтон-Смита. У меня отличное рекомендательное письмо к ним. Поэтому хочу пораньше лечь, чтобы выспаться.

Мистер Периго показал мне остановку, и я поспел как раз в ту минуту, когда автобус отправлялся. Мне было над чем подумать по дороге домой.

4

На следующий день я отправился на завод Белтон-Смита. Робсон, генеральный директор, на имя которого Хичэм написал мне рекомендательное письмо, ещё не приходил. Пришлось долго ждать, прежде чем мне удалось увидеть молодого человека по имени Пирсон. Моим делом он нисколько не интересовался, и, право, трудно его в этом винить, но он мог бы по крайней мере не выказывать своего полного равнодушия столь явно. Выражение его лица ясно свидетельствовало о том, что у меня нет ни малейшего шанса получить у них работу. Тем не менее мне было крайне необходимо попасть на территорию завода.

— Не могу ли я хотя бы осмотреть завод?

— Лично я не возражаю, — ответил он, — но сейчас с этим стало очень строго. Слишком всё засекретили, но если вам уж так хочется, то можете осмотреть центральный ангар. Это даст вам некоторое представление о размахе работ.

Вскоре появился гид. Ему было лет за пятьдесят. Он носил очки в железной оправе и халат, от которого разило бензином и авиационной краской. У него был усталый вид. Вы можете увидеть сотни таких людей на любом предприятии.

— Вы, видно, нездешний, — обратился он ко мне, когда мы вышли из конторы.

— Нет, — ответил я настороженно. — Я только что приехал из Лондона. А вообще-то я канадец.

— Неужели? — спросил он, не поворачивая ко мне головы. — Всю жизнь мечтал побывать в Канаде. И ещё в Южной Америке.

— Я несколько лет работал в Южной Америке, — сказал я ему. — В Чили и в Перу. Прекрасная страна, если ты молод и здоров.

— Что касается меня, то я, как видите, не молод и, уж во всяком случае, не здоров. Сердце пошаливает.

Мы уже прошли полпути от конторы к замаскированным ангарам. Справа находилось громадное поле, на котором испытывались новые самолёты. Гид остановился и тронул меня за руку. Здесь мы были совершенно одни.

— Ну, сердце там или не сердце, — сказал он, доставая пачку сигарет, — а курить хочется.

Он предложил мне сигарету и вынул зажигалку. Стоило мне взглянуть на неё, как я понял, что тут-то и начинается всё, ради чего я приехал в Гретли.

— Не работает, — сказал он, даже не взглянув на меня. — Нет ли у вас огонька?

Я вынул свою собственную зажигалку, и мы прикурили.

 Я бы подарил её вам, — заметил я, отчётливо выговаривая слова, — но это подарок друга.

— Не беспокойтесь, — ответил он, — я завтра же починю свою.

Всё было ясно. Мы удовлетворённо взглянули друг на друга.

— Я здесь специально для того, чтобы встретиться с вами, — объяснил я ему.

— Вы избрали неплохой путь, — ответил он. — Конечно, мне многих приходится водить по заводу, но я сразу догадался, кто вы. Поэтому я и заговорил сначала о Канаде и Южной Америке. Мне сообщили кое-какие данные о вас. Давайте пойдём дальше. За нами могут следить.

— Здесь поговорить нам не удастся? — спросил я.

— Что вы, что вы!

— И всё же нам необходимо переговорить как можно скорее.

— Послушайте, Ниланд, я снимаю комнатушку на Раглан-стрит, 15. Та улица, что идёт от верхней Маркет-стрит. Не заблудитесь? Отлично.

— Удалось напасть на след? — спросил я.

— Да, я тут времени не терял. Хотя здесь нелегко работать: весь день привязан к заводу. Ну, а у вас есть что-нибудь?

— Кое-какие наблюдения, но толку от них не много. Вечером всё расскажу. В половине десятого.

Спустя четверть часа я выходил с территории завода. Мне очень понравился этот низкорослый человек — Олни. Бо́льшую часть вечера я провёл у себя в комнате, пытаясь соединить в одно целое разрозненные сведения, которыми уже располагал. Я понимал, что некоторые из них совершенно бесполезны, пока не сравнишь их с наблюдениями человека, прожившего в Гретли некоторое время. Я с большим нетерпением ждал встречи с Олни: помимо всего, очень хотелось снова стать самим собой, два–три часа потолковать спокойно и открыто о нашей работе.

Дверь мне открыла маленькая, похожая на мышку женщина, выглядевшая очень испуганной до тех пор, пока я не объяснил ей, что у меня свидание с её квартирантом мистером Олни.

— К мистеру Олни вверх по лестнице и направо, — пояснила она робко, — но он ещё не вернулся. Можете подняться и подождать его, — продолжала она. — Он прислал записку, в которой просил проводить вас наверх, если он запоздает.

— Да, — отвечал я, — он знал, что я приду.

— Но он почему-то ничего не сказал мне о женщине…

— Какой женщине? 

— Видите ли, — тут она понизила голос, — наверху его ожидает женщина. Доктор… Не расслышала её фамилии. 

Это было досадно, если только она тоже не была из Отдела.

— Неважно, — ответил я. — Я поднимусь в комнату и подожду его там.

Внезапное появление имеет свои преимущества. Быстро и тихо я поднялся по лестнице и стремительно вошёл в комнату Олни. В самый этот миг женщина скомкала в кулаке листок бумаги и спрятала в карман мехового пальто. Она сделала это инстинктивно. И всё-таки это была любопытная деталь. Она была сильно напугана моим появлением.

— Простите, — начал я, — но я опаздывал на свидание с мистером Олни.

— Он ещё не пришёл, — ответила она, всё ещё не избавившись от испуга. — Я как раз поджидаю его тут. 

Это была женщина лет тридцати пяти, с тонким и довольно суровым лицом, с выразительными зеленовато-карими глазами. Но в этих умных глазах я прочёл неуверенность и страх.

— У меня не более как минутный разговор с мистером Олни, — начала она.

— Не беспокойтесь, я могу подождать, пока вы закончите своё дело.

— Вы говорите, что опаздывали?

— Да, — сказал я. — Мы договорились встретиться в полдесятого. Хотите сигарету?

— Спасибо, я не курю.

На этом разговор иссяк. Я закурил сигарету и оглядел комнату. Время от времени я поглядывал на свою соседку.

— Разрешите представиться, — наконец начал я. — Меня зовут Ниланд. Я канадец и только что приехал в ваш город. В поисках работы. Инженер. Я встретился сегодня с мистером Олни на заводе.

— Понятно, — улыбнулась она. — Сколько вам лет? Вы женаты? Чем увлекаетесь?

— С удовольствием удовлетворю ваше любопытство. Мне сорок три. Вдовец, Любимые занятия — рыбная ловля, книги по истории, описания путешествий, картины и не слишком трудная музыка. Вот, пожалуй, и всё.

— Я доктор Бауэрнштерн. У меня практика в Гретли, — сообщила она.

И мы опять замолчали.

— Вряд ли стоит ждать мистера Олни дальше, — сказала она, даже не взглянув на меня.

— Может быть, ему передать что-нибудь, — предложил я. — Я всё-таки собираюсь его дождаться.

— Дело в том… — тут она запнулась, всё так же глядя в сторону. Потом она взглянула на меня в упор своими живыми испуганными глазами. Так, как часто смотрят люди, прежде чем рассказать вам явную небылицу. — Мистер Олни — один из моих пациентов. Вчера я выписала ему рецепт, который можно заменить на лучший, поэтому я и заглянула сюда по пути домой. Вот и всё.

Тут я решил закинуть удочку.

— Вероятно, та бумага, которую вы спрятали в карман при моём появлении, и была тем самым рецептом.

Она и до этого была бледна, но после моих слов побелела как бумага. Впрочем, это продолжалось недолго. Уже через секунду она сделала вид, что оскорблена.

— Когда вы ворвались сюда, — сказала она голосом, который звучал будто издалека, — я как раз читала письмо. И вполне попятно, вы меня испугали…

— Я знаю, но я ведь извинился. И вообще я сожалею, что интересовался вещами, которые меня не касаются. Боюсь, что я был недостаточно вежлив и слишком любопытен.

— Да, — подтвердила она, перед тем как уйти. — Я заметила, что вы очень любопытны. И вовсе не потому, что вы задавали вопросы. У вас беспокойный, нескромный и очень печальный взгляд. И поделом вам. Прощайте.

Прежде чем я нашёлся что ответить, она захлопнула за собой дверь.

Около четверти одиннадцатого я услышал звонок в прихожей и голоса.

Кто-то пришёл. Я осторожно выглянул и увидел полицейского. Я сразу же узнал его. Это был тот самый болван сержант с массивным подбородком, которому я так не понравился на заводе Чатэрза. Он поднимался по лестнице.

Я имел в своём распоряжении не более двух секунд. Было только два выхода: или остаться, в таком случае я не смог бы избежать разговора с ним, или бежать. Если он застанет меня здесь, это покажется ему подозрительным, и тогда полиция не спустит с меня глаз.

Итак, мне оставалось только бежать. Я бросился к окну, занавешенному тяжёлыми шторами, нырнул между ними, открыл створку, ухватился за подоконник, выпрыгнул и тут же услышал крик сержанта наверху. На улице тоже раздавались голоса. Я вскочил на ноги. Свет, падавший из окна, помог мне быстро найти калитку. Я вышел из неё, повернул направо и бросился вниз по переулку. Я был уверен, — что сержант последует за мной в окно. Тут я услышал приближающиеся ко мне навстречу шаги. Было скользко, и я понимал, что от полиции мне не уйти. Я юркнул в первую же подворотню, пробежал по тропинке и через незапертую дверь чёрного хода проник в тёмную комнатушку. Наверное, это была маленькая кухонька.Я не знал, что творится на улице, но было ясно, что выходить в переулок для меня опасно. Лучше остаться здесь возможно дольше или же попытаться улизнуть через парадный вход. Тут только я заметил, что оставил пальто и шляпу в комнате Олни. Навряд ли теперь удастся заполучить их обратно. Разве только в полицейском участке. Конечно, найти меня по этим предметам невозможно: на них не было даже фирменных ярлыков. Два года работы в Отделе кое-чему меня научили. Тем не менее всё это было досадно, и я ругал себя за то, что не предусмотрел такого поворота дела.

К счастью, электрический фонарик я носил во внутреннем кармане пиджака. С его помощью я выбрался из этой грязной кухни, пахнущей крысами и помоями. Дом, в котором я оказался, был как две капли воды похож на дом Олни. Такая же прихожая, лестница… Когда я пробирался вперёд, послышались голоса из-за ближайшей двери. Я прислушался и через минуту без труда узнал один из них. Это был голос комика Джимбола. Он, вероятно, отдыхал после спектакля.

Я постучал и вошёл. Да, это был он. Ещё со следами грима на своём испитом лице, но по-домашнему — без воротничка и галстука. Кроме него, за столом сидела толстушка, одна из танцовщиц и молодой человек. Они, видимо, только что кончили трапезу и сейчас, покуривая сигареты, допивали пиво. В комнате было тепло и стоял такой запах, словно здесь не переставая пили, ели и курили без перерыва в течение последних двадцати лет.

— Мистер Джимбол? — спросил я, поспешно прикрывая за собою дверь.

— Да, это я, — отвечал он без всякого удивления.

— Извините, что я зашёл к вам так запросто, — начал я.

— Ничего, ничего, дружище, — ответил он весело. Вероятно, на отдыхе, после спектаклей, ему даже удовольствие доставляло увидеть новое лицо. — Знакомьтесь. Миссис Джимбол. А это моя дочь со своим мужем. Оба заняты в спектаклях. Ведь вы видели наше представление? 

— Да, прошлым вечером, — ответил я с воодушевлением. — Мне ужасно понравилось. Поэтому-то я и зашёл к вам. Меня зовут Робинсон. Я навещал друзей неподалёку отсюда, и они сказали, что вы остановились в этом доме. Я хотел вам задать несколько вопросов. Я позвонил, но никто не вышел, а поскольку на улице холодно и к тому же я слышал ваши голоса, то решил подняться. Надеюсь, вы не возражаете?

Я адресовал свою речь миссис Джимбол очень вежливым тоном, и она была польщена моими словами.

— Пустое. Не стоит извинений, — ответила она. — Очень рада встретиться с вами, мистер Робинсон.

— Значит, говорите, озябли, старина? — спросил Гэс, вставая и отодвигая от стола свой стул. — Видать, придётся снова накрывать на стол, мать. Лори, Додд, а ну-ка помогите матери. Так, говорите, вам понравилось представление, мистер Робинсон?

— Да, очень. Как оно могло не понравиться!

— Да уж понятное дело, — заявил Гэс. — Меня здесь в Гретли любят. Это надо прямо признать.

— За ваше здоровье, мистер Джимбол! — воскликнул я, поднимая стакан пива. 

— Спасибо, дружище. Так говорите, вы хотели задать мне какие-то вопросы?

— По сути, дело пустяковое, — сказал я извиняющимся тоном. — Но меня очень заинтересовал один номер программы, и я думал, что вы сможете рассказать мне о нём. Дело в том, что у одного моего друга, канадца французского происхождения, была сестра, знаменитая гимнастка. Мне известно, что несколько лет назад она уехала сюда поступать в водевильную труппу. Так вот. Вчера, когда я увидел мадемуазель Фифин, я подумал: не она ли сестра моего приятеля?

— Ясно, — промолвил Гэс. — Вы не поверите, мы только что говорили о ней.

— На мой взгляд, ничего в этом нет удивительного.

— Мы почти всегда говорим о ней, — сказала Додд.

— А ты помолчи! Или… ступай-ка ты спать, — оборвал её Лори. — Как звали сестру вашего приятеля?

— Элен Мальвуа, — ответил я сразу, вспомнив имя старой девы, которую я когда-то встречал в Квебеке.

— Нет, это не она, — заявил Гэс серьёзным и важным тоном, видимо, наслаждаясь значительностью собственной персоны. — Мне случайно известно, что настоящее имя Фифин — Сюзанна Шиндлер. Да, Сюзанна Шиндлер, — повторил он снова. — Она родом из Страсбурга. Это мне достоверно известно.

— В таком случае она не та, кого я ищу, — ответил я. — И тем не менее ваша акробатка удивительно похожа на сестру моего канадского приятеля. Та тоже была великолепной артисткой.

— Да, артистка она превосходная, — сказал Гэс, между тем как трое остальных обменялись понимающими взглядами. — Хорошо обдумывает свои номера и подаёт их с большим мастерством. В то же время, знаете ли, очень странная особа. Очень странная!

— Странная? Да она ненормальная! — закричала Додд. Вы только вспомните, как она до смерти напугала двух бедных хористок, когда они случайно вошли к ней в уборную в Сандерланде.

— Я всегда это говорила, — вставила миссис Джимбол, казавшаяся на взгляд не очень интересной собеседницей. — Не правда ли, Гэс? Я же их предупреждала, что от неё хлопот не оберёшься. Я не имею в виду попойки или там мужчин…

— Насчёт мужчин я не очень уверен, — заметил Лори, — хотя, судя по тем нескольким, которых я видел с ней, у неё довольно странный вкус.

— Какие там мужчины! — решительно вмешалась Додд. — Спросите Розу или Филлис. Они вам расскажут.

— А ну хватит! — отрезал Гэс. — А то ещё мистер Робинсон плохо подумает о нашей труппе. Нет, она очень странная артистка. Потому что я их немало перевидел на своём веку. Начнём с того, что она не заводит друзей. Можно работать с ней месяцами и не обмолвиться и с словечком. Разве что она пожалуется на реквизит.

— Быть может, оттого, что она не очень-то владеет английским, — предположил я.

— Уж эти мне иностранки! — бросила миссис Гэс с отвращением. — Пальцем бы до них не дотронулась. Право! Такие грязнухи!

 Минутку, — остановил её Лори, — уж Фифин никак нельзя назвать грязнухой.

— С виду они, может быть, и не грязны, но души у них чёрные, — отрубила миссис Гэс.

— Ты, мать, сама не знаешь, о чём толкуешь, — сказал Гэс, шлёпнув её по необъятному бедру. — А сейчас все замолчите и дайте мне вставить хоть слово. Конечно, всё это хорошо, да я встречал таких, что и двух слов не скажут, а заговорят тебя до смерти. Нет в ней дружелюбия, вот что я скажу. Не компанейский она человек, да и работой она не очень-то интересуется. Вы не подумайте, мистер Робинсон, что я жалуюсь. Она имеет большой успех у публики. Да вы и сами вчера видели. И всё-таки верьте не верьте, а она может куда лучше… 

— Как так? — совершенно искренне удивился я.

— Ну, представление вам знакомо. Она заставляет публику считать свои трюки. Разумеется, это неплохо придумано. Так вот. Каждый вечер я стою за кулисами и слышу, как они считают. И вот стал я подмечать… Видите ли, она могла бы повторять свои трюки большее количество раз, если бы работала в полную силу. Иной вечер она повторяет трюк всего четыре–пять раз. А я уверен, что ей не представляет труда сделать его раз пятнадцать–двадцать. И главное, так идёт из представления в представление. Вы меня понимаете, мистер Робинсон?

С серьёзным видом я ответил, что понимаю.

Тут нас ожидал сюрприз со стороны Додд.

— А я знаю, почему она каждый раз меняет число трюков, — начала она.

 И вовсе не каждый раз, — заявил Лори. — Иногда один и тот же счёт держится несколько представлений подряд. Я знаю, потому что нарочно следил за счётом.

— Выходит, ты пялил глаза на её толстые ноги? — хмуро спросила Додд. — Она меняет счёт, потому что верит в приметы. Она однажды сама сказала нам с Филлис. Ужасно суеверная. Всё время сидит в своей уборной и гадает на картах. И только себе, а нам ни за что не погадает. Ненормальная, и всё тут! И давайте перестанем о ней говорить.

— С чего бы это? — воскликнула миссис Гэс, посмотрев на дочь сердито. — Тебе не интересно, так, может, другим интересно.

— А какие мужчины её навещают? — спросил я.

— Я помню двух–трёх. Ничего особенного. Насколько помнится, все пожилые. Самые обычные люди.

— Те, которых я с ней видел, — вступил в разговор Лори, — не похожи на ухажёров. Вы понимаете, о чём я говорю? Я видел их пару раз в ресторанах. Они даже за руки не держались.

— Не все похожи на тебя, — уколола его Додд, которая была одной из тех жён, что считают своим долгом то и дело унижать своих мужей на людях.

— Ты знаешь, что я имею в виду! — сердито закричал Лори. — Я имел в виду, что это совсем не похоже на ухаживание. Больше смахивает на бизнес, хотя одному богу известно, что это может быть за бизнес.

Миссис Джимбол вдруг принялась зевать во весь рот.

Я допил пиво.

— Большое спасибо за угощение, — поблагодарил я. — Мне было очень интересно с вами. Ещё раз спасибо за вчерашнее представление, мистер Джимбол, — мы обменялись рукопожатием.

— Я провожу вас, — сказал Лори.

Когда мы вышли в прихожую и дверь за нами закрылась, он вдруг тихо спросил:

— Вы ведь сыщик, не так ли? Ладно, ладно, я знаю, что вы ничего мне не скажете. Но вы должны быть мне благодарны за то, что я вас не выдал. Видите ли, вы заявили, что прошли через эту дверь Так вот я входил в неё последним и знаю, что она не только замкнута, но и закрыта на засов. Я сразу понял, что вы проникли сюда другим путём. Понимаете?

— Ну, хорошо, Лори, — ответил я, — не будем спорить. Но я буду очень признателен, если вы оставите это при себе. Рассчитываю ещё увидеть вас, прежде чем вы покинете этот город.

— Мы здесь пробудем всего три ночи. Но вы можете заходить когда угодно. Моя уборная в театре… Собственно, я не могу назвать её своей, потому что нас там трое, рядом с уборной Фифин. Ей приходится покидать свою уборную дважды за представление. Вы понимаете, что я имею в виду? 

Я вышел. Ночь казалась особенно холодной, ведь на мне не было ни пальто, ни шляпы. Темь, как обычно, была страшная. Мне удалось незаметно добраться до отеля. Какая жалость, что мы так и не встретились с Олни. На душе у меня было тяжело. Но вечер не пропал зря Стоило серьёзно подумать над тем, что я узнал о Фифин. А кроме того, эта странная доктор Бауэрнштерн с её подозрительными привычками навещать своих пациентов, когда они здоровы. Докуривая свою трубку, я думал о том, что уж больно много женщин замешано в этой гретлевской истории, уже сейчас я знаю пятерых, кого не следует упускать из виду. Мне совершенно необходимо увидеться с Олни.

5

Приблизительно в десять часов я позвонил на завод Белтон-Смита и попросил позвать Олни. Мне сказали, что Олни до сих пор нет и он, по-видимому, заболел.

Так как я был без шляпы и пальто, то взял такси и направился на Раглан-стрит, 15. У дома я попросил шофёра подождать меня. К счастью, хозяйка оказалась дома. Но в это утро она выглядела гораздо более встревоженной, чем вчера.

— Я хочу совершать только правильные поступки, — робко сказала она, когда я следовал за ней в гостиную.

— Что вы имеете в виду, миссис Вилкинсон?

Она нерешительно посмотрела на меня. Потом сказала:

— Вам надо подняться к нему наверх.

Я, конечно, подумал о том, что Олни предупредил её о моём визите. И хотя её смущённый вид казался мне довольно подозрительным, я сразу же пошёл наверх, не произнеся ни слова.

В комнате Олни сидел огромный рыжий мужчина. На столе лежали мои шляпа и пальто.

— О, — воскликнул я в растерянности, — а где же Олни?

— А зачем он вам? — спросил тот хмуро.

— Потому что я хочу видеть его. Я должен был встретиться с ним вчера, но он не пришёл.

— А вы приходили, а? Сюда, а?

— Да, мы встретились с Олни вчера на заводе, и он попросил меня прийти сюда в половине десятого.

Великан кивнул головой.

— Само собой понятно. Пальто и шляпа ваши?

— Да.

— Я так и знал, что не его. Слишком велики. Так это вы вчера вечером выскочили отсюда в окно?

— Я.

— Глупо. Зачем вы это сделали?

— Потому что мне не понравился ваш сержант. Не хотелось объяснять ему, почему я здесь.

— Мой сержант?

— Да, — ответил я с улыбкой. — Если вы не связаны с местной полицией, значит наблюдательность мне на этот раз изменила.

— Так, — произнёс он медленно.

Всё в нём было какое-то тяжеловесное, но он не походил на тупицу. Мне он понравился, хотя я и предпочёл бы не видеть его здесь.

— Да, ваша наблюдательность, как это вы называете, в полном порядке. Я полицейский инспектор Хэмп. А вы кто?

— Хамфри Ниланд.

— Американец?

— Нет, канадец. Между прочим, меня ждёт такси внизу. Если мы собираемся побыть здесь ещё, то мне лучше расплатиться с ним.

— Нет, мистер Ниланд. Я думаю, нам лучше попросить подвезти нас ко мне в управление, — сказал инспектор, медленно поднимаясь. В нём, должно быть, было около двухсот сорока фунтов весу. — Вы можете надеть свою шляпу и пальто.

В такси он не проронил ни слова. Я ещё не решил, насколько следует быть с ним откровенным. Ведь рано или поздно нам приходится прибегать к услугам местной полиции.

— Такси нанимали вы, — сказал инспектор, ухмыляясь, когда мы подъехали к полицейскому управлению.

 Конечно, — ответил я и расплатился с шофёром.

— Ну, мистер Ниланд, — начал инспектор в кабинете — Мне бы хотелось узнать у вас некоторые детали. Давно вы в Гретли и что вы здесь делаете?

Я рассказал ему, что ищу работу и уже побывал в электрической компании Чатэрза и на заводе Белтон-Смита.

— Так, — заметил он, — а с Олни вы были знакомы прежде?

— Нет, вчера днём я встретился с ним впервые, и он пригласил меня к себе. Я ведь уже объяснял вам.

— Совершенно верно. Но что побудило его пригласить вас к себе?

— Нам нужно было поговорить об одном личном деле.

— О каком деле?

— Об очень важном деле. Мне необходимо срочно встретиться с Олни.

— Он мёртв, — сказал инспектор медленно. — Вчера, во время затемнения, его сбил автомобиль.

— С тех пор как я прибыл сюда, я был уверен, что произойдёт нечто ужасное из-за этого затемнения! — воскликнул я. — Так и случилось! Бедняга Олни! Он мне понравился. Это был мастер своего дела.

— Вы упомянули, что он был мастер своего дела, — сказал инспектор после паузы. — А какое же дело было у него?

Я сделал удивлённое лицо.

— Как какое дело? Вы же знаете, он работал на заводе Белтон-Смита. Мастером.

— Если он был только мастером, значит погиб случайно из-за этого затемнения, — произнёс инспектор, и удивление моё на этот раз было непритворным.

— Что вы имеете в виду? — спросил я.

— Вы что-то знаете, и мне кое-что известно. Если вы сообщите мне, что знаете вы, я тоже поделюсь с вами кое-чем известным мне. Обещаю вам.

— Идёт, — ответил я. — Мне известно, что Олни, или как там его настоящее имя, являлся членом специального отдела и работал в Гретли под видом служащего завода Белтон-Смита. Я вчера побывал там с целью связаться с ним, и мне это удалось.

— Так, — сказал он. — По правде говоря, всё, что вы только что сказали, подтверждает письменное донесение, которое я держу в руках. А теперь скажите, какое отношение к этому всему имеете вы, мистер Ниланд.

Я взял записную книжку, лежащую на его столе, и написал два номера. Один — телефонный номер лондонского абонента, другой — просто номер.

— Если вы позвоните по этому номеру, то легко свяжетесь с Лондоном. Сообщите этот второй номер, и сможете проверить достоверность моих слов.

— Это именно то, что я собираюсь сделать, — ответил он и набрал номер. — Шпионов выслеживаете, а?

— Да, но, на мой взгляд, контрразведка звучит лучше.

Тут его соединили с Лондоном, а я занялся своей трубкой.

— Итак, инспектор, — сказал я, когда он кончил говорить по телефону, — вам известно, что знаю я. Теперь ваша очередь.

— В этом деле нам дважды повезло, начал он медленно. — Сначала это было похоже на обыкновенный несчастный случай, которых у нас бывают сотни с тех пор, как в Гретли ввели затемнение. Но я случайно заметил на его пальто кусочки глины, тогда как поблизости от места происшествия глины нет. Только сегодня утром я вспомнил, где есть такая глина. Я и двое моих сотрудников отправились туда, с тем чтобы внимательно всё осмотреть, и нашли маленькую записную книжку. Вероятно, он отбросил её прежде, чем потерял сознание. Затем его погрузили в машину, которая сбила его, и сбросили там, где тело было найдено. Это произошло без четверти десять наверху Маркет-стрит. Одним словом, сходства с обыкновенным несчастным случаем я не вижу.

— Что вы обнаружили в его карманах?

— Вот полюбуйтесь, — сказал инспектор, доставая список. — Обыкновеннейшие вещи. Мелочь. Пять фунтов и десять шиллингов в бумажнике. Удостоверение личности и так далее. Ручка. Карандаш. Нож. Сигареты. Спички.

— А зажигалка? — спросил я быстро.

Он взглянул на меня с удивлением:

— Нет. Зажигалки не было.

— Мы срочно должны вернуться к нему в комнату! — крикнул я, вскакивая. — Пока мы тут с вами разговариваем, кто-нибудь, наверное, уже роется в его вещах!

— Не думаю, прежде чем он сможет это сделать, ему пришлось бы заняться громадным констеблем, которого я оставил вместо себя. Не заметили? Ну, не всё ж вам замечать. А в чём дело с этой зажигалкой?

— Каждому сотруднику нашего отдела выдаётся специальная зажигалка. Для того чтобы он мог устанавливать связь с другими работниками. Кроме того, есть определённые слова.

— Всякие пароли, — ухмыльнулся инспектор. — Честное слово, это напоминает школьную игру.

— А кого напоминал Олни, когда вы нашли его тело? Это тоже была школьная игра?

— Сдаюсь, — сказал Хэмп сухо. — Что ж, я простой полицейский. В тонкостях ничего не смыслю.

Я вынул изо рта трубку и ткнул ею инспектора в грудь.

— Вы меня вынудили раскрыть карты, и только потому, что мне нужно было знать об Олни всё. Я не хотел бы работать вместе с полицией: слишком много людей. Но я был бы рад с нынешнего дня работать с вами.

— Я тоже буду очень рад, мистер Ниланд, — он широко улыбнулся.

— Прекрасно. Но прежде чем мы начнём, нужно выяснить кое-что. То, что мы делаем, непохоже на игру настолько, как вы думаете. Нацистские агенты убили моего друга и его жену. Поэтому я и стал работать в контрразведке. Я уверен, что беднягу Олни тоже убил агент нацистов здесь у вас в городе, под самым носом. Игра! Поверьте мне, такая игра не хуже танков и самолётов помогла нацистам утвердиться в Норвегии, в Голландии, в Бельгии, во Франции. И такая же игра помогает японцам раздирать на части Дальний Восток.

— Наверное, вы правы, мистер Ниланд, — сказал Хэмп, как всегда медленно и задумчиво. — Да, наверное, вы правы, но я простой полицейский. И только. Я ничего не понимаю в этом шпионаже. В действиях “пятой колонны”.

— Вы не должны забывать, что теперешняя война — сложная война. Официальная точка зрения здесь, в Англии, которую, например, подносят на митингах в Неделю воздушного флота, не слишком умна. У нас пытаются внушить людям, будто это воина — последняя война. Но действительность никогда не укладывается ни в какие схемы. Нельзя объяснить такую войну как обыкновенную. Нельзя рассматривать эту войну просто как войну различных национальных флагов, национальных гимнов. Нам пришлось посадить за решётку некоторых англичан, потому что они желают Гитлеру победы. В то же время на нашей стороне некоторые немцы, которые делают всё, что в их силах, помогая нам.

— Правильно, — согласился он, подмигивая мне. Прежде чем вы продолжите, я хочу сообщить вам, что в это время мы обычно пьём чай. Не хотите ли чашку?

Я согласился.

— Мои взгляды на войну таковы, — продолжал я. — Пускай миллионы воюющих на каждой стороне считают, что воюют за своё правительство. Но настоящая борьба ведётся между теми, кто верит в народ и любит простых людей, и между теми, кто верит в фашистскую идею.

— Совершенно согласен с вами, — сказал инспектор, поднимаясь, чтобы взять принесённый констеблем чай. — А сейчас давайте выпьем по чашке чаю, но, пожалуйста, продолжайте. Мне хочется знать о другой стороне, о фашистах.

— Я часто думал, откуда они берутся, ведь моя работа в том, чтобы их ловить. Многие немцы работают на Гитлера, потому что объединяют его с понятием “Германия”. Но удивительно не это. Удивительно другое. Почему люди других наций, не немцы, становятся на сторону Гитлера? Вот в чём загадка. Иногда они делают это ради денег, но платят им не много. В других случаях они подвергаются шантажу, и это заставляет их работать. Шантаж — излюбленный приём гестапо. Они находят что-нибудь порочащее вас и, угрожая, вынуждают на них работать. И вы уже не смеете остановиться… Но, разумеется, самый трудный и самый опасный случаи тот, когда люди продаются, потому что верят в фашистскую идею. Иногда — так случилось во Франции — эти люди поддерживают нацистов потому, что думают, будто это единственная сила, которая поможет им удержать деньги или власть. Или то и другое вместе. Некоторым из них обещают высокие посты, если они помогут победе нацизма. Я уверен, что и вам случалось сидеть за одним столом с людьми, которые только и мечтают о том, как расправились бы с нами, если бы стали гаулейтерами. Некоторые — думаю, Гитлер один из них — одержимы идеей мести. Все они ненавидят идеи демократии и презирают простых честных людей. Таких-то людей и выявляем мы, работники Отдела. Не следует забывать, что частенько такие люди разыгрывают из себя сверхпатриотов, распевают “Правь, Британия!” и с ног до головы увешаны национальными флагами.

— И вы думаете, такие есть у нас в Гретли?

— Нам известно, что врагу из Гретли поступает ценная информация. Нам известно — думаю, и вы об этом знаете, — именно в Гретли бывают случаи саботажа. Не исключено, что Гретли является одним из провинциальных опорных пунктов шпионажа. Наверное, Олни удалось кое-что разузнать. Поэтому-то его и прикончили.

Инспектор Хэмп кивнул, шумно допил свой чай и встал.

— Я собираюсь этим делом заняться, — сказал он мрачно — Разумеется, мы начнём расследование, но вряд ли оно к чему-нибудь приведёт.

Он достал маленькую записную книжку и показал мне.

— Вот его записная книжка. Думаю, она вам будет нужна, но сегодня она понадобится и мне самому. А сейчас, как вы сами сказали, нам нужно вернуться в комнату Олни. Пойдёмте.

В коридоре мы встретили сержанта с массивным подбородком. Вероятно, он очень удивился, увидев меня с инспектором.

— Сержант, — резко обратился к нему Хэмп.

— Да, сэр.

— Этого человека зовут мистер Ниланд. Он мой друг.

— Сержант Бойд.

Мы посмотрели друг на друга, обменявшись кивками. Говорить вроде бы было не о чем. В то время как инспектор отдавал сержанту какие-то приказы, я прошёл вперёд.

— Вы не возражаете против того, чтобы я снял комнату Олни? — спросил я инспектора, когда мы уже шли по слякотной улице. — Нет? Тогда, пожалуйста, замолвите за меня словечко хозяйке квартиры миссис Вилкинсон.

— Славная старушка, — отвечал он. — Лучшего места в Гретли, пожалуй, и не найти. Кроме того, я смогу заходить к вам туда, не привлекая внимания.

— Я тоже об этом подумал. А кроме того, если вас это не затруднит, наведите для меня некоторые справки. Это сэкономило бы мне уйму времени.

— Затруднит? Нисколько! — отвечал он с явной иронией.

Наконец мы вновь оказались на Раглан-стрит, и мне подумалось, что бедная миссис Вилкинсон, возможно, ещё и не знает о смерти своего квартиранта. Я спросил инспектора, и он ответил, что ей сообщили об этом ещё прошлой ночью.

Инспектор принялся тщательно осматривать комнату. Я усердно помогал ему, но зажигалку так и не удалось обнаружить. Впрочем, я и не рассчитывал найти её в комнате. Ведь даже если мы не пользуемся зажигалкой, то всё равно должны носить её с собой.

 Что ж, меня это не удивляет, — сказал я. — Ставлю десять против одного, что она находилась при нём… Ставлю столько же за то, что сейчас она принадлежит одному из жителей Гретли… Взгляните на мою. Постарайтесь запомнить. У Олни была точно такая же.

Инспектор внимательно осмотрел мою зажигалку и сказал, что, если ему случится когда-нибудь увидеть подобную, он узнает её сразу.— Я думаю, — продолжал он, — вам не терпится познакомиться с записной книжкой Олни. Пожалуй, я заскочу сюда около девяти часов вечера и принесу её, а? Отлично. А теперь за работу. Сегодня у меня её более чем предостаточно. Особенно в связи с убийством Олни. Всё-таки я постараюсь помочь вам получить информацию о людях, которые вас интересуют. Напишите их имена на листке.

— Очень кстати! — И я тут же записал десяток имён на обратной стороне старого конверта.

Он взглянул на список, кивнул и молча вышел из комнаты.

Как только я остался один, мне стало грустно. Я вновь начал думать о судьбе бедняги Олни, вспомнил, как он глядел на меня сквозь дешёвые очки в металлической оправе. Сначала было жалко его, а потом я пришёл в ярость. Я решил, что отдам все силы своей работе. В скверном настроении я вернулся в отель, собрал свои вещи, позавтракал, уплатил по счёту и снова отправился на Раглан-стрит.

На смену мелкому дождю и слякоти явился прямо-таки зимний туман. Я опять вышел на улицу, чтобы разыскать дом Бауэрнштерн. В ближайшем почтовом отделении я узнал её адрес по телефонной книге. Доктор Маргарет Бауэрнштерн, Шервуд-авеню, 87. Пожилая прислуга, с виду иностранка и, возможно, австриячка, открыла мне дверь и недружелюбно объявила, что в это время доктор Бауэрнштерн принимает только пациентов.

— В таком случае, — сказал я, — перед вами пациент, проводите меня в кабинет.

Кроме меня, пациентов не оказалось. Похоже было на то, что у доктора Бауэрнштерн не слишком блестящая практика. Я вошёл в маленький чистый кабинет.

В первый момент доктор Бауэрнштерн не узнала меня, да и мне она показалась непохожей на ту женщину, которую я видел вчера у Олни. В белом халате, с гладко зачёсанными тёмно-коричневыми волосами, она сидела в своём кабинете с серьёзным и деловитым видом, как и подобает врачу. Должен признаться, она мне очень понравилась.

Я заметил, что у неё хорошая фигура и широкие плечи, которые с недавних пор появились у всех наших женщин. Вот только лицо было измученным, это особенно бросалось в глаза в свете ярких ламп. Стоило ей узнать меня, как на её лице появилось сердитое выражение. Вслед за этим она сделала вид, что видит меня впервые.

— Здравствуйте. На что жалуетесь?

Я подумал, что раз уж попал к врачу, стоит выяснить причины моей подавленности.

— Это, конечно, пустяки, — начал я невозмутимым тоном, — не могу сказать, что чем-нибудь серьёзно болен, но я всё время нахожусь в состоянии какой-то подавленности, плохо сплю, потерял аппетит.

— Покажите язык. 

Я показал ей язык и, надо сказать, сделал это с удовольствием.

— На мой взгляд, вы слишком много курите и мало бываете на воздухе. Когда вы в последний раз были у зубного врача?

— Давно, очень давно, — ответил я и покачал головой. — Видите ли, я очень занят. Не стоит сейчас заниматься моими зубами. Дайте мне какое-нибудь средство, которое бы встряхнуло меня и привело в норму. Вы знаете, что я имею в виду.

У парадной двери, которая была не более чем в двух метрах от кабинета, раздался резкий звонок.

Было слышно, как служанка долго открывала её, а затем послышался чей-то резкий голос.

Через секунду служанка постучала в кабинет и что-то быстро и испуганно затараторила по-немецки. Доктор поспешила к ней. Едва она вышла, как я прильнул к небольшому окошку. У двери стоял полицейский. Не знаю, по какому делу он пришёл, но пробыл он недолго. Приход полицейского положил конец той маленькой комедии, которую мы разыгрывали. Когда она вернулась, на лице её было то самое выражение, что я видел прошлой ночью. В её блестящих глазах отражались тревога и скрытый страх. Она прикрыла за собой дверь, но вперёд не пошла.

— Как всё это глупо! — сказала она сердито. — Что вам от меня нужно, зачем вы сюда явились?

— Я пришёл сюда, чтобы сказать вам кое-что, — ответил я серьёзно. — Ваша служанка заявила, будто вы принимаете только пациентов, и мне не оставалось ничего другого, как тут же заболеть.

На лице её появилось нечто отдалённо напоминающее улыбку.

— Так вы пришли рассказать мне о чём-то?

— А также кое о чём вас спросить. И то и другое очень важно, — прибавил я. — Может быть, выберем другое, не столь мрачное место для нашего разговора?

— А мне показалось, что мрачность — предмет вашей гордости.

Я уставился на неё. Было ли это неожиданное замечание намеренным ходом, цель которого показать мне, что она видит меня насквозь?

— Хорошо, — продолжала она, — можно побеседовать и в другом месте. По четвергам я пью вечерний чай рано, потому что к пяти мне нужно успеть в детскую лечебницу.

Когда мы проходили через переднюю, она приказала служанке поставить чай. В глазах служанки я заметил тревогу и предупреждение. Просто удивительно, насколько эти две женщины выдавали себя с головой.

В гостиной доктор Бауэрнштерн сняла свой белый халат. На ней было тёмно-бордовое платье, которое очень шло ей, хотя и подчёркивало её широкие скулы и запавшие щёки. Эта женщина, с суровым и одновременно беззащитным взглядом, всё-таки была красива. Она не знала, как себя держать со мной, это сковывало её и раздражало, а мне, разумеется, было на руку.

— Я хотел поговорить о вашем пациенте Олни, — начал я, пристально глядя на неё.

— А что с ним?

— Он мёртв.

Доктор Бауэрнштерн была плохой актрисой. Стало ясно: она не знала о смерти Олни. А я и пришёл сюда, чтобы убедиться в этом.

В нескольких словах я рассказал ей о происшествии, но, разумеется, ни словом не обмолвился о том, что труп втащили в машину и сбросили в другом конце города. Доктору Бауэрнштерн не следовало знать, что это убийство, а не несчастный случай.

— Перейдём к следующему вопросу, — сказал я. — У вашего пациента действительно было слабое сердце?

 Да, — ответила она. — Вы, вероятно, хотите знать, насколько это усугубляло опасность при несчастном случае? Могу сказать вам со всей определённостью, это действительно могло сыграть решающую роль. Ужасно жалко его. Он мне нравился.

— Не сомневаюсь. Но меня интересует, многие ли знали, что у него больное сердце?

— Возможно, он кому и жаловался. Некоторые люди часто жалуются на свои болезни.

— Да, конечно. Такие часами способны докучать вам рассказами на медицинские темы. А не обращался ли Олни к какому-либо врачу до того, как вы приехали в город?

— Не имею ни малейшего представления, — холодно ответила она. — И вообще я не понимаю, какое вы имеете право допрашивать меня подобным образом?

Я усмехнулся.

— Абсолютно никакого, доктор Бауэрнштерн.

Подали чай. Как ни неприятно ей было моё общество, с появлением чая ей пришлось изменить тон.

— Всякий раз как меня называют “доктор Бауэрнштерн”, я чувствую себя самозванкой.

— Разве это не ваше настоящее имя?

— Это фамилия моего мужа. Видите ли, мой покойный муж был тем самым знаменитым доктором Бауэрнштерном. Возможно, вы ничего не слышали о нём, но он на самом деле был известен в медицине — лучший в Вене специалист по детским болезням. Он скончался два года назад. Я до сих пор не могу отделаться от чувства, что прикрываюсь именем человека, который знал в десять раз больше меня.

— Понимаю. Тогда почему же вы не хотите работать под своим собственным именем? Часто замужние женщины-врачи поступают именно так.

Она взглянула на меня гордо и вызывающе.

— Потому что многие могли бы подумать, что я стыжусь немецкой фамилии. Тогда как на самом деле я горжусь этим именем. Мой муж был великим человеком.

— Он был эмигрантом?

— Да, конечно. Когда нацисты захватили Австрию, он потерял всё, за исключением своего имени. Это было единственное, чего они не могли у него отнять, как ни пытались.

Всё это было сказано с глубокой горечью. Однако мне были известны многие случаи, когда люди, с не меньшей горечью говорившие о нацистах, были обучены этому на специальных шпионских курсах в Берлине.

У парадной двери кто-то позвонил, и неожиданно в гостиную с невозмутимым видом вошёл мистер Периго.

— Разве вы не обещали мне чашку чаю, если мне случится бывать в этой части города? — начал он со своей обычной аффектацией, простирая к хозяйке дома обе руки. — А, мистер Ниланд! Ну, мы хорошо знакомы, не так ли?

— Да, мы постоянно везде встречаемся, — сказал я довольно сухо.

Наша хозяйка разливала чай, и тут я впервые заметил несколько лишних чашек, свидетельствовавших о том, что она ждёт гостей. Как будто прочитав мои мысли, она вскользь заметила:

— “Четверги и воскресенья, кажется, единственные дни недели, когда я могу принимать гостей в нормальное время” — И затем обратилась к Периго:

— Не хотите ли чего-нибудь отведать?

— Нет, благодарю вас, — сказал Периго, показывая свои фарфоровые зубы. — Если не возражаете, я закурю… Так куда подевалась моя зажигалка? Превосходная зажигалка, — при этом он покосился на меня.

Я с нетерпением ждал, когда он достанет зажигалку, но так и не дождался.

— Должно быть, я куда-то её сунул, — сказал он, протягивая ко мне руку. — Нет, не беспокойтесь, доктор Бауэрнштерн, я уверен, что у мистера Ниланда найдётся зажигалка.

— Могу дать вам спичку, — сказал я, замечая, что наша хозяйка несколько недоумённо посматривает на нас, как если бы она догадывалась, что за этими словами кроется нечто большее.

Оставаться дольше не имело смысла, хотя каждому из них в отдельности я мог бы сказать многое. Мистер Периго не выразил желания уйти вместе со мной, хотя он, разумеется, знал, что у доктора Бауэрнштерн осталось совсем немного времени — ей пора было идти в детскую клинику. Очевидно, ему было необходимо поговорить с ней о чём-то важном. Она проводила меня до двери, чего я, по правде сказать, не ожидал, и тут мы на некоторое время задержались.

— Вам случайно не известно, — спросила она, — чем занимается мистер Периго?

— Нет, не известно. Судя по его словам, он проводит время в пустых разговорах.

 — Я слышала то же самое. Но трудно поверить его словам, не так ли?

— На мой взгляд, трудно поверить всему, что говорит мистер Периго, — ответил я с готовностью. — Впрочем, не менее трудно поверить в некоторые вещи, которые говорите вы.

— Что вы имеете в виду? — сказала она более удивлённо, нежели сердито.

— Пока что это не совсем ясно, — сказал я и не солгал. — Спасибо за чай, это был чудесный вечер.

Я тут же направился на Раглан-стрит, предупредил миссис Вилкинсон, чтобы она не ждала меня к ужину, и поехал к магазину подарков, вернуть те две книжки, которые взял у мисс Акстон. Собственно, я успел прочесть только одну из них, но мне был необходим повод для визита к ней.

 Мисс Акстон с улыбкой подошла ко мне.

— Знаете, о чём я думал всё это время? — спросил я. — Я думал о вас.

“Некоторая дерзость вреда не принесёт”, — решил я про себя.

— Я зашёл напомнить о вашем обещании на днях пообедать со мной. Что, если мы сделаем это завтра вечером, в “Трефовой даме”? Третьего дня нас там очень недурно угостили. Вряд ли мне удастся угостить вас так хорошо, как это сделала миссис Джесмонд. Но я всё же постараюсь. Кстати, я вас там видел в ту ночь. Позавчера.

— Да, я помню. Я с удовольствием пообедаю с вами завтра, но не раньше половины девятого. Я обещала присутствовать на митинге, который начнётся в семь часов. Это патриотический митинг, и, думаю, мне не следует уклоняться от участия. Нас, владельцев лавок, всегда приглашают на такие митинги. И кроме того, это полезно в деловом отношении, — закончила она, показывая мне пригласительный билет. В нём было сказано, что на митинге выступят местный член парламента и полковник Тарлингтон.

— Прекрасно. Может быть, я пойду вместе с вами, а как только митинг кончится, мы отправимся прямо в “Трефовую даму”.

— Отлично! — воскликнула она.

И я подумал, что никогда раньше не замечал, чтобы женщины говорили “отлично”. Не очень подходящее для женщин восклицание. Но я уже понял, что имею дело не с обыкновенной женщиной.

— Вы уже выбрали нужные книги? — спросила она минуту спустя.

— Нет ещё. Вы хотите, чтобы я скорее ушёл?

Она рассмеялась.

— Вовсе нет. — С минуту она колебалась, затем добавила почти шёпотом: — По правде говоря, мне хочется поскорей закрыть эту проклятую лавку. Сегодня выдался трудный день. Ведь вы, кажется, не спешите…

— Нет, совсем не спешу.

— В таком случае вот что мы сделаем: я закрою лавку, пока не пришла одна из этих жутких покупательниц, и мы закончим разговор наверху. Там, кстати, можно и выпить. А кроме того, там вы сможете рассказать мне о своих терзаниях.— Чудесно, — ответил я с неподдельным энтузиазмом, потому что это было именно то, чего мне хотелось.

Маленькая гостиная наверху была интересна именно потому, что не носила никакого отпечатка личности своей владелицы. Она была безликой, как гостиная в отеле. И тем не менее мисс Акстон являлась, несомненно, незаурядной женщиной, хотя это и не бросалось в глаза с первого взгляда.

А вот комната, которую она сама обставила и в которой живёт уже четыре месяца, не имеет своего лица! Это не могло быть случайностью.

Выбор спиртного у мисс Акстон был поистине великолепен.

— Вот если бы у вас нашлась канадская водка, — сказал я, разыгрывая роль неотёсанного деревенского парня с Дикого Запада, — то это оказалось бы просто чудом.

— Да, она у меня есть, — ответила она сухо.

— Неужели? — заревел я, возможно, несколько переигрывая. — Я почти позабыл её вкус. И вы можете налить мне рюмку?

Она налила мне водки, а себе приготовила хорошую порцию джина с лимонным соком. Потом выключила верхний свет, оставив лишь небольшой торшер в углу. Мы стояли у камина со стаканами в руках, улыбаясь друг другу.

Мы подняли свои стаканы, и, когда чокались, наши руки соприкоснулись. Затем мы выпили, поставили стаканы на каминную полку, но всё так же продолжали стоять друг против друга.

Тут я понял, что она не рассердится на меня, если я её поцелую. А ведь это только поможет делу. Я обнял её насколько мог непринуждённо и спокойно поцеловал. Не забывайте — это была зрелая женщина, а не девчонка, как могло показаться издалека. Её реакция оказалась чрезвычайно любопытной. Она ответила мне долгим, умелым, почти страстным, но совершенно безличным поцелуем.

 Мы сели. Она спросила, насколько продвинулись мои дела. Я ответил, что отсутствие опыта в электротехнике является моим минусом, но Хичэм обещал выдвинуть мою кандидатуру перед правлением.

— В тот же день я наткнулся на одного из директоров, — продолжал я, — и не думаю, чтобы он мог быть в восторге от моей кандидатуры.

— Кто это? — спросила она.

— Полковник Тарлингтон. Вы его знаете?

— Мы с ним здороваемся при встречах, — ответила она, — но не больше. Кто-то говорил мне, что он влиятельный в городе человек, и я решила на всякий случай приветливо ему улыбаться. Но он не в моём вкусе.

Я рассказал, что Хичэм провёл меня по всему заводу, и заметил вскользь, какое на меня произвели большое впечатление новые противотанковые орудия, которые они пускают в производство. Для большей правдоподобности я даже сообщил ей калибр этих орудий — разумеется, вымышленный.— Наверно, мне не следовало болтать об орудиях. Конечно, это строго между нами, — сказал я и подумал о том, сколько ослов, вероятно, сидят в эту самую секунду где-нибудь за выпивкой и произносят ту же самую фразу.

— Естественно, я не из болтливых.

— Я в этом не сомневаюсь, — поддакнул я, глядя на неё с обожанием.

— Хотите ещё выпить? — спросила она и улыбнулась.

Я почувствовал, что ей нужно меня спровадить, и отказался . Едва я встал, как она поднялась вслед за мной.

— Вам придётся выйти через чёрный ход, — сказала она. — Это несколько сложно, я провожу вас. Значит, до завтра.

Вместо того чтобы включить свет, она взяла карманный фонарик.

Я последовал за ней вниз по лестнице, через маленькую кладовую, к чёрному ходу. Отодвинув запор, она помедлила с минуту, прежде чем открыть дверь, придвинулась ближе и поцеловала меня, словно не в силах бороться с искушением. Она очень недурно играла свою роль, но меня это обмануть не могло.

Едва мы простились, как я вспомнил, что маленький театр-варьете находится в двух шагах отсюда, и вскоре стоял у входа в него.

Я спросил Лори. Мне сказали, что он на сцене, но скоро придёт переодеваться для финального номера, и провели в его уборную. Я решил ждать у открытой двери в надежде увидеть Фифин. Со сцены доносились голоса, однако звучали они так, как будто действие происходило за тысячу километров от меня. Тёмный, заброшенный коридор казался пустынным.

Вдруг вышла Фифин, закутанная во что-то яркое и крикливое.

Наверно, Лори сообщили, что его ждут: он буквально прибежал, едва успела исчезнуть Фифин.

— Я так и знал, что это вы, — сказал он, всё ещё задыхаясь и серьёзно посматривая на меня из-за своей шутовской маски. — Хотите пробраться в её уборную?

— Да, если удастся открыть дверь.  Давайте сделаем вид, будто разговариваем, и станем около её двери.

Мы прошли дальше по коридору и остановились около её двери. Я стал спиной к двери, но так, чтобы можно было дотянуться до замочной скважины. Мне и раньше приходилось отмыкать двери без ключа — Отдел снабдил меня связкой отмычек, легко открывавших большинство замков. 

— Прикрывайте меня, пока я не проникну в комнату, — прошептал я Лори. — А затем идите переодевайтесь, но оставьте свою дверь открытой, так чтобы вы могли предупредить меня.

Полминуты спустя я был в её уборной. На столе прямо перед зеркалом я увидел вещи, обычные в уборной актрисы: грим и тому подобное. Единственно, что привлекало внимание, была колода потрёпанных карт. Однако под столом я обнаружил скомканный лист бумаги, испещрённый колонками цифр, написанных карандашом. Поскольку бумажку выбросили, я взял её. Затем нашёл сумку, которая висела над меховым пальто на вешалке. В ней хранились самые обыкновенные предметы: зеркальце, несколько ключей, немного денег, но, к своему огорчению, я не нашёл там ни одного письма. Большинство женщин неделями таскают полученные письма в своих сумочках, но эта была не из таких. Тут я наткнулся на старое удостоверение, на обратной стороне которого были нацарапаны какие-то цифры — по-видимому, телефонные номера. Я переписал их, положил удостоверение снова в сумку и повесил её на вешалку. Больше найти ничего не удалось. Я вышел в коридор и закрыл за собой дверь по крайней мере за пять минут до того, как женщина должна была вернуться.

 Лори, который не успел ещё полностью переодеться, повёл меня по коридору прочь от уборной Фифин.

— Всё в порядке? — прошептал он.

Я покачал головой с таким видом, как будто потерял напрасно время. Хотя Лори и помог мне, ему совсем не обязательно было всё знать.

Он расстроился.

— Так-таки и ничего не нашли?

— Нет, — ответил я, — возможно, тут и нечего искать. Не расстраивайтесь, я очень вам признателен. Надеюсь увидеть вас снова, прежде чем вы покинете город.

— Оставайтесь на второе представление, — начал он. — Возможно…

— Не могу, — ответил я, — но если что-нибудь интересное случится, я вам непременно сообщу.

— Вы мне обещаете, мистер Ниланд? — Он вёл себя совсем как ребёнок.

— Конечно, — я потрепал его по плечу. — Ну, мне пора идти, пока мною не заинтересовались.

Я простился с ним и отправился на Раглан-стрит. Едва я успел выкурить трубку и обмозговать кое-что, подошёл инспектор.

— Я обещал принести вам записную книжку, — сказал он, доставая её из кармана, — вот она. Возможно, вы хотите ознакомиться с ней после моего ухода.

— Да, конечно. А вот кое-что для вас, — я протянул ему телефонные номера, которые списал в уборной Фифин. — У меня нет телефонной книги, тогда как вам будет легко выяснить, что это за номера.

Он бросил взгляд на список.

— Об одном из них я могу рассказать вам прямо сейчас. Вот этот, второй, телефон “Трефовой дамы”. Вы и сами знаете.

Да, я знал.

— Что до остальных, то вы получите сведения завтра утром. — Продолжал он. — Вас не удивляет, что “Трефовая дама” постоянно появляется на свет?

— Нисколько, но продолжайте.

— Так, во-первых, относительно передвижения Олни прошлой ночью. Когда он покидал завод, полковник Тарлингтон предложил подвезти его на своей машине. Всё это совершенно достоверно. Ездил он не по вашим секретным делам, а по делам завода. Полковник любит слушать свои собственные выступления и потому согласился на следующей неделе произнести речь по случаю Дня военного флота в столовой предприятия. Олни должен был встретиться с ним и поговорить по этому вопросу.

— Странно, почему этим занялся именно Олни.

— Ничего странного. Олни был членом столовой комиссии и собирался договориться с полковником Тарлингтоном о предстоящем выступлении. Я сам встретился с полковником, чтобы всё это проверить. Он-то и сказал мне, куда Олни отравился после того, как они переговорили о деле. В “Трефовую даму” — чего-нибудь выпить и перекусить.

— Вот это кажется мне странным, — заметил я. — Заводской мастер вряд ли пойдёт ужинать в место вроде “Трефовой дамы”. А Олни произвёл на меня впечатление человека, который строго придерживается раз избранной роли. Однако допустим, что это так. Куда же он последовал из “Трефовой дамы”?

— На своих двоих он далеко бы не ушёл. Я думаю, он был сбит менее чем в двухстах метрах от “Трефовой дамы”. Вам известно, что труп его был найден в трёх километрах от этого места. Но это передвижение произошло без его участия.

Тут миссис Вилкинсон подала чай, и мы молча сидели перед своими чашками до тех пор, пока она не вышла из комнаты.

Инспектор достал листок, на котором была изображена схема передвижений Олни в тот злосчастный вечер. Она выглядела весьма убедительно.

— Кто-нибудь из завсегдатаев “Трефовой дамы” видел его в тот вечер? — спросил я.

— Одна из официанток видела, как он беседовал с Джо, барменом, — говорят, забавный тип.

— Да, знаю, — ответил я.

— Я спрашивал этого малого, но он не помнил Олни. Олни запомнила девушка, подававшая ему пиво и сандвичи. Вот и всё, мистер Ниланд. Вполне ясная картина. Олни заезжает по делам завода к полковнику Тарлингтону. Здесь нет ничего подозрительного. Идёт потом в “Трефовую даму” перекусить и выпить. Оттуда направляется домой, чтобы встретиться с вами. Он подошёл к автобусной остановке, но потом, видимо, решил пройтись до следующей. Между этими пунктами, где мы нашли его записную книжку, его и сбивает машина. Она ехала по самому краю дороги — помните о, я говорил, что в том месте глина? — самое подходящее место наехать на человека: если кто и увидит, так подумает, что это несчастный случаи. Значит, из “Трефовой дамы” кто-то вышел вслед за Олни, сел в автомобиль, поехал вслед за ним и сшиб беднягу.

— Или дожидался его на дороге, зная, куда направился Олни.

— Верно, — согласился инспектор. — Теперь о времени. Официантка видела его в “Трефовой даме” в половине девятого. Автобус отходит с остановки без двадцати минут девять. Предположим, что Олни не успел на него. Следующий автобус проходит мимо того места, где был убит Олни, в самом начале десятого, но водитель не заметил ничего необычного на дороге. Было спокойно, когда он проезжал. Думаю, Олни убили не позже девяти. Теперь нужно узнать, чем занимались кое-какие люди в это время вчера.

— Например, Тарлингтон. Он знал, куда пошёл Олни.

— Но ведь он судья, председатель десятка всяких обществ и союзов и не такой человек, у которого можно требовать отчёта о том, где он бывает и что делает.

— Возможно и так, но я всё-таки хотел бы знать это, — ответил я резко.

— Не нужно кипятиться, Ниланд. Полковник сам говорил мне о том, что он делал после визита Олни. По собственному почину. Он хотел ехать в свой клуб конституционалистов, но был вынужден ожидать из Лондона важного телефонного звонка, а вызвали его только без четверти девять…

На всякий случай я проверил это, — понизив голос, сказал инспектор, словно стыдясь себя самого. — Оказывается, полковник долго разговаривал с министром снабжения: с четверти девятого и до девяти. — Инспектор улыбнулся. — Я проверил это специально для вас, мой дорогой. Вряд ли стоило терять на это время — никому не может прийти в голову подозревать полковника Тарлингтона.

— Конечно, — не моргнув глазом, согласился я. — А как с тем списком фамилий, который я оставил вам сегодня утром?

— Я узнал немного, хотя сделал всё что мог, мистер Ниланд. Мы ведь не гестапо! Итак, во-первых, миссис Джесмонд. Живёт в “Трефовой даме” за городом, но не всегда, так как частенько уезжает куда-то. Сюда приехала из Франции как раз перед тем, как французам пришлось собирать свои пожитки. Денег у неё куча. Большая охотница до молоденьких офицеров, как говорил мне кто-то из моих парней.

— Всё это мне известно, — заметил я. — Даже больше. Например, то, что “Трефовая дама” принадлежит ей.

Инспектор присвистнул:

— А я полагал, что владелец Сэтл…

— Нет, он просто управляющий. И настоящая его фамилия Фенкрест. Я встречал его раньше. Тёмная личность.

— Как по-вашему, чем они занимаются?

— Не знаю ещё, — честно ответил я. — Стоит последить за всей этой компанией. Несомненно, что миссис Джесмонд связана с “чёрным рынком” и вряд ли только лишь затем, чтобы доставать вина и продукты для своего ресторана. Скорее всего она вкладывает деньги в чужие спекуляции, если только не спекулирует сама. Я столкнулся у неё с типом, который называет себя Тимоном. Из Манчестера. Не мешает выяснить, что это за птица.

Хэмп сделал отметку в своей записной книжке.

— Не известно, как далеко она зашла, — продолжал я, — но ясно, что эта особа не честная гражданка и способна на всё ради денег и роскоши. Такая легко может продаться нацистам. Быть может, она завлекает молоденьких лётчиков не только ради собственного удовольствия…

— Что же делать с ней?

— Пока ничего. Предоставьте её мне. Ну, а миссис Каслсайд?

— Жена большого щёголя и светского человека, майора Лионэла Каслсайда. Он здесь уже полгода командует зенитной батареей. Женаты они недавно. Она была уже замужем где-то в Индии и успела овдоветь…

— Так она всем рассказывает, но это неправда. Она знает, что я не верю ей. Я видел её где-то раньше, но, конечно, не на похоронах её первого мужа в Индии… Она очень боится разоблачения. Такие — находка для гестапо… Все думают, что она пуста и легкомысленна, но это совсем не так… Она может многое узнать, а если её прижмёт гестапо, то она способна передать им всё.

— Ясно, — сказал инспектор. Его маленькие глаза заблестели. — Сдаётся, эта молодая особа большую часть своего времени и чужих денег оставляет именно в “Трефовой даме”.

— Да, это так. Думаю, что в ближайшее время я рискну поговорить с ней напрямик…

— Следующим в списке, — продолжил инспектор, — Периго… Несколько недель тому назад мне довелось беседовать с ним. Дело в том, что полковник Тарлингтон, которому не понравились то ли наружность, то ли разговор Периго, предложил моему начальнику “проверить” этого человека. Премерзкое занятие, скажу вам… Мне показалось, — добавил он хмуро, — что Периго красит щёки!

— Вам это не показалось, — рассмеялся я. — И вот что. Периго утверждает, что в Лондоне он продавал картины, а когда разбомбили его дом, то он, оставшись без дела, переехал в Гретли, где какой-то его друг уступил ему коттедж.

— Знаю, — почему-то рассердился инспектор. — И всё это чистая правда, чёрт возьми!..

— Я это предвидел. Периго достаточно умён, чтобы кормить людей баснями, которые легко проверить. Он так и пристаёт ко всем со своей этой историей. Мне сразу стало ясно, что она правдива и под неё не подкопаешься. Он утверждает, будто поселился здесь, чтобы развлечься. Если это так, то считайте, что я приехал за тем же, а Гретли — модный курорт. Одним словом, Периго — тёмная лошадка. И умён. К примеру, он сразу понял, что Фифин совсем не та, за кого себя выдаёт. Её акробатические трюки можете увидеть в “Ипподроме” всю эту неделю. Могучая женщина (в вашем вкусе, инспектор). Она проделывает удивительные фокусы на трапеции и предлагает зрителям вести им счёт. Весь зал считает. Публике это нравится, но, кроме публики, это удобно и ей и тем, кому она передаёт цифровым кодом сведения на глазах у многочисленных зрителей.

— Те-те-те! — воскликнул Хэмп. — Что-то чересчур уж мудрено.

Я выколотил трубку о каминную решётку.

— Списочек номеров телефонов я скопировал у Фифин в её уборной. А вот бумажка с некими цифрами, подобранная мною с пола там же. Наверное, она пользовалась ею прошлый раз. Я не думаю тратить время на расшифровку — ведь я не специалист! — просто-напросто пошлю эту бумажку нашим экспертам. Видите, как всё ловко: чтобы принять сообщение, нужно только сидеть в зале и считать вместе со всеми зрителями. Безопасно! Немцы применяют и другие методы, более тонкие, но и этот не плох. Между прочим, нашему приятелю Периго известно, кому нужна затея с подсчитыванием акробатических трюков. На представлении я сидел почти рядом с ним…  

— Давайте срочно арестуем эту актрису! — воскликнул Хэмп.

— Тогда мы просто обезвредим одно звено — вот и всё. А два десятка других, более важных, уплыли бы из наших рук и стали бы недосягаемыми для возмездия. Нет, пока всё идёт как надо, и я не собирался утруждать вас просьбой проверить Фифин. Просто хотел показать вам, что мне известно кое-что о Периго. Ну, кто там ещё?

— Да… вот… мисс Акстон, хозяйка лавки подарков, — неохотно начал он. — Непонятно, зачем вы вписали её сюда.

— Просто хотелось узнать, что известно о ней полиции, — усмехаясь, ответил я. — Вот и всё. Вчера я провёл за стаканом вина прелестный вечер в её доме. Запас спиртного у неё удивительный по нынешним временам. Она вызвала во мне подозрение потому, что при первой же встрече со мной солгала. Вам известно, кто она?

— Племянница вице-адмирала сэра Джонсона Фрайнд-Тепли, — вычитал инспектор из своего блокнота. — У неё большие связи. Несколько лет перед войной жила за границей. В самом начале войны уехала в Америку и жила там до середины прошлого года, а потом вернулась и открыла в Гретли магазин подарков. Жена моя была пару раз у неё в магазине, но почему-то недолюбливает её. Считает мисс Акстон слишком высокомерной и вообще неприятной особой. Но вы же знаете, на женщин не угодишь.

Я снова разжёг трубку.

— Я хорошо понимаю, что имела в виду ваша жена, инспектор. Завтра вечером я обедаю с мисс Акстон и постараюсь разузнать о ней побольше. Правда, она кажется мне вполне благонадёжной.

— Конечно, так оно и есть. Вы напрасно теряете время, мистер Ниланд. Если только, — ухмыльнулся он, — стараетесь для дела, а не для себя.

Он выразительно постучал пальцем по блокноту, и лицо его вновь стало серьёзным.

— Что же до последней фамилии в списке…

— Вы говорите о докторе Бауэрнштерн?

— Да. Её фамилию я не хотел бы здесь видеть. Придётся, мистер Ниланд, мне раскрыть карты. Конечно, если вы хотите, то я буду говорить только как полицейский. Пожалуй, моя откровенность может причинить мне большие неприятности… — Он умолк в нерешительности.

— Послушайте, Хэмп, — ответил я. — Я вам абсолютно доверяю и хочу, чтобы и вы доверяли мне. Мне очень отрадно, Хэмп, видеть человека, с которым можно говорить откровенно. Ради бога, оставьте свой чин в покое и рассказывайте всё, что знаете, думаете и чувствуете.

— Идёт, — с заметным облегчением сказал инспектор. — Я не удивился, встретив её фамилию в списке, но был огорчён. Огорчился потому, что доктор Бауэрнштерн симпатична мне, и я считаю, что её напрасно обижают. Она прекрасный врач и, по-моему, славная женщина. Я слышал, она творила прямо чудеса с больными ребятишками в клинике.

— Она была замужем за австрийцем, — перебил я его, ибо то, что он говорил, было мне известно. — Считает его великим человеком, не желает менять фамилию, и живётся ей нелегко.

— Ага, вы уже кое-что знаете о ней. Быстро же вы собираете сведения! Так вот, когда доктор Бауэрнштерн регистрировался, я и узнал его поближе. Какой он был врач! Просто чудотворец. Он вылечил мою племянницу, а лучшие специалисты в Лондоне говорили, что болезнь неизлечима. Вскоре он умер. Я думаю, она вышла за него замуж только потому, что преклонялась перед ним как перед врачом и человеком.

— У меня сложилось такое же впечатление после разговора с ней. Вчера вечером я впервые встретился с ней, и знаете где? Здесь, в комнате Олни. Она поджидала его, утверждая, что он её пациент. Сегодня я был у неё на приёме и приглашён на чай. Она немножко рассказала мне о себе и о муже. Потом появился Периго.

— Пе-ри-го? — Инспектор был неприятно удивлён.

— Да, он. Где я ни появлюсь, он тут как тут. Вряд ли они хорошо знакомы с доктором, но ведь всё-таки знакомы. Итак, что же дальше?

Казалось, инспектора что-то смутило.

— Ей жилось несладко после смерти мужа, — наконец начал он. — Фамилия у неё самая что ни на есть немецкая, и люди стали чесать языками, не имея на это оснований. А она очень гордая женщина, и винить её за это нельзя. И в довершение всего случилась ещё эта история с её деверем.

— Какая история? — Для меня это была настоящая новость.

— Младший брат её мужа тоже бежал от нацистов. Он металлург-химик, большой специалист в своём деле. После всяких мытарств Отто Бауэрнштерн поступил на службу в компанию Чатэрза прошлым летом. Там против него затеяли целую кампанию. В числе тех, кто требовал его уволить, был полковник Тарлингтон.

— Да, он тоже суёт всюду свой нос, — заметил я беспечно весёлым тоном.

— Я вам рассказывал, что полковник почётный человек, имеющий большое влияние здесь у нас. Только, говоря между нами, слишком уж носится со своим патриотизмом… С месяц назад Отто Бауэрнштерну было предложено уйти с завода и немедленно покинуть наш город. Он ушёл с завода, но затем исчез. До сих пор неизвестно, что с ним сталось.

— Он жил у невестки? — спросил я.

— Нет, но бывал у неё часто. Она возмущена, что с ним так поступили. Утверждает, что он хотел одного — помогать в нашей борьбе с нацистами, а его травили, как зверя, и не давали спокойно работать. Да, она очень озлоблена.

— Есть два варианта, — заметил я. — Или она настолько озлобилась, что какой-нибудь нацистский агент убедил её помочь великой германской расе, к которой принадлежал её муж… Или вся эта история — сплошная выдумка, и Бауэрнштерны никогда не были настоящими эмигрантами. Немцы часто посылали к нам своих агентов под видом беженцев. Некоторые из них даже показывали незажившие раны от побоев в концлагерях. Всё это они умеют проделывать ловко и обдуманно.

— Есть и третий вариант, Ниланд, — возразил инспектор, посмотрев на меня сурово. — Бауэрнштерн — просто честная и хорошая женщина, которой крепко не повезло в жизни. Это моё мнение. Я часто не могу глядеть ей в глаза от стыда за наших горожан. Поверьте, она стоит сотни некоторых из них.

— Ладно, — проворчал я. — Пусть она будет святой. Но ведёт она себя так, будто ей есть что скрывать. И вчера и сегодня при встрече со мной она выглядела испуганной, была всё время настороже. Как вы это объясните?

— Её преследовали, — ответил он сразу же.

Я покачал головой.

— Нет, здесь не только это. Скажите, а вы на самом деле хотите найти и арестовать этого парня, Отто?

— Нет, не хочу, — сказал он шёпотом, наклоняясь ко мне. — То есть не хочу, если он такой, каким я его представляю. А зачем вам это?

— Мне кажется, он спрятан в одной из комнат верхнего этажа дома вашей приятельницы и его невестки.

— Вы уверены в этом?

— Не совсем, но готов поставить ящик сигар против земляного ореха. Это написано на лицах обеих женщин, особенно на лице старой служанки. Теперь мне стало ясно, кого они прячут.

Инспектор хлопнул себя по коленям, потом встал. Лицо его выражало высшую степень неудовольствия.

— От всей души жалею о том, что вы рассказали мне об этом.

— Минуточку! И не думайте идти туда и арестовывать его.

— Если я знаю, где он, мне ничего другого не остаётся. Его будут судить за уклонение от регистрации.

— У меня есть полномочия, дающие мне право требовать от полиции всяческого содействия. Могу показать бумагу. Хотите убедиться своими глазами?

Он усмехнулся.

— Пожалуй, хочу, раз к слову пришлось. Ведь мне до сих пор не приходилось сталкиваться ни с кем из ваших.

Я показал инспектору удостоверение. Оно произвело нужное впечатление.

— Всё верно, — хмурясь, сказал он. — Итак, вы не хотите, чтобы с ордером на арест я отправился к Отто Бауэрнштерну?

— Нет, не хочу. Я настаиваю на том, чтобы Отто не имел дела с полицией. Ответственность беру на себя я.

Лицо инспектора мгновенно прояснилось.

— Это другое дело. Вы ошибаетесь. Готов поручиться своим жалованьем, что миссис Бауэрнштерн честный человек. Я неплохо разбираюсь в людях.

— Не сомневаюсь в этом, инспектор. Разрешите завтра утром зайти к вам и воспользоваться вашим телефоном. Спасибо, что навестили меня. А теперь я займусь записной книжкой бедняги Олни.

Когда инспектор простился, я взялся за записную книжку, с грустью разбирая эти каракули — всё, что осталось от человека. С первого взгляда она действительно производила впечатление записной книжки мастера любого авиационного завода: множество записей касалось работы в цехе. Но я искал другое. И действительно последние странички должны были заменить наш несостоявшийся разговор…

Сверху одной из страниц было написано “Трефовая дама” и стоял большой вопросительный знак. Ниже — кое-как сделанная диаграмма с таинственным “X” в центре кружка, изображавшего город, а от него во все стороны лучи. Под схемой — примечание: “Одна явка — в городе, другая — вне его”. Потом заметка: “Как насчёт окна?” Затем только два слова: “Наверное, Америка”. Дальше — ссылка на запись двухмесячной данности. Она состояла из фразы: “Оба утверждают, что на левой щеке глубокий шрам”. На другой страничке было три слова, которые я едва разобрал: “Проверить насчёт шрама”. В разных местах я нашёл ещё несколько отдельных слов. Из них “цветы” и “сладкое” были подчёркнуты. Больше в записной книжке ничего не было.

Я переписал все заметки Олни и попытался сопоставить их с теми немногими сведениями, которые удалось добыть мне. Мне стало ясно, что это не такой уж богатый и многообещающий материал. Но на его фоне выделялся один неумолимый факт — люди, которых мы выслеживаем, догадались, кто такой Олни, и успели нанести удар раньше, чем ему удалось что-либо предпринять. Меня встревожила пропажа зажигалки. Быть может, я — следующий на очереди.

6

Я не застал инспектора на следующее утро в полицейском управлении, но он перед уходом распорядился, чтобы меня соединили по телефону с Лондоном. Мне нужно было получить некоторые сведения в Отделе о Фифин, о Бауэрнштернах и ещё узнать кое-что связанное с Канадской тихоокеанской дорогой. Я знал, что они выяснят всё это очень скоро, поэтому остался ожидать ответа и почти всё утро провёл в полицейском управлении. Инспектор пришёл в то время, когда я оканчивал разговор. Я передал ему записную книжку Олни и осведомился, выяснил ли он что-либо по списку телефонных номеров Фифин.

— Я узнал всё, но, думаю, вы будете разочарованы. Вот список.

Мы стали вместе просматривать его.

— Вот видите, как я вам вчера и говорил, это телефон “Трефовой дамы”. Следующий в списке — телефон театра. Тот, что у входа на сцену. Но он, разумеется, не имеет никакой пользы для нас.

— Ровно никакой, — согласился я. — А остальные четыре?

— Да. Следующий меня немного удивил, — сказал инспектор, указывая на группу цифр. — Мне бы следовало его вспомнить сразу. Ведь это телефон электрической компании Чатэрза. И к чему бы акробатке понадобился этот телефон? Непонятно.

— У них на службе около шести тысяч человек, — сказал я безразлично. — Она может утверждать, что там работает её приятель. Ну, а дальше?

— Есть телефон одного аптекаря, хорошо известного в городе респектабельного человека. Он продаёт актёрам театральный грим и всё прочее. Вдобавок снабжает их аспирином и другими лекарствами. Это даёт ему небольшой дополнительный заработок. Торгует он совершенно открыто и честно. Следующий номер тоже не вызывает сомнений: на квартире у акробатки нет телефона, а тот, что здесь записан, находится через площадку. Им пользуются все жильцы за небольшую плату. Здесь это вполне обычное дело

— Мне никогда не приходилось встречаться с таким количеством пустых версий, — сказал я с раздражением. — Ну, а последний? Газетный киоск или галантерейный магазин?

— Угадали. Я знаю этот магазин. Имя его владельца — Сильби. Он торгует газетами и всякой всячиной. Это тоже телефон общего пользования. Мне туда идти бесполезно, так как они меня знают. У Сильби в своё время случались неприятности с полицией из-за разных тёмных делишек. Потому будет лучше, если пойдёте вы сами. Вот адрес. Увидимся ещё сегодня с вами?

— Вряд ли, — ответил я мрачно.

Этот список телефонных номеров казался столь обещающим, а к чему всё свелось! Впрочем, здесь был телефон электрической компании. Этому я придавал большее значение, чем инспектор мог предположить.

Магазин Сильби находился на Мьюли-стрит, между рыночной площадью и заводом Чатэрза.

Я застал тут пожилую чету. Несомненно, это были мистер и миссис Сильби. При взгляде на их бескровные лица с подслеповатыми глазами вспоминались твари, выползающие из гниющих деревянных строений. У обоих рты были полуоткрыты, оба беспрестанно шмыгали носами, издавая ими какие-то хлюпающие звуки.

— Вы мистер Сильби? Прекрасно. Я видел номер вашего телефона у одной особы… — Я умолк. В его выцветших глазах промелькнул страх. Женщина подошла ближе; мне показалось, что и она испугана.

— Послушайте, а кто вы такой? — спросил он неуверенным, дрожащим голосом.

— Это неважно… — обрезал я свирепо. — Я желаю знать, как номер вашего телефона попал к…

Женщина перебила меня, спеша оправдаться, как я этого и ожидал:

 — Видите ли, сэр, так как у нас есть телефон, а у многих его нет, некоторые покупатели договариваются с нами. Они сообщают наш номер знакомым, а те передают через нас всё, что нужно, и за это мы получаем шесть пенсов. То же самое мы делаем и с письмами, просто для удобства.

— У вас есть список абонентов? — спросил я резко.

— Конечно, сэр! Можете взглянуть, если хотите! Арнольд, принеси джентльмену список.

Арнольд показал мне список, и конечно, я ничего из него не узнал: если не Смиты, то Брауны и Робинсоны. Возвращая список хозяину через прилавок, я вдруг заметил у своей ноги на неподметенном полу среди мусора окурок сигареты. Я подобрал окурок и, отойдя на несколько ярдов от магазина вниз по улице, остановился, чтобы рассмотреть его. Как я и подозревал, это была американская сигарета. Можно было даже прочесть несколько букв, напечатанных мелким шрифтом: “…илд”, “Честерфилд”! Значит, Сильби недавно навещал какой-то посетитель, куривший честерфилдские сигареты. А я был готов держать пари на все свои деньги, что никакой обыватель с этой улицы не курит честерфилдских сигарет; в Гретли их ни за какие деньги не купишь. Очевидно, человек, бросивший в магазинчике Сильби этот окурок, приходил туда справиться относительно телефонного звонка. Сделав такой вывод, я случайно оглянулся и увидел, что мистер Сильби, как гигантский трясущийся термит, стоит в дверях магазинчика, вперив в меня стеклянные глаза.

…Миссис Вилкинсон оставила мне кое-что на завтрак, и я поел у себя в комнате, глядя, как чёрный дождь поливает садик. Мне предстояло послать в Отдел довольно длинный отчёт, и это отняло у меня большую часть дня. Опустив письмо в почтовый ящик на углу, я поспешно вернулся домой под проливным дождём, выпил чашку чаю, растянулся на диване и задремал.

Радостные сны приходили ко мне и тут же исчезали… Я вновь вернулся алмазным утром в Чили, и со мною были снова Маракита, и наш мальчик, и Пауль, и Митца Розенталь. А в следующую минуту я вспомнил, что я в Гретли, что постарел, выдохся и стал похожим на приведение. Я злился. Сны не должны быть так ярки и мимолётны.

Злила меня и ещё одна непонятная вещь — я всё думал об этой докторше Бауэрнштерн, и, хотя не помнил ясно её лица, передо мной стояли зеленовато-карие глаза, горящие и печальные. “Мне лично нет никакого дела до неё, — твердил я себе. — Зачем утомлять себя мыслями о подозрительных личностях?” Но я ничего не мог поделать с собой…

Без десяти семь — скорее по счастливой случайности, чем благодаря умелому лавированию — я добрался во тьме кромешной к тому месту около чёрного хода, где накануне вечером целовал мисс Акстон. Городской зал, в котором был назначен митинг, — в трёх минутах ходьбы от лавки мисс Акстон. Мы с нею ещё успели подняться в гостиную, и она снова щедро угостила меня канадской водкой. Я так быстро проглотил свою порцию, что алкоголь сразу же подействовал на меня. Мисс Акстон была очень эффектна и походила на королеву. В её обращении со мной не осталось ничего напоминающего о вчерашних поцелуях. Но ничего не давало и повода думать, что она забыла о них. Большинство женщин в таких случаях стали бы нежнее или, наоборот, холоднее, а она держала себя точно так же, как вчера и начале нашего разговора.

Перед уходом я вдруг вспомнил, что не заказал обеда для нас в “Трефовой даме”. Я связался с Фенкрестом, называя его “мистер Сэтл”, но так, чтобы он понял — для меня он по-прежнему Фенкрест. Вешая трубку, я подметил пристальный взгляд мисс Акстон и сделал дерзко-самодовольную мину глупого и похотливого самца, готовящегося совратить женщину.

— Слушая, как вы говорите по телефону, обязательно подумаешь, что никакой войны нет, заметила она вдруг, когда мы вышли из дому.

Нужно было подать соответствующую реплику:

— Когда мужчина ведёт в ресторан красивую женщину, ему до войны нет никакого дела.

Она слегка сжала мой локоть, словно в благодарность за эту идиотскую фразу. Я спросил себя: “Долго ли будет продолжаться этот фарс?” Ведь почти каждое наше слово и каждый жест были просто оскорбительным отрицанием малейшего чутья и ума собеседника.

Зал напоминал дешёвый, громадных размеров гроб. Украшенный многочисленными флагами, он был плотно набит представителями почти всех слоёв населения — служащими, торговцами, жителями пригородов. (Рабочим устраивали особые митинги в заводских столовых.) Председательствовал мэр Гретли, читая по бумажке вступительное слово так медленно, что даже простые слова, вроде “который” и “где” получали некий загадочный и даже тревожный смысл. Мэр представил нам местного депутата парламента, самовлюблённого и экзальтированного человека, который начал выкрикивать банальности сердитым голосом, будто мы спорили с ним много часов и терпение его лопнуло. По-видимому, он занимал совсем маленький пост, хотя и старался внушить, будто он и Черчилль выполняют всю связанную с войной работу. Он был не очень последователен. То ругал зал за непонимание “нашей войны”, войны всего народа, то намекал, что война не наше дело, а его и ещё нескольких его знакомых из Вестминстера. Он возмущался тем, что слишком много людей “сидят себе и критикуют”, и сразу после этого протестовал против нашей “халатности” и “равнодушия”,называя это главной опасностью.

Следующий оратор, длинный хмурый человек, сэр Некто Откуда-то разрешал вопросы очень просто. По его словам выходило, что у нас работает слишком много немцев, которым поручают обращаться по радио к Германии, обещать немецкому народу то, сё, пятое, десятое. Нужно вышвырнуть из радиокорпорации этих вещателей-немцев и их дружков, красных интеллигентов, заявив Германии, что все немцы будут беспощадно уничтожены. Тогда она поймёт, что мы вовсе не намерены “терпеть различные глупости”, и мы неотвратимо придём (он не указал, какими путями) к скорой и полной победе. В конце этой удивительной речи, словно написанной для него Геббельсом, я уже задавал себе вопрос: зачем мне тратить время на выслеживание нацистов, когда такие вот джентльмены вроде сэра Некто Откуда-то вполне стоят дюжины гитлеровских агентов?

Наконец выступил полковник Тарлингтон — человек, ради которого я, собственно, и пришёл сюда. Я не видел его после той встречи у заводской конторы, но с тех пор неоднократно слышал о нём от самых разных людей. Он был похож на генерала прошлой войны, одетого в штатское. Чопорный, собранный, румяный. Он, видимо, привык произносить речи и говорил хорошо. Отлично знал, чего хочет. Он заинтересовал слушателей, а предыдущим ораторам это не удавалось. Полковника я слушал внимательно, стараясь ничего не пропустить.

Тарлингтон играл простосердечного человека — я, мол, прямой, без всяких ухищрений, и призывал к настоящей работе на оборону без слюнявой сентиментальности. Тех, кто устраивает забастовки и кричит о своих правах, нужно отправить на фронт, а если не угомонятся — расстрелять немедленно. Он ловко намекнул, что руководители лейбористской партии шантажируют страну, используя своё положение. По его мнению, у нас несли немыслимую, фантастическую чепуху о реконструкции мира после войны. Ведь война ещё не выиграна, и если даже будет выиграна, то страна будет ещё беднее, чем раньше. Поэтому все трезвые люди уже сейчас должны укреплять позиции работодателей, частную инициативу и необходимый контроль капитала над производством. Он просил помнить о том, что коммунисты продолжают среди нас свою работу и широко используют сентиментальный бред о России, так распространённый сейчас везде.

И наконец, мы узнали, что сейчас нашей стране необходим непоколебимый дух старой Англии, благодаря которому британский флаг реет во всех уголках мира.

Он, конечно, говорил ещё о многом, но главное было именно в этом. Я увидел, как некоторые репортёры записывают речь полковника, и подумал, что кое-какие провокационные фразы обязательно напечатают не только в местной прессе. Во время речи Тарлингтона из глубины зала раздалась пара–другая протестов, но они сразу же были заглушены аплодисментами поклонников полковника из первых рядов.

— Что вы думаете об этом выступлении? — спросила меня мисс Акстон, пока мэр благодарил полковника.

— Думаю, что полковник Тарлингтон очень ловкий человек, — ответил я самым непринуждённым тоном.

Она одарила меня лучистым голубым взглядом, но говорить было уже некогда. Митинг окончился.

Когда мы пробирались к выходу, я заметил знакомое сосредоточенное лицо, а обладатель его, в свою очередь, узнал меня. Это был Хичэм из электрической компании. Он протолкался к нам, извинился перед мисс Акстон и отвёл меня в сторону.

— Я совсем недавно отправил вам письмо, мистер Ниланд, — начал он. — Сегодня заседало правление, и я доложил о вас, как обещал. Сначала было много возражающих, но потом один из директоров, пользующихся большим влиянием, вдруг предложил принять вас с испытательным сроком, потому что сейчас большая нехватка в специалистах.

— Весьма вам благодарен, — скрывая изумление, сказал я и невольно подумал с раздражением, что, приведись мне на самом деле искать работу, она ни за что не досталась бы мне так легко. — Между прочим, не знаете ли вы, кто из директоров так хлопотал обо мне?

— Знаю, — усмехнулся Хичэм, — но, пожалуйста, не выдавайте меня. Вы его только что слушали. Полковник Тарлингтон.

Я вернулся к мисс Акстон очень довольным. Наконец-то дела двигаются вперёд! Она опять с любопытством поглядела на меня, но не спросила, с кем это я разговаривал. Мы оказались в давке у выхода. Кто-то сказал, что на улице дождь. 

— Вот разиня! — воскликнул я совершенно искренне. — Совсем забыл, что до “Трефовой дамы” две мили. Сейчас вряд ли поймаешь такси.

— Здесь совсем рядом автобус, — успокоила меня мисс Акстон. — Мы успеем застать его на остановке. Бежим скорее!

Мы действительно поспели на автобус.

Как только она вышла из раздевалки “Трефовой дамы”, я повёл её в бар, где за стойкой властвовал широколицый вежливый Джо. Я заказал ему два двойных коктейля мартини.

— Вы ведь не любите сладкий коктейль? — спросила мисс Акстон.

— Нет. Джо, смотрите, чтобы был не сладкий.

— Постараюсь, — ответил Джо, обнажая в улыбке свой золотой зуб. — Хотя теперь, когда всего не хватает, лучше пить сладкий мартини.

Повторенное несколько раз слово “сладкий” напомнило мне о чём-то. Я пару минут напряжённо вспоминал, о чём же, потом вспомнил. На последних листках записной книжки Олни, среди отдельных слов было и это. Размышления не помешали мне заметить, как Джо предложил мисс Акстон сигарету.

— Вы, кажется, любительница “Честерфилда”, — говорил он. — А у меня ещё есть небольшой запасец.

— Их, наверное, очень трудно достать? — спросил я, отказываясь от протянутой и мне сигареты.

— Когда я служил у Борани, то познакомился с молодыми парнями из американского посольства. Пока у них были запасы, они не забывали и меня. Вот до сих пор я и сохранил немножко.

Значит, кто-то из его знакомых или он сам приходил в магазинчик Сильби незадолго до моего визита. Сомневаюсь, чтобы в такой дыре, как Гретли, у кого-нибудь ещё имелся запас американских сигарет. Ведь трудно предположить, что случайный посетитель, получивший от Джо сигарету, унёс её отсюда и выкурил в магазинчике Сильби, где-то на Мьюли-стрит.

Мы уже допивали мартини, кстати, очень крепкий, когда мисс Акстон неожиданно спросила:

— С кем вы разговаривали после митинга? Я где-то встречала этого человека.

— Это Хичэм с завода Чатэрза. Он сказал, что правление согласилось взять меня на работу… — ответил я, воспользовавшись моментом.

— Замечательно, не так ли? — с улыбкой посмотрела она на меня.

— Конечно! Кстати, правление сначала решило мне отказать. Ведь я не электротехник. Но за меня вступился один из директоров. Знаете кто?

— Предполагаю, — сказала она спокойно, ошеломив меня подобным ответом. Ведь я был уверен, что она попытается скрыть, что знает об этом. — Полковник Тарлингтон?

— Однако скажите, откуда вам это известно? — спросил я с невинным видом. На лице моем было написано чувств не больше, чем на белой стене.

— Вчера вечером я позвонила полковнику, вспомнив, как вы перед уходом говорили о поисках работы, — попалась она в сети. — И просила помочь вам.

— Вот молодец! — воскликнул я, сделав вид, будто мне хочется вновь поцеловать её. — А я и не знал, что вы с ним так близко знакомы. Я помню, вы говорили о том, что не знаете его и что он не в вашем вкусе.

— Это так, — ответила она быстро. — Но всё же мы встречались с ним несколько раз. Думаю, этого вполне достаточно, чтобы намекнуть ему, что вы мне кажетесь полезным человеком! Он даже не рассердился. Напротив, поблагодарил меня. Вам, по-моему, нужно сделать то же.

— Обязательно, я вам так благодарен! — воскликнул я с артистическим пафосом. — Постараюсь доказать это при первом удобном случае.

В этот вечер в “Трефовой даме” было очень оживлённо. Все столы, кроме прибережённого для меня Фенкрестом, оказались уже заняты. Здесь сидели миссис Джесмонд в окружении двух–трёх офицеров и каких-то дам, Шила Каслсайд в компании военных. А вот Периго на этот раз нигде не было видно. Обед был очень хорошим. Говорили мы больше об Америке. Акстон рассказала, как она гостила в Калифорнии у друзей, пока не поняла, что её долг вернуться на родину и работать для фронта. Вернувшись, пробовала заниматься тем, другим, третьим и в конце концов купила магазин подарков. История эта, конечно, была шита белыми нитками.

К нашему столику подошёл лётчик и пригласил мисс Акстон на танец. Не успели они отойти от стола, как ко мне подбежала Шила Каслсайд. Возбуждённая, как обычно, и, быть может, слегка навеселе, она была сегодня очень мила.

— Зачем вы привели с собой эту мерзкую особу? — спросила она с гримасой. — Вы знаете, что я её терпеть не могу. Я говорила вам об этом.

 Да, но ведь я не ваш супруг, Шила. Не устраивайте мне сцен.

— Если бы вы знали о ней то, что знаю я, — начала она и неожиданно умолкла.

— Что именно?

— Нет, ничего. Не нужно мне было говорить о ней.

— Шила, — взглянул я ей в глаза, — нам нужно с вами поговорить. Помните? Разговор будет серьёзный.

Она утвердительно кивнула, хотя казалась испуганной.

— Пожалуйста, когда хотите…

Как только она подошла ко мне, я уже знал, что разговор с ней не следует откладывать. Сведения, полученные мной утром, дали мне в руки всё, что нужно.

— Прекрасно. Но здесь, на людях, говорить неловко. Постарайтесь улизнуть от своей компании, а я оставлю на время мисс Акстон с лётчиком. Нет ли здесь местечка, где можно говорить без свидетелей? Будет только разговор, и ничего больше, не беспокойтесь.

— Знаю, чёрт вас возьми! — ответила она. — Попытайтесь узнать, есть ли наверху свободная гостиная. Я тоже разузнаю.

— Итак…

— Кто первый найдёт, пришлёт другому записку… Эта тварь, Акстон, пила из того стакана?

— Нет, даже не дотрагивалась до него. Хотите?

— За ваше здоровье! — Шила залпом выпила бренди.

— Не берите ей ещё порцию. Она не стоит этого. Ну, я пошла.

Я смотрел, как она возвращается к своему столику. Через пару минут она подошла к миссис Джесмонд. Наверное, Шила узнавала у неё относительно гостиной. Я попытался найти Фенкреста, но его нигде не было, и мне пришлось вернуться в зал. Шила уже покинула миссис Джесмонд, которая несколько раз поглядывала с улыбкой в мою сторону. Я вынужден был подойти к ней. Она заставила меня сесть рядом на свободное место. Её бархатистые щёки были очень привлекательны. У меня появилось желание взять в руки её стройную шею и что-нибудь сделать с нею. Но что? Приласкать или свернуть? Этого я и сам толком не знал. Я спросил, не встречался ли ей Периго.

— Не встречался с тех пор, как без приглашения пришёл в гостиную, — ответила она.

— Знаете, как всё получилось? — решил я испытать её. — Я искал вас и заблудился. Неожиданно увидел у закрытой двери Периго, который явно подслушивал, а не собирался входить. Я не знал, как поступить, но затем пошёл прямо к двери. Именно в тот миг вы открыли её.

— Так всё это и было, мистер Ниланд?

— Конечно, миссис Джесмонд, — ответил я решительно. — Как вы считаете, чем занимается Периго?

— Понятия не имею. — Она неожиданно сделала испуганные глаза и продолжала шёпотом: — Мне иной раз кажется, не шантажист ли он? А вам?

Он утверждает, будто прежде торговал картинами, а здесь оказался потому, что один из его друзей сдал ему свой дом.

— Слишком явная чушь.

— Я заинтересовался, — небрежно продолжал я, — и попросил знакомого, знающего всех и всё, справиться. Оказалось, Периго действительно торговал раньше картинами.

— Я удивлена. Впрочем, он разбирается в живописи. Но тогда, вечером, он солгал, утверждая, будто проводил часы, любуясь моей коллекцией. Он и видел то её один только раз. Конечно, он всё время лжёт. И очень себе на уме. Вспомните, что он болтал о войне в тот вечер? Это явно говорилось с какой-то целью.

— Да, мне тоже так показалось, — уклончиво произнёс я. — Он всегда хитрит со мной. Наверное, ловит. Догадывается, что я гляжу на мир по-другому, чем всякие близорукие болваны.

Она задумчиво глядела на меня, а я вдруг увидел в её руке незажженную сигарету. Однако когда я стал искать спички, миссис Джесмонд жестом остановила меня.

— Благодарю, не трудитесь. У меня появилась прелестная новая зажигалка, мне хочется попробовать её!

Она извлекла из сумочки маленькую зажигалку, красную с чёрным, в точности такую, какая лежала у меня в кармане. Такой нигде не купишь. Значит, это или наша женщина, или у неё зажигалка Олни. Мне нужно было быстро решать. “Если миссис Джесмонд не наша, но знает назначение наших зажигалок, — раздумывал я, — то по моей она узнает, кто я, и тогда всё сделанное до сих пор пойдёт насмарку”. Я здорово рисковал и потому решил пойти на компромисс.

— У меня есть зажигалка, похожая на вашу, — подарок старого друга.

Она не обратила внимания на эту условною фразу, и стало очевидным, что она не связана ни с контрразведкой, ни с Особым отделом, ни с военной разведкой. Предстояло узнать теперь, каким путём к ней попала зажигалка Олни.

— Мой друг, — продолжал я (она спокойно глядела, на меня), — мой друг сам делает их. Купить их можно довольно редко. Держу пари, что и вы не покупали свою.

— Верно, — улыбнулась она. — Мне подарили её вчера вечером.

— Кто же подарил?

Ей не показался мой вопрос неуместным. Напротив, она была довольна.

— Дерек Мюр. Вы ведь знакомы с ним? Вон тот высокий командир эскадрильи, танцующий с толстушкой в зелёном платье.

Я поглядел внимательно — это был один из постоянных её ухажёров. Пожалуй, она говорит правду. Я был уверен, что это зажигалка Олни. Как она оказалась у лётчика?.. Пока я думал об этом, подошедшая официантка спросила, не я ли мистер Ниланд, и сунула мне записку. Миссис Джесмонд, конечно, заметила это, и губы её сложились в презрительную улыбку, какой большинство женщин реагирует на интригу, в которой замешана другая женщина. Но, возможно, я ошибался. Возможно, улыбка значила, что я болван, и больше ничего.

На клочке было написано: “Комната 37. Как можно скорее. Ш.К.” Я повернулся к миссис Джесмонд и довольно неубедительно объяснил, почему мне необходимо её покинуть.

— Конечно, идите. Но не попадите в какую-нибудь беду.

— В беду? С какой стати? — удивился я и встал.

— Не знаю…

Наверху я не встретил ни души. Было тихо. Коридоры освещались слабо, и я несколько минут потратил на поиски 37-го номера. Он оказался в самом конце коридора. Впечатление было такое, будто десятки миль пролегли между этим полутёмным, уединённым уголком и всем остальным миром. Я постучал и вошёл. Шилы здесь не было. В комнате, очевидно, никто не жил, но она была ярко освещена. Ярко-розовое стёганое пуховое одеяло покрывало кровать, и вокруг всё было розовое, так что комната походила на дамскую, причём весьма скверного вкуса.

С одной стороны электрокамина стоял диванчик, с другой — кресло-качалка. Конечно, здесь можно было посидеть и поговорить, но интимно розовеющие шелка комнаты довольно прозрачно намекали на совсем иное её предназначение.

Я сразу почувствовал это и стоял на пороге в недоумении, спрашивая себя, не ошибся ли один из нас номером — я или Шила?

Минуту спустя стремительно влетела Шила, и дверь за нею с треском захлопнулась. Окинув взглядом комнату, она зло набросилась на меня:

— Боже мой! Вы в своём уме? Привести меня в такое место!

Тут же тихо щёлкнул замок: нас заперли. Шила кинулась к двери.

— Минуточку, — остановил я её спокойно, когда она вновь открыла рот, чтобы закричать на меня. — Не спешите устраивать сцену. Поглядите на это! — Я показал записку.

— И мне передали такую же от вас! — удивилась она. — Где же она? Ах, да я же её порвала… Но вам бы следовало знать, что это совсем не мой почерк.

Я не стал выяснять, почему, собственно, она считает, что я должен знать её почерк. Прежде всею её нужно было успокоить. Возможно, тот, кто всё это подстроил, как раз и рассчитывает, что Шила будет скандалить, шуметь, ломиться в дверь, и тогда все узнают, что мы были вдвоём в этой спальне.

— Послушайте, Шила, — начал я, — кто-то послал нам эти фальшивые записки и запер здесь. Не знаю, для чего. Просто глупая шутка или нечто худшее. Но лучше отнестись ко всему хладнокровно. Мы хотели поговорить — так давайте поговорим…

Мои слова подействовали на неё. Она села на диван и вдруг захохотала, наблюдая, как я располагаюсь в качалке.

Совершенно неожиданно она сказала:

— Поцелуйте меня.

Я оторопел.

— Господи, минуту назад вы готовы были закатить истерику и вот…

— А сейчас всё по-другому, — нетерпеливо перебила она. — Я знаю, что сейчас вы будете серьёзно говорить со мной и, наверное, не пощадите, но вы всё-таки мне нравитесь.

Я поцеловал её “ласково и просто по-дружески”, как она просила, но на всякий случай сразу же вернулся к своему креслу. И даже закурил трубку.

— Итак, Шила, — сказал я, — хочу вас сразу предупредить: всё сказанное здесь должно остаться в тайне. А кроме того, вы должны понять, что личная ваша жизнь меня нисколько не интересует и я бы не стал касаться её только из своего удовольствия.

— Я вам нравлюсь, но вы меня осуждаете, так?

—Да, приблизительно так, — ответил я, невольно улыбаясь. — Когда я впервые увидел вас в баре “Ягнёнок и шест”, то сразу подумал, что где-то уже встречался с вами. Наконец, вспомнил, где именно, но на всякий случай проверил, очень осторожно, — вы можете не волноваться. Теперь мне известно почти всё.

— Наверное, на “Герцогине Корнуэльской”, пароходе Тихоокеанской линии? — спросила Шила и внезапно присмирела.

— Да. Помнится, один парень, безумно влюблённый в вас, подружился со мной на этом пароходе. Вы работали в парикмахерской маникюршей. Вас тогда звали Шила Виггит. Потом вы сблизились с каким-то пассажиром, был скандал, и вас уволили с работы.

— И не впервые, поверьте, — сказала она жалобно и в то же время с каким-то вызовом. — Другим всё прощали, а мне стоило споткнуться — и пожалуйста… Такая уж подлая судьба! Верьте или не верьте, но часто я оказывалась без работы именно потому, что не соглашалась говорить “да”. Мне почему-то всегда везло на такие места. Впервые это случилось, когда я в шестнадцать лет поступила в кондитерскую. Хозяин считал девушек такой же собственностью своего заведения, как и всё остальное. Как ваше имя? Хамфри? Так вот, Хамфри, не подумайте, будто я пытаюсь оправдаться… Поверьте: с самою начала мне не везло в жизни. Отец нас бросил, когда я была совсем маленькой. Сестёр и братьев у меня не было, а мать была доброй, милой женщиной, но только ужасной дурой.

— Бросьте, Шила, вы не на суде. А что за история с вдовством в Индии?

— Я устала быть такой, как есть, мне захотелось превратиться в другую женщину — милую, чистую и печальную — и, конечно, из высшего общества. Я сшила себе красивые траурные платья, а на последние десять фунтов сняла гостиничный номер в Солчестере, где проживало много офицеров. Нескольким женщинам я поведала свою печальную историю о том, как сразу после свадьбы уехала с мужем в Индию и там он внезапно умер. В то время я уже сама почти поверила в правдивость этой истории и не могла удержаться от слёз, рассказывая о своём несчастье. Через две недели я стала невестой Лионэла, который верил каждому моему слову. К тому времени деньги мои все вышли, и мне пришлось придумать умирающую старую тётку и уехать в Шотландию. Там я два месяца работала официанткой, а потом написала Лионэлу, что тётушка скончалась, ничего мне не оставив в наследство. Но Лионэл всё же женился на мне. В дальнейшем мне лишь оставалось заботиться о том, чтобы кто-либо знающий моё прошлое не уличил меня в обмане. Вы не представляете, сколько приходится лгать и придумывать, если выдаёшь себя за совсем другого человека… Частенько мне хотелось бросить им всем и лицо, что я никогда не училась в Париже, не была при дворе, не жила в Индии, что я просто незаконнорождённая девчонка с окраины, что я была судомойкой, чистила прилавки, подавала фермерским батракам пиво.

— Что же плохого в том, что вы подавали батракам пиво?

— Ничего, но пусть лучше это делают другие, — ответила Шила. — Вы себе представить не можете, Хамфри, среди каких дурацких снобов я живу. Женщины, с которыми приходится встречаться, когда я хожу с Лионэлом в гости, это что-то немыслимое! Но я вынуждена быть на высоте. А сколько раз я бывала на волосок от разоблачения!

— Скажите откровенно. Шила, для чего вам нужно поддерживать эту ложь?

Наконец мы добрались до главного. Она минуту колебалась, а затем заговорила медленно:

— Конечно, вы можете думать, что я боюсь разоблачения и не желаю опять маяться. Это так. Но есть и другая причина. Я не любила Лионэла перед замужеством, а теперь люблю… В его глазах я всё такая же, какой казалась при первой встрече: бедная, милая крошка в трауре, с трагической судьбой. Он никогда не забывает об этом. Если он узнает, что я так долго обманывала его и его родных, ни за что он не простит мне этого.

Она замолчала, и на глазах её показались слёзы. Я встал, положил ей на плечо руку, а она прижалась к ней мокрой щекой.

— Не стоит огорчаться, Шила. Спасибо, что вы рассказали мне всё… Теперь скажите мне вот о чём, и это очень важно: знает ли кто-нибудь ещё о том, что все ваши рассказы о своей жизни выдуманы?

Она попыталась слукавить:

— Не понимаю, какое вы имеете право… Какое вам дело? Не ваша это забота…

— Хорошо, я открою вам всё, — ответил я веско. — Я прислан сюда, чтобы обезвредить людей, продающих родину. Эти гады фашисты вынуждают людей работать на них, пользуясь любыми средствами. И шантажом тоже. Запугав человека угрозами разоблачения, они умело пользуются властью над ним. Понятно?

Она кивнула головой:

— Одному наверняка известно. И мне кажется, ещё двое что-то подозревают: миссис Джесмонд и мистер Периго. Они оба смотрят на меня так и отпускают такие двусмысленные замечания… наверное, догадываются.

— Да, это не удивительно. А кто знает наверняка?

— Бармен Джо. Поэтому я и заискиваю перед ним. Как тогда, помните? Всё это от страха. А на самом деле я его ненавижу.

— Он ничего не требовал от вас за своё молчание?

— Пока нет, но намекал. Несколько дней назад. Он не говорил, что ему нужно, и я так и не знаю, хочет ли он денег или… ну, сами догадываетесь чего. Он только предупредил, что если я его как-нибудь не вознагражу, то он не будет больше молчать. Он намекнул, что знает обо мне многое.

Прежде чем я решился на что-нибудь, Шила добавила:

— Есть ещё одна особа, знающая что-то. Я забыла про неё, потому что вижу её реже остальных. Но, думаю, лучше будет, если я скажу вам всё. Ваша длинноногая блондинка, мисс Акстон. Каждый раз, когда она глядит на меня, она будто говорит, что я в её руках. Не понимаю, хоть убейте, откуда она могла узнать, но могу поклясться, что ей обо мне всё известно. Вот почему я ненавижу её.

— Она часто бывает здесь? — спросил я. — По её словам выходит, что “Трефовая дама” ей мало знакома, но из сегодняшнего её разговора с буфетчиком можно сделать вывод, что она завсегдатай здешнего бара.

— Нет, я её редко вижу здесь, — ответила Шила и, подумав, добавила: — Если они с Джо приятели, то встречаются в другом месте. 

— Вы говорили о гостиной миссис Джесмонд, когда подходили к её столику?

— Да. Ведь она здесь живёт. Я подумала, что она порекомендует мне подходящее место для разговора.

— Она не только живёт здесь — она хозяйка “Трефовой дамы”. Наверняка она и сыграла с нами эту шутку.

— Я же говорила, что она опасный человек!

— Наверное, она сделала это для того, чтобы иметь над нами какую-то власть, которая может быть ей полезна. Как видите, всё тот же приём.

— Ну ладно, мистер Шерлок Холмс, лучше скажите, что будем делать дальше?

Я подошёл к двери. Она следила затаив дыхание, как я просунул в щель под дверью плотный лист бумаги, потом железным стерженьком, которым чищу трубку, вытолкнул ключ из замочной скважины так, чтобы он упал на бумагу, и втащил бумагу вместе с ключом обратно в комнату. Ключ я вручил Шиле, а бумагу сунул в ящик. Когда я вновь подошёл к двери. Шила уже приготовилась открыть замок.

— Я не знаю, кто вы. Вы даже не были ласковы со мной… И мой Лионэл в десять раз красивее вас… Но всё же вы душка!

Она обняла меня за шею и влепила в щёку сочный поцелуй, потом быстро открыла дверь и умчалась. Я задержался в дверях, чтобы не возвращаться вместе с ней. Я спрашивал себя: сколько женщин ещё придётся мне целовать в Гретли в интересах дела? Ведь это совсем не в моих привычках и особенно теперь, когда я в такой меланхолии, немолод и ни на что не надеюсь.

Я всё ещё стоял в спальне, прислонившись к стене, покуривая и размышляя, когда дверь тихо растворилась и на пороге возникла мисс Акстон, выглядевшая гораздо спокойнее, чем я.

— Что вы здесь делаете? — спросила она.

— Размышляю и покуриваю.

— Но почему здесь? Какая омерзительная спальня!

— Она не моя. Я снял её на час, чтобы покурить и подумать здесь. Хозяйка любезно разрешила мне это.

— Это миссис Джесмонд сказала, что вы здесь.

— Миссис Джесмонд и есть хозяйка, — ответил я ей. — Вы знали об этом? Многие не знают. Но я вижу — вы таки знали.

— Ну да, конечно, — сказала она и переступила через порог. Она взглянула на меня без улыбки.

— Вы выглядели такой счастливой, танцуя там, внизу, поэтому я не хотел беспокоить вас, — сказал я извиняющимся тоном. — А я и представления не имел, что вы предпочитаете болтовню танцам, и сделал всё возможное, чтобы позволить вам поразвлечься, как вы это любите. Хотите пойти вниз?

— Я искала вас… Эти мальчики из ВВС собираются со своими барышнями к Селливану, где намечается какая-то вечеринка. Меня и вас тоже пригласили… — Она положила руку мне на локоть, и мы вышли в тусклый коридор.

— Только не меня, благодарю вас, — сказал я. — Мне правятся военно-воздушные силы, но не в это время ночи, и мне вовсе не хочется танцевать под граммофон. Вы, конечно, идите, хотя я надеялся поболтать с вами.

— Я тоже. И если вам не хочется спать, почему бы нам этого не сделать? Я схожу туда на часок — эти мальчики меня потешают, и я обожаю танцы, а мы поедете ко мне домой, немного выпьете и спокойно дождётесь меня. Я вернусь к половине двенадцатого. Кто-нибудь из этих мальчиков подвезёт меня обратно. Вот, возьмите ключ от чёрного входа. Только… входите как можно тише и незаметнее. 

Она одарила меня долгим, многозначительным взглядом, на который я ответил ей тем же, стараясь не выглядеть слишком смешным.

— Прелестно, — сказал я, — но видите ли… Я чувствую себя дураком, не зная вашего имени. Не могу же я называть вас мисс Акстон, не так ли?

— Да, — сказала она, — это неловко. Меня зовут Диана.

— Это именно то имя, которого мне хотелось для вас! — вскричал я, и в ответ она ещё крепче сжала мой локоть.

— А теперь скажите мне, Диана, знаете ли вы лётчика по имени Дерек Мюр?

— Да. Он тоже едет на вечернику. А что?

— Мне хочется перекинуться с ним парой слов — вот и всё. Вы не могли бы познакомить нас?

Как я заметил, Шилы не было среди гостей. Все собирались уходить, но Диана вытащила Мюра из толпы и представила нас друг другу. Я отвёл его в угол.

— Я насчёт зажигалки, которую вы дали миссис Джесмонд, — сказал я.

Я видел, что это ему не поправилось и что он стыдился тесного знакомства с миссис Джесмонд, которая годилась ему в матери.

— Разве это вас касается? — спросил он, поднимая брови.

— Да, — сказал я, — иначе я бы вас не спрашивал. Но меня интересует не тот факт, что вы дали её миссис Джесмонд. Всё, что я хочу знать, — это откуда вы её взяли.

— Ну, в этом нет ничего особенно таинственного, — сказал он, явно чувствуя себя лучше. — Она принадлежала Джо, и я заплатил за неё пятнадцать монет. Вон он, если вы хотите спросить его об этом. Эй, Джо!

Джо шёл через переднюю с тёмным пальто в руках и выглядел так, точно ему не терпелось уйти отсюда. Но он остановился, и мы подошли к нему.

— Это насчёт зажигалки, которую ты продал мне, Джо, — сказал молодой Мюр. — Уладьте это между собой, мальчики, а меня уже ждут.

Его приятели, договаривающиеся, кому с кем ехать, уже звали его. Я обменялся быстрым понимающим взглядом со стройной Дианой, которая была, вероятно, десятью годами старше всех девушек в этой компании и всё-таки ухитрялась совершенно затмевать их.

Джо не понравилось, что его задержали, но выглядел он, как всегда, предупредительно.

— Покончим с этим скорее, если вы не возражаете, — сказал он мне, — потому что ночка была не из лёгких, поверьте мне, и я ещё должен кое с кем увидеться. Если вы хотите такую же зажигалку, то сожалею, что не могу вам помочь.

— Миссис Джесмонд показывала её мне, — доверчиво сказал я, — и дело в том, что я потерял точно такую же.

— Понимаю, — сказал Джо, тотчас понижая голос. — Но не здесь, конечно, иначе я бы сдал её управляющему. Я нашёл её на дороге однажды утром. У меня прекрасное зрение, и я часто нахожу вещи, которые теряют другие.

— Тогда это та, которую я потерял, — сказал и ему.

Он покачал головой, улыбаясь.

— Нет, не та.

Мне показалось, что я поймал его.

— Откуда вы знаете, Джо?

— Это очень просто, мистер Ниланд. Когда вы приехали в этот город? Во вторник? В среду?

— В понедельник, — сказал я, не очень довольный собой.

— А я нашёл зажигалку в прошлую среду. И держал её с неделю. На случай если объявится владелец — обычно за это следует вознаграждение, вы знаете. А потом я показал её нескольким парням в баре позавчера вечером. Мистер Мюр предложил мне за неё пятнадцать монет, и я уступил, не хотелось его огорчать. Я-то знал, что он с ней сделает, — и он подмигнул. — Сожалею, мистер Ниланд, но так обстоят дела, понимаете? Что-нибудь ещё?

— Ничего, Джо, — сказал я наигранно-весело.

Он кивнул, ухмыльнулся и поспешил прочь. Компания командира эскадрильи исчезла. Ни Шила, ни миссис Джесмонд не показывались, и у меня не было причин оставаться здесь дольше. Кроме того, последний автобус отходил через несколько минут. Не успел я дойти до остановки, как подошёл автобус. Дождь прекратился, оставив после себя холодный, чёрный туман. Пассажиры автобуса сидели сгорбившись. Казалось, они были раздавлены жизнью. Но это только казалось.

7

Когда я оказался и конце концов у чёрного хода в квартиру Дианы Акстон, то вошёл тихо, как она просила, стараясь производить возможно меньше шума. А когда мне бросилась в глаза полоска света из-под двери в гостиную, я стал подниматься по лестнице с ещё большей предосторожностью и потратил на это не меньше трёх минут. Но мужчина и женщина, голоса которых доносились из-за двери, были, по-видимому, увлечены разговором, и, стремительно войдя в комнату, я застал их врасплох. Я уже пристально разглядывал обоих, раньше чем они успели понять, что они не одни. Они уютно устроились, не испытывая недостатка в напитках и сигаретах.

Женщина оказалась Фифин. Мужчину я раньше не видел. Он был высок, строен, чисто выбрит. Жёсткие седые волосы ёжиком поднимались над прямым лбом. С виду ему было около пятидесяти. Минуту он стоял, молча глядя на меня, но стоило мне заговорить, как он прямо-таки на глазах превратился совсем в другого человека. Словно кто-то стёр с его лица грим и наложил другой — для роли смирного, незначительного и совсем неопасного человека.

— Прошу прощения, если помешал, — сказал я спокойно, — но мисс Акстон специально просила меня войти как можно тише. Мы обедали в “Трефовой даме”, и она предложила мне подождать её здесь, пока она потанцует немного в гостях. Нам нужно переговорить с ней кое о чём.

Я стал снимать пальто, а мужчина кинулся помогать мне, словно ничем другим не занимался всю жизнь. Я догадывался, что объясняться будет он, потому что Фифин была слишком ошеломлена. На её лице было написано сильнейшее смятение — она не знала, как вести себя и что говорить. Я решил помочь ей.

— Скажите, не вы ли выступаете в “Ипподроме”? — любезно улыбнувшись, спросил я.

— Да, я, — медленно ответила она на ломаном английском языке с резко гортанным выговором. — Я выступаю там. Вам понравилось?

— Очень, — сказал я. — Все восхищены вами. Мисс Акстон просила меня не скучать здесь без неё, так что я, пожалуй, составлю вам компанию.

Я протянул руку к маленькому столику, на котором стояла бутылка бренди, наполовину опустошённая гостями.

— Разрешите, сэр, — предупредительно сказал мужчина. Такое поведение его, по-видимому, составляло часть роли, разыгрываемой им с первой минуты. Он налил добрую порцию бренди и почтительно подал мне стакан.

Я сел, но он продолжал стоять. Фифин, полулежащая в кресле-качалке при моём появлении, теперь сидела очень прямо на самом краешке. Я отхлебнул бренди, весело и вопросительно поглядел сначала на неё, а затем на него. Мужчина заговорил первым, как я и ожидал.

— Видите ли, сэр… — начал он, произнося слова с особой старательностью, — я служу тут по соседству. Раньше, когда я не прихрамывал и был моложе, я тоже выступал в цирке. В те времена я ещё был женат на её старшей сестре.

— Значит, это ваш зять, — обратился я к Фифин, и та несколько приободрилась после моего идиотского замечания.

— Теперь вы понимаете, — продолжал мужчина, — у нас есть о чём поговорить. Однако днём я занят, а по вечерам она допоздна находится в театре. Мне неловко приглашать её в дом моего хозяина, а ей неудобно принимать меня в поздний час у себя… Я иногда бываю в магазине мисс Акстон с поручениями от хозяина и рассказал о нашем затруднительном положении хозяйке дома…

— Она, верно, предложила вам встречаться здесь, когда она отсутствует по вечерам, — подхватил я и, словно довольный своей проницательностью, добавил: — А сегодня она, видимо, забыла…

— Так и есть. Надеюсь, что вы не подумаете о нас слишком плохо. — Он указал на бутылку и сигареты. — Мисс Акстон очень добра и сама предложила нам… Не убрать ли со стола? — спросил он.

— Не стоит, — благодушно ответил я, давая понять, что им лучше всего поскорее уйти.

Фифин застёгивала свою шубку, а её дружок надевал пальто. Я очень хорошо разглядел его за эти несколько минут. Тон и манеры его не соответствовали выражению его лица. Лицо словно принадлежало другому человеку — жестокому, решительному и бессовестному. Когда он, поправляя пальто, наклонился немного вперёд, на левой щеке, ярко освещённой сверху, неожиданно выступил не замеченный мною раньше шрам.

Они уже покидали комнату, когда Фифин вдруг бросила:

— А я видела вас вчера в театре за кулисами.

Она хорошо владела своим голосом, но подозрительный взгляд выдавал её.

— Да, я знаю, — ответил я, — я навещал молодого Лори, он из вашей труппы. Лори мой старый знакомый.

— Он неважный комик.

— Чудовищный! Напрасно он пошёл на сцену.

— А я так жалею, что оставил сцену, — сказал мужчина, который сейчас, в широком пальто с шёлковым белым шарфом и мягкой чёрной шляпой в руке, был больше похож на актёра, чем на слугу. — Да, это была жизнь. Вы ведь объясните мисс Акстон, сэр? Благодарю вас! Спокойной ночи!

Едва внизу захлопнулась за ними дверь, я вынес стаканы в маленькую кухоньку, вымыл их, вытер и поставил на место. Потом высыпал окурки из пепельницы, переставил кресла, выключил верхний свет — словом, сделал всё, чтобы Диана подумала, будто я здорово выпил в ожидании её. Бутылка бренди, которую они почти опорожнили, осталась на видном месте, рядом с моим стаканом. Настроения пить у меня не было, и я решил не пить больше спиртного до прихода Дианы. Я закурил трубку и стал раздумывать о только что ушедшем человеке. Мне было ясно, что это именно тот, кого искал Олни: “Человек с глубоким шрамом на левой щеке”.

Вероятно, он сейчас шатался внизу, чтобы перехватить Диану. Но я не собирался выслеживать его, даже если бы можно было что-либо разобрать в этой тьме. Вместо этого я выключил на несколько минут торшер, открыл окно и проветрил комнату от табачного дыма. Когда я закрыл окно, задёрнул шторы и зажёг торшер, на часах было почти половина двенадцатого. Она должна была вот-вот вернуться.

У нас в работе бывают минуты, когда чувствуешь, что развязка близка, хотя в ход ещё не пущены никакие средства и у тебя нет никаких прямых улик. Именно это время наступило для меня сейчас. Чутьё подсказывало, что с минуты на минуту события понесутся с невиданной быстротой.

Я предполагал, что у Дианы есть второй ключ от чёрного хода, но оказалось, что это не так. Я вынужден был сойти вниз и открыть дверь. Перед этим я отхлебнул приличный глоток бренди, и, когда крепко и порывисто поцеловал Диану, она сразу подумала, что я здорово набрался. Конечно же, не успела она войти в гостиную, как сразу заметила пустую бутылку — ни от одной женщины подобная деталь не ускользнёт. Вдобавок волосы мои были несколько взъерошены, а поднимаясь по лестнице, я нарочно задерживал дыхание, чтобы покраснело лицо.

— Вы, я вижу, — воскликнула обманутая всем этим Диана, — не слишком скучали тут без меня, мой друг!

Это было сказано лёгким, игривым тоном, который сразу же создал интимность.

— Кажется, вы пьяны, Хамфри!

— Что вы, Диана, клянусь богом! — с преувеличенным жаром возразил я. — Просто время без вас тянулось так медленно…

Она подошла ко мне очень близко.

— Тогда извините, — мягко сказала она. — А у меня для вас плохая новость, Хамфри. К сожалению, сейчас сюда явится ещё один гость, и вам нужно будет уйти одновременно с ним.

— Ах, чёрт возьми! — разыгрывая отчаяние, воскликнул я. — Но, Диана…

— Что поделаешь, — ответила они всё тем же ласково-интимным тоном. — У нас впереди ещё много вечеров… Если, конечно, мы останемся друзьями…

— Друзьями! — Мой взгляд и голос должны были выразить упрёк, о, думаю, мне это удалось. Потом я пустил в ход немного страсти, хриплый голос и всё прочее, что полагается в подобных случаях. — Боже мой! Что вы делаете со мной, Диана!

Я обнял её и крепко поцеловал. Она отвечала мне совсем такими же поцелуями, как и вчера, — старательными, бездушными.

— Буду с вами откровенна, — сказала Диана после того, как всё это кончилось и мы выпили бренди. — А если я откровенна, так до конца. В последнее время я мало целовалась с мужчинами, а это мне нравится. Конечно, с настоящими…

— Я настоящий, Диана? — с улыбкой спросил я.

— В некоторых отношениях — да… Или же могли стать таким. — Она посмотрела на меня пристально, и я снова заметил, какой холодный, немигающий взгляд у этих ясных бледно-голубых глаз. В них не было ни капли нежности. — Но я в затруднительном положении, мой друг, — продолжала она. — Немногие мужчины, которых знаю я и которым доверяю, все — герои не моего романа. А мне нужен любовник, которому можно доверять. Доверять не в том смысле, какой обычно имеют в виду женщины…

— Знаю, что не в том, Диана. Ведь вы так не похожи на других женщин.

— Мне нужен человек, который будет делиться со мной всем, — сказала она холодно. — Который бы отвечал на все мои вопросы, если я буду их ему задавать, не ссылаясь даже на то, что это военная тайна. Он должен быть скромен и осторожен, и мне кажется, что вы, Хамфри, именно такой человек.

— Вы не ошиблись Испытайте меня! — с жаром воскликнул я.

— Вот что я имею в виду, когда говорю “доверять”, — продолжала она, как будто не слыша моих слов, — для человека, который готов за меня в огонь и в воду, я тоже пойду на всё.

Чтобы ускорить дело, я опять сгрёб её в объятия. Она не сопротивлялась, но и не реагировала никак на мои ласки.

— Ради всех святых, хватит слов! Испытайте меня, и дело с концом. Ведь так человека с ума свести можно! Если вас интересует что-то связанное с войной, то вы знаете моё к этому отношение. Ну поцелуйте меня и скажите, что бы вы хотели знать.

Она послушно поцеловала меня, и в эту минуту внизу раздался звонок.

— Это он. — Сказала Диана и отодвинулась от меня. — Он мне очень нужен. Жаль, что он притащился не вовремя, но у нас будет много хороших вечеров, Хамфри, если вы докажете, что я могу положиться на вас… — Она пошла открывать дверь.

Когда она предупредила меня, что к ней придёт гость, то я стал сразу же гадать про себя, кто бы это мог быть. Держал с самим собой пари — и позорно проиграл его. Ведь меньше всего я предполагал увидеть мистера Периго. Но это был именно он, собственной персоной. Похожий на маленького крокодила с разинутой бело-розовой от расплывающейся фальшивой, фарфоровой улыбки.

— Дорогая моя! — с порога закричал он. — Я удивлён, но искренне рад, очень рад. Право, но так неожиданно. Впрочем, почему же — ведь я слышал из ваших уст такие трезвые и утешительные слова об этой нелепой войне, которую мы стараемся выиграть для русских и американцев. А, мой милый Ниланд, как поживаете? Верно ли, что вы намереваетесь делать нечто грандиозное для компании Чатэрза?

— Мне предложили явиться на будущей неделе, — отвечал я. — Конечно, я ещё не знаю, что из этого получится…

— Они примут вас, — сказала Диана с уверенностью, — но вы не должны запрашивать больше, чем восемьдесят пять фунтов в год, с возможным повышением зарплаты в конце первых шести месяцев.

— Слышите! — вскричал мистер Периго, бросаясь к нам с такой стремительностью, что казалось, из него, как из ракеты во время фейерверка, сыплются искры. — Эту очаровательную женщину не удовлетворяет роль прекрасной игрушки! Нет, она хочет быть полезной в этом безумном мире и понимает, что жалованье в восемьдесят пять фунтов в год может быть увеличено тем или иным способом.

— И тем и иным, — поправила она. Затем, заглянув прямо мне в глаза, как бы приглашая ответить, она спокойно бросила: — Мистер Периго интересуется, начали или нет у Чатэрза производство зенитных орудий Эмберсона.

— Разумеется, начали, — с полной готовностью ответил я. — Сделали около дюжины, но затем приостановили производство, так как считают, что у них слабые станины. И кроме того, рабочие жалуются на вредные пары.

— Очень интересно! — воскликнул мистер Периго. — Неужели они говорили вам об этом?

— Нет, конечно. Но мне показали цехи, а у меня в привычке держать открытыми глаза и уши.

Я не переигрывал, хотя был шумно хвастлив. Диана многозначительно посмотрела на Периго: “А что я вам говорила?!”

— Отлично, — сказал он и добавил, словно отвечая на взгляд Дианы: — Не стану объяснять, дорогая, но именно такой человек нужен нам на заводе — и никто иной.

— Безусловно, — ответила Диана спокойно. — Но у Чатэрза он поработает недолго.

— Если вы говорите о заводе Белтон-Смита, Диана, то я уже пытался сунуться туда, но они и слышать не желают обо мне.

— Потому что вы пришли, как говорится, с улицы, — возразила она. — У Белтон-Смита окажется местечко для вас, если вы поработаете несколько недель у Чатэрза. Мы легко устроим вас туда.

— Вы слышите! — завопил мне мистер Периго. Затем обратился к Диане: — Конечно, вы правы. Вот что значит интуиция умной женщины! А теперь…

Она остановила его резко-повелительным жестом:

— Нет. На сегодня достаточно. Сначала нужно испытать человека, а потом уже говорить всё остальное.

Конечно, эта фраза предназначалась не для меня, а для мистера Периго. Но потом она повернулась в мою сторону, изобразила улыбку и сказала:

— Завтра я весь день буду в магазине, но в субботу к концу дня всегда много посетителей, поэтому лучше бы вы зашли утром. — Потом вдруг без всякого видимого перехода она настроилась на патетику и приняла свою любимую величественную позу. — До чего же глупы эти люди! — с таким жаром и пафосом воскликнула она, каких я ни разу не замечал в ней. — Разве они могут сохранить власть, когда ведут себя так нелепо! Мир не позволит, чтобы им управляли идиоты. У нас есть настоящие вожди, у нас есть преданность делу, смелость, у нас есть головы на плечах. А что есть у них, у этих жалких болванов?

В её речи было много театральности, но она искренне верила в свои слова. Я уже не раз замечал, что многие её единомышленники становится напыщенными и неестественными именно в тот момент, когда начинают высказывать свои подлинные взгляды и чувства. Эти одураченные фюрером глупцы все на один лад…

Где-то в глубине сознания разыгрывается нескончаемое оперное представление, в котором Адольфу Гитлеру и им самим принадлежат ведущие роли. Вероятно, в то время как Диана Акстон в позе королевы исполняла этот монолог, в её ушах звучали скрипки и барабаны огромного оркестра.

Мистер Периго и я посмотрели друг на друга. И пока Диана стояла и слушала воображаемый барабанный бой, каждый из нас прочёл правду в глазах у другого. Я достал сигарету и свою зажигалку особого назначения.

— Не горит, — сказал я, встряхивая её. — Испортилась. Не найдётся ли у вас огонька?

Он молниеносно достал из кармана в точности такую же зажигалку.

— Я бы отдал вам свою, — сказал он, поднося её к моей сигарете, — но это подарок старого друга.

— Благодарю, не беспокойтесь. Завтра я починю свою.

Всё стало предельно ясно. Мы пожелали доброй ночи Диане, ещё не совсем очнувшейся от сладких грёз о господстве нацистских умов над миром. Она всё ещё была патетически настроена, и я от души был рад, что отпала необходимость остаться с ней наедине. Диана вернулась на землю как раз к тому моменту, когда нужно было нежно пожать мне руку — и всё. Мы с Периго сошли с лестницы и выскользнули на улицу.

С минуту или две мы шли в молчании — не потому, что нам не о чем было говорить: мы оба понимали, что где-нибудь рядом, возможно, прячется кто-нибудь, кто ждёт, когда мы уйдём от Дианы. Итак, мы не проронили ни слова до тех пор, пока не добрались, наконец, в темноте до площади. Было немного за полночь. Выражение “город спал” не даёт ни малейшего представления о полночи в Гретли. Город не просто спал, а исчез с лица земли. С таким же успехом можно было пробираться в какой-нибудь громадной пещере, в которой лишь несколько фосфоресцирующих точек освещают вам путь. Мне показалось, что я на ощупь блуждаю по аду.

— Мы можем пойти ко мне, но, если вы не возражаете, зайдём по пути в полицейское управление, — сказал я. — Мне нужно сообщить кое-что инспектору Хэмпу. Если мы не застанем его, так я хотя бы воспользуюсь телефоном. Инспектор до некоторой степени помогал мне и знает, кто я такой.

— Обо мне там ничего не знают, — сказал Периго. — Но теперь это уже не имеет значения.

— Абсолютно, — согласился я, объяснив ему потом, как убийство Олни свело меня с Хэмпом.

Об Олни Периго ничего не знал. К тому времени, как мы добрались до городской площади, на которой находилось полицейское управление, я успел рассказать всю историю. Дежурил констебль, видевший меня несколько раз с инспектором. Он предложил нам подождать начальника, срочно вызванного на место какого-то происшествия.

И вот мы с Периго сидим в комнате, освещённой двумя ничем не затенёнными электрическими лампами, смотрим друг на друга и зеваем. В комнате стоял жуткий запах: смесь карболки и застарелого табачного дыма. Камин давно погас; не верилось, что стулья, на которых мы сидим, могут выдержать английского полицейского. Периго можно было запросто дать сто лет, а мне, наверное, не меньше семидесяти пяти. Периго признался, что чертовски устал.

— Сколько приходится бегать и болтать из-за этого проклятого дела! — пожаловался Периго. — К концу дня я вконец выдыхаюсь. В другой раз подберу себе роль бессильного старца с тяжёлой сердечной болезнью. Тогда люди будут сами приходить ко мне, не придётся бегать повсюду. Жаль только, что они не будут приходить! Ужасно тяжело изображать постоянно развлекающегося человека и развлекать других. Если так называемые тунеядцы ведут подобную жизнь, нелегко же достаётся им кусок хлеба. Хорошо хоть прежнее занятие научило меня быть обходительным с самыми невыносимыми клиентами. Знаете, Ниланд, ведь я был хозяином антикварного магазина.

— Знаю, — ответил я с усмешкой. — Я сразу же навёл о вас справки.

— Я по своему желанию продал его. Хотел писать… Потом подумал, должна же быть и для меня какая-ни будь настоящая работа. Племянник мой работает в военной разведке, он-то и посоветовал мне включиться в борьбу со шпионажем. Должен сознаться. А как вы попали в Отдел?

В нескольких словах я рассказал ему об этом. А потом спросил, как ему удалось так быстро внушить Диане Акстон, что он работает на нацистов.

— Вы знаете их условный пароль? — спросил Периго.

— Нет. Правда, мне известны некоторые их прежние знаки, — сказал я. — Но я вовсе не собирался притворяться, что я в курсе. Я всего лишь недовольный канадец, которому решительно наплевать на войну, которого легко можно купить или, — тут я ухмыльнулся, — соблазнить.

— Я тоже прибегал к этому приёму, как вы сами видели, хотя вряд ли я заманчивая жертва для соблазнительницы, — сказал он, — поэтому-то я и воспользовался приманкой, которую нацисты превосходно понимают. Поверьте, Ниланд, мне никогда не было свойственно употреблять румяна, шепелявить — одним словом, разыгрывать из себя старого фата. Сегодня утром, когда я был в Лондоне, мне сообщили их новые знак и пароль. Сейчас я вам покажу. Я предполагал, что они давно уже изменены. Это сильно тормозило работу.

Он положил на мою руку пальцы своей правой руки, большой и указательный, и они образовали букву V.

— Вот. Потом вы говорите: “Это “V” означает “Victory” — победу, и не с маленькой буквы, а с большой”. Это пароль. Ясно? После этого второй великий хитрец кладёт указательный палец своей другой руки поперёк этих двух пальцев и “V” превращается в опрокинутое “А”. Тогда он изрекает: “Прекрасно. Я это запомню”. Ну, что скажете? Гениально придумано, а? Господи, в каком идиотском мире мы живём! И подумать только, что миллионы жизней зависят от подобных штучек. Да, ничего не поделаешь. Советую вам прорепетировать, Ниланд. Это вам может скоро пригодиться.

Я “прорепетировал”, он похвалил меня и продолжал:

— Мне хотелось поймать на эту удочку вашу Акстон, потому что я уже некоторое время подозреваю её и к тому же она, кажется, довольно глупа. Я хотел увидеться с ней сегодня вечером. Но когда я узнал, что вы вместе обедаете, то попросил одного командира эскадрильи, который знает, кто я на самом деле, организовать позднюю вечеринку и пригласить её. Там-то я и проверил на ней этот новый знак. Она была сражена и настояла, чтобы я заехал и взглянул на вас — ещё одного завербованного ею человека. Я, конечно, не был уверен, что вы из наших, как, впрочем, и вы сами в отношении меня. Скажите, Ниланд, как вам удалось так быстро угадать в ней шпионку?

— В основном оттого, что она глупа, и так ослеплена самомнением и будущим величием, что забыла про всякую осторожность… Наверное, она припеваючи жила в нацистской Германии, ездила с визитами в Нюрнберг, и Геббельс говорил ей, что она похожа на вагнеровскую героиню. Её привели к присяге и научили двум–трём хитростям, а потом велели ехать в Америку и вредить нам, как только возможно, в первые дни войны. Потом ей приказали вернуться домой, в Англию, и открыть цветочный магазин, который может быть весьма полезен.

— Но зачем именно магазин, раз она не подходит для этой роли? — спросил Периго. — Ведь у неё есть деньги, и она вполне могла снять особняк невдалеке от центра, завлекать молодых офицеров. Как наш общий друг миссис Джесмонд, — добавил он, смеясь. — Вам, конечно, известно, что та — не по нашей части?

— Да, она занята только своими делишками на чёрной бирже. Это не более как красивая, изнеженная, развратная тварь! — взорвался я вдруг. — Нас она не интересует, но мне бы хотелось, чтобы до конца войны её заставили работать судомойкой в рабочей столовой.

— Полно вам, Ниланд, — запротестовал Периго. — Она прелестная, декоративная женщина…

— Обществу они обходятся слишком дорого, эти прелестные, декоративные женщины, — ответил я. — Мне встречалось слишком много других женщин, которые оказались в уличной канаве но милости мира, представленного миссис Джесмонд. Хотелось бы, чтобы отныне все миссис Джесмонд либо работали, либо подыхали с голоду.

— Вы чересчур озлоблены, Ниланд, — мягко возразил он и посмотрел на меня внимательно и дружелюбно. — Это я заметил с первой нашей встречи. В вашей жизни было что-то такое… — он сделал вы разительный жест.

— Ладно, сейчас дело не во мне, — оборвал я его грубее, чем мне хотелось бы. — Мы говорили о Диане Акстон. Я уверен, что её лавка не просто маскировка. Нацисты не так уж глупы, хотя и не настолько мудры, как это думает эта бедная гусыня. Думаю, лавочка подарков служит для них небольшой почтовой конторой, да и Олни упоминал в записной книжке о цветах. Человек, будто мимоходом разглядывающий витрину, может прочесть, что нужно, по букетикам искусственных цветов в окне.

— То же с восхитительными руками и ногами Фифин, — с улыбкой вставил Периго. — Вы и об этом знаете, конечно?

— Да… Кстати, я видел Фифин сегодня. — Я рассказал ему о встрече с Фифин и незнакомцем со шрамом на левой щеке.

Его Периго не знал. Я пришёл к выводу, что вся картина ясна ему менее, чем мне. Я решил пока ни слова не говорить ему о своих главных двух предположениях. Не потому, что не доверял ему, но разумнее будет, если каждый пойдёт по своим дорожкам.

— А что вы думаете о Джо? — спросил он меня.

Я рассказал ему о зажигалке, которую Джо якобы нашёл десять дней назад в то время, как я знал наверняка, что она была взята с трупа Олни. Рассказал об окурке сигареты “Честерфилд”, который я нашёл в лавке Сильби, в той самом лавке, телефон которой был у Фифин. Подчеркнул, что Диана Акстон и Джо знакомы значительно ближе, чем кажется с первого взгляда. Я также спросил его, известно ли ему, чем Джо занимался в период между бомбёжкой “Борани” и его приездом сюда.

— Видите ли, мне сказали, что он приехал сюда из-за того, что испугался бомбёжки, — продолжал я. — но странная вещь, он явился сюда как раз тогда, когда бомбёжки кончились, а кроме того, он не из тех, кто легко теряет голову.

— Как приятно приобрести, наконец, такого умного товарища! — сказал Периго. — Я просто поражён и даже немножко завидую вашим успехам всего за несколько дней. Подумайте, ведь я торчу тут уже не один месяц!

— У нас были разные условия для работы, — утешил я его. — Вы создавали роль, а я приехал с готовой. К тому же те, кого мы выслеживаем, стали беспечны и слишком доверчивы. Конечно, Диана, должно быть, самая глупая из них, но обратите внимание на её наглую самонадеянность. А как они убрали беднягу Олни? Инспектор сразу сообразил, что это убийство, а не несчастный случаи.

— Но ведь Джо сделать это не мог, хотя у него и оказалась зажигалка Олни, — задумчиво сказал Периго. — По той причине, что, когда Олни переехали, он находился в баре и сбивал коктейли…

— Да, это не Джо, но он, наверное, встретился с убийцей позднее — ночью или на следующее утро — и получил от него зажигалку.

— Я тоже подозреваю, что Джо всё-таки замешан в этом деле, — сказал Периго. — Я его держу на примете. На справку о том, чем он занимался после закрытия “Борани”, Лондон сообщил, что Джо имел мексиканский паспорт и в конце сорокового года уехал в Америку. Не знаю, какие пружины были пущены в ход для того, чтобы добиться разрешения на возвращение, но, конечно, это было не лёгкое дело. Хотя, конечно, ему могли помочь в посольстве, где не подозревали, кто он такой.

— Здешняя организация, как я думаю, формировалась в Америке. Там была Диана, туда ездил Джо, быть может, ещё узнаем, что оттуда появились и другие… Где живёт Джо?

— Пальмерстон-Плэйс, двадцать семь. Снимает комнату, — моментально ответил Периго.

Появление сержанта Бойда прервало наш раз говор.

Его отношение ко мне вряд ли улучшилось со времени нашей первой встречи, хотя он, конечно, не мог не считаться с тем фактом, что его шеф и я работали над каким-то общим делом. Вероятно, он недоумевал по поводу того, что делает здесь маленький мистер Периго. Я предоставил ему недоумевать сколько его душе угодно.

— Я от инспектора Хэмпа, — начал он, лениво двигая своим массивным подбородком и глядя фута на два выше моей головы. — Он велел передать вам, что лучше вам пойти к нему, чем ждать здесь.

— Куда пойти?

— К каналу. Мы только что вытащили из воды машину с женщиной. Инспектор думает, что вас это может заинтересовать.

Мы с Периго взглянули друг на друга. Сержанту Бойду это не поправилось.

— Инспектор говорил только о вас, — отчеканил он. 

— Меня занимает вопрос о том, как добраться домой. Мой дом в трёх милях отсюда. Что касается утопленницы, то это меня не интересует, — быстро проговорил Периго, — пожалуй, мне лучше всего остаться здесь.

— А что, — спросил я сержанта, — можно ли сейчас навести здесь справку? Сколько времени? Половина второго?

— Принять-то запрос примут, но вряд ли сейчас чего можно узнать. Нас не круглые сутки обслуживают. А что бы вы хотели выяснить?.. Говорите, человек со шрамом?

— Да, — подтвердил я.

— Так что же вы нас не спрашиваете? — спросил сержант. — Мы-то местные жители. А то справки!.. Если вы говорите о парне вроде лакея или дворецкого, да ещё со шрамом на щеке, то я знаю, кто это такой. — Он выжидающе остановился. Такой уж человек был этот сержант Бойд.

— Вы окажете нам услугу, сержант, — сурово начал я. — Мы хотим избавить родину от опасных для неё врагов. Скажите, кто он, чтобы нам не терять времени даром. Я могу сказать вам его приметы: лет пятидесяти, седой, говорит по-английски медленно и…

— Ну, знаю, он самый, — прервал меня сержант. — Его зовут Моррис, и служит он у полковника Тарлингтона. Чудак какой-то. Несколько раз случалось переброситься с ним словечком. Но не сомневайтесь, человек он надёжный! Всю прошлую войну был на фронте вестовым у полковника Тарлингтона. Так что всё в порядке.

— Значит, никаких справок не нужно. Ждите нас здесь, Периго…

На улице нас ожидал автомобиль, и через пяток минут мы были уже где-то возле канала, с трудом разыскивая дорогу в кромешной тьме. Наконец машина наша остановилась в дьявольски неприятном месте.

Два легковых автомобиля и грузовик уже были на месте, и их притушенные фары грустно освещали зелёный ил на берегу канала и мутную масляную воду. Это место казалось концом света. Казалось, достаточно небольшого усилия, чтобы превратить нас самих в кучу мусора. Да, вот сейчас чёрный груз ночи навалится на нас и раздавит всех в лепёшку.

Сержант привёл меня к какому-то сооружению наподобие сарая. У входа в него стояла женщина. Сержант поднял свой электрический фонарик, и я увидел её лицо, истомлённое усталостью и печалью до того, что напоминало узкую маску из слоновой кости. В ту минуту оно показалось мне самым прекрасным из всех лиц, виденных мною в жизни. Сердце во мне перевернулось. Это была доктор Маргарет Бауэрнштерн. Она не могла разглядеть нас во тьме, да, верно, и не пыталась.

Через занавешенный брезентом вход мы вошли в сарай. Здесь горело несколько фонарей, и при свете их я увидел могучую фигуру инспектора и двух полисменов. Они глядели вниз, на что-то невидимое мне, и напоминали людей, которым снится страшный сон. Через миг и мне показалось, что всё это происходит во сне. На земле, среди мусора и тряпья, лежало тело Шилы Каслсайд, ещё пахнущее тиной.

Вероятно, молчание длилось не более полминуты, но, когда инспектор заговорил со мной, мне показалось, что прошло несколько часов. Я успел припомнить во всех подробностях беседу с Шилой в розовой спальне “Трефовой дамы”. Казалось, что с тех пор прошло множество дней, а не три часа, как это было на самом деле. Я вспомнил последние слова этой милой глупенькой девчонки и как она обняла меня и поцеловала.

С восемнадцати лет, с того самого времени, когда я был брошен в первую мировую войну, я видел, как люди умирают. Да и не только на войне, но и в мирной жизни смерть ходила где-то неподалёку. На больших строительных работах вроде тех, которые велись в Южной Америке, случается немало несчастных случаев, но сейчас было по-другому и намного хуже. Такого подлого удара, как этот, я не ожидал. Ещё до того, как инспектор заговорил, в моей голове вертелся вопрос: не должен ли я был предусмотреть возможность такого исхода и не является ли эта смерть результатом моей ошибки?

— Это произошло около половины двенадцатого, — сказал инспектор. — Возвращающийся по той стороне канала прохожий видел и слышал, как автомобиль свалился в воду. Он-то и сообщил нам. В машине она была одна и не смогла выбраться.

— А откуда вы знаете, что она пробовала это сделать? — спросил я.

— Никаких доказательств нет, но… А вы разве предполагаете самоубийство?

— Нет, я уверен, что это не самоубийство. Кому придёт в голову кончать жизнь подобным способом? И потом она вовсе не думала о самоубийстве. Накануне вечером я с ней долго беседовал в “Трефовой даме”… Почему здесь доктор Бауэрнштерн?

— Мне удалось застать её в госпитале и привезти сюда, потому что она задержалась, — объяснил инспектор, — но сделать что-либо уже было, конечно, невозможно. А наш полицейский врач слёг с высоком температурой… Доктор Бауэрнштерн уже уехала?

— Нет ещё, стоит за дверьми, сама похожая на мертвеца.

— Благодарю вас, — произнёс её голос, который я даже сразу и не узнал. — Как видите, я здесь и готова отвечать на ваши вопросы. Конечно, если только инспектор Хэмп разрешит вам допрашивать меня.

Инспектор, конечно, заметил, до чего я ненавистен ей, да и кто бы не увидел это. Он не хотел ничего объяснять ей, хотя знал, что у неё был позади трудный рабочий день и сейчас она чрезвычайно взвинчена.

Я не видел ничего предосудительного в том, что он промолчал.

Она подошла поближе, двигаясь бесшумно и медленно, и села на опрокинутый ящик. “Всё это похоже на сборище духов”, — невольно подумалось мне.

Инспектор, вероятно, испытывал то же самое и решил выйти из этого гипноза.

— Сержант, — хриплым голосом закричал он, — возьмите людей и осмотрите автомобиль! Фонари у вас есть? Так, пожалуйста, пользуйтесь ими в меру. Возьмите во что завернуть осколки стёкол, да поживей.

Слава богу, они ушли. Я взял себя в руки, наклонился, чтобы внимательно изучить тело.

— Что она пила в “Трефовой даме”? — спросил меня инспектор.

— Слегка, наверное, и выпила, но в самом начале одиннадцатого, когда мы с ней простились, она была совершенно трезвая.

— Она не говорила, куда направится?

— Нет. Около половины одиннадцатого я хотел, перед тем как уйти, разыскать её, но её уже не было… Мне хотелось сказать ей кое-что на прощание…

— Быть может, она хватила малую толику где-нибудь уже после “Трефовой дамы”? — хмуро сказал инспектор. — Покойница, кажется, любила повеселиться?

— Да. Но почему она оказалась здесь, у канала? — спросил я. — Это ещё нужно объяснить.

— Если она была пьяна, то и объяснять нечего.

— Не думаю, что она была настолько пьяна. И не думаю, чтобы она решила покончить с собой. И не думаю, чтобы она сбилась с дороги во тьме, — сказал я резким тоном.

Точно так же, как инспектору потребовалось орать на сержанта, для того чтобы выйти из этого гипноза, я должен был говорить резко и разыгрывать роль бесчувственного чурбана.

— Вы позволите, доктор? — обратился я к ней. — Не стал бы вас просить, но вы это сделаете лучше меня.

— Что вам угодно? — спросила она ледяным, бесстрастным тоном. Вероятно, за то время, что она меня знала, она тихо возненавидела меня, и сейчас острое чувство ненависти выпирало из неё, как лезвие двухфутового ножа.

— Исследуйте внимательно голову утопленницы с затылка. Я не стал бы вас утруждать, но это очень важно.

Наверное, в ответ на её вопросительный взгляд инспектор тихо сказал:

— Сделайте это, доктор.

Когда ощупывавшие голову Шилы пальцы перестали двигаться и доктор подняла глаза, я догадался, что моё предположение было верным.

— Здесь имеется гематома, — медленно сказала она. — Я нащупала её. Под кожей скопился сгусток крови. Следовательно, либо покойная сильно ушибла затылок о какую-нибудь металлическую часть, когда машина свалилась в канал, либо…

— Либо ей нанесли удар, по всей видимости, резиновой дубинкой, — подхватил я. — Такова моя версия. Она ехала с кем-то и говорила о чём-то, но оказалась несговорчивой. Поэтому её и пристукнули, а машину пустили в канал. Обратите внимание, — повернулся я к инспектору, — такой же метод, что и раньше: убийство, которое может сойти за несчастный случай.

— В этом нет противоречия тому, что вы обнаружили, доктор? — спросил инспектор.

— Мне мало известны подобные повреждения, — ответила она с заметным усилием, — но на самом деле трудно понять, как она могла получить такой сильный ушиб при падении. Это более похоже на умышленно нанесённый удар. Я думаю, — добавила она нехотя, — что мистер Ниланд прав.

— Эта женщина, Шила Каслсайд, знала, что её будут шантажировать, но не подозревала, как именно. Зато я знал. Об этом я и говорил с ней… Бедняжка никому не причинила зла, но ей приходилось скрывать своё сомнительное прошлое. Она рассказывала о себе всякие небылицы, выдавала себя за вдову офицера, умершего в Индии, и всё лишь для того, чтобы подняться по нашей пресловутой “социальной лестнице”. Она обманывала даже мужа и его родных. Замуж она вышла для того, чтобы из горничной и маникюрши превратиться в светскую даму, но потом полюбила мужа и поэтому не хотела, чтобы всё открылось.

— Об этом она сама говорила вам? — спросил Хэмп.

— Да, хотя я ещё раньше догадывался, что она боится каких-то разоблачений. Я предположил, что агенты гестапо могут использовать её для своих целей, о которых она и не подозревала. По всей видимости, один из них и уехал с ней вчера из “Трефовой дамы”, чтобы потребовать от неё сотрудничества…

— А хотели от неё, должно быть, работы на Германию? — сказал инспектор, позабыв, что наш разговор слушает доктор Бауэрнштерн.

— Да. Такого она не ожидала. Она предполагала, что от неё потребуют денег или… гм… небольших интимных услуг. Но когда она узнала, чего от неё добиваются, то не поддалась на шантаж и, вероятно, пригрозила разоблачением… Это решило её участь. Им ничего не оставалось, как убить её.— Если это так, то она такая же жертва воины, как вырванный из рядов пулемётной очередью солдат. И к тому же она ещё невинная жертва другой, худшей войны — войны маленького человека с насквозь прогнившей социальной системой. Они воображают, что прямо за углом их ждёт райская жизнь, растут весёлые, жизнерадостные, а мы спихиваем их в ад.

— Я не знала, что вы так думаете, — тихо и удивлённо промолвила доктор Бауэрнштерн.

— Вы и сейчас не знаете, как я думаю, — оборвал я её грубо. — Однако уже поздно, я чересчур разболтался…

— Мне и без вас известно, что не рано, — проворчал инспектор. — Но я вынужден пригласить вас, доктор, ненадолго в управление. Не подвезёте ли вы нас?

Тяжело ступая, он вышел отдать какие-то распоряжения сержанту. Маргарет Бауэрнштерн рассеянно и как-то очень по-женски смотрела на меня минуты две, а потом наклонилась к трупу с таким видом, словно мёртвая просто уснула и её нужно уложить поудобнее.

— Мы встречались пару раз, — сказала она вполголоса. — Помнится, я ещё позавидовала ей. Такая весёлая, красивая, довольная жизнью, пусть даже пустой, всё равно. Каждой женщине иногда хочется быть такой.

— В одном вам нечего было завидовать ей, — сказал я, стараясь придать своему голосу холодность и неприязнь. — Я вам вот что скажу: когда я увидел вас здесь…

— Похожую на мертвеца, — шёпотом вставила она.

— Да, смертельно бледную, уставшую, с запавшими щеками — одним словом, конченого человека… то подумал: “Никогда в жизни не встречалось мне более красивое лицо”. Мне даже стало как-то больно!

— Для чего вы всё это говорите?

— Просто так, не беспокойтесь, — отвечал я всё так же холодно и неприязненно. — Я проехал шестьсот миль только затем, чтобы сказать старику Мессайтеру, что его Кэрновская плотина — шедевр, что я чуть не заплакал от восторга, увидев её. Мне стало легче после этого. Это как уплатить долг.

— Выходит, сказав про моё лицо, вы облегчили душу, — в голосе её было больше иронического, чем в выражении лица.

— Да. И всё стоит на своих местах. Мы можем продолжать воевать и не доверять друг другу. Идёмте, доктор, нас ждут.

Она довезла нас до полицейского участка. Периго уже там не было. Инспектор быстро закончил все необходимые формальности и отпустил нас. Я попросил её подвезти меня, ибо нужно было кое о чём поговорить с нею.

— Я живу на Раглан-стрит, пятнадцать.

— Но ведь это…

— Да, там, где жил покойный Олни. Вспомните, мы с вами там и встретились…

— Помню. В тот вечер, когда он попал под автомобиль.

— В тот вечер, когда его убили, — поправил я. — Да, Олни убили точно так, как сегодня эту молодую женщину. Чисто работают в Гретли, а?

Она молча вела сквозь тьму свой автомобиль. По её молчанию я понял, что не услышу от неё ни слова. Но мне не хотелось примириться с этим.

— В Гретли всё мирно, — начал я снова. — Тишина. Мышь не заскребётся. Всё в порядке… не считая измены… не считая убийств… не считая знакомых нам старых планов подороже продать свой народ…

— Лучше помолчите, чем говорить общие слова.

— Это всё достаточно конкретно, миледи. Ведь всё это происходит.

— Да, это так, но вы говорите об этом не серьёзно. Становитесь в позу, кривляетесь, важничаете. Нашли для этого подходящее время!

— Ладно, не буду кривляться и важничать, — угрюмо сказал я. — А вы можете убавить ход, кажется, мы уже почти приехали.

Она послушно притормозила.

— Так что же вы хотели мне сказать?

— Мне нужно поговорить с вашим деверем, Отто Бауэрнштерном.

Она так и подскочила на месте.

— Не понимаю! Зачем вам нужен Отто? К тому же он пропал.

— Так мне говорили. Но я предполагаю, что он скрывается в вашем доме… Ваша прислуга выдала его.

— Как, выдала вам?..

— Конечно, нет. Но весь её вид говорит о том, что она боится посетителей, что в доме кто-то или что-то такое, которое нужно прятать.

— Вам доставляет удовольствие за всеми шпионить? — с горечью спросила она.

— Ну, это вы бросьте. Мои вкусы тут ни при чём. Повторяю: мне нужно поговорить с Отто Бауэрнштерном.

— Выходит, вы нечто вроде полицейского сыщика, так, что ли? Английский вариант гестапо?

— Вот именно. Я только и делаю, что загоняю в подвал стариков и детей и избиваю их до смерти. Дальше.

— Тогда заявите местной полиции, которую патриоты вроде полковника Тарлингтона натравили на бедного Отто, что он скрывается у меня в доме. Его посадят в ближайшую тюрьму, и вы сможете беседовать с ним часами.

Я сдерживался из последних сил. Эта женщина умела выводить меня из себя. С первой встречи, заметьте. За всю мою жизнь меня никто так не раздражал.

— Местная полиция уже знает об этом, — сказал я спокойно. — По крайней мере я сообщил об этом инспектору Хэмпу, которого, кстати, можете считать своим другом.

Она с минуту подумала, и заявила:

— Я хочу быть при этом. У Отто сильно расстроены нервы. Он и раньше был неуравновешенным человеком, а преследования и необходимость скрываться совсем не улучшили его здоровья. Приходите в четыре, согласны?

— В четыре так в четыре, — согласился я. — Дружеская чашка чаю в субботу… Завтра у меня будет уйма дел. Теперь нужно действовать быстро. — Я говорил скорее с самим собой, нежели с нею. — Иначе ещё с кем-нибудь из знакомых произойдёт несчастье. Беда не ходит одна, как говорится, в поговорке. Ну, спасибо, что доставили меня домой, доктор Бауэрнштерн… Маргарет Энн, — неожиданно для себя добавил я.

Она удивила меня.

— Обычно меня зовут просто Маргарет, — сказала она неопределённым каким-то тоном.

Я всё ещё не двигался с места, хотя пора бы уже было и уйти.

— А до этого… вы были, кажется, инженером?

— Да. Сначала в Канаде, потом в Южной Америке. Большая и полезная была работа на крупных строительствах. Я-то, конечно, был рядовым работником. Там, где мы работали, было много света и воздуха. Это совсем другое, чем ползать по затемнённым переулкам и расставлять капканы.

— Да. Я подумала о том, что тогда вы, наверное, были совсем другим, — медленно промолвила она.

— Вы не ошиблись, Маргарет. Совсем другим. Я работал, учился, строил планы будущей жизни, так же как вы когда-то… в Вене.

— Откуда вы знаете про Вену?

— Когда я был у вас в гостях, вы сами рассказывали об этом. Я заметил тогда, как прояснилось ваше лицо. Теперь у людей не часто бывают такие просветлённые лица.

Я не дождался ответа, а услышал какие-то тихие звуки и догадался, что она плачет. Я с трудом взял себя в руки.

— Ну, поезжайте-ка домой и ложитесь спать, — сказал я. — Вы вконец измотались. Спокойной ночи, Маргарет. Завтра в четыре буду у вас, не забудьте.

8

Перехожу к описанию последнего дня — субботы, когда странное нетерпение, которого я никогда не испытывал раньше, заставило меня покончить со всей операцией одним махом.

Поздним утром я оказался в кабинете инспектора, куда вскоре пришёл и Периго. (Хэмп уже знал, кто он такой.) Я позвонил в Лондон, получил нужные сведения из Отдела и, по-видимому, оттого, что я не скрывал своего нетерпения, мне позволили действовать решительно и быстро, пустив в ход все средства. Инспектор Хэмп изо всех сил пытался помочь мне, пробовал расследовать, куда направилась Шила из “Трефовой дамы”, но не знал, как ускорить дело. Он сказал мне, что мои рассуждения не более чем догадки, а полиции необходимы не догадки, а неопровержимые улики для того, чтобы можно было приступить к арестам.

— …Я-то не стану действовать вашими методами, — заявил я ему. — Нет времени разводить канитель и соблюдать все правила. Отложим это до того дня, когда на земле не останется ни одного нациста, все станут братьями и справедливость восторжествует.

— Полностью согласен с Ниландом, — поддержал меня Периго, обнажая всю свою фарфоровую челюсть. — То, что я бегло узнал из сегодняшних газет, убеждает меня, что позиция знающих спортсменов-любителей становится несколько опасной.

— Я вам не спортсмен-любитель, — внушительно сказал инспектор, — а рядовой полицейский чиновник. Прошлую ночь я спал не более двух–трёх часов и прилагаю все силы, чтобы иметь необходимые для арестов улики. Если вы заявитесь в суд с вашими сведениями, то через три минуты вас выставят за дверь.

— Об этом я знаю. Но, кроме этого, мне известно, что из Гретли враг получает важные сведения, мне известно, кто собирает и передаёт их. Мне известно, что здесь уже было два убийства и может произойти третье. Я убеждён, что мне известны убийцы. Что же теперь, сидеть здесь до будущего рождества и собирать нужные вам улики? Нет, их нужно ошеломить и взять на пушку, и тогда они сами запутаются и расколются. Вы нашли что-нибудь в автомобиле Шилы?

— Абсолютно ничего, — ответил Хэмп, — да я и не рассчитывал на это. Пока я не имею доказательств, что в машине был ещё кто-нибудь…

— Если отбросить такой пустяк, как удар по голове, — резко возразил я. — Из этого-то пустяка я и делаю вывод, что Шилу убили. Убийца не подозревает, что мы обнаружили след удара по затылку. Согласны ли вы действовать по моему плану?

Как я и думал. Периго немедленно меня поддержал, а инспектор, помявшись немного, тоже согласился.

— Что ж, давайте начинать. Который час? Без четверти одиннадцать? Диана Акстон вам доверяет, Периго, а мне пока ещё не совсем. Бегите к ней, притворитесь сильно взволнованным и сообщите ей, что необходимо немедленно кое-что передать Джо. Ей-то он поверит. Сообщите, что вчера на заводе Белтон-Смита была попытка диверсии, видели убегающего человека, похожего на Джо, и полиция имеет доказательства того, что будто бы это и был Джо. Когда? Около половины двенадцатого. Запомнили?

Он повторил всё слово в слово.

— И вот что, — продолжал я. — Упомяните мимоходом, что автомобиль Шилы Каслсайд прошлой ночью свалился в канал и сегодня утром мёртвую Шилу вытащили из воды, а произошло это оттого, что она, по-видимому, была пьяна. Это Диана тоже непременно передаст Джо. Настаивайте, чтобы она немедленно отправилась к Джо.

Периго ушёл, а я вспомнил, что нужно договориться о свидании с полковником Тарлингтоном. Я позвонил ему домой, потом на завод, где и нашёл его. Сказал, что мне очень нужно увидеться с ним возможно скорее, переговорить о предстоящей работе у Чатэрза и ещё кое о чём. Он вежливо объяснил, что будет занят весь день, обедает в гостях и возвратится домой вечером, часам к десяти, в это время он примет меня, если я не боюсь ходить так поздно по улицам. Я поблагодарил, сказал, что это меня устраивает, и добавил:

— Я только что узнал, что Скорсон из министерства снабжения говорил с вами в среду из Лондона и, между прочим, рекомендовал меня. Мне хотелось узнать, повлияло ли это на ваше решение… Да? Очень рад. Итак, в десять.

— Не хочу быть назойливым, — с обычной тяжеловесной иронией спросил инспектор, слушавший этот разговор. — Но что это за новый трюк?

— Вы помните, что в среду около девяти часов вечера, когда убили Олни, полковник разговаривал с Лондоном по телефону. Вы сами сказали мне об этом. На этот разговор я и ссылался.

— Это я слышал. Но я ничего не говорил о том, что кто-то замолвил за вас словечко.

— Полковник Тарлингтон только что подтвердил это? — невозмутимо ответил я. — Скажите, инспектор, где я могу достать немного густой чёрной грязи, вроде отработанной моторной мази?

— Сколько вам нужно? И для чего?

— Немного, сколько уместится в почтовом конверте. — И, подождав, пока инспектор приказывал дежурному констеблю достать мне смазку, продолжал: — А зачем — не скажу. Если вы меньше будете знать о некоторых моих затеях, будет лучше. Зато вот из этого вы, думаю, извлечёте больше пользы, чем я, — и протянул ему окурок честерфилдской сигареты, которую я нашёл на полу магазинчика Сильби. — Запомните хорошенько, эту сигарету нашли вчера во дворе завода Белтон-Смита! Она брошена тем самым субъектом, которым хотел пробраться в цех… Я нашёл этот окурок в другом месте, но ручаюсь, что его бросил Джо.

Без особого энтузиазма инспектор положил окурок в конверт, как бы показывая, что не собирается идти наперекор мне.

— Ещё что?

— Ваш сержант Бойд сказал, что лакей — или кто он там — полковника Тарлингтона в прошлую войну был вестовым у полконника. Его фамилия Моррис. Хорошо бы проверить к архиве в полковых списках всё, что можно, о нём: куда делся после демобилизации и прочее. Эти сведения мне нужны срочно, да и для вас это тоже важно, — заметит я.

— Вы думаете, здесь что-нибудь нечисто, а? — спросил он, тяжело поднимаясь со стула.

— Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду под “нечисто”, но если мы разумеем под этим одно и то же, то мой ответ: “Да”.

Инспектор развил бурную деятельность, а я стал ждать, покуривая свою трубку без всякого удовольствия. Изредка я поглядывал на часы, беспокоясь, как бы Джо не ушёл из дому в “Трефовую даму” раньше, чем мы нанесём ему визит, — для меня было чрезвычайно важно разыграть подготовленный спектакль в его доме. Наконец меня позвали к телефону. Это звонил Периго из квартиры Дианы.

— Она ушла, — тихо сказал он, — а я остался, чтобы осмотреться и навести порядок… — Он хихикнул в трубку, и мне стало ясно, что он не теряет времени даром.

В полицейской машине мы подъехали к Пальмерстон-Плэйс, 27, но не покинули машину, пока не увидели, как Диана Акстон торопливо выскользнула из парадного. Едва она скрылась из виду, как мы вошли в подъезд и спросили Джо. Он занимал довольно большую, но грязную комнату на втором этаже. Мы застали его в каком-то модном халате, который давно уже нуждался в чистке. Вид у Джо был совсем не такой опрятный и щеголеватый, как за стойкой в баре. Он не выказал никакого беспокойства, встретил нас улыбкой на широком смуглом лице. Даже узнав меня, он не перестал улыбаться, хотя был явно удивлён моим появлением. Комната была переполнена книгами. Я и не предполагал, что Джо любитель чтения.

Инспектор блестяще разыграл свою роль, едва мы вошли в комнату, хотя и не мог примириться с подобным способом выполнения своих служебных обязанностей.

— Мистер Джон Болет? — непринуждённо, но весьма внушительно спросил он. — Я полицейский инспектор Хэмп. Мистера Ниланда вы, кажется, знаете. — Затем он сел, поставил свой шлем на пол рядом со стулом и меланхолически уставился на Джо.

— Что вы хотите? — спросил Джо, которому явно не понравилось поведение инспектора. — Мне пора собираться на работу, а я ещё не одет.

— Вчера была сделана попытка проникнуть на территорию авиазавода, — медленно отчеканивая слова, сказал инспектор. — Перерезали провода. Сторожа подняли тревогу, но задержать этого человека не удалось. Однако его описали в общих чертах.

— А при чём тут я? — спросил Джо.

— Это-то нам и нужно узнать. Один из свидетелей утверждает, что бежавший был похож на вас. Он готов почти под присягой подтвердить, что это были именно вы. К тому же мы нашли вот это, — инспектор извлёк конверт и вынул оттуда окурок честерфилдской сигареты. — Редкость у нас в Гретли. Их нигде не купишь, а нам стало случайно известно, что вы курите именно эти сигареты. Да вот, кстати, на столе лежит пачка таких же. Возможно, в городе найдётся ещё двое–трое, кто курит честерфилдские, но трудно предположить, чтобы они были похожи на вас. Разумеется, в тусклом свете не мудрено было принять за вас кого-либо другого. Но совершенно невероятно, чтобы тот, другой, тоже курил сигареты “Честерфилд”, поэтому, я думаю, мы вправе задать вам несколько вопросов, например, где вы были вчера вечером?

— Как всегда, в “Трефовой даме”.

— Вы ушли оттуда в половине одиннадцатого, — сказал инспектор с видом человека, который всё знает и который никогда не слышал о слове “блеф”. — Мы интересуемся как раз дальнейшим. Итак…

— Я возвратился домой, — всё ещё уверенным тоном отвечал Джо.

— Ага! — Инспектор вытянул громадный указательный палец. — Но вы вернулись домой не раньше трёх четвертей двенадцатого, как сказали мне.

Наверное, Джо подумал, что мы расспросили кого-нибудь внизу, и вынужден был сознаться, что домой пришёл около двенадцати.

Инспектор попрочнее уселся на стул, словно готовясь просидеть на нём не один час.

— Где вы были именно в тот промежуток времени, когда покинули “Трефовую даму” и вернулись домой? Постарайтесь быть точным, мистер Болет. Вы даже не представляете, как много людей, порой совсем невинных, спотыкаются и запутываются в таких мелочах. Вам нужно говорить только правду, и больше ничего. Правда не может повредить вам, если вы ни в чём плохом не замешаны.

Он ждал, а Джо не знал, на что решиться. Если бы его обвинили в каком-нибудь обыкновенном преступлении, он не стал бы оправдываться и предоставил бы полиции продолжать расследование и искать доказательства. Но, как я и предусмотрел, ему вовсе не хотелось быть заподозренным в диверсии, и он поспешно ухватился за возможность иметь алиби.

— Не хотелось бы вмешивать в неприятности женщину, — пробормотал он.

— Я и не думаю осуждать вас за это, — сказал инспектор, — каждый из нас поступил бы точно так же на вашем месте. Но мы не собираемся выдавать вашей маленькой тайны. Итак, кто была эта женщина и куда вы с ней отправились?

— Это миссис Каслсайд, жена майора Каслсайдa, постоянная посетительница нашего бара, продолжал Джо. — Мы с ней на короткой ноге. Славная бабёнка. Как раз, когда я выходил, она садилась в машину и говорит: “Хотите, Джо, я подвезу вас?”, и прибавила, что ей меня нужно кое о чём порасспросить. Если говорить откровенно, она была сильно выпивши. Не хочется говорить об этом, ведь пила-то она в моём же баре, но что правда, то правда: она здорово подвыпила и молола всякую чепуху, спрашивала, какого мнения о ней мужчины и всё такое. Мне быстро это надоело, да к тому же за разговорами я не заметил, что она не туда заехала — гнала машину, не разбирая дороги, видать, плохо видела в потёмках. Смотрю, всё ещё кружим возле парка. Наверное, тогда было около четверти двенадцатого. Я попросил остановить машину, сказал, что с меня хватит, устал, выскочил и отправился домой.

— А она?

— Наверное, она разозлилась. Промчалась мимо меня вниз по холму. Похоже было, что ей всё равно, куда ехать. Я же говорил вам, что она была навеселе, — насмешливо улыбнулся Джо.

— Видел ли вас кто-нибудь выходящим из машины?

— Если кто и видел меня, так я его не видел: было темно и поздно. Знаете, как теперь у нас на улицах ночью.

— А в каком месте вы вышли?

Не дожидаясь ответа Джо, я извинился и сошёл вниз. На кухне, давно как следует не убиравшейся, мне встретилась женщина, квартирная хозяйка Джо, ещё молодая с виду, но уже разочарованная в жизни, — так показалось мне. Быть может, в этом был виноват Джо?

— Джо одевается, — сказал я ей, — и просит дать ему башмаки, которые он надевал вчера.

— Я их только что почистила, — ответила она и принесла пару довольно небрежно вычищенных чёрных ботинок.

Я взял их под мышку, вышел из кухни и старательно прикрыл за собой дверь. В передней висело несколько пальто. Я быстро осмотрел самое новое и щегольское. В одном кармане была пара перчаток, во втором — короткая, но тяжёлая резиновая дубинка. Джо, видно, совсем забыл об осторожности. Я спрятал дубинку в свой карман, подошёл к циновке перед входной дверью и в нескольких местах смазал ботинки похожей на грязь чёрной смазкой, которую мне дал инспектор. Оставалось только легонько оттереть ботинки о циновку, счистить с пальцев грязь, снова спрятать конверт и вернуться наверх, что я и сделал. Я постарался, чтобы ни Джо, ни инспектор не увидели башмаков.

Как я и предвидел, инспектор и Джо застряли на мёртвой точке. Джо настаивал, что вышел из машины Шилы около парка без четверти двенадцать. Он держался весьма уверенно. Инспектор тоже, но ему уже начинало это надоедать.

— Я ему только что сказал, что машина миссис Каслсайд свалилась в канал как раз напротив завода Чатэрза. Вместе с ней. А он утверждает, что ему это неизвестно.

— Откуда же я могу знать, если ушёл от неё за добрых две мили до того места! — возмущался Джо. — Видит бог, мне жалко, что она утонула, но с ней могло случиться что угодно, так она нализалась. Я уговаривал, чтобы она разрешила мне сесть за руль… — Он уже был полностью спокоен и с энтузиазмом сочинял новые подробности.

Итак, инспектор сыграл свою роль — настало время действовать мне, и совершенно в другом духе. До этой минуты всё шло как по маслу: Джо сиял улыбкой победителя…

— Хватит врать, гадина! — заорал я, стоя перед ним, но всё ещё пряча ботинки за спиной. — Я скажу тебе, когда ты вышел из её машины и в каком месте. Ты вышел около половины двенадцатого. И место могу показать. Это всего в двадцати ярдах от канала.

Мои слова заставили Джо забеспокоится, как я и рассчитывал, он уже не улыбался.

— Вы стали беспечным, Джо, продолжал я в духе стандартных гангстерских фильмов, — и это вас погубило. Вы не заметили чёрной грязи на том месте, где выходили из машины. Ну да, было темно. Но потом-то можно было увидеть, что она налипла на ваши ботинки. Смотрите! — Я ткнул ему ботинки чуть не в лицо, с которого исчез всякий след самоуверенности. Джо теперь был в моих руках.

Он облизал губы. Он был явно сбит с толку. А именно этого-то я и хотел.

— Ладно, — пробормотал он, — как я рассказал, так всё и было, только вышел я не у парка, а неподалёку от канала.

— Ага, — подхватил инспектор, — значит, вы были там? Сознаётесь? Что дальше?

— Ничего, — заговорил очень быстро Джо. — Сказал всё, что знаю. Она была пьяна. Мне пришлось уйти. Она не могла справиться с машиной. Я ей говорил…

Я швырнул на пол башмаки и, упёршись ладонью в лицо Джо, заставил его откинуться назад, на спинку стула.

— Я повторю тебе, предатель, всё, что ты ей говорил! Ты пригрозил разоблачить её, если она не добудет нужных тебе сведений.

Я увидел, что попал в самое яблочко.

— Она отказалась, ответила, что расскажет полиции обо всём. Ты видел, что это не просто угроза, и остаётся только одно. Ты оглушил её ударом, завёл мотор, выскочил, а машина полетела прямо в канал. Смотри, чем ты оглушил её! — Я потряс резиновой дубинкой перед его носом.

Джо окончательно растерялся. Я не дал ему времени опомниться и сообразить, какие же ещё улики имеются против него. Он уже не сознавал, что делает. Он издавал какие-то хриплые, бессвязные возгласы, а затем бросился к дверям, совсем забыв, что не одет. Но инспектор опередил его и, схватив за плечо, слегка тряхнул.

— Оденьтесь, — сказал он, — и тогда можете ехать с нами и писать заявление. Это облегчит вашу участь…

Мне необходимо было встретиться с Периго, но так как мы не договорились о месте встречи, а ему не было никакого смысла слоняться под дождём, то я был уверен, что он придёт в управление полиции. Действительно, через пять минут после нашего возвращения появился и он. Было видно, что у него есть новости, но я не стал его слушать сразу, а потащил в трактир, где был телефон и где мы могли свободно поговорить. Я рассказал ему о Джо и спросил, что ему удалось найти у Дианы.

— Там была какая-то голубая шкатулка, которую я не смог открыть, — улыбаясь, сказал он, — но зато на дне комода нашлось вот что. Обычный код, кое-что взято в Америке, вопросы о ревматизме тётушки, о дядюшкиных лошадях и коровах. Нашим парням из шифровального отдела будет легко прочесть эти письма, также легко, как прочитать роман…

Со стороны нас можно было принять за мирных обывателей, договаривающихся о сдаче магазина в аренду.

— Вы не любите Диану? — неожиданно спросил меня Периго, складывая письма. — Конечно, она предательница, она сотрудничает с врагом, но, быть может, она нравится вам как женщина? Мне казалось, что у вас с ней какие-то любовные шашни? А, Хамфри?

— Нет, она не нравится мне, — ответил я. — Она ошибалась всё от того же своего чрезмерного самомнения! Она не подумала, что “любовные шашни”, как вы это называете, я могу затеять в интересах дела так же, как и она сама. Думаю, что её сердце отдано какому-нибудь субъекту из рейхсвера с моноклем и в сапогах с отворотами, который поил её рейнским вином и сравнивал с Брунгильдой, а потом поступил с ней так, как и полагается поступать подобным типам. И если хотите знать моё мнение, то такой тип самая подходящая пара для Дианы… Их беда в их самодовольстве. Они мнят себя титанами среди пигмеев. Они тупы.

— Я к ней сразу почувствовал антипатию, — сказал Периго. — Я и раньше-то никогда особенно не доверял таким крупным, красивым, нестареющим, холодноглазым женщинам… Но что же нам с ней делать? Она по-прежнему горда и доверчива, только немножко беспокоится о Джо, полезном товарище по работе. Если не возражаете, я займусь ею сам.

— Только что хотел просить вас об этом, — ответил я. — Думаю, как только она узнает о провале организации в Гретли, то вместо того, чтобы замести следы и оставаться в городе, она сразу же сбежит отсюда и помчится за дальнейшими инструкциями.

— Каждое ваше слово святая истина, — засмеялся Периго. — Клянусь, буду просить перевести меня в ваш Отдел! Мне по душе ваше знание людей и гибкость методов… А что, если я опять побегу к Диане через несколько минут ещё более встревоженный, чем в первый раз, и передам, что Джо арестован и начал выдавать всех, но о ней пока ещё, кажется, не говорил…

— Вот-вот! Скажите ей, что всё пропало и вы сегодня собираетесь исчезнуть…

— А пока предложу ей свои услуги как товарищ, второй великий мудрец среди болванов! — окончательно развеселившись, воскликнул Периго. — Предложу купить ей билет, чтобы сберечь время и не вызвать подозрений, отвезу её на вокзал. А там…

— А там телеграфируйте кому нужно о месте её прибытия (скорее всего — Лондон), и мы прижмём хвост не только ей, но и её резидентам, — подхватил я.

— Ну, а что будем делать с акробаткой, вызывающей во мне, сознаюсь, некоторый эстетический интерес?..

— И Фифин я уступаю вам, — ответил я. — Она ваша. Кстати, в труппе есть один толковый парень — Лори, который был мне полезен.

— Лори? Погодите… Ах да, вспомнил, самый плохой комик из всех виденных мной на эстраде. Мне думается, было бы правильным оставить Фифин ещё на пару недель заниматься своей деятельностью, тогда Лори нам пригодится.

— Да, его стоит испытать, но вы уж сами это решайте. Я буду занят вечером другими делами. Ещё сегодня хочется управиться со всей честной компанией и со всем этим делом.

Периго вдруг перестал паясничать и превратился в серьёзного пожилого человека, глядящего на меня с дружеским беспокойством.

— Надеюсь, вы будете осторожны? Смотрите, Ниланд!..

— Не слишком, — ответил я с надеждой, что это звучит не очень хвастливо. — Сегодня я решил идти напролом, Периго. Со дня приезда в Гретли это дело мне было не по душе. Хочу поскорее расстаться с этим проклятым местом, которое как-то особенно раздражает и угнетает меня. А там буду просить, чтобы меня отпустили. С меня довольно выслеживать шпионов! Считаю, что я достаточно потрудился и пора вернуться к своему любимому занятию. Людям моей профессии, — распаляясь, продолжал я, — сейчас много дела на Дальнем Востоке. Строить мосты, железные дороги… Особенно в Китае. Я хочу на воздух, Периго! Я совсем не собираюсь увиливать от войны. Я готов работать в самом опасном месте, но мне необходимы воздух и солнце. Иначе я скоро выдохнусь и закисну настолько, что возненавижу самого себя.

— А кроме себя, вам некого любить? — спросил Периго, и я видел, что он говорит серьёзно, без иронии.

— Нет, я одинок. — В нескольких словах я рассказал ему о, Мараките и мальчике, но так, чтобы он не подумал, что я рисуюсь.

— Понимаю. — Он словно хотел что-то сказать, но осёкся. — Вот. Ну что ж, побегу к Диане и попытаюсь вселить в неё спасительный страх.

Я позвонил в полицейское управление, и мне прочитали по телефону те известия из Лондона, которых я очень ждал. И я помчался под дождём на Раглан-стрит, чтобы написать донесение в Отдел.

К четырём часам я был на Шервуд-авеню и звонил в двери доктора Бауэрнштерн. Всё та же австриячка, обращавшаяся со мной, как с шестифунтовой банкой яда, проводила меня в гостиную. Маргарет Бауэрнштерн ожидала меня, никакого Отто не было и в помине. Она была в тёмно-зелёном платье с тёмно-красной отделкой на воротничке и рукавах и выглядела очень эффектно. Думаю, что она специально старалась, но, чтобы скрыть это или же оттого, что плакала вчера перед нашим расставанием, она держала себя очень холодно, давая мне понять, что это свидание за чашкой чаю ужасная нелепость и она только из вежливости не говорит этого.

— Где ваш деверь? — спросил я тоном хозяина, пришедшего за давно не плаченной квартирной платой.

— Сейчас сойдёт вниз. Мы решили, что лучше подождать вашего появления, — ответила она с терпеливой и унылой кротостью, вызывающей во мне желание запустить чем попало в эту женщину. — Кто-нибудь неожиданно мог прийти и увидеть его.

Я кивнул головой.

— Знаете, мы арестовали убийцу Шилы Каслсайд.

Она была удивлена и не скрывала этого.

— Так быстро! Когда же вам удалось собрать улики?

— А мы их и не собирали. Вчера я догадался, чья эта работа, а сегодня мы отправились к нему, нашумели, запугали, и это подействовало.

— Можно узнать, кто это?

— Джо.

— Джо?

Я испытывал непонятное удовольствие, объясняя, кто такой Джо, но о шпионской деятельности его я умолчал, а она ничего не спрашивала, только раз-другой как-то странно поглядела на меня.

— Чем вы, собственно, занимаетесь? — спросила она без особого интереса и без надежды на ответ.

— Об этом я скажу вам не теперь, а перед моим отъездом, — ответил я.

— Я вас раздражаю?

— Да.

Видимо, она ожидала именно такой ответ, но всё же рассердились, услышав его. Глаза её гневно сверкнули.

— У меня редко появляется желание бить людей, — сказала она. — Но вас мне иной раз хочется сильно ударить.

— Хотелось бы мне, чтобы вы попробовали осуществить своё желание!

Продолжать разговор было немыслимо, и, пожалуй, хорошо, что в эту минуту появился Отто Бауэрнштерн.

Это был человек моего возраста, с наружностью кабинетного учёного, нервный, близорукий и, видимо, очень слабого здоровья. Мне он не понравился. Быть может, оттого, что его невестка смотрела на него совсем не так, как на меня, — с любовью и тревогой.

— Вы хотели поговорить со мной, — осторожно начал Отто.

Он говорил с сильным немецким акцентом.

— Да. Почему вы остались в Гретли?

Он дёрнул плечами и прикрыл глаза.

— Что же мне остаётся делать? Куда деваться?

— Нелепый вопрос, — вмешалась Маргарет, конечно же обращаясь ко мне. — Здесь для него оставаться безопаснее, мы можем позаботиться о нём.

— Нет, не потому. Я жду правдивого ответа, мистер Бауэрнштерн, — сурово сказал я. — Если вам может помочь моё предположение, то слушайте: рискуя быть арестованным, вы остались здесь потому, что в городе есть человек, которого вы хотите выследить.

На лице Отто я прочёл, что так оно и есть, но Маргарет по-прежнему негодовала.

— Нет, это неправда… — начала было она, но тут же остановилась, прочитав истину на лице Отто. — Но ты ничего не говорил мне об этом, Отто! — воскликнула она.

— Я не мог тебе сказать, Маргарет, не мог никому сказать, — оправдывался расстроенный Отто. — На заводе Чатэрза ночью, на миг мне показалось… Промелькнуло лицо… И ещё раз… и городе… Тоже ночью… Понимаете, — сказал Отто, обращаясь к нам обоим, — мне казалось, что я узнал этого человека. Но не было полной уверенности. А выяснить это было очень важно.

— Например, вы хотели убедиться, есть ли у этого человека шрам на левой щеке? — спросил я и увидел, как он смертельно побледнел.

— Отто! — испуганно вскрикнула Маргарет.

Он улыбнулся и покачал головой.

— Не волнуйся, Маргарет. — С усилием он глянул на меня. — Это так. Но откуда вы знаете, что я ищу именно этого человека?

— Мало ли откуда, — пристально глядя на него, с расстановкой ответил я. — А откуда я узнал, например, что вы были членом нацистской партии?

— Мерзкий клеветник!

Это, разумеется, бросила Маргарет и прозвучало, как щёлканье бича. Я сердито прикрикнул на неё:

— Хватит! Я пришёл сюда узнать правду и говорю только правду… Мне слишком многое нужно выяснить сегодня, и если вы не хотите помочь, так хотя бы не мешайте мне и помолчите.

Отто дрожал как в лихорадке. Только сейчас я сообразил, что он, наверное, любит её, и это осложняло дело. Неожиданно мне стало жалко его, я почувствовал, что этот человек лишний на земле, не жилец на белом свете.

— Буду говорить с вами прямо, без выкрутасов, Бауэрнштерн, — спокойно сказал я, давая ему время прийти в себя. — Вам показалось, что вы встретились здесь с одним немцем, нацистом, которого знали раньше. Ему было всё известно о вас, и он решил донести, что вы бывший наци. Конечно, он не пошёл сам — этого он сделать не мог, а послал анонимный донос. Вот почему к вам переменилось отношение. Вы вышли из партии, но ведь вы состояли в ней несколько лет и скрыли это здесь, в эмиграции… К несчастью для вас, в Лондоне находятся два человека, которые помнят, что вы когда-то были нацистом.

То, что она была женщиной и любила Отто и сейчас видела его униженным и сломленным, и то, что это открытие оскверняло память о её муже и о Вене, заставило её, вместо того чтобы обратиться с упрёками к Отто, броситься на меня.

— О, как я вас ненавижу! И как я проклинаю себя за то, что позволила вам явиться сюда!

— Вы предпочитаете, чтобы наша встреча произошла в полиции? — спросил я. — Или вы думаете, что ваши оскорбления могут пойти ему на пользу? Если вам так неприятны мои слова, почему бы вам не покинуть нас?

— Потому что я не доверяю вам! — вскричала она.

— Пожалуйста, пожалуйста, Маргарет, — начал Отто, — но всем виноват один я. То, что я когда-то был в партии нацистов, — правда. Я был обманут в то время, как многие другие. И нас заставляли хранить всё в тайне. Я скрывал это от Альфреда, а затем от тебя. Но когда они вступили в Вену и когда я понял, кто они такие на самом деле и что собираются делать, я вышел из их партии. А это было не так-то просто. И с тех пор моей единственной мечтой было работать против них, помочь победе над ними и, если нужно, умереть ради этой победы. Пожалуйста, верь мне, Маргарет.

Он снял очки, чтобы вытереть глаза, и лицо его сразу стало беспомощно-детским, как у большинства близоруких. Это обезоружило Маргарет, и она улыбнулась ему нежной, прощающей улыбкой.

— Я тоже верю вам, — сказал я. — И если вы хотите помочь в борьбе с нацизмом, то вам сейчас представляется случай. Мне нужно сделать то, что хотели сделать вы. Прежде всего я должен знать имя человека со шрамом Кого напоминало вам мельком увиденное лицо? Кто он?

— Я не скажу вам этого, пока не буду знать, кто уполномочил вас задавать подобные вопросы, — с достоинством возразил Отто. — Кому, как не мне, знать, что даже здесь, в Англии, имеются агенты нацистов. Доктор Бауэрнштерн сказала, что не доверяет вам, почему же я должен доверять вам?

Я посмотрел на Маргарет, у которой был смущённый вид.

— Отлично, доктор Бауэрнштерн, можете любоваться на свою работу: сейчас он уже не доверяет мне. За последние несколько дней двое из тех, кто слишком много знал, были убиты фашистскими агентами. Что ж, будем ждать, пока убьют третьего, и будем кричать: “Хайль Гитлер!”, так, что ли?

Конечно, это было ребяческом выходкой. Я сам это понимал. Но я не мог утерпеть — слишком уж я был зол.

Она обратилась к Отто:

— Я же рассказывала тебе, Отто, что мистер Ниланд работал вчера вместе с инспектором Хэмпом и как будто всем распоряжался он, а не инспектор. Я думаю… что… — она остановилась.

Отто кивнул головой и посмотрел на меня:

 — Лицо, которое я видел, напомнило мне нациста, капитана Феликса Роделя

 — Благодарю, — деловым тоном сказал я. — Мне известно, как его найти. Сегодня вечером я собираюсь побеседовать с ним.

— Вы хотите, чтобы я пошёл с вами и изобличил его? — стремительно спросил он. — Куда нужно идти?

— В дом, где я ещё ни разу не бывал. Но мне известно, где он находится: приблизительно в миле от завода Белтон-Смита. Усадьба полковника Тарлингтона, она называется Оукенфильд-Мэнор. Ровно в девять часов мы встретимся там с вами у главного подъезда.

Он несколько обескураженным тоном повторил мои инструкции и спросил:

— У вас есть оружие?

— При себе нет, — вставая, ответил я. — Значит, в девять.

Я повернулся к Маргарет. У неё был не очень-то весёлый вид. Вряд ли я встречусь с ней ещё когда-нибудь. А у меня было что сказать ей, но не будешь же говорить такое в подобной ситуации.

— Спасибо за чай. Будьте здоровы!

Я поспешил прочь. Мне показалось, что она что-то сказала и последовала за мной в холл. Но я, не останавливаясь, сорвал с вешалки пальто и шляпу и выскочил в холодные мокрые сумерки. Наступало время затемнения.

9

На Раглан-стрит меня ждала записка, в которой инспектор сообщал мне о том, что Джо, поначалу запиравшийся, в конце концов не выдержал, сознался и попросил позвать пастора. Однако сознался он только в убийстве Шилы. Причастность свою к шпионажу отрицал и не выдал ровным счётом никого. С ним предстояло ещё немало повозиться. Инспектор переслал мне и записку Периго. В ней было написано, что Периго обедает сегодня в “Трефовой даме” и надеется встретиться там со мной.

Около половины восьмого я пошёл туда и встретился с Периго в баре. Бар был переполнен, но как будто чего-то не хватало. Растерянная девушка безуспешно пыталась заменить Джо за стойкой.

Но мне хотелось выпить. Я так и сказал Периго.

— А почему бы и нет? — ответил он со своей обычной ухмылкой. — Сегодня у вас был удачный день.

— Пока что он ещё не кончился, — напомнил я. — Сейчас-то и начинается главная работа. И, как мне кажется, единственный путь завершить успешно её — это брать на пушку. У нас недостаточно улик… Главное — не дать им времени понять это.

— В таком случае вам нужна трезвая и ясная голова, — возразил он.

— Не знаю, как насчёт ясной, но трезвая — да. И всё-таки мне хочется выпить…

Я мрачно рассматривал публику, густо облепившую стойку и состоявшую преимущественно из молодых военных и их подруг.

— Сегодня я чувствую себя старым, очерствевшим брюзгой. Всё меня раздражает: и проклятая война, и то, что я вижу в этой стране, и мои личные дела.

— Принесу-ка я ещё порцию покрепче, тогда и потолкуем, — ответил Периго, засеменил к стойке и очень скоро вернулся с двумя полными стаканами. Ему всегда удавалось получить всё раньше других. — Итак, — продолжил он весело, — я буду говорить с вами, как мудрый старый дядюшка. Войну мы выиграем, то есть, несомненно, победим державы оси, ибо, по-моему, союз Америки, России, Англии и Китая не может быть побеждён. Дальше нашей стране представляется выбор или же  течение ближайших двух лет зажить полной жизнью и начать всё сначала, или же разложиться и умереть от всё тех же застарелых болезней. Первое возможно, если мы возьмём за шиворот пятьдесят тысяч почётных влиятельных джентльменов и твёрдо заставим их замолчать и прекратить свою деятельность. Что же касается вас, Ниланд, то вы не так молоды, чтобы делать умные глупости, и не так стары, чтобы успокоиться в глупой мудрости. Вам нужна перемена. И пожалуй, нужна женщина, которую вы будете любить и уважать… Теперь давайте захватим столик. Война войной, а ещё разок пообедать как следует не помешает, пока не прикрыли ещё это заведение…

В середине обеда Периго сказал вдруг:

— Поглядите, наша приятельница миссис Джесмонд оставила своих мальчиков и готовится нанести нам визит. Как вы думаете, Ниланд, что мы скажем ей?

— Первое, что придёт в голову, — проворчал я. — Но парочка приятных сюрпризов её, несомненно, ожидает.

Однако самый неожиданный сюрприз ожидал нас. Мы беседовали некоторое время, она сообщила нам, что её беспокоит отсутствие Джо, который сегодня впервые не вышел на работу.

— Можете не беспокоиться о нём, — сказал я. — Джо арестован, и вам придётся проститься с ним, миссис Джесмонд.

— Любопытно, что я никогда не обманывался насчёт Джо, — заметил Периго.

— Я тоже, — совершенно спокойно отозвалась миссис Джесмонд. — Я всегда считала его в высшей степени неприятным и, наверное, очень развратным малым. Но работал он превосходно. “Трефовая дама” без него будет уже не та.

— Боюсь, что “Трефовая дама” скоро вообще будет не та, — усмехнулся Периго.

— Что вы имеете в виду, мистер Периго?

— Сомневаюсь, чтобы вам позволили продолжать в том же духе, — пояснил он. — В конце концов нельзя же забывать, что у нас в разгаре война. Не считайте меня неблагодарным. Я здесь не раз приятно проводил время и находил ваше заведение весьма полезным, но боюсь, что вам придётся расстаться с этим делом.

— И с чёрной биржей тоже — прибавил я, подцепив вилкой кусок цыплёнка. — Нет, нет, не беспокойтесь, я не занимаюсь спекулянтами. Но если вы будете продолжать свою деятельность, я буду вынужден сообщить о вас куда следует.

— Не намерена благодарить вас за предупреждение, — сказала миссис Джесмонд, как всегда, обаятельная и безмятежно красивая. — И нахожу, что вы порядочная свинья.

— Согласен. А вы очаровательный пушистый зверь, который не стоит денег, затраченных на него страной. Такую роскошь мы не можем себе позволить.

— Он не жалеет об этом, а я жалею, дорогая миссис Джесмонд, — сказал Периго. — Вы мне всегда больше нравились, чем я вам…

Она холодно поглядела на него и спросила:

— Ходят слухи, что Шила Каслсайд погибла. Это правда?

— Да. Вчера ночью её вытащили из канала.

— Довольно равнодушно вы говорите об этом, если принять во внимание, что вы вчера провели с нею целый час в одной из наших спален

 — Я далеко не равнодушно отношусь к этому, а вчерашний час я употребил на весьма серьёзный разговор с нею, — глядя прямо в глаза этой женщине, ответил я. — Вас интересует ещё что-нибудь?

— Да. Вы сегодня видели Диану Акстон?

— Нет, но её видел… Периго. А что такое?

— Она позвонила мне сегодня утром, как раз перед ленчем, но меня не было, а записки она не оставила.

— Пожалуй, я могу вам сказать, зачем она звонила. Не трудно себе вообразить. Она, вероятно, хотела вам сообщить, что покидает Гретли сегодня днём навсегда.

Едва заметная тень промелькнула на спокойном лице миссис Джесмонд, да ещё в глубине её глаз можно было заметить беспокойство. Она изучающе посмотрела сначала на меня, потом на мистера Периго.

— Вы двое, кажется, знаете что-то о Диане, пожалуйста, скажите мне.

Мы с Периго переглянулись.

Она спокойно поднялась и взглянула на меня.

— Вчера ночью я недоумевала, когда увидела вас с нею Я знаю, что она не в вашем вкусе. Что с ней?

— Она не могла забыть Нюрнберг и “высшую расу”, — ответил я, — и она продавала нас фашистам. Некоторые это делают за деньги, некоторые из страха или амбиции. Но, пожалуй, в её случае причиной является смесь романтических бредней и пустого тщеславия.

— Совершенно с вами согласна, — ответила миссис Джесмонд, готовая к уходу, — Диана всегда была такой. Сколько раз я предупреждала её! Видите ли, она моя сестра, года на два моложе и, конечно, намного глупее… Мда… Один из лётчиков недавно рассказывал мне о чудном маленьком отеле рядом с их стоянкой, там, в Шотландии. Не съездить ли мне туда? Три года тому назад в Каннах одна известная гадалка, к которой все тогда ходили, сказала, что мне осталось жить всего пять лет. Значит осталось полтора года Не так ли? Вполне изрядный срок. Ужасно скучно жить! Спокойной ночи!

Мы глядели, как она лебедем плыла к своему столику и ожидавшему её поклоннику.

— Я достаточно стар, чтобы угомониться, — сказал Периго. — Но эта женщина меня волнует… Впрочем, раньше, чем она уедет, придётся познакомить её с инспектором Хэмпом, человеком не менее привлекательным в своём роде.

— Кстати, — сказал я. — Передайте инспектору, что, если до половины одиннадцатого он не получит от меня весточки, пускай едет к полковнику Тарлингтону.

— Тогда и я поеду с ним, — сказал Периго. — Если только вы не захотите взять меня с собой, Ниланд.

— Нет, Периго, спасибо. Я вижу пока только один способ разделаться с этой историей. Способ довольно рискованный, легко может провалиться, поэтому вряд ли стоит нам обоим раскрывать своё инкогнито. Если не встретимся, забежите утречком на Раглан-стрит. Благодарю за обед, Периго.

— Вы всё так же трезвы? — спросил он, когда мы покидали столовую.

— Трезв и чертовски зол, — ответил я.

На углу я сел в автобус, и, к счастью для меня, сидевший рядом пассажир знал, где находится Оукенфильд Мэнор, и сказал мне, на какой остановке сойти. Вокруг стояла обычная тьма, в дополнение к которой шёл ледяной дождь. Поворот на дорогу к усадьбе, как сказал мне попутчик в автобусе, находился в четверти мили влево от шоссе. Может быть, так оно и было, но мне показалось, что дорога значительно длиннее.

Я с трудом брёл в этой кромешной тьме. Дождь вымочил меня насквозь, когда я, наконец, разыскал ворота усадьбы и укрылся под аркой. Было уже начало десятого. Отто должен был встретить меня здесь, но, подождав минут десять, я решил, что он, по всей видимости, не понял меня и стоит где-нибудь невдалеке от дома. Напрягая в этой тьме зрение так, что заболели глаза, я двинулся по аллее, дошёл до главного подъезда, поискал справа, слева. Отто нигде не было. Быть может, любящая невестка убедила его, что жизнь драгоценнее, чем риск подобных увеселительных прогулок?

Я был в нерешительности. Как изобличить мнимого Морриса без Отто? Но всё же я обошёл вокруг дома и очутился на задах, среди дворовых пристроек. От одной из них, должно быть, из-под двери, тянулась очень тоненькая ниточка света, но в этой темени яркая, как маяк. Стараясь ступать абсолютно бесшумно, я приблизился к двери. Она оказалась незапертой. 

И тут-то я поступил не очень благоразумно. Холодная дождливая ночь, ожидание, хождение в темноте, отсутствие Отто Бауэрнштерна — всё вместе взятое вывело меня из терпения и родило какую-то отчаянную беспечность: я толкнул дверь, вошёл и оказался в узком, вытянутом помещении, бывшем, вероятно, когда-то конюшней. А теперь она служила складом старой мебели и всякого хлама. В дальнем углу под занавешенным окном стоял верстак и было устроено нечто вроде мастерской. За верстаком сидел и работал какой-то человек, которого я не узнал в первые минуты: запылённая лампочка висела высоко и давала очень мало света. Вторая была так затенена, что свет падал только на верстак. Но когда человек вскочил, я увидел, что это тот самый, со шрамом, встреченный мною у Дианы Акстон. Он был одет в куртку лакея.

— Кто здесь? — резко крикнул он.

Я сделал шаг–другой, снял шляпу, стряхнул с неё дождевые капли и сказал:

— Мне нужно с вами поговорить.

Он узнал меня. По выражению его лица я понял: Диана предупредила, что меня следует опасаться. Он повёл себя теперь совсем иначе, чем вчера. Меня это должно было предостеречь, но я так же беспечно пошёл на риск.

— Я — Моррис, слуга полковника Тарлингтона, — сказал он.

— Неправда, — спокойно возразил я. — Вы капитан Феликс Родель.

Я не успел выговорить его имя, как он выстрелил. По-видимому, револьвер у него был в руках с той минуты, как он увидел меня. Сильный толчок в левое плечо заставил меня волчком завертеться на месте. Я понял, что ранен, и упал ничком в ожидании следующего выстрела. Плечо горело, но боль утихла. Я не видел, как вошёл Отто, но услышал шум и его крик: “Родель!” Потом снова раздался треск револьверного выстрела. Я повернул голову и увидел, как падает Отто. Родель медленно приближался, чтобы прикончить нас обоих, но в эту минуту за мной раздался грохот, оглушительный под этой низкой крышей, и Родель стал медленно валиться набок. Судорога прошла по его телу, он дёрнулся и — всё. Он был мёртв. Должно быть, Отто успел выстрелить в него. Я пополз к Отто. Пуля попала ему в грудь. Минуты его были сочтены. Он был уже где-то в ином мире, что-то бормотал по-немецки, но я ничего не смог разобрать. Вдруг он улыбнулся, как человек, сидящий в кругу друзей, и через минуту его не стало.

Из моего плеча хлестала кровь, но в эти минуты я не мог да и не хотел думать о себе. Я смотрел на этих мёртвых немцев, погибших в старой конюшне, вдали от родины… Один, солдат и шпион, отдал жизнь за бредовую мечту о мировом господстве. Другой, обманутый, плутал до тех пор, пока не оказался в тупике. Он спас мне жизнь. Зачем?

У верстака был умывальник. Я смочил водой платок, приложил к ране и кое-как натянул сорочку и пиджак. “Наверное, Родель вышел сюда ненадолго и дверь в дом открыта”, — подумал я. Через мощёный двор я медленно пошёл к дому. Холодный дождь освежил мою воспалённую голову.

Как я и рассчитывал, в доме не было ни души. Можно было спокойно посидеть в ожидании хозяина. В ванной я вымыл руки и пригладил волосы. Из зеркала на меня смотрело чужое лицо, бледное и осунувшееся. Мне ужасно хотелось выпить, но неудобно было шарить в доме незнакомого человека, и поэтому я сел в прихожей и принялся набивать трубку в ожидании полковника, который должен был приехать на машине.

Минут через десять раздался шум подъезжавшего автомобиля. Я встал, оттолкнул дверь и вернулся в переднюю. Розовый, элегантный, благоухающий запахом дорогой сигары, вошёл полковник Тарлингтон и не выказал никакого удивления, увидев меня. Я заметил, что он не запер за собой входную дверь.

— А, Ниланд, здравствуйте! А где же мой слуга?

— Вышел куда-то. Должно быть, на кухню, — ответил я.

Я прошёл вслед за полковником в комнату служившую ему библиотекой. Полковник принёс бутылку и стаканы. Он предложил мне снять пальто, но я отказался. Когда Родель выстрелил в меня, пальто было широко распахнуто. И сейчас я аккуратно застегнул его, чтобы прикрыть намокший в крови лацкан пиджака. Тарлингтон держал себя запросто, но невольно сбивался всё время на командирские интонации. Его физиономия производила обманчивое выражение. Я заметил выражение холодного высокомерия в его светло-голубых глазах, напоминавших мне взгляд Дианы Акстон. Это был пожилой самец той же породы.

Стараясь скрыть своё огорчение, я отказался от вина, что сильно удивило его. Я не желал пить с ним.

— Не понимаю, куда делся мой лакей, — сказал он опять, желая начать разговор. — Он немного бестолков, но очень честный малый. Валлиец. Был моим вестовым в прошлую войну.

— Ллойд Моррис. Из бывшего Кардиганского полка.

— Верно. Я вижу, вы говорили с ним. Чудаковат, конечно. Не похож на англичанина, совсем другой тип.

— Полковник, — отчётливо сказал я, — ваш вестовой Ллойд Моррис умер в Кардиффском лазарете три года назад.

— Что вы несёте, Ниланд! — притворился он рассерженным.

Я следил за выражением его глаз. Предстоял трудный поединок, а я чувствовал себя отвратительно, и плечо болело не на шутку.

— Быть может, какой-то Ллойд Моррис и умер в Кардиффском лазарете, но этот Моррис жив и здоров. Чёрт возьми, мне ли не знать имя моего слуги!

— Вы знаете его имя. Его зовут Феликс Родель.

Полковник не растерялся.

— Послушайте, Ниланд, вы порете чепуху, и вид у вас нехороший. Если у вас ко мне дело, расскажите о нём, а потом идите домой и сразу ложитесь в постель. У вас, наверное, грипп.

— Наверное. Но имя вашего слуги, полковник, всё-таки Феликс Родель. Заслуженный нацист. Занимался шпионажем. Вы произвели его в Морриса.

За дверью раздался шум, но полковник сделал вид, что не слышит его, и вдруг закричал на меня, разыгрывая безумный гнев:

— Чёрт побери, Ниланд, вы просто сошли с ума! Пришли сюда и несёте подобную чепуху. Да понимаете ли вы, что, будь у меня здесь свидетели, я мог бы подать на вас в суд за оскорбление? Да, мог бы и, чёрт побери, подал бы. Да, если бы нас кто-нибудь слышал…

В этот момент появился свидетель. Раздался лёгкий стук в дверь, и в комнату вошла Маргарет Бауэрнштерн.

— Простите, — обратилась она к полковнику. — На мои звонки никто не ответил, и я решилась войти. Затем обернулась ко мне и нахмурилась: — Что с вами?

Я тряхнул головой.

— Потом объясню.

— Где Отто?.. Мне стало страшно за него.

— Сядьте, — сказал я. — И крепитесь, Маргарет.

Полковник Тарлингтон шагнул к нам.

— Что тут происходит? — начал он было, но я перебил его:

— Вы тоже сядьте, полковник…

Я повернулся к Маргарет, которая не сводила с меня широко раскрытых глаз.

— Не хотелось вас огорчать, Маргарет… Отто умер. Его ранил Родель, нацист, которого он искал… Он убил Роделя и умер сам… Он спас мне жизнь.

Лицо её побелело и застыло.

— А что с вами?

— Не беспокойтесь, сначала нужно покончить с этим! Не уходите.

Она кивнула. Я обратился к переставшему бушевать полковнику, молча сидевшему с ледяной миной. Нужно атаковать его, пока он не сдастся, а у меня не было сейчас достаточно сил для этого. Но дело нужно сегодня же закончить.

— Бесполезно запираться, полковник, — начал я. — Игра проиграна. Если не хотите слушать сейчас, услышите всё на суде. Родель мёртв… Джо арестован и выдаёт всех. Диане Акстон дали уехать в Лондон, чтобы и там взять ваших сообщников…

— Всё это чрезвычайно интересно, — возразил Тарлингтон. — Но я не понимаю, о чём вы говорите и при чём тут я?

— Вы говорили всем, что у вас служит бывший вестовой Моррис, а не нацист Родель. Но это далеко не всё, полковник. Возьмём хотя бы вашу приятельницу Диану Акстон…

— Я не знаю этой женщины… и ноги моей не было в её лавке. Попробуйте доказать обратное!

— Вам незачем было ходить в её магазинчик, — ответил я. — Если у неё бывали сообщения для вас, она помещала их в витрине… Работали вы, местное светило. Был главный организатор — Родель, которого вы привезли из Америки под видом слуги. Была Диана с её магазином подарков… Был Джо, душа общества, бармен “Трефовой дамы”, в которой вино развязывало языки молодых лётчиков и армейцев… Акробатка Фифин, например, превратила сцену “Ипподрома” в почтовое отделение… Вовсе вам не было надобности видеть и эту женщину… А вот Родель стал до того неосторожен, что не мог отказать себе в удовольствии выпить со старой приятельницей.

— С какой стати вы припутываете меня ко всей этой чепухе?..

— Сегодня утром вы ловко поймались, полковник, — развязным и насмешливым тоном продолжал я. — Вы подтвердили, что Скорсон из министерства снабжения рекомендовал меня вам по телефону в среду вечером и это повлияло на ваше решение. Но…

Я нарочно сделал паузу, и он попался на удочку.

— Поймался! — пренебрежительно сказал он. — Вы были так явно довольны тем, что Скорсон будто бы рекомендовал вас, что мне не захотелось вас огорчать… Просто из вежливости… Что тут такого?

— Достаточно, чтобы вас повесить, Тарлингтон, — сказал я, оставив шутливый тон, сделавший своё дело. — А если я докажу вам, что Скорсон действительно говорил обо мне в среду? Становится ясно, что по телефону с Лондоном говорили не вы. И вот почему. В тот вечер к вам пришёл мастер Олни, сотрудник особого отдела, специально посланный на завод Белтон-Смита. У него был повод — пригласить вас на митинг в рабочую столовую, но на самом деле он решил выяснить, насколько убедительны его подозрения в отношении вас. Ему было кое-что известно о Роделе, но он не знал, что тот нашёл у вас прибежище. Вы, естественно, постарались, чтобы Олни не увидел Роделя. Едва Олни ушёл, вы решили, что его необходимо убрать: слишком уж многое он знал. Однако Роделю вы не могли поручить это дело — ведь он не знал Олни в лицо. Оставалось одно: самому отправиться следом и убить его. Но вам мешало то, что вы ожидали разговора со Скорсоном в три четверти девятого. Поэтому вы были вынуждены поручить разговор с Лондоном Роделю, правильно рассчитав, что на таком расстоянии вполне сойдёт самое грубое подражание вашему голосу. Это давало вам возможность осуществить задуманное и в то же время иметь безупречное алиби… Но вы допустили несколько ошибок, полковник. Например, для полиции не было убедительным то, что Олни переехало машиной именно в том районе города, где был выброшен вами его труп. А самое главное, вы не могли знать, что в последние секунды перед смертью бедняге Олни удалось выбросить свою записную книжку. Её-то и нашла полиция именно там, где вы втащили труп в свою машину, неподалёку от “Трефовой дамы”. Я внимательно просмотрел все записи. Олни был очень умным и опытным работником. И можете не сомневаться, — заключил я, пристально глядя в глаза Тарлингтона, ибо это был мой основной козырь, — вам в этих записях отведено значительное место.

Полковник молчал, по-видимому лихорадочно размышляя. Голова у меня шла кругом, в ушах звенело, и кровь из раны на плече текла всё сильнее, но я не хотел дать уже ошеломлённому полковнику прийти в себя.

— Потом вот ещё что, — продолжал я. — Вы взяли зажигалку Олни и хранили её у себя, потому что инстинкт вам верно подсказывал: здесь что-то кроется — такой зажигалки у простого заводского мастера не встретишь. Но ко времени встречи с Джо вы решили, что она просто красивая безделушка. Оставлять её у себя вам не хотелось, и вы подарили её Джо. А Джо, — сурово добавил я, — арестован сейчас по обвинению в убийстве. Он сознался во всём. Он выдал всех.

Неожиданно у меня потемнело в глазах. Я услышал крик Маргарет. Потом увидел её склонившейся надо мной. Собрав последние силы, я призвал к порядку её и себя.

— Нет, не мешайте мне ещё пару минут, — сказал я ей. — Родель ранил меня… но я могу ещё потерпеть. Садитесь, пожалуйста, Маргарет.

Она продолжала стоять позади моего кресла.

Я смотрел на Тарлингтона. Он словно окаменел.

— Вряд ли я пришёл бы в подобном состоянии сюда и говорил вам всё это, если бы дело не было раскрыто и главные улики не были у полиции в руках. Но я люблю сам кончать свою работу. Своего рода тщеславие, полковник… Вы ненавидите демократию и всё, что связано с ней. Упрямство, спесь, властолюбие и самомнение мешают вам примириться с ней. Гесс, прилетевший в Англию, рассчитывал именно на таких людей, как вы, полковник. Вы не германофил, и вас нельзя назвать плохим патриотом в старом смысле этого слова… Но я слышал вчера вашу речь на митинге. В ней было лишь то, что всегда твердят люди, подобные вам: вы уговаривали народ трудиться, страдать и знать своё место и всё ради того, чтобы поддерживать то, во что они больше не верят. Каждое ваше слово было кнутом в руках Гитлера и его банды. Но вы умнее и бесстыднее большинства своих единомышленников. Вы поняли: чтобы сохранить старые свои привилегии, нельзя дать народу выиграть эту войну, а фашистам — проиграть её. Вас убедили наци, что в случае их победы вы получите такую Англию, которая вас устраивает. Вы и вам подобные будете по-прежнему благополучно властвовать, а простой народ останется в прежнем состоянии… И вы покатились по наклонной плоскости… Болезненное честолюбие, спесь, ложь… предательства… убийства. И вы проиграли, Тарлингтон… Проиграли… И если вы не хотите… остаться в памяти… всех… английским Квислингом… то у вас есть лишь один выход… один-единственный…

Я не мог больше продолжать — комната кружилась перед глазами, слепящий свет и мрак сменяли друг друга. К счастью, мне больше и не надо было ничего говорить: словно в смутном сне, без удивления, я увидел, как отворилась дверь и на пороге появилась заполнившая весь вход могучая фигура инспектора Хэмпа. Даже в ту минуту я осознал, что его приход окончательно решил дело.

— Хорошо, инспектор, — донёсся до меня голос полковника. — Подождите минутку, — и он исчез в соседней комнате. Раньше чем кто-либо из нас успел шевельнуться, раздался выстрел.

Мне рассказали, что я произнёс: “Что ж, иного выхода он не имел”. Однако я этого уже не помню. Я потерял сознание.

10

Три последующих дня я находился в доме Маргарет, то и дело переходя от вспышек температуры к приступам ярости. Отчасти причиной тут была и сиделка. Возможно, она была очень хорошей сиделкой — я ничего не говорю, но в её компании хотелось удавиться. Это была огромная рыжая женщина с уймой зубов и веснушек. Она усвоила по отношению ко мне тот тон, который естествен в обращении с трёхлетним шалуном. Казалось, вот сейчас она сядет и станет читать мне детскую сказку. Она пыталась запретить мне курить. Но тут я сумел постоять за себя. Тем не менее с помощью Маргарет ей удалось закрыть ко мне доступ кого-либо из посетителей, с которыми я мог бы говорить как взрослый со взрослым.

И наконец, Маргарет была теперь для меня не более чем лечащим врачом. Со стороны могло показаться, что мы никогда не встречались раньше. Когда падала температура, возрастал гнев. Отчасти это происходило потому, что я не хотел лежать в постели. По временам, когда у меня поднималась температура, мне начинало казаться, что всё происшедшее в Гретли — сон, что я никогда раньше не встречал эту женщину-врача с суровым лицом и горящими глазами, что я лежу в каком-то санатории и просто прихожу в себя от долгого кошмара.

В среду сиделка объявила мне о своём уходе. Не то чтобы она считала, что я уже достаточно поправился, просто она была вынуждена заняться другим, более тяжёлым больным. В полдень я вежливо и учтиво пожелал ей счастливого пути.

Маргарет, как всегда много работавшая, уехала к своим больным, я мирно задремал и проснулся уже при зажжённом свете и опущенных шторах. На столе был чай, и его с флангов атаковали инспектор и Периго. Я очень им обрадовался.

— Знаете, Ниланд, а ведь мы каждый день приходили сюда, — сказал инспектор, — но нас не допускали к вам…

— Знаю, — проворчал я, — идиотские строгости. Это всё сиделка.

— О нет, это доктор Бауэрнштерн, — сказал инспектор. — Никак нельзя было прорваться. Не так ли, Периго?

— Да, она проявляла трогательное внимание, — сказал Периго. — Однажды налетела на меня, как фурия. Дама с характером, что и говорить.

— Да, уж это так, — проворчал я, — заходит в комнату с каменным лицом, словом не перекинешься. Хотя, впрочем, я бы и не знал, о чём с ней говорить. Ради бога, расскажите, что новенького.

— Ваш начальник, Оствик, разговаривал со мной по телефону, — ухмыляясь, произнёс Периго. — Я сказал ему, что вам надоело ловить шпионов. Конечно, он ответил, что это глупости, что они не могут расстаться с таким ценным работником, как вы.

— Он прав, — вставил инспектор. — Взять хотя бы эту историю в Гретли…

— И что же вы ответили Оствику, Периго?

— Слово в слово повторил ему то, что вы говорили мне. Тогда он пообещал предоставить вам длительный отпуск, чтобы вы смогли отдохнуть…

— Отдохнуть! Кто может отдыхать, когда в мире творится подобное! — Да и куда сейчас можно ездить отдыхать!?

— Лучше последовать за миссис Джесмонд, — сказал Периго. — Говорят, она укладывает вещи, то есть, разумеется, кто-нибудь из её кавалеров укладывает её вещи.

— Я не разделяю вашей страсти к этой женщине, — сказал я, — по совести, я даже не хотел бы её снова видеть иначе как за стойкой бара и чтобы она готовила какао для рабочих перед ночной сменой. И ещё сообщите Оствику, что я вовсе не нуждаюсь в отпуске. Я хочу работать. Но на этот раз работать по специальности. Вы думаете, он мог бы воспрепятствовать моему назначению в инженерные войска?

— Не только мог бы, но, наверно, так и сделает, — ответил Периго. — А кроме того, не кажется ли вам, что вы несколько староваты для фронтовой…

— Староват? — закричал я, глядя на него с возмущением. — Чёрт побери, только из-за того, что я прикован к этой проклятой постели, из которой я завтра же выберусь, вы позволяете себе говорить о старости! Старость! Да, я…

В эту минуту в комнату вошла Маргарет, на этот раз приветливая, без обычного “докторского” выражения на лице. “Наверное, оттого, что здесь гости”, — подумал я, но всё же обрадовался такой перемене, несмотря ни на что.

— Не кричите так, — сказала она мне самым обыкновенным, человеческим тоном.

— Сегодня он очень сердитый, — сообщил ей Периго, обнажая свою коллекцию фарфора. — И ещё он говорит, что вы входите и выходите из комнаты с каменным лицом.

— Такое всегда бывает с подобными больными, — сказал неожиданно инспектор, выступая в роли медицинского светила.

Маргарет, тихонько посмеиваясь, кивнула головой.

— Самая обыкновенная вещь.

— Нечего вам рассуждать обо мне так, словно я слабоумный или что-то в этом роде, — запальчиво ответил я. — Моё раздражение объясняется отнюдь не физическим состоянием. Я абсолютно здоров. И завтра же встану с постели.

— Нет, не встанете, — немедленно отрезала Маргарет.

— Вот увидите, встану. Конечно, я благодарен вам за уход и заботу обо мне. Надеюсь, я не очень вам надоел. Но, повторяю, если я раздражён…

— Можно без “если”.

— Хорошо, я раздражён. Но это оттого, что… это из-за старого паука Оствика, из-за этой промозглой тёмной дыры, Гретли, из-за нашей идиотской политики в этой войне, из-за того, что мы воюем спустя рукава, по старинке, суетимся без толку и разочаровываем всех…

— Вам нужно хорошенько отдохнуть, — снова отрезала Маргарет.

Что-то уж очень хитро поглядывая на нас, Периго встал и заметил:

— Кое-чем я помогу вам в этом, Ниланд. Скажу больше: после беседы с Оствиком я уже нажал на некоторые пружины…

— Благодарю вас. Приходите завтра, хорошо? Расскажете мне всё о Фифин, Диане и других.

Инспектор положил на моё плечо руку, весившую больше недельного мясного пайка целой семьи.

— Дружище, — ни с того ни с сего сказал он вдруг, — слушайтесь доктора! Не спорю, что у вас есть своя голова на плечах, но здравого смысла у доктора гораздо больше… Если вам захочется чего-нибудь, скажите, мы принесём…

Мне хотелось тысячи вещей, но вряд ли они смогли бы их принести. Вместо того чтобы логически во всём разобраться, я стал грезить наяву. Я увидел себя в далёкой, прекрасной, неведомой стране, где ярко светит солнце и легко дышится. Там я усердно работал, создавая то, что облегчает жизнь тысячам людей, делает её полнее и счастливее. И рядом была Маргарет, тоже все дни напролёт занятая своим делом. По вечерам мы отдыхали с ней в тишине и прохладе, делились мыслями… Очнувшись от грёз, я увидел, что она сидит рядом и серьёзно глядит на меня.

— О чём вы думали?

— Люди вроде вас, со “здравым смыслом”, о подобных вещах не думают, — ответил я. — Впрочем, могу рассказать. — И я рассказал ей обо всём гораздо подробнее и красочнее, чем вам сейчас.

Она смотрела на меня сияющими глазами, лицо её смягчилось и стало ещё красивее.

— Мне всё это понятно, — сказала она. — Но почему там оказалась я?

— А вы забудьте об этом, — отозвался я, глядя куда-то в угол.

— С какой стати? — спросила она и прибавила, помолчав минутку: — Должна признаться вам, что теперь я знаю о вас гораздо больше, чем неделю назад. Инспектор и мистер Периго многое рассказали мне.

— Они не много знают обо мне, — возразил я. — Да и, в сущности говоря, знать-то нечего.

— Я достаточно узнала, чтобы понять, отчего вы такой… “кислый”, как вы это называете. Я тоже кислятина.

— Вы такая же кислятина, как… как паточный пудинг.

Она расхохоталась.

— Ну и комплимент! До сих пор меня ещё никто не догадался сравнить с паточным пудингом.

— А чем он плох? Я люблю паточный пудинг. Закажите его на завтра, если найдётся патока. Ладно? А теперь я вам скажу, что тоже знаю о вас больше, чем вы предполагаете. Последнее время я часто думал о вас. Беда ваша в том, что…

— Ох, и многообещающее начало!

— Ваша беда в том, что вы вышли замуж за человека, уже прожившего большую часть жизни. Вы думаете, что это была великая любовь, а на самом деле, наверное, вообще не было любви, а только уважение, почтение и всё такое прочее. Теперь же, когда всё в прошлом, вы считаете, что жизнь позади и надеяться не на что…

— Пусть. А вы?

— Я? Просто несчастный человек, вот и всё. Давайте кончим на этом.

— А я вот не хочу кончать, — без тени улыбки ответила она, глядя на меня большими сияющими глазами.

Чтобы увильнуть от них, я стал смотреть на её руку, лёгкую, но сильную и ловкую… Невольно дотронулся до неё, словно хотел убедиться в её реальности.

— Ладно, но не пожалейте потом об этом, — медленно сказал я. — Десять, нет, пятнадцать лет я ждал встречи с вами. Я считаю только последние годы, потому что раньше я не оценил бы вас по-настоящему…

Она засмеялась.

— Ну, говорите, говорите дальше.

— Какая польза в разговорах, если я не могу ничего дать вам? Ведь я собираюсь уехать отсюда подальше, если только не понадоблюсь на фронте. Я даже писем хороших писать не умею.

— Знаете, зато я умею писать хорошие письма.

— Мне нужны совсем не ваши хорошие письма! — вдруг вспылил я. — Вы мне нужны… Почему вы до сих пор не говорили со мной по-настоящему?

— Потому, что я была напугана…

— Историей с Отто, и полицией, и всем остальным?

— Отчасти этим. Потом меня смущало ваше обращение. А главное, я стала замечать, что моя жизнь позади… и… и…

— Подите сюда! — закричал я, потому что, произнося последние слова, она встала и пошла к двери — Подите сюда, или я встану с постели…

— Только посмейте! — быстро возразила она и подбежала ко мне. Она попыталась вновь сделать строгое лицо, но я быстро пресёк эти попытки.

Потом она сказала:

— Мне пора идти в госпиталь. Сегодня я тебя уже не увижу. Я пришлю сюда книги. А завтра поговорим… Ну, пусти же, милый, мне пора.

— Хорошо… — ответил я. — Только, ради бога, будь осторожна в этой страшной мгле!..

Примечания

1

Марлен Дитрих — немецкая и американская актриса, секс-символ и певица, создавшая один из совершенных кинематографических женских образов 1901 - 1992

2

Хеди Ламарр — популярная в 1930-1940-е годы австрийская, а затем американская актриса кино, а также изобретатель 1914 - 2000

3

Клаустрофобия — боязнь замкнутого пространства.

4

Накануне и во время Второй мировой войны 1939—1945 годов «пятой колонной» называли нацистскую агентуру (всех, сочувствующих нацизму) в различных странах, помогавшую захвату этих стран немецкими войсками.

5

Циклон — марка самолёта

6

Державы «оси» — агрессивный военный союз Германии, Италии, Японии и других государств, которому противостояла во время Второй мировой войны антигитлеровская коалиция


home | my bookshelf | | Мгла над Гретли |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 2.0 из 5



Оцените эту книгу