Book: Герда



Герда

Эдуард Веркин

Герда

Глава 1

Доктор поднадоел

– Рома, Воронеж, дээмбэ восемьдесят два, это если совсем подробно вспоминать. Вам же подробно?

– Если можно.

– Ну, вот так. Рома, Воронеж, дээмбэ восемьдесят два. А подумала я, значит… Вот так, примерно.

Рома был в Воронеже в восемьдесят втором на дамбе, похоже на шифр. На тайный код, а что, запросто? Передавать секретную информацию через выковыривание ее на спинках автобусных сидений – это отличная идея, наверняка раньше шпионы так и делали. Это сейчас они избаловались, все через Интернет передают, а раньше…

Что там дальше-то? Кустанай – столица мира.

– Кустанай – столица мира, – сказала я погромче.

И тогда, и сейчас.

Кустанай – это, кажется, город. Где-то в Табасаране, на краю обитаемой вселенной, там, где камни, арыки, тоска, красная пыль, никакого комфорта. За Кустанаем пустыня, за пустыней океан, волны, в них дремлет Ктулху. Бах, провалились в ямину…

– Чуть язык не прикусила, между прочим…

Аделина двумя руками вцепилась в поручень и побледнела, так ей и надо, это ей не свиней из лука расстреливать, это суровое путешествие для суровых людей, не зря я кеды надела.

– Кустанай? – с психоаналитическим удивлением поинтересовался доктор.

– Ага, – подтвердила я. – Так там и было написано.

Кустанай, похоже на кличку собаки. Добегай, Замотай, Кустанай. Длинноносый русский хорт, любопытный и неугомонный, лижет след, умирает на бегу от восторженного разрыва сердца.

– Как? – спросил доктор. – Русский хорт?

– Борзая, – пояснила я. – Да ладно, доктор, что вы прикидываетесь. А Кустанай вполне может быть и глаголом…

Кустанай вполне может быть и глаголом. Нет, я могу, конечно, посмотреть у Фасмера, но оно зачем? Лучше самой придумать. Кустанай, это что-то вроде… Отстань. Отвали. Отвянь. Кустанай от меня, бобик драный.

– «Кустанай – дыра. Белгород – король. Ракитин был здесь».

Зловеще.

С Белгородом все понятно, там высокий уровень сельского хозяйства. Кустанай собака, а Ракитин на самом деле здесь был.

Тогда я специально сказала это зловеще. Я умею зловеще, а Аделина от этого бесится. Вообще, я по-всякому умею: зловеще, страшно, печально, мизерабельно, по-всякому, мы в студии специальный курс проходили. Боевое актерское искусство. Как воздействовать на противника яростью своего таланта. Петр Гедеонович даже специальные полевые выходы устраивал, для проверки навыков. И у меня всегда лучше всех получалось. Вот, допустим, такое задание – взять смартфон последней модификации и проехать бесплатно в муниципальном автобусе. На смартфоне надо вызывающе пуляться птицами в свиней, при этом следует убеждать билетчицу, что я катастрофически неимуща, денег нет ни на хлеб, ни на проезд, ни вообще. Три раза я проехала бесплатно, а два раза мне даже подали мелочь, один раз, правда, выгнали, почему-то решили, что я сатанистка. Наверное, из-за майки с Ктулху; я им говорила, что Ктулху это совсем не сатана, но они не поверили. Конечно, для езды в автобусе лучше говорить мизерабельно, а не зловеще, зловеще лучше в других ситуациях.

Вообще, когда я говорю зловеще – у многих мурашки по коже идут, дыхание перехватывает. А Аделина бледнеет и начинает нервничать и оглядываться.

– Ракитин был здесь! – повторила я.

Представляя, что при этом возникает в голове у Аделины. Она тоже представила, ну, что случилось с несчастным Ракитиным в этом самом автобусе. Или что сделал Ракитин с пассажирами.

Вообще я не хотела тогда Аделину доставать, но она сама виновата. С утра принялась трындеть со своим Симбирцевым. Ну, ладно бы просто трындела, так она все время говорила слова, фонетически мне неприемлемые: «пусик», «лапа», «солнце», «няка», просто аллергия звуковая. Такой мощный удар глупости можно перенести в обед, иногда он сносен во второй половине дня, с утра же это хуже войны. Утро, одним словом, в тот день началось скверно, лично я после этого уже никуда не поехала бы, так и осталась бы дома сидеть до вечера, неоготики почитала бы, пиесу посочиняла, в стену посмотрела, да мало ли? Но в тот день вмешалась мама.

О, да! Сказала, что нам нужно съездить, отлынивать неприлично, потому что Симбирцевы давным-давно приглашали, а мы все отказывались, это некрасиво, это некультурно. Сама она нас не может отвезти, у нее заседание, у нее обсуждение и согласование, но мы уже большие, мы и сами справимся, в конце концов, вона какие лбы. А если кто думает симулировать, то очень сильно не советую.

– Да, – кивнула я доктору. – Мама у нас стальной человек, если что не советует…

Не советую отказываться, сказала мама.

И посмотрела на меня. Зловеще. Конечно, не так зловеще , как я, но все равно, я решила, что лучше не спорить, подчиниться родительскому произволу. Гоша тоже спорить не стал, он у нас вообще никогда не обостряет, его к анчару за смолой пошлют, а он, дурачок, и рад – внимание обратили. Ну, может, не рад, но и сопротивляться не сильно будет, на таких, как он, все деспотии держатся.

Аделина же этим обстоятельствам очень обрадовалась. Очень ей было важно нас затащить к Симбирцевым. Это для того, чтобы показать, что у нас большая многодетная семья, дружная, настоящая такая, с традициями, чай по пятницам, бадминтон по субботам, мужчины ходят на воскресную службу и держат «винчестеры» между коленей, женщины прекрасно готовят шарлотку и солят огурцы, привозимые возами с суздальских полей. Сами Симбирцевы как раз такие, многодетные, с историей, дворяне столбового разлива, Алексис Симбирцев сто восемьдесят первый в очереди на российский престол. Одним словом, отбиться от визита нам не удалось, согласились. Аделина красилась, Гоша, как всегда, тормозил маршевым двигателем, а я люблю утречнюю прохладу. К тому же с утра Венеру бывает видно, ну, или Марс, звезды, короче, ближе. Вот я и вышла на улицу пораньше других, открыла дверь, шагнула на крыльцо и сразу увидела. Под ногами лежала мертвая птица.

– Плохой знак, – сказала я. Так тогда и подумала.

– Что за знак? – казалось, не расслышал меня.

– Птица. Вы же велели вспоминать, вот я и вспоминаю. Разбитая птица, пестрая, точно раскрашенная. Вы меня не сбивайте, а то я все опять забуду.

Док кивнул.

– Необычная какая-то, яркая слишком. Перья красные, перья желтые, зелененькие даже, хохолок. Клюв сломанный, длинный, кровь. Удод. Или щегол. Или коростель, не знаю я в них, коростель пешком ходит, пришел из Африки и умер под дверью, судьба такая, не вернуть.

А мне сразу от этого коростеля стало худо.

Вообще, я верю в знаки. В предзнаменования всякие и так далее, поэтому мертвая птица на меня произвела впечатление. То есть совсем плохое, живот заболел, ноги затряслись, а ладони вспотели. Первой мыслью была мысль совсем нехорошая. Ну да, порча всякая там, сглаз – одним словом, добрые люди из Жеводана поработали, теперь стоит ждать обвала судьбы, хаоса. И сразу в голове список фамилий и прегрешений, и мстительные оскалы двоюродных братьев, помню, я их по струнке гоняла, особенно Винченцо, моя двоюродная тетка назвала своего сына Винченцо, а? И это она еще филфак не заканчивала.

– Странное имя, – согласился доктор.

– Во-во. И у нас все так.

Да нет, вообще-то никто не стал бы подкидывать. И потом как? В поселке КПП, забор высокий, не пройти, так что птица, скорее всего, сама по себе… Разбилась. То ли о стену, то ли о стекло. Что, конечно, утешало не сильно. Потому что явный знак.

А может быть, и не знак, вселенная расширяется, в волнах этого расширения может случиться что угодно, про это Петр Гедеонович еще говорил. Случайность. Летела гагара, воткнулась в постоянную Планка – вот и результат.

– Громом, наверное, убило, – сказала я.

– А вы действительно верите в знаки? – вкрадчиво спросил доктор.

– А как же. Должен же в нашем доме быть хоть один нормальный человек?

– То есть? – др. достал блокнот и ручку.

– Ну, у нас же все ненормальные. Мама буддистка, верит в Дао. Или в Сяо. Или в Ляо. Как там правильно?

– Дао…

– Во-во. В карму, короче. Мясо нельзя, креветко можно, отечество нам Царское Село.

– Что? – не понял доктор.

– Сестра моя, Аделина, по кабанам из арбалета стреляет, вот в чем секрет.

– Зачем? – удивился др.

– Это вы у нее спросите – зачем? Я считаю, что она просто дура, а вот многие подозревают, что у нее богатый внутренний мир. Что она так самовыражается, ищет себя. Игорь – он вообще никакой, как лапша с укропом, у него даже и прозвище такое – Лапшан. Никто его так, правда, не называет, потому что друзей у него нет. А Мелкий вообще странный, ему уже два года, а он не говорит.

– Не умеет?

– Умеет. Но не говорит. Принципиально. Бьет в барабан и с заточкой ходит.

Про заточку и барабан я, наверное, перегнула, но мозговед, кажется, поверил. Или ловко сделал вид.

– Заточка?

– Он ее из градусника приготовил, – объяснила я. – Из игрушечного, само собой, пластмассового. Если ему что не нравится, он сразу тычет – и все дела. Очень, кстати, больно.

Я изобразила, как ловко Мелкий работает заточкой, док поморщился.

– А папа? – спросил он осторожно.

– Папа у нас совсем, – я скорбно помотала головой. – Вяжет.

«Вяжет» я произнесла тоже зловеще .

– Что вяжет? – уточнил др. – Носки? Сети?

– Мушки, – сказала я.

– Мушки? Он рыбу ловит?

– Если бы, – хмыкнула я. – Он просто вяжет. Вяжет и на стену вешает, любуется еще, а на рыбалку только собирается. Рыбак-теоретик. Ну, продает иногда.

– Твой папа продает мушки?!

– Ну да, продает. В пошлом году продал набор из семи мушек в Саудовскую Аравию за пятнадцать тысяч евро.

Док вроде бы погрустнел.

– И что это за мушки такие? – печально спросил он.

– Для нахлыста. Полный эксклюзив. Из шерсти мамонта. Только для ценителей. Такие мушки идут по цене бриллиантов. А психика меж тем искажается.

– Что? – не понял док.

– Папина психика искажается. Вообще-то это ему нужен психолог, а не мне.

Это я сказала доверительным шепотом . И по голове постучала, звук такой костяной получился, голова – это кость, всегда так думала.

– Папа помешался на этих мушках, – сообщила я. – Вы не представляете, насколько люди на это подсаживаются. Это хуже наркотиков. И мушки из мамонтов – это только вершина айсберга.

– Правда?

– Угу. Мамонт – это для богатых дурней. Настоящие ценители интересуются совсем другим.

– Чем же? – печально спросил доктор.

– Ну, например, в прошлом году один коллекционер из Америки заказал мушку из шерсти Белки.

Это я, конечно, вру, но док верит. Он сам рассказывал, что периодически встречается с гражданами из нашего поселка, к причудам привычен, Белка тут не самое оригинальное.

– Какой Белки? Той самой?

– Той самой. Что в космос летала. Героической.

– Разве она еще жива? – тупо поинтересовался доктор.

– Нет, конечно, вы что? Из нее чучело набили, оно в Звездном городке стоит. А вы разве не слышали? Все космонавты перед стартом его по загривку треплют. И так уже натрепали, что чучело совсем облысело. Одним словом, время терять было нельзя, папаша сел в самолет и сгонял за скальпиком. И связал три мушки из шерсти звездной собаки! Представляете, сколько стоила такая мушка?

– Нет…

– И я не представляю. Наверное, как в космос слетать. Так вот и скажите теперь, как сильно такими увлечениями душа-то попирается, а? То космическую собаку скальпируй, то королевского шпица, а то и…

Я замолчала, подвигала бровями очень многозначительно. И умненький мозгоправ быстренько додумал все сам, в Фейсбуке-то, чай, зависаэ. Хотя кто его знает, зрение у него, кажется, плохое, вот очки зеленые носит…

– Неужели?! – прошептал он. – Неужели и так…

– А то, – подмигнула я. – Из черной шерсти получаются изумительные нимфы.

– Да-да, – др. быстро огляделся. – Изумительные нимфы… Однако, Аглая, давайте, может, вернемся?

– Куда? – не поняла я.

– К нашей беседе. Вы хотели дорассказать.

Он записал что-то в блокнот.

– Я? Я ничего не хотела дорассказывать. То есть я устала, давайте на птице остановимся…

– Но это ведь важно.

– Кому?

– Вам. И мне. Мы должны закончить терапию…

– Да надоело уже, – попыталась отвертеться я. – Три раза уже рассказывала, сколько можно?

Я, конечно, понимаю – доктору, наверное, заплатили вперед за десять сеансов, осталось еще семь, и все эти семь сеансов он должен меня интенсивно излечивать.

Но доктор-то не дурак, понимает, что со мной все в порядке, но отступиться не может. Во-первых, я из приличной семьи, вылечить девушку из приличной семьи – мечта каждого психотерапевта. Лечить девушек из приличных семей престижно и выгодно, вылечишь пару-тройку – и пойдет о тебе молва, и потекут страждущие с кюпюрами во руцех, только успевай расправлять карманы. Во-вторых, он, кажется, боится моего папы. Поэтому старается. Я ему уже два раза предлагала в шашки поиграть, ну или в нарды, или телевизор посмотреть, передачу про то, как устроены батарейки, или просто посидеть – почитать книжки какие, английскую романтическую новеллу там, я люблю про грозовые перевалы и сонные лощины… Но доктор, само-собой, отказывался. Думаю, опасается скрытых камер.

Вообще, он, конечно, смешной, всегда в свитере ходит, хотя и жарко. Свитер – это во имя непринужденности, чтобы приблизиться к пациенту, расположить его к себе, вывести терапию на новый уровень. Кроме свитера у дока есть еще несколько фишек для контакта – красные кеды, скутер, пирамида, выточенная из камня пирамиды Хеопса, картавость, спички. Я все это понимаю. Когда доктор ездит на итальянском скутере и картавит, доверяешь ему гораздо больше; когда видишь пирамиду из пирамидного камня, невольно спрашиваешь – откуда? И тут доктор рассказывает, как он ездил в Египет, встречался с фараоном, жевал мумие, начинаешь его слушать, а он и говорит – расскажите, пожалуйста, что с вами случилось восемь дней назад? И попала. Подкрался и в спину кинжалло вонзил. Вот так, невзирая.

Доктор достал спичечный коробок, из него спичку, чиркнул. Спичка лениво разгорелась, огонек получился ровный и зеленоватый, я уставилась на него и не смогла уже оторваться, так и глядела. Огонь добрался до пальцев доктора, лизнул их и погас. Забавный фокус. Суггестивненько.

– Я уже три раза рассказывала, – повторила я. – Ничего интересного. Слушайте, мне это неприятно вспоминать, как вы не поймете? Давайте телевизор лучше посмотрим, там про коровье бешенство как раз. Доктор, вы в курсе, что у нас в области коровье бешенство буйствует?

Про коровье бешенство он пропустил мимо ушей, сейчас затянет про катарсис. Я должна двадцать раз рассказать то, что с нами случилось, чтобы переживания и негативные эмоции не отложились у меня в подсознании и не изуродовали бы мою дальнейшую жизнь. Заговорить, заболтать. Когда мама предложила вызвать психотерапевта, я на всякий случай заранее подковалась. Книжки психологические почитала, канал психологический поглядела, шарик купила стеклянный, смотрела в него двадцать минут, прозревала грядущее и немного прозрела, какие-то струны, какие-то всплески, какие-то василиски, все как надо. У меня даже интерес появился, мир психопатологии оказался обширен и ярок, да и явившийся доктор не разочаровал – соответствовал, точно это он сам для психического канала сценарии писал, весь в тренде.

Спички меня удивили, с таким я не сталкивалась.

– Да я понимаю, – вздохнул доктор. – Понимаю, вам не хочется. Но так надо, Аглая. Такова процедура, таков метод. Он глуп, но действенен. Принято считать, что мы врачуем разум, но это не так, душа нам тоже небезынтересна…

Он снова чиркнул спичкой.

Спички у него необычные, старинные, в большом угловатом коробке. И горят необычно, ярко, не так, как сейчас. Грамотный ход, за этими спичками хочется наблюдать.

Доктор повел спичкой, я проследила за огнем. Гипнотизер.

Спичка погасла.

Я вздохнула. Ладно, сам напросился, сейчас я ему выдам. Я вчера вечером историю заготовила, как раз для докторишки. Такую, вполне себе ужасную, с деревенскими вурдалаками-трактористами, рашн реднек зомби, брутал массакр бензопилой…

Но тут дверь скрипнула и появилась Герда. Др. съежился в два раза, стал таким маленьким-маленьким, незаметным-незаметным и похожим на бобра, собрался в комочек, спрятался за зелеными очками и начал листать блокнот туда-сюда, туда-сюда, вроде как думая о разных способах моего излечения.

Забеспокоился.

Герда вошла.

– Хорошая собачка, – сказал, – очень хорошая. Бульмастиф?

– Унштруттерьер, – ответила я.

– Хорошая…

– Прекрасная, – согласилась я. – Только нервная очень.

– Нервная, я вижу… А может, она это… уйдет? Знаете, Аглая, она мне несколько… затрудняет…

– Ну, это если она сама захочет, я ей приказать не могу.

– Почему? – спросил доктор.

– Она меня не слушает, она Игоря слушает. Ничего не могу поделать, – пожала я плечами.

Док уставился на Герду, а та его пока не замечала, медленно покачивала головой, поблескивая глазами. Нос у нее дергался и морщился, чуяла спички.



– Это, конечно, не дело, – покривился др. – Не дело… Ладно, давайте продолжать. Меня интересует…

Герда печально оглядела комнату, не нашла ничего занимательного. Оглядела второй раз и интересное нашла. Доктора. Докторишечку. Презрительно понюхала воздух и направилась к нему разболтанной походкой уверенного в себе человека. Собаки то есть, но тоже уверенной.

Доктор замер. Герда приблизилась к нему, понюхала его уже в упор. Доктор икнул.

– Чего это? – спросил он.

– Вы ей, кажется, не нравитесь, – объяснила я. – Странно…

Др. попытался сдвинуться, но Герда тут же предупреждающе вздохнула, негромко так, чуть-чуть, но душевно, как умеет. И нос у нее продолжал дергаться, отчего зловеще выступали клыки.

Герда великолепна. Герда незаменима. Как мы без нее раньше жили?

Док принялся поглаживать дужку очков. Герда смотрела на него не отрываясь.

– Ну, так давайте поговорим, – сказала я. – О чем вы там толковали?

Др. сдвинулся, Герда заурчала уже с угрозой. Это у нее очень хорошо получается, даже не горлом, а как бы сразу нутром, точно там у нее компрессор аквариумный клокочет.

– Я слышал, вы творчеством увлекаетесь? – нервно спросил др.

– Ага. Это у нас семейное, папка мушки вяжет, сестра по кабанам из арбалета, а я пиесы сочиняю.

– Пьесы – это хорошо, – напряженно сказал он. – Это очень близко…

– Хорошо – это у Вампилова, а у меня про Ктулху. Вам Ктулху нравится?

– Ктулху? – спросил доктор.

– Ну да, Ктулху. Демон вод. Он спит под Арктической ледяной шапкой, но рано или поздно восстанет. И тогда все, никакой психоанализ нам уже не поможет.

– Интересно как… А я и не знал, что он…

– Никто не знает, – сказала я.

Я мистически округлила глаза.

– Ну, и стихи иногда, – сказала я. – По большим праздникам.

Герда икнула. Доктор вздрогнул.

– Это та самая собака? – нервно спросил он.

– А как же? Та самая. Морталшнауцер.

Доктор пошевелил бровями, неправильно, не так, как я.

– Хорошая собака, – сказал он.

– Хорошая, – согласилась я.

– Пьесы – это правильно, драматургия развивает композиционное мышление…

Герда подняла уши. Где-то в доме происходило интересное, требовавшее присутствия. Вот просто необходимого немедленного присутствия.

И Герда отправилась присутствовать.

Доктор вздохнул с облегчением, вытер со лба выступивший пот, зажмурил глаза, протер очки. Потряс коробком у уха.

– Вы интересовались моим творчеством, – напомнила я. – Пьесы хотели посмотреть.

– Да, да, конечно…

– Тогда я вам могу зачитать. – Я достала тетрадь, выбрала потолще. – Про то, как одна девушка стала вдруг слышать зов

Я потерла виски, а доктор поглядел на меня с сомнением.

– Доктор, а вы никогда не слышите зов ?

Глава 2

После

Собака зевнула.

Бесшумно, только немного скрипнули челюстные мышцы, и зубы стукнулись друг о друга.

Собака зевнула.

– Хочет кушать, – сказала мать. – Собака хочет кушать.

Мать открыла холодильник и стала изучать содержимое. Колбаса, ветчина, карпаччо, заливное, балык, сало. Выбрала сало, домашнее, из Белоруссии, с укропом, с дымком.

Собака облизнулась.

– Хочет сала, любит сало, – приговаривала мать. – Хорошая собака…

– Сало собакам нельзя, – сказал я.

– Почему это? – спросила мать. – С какой стати?

– Желудок расстроится. Точно, я передачу видел. Собак салом нельзя кормить.

Мать вернула сало на полку.

Собака вздохнула.

– Она печенье любит, – сказала Алька.

– Печенье собаке тоже не еда, – заметила мать. – Ты посмотри, какая она тощая. Ей не печенье твое нужно, ей нужно сбалансированное питание. Завтра я поеду в магазин и куплю собачьей еды.

– Она печенье любит…

Алька подмигнула мне.

Точно, любит. С утра слопала упаковку овсянки, только треск стоял, только крошки летели. А потом еще лук. В своей комнате на подоконнике Алька выращивала лук. С познавательными целями. Брала луковицу, опускала ее в банку с водой, через неделю из луковицы выползали стрелки, Алька радовалась. Весь подоконник в луке. А желуди не растут. Печенье раззадорило аппетит собаки, и она съела еще и лук. И стрелки, и луковицы, доставала из банки и жевала, в два укуса, пять минут, и десять луковиц нет.

И еще водички из банок попила.

Впрочем, Алька не обиделась, наоборот, сказала, что еще лука посадит, был бы аппетит.

– Завтра я куплю собачьей еды, – повторила мать. – А сейчас мы покормим ее мясом. У нас тут… Вот.

Мать достала итальянскую колбасу, целую палку, понюхала. Сверилась со сроком годности – мать помешана на просроченной продукции, убедилась, что есть еще немного можно.

– Ты еще икру достань, – посоветовал я.

– Если надо, достану. И икру, и микру, и вообще… И вообще, животное нуждается в питании. Это вы неделю можете не жрать, а оно должно регулярно…

Дверь скрипнула, и показался Мелкий. Отчего-то ползком. Хотя он ползком неплохо умеет, шустро так шпарит, как сверчок – раз-раз и прибыл.

Мелкий сел возле стены. Собака повернулась к нему.

Все замерли. Мать холодильник не закрыла.

– Ой, – сказала Алька.

Я тоже испугался. Как-то про Мелкого мы совсем забыли, а он, между тем, уже уверенно освоил дом, умудрялся выбираться даже на второй этаж, и застревал под диваном, и бессчетное количество раз просто терялся, а один раз чуть не проглотил зажигалку.

Мелкий с независимым видом оглядел столовую. Мать сделала призывное лицо, но Мелкий на ней и не задержался, направился прямиком к собаке, по привычке удерживая равновесие с помощью собственных ушей. Держась за них, то есть.

Он шагал, у меня в ушах стоял хруст разрываемых сухожилий и щелканье челюстей. Кинуться, подхватить Мелкого на руки, забросить на буфет, но я замер, опасаясь сделать лишнее движение.

Мы все как-то замерли.

Мелкий приблизился к собаке. Он был ровнехонько с нее ростом, ну, то есть она с него. Голова к голове, глаза в глаза. Это было…

Розовый двухгодовалый шпингалет, гладкий, мягкий, абсолютно беззащитный, в перемазанном кашей синем комбинезоне с мишками. И напротив него собака.

Мелкий отпустил собственные уши, протянул руки и взял за уши собаку. В голове у меня промелькнула жуткая картина – вот сейчас она одним движением, как тогда, в поселке…

Собака лизнула Мелкого в подбородок. Он отпустил ее уши, достал из кармана комбинезона железную модельку джипа и принялся катать ее по голове и по спине собаки. Гудя и рыча так громко, как джип никогда не гудит и не рычит. Собака косилась, чуть поворачивая морду, пошевеливая обрывками ушей, помахивая огрызком хвоста.

Мать выдохнула, потерла лоб колбасой. Растерянно.

– Подружились, – улыбнулась Алька.

Мелкий тем временем перешел джипом с собачей спины на батарею, гудя и булькая губами, добрался по стене до стола, где мать поймала его и посадила в детский стульчик-столик. Мелкий возмутился и начал немедленно выть и дрыгать ногами, мать плюнула и выпустила его обратно пастись на пол. Мелкий загудел и повис на собаке. В прямом смысле повис – обхватил за шею руками, впился ногами, повис.

Собака перенесла это вполне спокойно.

Заглянул отец. Он был мрачен, даже не мрачен, а зол. Такое редко бывает. Но бывает.

– Как настроение? – спросил отец довольно жизнерадостно, сумел взять себя в руки.

Это он как бы у всех спросил, но на самом деле только у Альки. Только у нее.

– Нормально, – ответила Алька. – А что?

– Да ничего, просто…

Мелкий свалился с собаки. Несколько секунд полежал на полу, затем неожиданно устремился прочь из кухни. Сверчковым шагом. Он часто вот так отлучается, но в этот раз он отлучился со слишком уж хитрым лицом. Мать выразительно посмотрела на Альку.

– А почему все время я? – спросила она. – У меня голова болит, и вообще. Пусть Гоша.

У меня теперь выбора нет, я теперь со всем соглашаюсь.

– Ладно уж, – смилостивилась Алька. – Так и быть. Вам, видимо, надо поговорить.

При слове «поговорить» Алька издевательски выпучила глаза.

И Мелкого ловить отправилась.

– Ну? – спросила мать у отца.

– А что ну? Не нашли, конечно. И капитан сказал, что вряд ли найдут.

– Это почему?

Мать стала злобно похлопывать колбасой по столу. У собаки текли слюни. Сильно так, на полу быстро собиралась лужица.

– Почему? – повторила мать сердито. – Почему это они не найдут? Я буду звонить…

Ей тяжело сейчас. Она переживает. Ведь все могло…

– Я ему тоже это сказал. А капитан ответил, что я могу звонить куда угодно, только не дозвонюсь. Да не стучи ты!

Отец отобрал у матери колбасу, нервно откусил прямо из серединки и стал жевать.

Он тоже нервничает.

– Эти люди не ходят в больницы, – сказал отец. – У них нет документов. Они не будут жаловаться. Они как… инопланетяне. И, скорее всего, они уже убрались отсюда. Не найти.

Отец откусил еще колбасы.

– А поселок? – спросила мать.

Лужа слюны стала больше.

– В поселке никого. – Отец с удивлением поглядел на колбасу в своей руке, вздохнул, швырнул колбасу собаке.

Та разгрызла ее в три укуса, затем принялась быстро и неаккуратно есть.

– Я это так, конечно, не оставлю, – сказал отец. – Я дойду… До кого надо. А если они не примут меры…

Отец хлюпнул носом.

– Не вздумай, – резко сказала мать. – И не вздумай.

– Но этого нельзя так оставлять, – возразил отец. – Они могут на кого угодно напасть, Игорь говорит, что там до деревни недалеко…

– Я не говорю, что надо сидеть сложа руки. Надо действовать. Но по-другому. Я поговорю со своими, я обращение выложу, по френдам… Но ты не вздумай.

В голосе у матери вдруг прозвенела истерика, собака оторвалась от колбасы и повернула в сторону матери засалившуюся морду.

– Ладно, – тихо сказал отец. – Ладно. Но я все равно…

– Нет! – выкрикнула мать. – Не смей.

Сейф в кабинете отца. А в нем гладкоствольный полуавтомат «Вепрь» и нарезной полуавтомат «Сайга», и патроны в разноцветных пачках. Стрелковый клуб. Кремлевский гарнизон. Отличник боевой и политической подготовки, так под фотографией и написано. До сих пор берет двухпудовую гирю и держит ее на вытянутой руке.

– Кого ты хочешь наказать?! Кого?!

– Ладно, – примирительно сказал отец. – Позвоню Лернеру, пусть группу пошлет. Должны же они хоть что-то делать, не все им кирпичи об голову ломать.

– Позвони-позвони, – посоветовала мать. – А сам не смей.

– Позвоню…

Вернулась Алька. Она волочила за руку Мелкого, Мелкий сопротивлялся. Алька сунула его в руки матери.

– Так как у тебя дела? – отец снова поглядел на Альку.

Опять очень осторожно.

– Да нормально, – ответила она.

– Что с доктором? – спросил отец. – Ты подумала?

– А что с доктором? С доктором все отлично. Мне стало гораздо легче. Доктор просто Айболит.

– В каком смысле Айболит? – спросил отец.

– Он же ветеринар по образованию, – сообщила Алька.

– Кто ветеринар?

Отец и мать переглянулись.

– Ну, доктор. Этот, ментальный костоправ. Он мне сам рассказал.

Я тоже ничего не понимал, но мне переглянуться было не с кем. Мать и отец собирались сводить Альку к психотерапевту, но я не знал, что он сам к нам уже ходит. Хотя это похоже на родителей.

– Он сам рассказал.

– Что рассказал? – отец почесал голову.

– Что закончил Тамбовский ветеринарный институт. По специализации «стоматология крупного рогатого скота». Но это совсем не приносило доходов, вот он и переквалифицировался в психолога.

Отец и мать снова переглянулись. У матери дернулась щека.

– Да нет, шучу, он какие-то курсы по Интернету вроде закончил… – продолжала Алька. – Дистанционное образование, все такое…

Я хихикнул. Мне кажется, она, как всегда, врала, психолог из ветеринарного техникума, как же. Но, видимо, родители уже совсем утратили чувство юмора, все родители рано или поздно его теряют.

– Он, кстати, еще пиявками лечит. Может, и пиявок закажем, а?

Спросила Алька.

– Пиявок… – мать растерянно огляделась. – Давай в следующий раз? Нет, если ты хочешь, мы закажем…

Алька хихикнула. Видимо, представила себя с пиявками.

– Аглая, мы всерьез обеспокоены, – сказала мать. – То, что случилось с тобой…

– Да ничего не случилось! – перебила Алька. – Ничего такого ужасного.

– Но ведь травма…

– Нет у меня никакой травмы! – рявкнула Алька.

Отец еще раз поглядел на меня с пронзительностью, ну, да, я виноват, виноват, что мне теперь, об стену каждый день ушибаться?

– Да нет у меня никакой травмы, – уже спокойнее повторила Алька. – Я даже испугаться толком не успела, какая травма? Зря вы и доктора вызвали, на самом деле зря… Ну да ладно, он прикольный.

Это она, конечно, врет. Испугалась. И я испугался. Тут любой бы испугался. Но мне кажется, дело несколько в другом. Алька не то что не испугалась, она просто не поверила. Это было слишком… неправдоподобно. Это совсем не состыковывалось с нашим миром, мы шли себе, шли, и вдруг немного шагнули в сторону и зацепили другое. Совсем другое. На заброшенной дачной улице мы встретили… пришельцев, наверное, отец правильно сказал. Злых, голодных нелюдей с альфы Центавра. Центавров.

Это были не люди, это были плохие инопланетяне. Напали, схватили… А инопланетян не бывает. Ктулху бывает, а инопланетяне нет.

– Ладно, об этом мы потом поговорим, – сказала мать. – Это такое дело, тут не стоит торопиться…

Алька прищелкнула языком. Позитивный она человек, завидую ей. Инопланетян не бывает. Никогда.

– А ты… Ты…

Отец повернулся ко мне. Сощурился.

– Да знаю я, – опередил я. – Дурак. Кретин. Идиот. В моем возрасте можно уже начать думать.

– Вот именно, – покачал головой отец. – Пора уже начать думать.

Он потрепал за щеку Мелкого и вышел. На работу ему пора, и так уже задержался.

– Надо все-таки определить собаке место, – сказала мать. – Кто знает, где надо держать собаку?

Мы пожали плечами.

– Пусть она у меня в комнате спит, – предложила Алька. – У батареи как раз.

– У батареи нельзя, – тут же возразила мать. – Она приучится жить в теплоте, а потом на улице будет болеть. Нужно у стены. А почему она должна спать у тебя в комнате? Ты что, боишься одна оставаться?

– Да не боюсь я одна, – устало объяснила Алька. – Не боюсь. Чего мне здесь бояться? Просто собака… мне нравится. Мне с ней рядом хорошо, мне с ней… надежно. Она урчит, а я засыпаю. А потом, от нее пахнет хорошо.

– От собаки? – удивилась мать.

– Ага. Валенками. С ней уютно очень, хорошо. Пусть она у меня в старом кресле спит, оно все равно…

– Собаке в кресле нельзя, – запретила мать. – От этого кресла у нее будет искривление позвоночника.

Она всегда. Всегда знает, отчего у кого бывает искривление. Алька говорит, что это у матери от филфака, там все всё знают.

– Понятно, – обреченно вздохнула мать. – Никто не представляет, как правильно содержать животное. Всегда подозревала, что мои дети – бестолковые. Придется все самой, как обычно. Хотела завтра идти по магазинам, но, видимо, придется сейчас. Почему ничего нельзя отложить на завтра? Почему все нужно сделать сегодня? Даже у собаки есть жизнь! У меня этой жизни совсем нету.

Мать посмотрела на полку с травами. Ей хотелось чая и компресс на затылок. Но дело прежде всего.

– Так, даю вам пятнадцать минут на сборы, – сказала мать. – Через пятнадцать минут чтоб были готовы. Без вопросов.

Мать удалилась с Мелким под мышкой. Алька удалилась. Собака тоже подумала чуть и удалилась. А мне готовиться нечего, я и так всегда готов. Вышел во двор.

У нас хорошо. Участок уходит к реке под небольшим уклоном, и на всем этом уклоне мать высадила кедры, они дают полезные фитонциды. Молоденькие кедры, невысокие, но очень красивые, привезенные из Сибири. Рассажены далеко друг от друга, отчего создается ощущение простора, прямо с крыльца попадаешь в лес. А чуть подальше и настоящий лес, и река, и поле, хорошо. Ветер иногда пахнет травой, или водой, или грибами. Летом, когда тепло, я в нашем парке даже ночую. В гамаке. У нас есть фонарь; если его включить, то сразу прилетают летучие мыши, носятся вокруг света, пищат и отпугивают комаров.

– Игорь.

Я оглянулся.

Отец, оказывается, не уехал, сидел в машине. Поманил меня пальцем.

Открыл дверцу, сел рядом. Внутри было холодно, кондиционер работал на полную, стужа, у меня даже нос зачесался. Отец сидел, читал пособие по нахлыстовой ловле.

– И что ты такой бестолковый? – спросил отец, не отрываясь от разглядывания картинок.

Это был не риторический вопрос, это ему на самом деле интересно. Я промолчал.

– Надеюсь, этого не повторится?

Я опять промолчал. Я и так каждый день обещаю, что не повторится.

– Понятно, – сказал отец. – Что думаешь летом делать?

– Не знаю.

– Не знаешь. Подумал бы. Последнее лето, между прочим.

Это да, про это я еще с сентября слышу. Что предпоследний год, что последнее лето, а потом раз – и взрослая жизнь, и уже все, и нет пути назад. Ну да, предпоследний год, ну да, последнее лето. И что? Срочно искать смысл жизни?

– Так что ты думаешь делать?

Это тоже вопрос не риторический. Тоже промолчал.

– Насчет политехнического думал? – спросил отец.

– Думал.

Я на самом деле думал. Политехнический – это хорошо. А самое главное, я туда вполне поступлю, там вроде несложно.



– Политехнический – это хорошо.

– А медицинский? Не хочешь попробовать?

– Медицинский тоже хорошо.

– Хорошо… А тебе самому-то что хочется?

Самый популярный вопрос в моей жизни.

– Политехнический ничего…

Политехнический лучше медицинского. Наверное.

– Понятно, – поморщился отец. – На западном фронте без перемен. Ладно, думай.

– Я думаю.

– Думает он… Что с собакой решили?

– Хорошая собака.

– Хорошая собака, – согласился отец. – И очень серьезная собака, она требует ответственности, ты хоть понимаешь?

– Я буду с ней гулять.

– Гулять он будет… У тебя рыбки в аквариуме засохли.

– Буду гулять, – сказал я упрямо. – Буду.

– Ладно. Поглядим.

Отец достал из бардачка эвкалиптовые леденцы, пожевал. Это он у матери перенял – леденцы.

– Конечно, стоило тебе по шее настучать за такое, – сказал он негромко. – Но поздно уже. Все могло ведь закончиться совсем по-другому. Ты представляешь, насколькопо-другому? Это ты хоть понимаешь?

– Понимаю, – кивнул я.

– Конечно, Аделина тоже виновата. У нее-то мозги должны быть, взрослая вроде уже. Но с ней сейчас бесполезно говорить, она вся в облаках… Слава богу, эта псина подоспела. Как ее зовут, кстати?

– Не знаю. Собака.

– Сам ты собака… Ты за ней ничего не замечал? – спросил отец осторожно.

– За кем? – не понял я.

– За Алей.

– Не знаю. Нет вроде. А чего?

– Ты это… – Отец стал вдруг смотреть в сторону. – Если вдруг чего… Ты не очень удивляйся. Не подавай виду.

– В каком смысле? – снова не понял я.

– У нее сильный испуг. В таком состоянии сознание включает защитные механизмы, они могут по-разному…

Отец замолчал на секунду.

– Ладно, мне пора на работу, а ты думай, – сказал он.

Отец открыл дверь и выпроводил меня из машины. Постоял, погазовал немного и укатил, оставив меня возле гаража.

Вообще, я не знаю, как к этому относиться. К тому, что произошло.

Честно, не знаю.

Пытался определить, так вот добросовестно пытался, сидел, думал, и не смог. В жизни много разных событий, и к каждому из них я знал, как относиться.

Первая поездка на велосипеде. Не самая первая, а та, где я уже не падал на бок, а вполне себе крутил педали. Радость. Я ее до сих пор помню.

Каникулы на Золотом Берегу. Тарзанка, уха с комарами, плотина, выстроенная поперек ручья, палатку чуть не затопили. Первый рассвет, который я увидел вживую. Дохлая лиса. Ощущение того, что мир огромен и красив, несмотря на дохлую лису.

Аня Крыкова, девочка, с которой я подружился в детском саду и с которой мы хоронили под акацией ее хомячка. Аня плакала, а я нет, я стоял рядом и ощущал себя взрослым, жестким и ответственным. Мужчиной.

Перелет в Иркутск – матери тогда приспичило отдохнуть на Байкале – и невыпуск шасси. И яростное предчувствие того, что все обойдется. Что обязательно все будет хорошо, что солнце, пробивающееся через иллюминаторы, не погаснет, я и сейчас могу прекрасно увидеть это солнце – достаточно закрыть глаза и чуть-чуть захотеть.

Я помнил эти случаи, и для каждого этого события в моей голове имелся соответствующий ярлычок, и мысли, связанные с этими событиями, опрятно лежали на нужных полочках.

А к тому, что произошло недавно…

Я не знал, что про это думать, как чувствовать и как с этим жить.

Единственное похожее ощущение, пожалуй…

В третьем классе Аделина меня связала и спрятала под диван. Что-то я ей тогда сделал неприятное, кажется, волосы склеил пластилином, и это перед самым Новым годом. Аделина пришла в бешенство и целый час гонялась за мной по всему дому. Я довольно успешно уворачивался, пока не запнулся за ковер. Аделина настигла меня и связала полотенцами, хотя я и сопротивлялся. Но Аделина оказалась мощнее, она тогда еще не диетилась и такая крепышечная барышня была, уже лучница. А потом пришли ее подружки и учинили надо мной безобразия. Раскрасили своими помадами и тенями, обвешали бусами и сережками и сняли все это на видео.

И еще потом полгода шантажировали меня угрозой выкладки в Сети, заставляли мыть посуду и пылесосить.

Я, конечно, на Аделину очень рассердился, поклялся страшно отомстить. А вот тогда, сразу…

Тогда, после того как Аделинины подружки раскрасили меня помадой и грозились выложить на Тубе, я тоже не знал и был растерян.

То, что случилось с нами в Горюново, было, конечно, гораздо хуже, но ощущения примерно такие же.

Только сильнее.

– Эй, – Алька подергала меня за руку. – Эй, пойдем, мы решили в «Неомарт». Будем собачью упряжь искать.

– Какую еще упряжь… – не понял я.

Тут я понял какую. Собака стояла рядом с Алькой и… На шее у нее болтался ошейник, связанный из пояса от банного халата. Нарядный такой получился ошейник, с розочками, очень такой собаке шел. В качестве поводка к этому ошейнику выступал шнур от декоративного звонка, золотистый и витой. Алька держала этот шнур в руках и вовсю старалась походить на собаковладелицу. Собака не сопротивлялась, вела себя как обычная собака на поводке.

– Надо купить поводок, ошейник и намордник, – сказала Алька. – Надо купить миску, подставку под миску, поилку, попонку…

Алька перечислила еще несколько аксессуаров, просто необходимых для счастливой собачьей жизни, включая особые автоматические гильотинки для обрезки ногтей. Я не стал сомневаться в необходимости всех этих предметов, я просто опасался, что эта поездка может растянуться на весь остаток дня. В «Неомарте» четыре больших зоомагазина и один небольшой зоосупермаркет. Бродить по ним и сравнивать чесалки и поилки мне совсем не хотелось.

На крыльце показалась мать с Мелким. На Мелком красовалась эластичная шлейка, на голове пробковый шлем, предохраняющий от ушибов, Мелкий сам походил на собаку, он то и дело натягивал поводок и пытался сорваться с цепи. Мелкий нас удивит, я это предчувствую. И мать, наверное, этого тоже опасается – держит его в строгом ошейнике уже сейчас.

– Намордника не хватает, – пошутил я. – Надо сразу два купить, один Мелкому, другой собаке. Мелкому нужней.

– Вот и подберешь.

И направилась к минивэну. Алька с собакой потянулись за ней.

– Нет, – остановила их мать. – Собака не поедет. Собака без намордника, а без намордника в «Неомарт» никого не пускают. Оставим ее дома.

Алька тоже не стала спорить. Конечно, ей нечего было опасаться материнского гнева, но Алька политик, если она не спорит сейчас, то, значит, собирается взять свое в другое время. Отвела собаку домой.

Мы поехали.

Мелкий был сегодня в ударе. Отстегивался от детского кресла, старался вырваться и громко кричал «а-а–а», так что первую часть пути нам с Алькой приходилось держать его за руки. Во второй части Мелкий коварно наделал в штаны. Мы ехали по трассе, остановиться было негде, поездка началась удачно. Впрочем, закончилась тоже. Но не будем.

Торговый центр «Неомарт», как любой уважающий себя торговый центр, располагался за городом. Кинотеатр, магазины, фитнес, все в одном месте, и автостоянка большая. Мы сюда каждую субботу приезжаем. Мать забивает минивэн провизией на неделю, Мелкий сидит в джангл-гартене, Алька ходит в кино или гамбургеры жует, а я не знаю, что делать, брожу туда-сюда. В атриуме сижу с планшеткой, смотрю, как другие такие же сидят в атриуме с планшеткой. Нет, я от всего этого с удовольствием вообще отбрыкался бы, но суббота – семейный день, его принято проводить вместе. Лучше всего, конечно, отцу. Он или работает в этот день, или, если все-таки попадает в сети «Неомарта», сидит в «Подвале». Там пивные автоматы, бутерброды с засохшим сыром, «Синяя птица» играет, атмосфера семидесятых, короче, тухлое ретро и лиц моложе восемнадцати лет не пускают.

Сегодня мы прибыли в маркет со вполне определенными целями, мать сверилась с навигатором и сразу же отправилась в самый престижный зоомагазин, где продавали лучшие принадлежности для животных, самые натуральные корма, самую чистую воду. Мать немедленно приступила к выбору. Велела принести лучшие поводки и лучшие ошейники, и чтобы только Европа, никакого Китая. Принесли. Ошейники и надувную собаку для примерки. И стали примерять. Разумеется, матери ничего не нравилось, все ошейники были не настолько лучшие, черт-те что, а не ошейники, дрянь, а не намордники…

Продавец терпеливо объяснял, что не дрянь, Алька поддакивала то матери, то продавцу, проснувшийся Мелкий отошел в сторону и прилип к огромному аквариуму с пираньями, почуял родственные души.

Мать относилась к делу выбора серьезно, каждый поводок проверяла на разрыв, крепила его к стояку и повисала всем весом, поводки держали, но мать все равно была недовольна.

Я не мог выносить это безумие дальше и подмигнул Альке, чтобы она мне позвонила. Она позвонила, я ответил, сделал вид, что мне срочно нужно зайти к Громову – мы с ним вместе учимся – за новыми заданиями по летнему факультативу. Мать поглядела на меня с сомнением, но Алька подоспела на помощь, сказала, что я тут только мешаю своим пыхтеньем и тупым видом, лично она не может вообще ходить по магазинам с мужчинами. Мать поглядела на меня с подозрением еще раз, но с Алькиными доводами согласилась, я сказал, что буду дома к шести, и отвалил, пусть без меня ошейник со стразами выбирают.

Решил двинуть домой, а чем заняться, по пути придумать, может, спать лечь. Дома никого, тихо, как лягу, так и до вечера задавлю. Свежим воздухом дышать как-то не хочется после Горюнова. Нет, отец съездил в оружейный магазин, купил газовых баллончиков, электрошокеров и экстренных браслетов с GPS-модулями и паник-кнопками, и теперь у меня в карманах были и баллон и шокер, но все равно особо гулять не хотелось. Нагулялся.

В атриуме, как всегда, скучали субботние лодыри, по причине майских праздников сидящие здесь и в будни. Лодыри сосредоточенно елозили пальцами по планшеткам, пили кофе и шоколад из бумажных стаканчиков, жевали резиновые пирожки, никого вокруг не замечали. В центре, рядом с бассейном, клоун развлекал детсадовцев воздушными пузырями. Промо-девушка завлекала народ попробовать свеженький смарт и тут же купить его со скидкой, я неудачно оказался у девушки на пути и по ее решительным глазам понял, что не отвернуть, и приготовился выслушать ее многострадальное промо…

Но тут возник Громов.

Вот вспомнил Громова, а он и тут. Нет, в мыслях нужно быть осторожнее, мысли – опасные штуки. А уж вслух говорить…

Не знаю, откуда он взялся. Хотя знаю, конечно, Громов тоже планшетный лодырь и тоже любит посидеть в атриуме. Попить шоколад, пожевать пирожки, поглазеть на промо-девушек. Потроллить промо-девушек, это, кстати, легко, а иногда и весело, ну, поначалу, во всяком случае. Она тебе про планшет самозабвенно вещает, а ты ее про мясорубку тупо в ответ спрашиваешь. Или интересуешься, допустим: «А на вашем смартфоне USB-хост или USB-клиент?» Таких тонкостей девушка, конечно, не знает, краснеет, плывет, а ты… то есть Громов, конечно, удовольствие испытывает.

– Привет, – сказал Громов, пряча в чехол мобильник. – Ты чего здесь?

– А ты чего? Вы же вроде бы на дачу переехали.

– Отбился. Слушай, камрад, пойдем на Кукуй, а? Там сегодня «Анаболики» выступают, у меня три флаера.

Громов извлек из рюкзака флаеры. Действительно, «Анаболик Бомберс». Они в прошлом году уже приезжали, ничего группа, веселая. На песне «Томатос Деспердатор» в солиста можно было кидать помидорами, их специально перед концертом продавали. Народ восхищался. Кстати, Алька «Анаболиков» тоже уважает, конечно, не так, как «Blind Guardian», но все-таки. Правда, на концерты «Анаболиков» до четырнадцати лет не пускают, так что Альке еще подрасти чуток.

– А третий кто? – спросил я.

– Третьего найдем по пути, не беспокойся, камрад. И вообще, хорошо проведем время.

Насчет третьего я весьма опасался. Потому что у Громова имелись свои представления о том, как хорошо проводить время.

Мосье Громов, кажется, был неординарным человеком. Вроде как. Вокруг меня полно неординарных людей, так и роятся. Мать спасает мир и вообще и в частности, папа вяжет мушек из щетины белого медведя, сестра Аглая пишет пьесу «Мой друг Ктулху», сестра Аделина стреляет из лука по кабанам, брат Мелкий… Мелкий еще себя не проявил, но в нем тоже что-то есть, я в этом больше чем уверен. Он себе на уме, он думает в своем направлении.

А я вот нет. То есть я не определился.

Глава 3

Концерт с идиоткой

Этой весной я стал злобнее. Так получилось. Я хотел куда-нибудь скрыться на майские праздники. Думал, в лагерь, к морю, что ли.

Во-первых, на майские праздники собиралась приехать Аделина, что само по себе неприятно, – это раз.

Во-вторых, на майские праздники собиралась приехать тетя Галя из Таллина – это два. Тетя Галя, само собой, с дядей Толей, они пять лет назад выправили паспорта и теперь чувствовали себя европейцами, со всеми вытекающими невыносимостями. Тетя Галя говорила с европейским акцентом, а дядя Толя говорил, что мне надо обязательно поступить в Тартуский университет, получить нормальное образование.

Кстати, Аделина собиралась приехать со своим женихом Симбирцевым, это тоже мне не нравилось.

Кроме того, на майские праздники приходился мой день рождения, который я не очень любил и всякими способами старался от его празднования отпинаться.

Одним словом, поводов съездить в лагерь было больше чем достаточно, я посмотрел отзывы в Интернете и понял, что лагерь – это то, что мне надо.

Отец был не против, он сам бывал в приморских лагерях, правда, давно, но все равно вернулся с самыми радужными воспоминаниями. Море, лягушки квакают, горы, дельфины приплывают к берегу, рассветы-закаты, самоволки в холмы, жареные улитки, печеная картошка, слипшиеся ириски. Хоть сейчас бы еще съездил, ну, отец то есть.

Мать тоже была «за», во всяком случае поначалу. Потому что там воздух, потому что там море и здоровое питание. Я начал готовиться к броску на юг. Купил походный мешок, купил бинокль и швейцарский нож, купил набор первой помощи, ласты, маску и леску для донок. Но тут мать передумала.

Она, оказывается, тоже зря времени не теряла. Читала отзывы, изучала форумы, составляла мнение, и это мнение сложилось отрицательное. Мать решила, что лагерь – не лучшее для меня место. По целому ряду серьезнейших причин.

Во-первых, жизнь в лагере нивелирует человеческую личность и открывает в человеке не самые приятные качества, вот у одной женщины сын отправился в лагерь нормальным, а вернулся злобным драчуном, хулиганом и сквернословом.

Во-вторых, в позапрошлом году у другой женщины мальчик поехал в лагерь, сломал там руку, а срослась она неправильно, и теперь он не может играть на пианино, а может только на балалайке.

В-третьих, во многих лагерях процветает дисциплинарная система воспитания, которая способна в самые короткие сроки поменять человека кардинально. У одной женщины ребенок поехал в оздоровительный лагерь, а через два месяца вернулся патриотом.

Было еще и в-четвертых, я забыл что именно, наверняка тоже что-то ужасное, нападение афалин-убийц и ядовитых рогатых жаб, схождение с гор селей и оползней, крушение враждебного НЛО, ну, мало ли обстоятельств, достаточных для того, чтобы не ездить в лагерь? Одним словом, отправлять меня в эту обитель первобытного зла было решительно невозможно.

Я пытался возражать.

Говорил, что мне НЛО не страшен, я в него не верю, ну, если что, отстреляюсь из рогатки. Что на пианино я играть не собираюсь, у меня вообще нет слуха, и к балалайке холоден, и к гуслям. А что касается сквернословия и прочих неприятностей, то это может случиться с каждым…

Но мать уже все решила.

Отец не стал спорить, сказал, что май, кажется, собирается славный, что нам будет интересно поездить наконец-то по окрестным озерам и ручьям с нахлыстом, что он меня научит и все такое прочее.

Я рассердился.

Отказано мне было по совсем надуманным причинам, просто так, можно сказать, из-за каприза. Я попробовал отстоять свои права, но мать отступать не умела. Я остался дома. К счастью, тетя Галя и дядя Толя не приехали.

Но самое обидное случилось потом. Просматривая форумы, посвященные лагерным историям, я наткнулся на сообщение ubermomm74. Убермама разместила пост – «10 причин, почему я не отправила своего сына в лагерь». Шестой причиной было безволие сына Убермамы. Седьмой причиной была ведомость сына Убермамы и склонность его примыкать к волевым негодяям.

Восьмой причиной было то, что я…

Сплошное вранье, никогда такого со мной не происходило. Во всяком случае, с третьего класса точно. А мало ли что с людьми случается в третьем классе? Что ж, их теперь всю жизнь за это упрекать?

Говорить же о том, кто скрывался под ником ubermomm74, наверное, излишне. Кстати, пост Убермамы прочитала и Аделина. И не только прочитала, но и творчески переосмыслила, выложив у себя в блоге раздумья на тему «Брат как недоразумение: 10 причин, почему нужно бычить младших братьев».

Ну да отвлекся. Вот это я о чем. Этой весной я стал и еще злобнее. Поэтому, увидев Громова, я совсем не обрадовался старому приятелю. Впрочем, Громову, насколько я понимал, вообще никто особо не радовался. Радуется человек, вляпавшись в коровью лепешку? Во-во.

Хотя Громов был вроде как неординарной личностью.

А может, и нет, сейчас ведь сложно понять. Бывает, что самые отмороженные фрики в повседневной жизни скучны и заурядны. Вообще, сейчас ни в чем нельзя быть уверенным. Громов выглядел вроде оригинально, а как там на самом деле…

Он никогда не смотрел никому в глаза, взгляд его как бы ощупывал по контуру, не цепляясь, не задерживаясь, описывая вокруг тебя эллипсы и восьмерки. Поэтому людям, с Громовым не знакомым, немедленно начинало казаться, что именно Громов на прошлой неделе украл у них в автобусе мобильник. Что именно он, проходя мимо столика, плюнул в молочный коктейль, когда они отвернулись. Что именно он приклеил им на спину объявление «Бей меня ногами». Каждый, кто видел Громова, начинал его подозревать. И небезосновательно. Нет, Громов не крал, не плевал и не писал, ни на спине, ни на заборе, он противостоял натиску действительности другими способами.

Громов был системным борцом с системой. Причем, судя по всему, с младых ногтей. С детского садика или даже с пеленок, наверняка он не терпел пеленаться, свободолюбиво брыкал ногами, а в садике отказывался есть суп, ну и так далее. И противостояние «Мир vs Громов» наложило на Громова отпечаток. В виде чуть кривоватого рта, маленьких юрких глазок и пухленьких ладошек, короче, девушки таких не любят. Что усугубляло. Что пробуждало фантазию.

Себя Громов называл лайф-хакером, сталкером бетонных джунглей, барракудой, рассекающей жирный планктон экзистенции, идейным троллем бытия, Зорро пыльных окраин и еще как-то. И столь высокие идейные установки Громов относительно успешно претворял в жизнь.

Например, забирал утром в подъезде бесплатные газеты, а потом умудрялся продавать их по офисам. А в офисах отщипывал от редких цветов листочки и выращивал из них цветы, которые потом продавал в эти же офисы. Громов вообще любил работать с офисами, именно там, по его уверениям, обитали самые незамутненные люди.

Громов посещал все дегустации, от печенья, до колбасы и кетчупов, и умудрялся на этих дегустациях наедаться на два дня.

Нашел в недалекой и вымершей деревне Рыжово столб с рабочим междугородным телефоном, который забыли поменять на карточный. Обычный человек равнодушно прошел бы мимо, обычный да, но не Громов. Громов не поленился, отыскал в Интернете схему особой звонилки, согнул ее из проволоки и испытал. Вполне успешно. После чего Громов периодически в Рыжово наведывался, чтобы бесплатно позвонить. Во Владивосток – оскорбить бухгалтера в логистической фирме или заказать пиццу в школу олимпийского резерва по гребле. В Калининград, в Дом дружбы народов, чтобы проклясть на немецком языке оккупантов и сказать, что Кёниг вернется законным хозяевам. В Хатангу, в Кемерово, в… Особой выгоды это не приносило, но Громова пьянил аромат халявы.

Вообще, по уверениям Громова, однажды он прожил целый месяц, не потратив ни рубля, напротив, совершил приращения к своему капиталу, размещая на сайте анорексиков видеорепортаж собственного похудения. Родители не заметили, потому что плотно занимались разводом, а потом наоборот, сводом. Врал, наверное. Хотя с Громова может статься, Громов совершил еще много деяний разной степени бестолковости, от отращивания на продажу волос до разведения шиншилл для шуб.

Кстати, периодически Громов вовлекал в свои приключения и посторонних, меня, например. Не потому, что мне хотелось наесться дармовой колбасы или обругать маникюршу в Хабаровске, просто иногда Громов придумывал и забавное. Например, собирал подписи в поддержку переименования улицы Станционной в Волдемортовскую или от имени городской администрации производил благотворительную приемку ногтей. Якобы по последним исследованиям британских ученых из ногтей можно было выделять ценный фермент, способствующий омоложению, весь сбор от реализованных ногтей Громов собирался передать в пользу приюта для бездомных животных «Муму». Что характерно, ногтей мы собрали почти два килограмма, полную трехлитровую банку, сначала эти ногти омерзительно стояли у Громова на подоконнике, а когда они окончательно засохли и скрючились, Гром залил их эпоксидной смолой. Получилась янтарная банка, заполненная черными ногтями, все это безобразие Громов наименовал «Valgalla Rising» и выставил на аукцион современного искусства.

И какой-то идиот купил. Если Громов не врал. А мог и врать.

После этого случая Громов серьезно подумывал податься в художники, но потом решил, что актуальное искусство сильно обуржуазилось, не к лицу ему, практически уже Че Геваре, думать о мелком и подлом.

– Сегодня новенькое, камрад, – ухмыльнулся Громов. – Тебе понравится. Все лучшее – детям.

В прошлый раз все лучшее детям мне не очень понравилось. Громов предложил нарядиться менонитами и отправиться с миссионерской миссией в эМСи «Псы Сталинграда». А я, дурак, согласился, думал, что эМСи – это музыкальное кафе. Реальность оказалась суровее. эМСи если и имели отношение к музыке, то весьма отдаленное, только на подходе к эМСи, увидев нескольких пузатых мужиков на мотоциклах, я осознал, что эМСи есть мотоклуб. И Гром собирается нести свет истины не кому-нибудь, а тру байкерам. Впрочем, обошлось. Нас уже почти собрались вывалять в перьях и забросить на крышу нужника, но, к счастью, в клуб заглянул Юрыч из «Plios Corcodiles», знакомый мне по благотворительным рейдам. Он нас и спас, объяснил товарищам, что это такая шутка, добрый флешмоб неразумных недорослей, ну и все такое, в результате отделались малой кровью, приняли участие в конкурсе поедания тушенки, вот и все. Ну, еще поклялись на ПТС М-72 по совершеннолетии вступить в байкеры.

Так что уверениям Грома, что мне понравится, я не очень верил. Собственно, я мог послать его, Гром не был моим другом, а приключений мне в последнее время хватало. Но если действительно приезжали «Анаболики», то пропустить их не хотелось. Дремучая группа. Настоящая.

– Ладно, – сказал я. – Пойдем.

– Нужен третий, – ухмыльнулся Гром. – То есть третья. Сегодня, камрад, я склонен к французской классике, хочу устроить вечер с придурком. То есть с дурой, конечно, какой нам смысл с придурком, правда? С дурой интереснее.

Я пожал плечами. Особого энтузиазма по поводу дур я не испытывал, что такое вечер с дурой, представлял плохо.

– Короче, это реальный тренд, – сообщил Гром. – Из Европы к нам пришел, там вечер с придурком самое но. Сейчас все так прикалываются, особенно в Москве, в Питере. Находят болвана, дружатся с ним, приглашают в кафе или в клуб, ну а там над этим бараном глумятся по полной. Но надо глумиться так, чтобы он не догадался, в этом фишка. Как?

Гром ухмыльнулся.

Я задумался. Дураков я не любил. Дур, надо признаться, тоже. И потом, где на ровном месте добыть дуру?

Видимо, Гром прочитал на моем лице этот вопрос, и, видимо, он имел заготовленный ответ, поэтому сказал сразу:

– Да их хоть соли. Хоть маринуй. Их девать некуда. Они кишат, как на барбосе блохи!

Я огляделся. Пожалуй. Не то чтобы кишели, но парочку я сразу приметил, ничего такие, вполне, качественные, хоть на выставку отправляй. А может, и нет, я в людях не очень.

– Только здесь не будем искать, – скептически помотал головой Громов. – Это слишком просто, а я не приемлю легких путей. Поедем в город.

– За дурами?

– Ага. Все равно «Анаболики» на Кукуе выступают, так что лучше там найти, неподалеку, чем отсюда тащить. И потом здесь…

Громов презрительно поглядел в сторону атриума.

– Здесь дуры не той системы. Поехали! Сейчас бесплатная маршрутка приедет и отвезет нас в царство кристальной незамутненности. Да здравствуют «Анаболики».

И Громов быстро пошагал в сторону выхода, к остановке.

Громов оказался прав – едва мы подошли к остановке, как прибыл челнок торгового центра, в него ринулся было люд, но Громов раздвинул его широкой спиной и вошел в маршрутку первым, занял место возле окна и принялся рассказывать свою теорию.

– Вообще правильно говорить, конечно, не дуры – это нетолерантно, – рассуждал Громов. – Правильно говорить альтернативно-одаренные. Сокращенно АО. АО неистребимы, как звезды. Они есть везде. Но особенно их много в нашем городе. Чего уж там, практически каждая вторая предъявляет повышенный уровень АО…

Пассажиры смотрели на него без интереса, мало ли какая рвань в маршрутках катается, а вот красивая девушка напротив поглядывала с вызовом и раздражением. Это подзадоривало Громова, он рассказывал про то, что по результатам независимого исследования самый большой процент АО встречается среди студенток гуманитарных вузов, что же касается нашего города, то наибольшие показатели АО дает юридическая академия и институт управления, что опять же неудивительно…

– Это совсем неудивительно. Раньше в нашей губернии было очень много женских тюрем, – рассуждал Гром. – Еще до революции, нам на краеведении рассказывали. Мужиков на каторгу на Сахалин отправляли, а женщин сюда. И все эти женщины были самого четвертого сорта: приземистые, злые, неграмотные и социально опасные. Вот они свою десятку отбывали, а потом, конечно, у нас в губернии оставались. И шли работать в текстильную промышленность. А потом, уже в советское время, на стройку каскада ГЭС. Само собой, бестолковость с каждым годом увеличивалась количественно и росла качественно, и вот теперь…

Девушка закашлялась.

– Вот и девушка подтверждает, – указал Гром на студентку. – Правда, девушка? Вы, наверное, студентка?

Студентка отвернулась.

– Девушка, пойдемте с нами на «Анаболиков», – продолжал приставать Гром. – Там можно кидаться помидорами и ковыряться в носу. Вам понравится, я же вижу.

Девушка терпела.

– Это бесплатно, не переживайте. Вы стихи любите? Мой камрад Мондрыкин… – Гром кивнул на меня. – Тоже стихи сочиняет. Буря густо мглою кроет и все такое…

Девушка терпела.

– Он купит вам эскимо.

Перед остановкой «Теплоуниверситет» девушка поднялась с места и стала продвигаться к выходу, Громов немедленно выставил ноги и руки, ноги, чтобы девушка запнулась, руки, чтобы девушку поймать. Девушка с трудом пробиралась между конечностями Громова, но все-таки смогла удержаться на ногах и не попасть в громовские объятия.

– Уроды, – сказала она перед тем, как захлопнуть дверь. – Школота поганая…

– Лечись зеленкой, – успел ответствовать ей Громов.

– Не хлопайте дверью, – с ненавистью рыкнул водитель.

Маршрутка покатила дальше. Девушка сошла, приставать было не к кому, Гром грустил и рассказывал мне о своем брате, живущем в Новой Зеландии, брат поехал на экскурсию по местам «Властелина Колец» и заразился рожей, но не простой, а земляной, какой только хоббиты болеют…

Вышли за две остановки до Кукуя, чтобы подыскать спутницу на концерт. Девушек вокруг было мало, Гром предложил подкарауливать их возле бочки с квасом, попробовали, но нарвались на ос. Пытались знакомиться возле остановки – тоже безуспешно. После чего Гром решил познакомиться с девчонками, рекламирующими золото со скидками, погнала охрана. Гром отчаялся и думал уже вручить третий флаер первой попавшейся прелестнице, но тут мы услышали странные звуки. Что-то такое… Спортивное. Похоже на рев футбольных дудок.

Мы вышли из-за угла и увидели странное. То ли пикет, то ли… Короче, две девчонки расположились напротив магазина «Ручеек» и вовсю дудели в длинные зеленые трубы. Кажется, пластмассовые. Девчонки были непохожие, одна сильно повыше и потоньше, а другая, та, что пониже, обычная такая. Та, что повыше, при дудении в трубы стучала в колокол, а та, что обычная, била в цыганский бубен. Вместе они издавали так много шума, что умудрялись даже перекрывать гул дорожного движения. А еще вокруг девчонок стояли плакаты, которые из-за дальности я прочитать не смог.

– Это что? – спросил я.

– Это песня, – ответил Гром зажмурившись. – Пиршество духа, честное слово. Я имею в виду этих красавиц.

Мы остановились под липами, смотрели на представление. Девицы гремели и гудели громко, обращали на себя внимание.

– Смотри, какие, – указал Громов. – Не, просто супер, отборные, лакшери!

Я поглядел на девчонок. Какой-то особой отборности я не заметил, ну, стоят с трубами, ну, дудят иногда зачем-то.

– Вувузельщицы, – сказал с каким-то удовлетворением Громов.

– Кто? – не понял я.

– Вувузельщицы, – повторил Гром. – Эти дудки – вувузелы, в них на футболе дуют. А девки из «Булата», у них тут акция.

– Из «Булата»? – не понял я.

– Ну да, из «Булата», это банда такая при губернаторе. «Булат-Бушлат». Молодежь с активной жизненной позицией, спортсмены-омбудсмены. Короче, пионэры, Тимур, его команда и вурдалаки. Слышал про таких?

– Читал в детстве. Старушек через дорогу переводят?

– И старушек, и молодушек, и вообще. Отпетые ребята. Борются с безнравственностью. Какую выберем?

– Ты что, их хочешь пригласить?!

Я удивился.

– Ага, – ухмыльнулся Гром. – Ну, не обеих, конечно, одну. Давай, выбирай. Какая тебе больше нравится?

Я посмотрел на девчонок с дудками. В комплекте с этими дурацкими зелеными трубами, в которые они то и дело дудели, красавицы выглядели… пригородно, так бы я сказал. Та, что была в клетчатой рубахе, казалась… как-то побезопаснее, и я выбрал ее.

– Клетчатую выбираю, – сказал я.

Гром прищурился.

– Клетчатая не пойдет, – сказал он. – Лучше мелкую.

– Почему мелкую? – удивился я.

– Длинной на концерте будет все хорошо видно, а тебе нет. Будешь мучиться. А с низенькой наоборот. Купишь ей в спорттоварах табуреточку, поставишь…

Гром гадко засмеялся.

– Вообще, лучше бы, конечно, чтобы она еще хромоногая была, но нельзя желать сразу всего. В нашей жизни частенько приходится довольствоваться малым. Короче, берем невысокую.

– А если она не согласится?

– Согласится, – заверил Гром. – Ты бы отказался от «Анаболиков»?

Я-то нет, но вот девушки с вувузелами… У них в голове своя атмосфера, кто его знает, что ожидать можно?

– Понимаю твои сомнения, – сказал Гром. – Конечно, если ты пойдешь, то, скорее всего, они тебя отвувузелят. А вот если я… Короче, камрад, смотри и учись.

Гром расправил плечи и направился в сторону девчонок чуть расхлябанной дрыгающейся походкой, как в телевизоре, когда про рил пациков кажут. Девицы себе гремели и вувузелили, Громов поравнялся с ними и завязал разговор, указывая то на меня, то на небо, то на припаркованный недалеко «уазик». Закончилось все просто, невысокая девица расхохоталась, потом от души треснула Громова зеленой дудкой.

Дудка сломалась пополам. Девчонки захохотали громче. А дудок у них много, две вязанки запасных, для таких, наверно, случаев. Громов потер лоб, после вернулся ко мне. Походка у него была уже совсем не такая уверенная, Громов шагал ссутулившись и чуть приволакивая ноги. Как обычно.

– Ну что? – спросил я. – «Анаболики» с дурой, значит?

– Да они вообще шибанутые, – Гром потер лоб. – Терминальные. В том смысле, что кидаются на человека с выпученными глазами.

– А что ты ей сказал?

– Что-что, что обычно. Девушка, не хотите ли пройти на концерт, музыку послушать, бутерброд покушать. Говорю, интересный ансамбль приехал, пойдем, красавица, пойдем.

– А она?

– А она меня дудкой по башке.

– Вот так просто?

– Тут сложности и не надо, – вздохнул Гром. – Ладно, отваливаем, это бесполезно.

– Просто ты не умеешь, – усмехнулся я.

Конечно, не умеет. Недаром низенькую выбрал, думал, что она на него клюнет, низенькие вниманием не избалованы. Но даже низенькая, видимо, не позарилась. Какой удар по величию.

– Да, Гром, был о тебе лучшего мнения, – сказал я с разочарованием. – Все бубнишь, лайф-хакинг, транссерфинг, нейропрограммирование, а на самом деле… Ничего ты, Громик, не умеешь. Камрад.

– Это я не умею?! Да просто она…

– Давай поспорим. Вот я сейчас пойду и приглашу. Влегкую.

Гром рассмеялся.

– Коротышку? – уточнил он.

– Коротышку.

– На что спорим? – В Громове проснулся азарт старого халявщика.

Я зевнул.

– Ну, давай…

– На телефон, – опередил меня Гром. – Если ты выигрываешь, ты мне телефон. А если я, то я тебе свой.

Гром продемонстрировал трубку. Не последняя модель, но и не паршивый, тысяч пятнадцать даже подержанный стоит.

– Идет, – согласился я. – Телефон на телефон. Стой тут, я сейчас.

– Если она согласится, пусть рукой мне помашет, – велел Гром.

– Помашет-помашет.

– Ага, помашет, – усмехнулся Гром. – Будь осторожен, у этой козявки мощный удар. Береги голову смолоду, держи ноги в тепле.

– Поберегу.

Я направился к девчонкам.

Они снова вовсю вувузелили. Гремели, дудели, в бубен били. Кроме того, на поясе у невысокой висел мегафон, но им она почему-то не пользовалась.

Я приблизился, прочитал плакаты.

«Гражданин! Бойкотируй магазин «Щедрый Ручеек»! Здесь продают спиртное несовершеннолетним». «Позор». «Будь трезвым. Будь готовым». «Пьянство – удел рабов». Кроме того, имелись увеличенные фотографии пьяных недорослей в разных, порой весьма отвратительных, позах. Наглядная агитация.

«Сбор подписей в поддержку антиалкогольного законопроекта». И стрелка в виде булатного меча.

Поглядел в сторону стрелки и обнаружил табуретку, на ней альбом с привязанной ручкой.

– Где тут подписаться? – спросил я.

Невысокая указала на альбом.

– Только надо с адресом, – сказала она.

– Зачем?

– Если без адреса, то не считается. А ты что, боишься?

– Нет, – сказал я.

После чего вписал в соответствующую графу адрес, фамилию и расписался. Пятьсот восемьдесят девятый. Неплохо набрали. Каждый сотый житель, получается, подписался.

– А дальше что? – спросил я. – Ну, подписи, и что?

– Прикроем магазинчик, – пояснила низенькая. – Или штраф в три миллиона. Одним словом, пожалеют.

– Понятно. Правильное дело. Слушайте, девчонки, у меня к вам предложение.

Худая и длинная девушка насупилась, невысокая, напротив, ухмыльнулась. Кстати, не такая она уж и невысокая, выше моего плеча, а я длинный для своего возраста. Просто худенькая. Наверное, даже худее своей подружки.

– Ну, предложи, – сказала она. – Только я одному предлагателю только что по башке треснула. Твой дружок, кажется?

Кивнула в сторону Громова, который после позорного отступления прятался в тени дерев.

– Этот? – Я поглядел на Громова. – Да не, он мне не друг. Брат. Приехал из Заречья от синусита лечиться.

– От синусита… – захихикала длинная.

– В Заречье что, все такие бараны? – спросила низенькая.

А она ничего, подумал вдруг я. Лицо такое… Необычное.

– Все, – вздохнул я. – Я там был на прошлой неделе – дремучее местечко. Народ дикий, сплошное животноводство, знаете ли…

Другая девчонка опять хохотнула. С чего-то. Наверное, действительно АО.

– Дикие, значит? – уточнила невысокая. – Животноводство?

– Ага… – сказал я. – Овес колосится, озимые там, туда-сюда…

Но уже не очень уверенно сказал.

– Сашка сама, между прочим, из Заречья, – сказала высокая и синяя. – А я с Монтажного. В Монтажном тоже все дикие? И овес?

– Нет… – неуверенно сказал я. – Там зябь, наверное… Я просто…

– Просто, значит…

Приготовился. Ну, что сейчас эта Сашка-вувузельщица треснет меня по башке своей трубой, и пойду я к Громову, потерпевший, как и он, неудачу, весь в осколках самолюбия.

Но Сашка почему-то не стукнула меня зеленой пластиковой дудкой, я так думаю, просто сломать боялась.

– Иди отсюда, – сказала она. – Животновод. Достали уже сегодня…

– Иди-иди, – поддакнула длинная. – А то у нас патруль скоро меняется, пацаны придут, они тоже из Заречья. Навешают.

Посмотрела на часы и дунула в трубу. И Сашка тоже дунула, и стали они дудеть, и бренчать, и громыхать, и продолжалось это довольно долго, наверное, минуты три. Все эти три минуты я упрямо стоял посреди этой дикарской музыки и думал о том, что телефон мне терять не хочется.

Поэтому, когда Сашка с подружкой закончили звуковую атаку на магазин «Ручеек», я решил действовать иначе.

– Ладно, девчонки, он мне не брат, – признался я. – Учимся вместе. Короче, мы с ним поспорили, сумеем ли мы вас пригласить на концерт. Хороший концерт, «Анаболики» приезжают, там можно в певцов помидорами кидать. А? Соглашайтесь. В четыре часа на Кукуе.

– И что ты выигрываешь? – сощурилась Сашка. – Если мы согласимся?

– Пиццу, – соврал я. – Давайте вы ему скажете, что согласны? Сходим на концерт, а потом на пиццу еще. А? Бесплатно совсем.

Девчонки переглянулись.

– В «Наполи» отличную гавайскую пиццу делают, – продолжал уговаривать я. – С ананасами, с курицей, с креветками и с кокосовым молоком, просто ап. Каждому по большой пицце и по молочному коктейлю за счет этого лошпаноида.

Я кивнул в сторону Грома.

– Ну, не знаю, – поморщилась Сашка. – У меня зачеты…

– Я люблю гавайскую, – сказала длинная. – И «Дьябло». И «Четыре сыра».

– У меня зачеты, – сказала Сашка.

– Я же не предлагаю всю ночь гулять, – успокоил я. – Концерт в четыре начнется, в шесть закончится. Слопаем пиццу – и все, в полседьмого уже свободны. Как?

– Ну… – Сашка поглядела на подружку. – Юль, ну как?

– Нормально вроде, – ответила Юля.

– И прекрасно, – улыбнулся я. – Значит, в четыре часа на Кукуе. Так?

– Так, – кивнули девчонки.

– Саш, еще такое дело. Надо этому… – Я указал на Громова. – Надо ему рукой помахать. Ну, чтобы показать, что вы согласны пойти. Помаши, а, Саша?

– Ладно.

Сашка помахала рукой в сторону Грома.

– Все, встречаемся на Кукуе.

Я повернулся и собрался уже было уйти, но Сашка сказала:

– Погоди, Игорек.

Я остановился. Откуда, интересно, она мое имя знает? Дурак, я, конечно, сам же в альбоме расписался, а теперь удивляюсь. Адрес еще сообщил, молодец. АО во всем блеске, одним словом.

– Игорек, только ты сам тоже приходи, – сказала Сашка. – А если не придешь, я у тебя под окнами такой концерт устрою… Пожалеешь, короче.

– Пожалеешь-пожалеешь, – добавила Юля.

– Да я и не думал…

– Ага.

Сказала Саша и стала дудеть в трубу. И Юля стала дудеть в трубу. Особенно злобно, так что я от этого звукового удара поспешил к Громову.

Громов вертел мобильник меж пальцев и грустнел.

– Гони мобилку, – улыбнулся я.

– Да ладно… – сказал он. – Мы ж прикалывались.

– Разве? А мне показалось, что нет. Ты что, Громов, задний ход даешь?

Я недобро сощурился.

– Да это…

Громов экстренно придумывал отмазку, глаза бегали по мордочке быстро-быстро и как-то по-хамелеоньи независимо, каждый сам по себе.

– Давай я его тебе в следующий раз отдам? – предложил Громов.

Я расхохотался. Чтобы Громов понял, что никакого следующего раза не будет.

– Гони сейчас, – потребовал я.

Громов огляделся. Я вдруг подумал, что сейчас он бежать кинется. Но Громов только плюнул и стал доставать телефон из чехла. Медленно-медленно.

Вообще-то лучше, конечно, чтобы Громов оставался должен, подумал я. Он человек талантливый во многих областях, вдруг пригодится?

– Ладно, – смилостивился я. – Прощаю в честь Дня Заполярника. Можешь телефон себе оставить.

Громов быстро убрал мобильник в карман.

– Но гони тогда три тысячи, – потребовал я. – В качестве отступного – это раз. Гони флаеры на «Анаболиков» – это два.

– Все три? – грустно спросил Гром.

– Ага. Иду с девчонками, – я кивнул в сторону Сашки и Юльки.

– Ты что, больной? – усмехнулся Громов. – Зачем тебе эти… каракатицы?

– Не твое дело. Гони флаеры.

– Да ладно, – Гром, обрадованный, что отделался малой кровью, вручил мне флаеры и деньги. – Трех у меня только нет, тут две пятьсот…

Пришлось взглянуть на него строго.

В результате нашлось две семьсот двенадцать, Громов вывернул даже позорную мелочь, а я взял ее, чтобы он пешком домой перся, ему через весь город, пусть потеет. Хотя он же лайф-хакер, вскочит в троллейбус, проедет бесплатно, его проблемы. Оставалось еще триста рублей, Громов побожился их перевести на карту, я не стал настаивать.

– Слушай, Гош, скажи все-таки, ты чего придумал? – спросил Громов. – Зачем тебе эти сколопендры? Или ты сам в «Бушлат» вступить думаешь? Новость дня: Гоша Орлов, сын Орлова, сын Орловой, вступил в «Бушлат»! Я как в школе расскажу…

– Давай телефон, – протянул я руку.

– Ладно, Гоша, все, молчу, как центрифуга.

– Молчи. – Я похлопал Грома по плечу. – Молчи и обрящешь… Что-нибудь большое. Вечную любовь.

Иногда я говорю, как моя младшая сестра Аглая. Красиво и умно.

– Да иди ты…

Ну, я не стал спорить по этому вопросу, мы расстались. Я направился в центр, а разгоряченный неудачей Громов тоже куда-то поспешил, наверное, к своему психотерапевтическому телефонному автомату. Счастливый, два удовольствия сразу – позвонить бесплатно в Усть-Сысольск – раз, обругать зоотехника оленьсовхоза – два.

А я вполне себе добрался до бульвара Кукуй и стал бродить там туда-сюда. На Кукуе смонтировали сцену, и на ней уже разыгрывалась какая-то тусклая местная группа, что-то вроде «Газгольдер Дэд». Торговцы овощами раскладывали товар – прошлогодние астраханские помидоры, собирался народ с черными воздушными шариками, уже вовсю торговали постерами «Анаболиков» и аудиокассетами – потому что реальные фанаты «Анаболиков» слушали их только на кассетных деках, а лучше на старых «Романтиках».

Я не был таким яростным поклонником «Бомбардировщиков» и слушал их на дисках, да и то иногда, под настроение, а сейчас вот что-то взял и прикупил «Левую Тишину». И четыре плетенки с помидорами. Семечек еще прикупил два стаканчика – до четырех еще полчаса оставалось, и я устроился на скамейке и стал сидеть в свое удовольствие. Ждал Сашу и Юльку и размышлял о превратностях. О странностях. Вот поехал я в гипермаркет купить ошейник с бисером, и никелированную миску, и резиновые кости, и не думал даже, что через каких-то два часа буду сидеть на скамейке Кукуевского бульвара, плеваться семечками и ждать Сашу из молодежного движения «Булат». С Юлей. С вувузелами. Так.

Глава 4

Храни нас бог от ярости норманн

Юлю, Сашу и вувузелы я увидел издали. Честно говоря, мне захотелось… Отступить с минимальными потерями, короче. Выглядели обе… терминально. Вот это самое слово, употребленное Громовым, оно им шло. Хотя я бы сказал, немного колхозно. Колхозно-терминально, одним словом. В резиновых сапогах кислотного цвета. В спасательных жилетках. Жилетки были безобразно фиолетовы, вувузелы на их фоне выглядели странно.

Девчонки подошли ко мне. Та, что Саша, поглядела насмешливо, та, что Юля, понуро.

– Ну, что, куда идти-то? – спросила Юля, неопрятно выворачивая губу.

Ей на пиццу не терпелось. Любит пиццу.

Я улыбнулся и осторожно огляделся. Как-то мне не хотелось, чтобы меня увидели с этими подругами. Не то чтобы я стеснялся, просто…

Просто они мне не подходили. То есть совсем. Особенно Сашка. Я вообще не люблю очень уж пригородных девушек, а пригородных девушек с вувузелами, да еще и в спасательном жилете чтобы…

– Ну, так куда? – повторила Юля с нотками тоски в голосе.

Юля, кажется, ненавидит все живое, это по ней как-то заметно. Если бы Юлю занесло в президентское кресло, она на следующий день бы объявила ядерную войну. Чтобы человечество легло в руинах, установилась-таки долгожданная ядерная зима, единственная погода, полностью соответствующая Юлиному мироощущению. К золе и к пеплу.

Саша все живое не ненавидит, но кого-то явно ненавидит, судя по лицу. Что-то такое… обиженное есть, точно зуб болит.

– Туда, – указал я пальцем.

Мы пошли туда, поближе к сцене. Я, как и говорил, чувствовал себя странно, никак не мог отделаться от ощущения, что иду на областную сельскохозяйственную олимпиаду с двумя птичницами, Юля специализируется по гусям, Саша по перепелкам. Но отступать было поздно. К тому же публика на «Анаболиков» пришла тоже вполне себе специфическая, вряд ли здесь могли объявиться мои знакомые. Да и знакомых у меня гусь наплакал, Юля же по нему специализируется.

Продвинулись вправо, остановились в гуще толпы, в людях со всех сторон. Народу прибыло действительно много, и он продолжал сгущаться, все больше и больше, народ выдавливался из проулков, спускался по лестнице со стороны музтеатра, я думаю, тысячи три уже скопилось.

– Когда музыка-то будет? – уныло спросила Юля. – У меня в восемь передача, я хочу передачу посмотреть…

– Три раза, – успокоил я. – Успеешь, то есть, три раза.

– А если не успею? – заныла Юля. – Я еще ни одной серии не пропускала, каждый день смотрю. А еще пиццу надо поесть.

– Я тебе с Интернета скачаю, – пообещал я. – А на пиццу успеем.

Юля покривилась, а Саша вдруг спросила меня:

– А ты сам чем занимаешься?

– Я? Да ничем. Учусь в школе.

– Ну, это понятно. А еще?

– В каком смысле?

– В смысле по жизни? Интересы какие?

Я уже собирался ответить, но тут внезапно начался концерт, вдруг, как ядерная война, о которой так мечтает Юля. Обрушился сверху, заполонил собой все пространство между людьми, в каждом вдохе оказался рев усилителей, мне показалось, что он оказался даже у меня в голове.

На сцене объявился бородатый человек, которого встретили радостным воем. Человек поднял руку, и публика смолкла.

– Ну, привет, – сказал человек. – Снова вместе, снова… Не прошло и года, как мы вновь в вашем городе… Это ведь Бобруйск?

– Да, – завопили все вокруг. – Бобруйск.

– Совсем это не Бобруйск, – сказала Юля неприязненно.

– Так я и знал. Привет, Бобруйск! С вами…

Над Кукуем повисла еще более глубокая тишина.

– С вами…

Тишина стала пронзительней, в тишине кто-то рыгнул, и это выглядело органично.

– С вами… «Анаболик Бомберс».

Кукуй взорвался. В воздух поднялись десятки черных шариков, на сцену обрушился водопад мелочи, которую зрители кидали исполнителям, концерт начался.

– С вами Дрейк Пипуныров.

Дрейк разорвал на себе майку. Телосложения он был весьма специфического – имел крайне перекачанные грудные мышцы, которыми он безобразно дергал в такт музыке, и мимо музыки, и вообще. Вот и сейчас он выдал грудями заразительную трель, чем вызвал у меня приступ расслоения реальности.

Но народу понравилось. Сашка рассмеялась. Юлька, несмотря на свой рост, поднялась на цыпочки и выпучила глаза.

– Он что, правда Пипуныров? – спросила Сашка громко.

– Ага.

– Везет же людям с фамилиями, – усмехнулась Саша. – А вообще, герой, вона как ножками сучит.

– Это шведская фамилия на самом деле! – пояснил я. – В переводе означает «осиновый нос». Или «осиновый кол». Ее издревле присваивали шведским охотникам на нечисть, причем не простым, а из королевских родов! Пипуныров, он, можно сказать, скандинавский принц. Почти Гамлет. Слышали про такого?!

– Он пахана своего в ухо отравил! – ответила Юля.

– Зачет. – Я пожал Юле руку.

«Анаболики» грянули. Дрейк пустился выделывать всевозможные коленца, прыгал и кривлялся, омерзительно выворачивая конечности, очень в соответствии с репертуаром. Песня называлась «Поминки по Геккльбери».

– Что-то я слов не разбираю, – крикнула Саша на втором куплете. – Так и должно быть?!

– Да, – крикнул в ответ я. – Это же «Поминки по Геккльбери». Тут ни одного понятного слова.

– Почему?! – спросила Юля.

– Культура, – ответил я.

Саша и Юля посмотрели на меня не просто с интересом, но и с уважением.

– И откуда ты такой умный?! – спросила Саша.

– Приготовьте помидоры, – не ответил я и стал доставать овощи, в меру мягкие, в меру плотные, как раз такие, что можно было прицельно метнуть.

– А тухлыми яйцами чего не кидают?! – поинтересовалась Саша.

– Санэпидстанция запретила. Сальмонеллез. Так что можно только помидорами. Берите.

Я протянул девчонкам плетенку.

Девушки огляделись и помидоры взяли. Интересно, а если бы я предложил камни? Психология толпы.

Музыка оборвалась.

– А теперь, о други, – сказал Пипуныров, стирая пот с туловища. – Теперь я исполню пьесу, которую я сочинил уже давно, семь лет назад, в тоске и смятенье, в сумерках духа.

Люди замычали, а Дрейк Пипуныров прорычал в микрофон:

– Итак, встречайте, это она. «Томато Деспердатор». И да храни нас, господи, от ярости норманн.

Это был знак. Пароль. К тому, что можно кидать помидоры. Обычно после этой самой фразы начиналось все самое веселое. Народ радостно загудел и стал доставать помидоры, а некоторые уже держали их в руках загодя, и едва Пипуныров помянул норманн, на сцену обрушился помидорный удар, летящие помидоры закрыли свет солнца, вот прямо так.

– Оба… – выдохнула Юля.

– Нормально, – сказала Саша.

Я схватил помидор и запустил его в Дрейка. Конечно, не попал и тут же метнул второй вдогонку.

– Оригинально тут у вас, однако, – сказала Саша.

Она примерилась, двинула локтем и запустила томат в Пипунырова.

Мимо.

– Я тоже хочу, – прогундела Юля. – Я тоже…

Юля произвела неловкое насекомье движение правой стороной тела, помидор держала так, будто он был раскаленным, попыталась его метнуть, но помидор остался в руке. Сама же Юля дернулась, как приконтаченная. Что-то с этой Юлей было явно не так, все-таки слишком длинная.

Сашка же вошла во вкус, метнула уже второй помидор, на этот раз он лег гораздо ближе к цели, попал почти в колено.

И я тоже почувствовал азарт; оказалось, что швырять помидоры в Пипунырова было весьма и весьма весело. Очень хотелось попасть. Попасть, влупить Пипунырову в лоб, чтобы помидор взорвался красной жижей, чтобы…

Народ вокруг постепенно погружался в такой же азарт, помидоры сыпались на сцену градом. Дрейк Пипуныров, впрочем, был несокрушим. В него совсем не могли попасть, он ловко бегал между помидорами и пел.

Иногда, впрочем, Дрейк переставал скакать по сцене и, чтобы порадовать публику, подставлялся под удар, позволял расквасить о себя пару помидоров. Дрейк был уже весь в томате, выглядел страшно и здорово.

– Во дает, глиста, – восхитилась Сашка. – Сейчас я ему влеплю.

Она выхватила у меня очередной помидор и запустила им в песенника.

И неожиданно попала.

Помидор, выпущенный рукой Сашки, просвистел над головами любителей мордор-панка и поцеловал Пипунырова ровно в лоб. Помидор ей попался хороший, мясистый, сочный. Пипуныров не удержался на ногах и шлепнулся на сцену.

Толпа радостно заревела.

Саша как-то погрустнела, а Юля, наоборот, оживилась и стала изгибаться и извиваться, стараясь-таки запустить свой снаряд.

Дрейк Пипуныров, меж тем, старался подняться, но у него это совсем не получалось – каждую секунду на него валились все новые и новые помидоры, зрители вступили в раж, помидорная кровь ударила им в голову. Я тоже оказался подхвачен томатной волной…

Музыка опять оборвалась.

Это тоже было знаком – что помидоры кидать больше не надо, хватит, можно зашибить. Дрейк сел и протер лицо.

И в этот момент свой помидор запустила Юля. Не знаю, как это у нее получилось. Собственно, это у нее и не получилось – помидор вырвался из рук и расшибся о затылок парня, стоявшего перед нами. К этому моменту помидор Юли был уже изрядно размят, и угодив в твердый череп поклонника «Анаболических Бомбардировщиков», томат с облегчением лопнул и кетчупом стек ему за шиворот.

Поклонник обернулся.

Я сразу узнал его. Нет, конкретно этого я не встречал, но таких, как он, видывал.

Гопник.

– Ты чего это? – поинтересовался гопник.

– Я не специально, – повинно ответила Юля.

– Не специально… – передразнил гопник. – Таким корягам надо дома сидеть, а не по концертам расхаживать.

– Что ты сказал?! – вмешалась Сашка. – Что ты сказал, урод?!

– Ты кого назвала уродом?!

– Тебя, прыщеватый.

– Кто тут прыщеватый…

Гопник потянулся к Сашке, она, недолго думая, треснула его. Конечно же, вувузелой. Дудка снова сломалась пополам, некрепкая дудка. Гопник поглядел вверх, себе на лоб, а потом толкнул Сашку.

Не знаю, что со мной случилось. Наверное, инстинкт. Саша и Юля были на концерте как бы со мной, и я вдруг почувствовал, что они под моей защитой. К тому же они… Ну, Юля была вообще выразительно убога, а убогих обижать нехорошо. А Саша… По сравнению с гопником, она казалась маленькой и слабой, от толчка она едва не упала, и от боли еще поморщилась.

Поэтому, когда гопарь толкнул Сашу и назвал ее козой, я как-то разозлился. Разозлившись, я поступил просто – достал из кармана газовый баллончик и прыснул негодяю в наглую харю.

Гопник зарычал и попытался достать меня кулаком. Однако видел он уже не очень хорошо, поэтому со всей дури треснул по загривку здоровенного мужика справа.

Мужик, видимо, к такому обращению был привычен, поэтому, не шибко раздумывая, ударил в ответ.

Гопник осел.

– Смотрите, гасятся, – крикнул со сцены Пипуныров. – А-а-а.

Пипуныров умело пришел в сценический экстаз, укусил себя за руку и принялся высоко подпрыгивать и плевать в зрителей, остальные «Анаболики» пустились исполнять композицию «Плацкарт до Ривендейла», кстати, весьма неплохую, мне нравилась, написана в стиле спидкор, по скорости и энергетике весьма напоминала летящий с горки локомотив и способна была дробить камни в почках.

При первых же звуках этой музыки я почувствовал, что мне тоже хочется. Вот так, как все. И я уже кинулся на гопника, но тут кто-то подсек меня справа, и тут же вокруг меня сомкнулась толпа…

Короче, храни нас, бог, от ярости норманн. В себя я пришел уже в стороне от концерта, в окружении нескольких омоновцев.

Сашка тоже была тут.

– Отпустили его, – крикнула она. – А ну-ка, быстро отпустили!

Ей тоже, кстати, досталось. Пострадала блузка – правого рукава не было. То есть он имелся, но автономно торчал из кармана. Левая сторона жилета неприятно распорота – то ли очень острым ножом, то ли бритвой, из разреза вываливался пух. Губа распухла.

Но в целом она выглядела бодренько.

– Я сказала – отпустили, – рыкнула она.

Саша полезла в карман, полицаи среагировали, подскочили, вывернули руки, надели наручники.

Саша еще что-то пригрозила, но полицаи вступать в дискуссии не собирались, быстренько поволокли ее прочь. Я попытался дернуться, но ко мне тут же был применен стремительный прием, в результате которого я оказался на асфальте лицом вниз, с заведенной за спину кистью, а еще через секунду меня уже тащили куда-то три здоровых омоновца.

Как оказалось, полиция была заранее подготовлена к концерту «Анаболиков» – в проулке рядом с рыболовным магазином дежурил омоновский автобус, и две милицейские «буханки». «Воронки», возникло у меня в голове правильное слово.

Вообще-то я часто видел такое по телевизору и в Интернете, но чтобы вот так, собственноручно, нет. Интересно. Много разной полиции, обряженной в пластмассовую броню и похожей на космических штурмовиков, так что пока меня несли, я успел почувствовать себя немного Люком Скайуокером, и вообще, борцом за свободу.

– Этих в автобус, – велел полицейский в начальственном бронежилете. – Принимать по-мягкому.

– Не имеешь права, – серьезно заявила Саша. – Мы несовершеннолетние.

– Ага, – усмехнулся полицейский.

Нас затолкнули в автобус, усадили рядышком на передние сиденья и пристегнули наручниками к ввареным в стенки скобам. Не больно, кстати, но странные ощущения я перенес; это необычно – видеть собственную руку в наручнике.

– Не имеете права пристегивать, – сказала Сашка. – Мы несовершеннолетние, нас нельзя пристегивать! Это серьезное нарушение!

– А нечего сопротивление оказывать, – огрызнулся полицейский. – Сидите теперь.

Ну, мы стали сидеть.

Внутри автобуса было не очень много народу. В основном нетрезвая молодежь всякого сорта, от лохматых студентов в белых мокасинах до стриженых парней в коротких ветровках. Ну, еще парочка совсем посторонних товарищей неопределенного возраста, непонятно как сюда вообще попавших, видимо, за компанию. Имелись в автобусе и какие-то другие люди, пристегнутые, видимо, «по-жесткому», с заведением рук за спину, эти выглядели так… Так, что было ясно – «по-жесткому» их взяли не зря.

– Ты что, первый раз? – спросила Сашка.

– Ага.

– Понятно, – Сашка устроилась поудобнее на сиденье. – Не переживай. Скоро выпустят.

– Да я и не переживаю…

– Переживаешь, – Сашка улыбнулась. – Все переживают, когда первый раз в обезьянник попадают. Я тоже переживала. Сейчас нет. Да мы до обезьянника и не доберемся, скоро Борис подъедет.

– Какой такой Борис? – спросил я.

– Старший офицер… Короче, он решает проблемы. Серьезный мужик. Сейчас.

Сашка достала телефон, позвонила.

– Да, я. Да, приняли, представляешь? Кукуев ручей, автозак. Не, пока по-мягкому. Да, ждем.

– Телефон! – крикнул омоновец. – Убери телефон.

Сашка послала ему воздушный поцелуй.

Омоновец оказался рядом и попытался телефон отобрать, но Сашка ловко спрятала его в жилетку. Боец протянул было руку, но Сашка вдруг дико взвизгнула. Громко и истерично, омоновец отскочил.

– Шмонать меня не советую, – сварливо сказала Сашка. – Очень потом пожалеешь.

Омоновец плюнул и отступил в сторону.

Глава 5

Инсекторцизм

– Может, еще капнуть? – спросила Алька. – Что-то медленно бегут. Капнуть каплю?

– Я те капну.

Я отобрал у Альки пузырек и прочитал:

– «Одну каплю на десять килограмм веса». Капнули уже три. Я думаю…

Я поглядел на собаку.

Она послушно сидела на полу и смотрела на нас. Терпеливо и внимательно, улавливая каждое движение; так могут смотреть только псы.

– А вдруг она больше весит?

– Может быть.

Наверное, больше. Вон какая здоровенная. А после трех капель на самом деле бегут не очень шибко, с прохладцей.

– Ладно, еще три капли добавим, – сказал я. – Для эффекта.

– Ты на спину еще капни, – посоветовала Алька.

– На спину нельзя. Со спины она слизнуть может, только на затылок можно.

Я скрутил с пузырька крышку, капнул на собачью голову три зеленые капли. Ну, и четвертую для верности.

Стали ждать.

Я ждал молча, размышлял о прогрессе. Прогресс все-таки благо. Вот в девятнадцатом веке с блохами была сплошная засада, везде они были. На лошадях, на людях, на собаках, так и скакали, как бешеные. И кусали всех подряд, и какого-нибудь занюханного извозчика под Костромой, и государя императора в Гатчине, и все были перед ними равны и беззащитны. Ну, разве что государь надевал под золоченый камзол серебряную блохоловку, а извозчик дышал на насекомых чесночным духом, от которого те несколько соловели.

А еще клопы, кажется. Чичиков страдал от клопов, и чтобы они не очень сильно его терзали, мылся особым мылом.

– Хорошая собака, – Алька потрепала псину за шею. – Очень хорошая собака. Вообще-то, я, конечно, хотела тойтерьера, чтобы в карман умещался. Но сейчас я думаю, хорошо, что мы его не купили. Вон у Надьки этот тойтерьер есть, так она с ним намучилась. Он ей то ноутбук сгрызет, то в тапки нагадит. И все время у него то понос, то дисплазия. А у этой зверюги никакой дисплазии не будет, да?

Алька постучала собаку по голове.

Забавно. Никогда не думал, что у нас будет собака. Что у меня будет собака. Собака – это что-то…

Трудно передать, странное ощущение. Всю жизнь жил сам по себе, а тут собака. Да еще такая. Ходит, смотрит, чешется. Блохи на ней живут, оказывается, а мы их травим с Алькой.

Странно. Неожиданно. И вчера, на концерте, тоже… То есть после концерта. К чему бы это?

Вокруг собаки Алька положила веревку, пропитанную керосином – она где-то прочитала, что ни одно вменяемое насекомое не может перебраться через веревку, пропитанную керосином и свернутую кольцом. Пока Алька была права. Блохи, в изобилии спрыгивающие с собаки, действительно через веревку перебраться не могли. Влезали на нее и, одурманенные керосиновыми парами, обрушивались вниз, на пол. А я собирал их мыльницей. Довольно много их скопилось, мерзкие такие, жирные, шевелятся. Трудно быть собакой, жрут тебя такие твари, а ты терпи, терпи, ну, зубами можешь поскрежетать.

Я предложил блох просто давить, но Алька не согласилась – во-первых, блохи неприятно щелкали, во-вторых, Альке их было жаль. Я ей сказал, что блохи все равно сдохнут, мы же их травим, Алька возразила, сказала, что она отнесет их к забору и выпустит там, они полежат на воздухе, очухаются и расползутся, и никакого кровопролития. Я не стал переубеждать, пусть. Алька хитрая, и всегда ведет себя как ей удобно. Иногда как первоклашка, иногда как пэтэушница, а иногда как взрослая тетенька, театральная студия, одним словом. Иногда я сам забываю, сколько ей лет. Наверное, поэтому, мне с ней интересно. Зачем ей эти блохи?

– Надо еще глистов выгнать, – с авторитетным видом заявила Алька. – Мы и специальные таблетки купили, от всех самых известных и от некоторых неизвестных.

Интересно, собирается ли Алька проявлять гуманизм в отношении бычьих цепней?

– Лови. Вон побежала.

– Ловлю.

Я ловил блох, Алька разбирала вчерашние покупки. Покупок много, большая коробка, которую Алька притащила из гаража чуть ли не волоком, я не очень удивился; мама полумерами не ограничивалась, покупала так покупала. С запасом.

Алька извлекла толстый ошейник с кармашками, в которых торчали квадратные свинцовые гирьки.

– Это зачем? – не понял я.

– Как зачем? Утяжелители. Ну, чтобы мускулатуру качать.

– Понятно…

Алька вытащила коробочку с зажимом на липучке.

– А это что? – спросил я.

– Маяк.

Алька ткнула пальцем в потолок. Собака тоже поглядела в потолок.

– Джипиэс маяк, – сказала она. – С независимыми аккумуляторами, они могут год работать. Если собака потеряется, ее можно по обычному телефону проследить. Незаменимая штука. В случае чего, ее можно будет вернуть.

Точно. Как мать не додумалась раньше приобрести такие ошейники для нас? А что, очень удобно, всегда на поводке.

– Попонка, – Алька извлекла из коробки собачий жилет. – На случай плохой погоды.

Я подумал, что следующим собачьим аксессуаром достанутся калоши, но это оказался электроповодок. Длинный шнур, который втягивался сам с помощью моторчика.

Свисток, бесшумно-ультразвуковой, его звук должна различать каждая собака. Алька тут же приняла дуть в свисток, барабанные перепонки у меня тотчас заболели, а собака даже ухом не повела.

– Наверное, для китайских собак предназначено, – заключила Алька.

А еще были никелированные миски, которые не скользили по полу. Неизгрызаемые кости. Мячи-дразнилки. Автопоилка. Несколько чесалок. Все, что нужно для счастья, так и есть.

– Вы, я смотрю, уже разобрались?

Мать потихонечку спустилась со второго этажа, выглядела заспанно, сиеста после фруктового ленча.

– Как успехи? – спросила она.

– Бегут, – ответила Алька.

– Это хорошо, что бегут. А то как-то мне не хочется, чтобы в диване завелись какие-нибудь клещи.

– Они там и так есть, – заверила Алька. – Просто невидимые.

– Видимых нам еще не хватало. Мерзость какая….

Алька пожала плечами.

– В среднем человеке живет до полукилограмма паразитов, – сообщила она. – Если с нас паразиты побегут, тоже мало не покажется.

– Ну да, – согласилась мать. – Долго вы еще?

– Еще мыть будем. Потом ногти надо подстричь, а то они длинные, как у орла, и уже кое-где расслаиваться начали. Потом выгулять…

– К двум часам заканчивайте, – велела мать.

– А что? Почему к двум? Я хотела еще расчесать…

Алька заканючила. Что она хотела расчесать, и уже приготовила массажную расческу, и вообще за собакой требуется уход, у нее проблемы с шерстью, нужен специальный корм для блестящести.

– К двум, – сказала мать. – Времени еще целый вагон. А у меня сегодня мероприятие, вы же знаете.

– Я не могу, – тут же ответила Алька. – У меня доктор же. Мозголог.

Мать поглядела на Альку с прищуром.

– Но мы же договаривались, – настойчиво напомнила мать.

– Так и с доктором я тоже договаривалась, – возразила Алька. – Нет, если вы хотите, я могу от него отказаться, мне он самой не нравится…

Мать стала нервничать щекой.

– Ладно, я поеду, – сказал я.

Мать кивнула молча и удалилась.

– Зачем я ей каждый раз нужна, – не пойму, – вздохнула Алька. – Ну, ты, понятно, таскать коробки, они тяжелые. А я? Хожу как дурочка, стою, улыбаюсь…

– У тебя очень красивая улыбка, – сказал я. – Она вселяет надежду.

– Ага, три раза и всё невзирая. Надежда в канаве зебру доедает, сам знаешь…

Минут через двадцать блохи перестали сыпаться, Алька сказала, что все, можно идти мыться, она только ванну наберет. Ушлепала. А я остался один. То есть с собакой. Та продолжала сидеть в веревке, послушно, не смея переступить через круг. Меня это снова удивило. Тогда, в Горюново, это была просто Ракша-Сатана, а здесь…

Глаза. У нее были странные, какие-то не собачьи. Нет, я в собачьих глазах особо не разбирался вообще-то, но здесь совсем другое… Синие-синие. И смотрела она ими тоже странно, точно ощупывала помещение, точно стараясь увидеть то, чего нет.

Я разомкнул кольцо. Веревку скомкал и выбросил в мусор. Собака сделала шаг, подошла ко мне и положила голову на колени.

Тяжелая башка. То есть очень тяжелая. Как гиря. Я погладил ее по лбу, а собака издала неодобрительное урчание. Тогда я догадался и почесал за ушами. Урчание тут же приобрело другую окраску, я принялся чесать псину. За ушами, за шеей, по бокам, со смехом отмечая, что когда я скреб ее за бок, задняя лапа начинала дергаться.

У меня никогда не было собаки. И морской свинки тоже не было. Даже хомячка, даже самого паршивенького, джунгарского, который умещается в кулаке. Не то чтобы любовь к животным не поощрялась в нашей семье, просто у меня никакой тяги к живой природе не обнаруживалось, однажды завел двух бойцовских рыбок, но они друг друга убили, а аквариум засох, правильно отец говорил. Было мне, кажется, пять лет, и эта жестокость мира природы произвела на меня неприятное впечатление, желание и дальше с ней знакомиться отпало.

А тут вдруг целая собака. Собственная. Ни с того ни с сего.

Из ванной показалась Алька.

– Пену пускать? – спросила она. – Мы вчера шампунь специальный купили, можно пену сделать.

– Пускай пену.

– Ты не перечеши, – посоветовала Алька. – За ушами нельзя долго чесать, могут воспалиться. И вообще, пойдем купаться…

При слове «купаться» собака вздернула уши и с грохотом рванула в сторону ванны.

Завизжала Алька, я сорвался, пробежал через коридор, толкнул дверь.

Картина была выдающаяся. То есть совсем. Ванна у нас большая. Чугунная, старинная, широкая и длинная, рассчитанная на бегемота средних размеров, кажется, еще и антикварная. Когда-то в ней мылся статский советник Теляев, теперь в ней плескалась собака. Ванна была на треть заполнена водой и розовой пеной, в которой плавали уточки. Кораблики, ковшики, куклы. Кроме того, пена была и вокруг, на полу, на стенах и на Альке.

– Она отряхнулась, – сообщила Алька. – Я не думала…

– Не думала… – передразнил я. – А надо было! Ладно, давай мыть. Купаться.

Собака перебрала лапами.

Опыта в собачьей купке ни у меня, ни у Альки не имелось, поэтому мытье у нас растянулось почти на час. Сначала мы мылили собаку особым противоблошиным мылом и чесали щеткой из кабаньей щетины, и не зря, пару десятков полудохлых блох вычесали. После этого Алька объявила, что теперь пришла пора отмыть собаку уже начисто. С благовониями.

Я заметил, что собак с благовониями мыть вообще-то не принято, на что Алька ответила, что она совсем немного наблаговонит, чуть-чуть. И бухнула в воду полфлакона жидкого французского мыла.

Купание продолжилось.

Собака мурчала, как кошка, хлебала воду из-под крана, отряхивалась, хватала пластмассовых уток и начинала их жевать, одним словом, радовалась жизни. Алька вела себя деловито, как самый заправский кинолог, руководила мной, руководила собакой, рассуждала на тему гигиены и выгула, указывая, что шерсть у собак должна матово блестеть, иначе все будут думать, что собака больная…

А в конце водных процедур Алька решила почистить зубы.

– Надо почистить зубы, – сказала она.

Я удивился – с чего это нам вдруг сейчас чистить зубы?

– Да не себе, – Алька постучала себя по голове. – Ей.

– Разве собакам чистят зубы?

– Конечно! А ты что думаешь, они сами себе, что ли, чистят? Нет, собаке нужно мыть лапы после каждой прогулки и чистить зубы хотя бы раз в день. Конечно, щетку мы купить забыли, так что будем чистить зубы моей старой. Правда, она уже недостаточно эластична, как ты думаешь, пойдет?

– Щетка? Щетка пойдет. Просто я думаю, что чистить зубы собаке… – я покачал головой. – Короче, если бы я был собакой, мне вряд ли бы понравилось.

– Ты ничего в собаках не понимаешь, – тут же заключила Алька. – Все собаки мечтают, у них просто рук нету… Как ты думаешь, какую пасту, со фтором или лучше лесную?

Мне что-то не очень верилось, что собака позволит чистить себе зубы пастой со фтором.

– Лучше пока без пасты вообще попробуй, – посоветовал я.

– Ты думаешь?

– Угу, – кивнул я.

– Значит, «Лесной бальзам», – сделала вывод Алька. – Он как раз для профилактики десен. Сейчас…

Алька выдавила пасту на старую щетку. Собака покосилась на эти приготовления, вздохнула.

– Сейчас почищу.

Я оказался прав. Все попытки Альки начистить собаке зубы оказались решительно безуспешными. Собака ловко вертела мордой, стискивала челюсти, наклоняла голову, а когда Альке все же удавалось вставить ей в зубы щетку, псина быстро съедала пасту или так сжимала зубы, что сдвинуть щетку у Альки не получалось совсем. Одним словом, хитрила по полной программе.

Закончилось все это фантастически – собаке надоело мыться, она снова вздохнула, после чего легко перекусила душевой шланг. А затем, подумав немного, выворотила смеситель.

Вот просто так, взяла зубами и выдернула с мясом, из стены потянулись пластиковые трубы, посыпался кафель.

– Опа, – сказала Алька.

В сторону ударила вода, сначала горячая, а затем с небольшим замедлением и холодная. Я глупо попробовал заткнуть трубу пальцем, бесполезно.

– Потоп! – взвизгнула Алька и выбежала из ванной.

Собака последовала за ней. А я с этим потопом остался один на один.

Попробовал заткнуть воду полотенцем, эффекту было еще меньше, чем от пальца. Вода уже залила ванную комнату и растекалась по дому веселым потоком. Я стоял посреди всего этого половодья и не знал, что предпринять. Впал в ступор, который продолжался, наверное, минуты три, во всяком случае, вода успела добраться уже до кухни.

И только когда меня начало подергивать током, причем довольно неприятно и сильно подергивать, я понял, что надо делать. Вспомнил, что на каждой трубе есть свой кран, это такой общий закон мироздания. Вспомнил про кран и рванул вниз, в подвал, дверь плечом выдавил…

Было уже поздно, конечно, паркет из гавайской сосны пострадал.

Потом Алька сидела с собакой в гостиной. Собака сосредоточенно лопала козинаки, Алька напевала что-то и одновременно сушила тапки феном. И собаку тоже феном сушила, так, заодно.

– Уши ей сушу, – сказала Алька. – Вода могла в уши попасть, от этого оглохнуть можно. Или воспаление пойдет, потом намучаемся. Может, даже операцию надо будет делать.

– Сладким тоже не перекармливай, – посоветовал я. – Зубы испортишь и диабет.

– Ерунда, – отмахнулась Алька. – Это на меду козинаки, от них диабета не бывает. И вообще орехи полезны, семечки тоже. У собаки дефицит веса, между прочим, а тебе козинаков ей жалко.

Алька раскрыла еще одну пачку. Собака раскрыла пасть.

– Герда кушает. Герда кушает, Герда любит козинаки.

– Ты просто дрессировщица, – заметил я. – Укротительница тигров.

– А, ерунда, – отмахнулась Алька. – Все просто. Пряник – кнут – пряник. Ну, еще резиновый мячик, может, некоторые любят поиграть.

Это Алька сказала как-то чересчур по-взрослому, так что мне даже неприятно стало. Как чужая. В последнее время это с ней часто. Я, конечно, виноват. Да, да, виноват. Аделина тоже виновата, но ее почти не ругали.

– А люди? – спросил я. – Как их дрессировать?

– А что люди? – Алька забросила в пасть собаки козинак. – Люди то же самое. Пожрать, поиграть, ну и это… ласковое слово и кошке приятно. Конечно, я утрирую, но в принципе так. Глупость, тщеславие, алчность – три камня, на которых строятся империи.

Это она уже как-то изрекла, видимо, из исторической книги была фраза или великий кто сказал.

– А почему Герда? – не понял я. – У нее что, татуировка с именем?

– Сам ты татуировка. Какая татуировка у собаки, Гоша, ты что? Она мне сама сказала.

– Сама? – не удивился я. – Разве собаки говорят?

– Герда говорит.

Алька поглядела на меня с излишней серьезностью, и я в очередной раз не понял, врет она или не врет.

– Вообще-то, я ее хотела Бангой назвать, но она мне сказала, что она Герда.

Глава 6

Белинский и Феофан

– Вот у тети Нины, маминой офлайн-френдессы, имелся чихуахуа. Инфарктник такой, мелкий вырожденец с кривыми лапками. Инфаркт он получил от удара газетой по голове, и с тех пор стал принципиально ходить под себя по всем нуждам. А еще пристрастился к чесанию, как кот к валерьянке, ляжет на подушку и расчесывается, и скулит от удовольствия. Каждый день до крови расчесывался, а потом за ночь коростой покрывался, его так и звали, Короста. Так вот, этот Короста однажды зачесал себя до смерти. Тетя Нина забыла перед уходом дать ему успокоительные таблетки, а когда вечером вернулась, Короста лежал на подушке. Весь расчесанный, но с выражением неземного блаженства на морде.

Огонек дрогнул и не погас. Он застыл на середине спички, сошелся почти в точку и вдруг разгорелся снова. Почти две минуты, отметила я. Спичка, которая горит две минуты. Умели раньше делать.

Доктор дунул. Огонек исчез.

– Очень интересная история, – сказал доктор. – Очень. Вы говорите, что собирались сегодня на прогулку, кажется?

– Меня не пустили. Потоп, знаете ли.

– Потоп?

– Нет, не в том смысле, – объяснила я. – Не в библейском. Обычный, бытовой, сорвало краны, вода пошла, обвинили, конечно, меня. А потом, это не прогулка, это благотворительный бросок.

– Благотворительный бросок? – подивился доктор.

– Ага. Филантропическая бойня. Терзания в июле. Унылое зрелище, вы уж мне поверьте.

Действительно, унылое. Нас с Гошей на такие мероприятия берут в воспитательных целях. У моей мамы, разумеется, имеется собственная точка зрения на вопросы педагогики, моя мама считает, что детей надо воспитывать личным родительским примером. Так завещал великий Корчак, Майк Тайсон педагогики. Поэтому она нас таскает за собой. Ну, в фитнес-центр и в бассейн, конечно, не таскает, там никакой педагогики, а по остальным делам почти непременно.

В больницу, чтобы мы знали, что на свете есть боль, икни, икни, Сиддхартха.

В администрацию города, чтобы мы знали, что на свете есть бюрократы.

На филфак, там еще теплится настоящая наука, у всех студенток под подушкой пожелтевшая фотокарточка Бахтина, а у всех трех студентов набит профиль Проппа под мышкой.

В газету «Областное знамя» – дети, посмотрите, как выглядят лгуны.

Завод «Гидростроймонтажтехника» – вот это, дети, называется физический труд.

Следственный изолятор «Овраги» – а это, дети, бывает с теми, кто не хочет хорошо учиться и слушаться родителей.

На мероприятиях «Материнского Рубежа» мы, разумеется, тоже присутствуем. Это чтобы мы с детства приучались не быть общественно пассивными, чтобы помнили о том, что ближним надо помогать. Ежегодный визит в детский дом № 16 тоже из этой оперы. Милосердие на марше.

– Почему же унылое зрелище? – спросил доктор, потрогал под очками глаз.

– Очень унылое, – сказала я. – Оркестр, байкеры, представитель парашютного завода, активистки «Мружа»…

– «Мружа»?

– Ну да, «Мружа». «Материнский Рубеж», не слышали разве?

Доктор опять потрогал глаз.

Темный доктор. Хотя, может, это такие психотерапевтические штучки. Вытягивает меня на разговор. Расслабишься, проникнешься, а он уже тебе в душу прыгнул. И излечил.

– «Мруж», значит.

Вот так оно и получилося. Мама наша, как все приличные мамы, вела блог, такой, по общим вопросам, но больше с педагогическим уклоном, довольно популярный, кстати, блог, не тысячный, но на пути к этому. Под ником ubermomm74. За два года жэжэшной жизни у нее скопилось несколько сотен френдесс, и так получилось, что в этих френдессах обнаружилась некая isolDA, толковая девушка твердых гуманитарных взглядов. В офлайне isolDA оказалась сестрой мэра, и они с мамой подружились на почве шитья лоскутных юбок, плетения бижутерии и прочего хендмейда, а потом еще счастливо открылось, что и isolDA и ubermomm74, видимо, на почве удовлетворения остальных потребностей, переживают острое желание благодетельствовать. Короче, мама предложила организовать «Материнский Рубеж», isolDA пришла в восторг. Благодетельствовать было подано, а потом…

Потом все было легко. Вслед за Изольдой в проект широким потоком стали вливаться желающие. Парашютный завод, фабрика нетканых материалов, Шардомский мужской монастырь, полк быстрого реагирования ракетных войск стратегического назначения, расположенный в Лубенево, мотоклуб Plios Corcodiles, журнал «Наш Регион» и еще многие-многие-многие организации и частные лица, так что из благотворителей выстроилась даже очередь. Городская администрация выделила помещение, спонсоры пожертвовали компьютеры, создали сайт, и волонтерская добровольческая организация «Материнский Рубеж» начала работу. Изольда стала во главе организации, мама сделалась ведущим иерархом ордена… ну, то есть заместителем Изольды по общим вопросам. Кроме того, мама как филолог сочинила гимн. В гимне описывалась трудная, но благородная участь волонтера, который своей бескорыстной деятельностью способствует умножению добра в этом мире и попранию в нем же зла. Довольно пафосный такой гимн, но всем понравилось, гимн записали с помощью областного симфонического оркестра и капеллы мальчиков и прослушивали его на каждом заседании, одним словом, борьба бобра с ослом развернулась нешуточная.

Припев же в гимне был таков.

Крепись, волонтер. Держись, волонтер,

Твоя воля сильна. В твоем сердце костер.

Ну да, костер, это точно. Я почти сразу пересочинила «держись, волонтер, крепись волонтер, Ктулху уже здесь, Ктулху к нам припер», и меня за это три дня ненавидели.

Так вот, два раза в год «Материнский Рубеж» собирал заявки на подарки в детском доме № 16, после чего все жаждущие реализовать социальную ответственность перед обществом эти заявки чистосердечно выполняли. Ну а потом оставалось лишь отвезти подарки адресатам, что и делали мы с мамой. Ну и байкеры, разумеется.

Байкеры, кстати, это неотъемлемый элемент процедуры. Байкеров детишки любят.

Во-первых, у них мотоциклы, похожие на инопланетные корабли, прямотоки рычат, как ракетные двигатели, что неслучайно – отпугивает нечистую силу.

Во-вторых, сами они тоже похожи на пришельцев – лохматые, бородатые, в коже и в металле, в черных очках.

В-третьих, они всегда с конфетами и с орехами. Старшим ребятам на моциках посидеть интересно, младшие конфеты с орехами трескают. Но меня, если честно…

– А почему вы не поехали? – продолжал приставать доктор.

– Я же говорю, потоп. Наказана. А так я обычно в первых рядах, невзирая на прогноз.

– И что же вы там делаете?

– Да там все просто. Сироты, значит, в шеренгу по свистку выстраиваются, а мы вдоль нее идем. В одной руке у нас коробка с айфонами, в другой корзина с айпэдами, ну, байкер кричит: «А ну, робяты, кто тут хорошо себя вел?» Сироты поднимают руки, а я достаю девайс, вручаю, целую в щечку и говорю: «Помолись за нас, честный юноша». Или: «Блюди себя, достойная отроковица». Все счастливы.

– Как интересно, – покачал головой доктор.

– Очень интересно. Потом, как водится, обед, макароны по-флотски, компот, а после уж концерт песни и пляски, благодарные сироты пляшут ламбаду и играют на мандолинах.

Доктор, кстати, явился с фонарем. Не в диогеновском смысле, а с обычным, под глазом, из-под зеленых очков заметно. Хотя, может, с философской точки зрения это одно и то же, откуда нам знать?

За окном у нас дождь, слякоть какая-то, похожая на сопли, ползет по окнам, причем иногда непонятно, кверху она ползет или наоборот. Погода такая, кстати, мне очень и очень нравится, самая творческая, в такую погоду лучше всего сочиняется, особенно если зажечь печку и погасить свет. Атмосфера такая умиротворенная, так и хочется закутаться в плед, выпить какао с печеньем и немного посочинять про старого ревматика Ктулху, погрузиться в бездны отчаянья. А тут доктор со своим фонарем.

Честно, с фонарем, такой классический фонарь, синий, большой, расплывчатый, он его, конечно, заклеил накрест пластырем, но разве такое море заклеишь? Я сначала задумалась, конечно, настоящий ли фонарь – или он его пририсовал с психотерапевтическими целями? Но потом решила, что все-таки настоящий, слишком уж здорово сделан, не видна работа мастера, что, в свою очередь, свидетельствует о высочайшем уровне.

Я засмеялась. Такого от др. не ожидала, поэтому как увидела фонарь, так удержаться не смогла. Доктор, конечно, смутился, но тоже заулыбался.

– Это я на коньках катался, – сказал он. – На роликовых. Ударился об лестницу.

– О веревочную? – уточнила я.

– Почему о веревочную? Об обычную. Впрочем, мы не будем об этом разговаривать, мы поговорим о…

Я представила, как доктор на заседании ассоциации психологов не сошелся во мнении по вопросам терапии ранних деменций с доктором Кучеренко, и они побили друг другу личности. При большом стечении народа.

– Мы поговорим… – доктор потрогал глаз.

Он потянулся к спичкам, чиркнул, но тут же задул.

– Очень успокаивает, – сказал он. – Дурная привычка, не могу отказаться. Так давайте о том, что…

– Да-да-да, о том, что я пережила в тот роковой день у роковой горы. Вам не надоело, доктор?

– Это моя работа.

Упорен. Фонарь получил, а ничего, бодрится, философствует, Карл Густав Юнг в юности, во какая я умная, а что, бывает.

Доктор опять потрогал синяк.

– Вот я и спрашиваю – вам такая работа не надоела? – переспросила я. – Без конца копаться в чужих нервах? Вы, наверное, хотели стать первопроходцем каким, Хабаровым, Лаперузом, а тут… Мозговед-дефектолог, ментальный тараканщик. Можно сказать, психоассенизатор.

– Бывает и хуже, поверьте, – ответил доктор. – Я такого навидался…

Он уселся на диванчик, вытянул ноги, вытащил уже пирамиду. Кажется, пирамиды наполняют пространство правильными энергиями. Вот если у чела пирамида, то он психолог, а если хрустальный шар, то уже парапсихолог. Матушка Веденея.

– Знаете, сегодня я не хочу слушать про ваши приключения…

– А что так? – перебила я.

– Ну, вам же не хочется про это рассказывать. Пойдем другим путем…

Док поежился.

– Расскажите мне лучше про свои произведения. Мне интересно. В прошлый раз мы так и не закончили, кстати. А я подготовился, даже узнал, кто такой Ктулху.

– И как? – спросила я.

– Очень интересно, знаете ли. Конечно, это все на самом деле искаженная шумерская мифология, но все равно… С этой точки зрения ваши работы, безусловно, новы – как своеобразное преломление древнего мифа о Тиамат…

Интересно. Я вот сама так думала, между прочим. Он что, мысли читает?

Вошла Герда. Доктор замолчал.

– Мне кажется, что Ктулху все-таки не совсем Тиамат, – заметила я. – Вы не находите? Тиамат девочка, а Ктулху мальчик, тут явное онтологическое противоречие.

– Да? – неприязненно посмотрел на Герду. – Возможно…

Герда, конечно же, направилась к нему. Облизываясь. Утопая лапами в ковре. Поблескивая глазами и ошейником. Перебирая мускулами. Умело и весьма угрожающе встопорщивая шерсть на загривке.

Она, как и в прошлый раз, приблизилась к нему и стала смотреть. Смотрела, и все. Доктор напрягся.

Я устроилась на подоконнике. Как я раньше жила без собаки? Оказывается, это так удобно.

– Мне кажется, что это не способствует, – сказал доктор. – Как-то…

Он покосился на Герду.

– Понимаете, Аглая, терапия – сложный процесс. Я хочу вам помочь, а эта собака… Почему она на меня опять так смотрит?

– Кто знает?

– Да… – Доктор огляделся. – Я не очень люблю собак, если честно…

Герда заурчала животом. Доктор одеревенел.

– Не бойтесь, она не укусит, – успокоила я доктора.

– Я знаю, что не укусит, – самоуверенно сказал док. – Но она мне несколько… мешает. Мы так неплохо начали…

Герда урчала.

– У вас собакобоязнь? – уточнила я.

– Нет, не то чтобы. Она отвлекает.

– Герда! – позвала я.

Но Герда не шелохнулась, так и смотрела.

– Я же говорила – не слушается, – сказала я. – А я вам хотела про Ктулху как раз…

Доктор скрипнул зубами. И снова взялся за спички. В этот раз спичка горела как положено. Трюки со спичками меня действительно забавляли, наверное, доктор специальные изготовил, одни горят долго, другие нет, третьи… Прогрессивные методы современной психотерапии. Доктор непрост.

– Но вообще, в последнее время меня все меньше занимает этот Ктулху, – сказала я. – Ктулху – это пройденный этап, это мелко, я понимаю. Гимназически. Ну, разве что в ироничном смысле… Я другую пьесу сочинить хочу, я уже и название придумала. «Лакримоза и Феофан» называется. Вы знаете, что такое «Лакримоза»?

– Да… – неуверенно кивнул доктор. – В общих чертах. А Феофан?

– Феофан тут совсем ни при чем, он только для благозвучия, – отмахнулась я. – Я хочу выплеснуть свои эмоции на бумагу, это же правильно?

– Да, наверное…

Герда заурчала громче, доктор стал смещаться к окну.

– Вы у меня там тоже будете, – сообщила я. – Вы будете помогать героине выбраться из пасти безумия, но потерпите фиаско.

– Фиаско?

– Я не приемлю хеппи-эндов, – заявила я. – Только суровая правда жизни. Критический реализм, старик Белинский и все такое. Старик Белинский сжимает во гробе костлявые длани. Белинский и Феофан, короче. Знаете, я иду неведомыми доселе тропами…

– И что? – осторожно перебил меня доктор. – Каков же финал вашей пьесы?

– Лакримоза. Героиня, так и не сумев разобраться в своем внутреннем мире, поступает в школу прапорщиков. Доктор, разочарованный в своих врачебных возможностях, идет работать на рыбью ферму.

– Очень интересно… – доктор поежился. – Рыбья ферма, всегда мечтал, между прочим.

А то. Там тихо и все время вода журчит. Красота.

– Кроме того, у вас от нервного перенапряжения начинается псориаз, – добавила я.

– Так я и думал. Всегда псиориаз начинается…

Доктор хлюпнул носом.

– Он от нервов, – уточнила я. – Весь чешешься. Вот так.

Я немного нервно почесалась, немного интенсивно, доктор покривился.

– От нервов все, – повторила я. – Я очень нервная.

– Этому можно помочь… Просто эта собака…

Он поглядел на Герду. И она ему не нравилась. Взаимно.

– Знаете, я хочу все-таки прочитать вам свои наброски. – Я выбрала с полки тетрадку потолще. – Хочу услышать мнение специалиста. В конце концов, драма сродни психоанализу, так и классики говорят. Недаром Чехов в психушке работал, «Палата номер шесть», читали?

Доктор усмехнулся.

– Чехов был странным человеком, – сказал он. – Впрочем, в той или иной мере… Достоевский, Гоголь…

– Гоголь, это да.

– Ты, значит, любишь классику? – поинтересовался доктор.

– А кто ж ее не любит? Классика развивает мозг. Это как мышцы качать. Я «Мертвые души» еще в третьем классе осилила, между прочим. Так я почитаю?

– Но…

– У меня тут немного, – успокоила я. – Всего тридцать две страницы мелким почерком. В сущности, только экспозиция по сути. Не напрягайтесь вы так, литература обогащает. А то в прошлый раз вы отвертелись хитро. В этот раз не получится.

Я улыбнулась и открыла тетрадь.

– Но я же…

Герда предупредительно заурчала желудком, и др. понял, что придется слушать. А пусть слушает, за что ему папенька денюшку плотит?

Это понял и докторишка. Смирился, такая у него юдоль.

– Итак, действие первое, картина первая, явление первое, – провозгласила я. – Молодой психоаналитик Аполлон Сковорода встречает своего одноклассника Иеремию в вагоне поезда Петербург – Вытегра…

Др. закатил глаза, спичечный коробок заплясал между пальцами.

А поделом ему. Как в психоаналитики, так мы все горазды, а как слушать записки психов, так никому не охота. Ничего. Слушай.

Я продолжила. С надлежащим выражением и апломбом, жестикулируя и встряхивая челкой, как какой-нибудь там Немирович-Данченко.

– Так вот, слушайте. Иеремия – курсант Президентского полка, едущий домой на летние вакации. Психоаналитик Аполлон Сковорода одержим идеями радикального солипсизма…

Вдруг Герда оставила доктора и рывком к двери – ап – и только ковер в сторону съехал, только торшер завалился. Резко так, клацнув зубами; Герда, не торшер.

Др. выдохнул.

– Что это она? – спросил Лёвин.

– Чужой в доме, кажется. Я схожу посмотрю.

– Сходите, конечно, – согласился доктор.

Сейчас я уйду, а он в моих вещах будет копаться. Конечно, не будет, он же думает, что вокруг видеокамеры. За психоаналитиками глаз да глаз нужен.

Спички станет жечь.

– Можете пока приложить к глазу батарею, – посоветовала я.

– Как батарею?

– Наоборот то есть, глаз к батарее. Это очень удобно и очень целебно. У меня брат как фонарь получает, так сразу к батарее бежит лечиться – и почти сразу как новенький. Одним словом, дерзайте, я скоро вернусь в пределы. Невзирая.

Я вышла из своей комнаты. В гостиной было все тихо, и в прихожей тихо, и вообще тишина, точно все уехали на каток. Никого, только я и чужой.

Чужой.

И Герда. И докторишка, само собой. Конечно, докторишка бестолков и странен, но Герда… Она стоила трех таких психологов.

Но на всякий случай я взяла балясину из перил. Неделю назад придумала, весьма и весьма удобная штука, кстати. Третья, шестая, девятая балясина, я их немного доработала. Теперь в случае необходимости их можно легко вырвать – в два движения. Так я и сделала, взяла шестую. Полезная вещь, почти как бейсбольная бита. Кстати, бейсбольная бита у меня лежит за диваном, там же баллончик с газом. Вообще-то, я хотела еще пистолет газовый, но папка запретил, сказал, что оружие для серьезных дядек, да и то не для всех. Ну, мне и балясины достаточно, перехватила ее поудобнее, стала вниз спускаться. Конечно, бесшумно стараясь шагать, по краю лестницы, по ковру, как кривоногий японский ниндзя.

В гостиной никого, только часы тикают. А вот в столовую дверь чуть приоткрыта и свет, что, конечно же, не может быть случайно – у нас в кухне датчики движения, подсоединены к лампам. Входишь – и свет, выходишь – и тьма. Сейчас свет. Длинным таким лучом, всю гостиную наискосок пересекает и тянется в мою сторону, здравствуй, дедушка Хичкок.

Очень захотелось бежать. Куда-нибудь в подвал, там двери с металлом…

Паника. Так себе и сказала – закричу. Только до пяти досчитаю.

Досчитала до пяти, но не закричала, перетерпела. Кричать мне невыгодно, закричу – и др. пропишет мне еще сорок сеансов. Да и вообще… Это было бы совсем уж позорно. Просто перехватила балясину покрепче. И вниз, вниз пошагала. Только так, доктор это одобрит, посмотри в глаза чудовищ, короче.

И я стала бороться. Двинулась дальше вниз.

Спустилась в гостиную и на цыпочках направилась к столовой.

Столовая у нас большая, для семейных обедов предназначена, тут и очаг, тут и печь для хлеба – тандыр, или как там ее, большая, короче, быка можно запечь, сложена из пепла Везувия, все как полагается. Изобилие всевозможных кухонных принадлежностей, которыми мы никогда не пользуемся, но которые просто необходимы. Медные кастрюли, чугунные сковородки, ножи, выточенные из металла снарядов, которыми маоисты обстреливали чанкайшистов на острове Тайвань, к каждому ножу прилагается переведенная на русский история его снаряда – когда он был выпущен, кого убил. Вещи должны иметь историю, иначе ими неприлично пользоваться; так, например, считает сестра моя Аделина.

Про сковородки у меня тоже есть подозрения; вполне может быть, что их отковали из ядер Бородинского сражения. Из чего медь кастрюль, даже знать не хочу, наверное, из пушек Великой Армады.

Мебель комфортная. Обратно про ножи. Ножей у нас много, гораздо больше, чем нужно, это меня немножечко и напрягало, войду, а там…

Но я решила быть стойкой до конца, толкнула дверь, на секунду зажмурив глаза, а когда открыла, то увидела девушку. Она сидела за столом и грызла кедровые орехи.

Орехи – отдельная тема в нашей семье. Мама их очень любит, причем разные – фундук, кешью, грецкие, ну, за исключением мещанского арахиса, само собой. У нас вообще куда руку ни протянешь, сразу на орешницу наткнешься. И непременно в скорлупе – чищеных мама не признает, чищеные орехи теряют полезные свойства.

Девушка грызла орехи весьма и весьма ловко, как семечки, лично у меня никогда так не получалось. Зубы не выдерживали. А если я начинала ломать кедровые орехи молотком, то они вообще расквашивались. А эта красавица делала все легко. Перед девушкой возвышалась целая горка, она закидывала орех в рот, давила его зубами, сплевывала кожуру.

Девушка поглядела на меня.

Сначала я заметила косу. Коса у нее была настоящая, русая и в руку толщиной, и очень ей шла. Я сразу обзавидовалась – сама я косу сколько раз пыталась отрастить – и все бесполезно, такое отращивалось, что лучше лысой ходить. А тут… такой косой можно трирему с мели сдвинуть, если по-гречески. Ну, или трактор «Беларусь», если по-нашему.

Завидос невзирая, зловещие кузнецы, короче.

– Орехов хочешь? – спросила девушка.

– У меня от них зубы ломаются, – сказала я. – Как ни возьмусь – зубы в разные стороны. Хронический недостаток кальция в организме. Орехи – не мой выбор.

– Ты просто не умеешь их грызть, я тебя научу.

Я подошла к столу.

Интересная девушка. То есть весьма, я такую в нашем доме совсем не ожидала встретить. У нас такие в гостях не бывают, у нас все барышни с ярко выраженным глубоким внутренним содержанием, с чувством собственного достоинства и тонким ощущением стиля, они вот так орехи лузгать не станут. А эта… ЧСД есть, но в пределах нормы, не вываливается. И сама не выделывается. Обычно все в ее возрасте сильно выделываются, вот я, к примеру, мне еще, конечно, до ее возраста далеко, но я уже выделываюсь через край, ни слова в простоте, смотрите, какая я умная и все такое. А она нет. Сидит, орехи щелкает, спокойно так.

Интересная, точно.

– В каждом орехе есть особая точка, – сказала девушка. – Стоит нажать – и орех разваливается. Ломается. Она вот тут.

Девушка показала ногтем на ребро ореха.

– На эту точку надо давить верхним зубом. А нижними зубами вот на эту кромку. Несильно совсем, но скорлупа сама собой распадется. Попробуй.

Я взяла орех, вставила его как полагается в зубы, нажала. Скорлупа развалилась. Вот прямо так и развалилась, сама собой. Я попробовала еще – и снова получилось.

– Как просто, – я придвинула к себе горсть. – А я и не знала.

– Мир вообще проще, чем нам порой представляется, – заметила девушка. – Но и, конечно, сложнее с другой стороны. А ты, видимо, Аглая?

– Бывает, что да. А ты?

– Я – Саша.

Саша протянула руку, и я отметила, что рука у нее тоже нестандартная. Неухоженная то есть, ногти поломаны, два пальца заклеены пластырем, следы чернил. Нормальная человеческая рука.

Интересно, что Саша у нас делает?

Интересно, что она вообще делает? Работает где-то, судя по рукам. Или подрабатывает, вернее, если бы работала, ногти были бы запущеннее, а так просто обломаны. Петр Гедеонович всегда учил внимательно смотреть человеку на руки. По рукам можно понять гораздо больше, чем по лицу. Учится еще, наверное, – откуда чернила-то? А сама не очень крупная, кости тонкие, шея тонкая, точно из голодного края. Может, родственница какая-то неизвестная?

– Мне Игорь про тебя рассказывал много, – сообщила Саша.

Тут я, конечно, поняла. Саша – подружка Игоря, братца моего. Однако. Первая девушка брата моего, при виде которой не хочется убиться об забор, как ни странно.

– И чего же он там рассказывал? – поинтересовалась я.

Еще не хватало, чтобы он Саше про эту случившуюся гадость рассказал, и так жить тяжело.

– Про театр, про Ктулху, вообще, – Саша улыбнулась. – Я тоже в театральную студию ходила, в Дом культуры железнодорожников. Недолго, правда, год, пока клуб не закрыли.

– Ты театр любишь? – удивилась я.

– Не, – Саша стала составлять из орехов какое-то слово. – Просто я заикалась сильно, вот мне и посоветовали. Читать стихи при большом стечении народа, роли какие-нибудь маленькие. Одним словом, мне показана общественная активность.

Слово составилось «муха».

– У меня первая роль была как раз Муха-Цокотуха, – сказала Саша. – Я как раз формой под муху подходила. Мелкая совсем, метр от пола.

Саша улыбнулась и показала рукой.

– Только я тогда так сильно заикалась, что ничего сказать не могла, мне разрешили только жужжать, а говорила за меня другая девушка.

– А я играла гранату, – призналась я. – Первая роль.

– Гранату? – усмехнулась Саша.

– Да. «Ф-1». Наш руководитель Петр Гедеонович сочинил пьесу про старые вещи. Будто на чердаке в заброшенном доме лежат старые вещи: торшер, радиола, велосипед и граната. И вот в один прекрасный день вся эта компания решила отправиться в путешествие, чтобы посмотреть мир. Вот они садятся на велосипед и отправляются в поездку.

Саша уже рассмеялась. Зубы, конечно, подкачали. Белые, чистые, кривые. Зубы, не знавшие бескрайней мощи современной ортодонтии. В нашем поселке таких зубов не бывает, такие зубы все в Торфяном.

– А граната тоже такая припудренная была, все время мечтала о том, чтобы взорваться. Поэтому ее все боялись. Но любили – она очень добрая была и умела песенки петь.

– Граната – это, конечно, круто, – продолжала смеяться Саша. – Никогда не думала, что можно ставить пьесу про гранату.

– Пьесы можно ставить про все, что угодно. Про гранату, про плоскогубцы, про холодильник еще хорошо, тоже смешно.

Я вспомнила Петра Гедеоновича, ходит по сцене, курит трубку и посвящает в секреты ремесла. Вот так, примерно:

– С пьесами ведь как, кажется, ничего и не произошло, ну, подумаешь, чайку вшивую пристрелили, а на самом деле весь мир опрокинулся. Вот у нас, кстати, была пьеса про печатную машинку, которая поссорилась со своими же буквами.

Саша рассмеялась сильнее.

А я вдруг поняла, что Саша мне нравится. То есть, смеялась она так честно, что я вдруг подумала, что она нормальная, не то что предыдущие подружки Гоши. И вообще нормальная. На всю оставшуюся жизнь.

– А про плоскогубцы? – спросила она сквозь хохот. – Какую пьесу можно придумать про плоскогубцы?

– Ну как, самую актуальную. Молодой плоскогубец по имени Вальжан ищет свое место в этом бушующем мире…

Саша расхохоталась уже до слез, отодвинула в сторону орехи и принялась вытирать глаза мещанским розовым платочком, мне бы такой. Я, глядя на нее, тоже не удержалась, тоже засмеялась. Саша. И Герда ее впустила в дом, между прочим.

Едва я вспомнила Герду, как она и показалась. Вошла в столовую – и сразу к Сашке. Подошла, уткнулась лбом в колено и стоять осталась.

– Ого, – восхитилась Саша. – Вот это монстрик. Как тебя зовут, красавица?

Саша собрала собачью морду в ладони, стала смотреть в глаза.

– Какие у нее интересные глаза, – Саша сощурилась. – С синими и золотыми звездами. Никогда не думала, что у собак бывают такие глаза. Точно капли янтаря внутри. И голубые…

Герда не вырывалась, стояла не шевелясь, так друг на друга и смотрели, пока Саша ее не отпустила. После чего Герда отправилась к холодильнику и стала его обнюхивать.

– Очень странная собака, – повторила Саша. – Очень красивая. Какая порода?

– Ротшвайгер, – брякнула я.

– Ротшвайгер? Не слыхала…

– Очень редкая порода. Выведена в секретных лабораториях Чили. Собака Пиночета, так ее еще называют.

– Да?

– Ага. В мире таких две-три штуки всего, да и то в Америке, у генералов из Пентагона.

Саша посмотрела на Герду с уважением.

– Отцу друг подарил щеночка. Вывез его из Чили в плюшевой игрушке. Суперсобака.

– Вижу.

В подтверждение этого Герда поднялась, ткнула мордой холодильник, открыла дверцу, лапой вытянула нижний поддон. Внизу у нас хранится в основном лед. Мама не терпит замороженных продуктов, поэтому в морозилке у нас куски льда, по зиме привезенные со святых источников. Святой лед, короче. Ну, и мороженое, конечно. Лед Герду абсолютно не заинтересовал, а вот мороженое наоборот, она вздохнула и выворотила из морозильника целое ведерко. Кажется, шоколадного.

– Сильно, – заметила Сашка. – Даже не стесняется.

– Ротшвайгеры все такие, – объяснила я. – У этой породы чрезвычайно развита самостоятельность.

Герда тем временем открыла зубами банку и стала с понурым видом мороженое лизать.

– Можно я сфоткаю? – попросила Саша.

Я кивнула. Она стала возиться с телефоном, а я все смотрела на собаку. Герда удивляла. Продолжала удивлять. Вот уж не думала.

– За это ротшвайгеров и ценят, – сказала я. – Они удивляют хозяев. А ты с Игорем где познакомилась?

– На концерте.

– Он ходил на концерт?!! – поразилась я.

– Да. И меня пригласил. На этих… «Бомбардировщиков».

– «Анаболик Бомберс». Так-так, а я и не знала, что они приезжали…

Знала, конечно. Какой поклонник Ктулху в здравом уме пропустит концерт «Анаболиков»? Только меня все равно не пустили бы. Во-первых, мама меня из дому весьма неохотно выпускает, я уже говорила. Во-вторых, «Бомберсы» – не такая группа, на которую стоит ходить в моем психическом состоянии. В-третьих, на их концерты можно только с 16+. Так что как ни крути, я туда не попала бы. Вот так. Ну и ладно, никуда они не денутся, дождутся. Правда, Дрейк ощутимо сдал в последнее время, стал похож на сдутый кожаный бурдюк, но тут уж ничего не поделаешь, жизнь вносит свои коррективы.

– Ничего интересного, – попыталась утешить меня Саша. – Сначала концерт, потом побоище.

– Это самое важное, – возразила я. – В этом вся соль. Какой же концерт без побоища? Ну, разве романсы какие, да и то…

– Что и то?

– В прошлом году к нам балалаечник приезжал. Ну, этот, который очень круто играет. Паганини балалайки. Так после концерта тоже мощная драка приключилась, ОМОН пришлось вызывать.

– И кто с кем?

Герда икнула. Она вылизала уже довольно большую яму в мороженом, и теперь собралась, видимо, сделать перерыв. Не слышала, что собаки любят мороженое.

– Новаторы с консерваторами, – пояснила я. – Студенты из консерватории с ансамблем народных инструментов «Муравель».

– И кто победил?

– «Муравель», конечно. Они пришли с этими большими балалайками, такие крепкие мужики, все рабочих специальностей. Как давай этими балалайками направо-налево махать, студенты только так в разные стороны полетели. Так что побоище – это часть шоу, тут уж ничего не поделаешь.

Герда вернулась к мороженому.

Саша понюхала воздух.

– Странный запах… – сказала она. – Спички вроде…

– Это мне душевные банки ставили, – пояснила я. – Не обращай внимания. А вот в прошлом году в оперном театре музыканты в яме подрались, тоже здорово. На сцене «Сатана там правит бал» вовсю гремит, а в яме скрипачи буцкаются. Мы как раз в ложе сидели, хорошо было видно. Я так смеялась, что чуть вниз не вывалилась. Мама меня потом в оперу три месяца не пускала.

– Ты любишь и оперу?

– Конечно, – кивнула я. – Опера – это же адский трэш, «Анаболики» отдыхают просто. По сцене бегают мужики в лосинах и порют всякую чушь, руками двигают. Очень весело, короче. А ты что, оперу не любишь?

– Не знаю, – пожала плечами Саша. – Я думала, это все серьезно…

– Да ну, брось, серьезно. Трэшага, какой поискать. Я очень люблю ходить, особенно с Игорем.

– А он тоже оперу любит?

– Ну что ты, он разве ненормальный? Мама загоняет, чувство прекрасного воспитывает. А сам он дрыхнет. Однажды мы сидели, он так уснул, что треснул лбом впереди сидящему дядьке по голове. А дядька с испуга прикусил язык.

Саша опять хихикнула.

– Но это еще не самое трагичное, – сказала я. – Этот дядька сам оказался оперным певцом, а язык у него сильно загноился, так что при пении он стал картавить немного. Вот он выходит на сцену, начинает петь; «Приди-приди, любезный друг, приди-приди, я твой супруг». А зал вповалку просто. Сначала он, конечно, нервничал, а потом зрители как повалили – прикольно ведь! Стал знаменитостью, делал сборы.

Саша опять вытерла слезы.

– Ты это придумываешь? – спросила она.

– Нет, – ответила я.

– Придумываешь ведь.

– Да нет, это все правда, – заверила я. – В театрах таких историй каждый день по десять штук. Да я могу про театральную студию книгу написать, у нас Петр Гедеонович на подводной лодке служил, так он говорит, что по сравнению с театром подводная лодка просто ясельки. Петр Гедеонович это наш руководитель, у него талант и вставная челюсть.

Герда издала звук, похожий на «ага». После этого звука появился Гоша с микроскопом. С микроскопом он смотрелся странно, микроскоп ему не шел. Зачем ему микроскоп? Почему он здесь уже, они же недавно вроде уехали…

– Алька, ты тоже здесь? – удивился он.

– Здесь, а чего?

– Да нет, ничего. Орехи, смотрю, грызете.

– Саша мне сибирскую технику показывала. Скоростной грызьбы. Смотри.

Я быстро разгрызла несколько орехов.

– Впечатляет, – кивнул Гоша. – Спичками чего-то воняет… А ты что делаешь? – Он с прищуром посмотрел на Герду. – Много мороженого есть нельзя, – сказал Гоша.

Герда всхлипнула и отступила от ведерка. Она обошла вокруг столовой, остановилась у дверей. И вдруг как-то развалилась, точно игрушка на пружинке, бух – и на бок, и по пути еще в шкафчик врезалась и костями грохнула.

Бум. И словно мертвая. Даже конвульсия по задней лапе пробежала.

– Что это с ней? – спросила Саша. – Ей плохо?

– Придуривается, – сказал Гоша. – Она любит такие штуки откалывать.

Саша расхохоталась снова, это было очень смешно на самом деле.

– Зачем тебе микроскоп? – поинтересовалась я.

– Да это Саше.

Саша еще и микробиолог. Тоже неплохо.

Глава 7

Сокровища Вселенной

– Привет, – сказал я. – Да, это я. Игорь.

– Игорь? Слушай, Игорь, у меня к тебе дело.

– Ага…

– Тут у нас такая засада, Игорь. Юльке… Ты помнишь Юльку?

– Да, конечно.

– Ну, такая, высокая?

– Помню-помню, – нетерпеливо сказал я. – Что с ней?

– Крышу ей снесло, – сообщила Сашка.

Я представил, как Юльке снесло крышу. Наверное, это выглядело страшно.

– Это ужасно, – сказал я. – Может, ей как-то можно помочь… Лекарства…

Сашка рассмеялась.

– Да нет, – сказала она. – Не в том смысле крышу снесло, в хорошем. То есть у нее на даче ветром оторвало шиферину. Если пойдет дождь, все зальет. Ты бы мог помочь?

– Крышу починить? Не знаю…

– Да там пару гвоздей забить всего. Мы лестницу подержим, а ты слазишь? Как?

Честно говоря, дачных приключений мне в этом году больше не хотелось. Но и отказываться тоже как-то не так… У Юли снесло крышу, и теперь ее затопит, и нужна мужская рука.

– Хорошо. Только я собаку возьму, ей погулять нужно. Вы с Юлей не против?

– Да хоть пять собак. Давай через час у пристани, там, где трамвайчик? Знаешь?

– Знаю.

– Ну, давай. В Мамонтовку поплывем.

Сашка отключилась, а я стал собираться. Сходил в гараж. Там у нас все есть. Отец любит инструменты. И хотя он даже лампы в фарах меняет в автосервисе, но все инструменты предпочитает иметь в гараже. Красивенькие такие, в футлярах. Я нашел гвоздодер, нашел молоток, нашел шуруповерт и саморезы, и ножовку, и думал, не взять ли болгарку? Но потом решил, что все-таки перебор, и так полный сундучок получился.

Потом подумал, как следует одеться. Наверное, в комбинезон. Взять на всякий случай каску и перчатки…

– Ты куда? – В гараж заглянула Алька. – Собираешься куда-то?

– Да надо сходить тут… У пацана одного гараж нужно помочь покрасить…

– Да ладно врать, – перебила Алька. – Ты к Сашке на дачу едешь, я подслушивала. Возьми меня? А то мне совсем тут сидеть не хочется.

– Да я не на дачу… – пытался отбрехаться я.

– На дачу. Можешь мне не врать, нас в кружке учат вранье отличать. В Мамонтовку. На трамвае. Гош, ну возьми, а? Ты же Герду хочешь взять, да? А с Гердой нам ведь ничего не страшно. Ну, и молоток на всякий случай прихватим.

Я вспомнил, что мне сказала мать.

Вспомнил, что мне сказал отец.

Ну, и вообще все вспомнил.

– Ну что мы, теперь будем всю жизнь шарахаться? – спросила Алька. – Если так, то лучше вообще из дома не выходить. Доктор, между прочим, рекомендует не бегать от страхов.

– Отец мне голову свернет, – сказал я.

– А мы никому не скажем, – успокоила Алька. – Скажем, что в кино ходили. Сейчас, кстати, мульт отличный идет.

Я молчал.

Алька задумалась, а потом сказала:

– Ладно. Скажем так. Ты куда-то там пошел по своим делам, а я за тобой увязалась. Так что если что влетит, то мне. Ты, как всегда, невиноватый. А вообще сегодня какой день?

– Вторник вроде.

– Сегодня родители поздно будут, – сказала Алька. – Часов в восемь, не раньше. Если вторник, то мама с утра отправилась с Мелким в реабилитационный центр. Пробудут там часов до шести, потом их заберет папка, потом они поедут в кафе… Короче, они раньше девяти не вернутся, а последний рейс со стороны Мамонтовки в восемь пятьдесят. Успеем.

– Откуда ты знаешь про рейс?

– Посмотрела расписание. Гоша, пойдем, а? Не хочу сидеть тут до вечера. Мне страшно…

И Алька сделала испуганное лицо. Врет. А может, и не врет…

– Давай, Гош, что мы все дома-то сидим, поедем?

Одним словом, я согласился, и через час мы уже были у реки, на пристани.

Саша подошла через минуту. С целым ворохом пустых пластиковых бутылок коричневого цвета, уложенных в объемную авоську.

– Привет, Саш.

Алька кинулась ей на шею, повисла, лошадь. На самом деле лошадь, ростом почти с Сашу, длинная у нас Аглая, чуть не уронила.

– Я тоже рада вас видеть, – сказала Саша.

Алька опустилась на землю.

Саша была наряжена в камуфляжный костюм. И в сапоги. В платке. За грибами вроде как собралась. Все велико на три размера, выглядит смешно.

– Ты умеешь резать пластик? – спросила Саша.

– Как это? – не поняла Алька.

– Ножницами. Ничего сложного, я научу. Мы с Юлькой проект один хотим попробовать.

Саша потрясла бутылками.

– Игорь будет крышу починять, а мы с тобой… Ну, увидишь. Пойдемте, корыто скоро отходит.

Мы поспешили к пристани.

Возле причала болтался старый речной трамвайчик, похожий на старую же субмарину – настолько глубоко он сидел в воде. На палубе было уже изрядно народа, все ждали отправки, перетаптывались с ноги на ногу, и в такт их перетаптыванию покачивался катерок.

– Он надежный? – спросила Алька.

– Как «Титаник», – ответила Саша.

Я не понял, пошутила она или нет. Алька хихикнула. Мы купили билеты и погрузились. С Гердой это оказалось легко, от нее все расступались в стороны, перед нами освобождалось пространство, Альке это нравилось, она держала Герду за ошейник и поглядывала на окружающих с превосходством.

На реке оказалось хорошо. Свеженько так, ветер дул с разных сторон, хотелось сидеть и дремать, и плыть куда-нибудь, глядя на берега, тысячу километров, плыть, останавливаясь на песчаных отмелях, ловить рыбу, варить уху, греть спину у огня, смотреть, как суетятся в воздухе чайки… У Симбирцевых, кажется, есть яхта, только не помню, морская или речная, наверное, всякая.

Саша достала тыквенных семечек, и мы начали грызть. Семечки были пожарены необычайно, с солью и еще с чем-то, со вкусом хлеба и подсолнечного масла. Алька спросила, где такие семечки продают, Саша ответила, что такие нигде, это фирменный рецепт ее матери.

– Каждую осень три мешка покупает, а потом жарит по-старинному. Продает у поезда.

– Классные семечки, – Алька стряхнула с губ кожуру. – Они… Я бы, наверное, килограмм съела.

– Ну и ешь, – Саша оттянула Алькин карман и насыпала семечек в него. – От семечек лучше мозг работает. И от глистов полезно. Главное, язык не натереть, самые противные мозоли.

Стали грызть семечки. Оказалось, что под семечки очень хорошо думается, все двадцать минут переправы я думал. О том, что как-то это все… вроде бы мне эта Саша и не нравится особо, а зачем-то за реку поехал.

Вторым приятным моментом было то, что очистки можно было сплевывать прямо за борт, а не собирать в ладонь или в пакет.

От семечек захотелось пить, но воды никакой на катере, само собой, не продавали, я мучился и думал – если сбросить за борт трубку, можно ли будет втянуть через нее воду? Вряд ли, не хватит легких. Ну и еще какие-то глупые мысли, совсем необязательные, простые, но от которых было хорошо и спокойно.

На Сашу поглядывал. С чего-то вдруг позвонила…

Трамвайчик причалил к песчаному берегу по-простому – ткнулся носом, подсел на мель. На сушу сбросили трап, и народ по нему стал спускаться, и мы тоже сошли. Герда спрыгнула сама, плюхнулась в воду, выбрела на берег. Альку снял я, Саше подал руку, она не отказалась.

На берегу Алька напряглась немного, поглядела на Герду. Но та была спокойна, сидела у воды и чесалась. Люди, высаживавшиеся с катера, тоже были вполне себе не опасные с виду, обычные дачники, так что я стал думать, что мы сюда не зря поехали, Алька права, нечего дома страхи засиживать. Так что вот.

Дачный поселок Мамонтовка оказался тоже вполне себе приличным. Располагался вдоль реки в два ряда, между водой и непонятными сопками. Домики выглядели достойно, с разноцветными черепичными крышами, с яблонями на участках, с мансардами. И народу много, копаются на своих участках, возделывают урожай, шашлыками пахнет, бензопила ревет.

И Юля шагала нам навстречу. Худая и синяя. Рядом с ней даже Саша упитанной кажется. А потом у Саши волосы красивые, а у Юли жидкие, точно она облысела от голода. Нет, на самом деле, бледная, как королева вампиров. Стали обниматься. Сначала девчонки, потом, к совершенному моему удивлению, точно так же Юля обняла меня. Она была выше почти на полголовы и повисла на мне, как искусственный скелет, а я растерялся и тоже ее обнял, Юля всхлипнула. Расчувствовалась, кажется.

Герду обнимать не стала, просто погладила ее по голове.

– Рада вас видеть, – сказала Юля. – Рада. Нам туда. Метров триста тут. Может, восемьсот.

– Юль, а почему Мамонтовка? – спросила Алька. – Здесь останки мамонтов обнаруживали?

– Не знаю, может, и обнаруживали. Здесь много чего есть. А название из-за сопок.

Юля махнула в сторону холмов.

– В лучах заката они на мамонтов похожи.

Мы поглядели на сопки. Не знаю, сопки сопками, на мамонтов совсем никак не тянут, хотя местным, наверное, виднее. Так, холмы.

– Они красивые, – сообщила Юля. – А вон мой дом. Недалеко ведь, да? Километр всего.

Недалеко, точно, не километр, полкилометра. В крыше дома издалека виднелась дыра. Размером с баскетбольный мяч, крокодил средних размеров пролезет.

– Это как? – Я указал на дыру.

– Метеорит упал, – пояснила печально Юля. – Небольшой такой, с орех.

Продемонстрировала кулак.

И тут же засмеялась своему юмору. Саша ее поддержала, а Алька поддержала Сашу, вот так они и рассмеялись все, и я присоединился.

– На самом деле неизвестно, что это, – сказала Саша. – Что-то упало, а что именно, мы так и не поняли. Может, на самом деле метеорит.

Подошли к дому. Юля выдала мне трухлявую лестницу, и я полез на крышу, а девчонки принялись что-то строить из бутылок.

Оказалось, что чинить крышу не так уж и сложно, главная трудность – не свалиться, а так все вполне себе просто. Я починял крышу, поглядывал вниз, дышал речным воздухом.

Алька вооружилась граблями и сгребала листья, причем старательно, с интересом. Саши и Юли видно не было, они за углом возились с пластиковыми бутылками и хихикали. Зато мне сверху отлично виделась Герда, она тоже была занята делом, грызла поливочный шланг. То есть не особо грызла даже, а так, философски кусала, с одной стороны в пасть входил зеленый шланг, с другой стороны вываливались разрезанные куски. Развлечение что надо.

Крыша чинилась хорошо, я от себя не ожидал. Ну, если честно, это было не сложно, сметай старый мусор, подтягивай съехавшие пластины и подбивай их гвоздиками, чувствуй себя при этом мастером.

Забавно все-таки. Я ведь ее как-то совсем почти не знаю, два раза встречались, а потом раз – и согласился чинить крышу. Точно мы сто лет знакомы. И вот сижу на крыше, откуда можно свалиться…

Но я не упал. Более того, залатал дыру как надо. Ну, может, не совсем идеально, но и не позорно, сойдет для первого раза. Спустился осторожно.

Девчонки построили пальму. Из пластиковых бутылок. Пальма выглядела несколько ширпотребно, но в качестве украшения ландшафта вполне могла сойти. Да вообще, во дворе Юлиной дачи она смотрелась вполне себе живописно. И рядом с Юлей живописно.

– Отличная пальма, – похвалил я.

– Угу, – уныло кивнула Юлька. – Защищаться по ней буду.

– То есть?

– Диплом. «Ландшафтная среда малых городских поселений: новая парадигма дизайна». Короче, как своими руками украсить улицу. Пластиковые пальмы, картонные одноразовые скамейки, можно много чего еще придумать, у меня там в конце план.

– Мы этот план в комитет по благоустройству отправили, – сообщила Саша. – И там рассматривают вполне серьезно…

– В городе будут пальмы из бутылок? – спросил я.

– Не, – хлюпнула носом Юлька. – Пока только для дошкольных учреждений. Разрешили два садика оформить, но это уже хорошо.

– Она из покрышек чудесных лебедей вырезает, – сообщила Саша.

– Из покрышек? – спросила Алька. – У нас полно покрышек, может, у нас в саду лебедей поставить? А то у нас там газон пустой…

Я представил вырезанных из покрышек лебедей в нашем саду и подумал, что мать не одобрит. Лебеди из покрышек. Гномы. Однажды нам подарили гнома с дудкой, мама его на следующий день случайно разбила. Ибо мещанство.

– У нас мама птиц не любит, – сказал я. – Ее в детстве вороны поклевали.

– Так мы лебедей поставим, – возразила Алька. – При чем тут вороны?

– Мать не любит всех птиц, – напомнил я. – Лучше не рисковать.

Саша хмыкнула.

Мимо пробежала Герда со шлангом, волокла его за шею, как дохлую длинную змею.

– Теперь и поесть можно, – сказала Саша. – Крышу починили, пальму построили, хозяйка – тащи бутерброды.

– Бутерброды! – захлопала в ладоши Алька. – Ура! Бутерброды! Я люблю с креветочным желе и с маслинами…

Юлька и Саша переглянулись и дружно хихикнули.

– У нас только с докторской, – сказала Саша. – С колбасой будешь?

– Буду.

Герда тоже бутерброды с колбасой одобрила, возникла, облизнулась и стала нюхать воздух. Юлька кашлянула и посмотрела в сторону реки.

– Что такое? – насторожилась Саша. – Я же с утра бутербродов понаделала, и огурцы малосольные еще…

– Так я тут… – Юлька кивнула в сторону поленницы. – Я тут решила немного дров с утра порубить… Порубила, а потом аппетит разыгрался, ну я и это… Да все равно колбаса была как резиновая.

Алька вздохнула.

Герда тоже вздохнула.

– Утешила, – рассерженно сказала Саша. – А хлеб? Буханка целая была, можно на огне пожарить.

– Хлеб очень вкусный был, – улыбнулась Юлька. – Настоящий, лухский. Он так вкусно пах, что я не удержалась…

– Так ты что, все слопала? – перебила Саша.

Юлька пожала плечами.

– Кушать хочется, – сообщила Алька. – Может, огурцов хотя бы. Ну, невзирая…

– Огурцы прокисли, – Юлька хлюпнула носом. – Но я их все равно съела. Есть очень хотелось… Так получилось, короче.

– Тощая, а прожорливая до ужаса, – Сашка почесала лоб. – Все слопала. У тебя дома что есть?

– Вряд ли, – помотала головой Юля. – Мы еще после зимы толком не были. Может, с прошлого года чего завалялось…

– Ну, так поищи.

Юлька направилась в дом и не возвращалась долго. Я предположил, что она там потихонечку подъедает найденные прошлогодние сухари, или сушеные грибы, или еще что.

– Она всегда такая, – пояснила Саша. – Покушать любит. Булимия в легкой степени, кажется. В кулинарное училище поступала…

– И как? – спросил я. – Учится?

– Нет, конечно же. Выгнали еще с первого курса.

– Догадываюсь, из-за чего.

– Ага, – подтвердила Саша. – Она там все порции половинила. Ну, это еще ладно, так она однажды умудрилась в морозильное отделение забраться… Короче, выписали ее из техникума, так она так расстроилась, что целый год дома просидела, на улицу вообще не выходила. Ну, пока дома сидела, стала поделки разные мастерить, так до дизайна и докатилась. Довольна, кажется.

– А ты где учишься? – спросил я. – В какой школе?

– Я? Я на бухгалтера, в колледже.

– Хорошая профессия.

Саша пожала плечами.

– Ты правда хочешь стать бухгалтером? – спросил я серьезно.

– Не знаю, – Саша улыбнулась. – Надо где-то учиться… То есть я, конечно…

Она замолчала.

– Короче, мать четыре года деньги откладывала, – сказала Саша. – Ну, у нее… надежды, короче, а я не могу…

Саша отвернулась.

Это понятно. У мамы надежды, она копила деньги, недоедала, недосыпала, и, как ни крути, это надо уважать, серьезно это.

– Хочется сделать что-то настоящее, – сказала вдруг Саша. – Что-то… большое. А что большое может сделать бухгалтер?

– А я вертолетчицей хочу стать, – вмешалась Алька.

– Зачем?

– Это здорово. Летай себе туда-сюда и никаких пробок. За вертолетами перспектива, так что я заранее на курсы записалась. Надо смотреть в будущее, я смотрю. А вы?

– Я?

– Ну да, ты и Юля. Вы смотрите? Вот Гоша не смотрит, он у нас пустоцвет, о будущем совсем не думает. А надо. Ведь надо?

– Надо, – согласилась Саша. – Я думаю. И Юлька тоже… Она стипендию откладывает.

– Зачем?

– Это тайна. Наверное, «Логан» себе прикупить хочет.

Показалась Юля. С разочарованным видом. Впрочем, она, похоже, всегда с разочарованным видом бродит. Наверное, она все-таки булимичка. Как она с таким настроением может строить пальмы? И я совсем не пустоцвет.

– Ну что, ничего не нашла? – спросила Саша.

Юлька печально кивнула. Уныло. А мне ее жалко даже стало. У нее явно был талант, кажется. Только непонятно какой – кулинарный или дизайнерский. А может, какой-то общий, дизайно-кулинарный. А еще руки она держала за спиной, ну, я сразу подумал, что у нее там топор. Возьмет и убьет всех, закопает в погребе с прошлогодней картошкой.

Но это оказался не топор.

– Вот, – сказала Юля.

И достала из-за спины желтую жестяную банку. Без этикетки, немного проржавевшую, немного помятую.

– Сгущенка! – обрадовалась Алька. – Давайте сварим! Обожаю вареную сгущенку, а ма редко покупает!

Саша повертела банку и так и сяк, поболтала ею, прислушиваясь. Банка выглядела несъедобно, но есть хотелось.

– Непонятно… Это что?

Юлька пожала плечами.

– В подвале нашла. Там больше ничего нет, только это.

– А вдруг там тушенка? – предположила Саша. – Или горошек?

– Не булькает ведь, – сказала Юля. – Значит, скорее всего, сгущенка. Старая, наверное, уже засахарилась.

– Банка странная, – заметила Саша. – Сгущенку в такой не выпускали.

– Выпускали, – возразила Юля. – Я точно помню, выпускали, я ела.

– Возражения снимаются.

– Это, наверное, не сгущенное молоко, это, наверное, сгущенные сливки. Я помню…

Юля облизнулась.

– За час сварится, – сказала Саша. – Разжигайте мангал, сейчас сковородку притащу.

Юля опять побрела в дом. Так же уныло, как мертвая. Ей бы в зомби-трэш, можно вполне без грима, большая экономия средств.

– Огонь надо развести, – сказала Саша. – Если хотите варить.

– Хотим, – за меня ответила Алька. – Хотим. Хотим.

Саша отправилась к колодцу доставать воду, а я развел в мангале огонь. Причем с первой попытки – у Юли дома оказались охотничьи спички, они горят и под водой, а в мангале особо хорошо. Взял три полена, залил парафиновой растопкой, кинул спичку.

Алька захлопала в ладоши. Герда поморщилась от запаха серы и отступила, Саша принесла ведерко с водой и поставила его на барбекюшницу.

– Будем варить, – сказала Саша. – Все равно делать нечего, а так хоть время пройдет. Иногда время исключительно гадкая вещь. А иногда наоборот.

Вода в ведре не закипала долго, мы стояли вокруг и смотрели в него, грели руки над огнем, и это почему-то было интересно. Я подкладывал в мангал дрова, и вот вода закипела, в ведре забили горячие ключи, Юля засекла время и сказала, что так нужно почти час варить, а пока мы можем спокойно пойти посмотреть окаменелости, здесь недалеко, в карьере.

– Тут и окаменелости есть? – спросила Алька. – Здорово!

– Да нет тут окаменелостей, – сказал я. – Юля шутит.

Мне совсем не хотелось идти в какой-то карьер.

– Есть тут окаменелости, – возразила Юля. – Тут недалеко глину разрабатывали, там много всего нашли. Пойдемте, посмотрим.

Я был против, но девчонки проголосовали «за», и мы пошли смотреть карьер.

Он находился совсем недалеко, по замусоренной тропинке метров триста в сторону холмов – и вышли к большой яме, раскопанной прямо посреди низкорослого перелеска.

Яма оказалась давнишняя и странная, верхний слой почвы был срезан, и под ним обнаружился черный бугристый пласт, вылизанный дождями и солнцем до блеска, посреди этого пласта возвышался рваный гребень, и Алька тут же сказала, что это, конечно же, Ктулху.

– Ну, или какой-нибудь его родственник, – неуверенно добавила она. – У него много родичей, Бегемот, Левиафан… А главный его враг – это Спагетти-Монстр. Но это не он…

– Это хребет динозавра, – уныло объяснила Юля. – Он тут застрял в асфальте.

– Это просто бугор, – отмахнулась Саша. – Но там есть и настоящее, надо спуститься.

Мы спустились в карьер.

– Мама! – выдохнула Алька. – Здорово.

Это действительно было здорово. Выпуклые бугры, похожие издали на божьих коровок, оказались огромными раковинами, раковины как бы вплавлялись в камень, составляли вместе с камнем единое целое. Настоящие, древние. То есть очень древние, миллиард лет им, два миллиарда.

– Это меловой период, – пояснила Юля. – Или триасовый. Какой-то, короче, древний период. Тут море везде было, а мы сейчас на его дне.

Юля зачем-то посмотрела в небо, точно море до сих пор колыхалось там.

– Ап, – Алька погладила раковину. – Они тут водились, плавали, да уж.

Алька приложила ухо к раковине.

– Они звучат, – сказала Юля. – В них слышно древнее море.

– Да, слышно…

Алька закрыла глаза и стала слушать. Я не удержался и тоже приложился к раковине. В первое мгновение ничего, но уже через секунду различил далекий гул, похожий на море, на ветер. Конечно, я понимал, что это иллюзия, что это всего лишь кровь гудит в моей голове, но все равно было интересно. Да и вообще.

Алька направилась к другой раковине.

– А вон эта на черепаху похожа, – воскликнула она.

Углубились в этот парк юрского периода. Окаменелости произвели впечатление не только на нас, на Герду тоже. Она с напряженным интересом нюхала раковины, пыталась что-то подковырнуть когтями и зубами.

– А почему… никто это не изучает? – спросил я. – Это же… наверное, представляет интерес.

– А, никому это не нужно, – махнула рукой Саша. – В прошлом году пытались эти каракатицы для музея подковырнуть, трактором не сдвинули, оно крепче, чем камень. Это как скелет мира…

– Вот эта мне больше всего нравится, – перебила Юля, указав пальцем на большую выпуклую ракушку, похожую по форме на нашу галактику. – Вот эта…

Юля подошла к космической раковине и вдруг легла рядом с ней, и сама свернулась улиткой.

– А мне вон та, – воскликнула Алька и устроилась рядом с закорючкой поменьше.

Герда подумала и тоже легла рядом, и тоже свернулась калачиком, а я подумал, что форма улитки, распространенная в нашей Вселенной, наверное, совсем не случайна.

Сашка рассмеялась.

– Смотрите не примерзните, – посоветовала она.

И пошагала в обход карьера, а я за ней.

Мы шли по краю ямы, успевшей прорасти зеленым и синим мхом, смотрели вниз, я уже не мог отличить, где Юля и где Алька, они слились с землей, растворились среди миллионнолетних тварей, ставших камнями.

– Чудное тут место, – сказала Саша. – Я иногда сюда прихожу. В этих улитках есть что-то… Такое… У ручьев, где дремлют ивы, где всегда весна…

Саша вдруг прочитала стихи. Не очень длинные, но вроде красивые и, что самое главное, подходящие очень этому месту. Вот взяла и прочитала. Я вообще не слышал, как стихи читают. Нет, Алька иногда чего-нибудь выдает, но всегда иронически, несерьезно, с продуманным отвращением, точно она стесняется того, что стихи читает. А у Саши получилось. Наверное, из-за того, что она не стеснялась.

После стихов мы уже не разговаривали, просто бродили и смотрели, и за рассматриванием окаменелостей время прошло неожиданно быстро. Мне хотелось остаться здесь еще, посидеть в этих камнях до вечера, но мы поспешили к дому. Потому что отлипшая от ископаемых Юля вспомнила про сгущенку и другие сокровища Вселенной и побежала.

Это было смешно. На самом деле смешно, потому что бежали мы все кто как.

Саша бежала чересчур сосредоточенно, точно на пожар, как-то слишком стараясь, двигая локтями, и это само по себе выглядело весело.

Алька бежала вприпрыжку и шустро, уносилась вперед, а затем возвращалась назад, дожидаясь нас.

Лучше всего бежала Юля. Она бежала просто роскошно, глядя на нее, я представил первенство канцелярского магазина среди готовален, тут я уже не выдержал и немного посмеялся.

Как ни странно, до сгущенки первой добежала именно Юля.

Мангал потух, вода, кажется, уже вся выкипела, ведро пожелтело и местами почернело.

– Что-то мне это не нравится, – сказала Саша. – Как-то оно потрескивает…

– Надо посмотреть, – печально сказала Юля.

– Ну, иди, посмотри.

Юля поморщилась.

– Я могу, – конечно же, вызвалась Алька, но я вовремя поймал ее за шиворот.

Двинулся сам, по-мужски.

Ведро на самом деле потрескивало, хотя мне казалось, что это совсем не потрескивание, а тиканье часов. То есть, часовой мины, конечно.

Я сделал несколько шагов по направлению к ведру, затем…

– Ложись! – крикнул я.

Сашка и Алька послушно упали, а Юля растерянно осталась стоять, так что пришлось Саше пнуть ее под колени. Юлька завалилась. И тут же грохнуло и зашипело, над моей головой просвистело железо, звякнуло стекло.

– Здорово, – сказала Алька. – Просто здорово.

Юля медленно поднялась и направилась к дому.

– Банка окно высадила, – сказала Саша. – Лучше не бывает.

– Насквозь пробила, – сказала без всякого удивления Юля. – С одной стороны влетела, с другой вылетела. Прикиньте. А могло бы и убить.

Достойная смерть, подумал я. Быть убитым взорвавшейся банкой с просроченной сгущенкой. С другой стороны, наверное, судьба. А что я хотел?

– Весело, – сказала Саша. – Вот так и живем.

Она тоже поднялась и стала отряхиваться. Юля зашла за дом и немного исчезла.

– Что-то Юлька замолчала, – Саша прислушалась к дачным звукам. – Подозрительно… Пойдемте, посмотрим.

– Может, она лишилась дара речи? – поинтересовалась Алька.

– Она лишилась дара мысли, – ответила Саша. – Хотя ей это особо не мешает…

Саша поднялась и на цыпочках направилась к углу дома. А мы за ней. Выглянули.

Это была странная картина. Юля стояла возле пластиковой пальмы, ковыряла в ней щепкой, а потом эту щепку облизывала.

– Пальму ест, – растерянно произнесла Алька. – Она мне все больше нравится. Саш, можно я ее на телефон сниму?

– Валяй, – разрешила Саша.

Алька начала снимать.

– Юль, тебя что… – спросила Саша. – Не знаю даже что… Тебя как… Ты что вообще делаешь?

– Да тут банка… – Юля кивнула на пальму. – Короче, подходите, тут много.

По пальме стекала сгущенка. Вареная, средней степени густоты, Юля подцепляла ее сосновой щепкой и ела. С аппетитом.

– Нормальная по вкусу, – сказала Юля. – Недоварена слегка. Давайте, кушайте.

Облизывать пальму мне не хотелось. И Альке я отсоветовал, мало ли какие бактерии, а Сашка и сама не стала.

Юлю бактерии не смущали; впрочем, сгущенки на пальме оказалось немного, Юля с ней и сама быстро справилась.

– А есть все равно хочется, – сказала печально она.

– Тебе всегда хочется, – заметила Саша.

– Можно грибы поискать, – предложила Юля. – Тут их много, лисички, подосиновики…

– Какие грибы, Юлико? – спросила Саша.

– Да тут даже в мае бывают, особенно сморчки.

– Сморчками можно отравиться, – заметила Алька.

– Но не до конца, – возразила Юлька. – В смысле, тут они не смертельные, мы каждую весну ими травимся, а ничего, все живы. Вкусные такие.

Я поглядел на Сашу.

Та пожала плечами.

– До трамвая почти пять часов, – сказала она. – Не думала, что с крышей так быстро справимся. Чего делать, не знаю…

– Давайте к реке сходим, – предложила Юля. – Там хвощи растут. Их можно запечь в золе.

– Сгущенку уже сварили, – заметила Саша.

– Бывает, – ответила Юля. – Сгущенка часто взрывается. У нас как-то раз в общежитии взорвалась, так весь потолок загваздало. А потом стекало. Такие сосульки свисали…

Юля изобразила сосульки из вареной сгущенки, и это у нее получилось неожиданно хорошо, вот так сосульки и должны были выглядеть.

– С едой вообще часто проблемы случаются, – сказала Юля. – Еда не всех любит. Вот хвощи наоборот…

– Что-то печь хвощи мне не хочется, – сказала Саша. – Будем хвощи запекать, а окажется, что какую-нибудь волчью смерть запекли.

– Да тут нет волчьей смерти, тут только хвощи, я могу сама сбегать нарвать.

Юля совершила убегательное движение верхней частью корпуса.

– А я никогда хвощей не пробовала, – вздохнула Алька.

– Это земляной орех, – пояснила Юля. – Очень вкусно! Я сейчас.

Она все-таки поспешила за хвощами, а мы стали ждать ее у костра. Саша рассказывала, какое это хорошее место, Мамонтовка, как она сама хочет тут дачу, потому что тут воздух очень полезный, а в восьми километрах между сопками есть горячий камень, самый настоящий, садишься на него – и горячо. Поэтому многие, у кого радикулит или другие какие костные заболевания, сюда приезжают и излечиваются. А в десяти километрах родник с минеральной водой и грязевые лужи, а картошка тут растет сладкая-пресладкая, причем вырастает даже настоящая мексиканская картошка, которую когда-то ацтеки выращивали. Или майя. Жаль только, что дома тут стоят совсем не дешево.

Вернулась Юля со своими хвощами, не знаю, насколько они были съедобны, по виду напоминали подземную фасоль. Юля забросила их в золу, и эти хвощи немедленно стали трещать, Юля сказала, что готово, и принялась нас угощать. На вкус это было не очень, похоже на обычные угли, только еще и горькие.

Потом помолчали. Потом поиграли в карты, Юля обыграла всех. А потом она снова сходила домой и вынесла гитару, и ни с того ни с сего спела песню. Самодельную, с корявыми словами про любовь и разлуку, но мне понравилось. Альке тоже, она даже похлопала и принялась просить сыграть еще, но Юля не стала, а Саша ответила, что Юля всегда играет только одну песню, у нее такая традиция.

Ближе к вечеру с реки потянуло ощутимой прохладой, Юля предложила зайти в дом, но нам не хотелось в дом, река выглядела слишком красиво, хотелось смотреть. Тогда Юля вынесла нам зимнее. Мне и Саше достались суровые такие ватники, перемазанные маслом, прогоревшие в рукавах и пахнущие солеными огурцами. Теплые.

Альке досталась душегрейка, побитая молью и расшитая бисером, в ней она стала похожа на сказочную мордовскую ведьму, не хватало только волшебного кинжала, способного вызывать дух леса. Сама Юля надела длинный сюртук оранжевого цвета, как мне показалось, украденный где-то в театральной костюмерной, этот сюртук ей очень шел, она стала как вареная креветка и двигаться стала тоже как-то по-креветочьи, по фазам, ей, кстати, очень шло. Я почему-то рассмеялся, а Юля поглядела на меня с укоризной, точно это из-за меня она вынуждена была всю жизнь ходить в этом сюртуке.

Мы сидели возле костра, грелись, кутаясь в эту дурацкую одежду, перекидывались дурацкими фразами и смеялись, и было хорошо. Река начинала чуть светиться розовым, и плывущие по ней баржи тоже стали розовыми, захотелось почему-то петь, только я совсем ничего не умел петь, разве что частушки.

Алька начинала подремывать и валиться мне на плечо, Юля задумчиво строила из пальцев фигуры, я смотрел на угли и думал, что жить неплохо.

Вдруг Саша расхохоталась. Вот так сидела, грелась в фуфайке, и раз – принялась смеяться и показывать пальцем. Я посмотрел и увидел Герду. Мы про нее почти забыли, а она…

Она стояла перед нами, опустив голову к лапам, а на морде ее красовалась банка из-под сгущенки.

Это было действительно смешно. Морда Герды с надетой на нее консервной банкой. Я, во всяком случае, посмеялся. Саму Герду банка не шибко смущала, она вела себя как ни в чем не бывало, снять банку не старалась.

– Во дура-то, – сказала загадочно Юля.

– А она не задохнется? – спросила Саша.

Герда явно не задыхалась.

Конечно же, на даче у Юли не нашлось ножниц по металлу, самое режущее – это лопата, а как снять банку лопатой, я не очень представлял. Поэтому мы с Алькой отправились по соседям. Стучались в двери, звонили в звонки.

– Здравствуйте, – говорила Алька. – У нас собака застряла мордой в банке. Не могли ли вы дать нам ножницы по металлу?

Никто нам ничего не давал. Наверное, потому, что мы забыли переодеться, нас принимали за психов или за нищих. На третьем дворе Алька ради разнообразия попросила хлеба, и нам дали целую буханку, мы стали ее есть и слопали почти половину.

А когда вернулись, то обнаружили…

Герда сидит.

Юля сидит напротив нее и раскрашивает банку. С вдохновением на лице. Цветочками. Ромашками. Очень так живенько получилось.

– Да, – сказал я.

– Ага, – кивнула Саша. – Юлька – она всегда так. Не ждешь от нее, а она раз – и учудит.

– Красиво, – согласилась Алька.

И тут солнце стало опускаться. Холмы начали подсвечиваться едва заметным красным светом и теперь, перед наступлением вечера, на самом деле было видно, что они похожи на мамонтов. На длинную вереницу мамонтов, шагающих вдоль реки в палеолитическую даль.

Мы сидели и ели разломанный кисловатый хлеб и смотрели то на мамонтов за спиной, то на редкие баржи на реке.

Герда вздыхала и присвистывала в своей банке. Почему-то мне снова было странно и хорошо. Наверное, от реки.

Глава 8

Близнецы

Пропал Мелкий.

Мелкий у нас пропадал регулярно, такой уж он человек. Бродяга. Конечно, когда он находился под присмотром няни, он не пропадал никогда, в другое же время, когда за ним приглядывал Гоша, я или мама, он пропадал. Однажды он умудрился пропасть даже под присмотром папки, причем папка, как человек предусмотрительный, привязал его к ходункам, но Мелкий пропал вместе с ходунками. Так что пропадение Мелкого для нас не ЧП, ну, если бы не вчера.

Вчера мама затащила меня на заседание «Мружа». Гошу она не взяла, он в детский дом № 16 уже ездил недавно, а потом он слишком здоровый и на заседаниях «Материнского Рубежа» смотрится глупо. Другие тоже своих детишек берут, так что мне не одной мучиться приходится.

Дети там все приличные, с ними интересно и полезно. Ну, то есть простор для художественного глума и для изучения массового сознания. Загружаешь программу «Ментальный вивисектор» – и вперед, невзирая.

Кстати, вчерашний вечер прошел небесполезно, то есть совсем глубокого отвращения я не испытала, так, в меру. Взрослые отправились в брифинг-рум обсуждать проблемы практической благотворительности, а мы, юные и еще недостойные великих свершений, собрались в детской комнате. Там было тепло, комфортно, мягко, на стенах пастели, на подоконнике плюшевые мумитролли, полно всяких развивающих экологических игрушек, твистеров, «построй Азкабан своими руками» и прочей подобной скукоты, полезной для ума и мелкой моторики. А еще разные хорошие книжки про говорящих зверушек и всякие иные скандинавские причуды, мои коллеги по несчастью тут же принялись уныло читать, уныло лепить и уныло выпиливать лобзиком.

Я села на надувное кресло, немного подумала, позлилась, посмотрела, как за окном носятся галки, а потом предложила сыграть во что-нибудь развивающее.

– Давайте, что ли, в города, – предложила рыженькая девочка.

– Лучше в пустыни, – возразила мечтательная девочка.

– Давайте в болезни лучше, – предложил бледный мальчик. – Чур, я первый. Ящур.

– Рахит, – поддержала рыженькая и посмотрела на меня.

Я стала вспоминать болезни на букву «т», но вспомнила только трупное окоченение.

– Трупное окоченение, – сказала я.

– Трупное окоченение не подходит, – забраковал бледный. – Нужно из одного слова. Вот вроде как тромбофлебит.

– Тромбофлебит, – сказала я.

– Я это уже назвал, – сказал принципиальный мальчик. – Могла бы назвать, к примеру, туляремию.

– Тиф, – вспомнила я.

– Фиброз, – тут же парировала мечтательница.

Детки оказались вполне себе в теме, но выигрывал все равно бледный, так что нам скоро наскучило, и тогда предложила я.

– Давайте сыграем в психушку.

Они все на меня посмотрели.

– В Европе давно в это играют, – сказала я. – Точно-точно. Самая актуальная игра. Вместо того чтобы всякой мурой маяться, давайте лучше в психушку. Это весело.

Все посмотрели на меня. Они играли во все. В психушку они не играли.

– Тут все просто, – сказала я. – Делимся пополам, половина психи, половина санитары, я главврач. Психи чудят, санитары их успокаивают, главврач наблюдает. Здорово!

Нас было одиннадцать человек, и все единогласно согласились, что психушка это здорово. Провели жеребьевку, поделились, стали играть. С энтузиазмом, кстати. Минут через пять я сказала, что у меня болит живот, и отправилась проветриться, сходила в кафе-пойнт, сварила какао, пожевала печенье. Минут через десять услышала то, что должна была услышать – вопли из детской. Тут же в детскую из брифинг-рума устремились порубежные мамы, ну, и я тоже, взглянуть, так сказать, на всходы зла. Бросила в благодатную почву семена раздора, и они немедленно взросли и дали всходы, все как было предречено.

А психушка была в полном разгаре. Санитары загнали пациентов в бассейн с шарами и вовсю лупцевали их скакалками. С заметным, кстати, рвением. Конечно, на меня нехорошо поглядели все мамочки, но успеха особого в своей укоризне не снискали, я объявила, что их дети все неправильно поняли, я им просто рассказывала про книжку одной шведской писательницы, а они все слишком буквально восприняли своим извращенным сознанием.

Не знаю, поверили мне мамочки или нет, но больше меня наедине с этими ребятами оставлять не решались, забрали с собой, посадили у окна.

Тут все было уже гораздо скучнее, дамы обсуждали, где найти средств на то, чтобы отправить очередных неимущих детей в Болгарию поправить здоровье и наладить секрецию. Треть суммы они уже собрали, еще треть собиралась в супермаркетах, треть надо было где-то доставать. Это и обсуждали. Как-то вяло обсуждали, то ли выдохлись, то ли еще чего, лето все-таки, летом любой благотворительный пыл выдыхается, летом хочется на море. Все обсуждение сводилось к тому, что пусть сестра мэра идет к своему брату и выжимает деньги из него, то есть из бюджета. Самой сестры мэра на заседании не было, кажется, это из-за коровьего бешенства. Ну, не в смысле, что она заразилась, а в смысле – в тяжелый час поддерживает брата, сплошной тебе жерминаль.

– Надо ярмарку поцелуев устроить, – предложила я.

Все поглядели на меня с удивлением.

– Как на Западе, – тут же уточнила я. – В Америке всегда так делают. Самые красивые девочки целуют всех желающих в щечку за пять долларов, деньги идут на благотворительность.

– Аглая, – укоризненно перебила мама. – Мы обсуждаем серьезный вопрос, а ты вечно со своими фантазиями…

– А идея-то неплохая, – неожиданно поддержала меня сестра главного по культуре. – Надо действительно устроить благотворительную ярмарку! В июне. Дадим широкую рекламу, подключим СМИ…

– Я напеку пирогов, – вставила жена главного инженера электросетей.

– А я умею гадать.

– А я занималась спортивной гимнастикой.

К чему было это сказано, не знаю, жена директора лимонадного завода, даже если и занималась когда-то гимнастикой, сейчас пропорции имела совсем не олимпийские, как она собиралась привлечь средства? Своим выступлением, что ли? Погнув брусья и преломив бревно и берцовые кости?

– Мне кажется, это популизм, – робко попыталась возразить мама. – Надо уметь искать деньги по-другому, надо работать с предприятиями…

Но ее соображения немедленно потонули в цунами креатива. Сторожевые мамашки вовсю предлагали способы извлечения благотворительных рублей из карманов черствых граждан нашего города. Я наслаждалась.

Апофеозом благотворительной паники стало предложение жены главного архитектора Печерской. Юной, но уже довольно активной филантропки. Барышня Печерская, смутившись, предложила издать весенний календарь. Сначала я не поняла, что это такое, а потом чуть со стула не свалилась от восторга. Когда представила все это.

Вообще Печерская в «Мруже» появилась полгода назад и успела быстро снискать авторитет открытием социального кафе для людей с альтернативным достатком и часовни при областном госпитале. Муж Печерской был главой крупной строительной фирмы, и тягаться с ней в благотворительных доблестях было нелегко. Я думаю, моя мама подозревала, что Печерская претендует на вторые роли в «Материнском Рубеже», и это матери совсем не нравилось. Я ее понимала вполне – мама ведь стояла у истоков организации, а теперь какая-то Печерская со своей часовней и бульонными кубиками портила всю картину.

– Календарь? – удивилась мама. – Бред какой-то…

Жена архитектора тут же поправилась, уточнив, что совсем уж весенний календарь можно и не делать, так, чуть-чуть, в границах допустимых вольностей, март-апрель.

Идея про календарь понравилась всем, мамочки обсуждали ее, наверное, минут двадцать, разбирали месяцы, припоминая достойного пожилого фотографа и прочее, я и слушать этот бред уже перестала, а потом вдруг раз – и слышу, что они попритихли и обсуждают что-то уже шепотом почти.

Тут я стала прислушиваться и обнаружила, что обсуждают они какую-то Пегую Соню. Вот вроде бы в последнее время пропадают дети малолетнего возраста. Вполне в приличные дома приходит странная седая женщина, сманивает детей чудными сказками, и они за ней идут, как привязанные, а потом их находят только через три дня, физически вроде все с ними в порядке, а вот память начисто отшибает, никого не узнают. Про Пегую Соню рассказывала как раз директорша лимонадного завода, а все остальные слушали внимательно и иногда почему-то поглядывали на меня. С сожалением.

Сначала я вроде как не могла понять, что это они так на меня смотрят. А потом догадалась – наверняка мама про меня тоже тут рассказывала. Ну, что со мной случилось. И они вот так же, сидя в кружке, обсуждали мою проблему, мама советовалась, как ей правильно со мной себя вести, а они говорили, что главное не провоцировать, не обострять, во всем соглашаться, никаких психоэмоциональных нагрузок. Что неплохо бы найти хорошего психотерапевта, специализирующегося на посттравматических состояниях…

Поэтому они меня за игры в психушку не очень наругали, тоже из гуманитарных соображений. Меня ведь нельзя травмировать, я ведь и так в посттравматическом состоянии, меня психоанализом лечат.

И вообще я дура психическая.

Вот когда я это поняла, я очень разозлилась и хотела им всем сказать, что я о них думаю. О них самих и об их этой организации, но удержалась. Потому что это их только утвердило бы в своей жалости. А я просто ненавижу, когда меня жалеют.

Я сказала, что у меня болит голова. Сильно-сильно болит, пойду-ка я в машину, посижу в тишине пластика. Мама против не была, стоянка тут вполне себе охраняемая, амбалы и видеокамеры. Я забралась в машину и стала слушать музыку, стараясь успокоиться. Довольно быстро, кстати, успокоилась, там в машине в бардачке пузырь такой успокоительный имеется, если его жулькать минут пять, начинают очень нудно болеть пальцы и уже ни о чем больше не думаешь, только о них, надо посоветовать моему ментальному доктору или Петру Гедеоновичу, он тоже нервный, как-то раз искусал осветителя и плакал.

Мама явилась часа через полтора в непонятном настроении. То ли благотворительное ристалище на нее так повлияло, то ли рассказы про Пегую Соню, то ли вообще, во всяком случае, она сразу стала звонить домой и выяснять, не бродит ли кто-нибудь вокруг дома, ну, такой, подозрительно пегий, ха-ха.

Но дома все было вроде как спокойно, поэтому мама пожевала хербальных леденцов и стала заводить машину. Что-то у нее не получалось в этот раз, стартер фырчал и звенел, а когда, наконец, развеселился, то мама тронулась на ручнике и снова эпично заглохла.

– Можно еще лотерею устроить, – предложила я. – Благотворительную. Вот я у лимонадной заводчицы заметила бардовый «финик» новенький, так вот, пусть она его выставит в качестве приза, а вы билеты напечатаете. А потом возьмем слепого мальчика из интерната, и он будет тащить шары из лототрона. А?

Это, конечно, было свинство – такое предлагать, но мне-то можно. Мама стала заводить машину снова, упорно так, чих-чих-чих, пых-пых, тифозный паровозик. А я продолжила:

– А чтоб лимонадчица свой «финик» не проиграла, надо в толпу подставить своих людей, а шары охладить…

– Ты совсем как брат, – сказала мама.

– Как Мелкий?! Вот уж нет…

– При чем здесь Мелкий? Ты как Игорь. Копия. Вы вполне могли быть близнецами.

– Ага, – усмехнулась я. – Только в три года разминулись.

Но мама это даже и не услышала.

– Вы даже думаете одинаково, я же вижу, – сказала она. – У вас и гадости какие-то одинаковые на уме. Только он ненавидит меня потихоньку, а ты даже не скрываешь.

Мама сказала это несколько раздраженно, я хотела возразить и поругаться, но потом вдруг поняла, что тут не ругаться надо, тут надо думать. Тут есть о чем подумать, я, кстати, об этом уже много раз думала.

Об одинаковости.

Конечно, люди одинаковые, особенно если они в одной семье живут, одними клопами кусаемы, ходили в одну школу раннего развития «Форсаж», читали одни и те же книги, мне, правда, всегда больше нравились англосаксы, а брат мой всякое барахло американское читал, да и то в меру.

– А ты знаешь, что ты до двух лет была блондинкой? – к чему-то спросила мама. – Беленькой-беленькой, как Игорь сейчас, может, даже светлее…

Была беленькой, а потом стала черненькой, такое с людьми случается, причем довольно часто. Невзирая. Жизнь вообще часто преподносит сюрпризы.

– Он тебя на три года старше, а сам по себе мелкий такой был, да еще рахит. А ты наоборот, пухленькая была.

Мама завела все-таки машину и для демонстрации моей былой крупности совсем по-лягушачьи надула щеки, но я не умилилась, и мы поехали домой, но спокойно, конечно, не могли ехать, потому что маму пробило на впечатления из моего детства.

– Мы вас рядом садили, в одинаковые комбинезончики наряжали – и не отличишь. Вот и сейчас.

– Что сейчас? – не поняла я.

– Я иногда ваши шаги путаю… Аглая, мы ведь… Конечно, это мы виноваты, мы. Мы не уделяли…

Тут ожидаемо случилась сцена «да, я, наверное, плохая мать». Драматургия проста, но действенна – мама бичует себя, а я должна вовсю ей возражать и чувствовать себя виноватой. Я не стала доставлять ей это удовольствие, я не Гоша. Тут все просто, один раз пойдешь на поводу, и этим приемом тебя будут раскатывать раз за разом. Поэтому я молчала, дожидаясь финала. Он не замедлил.

– Боже, за что вы меня так ненавидите? – вопросила мама.

Тут я уже не удержалась и хихикнула.

Мама посмотрела на меня дико и всю остальную дорогу молчала.

А я думала над этим и вечером еще. Не об истерике, о нашей с Гошей похожести.

Интересно было понять, насколько это правда. Если у человека отсутствует ярко выраженная личность, то этот человек начинает невольно подстраиваться под личность более сильную и цельную. И в итоге начинает даже думать, как она, именно поэтому…

Кое-какие мысли мне пришли в голову, и я их записала в блокнот.

А дома выяснилось, что Мелкий пропал. Ну, сначала никто особенно не удручился, пошутили немного, позевали, но тут я и сказала:

– Это его Пегая Соня, наверное, сманила.

Мама как-то нехорошо побледнела, сама стала как Пегая Соня, и чуть было на меня не замахнулась, однако вовремя одернулась и рванула искать Мелкого. Ну, и мы тоже – что еще делать?

Дом у нас большой, построенный для комфорта и радости, и оттого дизайнерски-бестолковый, так что спрятаться, пропасть и исчезнуть навеки можно в любое время, завалишься за швейцарский диван – и поминай как звали. Кроме того, дизайнер, одержимая модной манией оптимизации, устроила в совершенно разных, подчас совсем неожиданных местах секретные хранилища, потайные шкафчики, интегрированные в пространство дома сундуки, ниши для ваз, декоративные гроты и провалы. Обилие углов, фальш-перегородок, колонн, арок и других предметов, искажающих пространство, первое время меня весьма пугало, сейчас же я привыкла. А Мелкий привык еще сильнее, изучил все эти джунгли и ориентировался в них как Тарзан. Прятаться он тоже любил, кстати.

Мы начали поиски по отработанной технологии – как бы невзначай и молча, если Мелкий услышит, что его ищут, он спрячется еще надежнее. Поэтому мы вышли в холл и стали методично проверять все закутки, включая подушки для дивана – хитрый Мелкий навострился забираться и в эти подушки, более того, он каким-то образом умел застегиваться изнутри.

Искали, искали, искали, нашли винтажную керосиновую лампу, потерянную в позапрошлом году.

– Стойте, а где собака? – спросила вдруг мама.

– Гуляет, наверное, – предположил Гоша. – Она любит гулять…

– Тебе было велено следить за ребенком, а ты опять его упустил, – злобно перебила мама.

– Да его все упускали, – попытался оправдаться Гоша. – Он же как ниндзя, бегает по стенам и за стенами…

– Дома бардак! – нервно сказала мама. – Пропадают вещи, теперь дети пропадать стали! У меня такое впечатление, что на нас…

– Герда – это и есть Пегая Соня, – сказала я. – Она на самом деле оборотень, то собака, то тетка.

Мама прожгла меня взглядом ярости.

– Не переживайте, захочет есть – вылезет, – я попыталась ее успокоить.

– Он с собой бутерброд взял, – сказал Гоша.

С бутербродом он может год просидеть, подумала я; Мелкий вообще к пищевым невзгодам равнодушен, возьмет сухарь, грызет его, счастлив, не то что я.

Мама начала нервничать уже выраженно. Обычно Мелкого удавалось обнаружить максимум за второй проход, сейчас же не получилось и за третий. Лично я относила это к тому, что Мелкий в последнее время усовершенствовал свое мастерство скрадывания, стал прятаться лучше.

У мамы же затряслись руки. Самым форменным образом, мелко так задрожали, никогда такого раньше не видела. Она тоже удивилась и некоторое время эти свои руки разглядывала и прикладывала к вискам.

– Так, – сказала мама и отправилась на кухню. – Так-так. Так-так-так.

Мы с Гошей отправились за ней. Нет, с чего это мы с ним похожи?

Мама достала ящичек с травяными бразильскими чаями, сделала микс, заварила в глиняном чайнике, по кухне пополз дровяной запах с примесями ванили, мама закрыла глаза, вздохнула, сверилась с эталонным образцом гармонии в глубине души, с током энергий, потом позвонила папе.

– Не нашли, – сказала мама, почти всхлипнув. – Что это такое, я не пойму? Что происходит? Мне, может, уже полицию пора вызывать?

Что ответил папа, я не слышала, но отвечал он долго и обстоятельно – мама то и дело кивала, соглашалась, а потом вдруг как рявкнет:

– Может, и ты будешь принимать участие в жизни семьи?!

Я едва не подпрыгнула. Гоша покачал головой. Интересно, это что? Кризис среднего возраста? Или как?

Заварился чай. Мама налила себе в большую глиняную кружку, исписанную майянскими иероглифами, символизирующими вечность, растворила в настое ложку похожего на парафин липового меда и стала пить. Мелкими глоточками, закрыв глаза, видимо, представляя себя в далеких просторах Мезоамерики, на вершине ацтекской пирамиды, в зарослях томатлей и шоколатлей.

– Мне кажется, Мелкий сбежал из дому, – сказала я. – Он явный бродяга, ему дома не сидится, вот он и решил немного прогуляться. В Гусь-Хрустальный.

Гоша ткнул меня в бок, а мама стукнула зубами о глиняный бортик кружки. Вообще-то, эти травяные чаи должны успокаивать, а мама как-то наоборот…

Она допила отвар, достала из холодильника два лимона, натерла ими виски. Пожевала жареных кофейных зерен. Минуту помолчала.

– Так, – сказала мама. – Продолжаем поиски. Если в этот раз не найдем…

Мама сжала кулаки. И мы отправились искать Мелкого в третий раз. То есть в четвертый. Я предложила расширить поиски на второй этаж и потихоньку смещаться на чердак, потому что чердак для Мелкого раздолье…

При слове «чердак» мама опять принялась натирать лимоном виски, а Гоша принялся мне мигать обоими глазами, да так интенсивно, что я слышала, как хлопают его веки, с таким чавкающим звуком, хлюп, хлюп, хлюп. Мама устремилась на второй этаж, а мы взялись осматривать холл. Без энтузиазма. Лично я не очень верила в то, что Мелкий пропал, прячется, скорее всего. Не знаю, с чего я решила заглянуть в книжный шкаф, интуиция, что ли.

Книжный шкаф у нас своеобразный, то есть дизайнерский опять же. Сделанный из старинного судового рундука, из таких грубых, плохо струганных досок, просоленных морем. Похож на гроб, если честно, лежит у стены. Это специально так затеяно – чтобы книжки были всегда под рукой, открыл рундук – и вот они, книжки, в доступности. Протяни руку – и бери, читай, приобщайся.

Зачем-то я открыла этот книжный гроб и увидела – в завалах Барто, Чуковского и Маршака лежал Мелкий. С хитрым видом. С надутыми щеками. С прищуром. Герда лежала рядом. На боку.

– Оригинально. – Я кивнула Гоше.

Тот подошел.

– Оригинально, – согласился Гоша.

Сам рундук размером с диван, крышка на пружинах, откидывается легко, в такой сундук много народу влезет, не то что какой-то там Мелкий с собакой.

– А ну вылезай, – потребовал Гоша.

Мелкий надул щеки еще сильнее.

– Герда, – сказал Гоша укоризненно.

Герда зевнула.

– Мелкий, ты меня удручаешь, – сказал Гоша.

Мелкий попробовал Гошу лягнуть, но Гоша был привычен и увернулся, хмыкнул, схватил Мелкого за шкирку и выволок его из рундука. Мелкий не сопротивлялся.

Герда устроилась поудобнее в книгах. Видимо, она думала, что это конура. Вообще, в рундуке достаточно комфортно, как-то, я помню, классе, наверное, в первом, я тоже в нем уснула. Тогда были в моде вампиры, я все думала, как они умудряются спать в гробах, вот однажды и попробовала, насверлив для безопасности дырок. Ничего, оказалось, что в гробу вполне себе нормально. Даже уютно, спится спокойнее и дольше. Тогда у меня даже идея возникла – наладить производство таких вроде как спальных пеналов из пластика для неуверенных в себе людей. Кстати, тогда я этот гроб немного усовершенствовала – встроила в него фонарик, так что теперь можно было читать внутри.

– Интересно, кто кого заманил в сундук? – спросил Гоша.

– Не знаю. Мелкий – странный тип.

А Герда странная собака. Мелкий, кажется, с ней подружился. Или она с ним. Она, кажется, со всеми подружилась.

– У нас дикая семейка вообще, – сказал Гоша. – Мама пьет настой из трав…

– Папа вяжет мушки из мамонтов, – вставила я. – Сестра стреляет по мамонтам.

– Что? – не понял Гоша.

– Странная у нас семейка, – согласилась я. – Лечить нас всех надо. Чагой. Меня уже лечат. Тебе Саша нравится?

– Что?

– Саша? Она прикольная. Тебе нравится? Нравится.

Гоша хотел ответить, но не успел, со второго этажа показалась с потерянным видом мама.

Мелкий, как будущая сволочь, тут же все понял и зарыдал, мама кинулась к нему с такой страстью, точно не видела его по крайней мере тысячу лет, подхватила на руки, принялась тискать, всхлипывать, Мелкий верещал, как ненормальный, точно и в самом деле был похищен волками и воспитан ими в пещерах, ну а потом, Акелла, само собой, промахнулся.

– В книжках лежал, – пояснил Гоша. – В ящике.

– Его там не было, – прошептала мама. – Его не было там, я заглядывала…

– Просто не заметила, – предположил Гоша. – Он же умеет маскироваться. Засыпался книжками…

– Его там не было! – снова крикнула мама. – Я тут несколько раз проверяла, его не было!

Она поглядела на нас.

– Он, наверное, прятался в глубине, – сказал Гоша. – А потом вылез откуда-нибудь, вот и все дела…

– Его не было.

Мама села в кресло. Почти сразу же встала, подхватила Мелкого на руки и удалилась к себе. Мы с Гошкой остались в холле вдвоем, ну, Герда еще вылезла из рундука и валялась уже возле батареи.

– Странная она какая-то, – сказала я. – Как ты думаешь?

Собака с глазами цвета самого синего льда.

Гошка не ответил, видимо, о странностях он не хотел говорить. Сел на диван. Я поглядела на него внимательнее. Не, не похож он на меня. Ничуть. Он сам по себе. Ему до меня далеко.

– Тебе не кажется, что у нас тут… – я обвела рукой дом. – Ну, что мама права? Тут у нас как-то… Что-то не то? Слышна поступь?

Это я, разумеется, сказала инфернальным голосом, про поступь. Когда я так говорю, у людей по коже текут мурашки.

Герда подошла к нам, поглядела на меня, потом на Гошу.

– Да у нас с самого начала не то, – Гоша бухнулся в кресло. – Дом построен какой-то талантливой дурой, теперь в нем ничего найти нельзя, все теряются…

– Зато комфорт.

– Ну да, комфорт. А все равно…

Гоша поежился.

– Как будто в нем что-то сломалось.

Гоша, конечно, дурачок, но это совсем простые вещи, должен понимать. Не понимает.

– Да просто все переутомились, – сказала я. – Вот и все дела. Нервное время, такое бывает. Успокоятся.

– Успокоятся, как же…

Успокоятся они. Нет, мама, кажется, не успокоится, она упрямая, она доведет все до конца. Камень покатился с горы, теперь его никакой Сизиф не остановит.

Герда приняла озабоченный вид и вдруг ни с того ни с сего упала на пол, выставила язык и принялась дрыгать ногами и щелкать зубами.

– Что это она? – спросила я. – Опять придуривается?

– Похоже на то. Странная собака…

Герда перестала биться и озорно поглядела на нас.

– Линка свадьбу назначила, – вздохнул Гоша. – Вот мама и бесится. Из-за этого, наверное. Все-таки не каждый день дочь замуж выдает. Кстати, скоро они к нам в гости заявятся. Она, Симбирцев и чемоданы в клеточку.

– Какой твой любимый цвет? – спросила я.

Мой зеленый. Цвет самой первой листвы.

– Зеленый, – ответил Гоша. – А зачем тебе?

– Психологический тест.

– А, понятно. Любимый цвет зеленый, любимое животное собака, любимый напиток…

– Какао со льдом, – закончила я.

– А еще я чихаю по три раза, – сказал Гоша. – Как и ты.

Показалась мама. Без Мелкого, видимо, уснул.

– Почему от ребенка пахнет собакой? – спросила она.

– Так он с собакой там был, – сказал Гоша. – В сундуке.

– С собакой?!

– Дети любят рядом с собаками спать, – сказала я. – У собак температура высокая, с ними спится комфортно. И сны они хорошие нагоняют.

– Почему ребенок спит с собакой?!

– А что? Блох мы вытравили, – заверил Гоша. – На ней ни одной блохи нет, честно.

Мама отправилась в детскую. Наверное, проверять, есть ли на Мелком блохи. Так день и прошел.

Герда явилась ко мне уже вечером, стала чесаться спиной о книжную полку, хребтом о стеллаж из гавайского кедра, позвонки и ребра издавали глухой мясной звук, на самом же стеллаже стали раскачиваться книги и некоторые просыпались на пол. Герда неожиданно ими заинтересовалась, чесаться перестала, подошла и стала нюхать книги, я видела, как ее мокрый нос поблескивает. По комнате поплыл запах сухого войлока и воска, и вдруг ни с того ни с сего мне захотелось затопить печь. Вот самую обычную печь. Дровами. Видимо, генетическое, видимо, мои предки умели мять войлок и топить печи.

– Ни фига мы не похожи, – сказала я. – С Гошкой.

Герда поглядела на меня, пошевелила головой, я вдруг увидела, что уши у нее совершенно как стоптанные башмаки. Такие два башмака на голове, только что пуговицами коричневыми не прихвачены.

– Думаем мы, может, и одинаково, – добавила я. – И в костюмчиках на босу ногу похожи. Но жить будем совсем по-разному. Лично я долго и счастливо. Невзирая. И вообще.

Герда вздохнула.

Все-таки у нее удивительные глаза.

Глава 9

Плюшевый волк

Герда вздохнула.

– Чего это она?

– В знак солидарности, – пояснила Алька.

– С кем?

– Со мной.

Алька вздохнула.

Это она недовольна, что ее ко мне переселили почти на неделю. Раньше они с Аделиной в одной комнате жили, потом Аделина познакомилась с Симбирцевым и стала жить с ним, и Алька заняла всю комнату и была счастлива. Недавно Аделина с Симбирцевым вообще переехали в Москву и решили, в конце концов, пожениться. А теперь они заглянули к нам перед свадьбой для упрочения родственных отношений. И Альку снова выгнали. И она была этим страшно недовольна и не поленилась набрать на кухне хлебных крошек и подсыпать их в свою кровать, чтобы Аделине не спалось.

Кроме того, Алька готовилась к премьере. Они со своими студийцами целый год репетировали «Гамлета», и Алька должна была играть то ли Розенкранца, то ли Гильденстерна, то ли еще какую-то живность, и вовсю тренировалась, знакомилась с контекстом, входила в образ и т. д. Конечно, этот горюновский случай выбил Альку из колеи, но их предводитель Петр Гедеонович обещал сохранить за Алькой роль… И вдруг «Материнскому Рубежу» взбрело поставить благотворительный спектакль. Идея была с восторгом принята активистками, и все матери «Мружа» принялись с энтузиазмом строчить платья, клеить декорации и сочинять сценарии.

Основой выбрали, конечно же, «Маленького принца».

Это вызвало среди Альки волнения и протесты, поскольку настоятельно советовала обратиться к более классическим произведениям, ну, если не Шекспира поставить, то хотя бы лорда Дансени или на крайний случай старика Лавкрафта.

– Сколько можно?! – взывала Алька. – Его же везде ставят, от детских садов до институтов! Это же милый кувшинчик с соплями! Это же в зубах у всех завязло. А я предлагаю им вполне нормальную пьесу, я ее сама сочинила…

– Аглая, – строго отвечала на это мать. – Ты представляешь, что такое благотворительный спектакль?! Туда же все соберутся. Все. Администрация, бизнесмены, пресса. Возможно, даже губернатор. Мэр точно. Елена Сергеевна. Ты действительно считаешь, что этой публике будет интересна постановка под названием «Мой друг Ктулху»?

– Но ведь это…

Мать сделала кукольные глаза, что означало, что дальнейший спор бесполезен. Но Алька, конечно, спорила, Алька девушка упертая.

– «Маленький принц», по-твоему, лучше? У нас в школе в этом году его ставили, так даже успеваемость снизилась. Это же скука скучная. Вообще ставить притчу на сцене – это пошло.

– Могу тебя утешить – ну, если это тебя утешит, – в этой пошлости тебе достанется главная роль.

– Ну, понятно, сын губернатора еще мал…

– При чем здесь сын губернатора?

– Я не хочу играть мальчишку, который ведет себя как девчонка, – крикнула Алька. – Лучше я уж Лиса сыграю!

– Лиса будет играть Елена Сергеевна, – оборвала дискуссию мать.

Елена Сергеевна – это сестра мэра, isoLDA. Спорить с этим аргументом не стала даже Алька, убежала к себе и некоторое время бодала стену, впрочем, без результата – мать была непреклонна, и уже на следующий день они с Алькой отправились шить костюм Маленького принца и репетировать.

– Чего там репетировать? – злобствовала Алька. – Как сопли на кулак правильно наматывать? Я столько раз его видела, что наизусть уже почти знаю. А ведь Экзюпери был вполне приличный человек, черт его дернул эту размазню написать, а? Зачем? Зачем это без конца воспроизводить?

– Так надо, – отвечал я. – А вообще, чем ты недовольна? Ты начинаешь карьеру с главной роли – и еще возмущаешься. Радовалась бы, прима.

Алька только скрипела зубами, вздыхала и говорила, что она лишаем заразится в знак протеста. А потом заразит всех исполнителей, осветителей, режиссеров и зрителей, и будет им не «Маленький принц», а «Большие плеши», и вообще, она не согласна и репетировать не станет.

Но, конечно же, стала. Мать, когда надо, убеждать умела, авторитет, то, се, благо семьи. Против блага семьи Алька выступить не осмелилась, и репетиции начались.

Вообще, «Материнский Рубеж» относился к своим проектам основательно, «Маленький принц» не стал исключением. Быстро и мощно. К созданию привлекли областное художественное училище, музыкальное училище, хоровую капеллу «Родники», парашютный завод и прочих художественно настроенных личностей, спектакль рос, Алька страдала.

Ей не нравились «слишком дебильного» вида лосины, в которых приходилось изображать Принца. Ей не нравилась музыка, сочиненная в местном союзе композиторов – «слишком похожа на похоронный марш». Ей не нравилось… Ну, ей все не нравилось, «особенно все остальные идиоты», не имеющие ни малейшего представления о системе Станиславского. Алька пустилась падать в обморок. Пришлось привлечь Петра Гедеоновича. И Алька сломалась.

И день премьеры настал.

За неделю до премьеры приехали Симбирцевы, Алька переехала в мою комнату и каждый вечер ругалась, а наругавшись, сочиняла в тетрадь пьесу «Мой друг Ктулху: Нисхождение». Главным героем ремейка был исследователь полярных пространств и по совместительству охотник на нечисть Аскольд Имбирцев, он наивно полагал, что Ктулху можно подорвать портативным ядерным зарядом, но Ктулху оказался не так прост, как казалось на первый взгляд…

Ну и так далее.

Алька волновалась, я пытался ее успокоить, но Алька, как настоящая актриса, не успокаивалась, рвала платки, и грызла ногти, и заламывала руки, вздыхала, и для компании посадила рядом с собой Герду, которая тоже повздыхать любила. Так они и вздыхали. Герда еще иногда чесалась – видимо, опять с травы блох подхватила. Алька, на это глядючи, тоже стала чесаться.

– А может, мне провести обструкцию какую? – спросила Алька. – Ну, допустим, в самый трогательный момент я…

– Не надо, – посоветовал я.

– Почему? Надо же это болото всколыхнуть.

– Народ не поймет, – повторил я. – То есть совсем не поймет. Мать попросят из «Рубежа», она станет еще больше звереть… Короче, лучше тебе сыграть Маленького принца как полагается.

– Это называется конформизм, – выдала Алька.

– Это называется стратегия выживания, – возразил я. – Уступить в одном, чтобы выиграть в другом. Все так делают.

Алька вздохнула особенно протяжно. Герда солидаризировалась, постояла немного и отправилась бродить по дому.

– Ладно, – сказала Алька. – Час позора я как-нибудь переживу.

– Конечно, переживешь, – успокоил я. – Что такое час позора для настоящего актера? Час позора каждую неделю – это даже полезно…

– Какую каждую неделю?! – едва не подпрыгнула Алька.

– Ну, ведь спектакль до конца года будет идти, – объяснил я. – Каждую неделю по субботам.

– Правда, что ли? – с ужасом спросила Алька.

– А ты что думала? Конечно. А вообще привыкай. Ты же в актеры собралась, а актеры должны играть все что угодно, от Гамлета до омлета. Актер есть глина в руках режиссера…

– Аглая, – позвала мать снизу. – Уезжаем.

– Ни пуха ни пера, – пожелал я.

– К черту, – ответила Алька.

А потом спросила, буду ли я на премьере. Я сказал, что нет, не любитель я театров, а она разнюнилась и сказала, чтобы я был обязательно. И Сашу чтобы взял, потому что Саша успокаивает. Я сказал, что попробую быть, и Сашу позвать попробую, обещаю.

Они уехали, я отправился гулять с Гердой. Гуляли, я кидал теннисные мячи, Герда их приносила, по пути раскусывала. Потом в канаве нашли покрышку, Герда занялась ею, я позвонил Саше, она сказала, что до обеда у нее практика, а потом она свободна, можно и на спектакль сходить, она с детства к театру приучена.

Гуляли почти три часа, от десяти утра, до аппетита, потом двинули обратно, причем Герда прихватила с собой и покрышку, упрямо доволокла ее до дому и забросила в гараж.

Дома было так себе. Симбирцев и Аделина сидели в холле, пили газировку с лимоном и со льдом и в преддверии театрального вечера обсуждали последние московские премьеры, Симбирцеву нравилось, а Аделине нет, не хватало чего-то ей.

Симбирцев был похож на Симбирцева. Такой старорежимный. Доктор Чехов, только не чахоточный, а напротив, большой любитель игр на свежем воздухе – поло, крикет, лаун-теннис. В пенсне. Нет, в самом настоящем пенсне, я такие только по телику видел, а у Симбирцева на носу прилипли. И смотрит так… Одним словом, мы, дворянство Костромской губернии и, наверное, вегетарианец. Аделина очень довольно выглядела, мечты сбылись, наверное, скоро поедет, на радостях убьет из лука косулю.

Сама она на себя была похоже все меньше. Очки у нее пропали, видимо, вставила контактные линзы. И макияж исчез. Раньше Аделина мазалась как Барби на выпускном, а сейчас ничего, даже волосы в хвост на затылке собрала, такая вся серьезная, как Прозерпина, не помню, кто такая. И костюм строгий, как у девушек в банке.

– Тебе идет серый, – сказал я и напшикал в стакан из сифона.

Сифон это, кстати, Симбирцева подарок, стильный такой аппарат, в серебряной оплетке, во всех приличных домах пьют газировку только из сифона. Что-то в этом действительно есть, сифон у нас всем понравился, особенно Мелкому.

– Спасибо, – ответила Аделина. – Я знаю.

– Серый всем идет, – заметил Симбирцев. – Это классика. Шерсть, английское сукно.

– В шерсти в театре жарко будет, – предупредил я. – Я вот в рубашке пойду.

– А ты, Игорек, что, тоже в театр собираешься? – осведомилась Аделина.

– Собираюсь.

– Бедненький. Пойдет в театр, будет мучиться. Один пойдешь, кстати? – спросила Аделина уже ехидно.

– Не один, – ответил я.

– А с кем? Я слышал, ты подружку завел. Ткачиху, кажется?

– Повариху.

– И как она? Борщ варит?

Я промолчал.

– Борщ, галушки-пампушки, всем так нравится простая народная кухня. Смотри, пристрастишься еще.

– А тебе-то что?

– Мне ничего, за отца обидно, – закатила глаза Аделина.

– А что тебе отец?

– А то. «Конек-Горбунок» читал? Было у отца три сына…

– А дочерей совсем не было, – оборвал я.

– С другой стороны, ты почти как декабрист, конечно, – продолжала Аделина. – Поднимаешь культуру среди диких масс, прививаешь им ценности, зубы там чистить, мыться раз в неделю. Ты просто Муравьев-Апостол, братишка.

Аделина презрительно посмеялась.

– А ты…

Она меня немного разозлила. То есть даже не немного, а вполне себе, мне захотелось встать и треснуть ее, припомнить все.

– А я люблю самодеятельные постановки, – вовремя вмешался Симбирцев. – Это правильно. Лучше посмотреть домашнюю постановку, чем десять профессиональных. Профессионализм не тождественен одаренности, напротив, вспомните Треплева…

Симбирцев завелся рассуждать о таланте, я отправился в гараж прогревать машину. Прав у меня нет в силу возраста, и за руль меня не пускают, однако прогревать двигатель и выводить вэн из гаража позволяют.

Я запустил двигатель и убрался на пассажирское сиденье. Включил радио, тупую музыку. Пришла Герда. Она подняла морду и стала смотреть в машину. От ее дыхания стекло сразу же запотело, и мне стало казаться, что там, снаружи совсем не собака, а какое-то сказочное существо, то ли гном, то ли домовой, то ли кто еще неведомый монстрологии, добрый и печальный дух несбыточных надежд.

Потом она приложилась носом, и на запотевшем стекле отпечатались две завитушки, похожие на королевскую лилию. Исчезла. Вот только что пыхтела и вот уже нет. Зато явились Симбирцевы, Аделина выгнала меня с пассажирского места на задний диван, сама уселась за руль, а Алексис Симбирцев рядом с ней. Поехали в театр.

Всю дорогу, разумеется, беседовали тоже о театре, то есть Симбирцев рассказывал про то, что сейчас театр в кризисе, никто не знает, куда идти и что делать, и в такой ситуации актуально возвращение к основам, а основы сами знаете где залегают. Что он в последний заезд в Британию посещал «Глобус» и театральный центр на Эйвоне, так вот там ведутся дискуссии, определяется парадигма, она соответствует…

А Аделина соглашалась, говорила, что надо бить в колокол, пока не все еще растлено и растленно.

Я представил, как они вместе бьют в колокол. Как Симбирцев раздувает праведные ноздри и дергает за мозолистый колокольный язык, а Аделина ему помогает, звонит в маленький бронзовый колоколец, и бьют, и взывают, и спасают. И я не удержался, и после того, как Симбирцев в очередной раз восхвалил британскую школу драматического искусства и провозгласил безусловный примат строгой традиции над расхлябанным модерном, я сказал:

– Обсморкаться.

Аделина слегка вильнула вправо и закашлялась, а Симбирцев сделал вид, что не расслышал, и переспросил:

– Что?

– Идиот, – сказала мне Аделина.

Сейчас мне с ней ругаться не хотелось, и я примирительно сказал:

– Да я в этом ничего не понимаю, если честно.

– Не понимаешь и молчи, – наставительно рекомендовала Аделина. – Ты вообще, я погляжу, слишком борзый стал. Не рановато ли?

Я хотел ответить, но не успел, потому что мы приехали к Театру юного зрителя.

Вокруг уже собралось довольно много недешевых машин, Аделина стала искать место для парковки, а я выбрался на воздух и двинулся ко входу.

Мероприятие действительно выглядело масштабным. Народ тянулся к ТЮЗу, причем довольно массово тянулся, тетеньки с детьми, и немногочисленные дяденьки с детьми, бабушки и дедушки. На ступенях за пятьдесят рублей продавали благотворительные значки «Материнского Рубежа», я купил две штуки, остальные тоже покупали, Симбирцев купил сразу десять, чем произвел впечатление на Аделину, она стала любить его гораздо сильнее. Впрочем, значки вообще покупали хорошо.

Фойе театра тоже вовсю заполнял народ, нарядные дети, взрослые в солидных костюмах и в костюмах уток, медведей и крокодилов, клоуны еще. Пахло, как водится, – попкорном, шоколадом, гудели дудки, бренчали сахарные машины, какая-то скрипучая музыка играла, точно шарманка, оказалось, что на самом деле шарманка – возле колонны стоял Одноногий Сильвер с попугаем на плече и крутил ручку. Симбирцев восхитился еще раз и побежал снимать шарманщика на телефон, Аделина с ним. А я отправился бродить, искать Сашу.

Долго искать не пришлось, Саша меня уже ждала, в джинсах и в клетчатой рубашке, стояла, прислонившись к колонне, смотрела вокруг. В руке благотворительный шарик, на рубашке благотворительный значок.

– Привет, – сказал я.

– Привет, – кивнула Саша. – Ничего мероприятие, народу много. Куда деньги пойдут?

– Не знаю. Кажется, собираются детдомовцев к морю свозить.

– Хорошее дело.

– Алька просила, чтобы ты пришла, – сказал я зачем-то.

– Она тоже участвует? – удивилась Саша.

– В главной роли.

– А где цветы? – спросила Саша.

– Какие? – не понял я.

– Ну, ты, Гоша, валенок, – помотала головой Саша. – У тебя сестра впервые в главной роли, а ты ей даже цветов не купил?!

Я почувствовал себя глупо. На самом деле, глупо, Алька наверняка ведь хотела…

– Тут есть где взять цветы? – спросила Саша.

– Не знаю…

Я огляделся. Цветов не видно, только игрушки, всякую электрическую дребедень еще продают в благородных целях, купи благотворительную электронную змею, и тебе спишут два греха незначительной тяжести.

– Может, ей игрушку… Ну, я видел, фигуристам игрушки кидают, вот я и решил…

– Это же театр! Тут не дарят плюшевых мишек, тут дарят цветы. Если подаришь игрушку, она наверняка обидится. Только цветы. Стой тут.

Саша постучала меня пальцем по плечу.

Я стал стоять, чувствуя себя глупо, хорошо, что стоять пришлось недолго, уже через минуту она вернулась с небольшим букетом. Три яркие алые розы.

– Розы… Алька любит гвоздики…

– Чушь, – отмахнулась Сашка. – Какие еще гвоздики? Только розы. Розы – цветы успеха. Поверь, ей понравится. А что за спектакль? «Маленький принц»?

– «Маленький принц».

– Здорово. Я в детстве очень любила… Пойдем в зал?

– Пойдем. Можно всякие места занимать, лучше где-нибудь сбоку.

Но уйти мы не успели, показались Симбирцевы. Алексис вел Аделину под ручку и о чем-то рассуждал. Нас они сначала не заметили, ну, или сделали вид, что не заметили, прошли мимо, увлеченные театром, и только потом, развернувшись, удостоили.

– Привет, Гоша, – сказала Аделина, – может, ты познакомишь нас со своей подругой?

– Познакомлю, – ответил я. – Это Александра, это Аделина. Это Алексис Симбирцев.

Все друг другу кивнули. Я не знал, что делать дальше, и предложил сходить в буфет.

– Нет, спасибо, – Аделина приветливо улыбнулась. – Мы пойдем рыбок в аквариуме посмотрим, а вы да, в буфет сходите. Там, кажется, гамбургеры дают.

И Аделина утащила своего Симбирцева смотреть рыбок.

– Там еще и пирожные есть, – сказал я.

– Да ничего, я и гамбургеры люблю, – ответила Саша.

Мы отправились в буфет, но там обнаружилась огромная очередь, так что нам пришлось мучительно голодать. Был попкорн, и я хотел его прикупить, но Саша сказала, что это неприлично – есть попкорн в театре.

Ну, делать было нечего, пошли в зал.

Зал в нашем ТЮЗе большой. То есть очень и очень большой, предназначен для масштабных мероприятий. Занавес красивый, с восточными загогулинами, с непонятным орнаментом и клыкастыми змеями. Мы с Сашей устроились почти на задних рядах, сели и стали ждать, когда начнется. Я почему-то не знал, о чем нам говорить, Саша, кажется, тоже, ну, мы просто сидели и молчали. Зал стремительно заполнялся, занавес колыхался, было видно, что на сцене что-то происходит. Пахло отчего-то баней. Деревом и вениками.

– Я тут еще в школе была, – сказала Саша. – Нас привозили на спектакли. «Мойдодыр», кажется. У нас один мальчик так испугался, что потом целую неделю заикался.

– А нас все Алька таскает. Я уже весь репертуар пересмотрел.

– И как?

– Трудно сказать.

– Плохо, что ли? – спросила Саша.

– Сейчас увидишь.

Зазвучала дребезжащая музыка, погас свет. Занавес раздвинулся, и мы увидели здоровенную круглую блямбу, болтавшуюся над сценой на тросах. Похожую на синюю ягоду малину, только огромную, величиной с… Ну, большую, короче, наверное, если бы она упала на голову актера средних размеров, то ему мало бы не показалось.

– Интересно, – отметила Саша. – Посмотрим. Букет не мни.

Я отложил букет на соседнее кресло.

Начался спектакль. Тот, кто хотя бы раз был на спектакле «Маленький принц», понимает, что это такое. Зрелище сложное. Зрелище мощное. Ягода мне, кстати, понравилась, насколько я понял, она представляла планету, на которой обретался Маленький принц. Даже вращалась слегка.

Петр Гедеонович свистнул в свисток, дальше все шло по правилам: Роза, Лис, новая трактовка. Почему-то по «Маленькому принцу» все очень любили делать свои трактовки, я сам видел три штуки.

В одной все персонажи бегали и размахивали руками, танцевали и кружились как ненормальные, а текст зачитывал сильно заикающийся мальчик. В этой версии все почему-то умерли раньше времени, и Принц, и Роза, и даже Лис, которого ни с того ни с сего затравили охотники.

В другой инсценировке все было оригинальнее, как в театре кабуки, ну, во всяком случае, по-японски. Наряженными в самураи были все, включая Принца. Собственно, Принц был главным самураем, который в самом конце инсценировки сделал себе сеппуку по приказу небесного дайме, помню, многие рыдали.

Третья постановка была тоже не очень классической, герои изъяснялись на каком-то жутком современном сленге, причем не на том, на котором говорят настоящие подростки, а на сленге в представлении постановщика. Этот спектакль мне понравился больше всего. Потому что в конце Лис, разочарованный малодушием и предательством Принца, посадил его на заточку и сбросил в сценический люк. В этом месте я сильно-пресильно смеялся.

В трактовке театральной студии Петра Гедеоновича Крымского «Маленький принц» выглядел…

Короче, Петр Гедеонович не разочаровал.

Девочка, что играла Розу, целиком состояла из колючек. То есть ее костюм, разумеется, одни сплошные шипы. Роза мрачно перемещалась по сцене, к ней приближался Маленький принц, она его колола. Мне казалось, что в эти шипы были встроены настоящие иголки, потому что когда Маленький принц дотрагивался до своей Розы, он каждый раз болезненно вскрикивал. Детям это весьма нравилось. Сама Роза моталась по сцене совсем хаотически, так что иногда от нее доставалось не только Принцу, но и Лису тоже.

Лис был отдельной песней. Изображал его довольно пухлый мальчик в цигейке апельсинового цвета. Вообще-то, насколько я помнил, сестра мэра Елена «Изольда» Сергеевна выглядела немного иначе, но, видимо, она уступила роль кому-то другому. В лисьей морде мальчик явно плохо видел происходящее на сцене и то и дело выставлял руки перед собой. И, конечно, натыкался на Розу.

Затем в планете откинулся люк, из которого показалась Алька, Маленький принц. Алька поглядела в зал и медленно спустилась вниз, на сцену. В форме игроков в американский футбол – с каской и бронежилетом.

Интересно был решен образ рассказчика, то есть непосредственно самого Летчика, потерпевшего крушение. Сверху периодически спускался связанный по рукам и ногам Петр Гедеонович, Петр Гедеонович висел вниз головой и вещал в мегафон от имени Антуана Сент-Экзюпери. Мне, кстати, это решение нравилось, во всяком случае, летчик сипел похоже, как человек, реально умирающий от жажды в пустыне и на этой почве разговаривающий с инопланетными коротышками.

Саша, видимо, к подобной трактовке классики привычна не была, поэтому сразу же принялась у меня спрашивать, что там на сцене к чему.

– Это вниз головой кто? – поинтересовалась Саша.

– Это Летчик.

– А почему он связанный?

– Он попал в безвыходное положение, – пояснил я. – Не может ничего сделать. Голос его слаб, поэтому он кричит в мегафон. Чтобы мы его услышали.

– Понятно…

Спектакль продолжался. Принц требовал нарисовать барашка, ну и так далее, режиссер придерживался канонического текста, визуальный же ряд был по-новому выразителен.

Аглая с угрожающим видом ходила по сцене и иногда еще с более угрожающим видом спускалась в зрители. В руках у нее обнаружился изрядных размеров надувной молоток, этим молотком она периодически отоваривала кого-то в зале. Под вопли восторга.

– А почему она в бронежилете? – спросила Саша.

– Это символизирует уязвимость Маленького принца перед бездушным современным миром, – объяснил я. – Под бронежилетом у него горячее трепещущее сердце.

– Понятно. А Роза почему состоит из одних колючек?

– Потому что она… Не верит никому в этом мире, она все отрицает.

– Как Базаров?

– Да, как Базаров.

– Понятно, – кивнула Саша. – Мне нравится. А этот… Это, видимо, Лис?

– Да, это Лис, – согласился я.

– Интересно… А треугольная башка у него потому, что…

Саша не смогла придумать, почему у Лиса треугольная башка. Если честно, я тоже не мог придумать причины, хотя она наверняка имелась.

– Видимо, это… А черт его знает, потом спросим.

– А вообще ничего, – оценила Саша. – Это у них самодеятельный театр?

– Народный.

– Молодцы.

Был согласен. Представление происходило весьма весело и народу нравилось. Не знаю, как взрослым, но детям точно, особенно когда Принц лупил их надувным молотком. Зрители смеялись, подпрыгивали и показывали пальцами на Летчика и на Альку. Летчик иногда спускался ниже к сцене, так что Принц, Роза и Лис толкали его туда-сюда. В конце концов случился казус – Петр Гедеонович совершил неловкое движение, обогнул подвесную планету и захлестнулся за нее лонжей. Запутался хорошо, так что не мог даже дернуться, и теперь извивался, притороченный к небесному телу. Впрочем, в зале все восприняли это как удачную режиссерскую задумку и стали Летчику аплодировать.

Принц поглядел на Летчика и полез его отвязывать. Планета стала вращаться, еще сильнее притягивая к себе Петра Гедеоновича, так что он даже немного захрипел.

Саша хихикнула.

В зале тоже рассмеялись. Думаю, что многие зрители не очень хорошо знали, о чем был «Маленький принц», и решили, что это все продолжение спектакля.

А спектакль продолжался. Все эти личности переминались в своих сценах, вступали в беседы и рассуждения, толкались и цеплялись друг за дружку и говорили так громко, что иногда мне на уши давили сценические вибрации. Саша смотрела на сцену с серьезностью, как будто там был настоящий театр, а совсем не детская студия. Я тоже попробовал глядеть на происходящее без предвзятости, но у меня не получалось – я все равно видел в трепетном Принце циничную Альку, а в Летчике Петра Гедеоновича, который в свое время, кажется, покусал вольтижера. Поэтому, чтобы самому не впасть в циничность, я стал меньше смотреть на Маленького принца и больше на Сашу.

Она, кажется, действительно увлеклась всем этим бредом. То есть переживала – глаза блестели, кроме того, Саша подалась вперед, положила локти на спинку кресла и смотрела, не отрываясь. Я вспомнил вдруг, как однажды, еще давно, мы ходили с Алькой на какой-то мультик, и она смотрела на экран с таким восторгом, словно стала свидетелем чуда. Вот и Саша сейчас так смотрела. А мне завидно немного стало, потому что у меня так не получалось смотреть даже совсем уж в детстве.

Спектакль кое-как продолжался. Лис и Роза с интересом наблюдали за приключениями Принца на планете, не забывая при этом читать текст – никто же им не сказал, что спектакль завис. Так до конца и дотянули. Про бронежилет я, кстати, угадал верно – в финале Принц помирал посредством снятия бронежилета. Он медленно растягивал ремешки, ронял бронежилет, после чего падал бездыханен, а из-под брони вылетало сияющее пурпурное сердце и возносилось к потолку. Красный шарик гелием надули.

Саша хлопала, а я никак не мог понять – это ей на самом деле понравилось или она Альке хотела приятное сделать? Ну, я тоже похлопал, а Саша мне сказала:

– Цветы.

– Что?!

– Цветы иди дари.

Я направился к сцене и подарил Альке розы. А она сделала вид, что меня не узнала.

Вернулся к Саше, потянул ее по-скорому к выходу, но Симбирцевы нас, конечно же, нагнали.

– Ну, и что там в буфете дают? – улыбнулась Аделина. – Есть что-то охота. Суши там есть?

– Там очередь, – сказал я, мне совсем в буфет идти не хотелось.

– Роллы есть, – ответила Саша. – «Филадельфия» очень вкусная…

– Роллы? – брезгливо поморщилась Аделина.

– Роллы невозможно есть, – заявил Симбирцев. – Это профанация японской кухни. Вообще настоящие суши можно только в Японии попробовать, только там. Вряд ли здесь можно найти аутентичные ингредиенты. Роллы – это суши для нищих – сырок «Дружба», засохший огурец и майонез.

– А мне нравится, – упрямо сказал я. – Они вкусные.

– Ты и крабовые палочки любишь, – заметила Аделина. – Представляешь, Саш, этот чудик любит крабовые палочки!

Симбирцев хихикнул.

– Там осетинские пироги еще есть, – сказала Саша. – Очень хорошие. Настоящие.

Симбирцев вопросительно поглядел на Аделину.

– Это, кстати, да, вкусно, – сказала Аделина. – Если только действительно настоящие, конечно.

– Настоящие, – заверила Саша.

И мы пошли в буфет. Сели за столик под латунной Мельпоменой с печальным лицом, набрали пирогов, они действительно оказались вкусные, но Аделина как всегда морщила нос, ковырялась в тесте и пила свежевыжатый сок. Симбирцев попробовал пирог с сыром, но не доел и куска, а остальные даже не поклевал. А мы с Сашей не стали стесняться и съели все пироги, три с лишним штуки. Вполне себе вкусные, особенно тот, что с ботвой, мне понравился. Я бы каждый день такой ел.

– Зря не отведал, – сказала Аделина Симбирцеву. – В Грейтбритании такого не встретишь.

– В Грейтбритании можно встретить все, что захочется, – усмехнулся Симбирцев. – Надо просто знать места.

– Нет, в Грейтбритании ты никогда не встретишь такой неяпонской японской кухни и таких неосетинских осетинских пирогов.

Рассмеялись, и Симбирцева и Аделина.

– При чем здесь Великобритания? – поинтересовался я.

– При том, мой милый братец, что мы уезжаем.

– Что? – не понял я.

– Уезжаем через три месяца, – повторила Аделина. – В Англию, в Лондон.

– Правильно, – сказала Саша. – Английский язык хорошо выучите, это здорово. Очень полезно английский знать.

Аделина хихикнула. Симбирцев тоже. Английский они знали с детства, читали Гарри Поттера в подлиннике.

– Да не, дело тут не в языке, – сказал Симбирцев. – В перспективах. Перспектив здесь нет почти.

– Почему нет? – спросила Саша. – Ну, может, не так, как в Англии, но все равно, кое-какие есть. У нас в районе три завода открыли, четвертый строят, шоколадный.

Симбирцев и Аделина опять рассмеялись.

– Мы немного не о том говорим, – поправил Симбирцев. – При чем здесь заводы? Я занимаюсь инвестициями и аудитом, тут для меня перспектив точно нет.

– Ну, не всем же заниматься аудитом, – возразила Саша, – кому-то и работать надо.

– А вы сами на кого учитесь? – спросил Симбирцев.

– На бухгалтера.

– Так ведь получается, что вы тоже работать не хотите. Во всяком случае, руками.

– Не хочу, – призналась Саша. – У меня мать двадцать лет на камвольном комбинате, у нее на пальцах артрит, а на ногах варикоз. А я не хочу.

– Но ведь каждый сам выбирает себе место в жизни…

– Это не так, – перебила Симбирцева Саша. – Не все выбирают свое место. За некоторых выбирают родители, за других само место выбирает, а у третьих и вообще выбора нет.

– Тут коровье бешенство! – задвинула аргумент Аделина. – Во всем мире его уже давно победили, а здесь у каждой коровы коровье бешенство!

Саша хотела что-то возразить против коровьего бешенства, но не успела, прибежала Алька. Сияющая, довольная, с букетом. Бухнулась на стул, потребовала виноградного сока.

– Ну, как вам?! – спросила она. – Тупо, да?!

Мы все кинулись говорить, что это было здорово. Просто фантастически. Что она лучший Маленький принц, которого нам пришлось видеть. Что Петр Гедеонович был великолепен и будет выдвинут вместе со спектаклем. Ну, и так далее. Алька расцвела.

– Конечно, это все колхоз, – продолжала рассуждать Алька. – Самодеятельность, так, скрутили на колене по-быстрому…

К нашему столику подошел плюшевый волк. Остановился и стал смотреть, молча, перебирая лапами по выпуклому серому животу. Безнадежный такой волчок.

– Вам что, юноша? – поинтересовалась Аделина.

Волк молча нависал. Уходить он явно не собирался, видимо, пересидел в буфете и теперь искал поводов. Симбирцев принялся оглядываться в поисках охраны, но тут проблему решила Алька – взяла и лягнула волка в колено. Волк дернулся и удалился.

– Здесь не только нет перспектив, здесь становится просто опасно, – добавила Аделина, проследив за волком. – После девяти часов никуда не выйти, везде одна гопота…

– Ну да, гопота, – согласилась Саша. – Но ее с каждым годом меньше.

– А откуда вы знаете? – поинтересовалась Аделина.

– Я три года патрулирую улицы, – ответила Саша. – Ну, само собой, не каждый день, но раз в неделю, если получается. Не одна, конечно.

– Зачем? – поразился Симбирцев.

Он достал из кармана трубку, набил табаком, но закуривать не стал, принялся грызть мундштук.

– Ну, вы же сами говорите – гопота. Вот мы и боремся.

– Плохо боретесь! – сказала Аделина. – Вы знаете про эту историю?! Про ту, что с Игорем и Аглаей приключилась?

– Да ладно, история, – отмахнулась Алька. – Я уж и забыла все.

– Вы могли погибнуть! – перебила Аделина. – Таких историй каждый день случается по всей стране десятки!

– Точно, – кивнул Симбирцев. – И это если учесть, что только половина раскрывается!

Глупый какой-то спор. То есть совсем-совсем глупый, с чего мы в него влипли? С Аделины. Это она перед Симбирцевым старается. Иногда мне хочется Аделину просто прибить за такое старание. Я не могу понять – это она на самом деле так думает или хочет меня позлить?

– Это случайно получилось, – возразила Алька. – Мы просто не туда пошли, вот и все…

– Так это ведь самый главный показатель, – сказал Симбирцев. – В нормальной стране можно спокойно пойти в любую сторону. А здесь нет. Здесь любой поворот – и уже опасность, уже можно не вернуться. Потому что не знаешь, что там встретишь.

– Да ладно, – продолжала спорить Алька. – В Америке все то же самое. Немного в сторону с шоссе съехал – и сплошные маньяки с мотыгами. Или сатанисты. Или мутанты.

Симбирцев хохотнул, Аделина подхватила.

– Поменьше ужасов смотреть надо, – сказала она наставительно. – Смотришь разную ерунду, потом в голове сплошной бардак.

– Кинематограф отражает реальность, – по-умному ответила Алька. – Даже если он отражает ее на десять процентов, все равно впечатляет.

– А еще все время кого-то в школах расстреливают, – напомнил я. – А у нас нет.

– Это пока, – парировала Аделина.

– Александра, вы сказали, что улицы патрулируете. Это как? – поинтересовался Симбирцев.

– Просто, – ответила Саша. – У нас в «Булате» действует программа…

– В чем?! – оборвала ее Аделина.

– В «Булате», – повторила Саша. – Вы, наверное, слышали? Это такая молодежная организация…

– Как интересно. – Симбирцев даже трубку перестал грызть. – А чем же вы занимаетесь?

– Я тебе потом расскажу, чем они занимаются, – Аделина скорчила брезгливую мордочку. – Очень интересное формирование…

– Да я сама могу рассказать… – начала было Саша.

– Не надо, – остановила Аделина. – И так вокруг много всего…

Она поглядела на Мельпомену, указала на нее вилкой.

– Вот такого.

Все поглядели на плачущую Мельпомену.

– А что она, по-твоему, ржать должна? – с обидой спросила Алька.

– Да нет, но хотя бы приличное лицо иметь. А не черт-те что. Куда ни придешь, везде такие хари.

Аделина покачала головой.

– Вполне приличное лицо, – пожала плечами Алька. – Это же муза, а не фотомодель. И не надо забывать, что приличные люди вообще часто в плохом настроении бывают. У них потому что душа.

Аделина фыркнула.

– Да тут у всех такие лица, ты в автобус зайди, сестренка, – сказала она. – И что, мне поверить, что у всех этих людей есть душа? Ага, сейчас.

Аделина отхлебнула сока, с отвращением выплюнула кусочек апельсиновой коры.

– А ты тоже виновата, – сказал я Аделине.

– Что? – не поняла она.

– Вы все почему-то считаете, что это я один виноват, а ты тоже виновата. Ты тогда нас не удержала.

– Я?! – Аделина чуть не подпрыгнула. – Я вас удерживала, как могла! Это вы, кретины, поперли! А я еще и виновата! Ну ты, братец, и хорек…

– Хватит, – попросила Аглая. – Не надо…

– Это ему не надо! На меня свалить не получится, и не думай. Я вас тогда предупреждала. Предупреждала, – взвизгнула Аделина. Да, взвизгнула.

– А вообще все приличные люди давно отсюда свалили, – объявил Симбирцев. – Живут там, а здесь только бизнесы держат. Вот у нас в кампании все сюда только работать прилетают, а как пятница – так сразу к себе.

Аделина согласно закивала.

– А как вас зовут, извините? – заинтересовалась вдруг Саша. – Забыла просто.

– Алексом его зовут, – с вызовом произнесла Аделина.

– Алексей Симбирцев, значит, превосходно…

Саша извлекла блокнотик черного цвета, открыла его примерно на середине, и что-то в него записала.

– И зачем? – поинтересовался Симбирцев с ехидцей. – Это у вас черный список личных врагов?

Он ухмыльнулся.

Саша ухмыльнулась в ответ.

– Врагов России, – уточнила она.

Симбирцев принялся смеяться. Так громко, что с Мельпомены стала сыпаться пыль, так что портьера заколыхалась.

– И ее впиши, – Алька указала на Аделину. – Она тоже враг.

А Аделина не смеялась. Не знаю почему, не смеялась.

– Ее надо в Соловки законопатить, – продолжала Алька. – На стройки капитализма.

– Прекрати, – взвизгнула Аделина. – Прекрати паясничать.

Симбирцев замолчал и поглядел на Аделину с удивлением. Саша продолжала улыбаться, вертела в пальцах блокнот, в глазах поблескивали злые искорки. Алька надулась и замолчала.

– И куда вы потом этот список отправите? – поинтересовался Симбирцев. – В проскрипционную палату?

– Нет, в ФСБ.

Повисло молчание. Все смотрели на Сашу. Саша листала блокнотик.

Симбирцев расхохотался снова. Громко, прихлопывая ладонями по столу, но как-то не от души, не как раньше.

– В ФСБ, – повторила Саша. – У нас с ними тесное сотрудничество. Это ведь только так кажется, что можно болтать что угодно и где угодно, свобода слова, то, се. А это не так. На всех…

Саша оглядела нас по очереди. С прищуром.

– На всех ведется досье, – сказала она негромко и страшно. – С двенадцати лет. Современные технические средства это позволяют. Ну, а работа с контингентом…

Саша кивнула на Симбирцева.

– Это, конечно, тоже. Кто что говорил, над кем и как надсмехался, какие анекдоты рассказывал. Так что вот, Леха. Ты булькнул, я записала. Кому надо, услышит.

Саша подмигнула Симбирцеву.

Симбирцев, кажется, подавился. Во всяком случае, он замолчал и не знал, что ответить. И шутить ему не хотелось.

– Она врет, – попыталась успокоить Аделина. – Это шутки такие дурацкие.

– Ага, шутки, – теперь улыбалась Саша. – Когда будешь визу в Америку обновлять, узнаешь.

– Да я совсем не то хотел сказать… – начал оправдываться Симбирцев.

– Все совсем не то хотят сказать, – Саша еще раз подмигнула Симбирцеву. – Все хотят сказать «не надо рая, дайте родину мою»…

– Это Есенин, – определила Алька.

– А получается «прощай немытая Россия», – закончила Саша.

– Это Лермонтов, – опять определила Алька.

– Да нет, вы меня неправильно поняли… – продолжал оправдываться Симбирцев.

– Где надо, тебя правильно поймут, – пообещала Саша.

Симбирцев взял вилку.

Аделина побледнела.

– Я… – Симбирцев огляделся. – Я просто…

Аделина выскочила из-за стола и выдернула из-за него Симбирцева.

– Вы все не так поняли… – продолжал он.

Но Саша уже захлопнула блокнотик и убрала его в сумочку.

– Винтокрылые ифриты-расчленители, – мрачно произнесла Алька. – Уже взлетели с зловещих палуб.

– Прекратите этот балаган, – взвизгнула Аделина.

– Застрели нас из арбалета, – посоветовала Алька.

– Быстро домой, – рыкнула на нее Аделина.

Одной рукой она схватила своего Алексиса, другой Альку, поволокла их к выходу. Алька смеялась и говорила, что хочет остаться, но Аделина впала в ярость, пнула подвернувшийся стул.

Ушли.

Саша принялась смеяться. До слез. Платочек даже вытащила, стала вытирать глаза.

– Ты что? – спросил я.

– Ничего. Обожаю просто такие моменты. На…

Саша подвинула мне по столу блокнот. Я взял черную книжицу, осторожно открыл на первой странице, прочитал.

«Блинчики с куриной печенью. Куриную печень вымочить, затем взбить в блендере со скисшим молоком, кефиром или сливками…»

– Это что? – не понял я.

– Это? Списки врагов, конечно.

Я стал листать дальше. Пироги с брусникой, плов по-македонски, минтай в маринаде, компот из вишни, варенье из ревеня. Рецепты. Пирожные, заготовки, закуски, печенье.

– Это…

– Любимые рецепты, – сказала Саша. – Чтобы не забыть. Мама много знает, я храню…

Я долистал до странички, на которой Саша записала про Симбирцева. Там было написано просто.

«Придурок».

– Эти дураки свято верят, что они интересны спецслужбам, – Саша вытерла слезу. – Это так трогательно.

– А разве не интересны? – спросил я.

– Нет, конечно, – отмахнулась Саша. – Такие, как Лешик, точно не интересны.

– Почему?

– А зачем? Он же ничего из себя не представляет. А если вдруг от него что понадобится, так ему только подмигни – тут же сам прибежит на задних ножках.

Саша зевнула.

Люди из буфета постепенно рассеивались, нам, наверное, тоже было пора. Я расплатился и проводил Сашу до трамвая. Хотел до дома, но она запретила. Сказала, что ей скоро бухучет пересдавать, и она думает в трамвае поповторять.

Мы сидели на остановке и ждали трамвая. Саша рассказывала какую-то историю, кажется про Юлю, Юля пошла в магазин за морковью и кабачками, но поскольку кабачков не было, Юля купила только морковь, а на обратном пути, само собой, застряла в лифте, ну, и конечно, стала от безысходности грызть морковь. Я иногда слушал, а иногда нет, то есть слушал, а в смысл Юлиных приключений в лифте не вникал, просто мне нравился Сашин голос.

Глава 10

Головы в траве

Выгулял с утра Герду.

Пошел подальше, к реке, чтобы никого не было, чтобы побродить спокойно, на солнышке пощуриться. Утром – самое приятное солнце, не жаркое, не пыльное, а самое главное – утром кажется, что оно светит только для тебя, это мне больше всего и нравится.

За границей поселка отстегнул Герду с поводка, но она особо и не рвалась. Отпустилась метра на три, сделала круг, понюхала воздух, послушала воздух. Ничего интересного не нашла и равнодушно села на подвернутую лапу.

– Гулять, – шепнул я. – Гулять-гулять!

Но гулять ей особо не хотелось, это по морде было видно. Герда громко зевнула и лениво потрусила за мной. Она вообще ленива, может целый день валяться на диване, лишь иногда шастая к холодильнику. Или к Альке. Забавно, лежит, дрыхнет, потом раз – и во сне у нее поднимаются торчком уши, а после этого и остальная она вся просыпается, начинает нюхать воздух, а потом отправляется в Алькину комнату. Кажется, она ее охраняет. До сих пор. Странно.

От поселка до реки недалеко, меньше километра, это удобно. Летом можно купаться, зимой каток хороший и прорубь, некоторые ныряют. Рыбу можно удить, она тоже водится. Да и просто красивые места, Торфяного не видно. Одним словом, от реки сплошные плюсы, и все бесплатно.

Выяснилось, что Герда купаться тоже любит, особенно по утрам.

По утрам в траве вдоль берега прятались утки, и их можно было пугать громким лаем.

По утрам из глубин поднимались жемчужницы, и их можно было ловить зубами.

Утром на траве еще оставалась роса, холодная и вкусная, ее можно было собирать языком, фыркая от цветочной пыльцы.

Вода по утрам, конечно, холодная, но при этом какая-то мягкая и спокойная, лучше, чем днем, можно бухнуться сразу, почти с разбега. Я забирался по шею, упирался пятками в дно и ложился на течение, погружаясь в невесомость и глядя в небо, на еще не погасшую бледную луну. Смотреть на луну из текущей воды – совсем особая штука, неожиданно начинаешь чувствовать расстояние и пространство, и бег планет, и притяжение, и еще что-то непонятное, наверное, то, что ощущают настоящие лунатики.

Герда поступала по-другому – забегала вверх по течению, входила в воду, выгребала на несколько метров от берега, после чего замирала, задрав морду к небу. Медленная вода плавно закручивала ее по часовой стрелке, а Герда смотрела на луну, и плыла, не шевелясь, как неживая.

Мне кажется, она тоже любила луну.

Мы купались, наверное, час, пока я не почувствовал холод в ногах. Вылез на песок. Он был холодный, я сел на бревно, стал дышать в ладони. Герда, видимо, тоже замерзла, выскочила из воды и стала бродить вдоль берега, вылавливая из воды камни, коряги, и в, конце концов, выловила сеть. Толстый капроновый шнур, Герда вцепилась в него и потянула, и из воды тут же полезла сеть, довольно крупноячеистая такая.

Сеть шла не очень. То есть, она выбиралась на определенное расстояние, метра на два, после чего течение начинало уводить ее обратно в глубину. Герда упиралась лапами, тянула на себя, рычала, снова тянула. Но сеть была сильнее, и заканчивалось все одинаково – Герда оступалась, плюхалась в реку, тонула, всплывала, выбиралась на берег со шнуром в зубах, отряхивалась, начинала сначала. С тупым упорством. Раз за разом.

Не представляю, сколько бы это продолжалось, если бы не появились коровы. Стадо. А я и не знал, что у нас тут коровы водятся… то есть пасутся, конечно. И стадо такое приличное, видимо, с нескольких окрестных деревень сразу собранное, это стадо упрямо продвинулось сквозь кусты, высыпало на берег, потянулось к водопою.

И тут коров увидела Герда.

Герда бросила сеть и через пять минут все коровы оказались в воде. Сбились в кучу на отмели, мычали и вертели головами в поисках спасения. А Герда победоносно на них порыкивала и скалила зубы.

Пастух заорал. Матом, само собой. Кто слышал, как ругаются матом прорабы, – тот ничего не слышал. Пастухи ругаются в четыре раза круче, видимо, только так можно направить крупный рогатый скот в правильную сторону. А еще он выволок из-за плеча кнут и шагнул было ко мне, намереваясь, видимо, сказать мне все, что он думает… Но тут вступила Герда. Она поднялась от воды, отряхивая лапы, привлеченная новым запахом, мокрая и хмурая.

Пастух остановился. На лице у него промелькнуло странное выражение, испуг, даже нет, пожалуй, что ужас. Пастух перестал пялиться на меня, забыл о кнуте, теперь он смотрел только на Герду, а Герда шагала к нему…

Зазвонил телефон.

– Привет, – сказала Саша. – Слушай, ты можешь помочь? Тут у меня опять одно дело, а у Юльки обострение как раз.

– Обострение? – спросил я. – Опять морковь?

– В этот раз хуже. Ночью пошла попить воды и случайно заглянула в холодильник. Короче, у нее жестокий заворот кишок, а мне надо коробки потаскать.

– Где?

– Увидишь. Или ты занят?

Я был не занят, я кликнул Герду, та оставила пастуха.

– Тут еще дело – у вас же есть дома фотик? – спросила Саша.

– Ну да…

– С оптикой хорошей надо.

– Есть и с оптикой.

– Можешь взять?

– Могу, – сказал я.

– Тогда возле автовокзала тебя подхвачу, ладно?

– Ладно.

Отвел собаку домой, поручил ее Альке, сказал, чтобы присматривала – ворота сломались и автоматически до конца не закрывались. Взял аппарат. Года два назад мать увлеклась фотографией, с тех пор осталось. Тяжелый, пыльный, очень профессиональный.

Поехал на автовокзал.

Саша меня уже там дожидалась, сидела, свесив ноги из кабины «Газели»-фургона, ела лапшу быстрого приготовления пластиковой вилкой. Рядом прохаживался злобный пузатый дядька, курил и, кажется, ругался, водила, кажется, газелист.

– Опаздываешь, – сказала Саша.

– Всего на семь минут, – ответил я.

– Шучу. Запрыгивай.

Я запрыгнул в «Газель», захлопнул дверь.

Машина оказалась под потолок забитой картонными коробками без надписей, свободными оставались только два сиденья рядом со злым водителем.

– Едем, – велела Саша. – Улица Отдельная, дом сорок четыре. Отдельная, знаете такую?

Водитель кивнул.

– Отдельная – это где? – спросил я. – Там вообще что? Куда едем-то? В вашу штаб-квартиру?

– В интернат, – ответила Саша. – Отдельная на выезде в сторону Москвы.

– Куда?! – не расслышал я. – В детский дом?

Я едва не рассмеялся. Но я понимаю, что будучи сыном инициативной матери, всегда стоящей на рубеже, я просто обречен встречаться с сирыми и неимущими, но чтобы в таком количестве и со всех сторон… Интересно, а как часто обычный нормальный человек попадает в детский дом? Вряд ли очень часто. Вряд ли он вообще в него попадает. А я так раз в три дня просто. Теперь еще и Сашка. Ей-то что там надо? И вообще, интересно у нас с Сашей дружить получается – то крышу чиню, то в детский дом, осталось спасти Юлю от крокодила.

– В интернат, – уточнила Саша. – Детский дом и интернат – разные вещи.

– И в чем же разница? – осведомился я ехидно. – В детском доме икра красная, в интернате баклажанная?

– Примерно так, – сказала Саша. – Если в двух словах – в детском доме только живут, а учатся, как правило, в обычных школах, ходят в обычные секции, ну, так примерно. А интернат – это все вместе. И икра там действительно баклажанная по большей части. И вообще… Сам увидишь.

– А тебе-то что там надо? – не понял я. – Ты там что делаешь?

– По общественной части, – ответила Саша. – Дружина направила. У нас программа активной социализации…

– Дружина направила? – удивился я. – Это «Булат», что ли?

Саша кивнула.

– Ага.

– А сама ты?

Саша поморщилась.

– А что так? – спросил я. – Добровольно к сироткам не хочешь в гости?

Ехидно опять спросил, иногда во мне просыпается идиот. Такой зловредный, тупой-тупой, примерно как Громов. Редко, правда.

– Не хочу, – призналась Саша. – Не хочу. А ты вот хочешь разве?

– Нет…

– Во-во. Любому нормальному человеку на это смотреть тяжело. Никакого сердца не хватит.

– Тогда почему? – спросил я.

– Я же говорю, поручили. Все выбирали себе направления, по которым работать. Ну, там чистота улиц, пьянству бой, пенсионеры, автохамы, бюрократы, разное, короче. В интернат никто не хотел, я тоже не хотела. Но так получилось. Глупо было отказываться. Откажешься – подумают, что не справишься. Я согласилась.

– А Юля?

– Юлька? Она всегда со мной, с третьего класса. Так вот. Но она сейчас не может, улитками, дура, обожралась.

– Улитками?

– Ну да, виноградными. Нашла рядом с дачей полянку, где эти улитки живут, набрала полведра почти и потушила с сельдереем. Эскарго называется. Юлька все полведра и умяла. Получила белковое отравление, сейчас страдает.

– Ясно. Как Крылов.

– Что?

– Как Крылов, басни который писал. Он, правда, устрицами объелся.

– Юлька не баснописец.

Встали в пробку.

Жарко сделалось, кондиционера в «Газели» не полагалось, пришлось дышать окружающей средой.

– Что везете-то? – спросил я. – То есть что везем?

Я указал на коробки.

– Носки, – ответила Саша.

– Что? – Мне показалось, что не расслышал.

– Носки. Трусы. Прокладки.

– Прокладки?

– Ага, – кивнула Саша. – Что такое прокладки, надеюсь, объяснять не надо?

Водитель поглядел на меня как на глубокого дебила.

– Да не, знаю, – ответил я. – Просто… Обычно другие подарки возят…

– Какие?

– Ну, у меня просто мать в «Материнском Рубеже», может, слышала?

Саша кивнула.

– Они просто перед праздниками собирают от детей желания, а потом эти желания по фирмам разным распространяют…

– А потом с колонной байкеров едут вручать, – закончила Саша.

Пробка кончилась, и водитель втопил на полную, и пришлось держаться, но все равно кидало по сторонам и вверх, Сашу такая скорость устраивала, а мне просить замедлиться было стыдно, немного стукался.

– Ну да, едут с байкерами. На День защиты детей ездили, кстати, подарки дарили. А что? Нормальные подарки, между прочим…

– Ничего, – перебила Саша. – Нормальные так нормальные. Нам направо! Вон, под знак.

Водитель произнес что-то по-водительски и повернул, я навалился на Сашу, она ойкнула и оттолкнула меня к дверце.

– Люблю байкеров, – сказала Саша. – Дети свободы, герои асфальта, у меня брат троюродный – байкер, человек-тосол, как же, как же.

– Байкеры разные, – сказал я. – Всякие…

– Нам на Отдельную! – показала Саша. – Туда, за гаражи.

Улица Отдельная оправдывала название. Асфальт тут не лежал уже давно, вокруг ржавели гаражи и сверкали диодами вывески шиномонтажей, канавы по сторонам дороги были заполнены мусором, одним словом, хотелось, чтобы эта улица существовала отдельно от тебя. Даже отдельно от твоего зрения.

– Байкеры разные, – повторил я. – Однажды они нас очень выручили…

– Ладно, – отмахнулась Саша. – Ладно, с ними, с байкерами, приехали почти, все понятно. Вон уже.

Интернат оказался четырехэтажным домом, обнесенным старым, вросшим в землю кирпичным забором. Здание было совсем невеселым, выкрашенным в коричневый цвет, с коленчатыми водостоками и жестяной крышей, с монументальным крыльцом под монументальной крышей.

Водила подрулил к этому выдающемуся крыльцу, мы с Сашей вышли.

На крыльце стояли интернатники, человек десять, пацаны лет по пятнадцати, ровесники, ну, и парочка мелких совсем. Все курили. Я открыл дверцы фургона и стал выгружать коробки на асфальт. Они оказались вполне себе легкие, Саша, наверное, и сама могла бы с ними справиться. Интернатники на меня никакого внимания не обратили, на коробки тоже. Зато Сашку вниманием встретили, заухмылялись, оскалили зубы, стали переглядываться и плевать на ступени.

Мне все это сразу не понравилось.

Во-первых, то, что они курили. Я вообще первый раз видел, чтобы всякое школоло вот так нагло курило возле своей школы. С курением у нас повсеместно боролись и уже совсем его почти побороли, в городе нигде не курят. А тут нате, такой очаг порока, да еще в образовательном учреждении.

Во-вторых, так нагло околачиваться на пришкольных территориях тоже строжайше запрещалось. А эти околачивались.

В-третьих, их никто не разгонял. Это был самый скверный признак. Это означало, что педагогический состав или не может, или не хочет справиться с ситуацией.

– У нас сорок коробок, – сказала Саша. – Вообще-то, нас должны встречать…

Она кивнула на крыльцо.

– Не эти, конечно, другие. Сейчас позвоню…

Саша принялась звонить и молчать в трубку, видимо, никто не отвечал. А я изучал крыльцо.

Эти стали ржать громче и указывать в нашу сторону сигаретами. Некоторые даже свистнули.

– Не отвечают, – задумчиво сказала Саша. – Ладно, обойдемся. Сами перетаскаем.

– Конечно.

Я представил, как мы будем таскать эти коробки сквозь строй этих курильщиков… Оглянулся на водителя. Он закрылся в кабине и тоже вовсю курил, стараясь не смотреть. Ну, понятно. Ладно, потерпим.

Я начал выгружать из фургона коробки и складывать их в пирамиду, Саша стала мне помогать.

Эти, на крыльце, стали хлопать в ладоши и свистеть уже вызывающе.

– Вот этого я очень не люблю, – сказал я негромко. – Дураков.

– Кто ж их любит? Не обращай внимания.

Когда разгрузили уже половину фургона, к нам направился самый грозный, такой, избыточных размеров парень, перепереросток, царь крыльца.

– Ну вот, – сказал я. – Потянулись.

– Потянулись…

Саша поставила коробку, снова взялась за телефон.

За переростком двинулись его товарищи. А я, между прочим, не захватил ни огнемета, ни бензопилы.

Надо было взять Герду. Надо было.

Негодяи приблизились, от них пахло совсем не по негодяйски. Нет, табаком, конечно, сильнее всего, табачищем, дешевым, приторным, тяжелым. А еще кашей. Самой настоящей кашей. Видимо, этот запах впитался в интернатчиков так глубоко, что не перебивался даже куревом. Такие молочные гиены.

Много их, штук десять. С преступными рожами. В присутствии таких рож таскать коробки не очень хотелось, я подумал, что байкеры бы сейчас не помешали.

Саша старалась на них не смотреть, не провоцировать агрессора.

– Вы посмотрите, какая тёлыча, – облизнулся избыточный. – А?

– Мелкокалиберная, – заметил кто-то.

– Зато жилистая, – ухмыльнулся перерослый. – Бабец, любишь холодец?!

Саша не выдержала, повернулась.

И я тоже.

Нет, я совсем не знал, что мне сейчас делать. Их было много, они были уверены в себе и явно знали, что могут мне навалять. Сиротки. Вообще, в детском доме № 16, куда мы обычно ездили с байкерами, были какие-то другие сиротки. Травоядные. А эти…

– Не помнишь меня, красавица? – спросил избыточный. – Не хочешь с трамплина прыгнуть?

Друзья заржали.

Газелист закрыл дверцы и наружу не казался.

– Вы вместо того, чтобы дурью маяться, помогли бы разгрузить, – сказала Саша.

– Тебя бы я разгрузил, – сказал избыточный. – Ты как на это смотришь, бабуся?

– По швам не тресни, – ответила Саша.

Они опять заржали. И еще кое-что сказали. То, что я стерпеть уже не мог.

Кинулся на этого гипертрофа. Но он не стал меня бить, это, конечно, сберегло мне много здоровья. Я думаю, он сломал бы мне челюсть. Во всяком случае, кулаки у него к этому вполне подходили. Переросток поступил необычно, схватил меня под мышки и резко подбросил вверх. Я подлетел метра на полтора и грохнулся на асфальт, от неожиданности завалился на бок, ударился локтем. Но тут же вскочил.

Меня дернули за шиворот и уронили, но я снова поднялся. Меня толкнули в бок, я отлетел в сторону и наткнулся на очередного сироту, крупненький попался, успел поставить кулак. Кулак опытно пришелся мне в солнечное сплетение, я задохнулся. Сирота перебросил меня другому. У другого были тоже опытные кулаки. И снова было больно.

– А ну, прекратите! – крикнула Саша.

Она бросилась ко мне на выручку, но один из парней умудрился поставить ей подножку, и Сашка неловко бухнулась в коробки. Парни заржали, а один принялся квакать. За что я немедленно и бешено его возненавидел, и захотел его разорвать так, чтобы ленточки в разные стороны полетели, чтобы хлюпнуло…

И вдруг они отступили. Просто отошли в сторону, и все. Я выпрямился. Было больно, но я выпрямился и огляделся.

Появилась другая компания. Одеты также кое-как, такие же злые и серьезные, тоже около десятка. Во главе этой новой банды находился невысокий чернявый парень с умным нервным лицом, в спортивном костюме, в кроссовках. Чернявый подошел к Саше, подал ей руку, помог подняться.

– Кавалер явился, – хмыкнул переросток.

Чернявый повернулся в его сторону.

– Ты, Богданов, сегодня ведешь себя очень неосторожно, – сказал чернявый. – Я тебя предупреждал? Предупреждал. Так что теперь сам понимаешь…

– Да ладно, Костян, мы же шутили. Хотели помочь немного, а они валиться начали…

– Вон пошли, – приказал чернявый.

Переросток начал было поднимать кулаки, но чернявый повторил:

– Вон, я сказал.

Как-то он это так сказал, что переросток отступил. И все остальные с ним тоже, повернулись и пошагали прочь, за угол. Как все просто.

– Что так долго-то? – спросила Саша.

– Извини, задержали, – улыбнулся Костя. – Не сильно вас?

– Не.

– Кто тебя толкнул? – спросил Костя.

– Да ладно, никто, – отмахнулась Саша. – Проехали.

– Зачем проехали? Я с ними вечером поговорю поплотнее.

– Не надо, Костя, – сказала Саша строго. – Я тебя прошу – не надо. Ты все усложняешь.

Костя поглядел вслед ушедшим.

– Надо, – сказал он. – Таких только так…

– Костя, – потребовала Саша.

– Как скажешь, – сказал Костя уже миролюбиво.

– Лучше коробки пересчитайте, – отмахнулась Саша. – И заносите их уже, нечего цирк устраивать.

Чернявый Костя согласно кивнул, сказал что-то своим героям, и они тут же принялись заносить в здание коробки. Работали они быстро и слаженно, через минуту коробок не осталось. Саша достала накладные, протянула Косте. Он подписал.

– Как с путевками? – спросил.

– Путевки будут, – кивнула Саша. – Конечно, только на июль. Зато всех, наверное, возьмем. Спортивный лагерь. Остальное как? Подтвердилось?

– Подтвердилось вроде, – Костя поглядел на меня.

– Точно?

– Похоже.

Костя поглядел на меня пристальнее.

– Это наш фотограф, – сказала Саша. – Фотик возьми.

Я направился к фургону, забрал аппарат. Газелист на меня даже не посмотрел. Может, стыдно было.

Саша и Костя обсуждали чего-то вполголоса, Костя кивал в сторону забора, показывал пальцем, Саша записывала в блокнот.

– Тут сходить кое-куда надо, – сказала Саша, когда я подошел.

– Куда?

– Тут недалеко, – ответил Костик. – Километра два. А там дорога рядом, сядете на автобус.

– А что делать-то?

– Пофоткать надо, – Саша кивнула на аппарат. – Фоткать умеешь?

– Да вроде.

– Тогда вперед. Тут тропинка.

Костя двинулся в сторону гаражей. Мы с Сашей за ним. Костя шагал уверенно, и Саша тоже, а я нет, думал о том, что именно мне надо будет снимать. Что-то подсказывало, что ничего хорошего. Слишком уж сосредоточенны были и Сашка, и этот Костя.

Территория интерната оказалась вполне изрядной. Гаражи, теплицы, сад, огороды и в конце забор. Когда-то вполне себе непроходимый, из бетонных панелей, теперь же жалкий, в дырьях и проединах. Конечно, это все сделал климат, мороз, дождь и прочее, однако мне почему-то казалось, что это воспитанники интерната старались вырваться с территории, подтачивали забор изнутри, и он все-таки сдался.

Костя пролез в дыру, мы пролезли за ним и оказались в лесу. Улица Отдельная проходила по южной границе города, но я не знал, что город этой улицей и заканчивался. Мы шагнули за бетонный забор и тут же оказались в лесу, причем в глухом каком-то. Тихо тут было, города не слышно.

– Хороший лес, – отметила Саша. – Дремучий.

– Тут грибов много, – сказал Костя. – Осенью белые, рыжики, грузди попадаются. Сейчас сморчки как раз. Хороший лес, да. Наши собирают и у дороги продают, хоть какие-то деньги. Три дня назад пять человек отправились за сморчками и нашли. То есть увидели. Ну, я тебе пересылал.

– Там почти ничего не разглядеть, – сказала Саша. – Зеленка, камера дрожит.

– Ботя снимал, – пояснил Костя. – У него руки трясутся, ты же знаешь. Они вчера тоже, кстати, привозили… Тут овраг, осторожнее надо.

Овраг оказался глубоким, мостки шаткими. За оврагом обнаружилась брошенная железная дорога, за ней снова лес. Сосны. Трава. Красиво. Шишки.

– Уже рядом, – сказал Костя.

– Странно, что не воняет, – Саша понюхала воздух. – Должно же вонять.

– Во-во, – кивнул Костя. – Не воняет. Это тоже… Вон, уже пришли. Там бочаг, в него и сбрасывают…

Тут я вообще-то испугался. Лес, бочаг, сбрасывают, какие только мысли в голову не пришли. Честно.

– Я с утра двух сюда послал, – сказал Костя. – Они поснимали. Машина с номерами коммунхоза, все зафиксировано.

– А почему сюда? – спросила Саша.

– Да кто его знает? Раздолбайство. Или еще чего. На бензине экономят. Непонятно, почему не воняет… Мы посчитали, тут двести голов примерно… Осторожно!

Я споткнулся и упал в траву. Увидел глаз. Он смотрел на меня, большой, круглый, черный, по нему ползла муха с синим металлическим брюхом.

Костя схватил меня за шиворот, поднял на ноги.

– Тут осторожнее надо, – сказал Костя. – Осторожнее.

Рога, за них я запнулся. За коровью голову, она лежала в траве… А в двух метрах от нас была яма, заполненная этими головами доверху. Коровьими. Черными. И все они смотрели…

Меня затошнило, хотя запаха на самом деле не чувствовалось.

– Отлично, – Саша вытерла нос. – Молодцы вы.

– Да ладно, – отмахнулся Костя. – Случайно получилось.

– Случайно не случайно, а… Молодцы. Этот мордатый давно заслужил, совсем зарвался. Ладно, винные магазины на каждом углу, так еще и в ларьках продают. Мы восемь раз контрольки делали – всем по фигу, продают даже пятнадцатилетним.

Я ничего не понимал. А они, кажется, понимали.

– Теперь допрыгался, – сказала Саша. – Теперь все… А что за яма?

– Тут, видимо, пруд был, – объяснял Костя. – Они со стороны дороги сюда заезжают и сбрасывают.

Я все смотрел на головы. Какой-то кошмар… Откуда здесь столько голов… Кто-то привозит…

– Интересно, они заразные? – спросила Саша.

– А кто его знает? – пожал плечами Костя. – Собаки почему-то не жрут.

– В любом случае попадалово, – Саша поморщилась. – Если заразные, то это означает, что они мясо куда-то сбывают. Заразное мясо. А если не заразные, то вообще вилы… Под видом бешенства списали целое стадо.

– Это, наверное, в особо крупных, – сказал Костя.

– Угу, – кивнула Саша. – Вполне может быть. Машины точно муниципальные?

– Точно, – подтвердил Костя. – Наши пробили номера по базе. Коммунхоз. Там его брат двоюродный, кажется, работает. Короче, это…

– Бомба, – закончила Саша. – Теперь вся эта банда полетит с громким присвистом. Сейчас…

Саша достала телефон, сказала мне:

– Гош, ты снимай, снимай, чего стоишь?

Я вспомнил про фотоаппарат, достал его из кофра, сделал несколько снимков. Даже фотографировать это было как-то противно.

– Эти уже два дня лежат, – пояснил Костя. – А там свеженькие, утром подвезли.

Костя указал рукой.

Саша приложила телефон к уху.

– Борис? Да, здесь. Да, точно. Точно, говорю. Пол-леса завалено. Да, можно начинать.

Костя помотал головой.

Я двинулся в направлении, указанном Костей. Далеко идти не пришлось. Головы валялись везде. Вокруг. Много.

– Приятная картинка, – сказала Саша. – Давай, Игорь, фиксируй, фиксируй.

Я снова стал снимать. Саша отошла чуть в сторону и тоже стала снимать, только на телефон, приговаривая:

– В области свирепствует коровье бешенство. Несколько крупных животноводческих хозяйств забили больных животных и получили страховые выплаты от государства. Но, как мы видим, у коровьего бешенства есть и другая, совсем не коровья сторона… Снимай, Игорь, снимай.

Я снимал.

Пока не затошнило уже по настоящему.

– Ладно, – сказала Саша. – Хватит. Пойдем отсюда. Костя, ты не провожай.

Костя еще раз пожал нам руки.

Двинулись по следам грузовика, метров через триста прокрались через буйный марсианский борщевик и оказались на дороге.

Возвращаться домой на автобусе не хотелось, проветриться хотелось. Поэтому пошли пешком. Вдоль трассы. Шагали себе, справа фуры, слева борщевик. Пыль еще. Клубилась.

– И что дальше? – спросил я через километр молчания. – Со всем этим?

– Дальше? Дальше все будет очень-очень весело. А вообще, надо, конечно, подумать… Давай о другом о чем-нибудь, а? И так тошнит.

– Хорошо. А откуда все это? Ну, головы?

Саша не ответила. И мы еще полкилометра молчали.

А мне хотелось еще спросить. Кое-что. Давно уже хотелось, но я все не решался почему-то. А сейчас взял – и спросил.

– А зачем ты в «Булат» вступила?

– Что?

– В «Булат», – повторил я. – Если тебе не нравится всем этим заниматься? Тогда зачем? Хочешь попасть в большую политику?

– Хочу, – сказала Саша совершенно серьезно. – А почему нет? Почему не я? А вдруг я буду лучше их?

– Да нет, наверное… Почему не ты, просто…

Фура. Пыль.

– А эти? – спросил я.

– Кто?

– Остальные? Ну, вот эти? Костя и дружественные гоблины?

– А, эти… Это актив. Так можно сказать.

– В смысле? – не понял я. – Они что, тоже в «Булате» у вас состоят?

– Не, – помотала головой Саша. – Не состоят пока. Просто они хотят перебраться.

– Куда?

– В обычный детский дом. Там икра крупнее, ты же сам говорил.

– То есть… Есть возможность перейти в более престижное заведение?

– А как же. Конечно. И за эту возможность многие цепляются. Ну, поведение хорошее, в самодеятельности там участвовать, спортом заниматься, успеваемость. Костя, их главный, он боксер хороший, ребят объединил. Стараются.

– А остальные как же? – спросил я. – Кто не в самодеятельности и не боксеры?

Саша пожала плечами.

– Остальные, значит, здесь так и будут?

– Ага, – кивнула Саша. – Здесь так и будут. Если не сядут, конечно.

– Почему?

Фура. Пыль. Потом Саша ответила.

– Потому что на всех местов в шлюпках, Игорек, никогда не хватает. Спасутся лишь те, кто хочет спастись. Кто гребет к берегу, кто думает жить по-человечески. Остальные… Пусть проигравший плачет, ничего изменить нельзя.

Фура, сажа, дизельная гарь.

– Но ведь это…

– Ага, подлая позиция, – согласилась Саша. – Но пока по-другому никак. Я же говорю, мест не хватает.

Саша отряхнула от пыли волосы.

– Нет, конечно, есть другой путь, не спорю – окружить каждого Богдана любовью и заботой и, может быть, из них что-то и получится. Но…

Саша остановилась и посмотрела на меня.

– Вот ты же не хочешь потратить свою единственную и неповторимую жизнь на то, чтобы направить на путь истинный пару-тройку упырей?

Я промолчал.

– И никто не хочет, – сказала Саша. – Мобильник подарить, приставку там, гантели, это еще куда ни шло… А то как же – у нас вторая «бэха» без дела ржавеет, а рядом сиротки голодают, от этого тирамису в глотку не лезет. Дорогой Деда Мороз, я с детства мечтаю… Они потом этими вашими подарками в хоккей играют.

Я опять промолчал.

– Вот ради интереса проверили бы – сколько подарков через месяц у них остается… – Саша нервно почесала лоб. И махнула рукой.

Я не знал, что ей сказать.

– А вообще-то, конечно, я вру, наверное, – нахмурилась вдруг Саша. – Вру, что ничего изменить нельзя. Можно. Просто… Просто для этого нужно от многого отказаться, за так ничего никому не дается, это понятно. И, конечно, возиться с каждым бесперспективно, нужно спасать всех, сразу, только так получится, только за шкирку, только пинками.

– Биг добро за биг мани.

– Точно. Биг добро того стоит.

Саша покивала головой, но не мне, а словно себе.

– Ладно, – сказала она. – Разболталась. Какая разница? Все равно скоро…

– Что скоро? – не понял я.

– Да ничего. Смотри.

Саша улыбнулась и вытянула руки. Пальцы дрожали.

– Перепугали меня все-таки эти гоблины, – ухмыльнулась Саша. – Однако…

– Меня тоже.

– Хорошо, что Юлька с нами не поехала, – сказала Саша. – Она бы в обморок грохнулась, мы бы еще и ее таскали, а она тяжеленная.

– Юля тяжелая? Она, кажется, тощая.

– Тощая, а тяжелая, как бревно. Не поднять.

Глава 11

О клоунах

Я тут раньше никогда не была, а район оказался интересным. Четырехэтажные дома из выгоревшего красного кирпича, балкончики и балконы, мансарды, старинное кладбище, заросшие в непроходимость парки, какое-то совсем странное место, не думала, что в нашем городе такое еще осталось, того и гляди из-за поворота выйдет пьяный и голодный Пиросмани. Заречье.

Не зря.

– За рекой вообще много интересного сохранилось, – рассказывала Саша. – Когда новый город построили, все кинулись туда переселяться, а тут все осталось, как планировали в тридцатых, стадионы, парашютные вышки, фонтаны, статуи, ну и застройка девятнадцатого века тоже сохранилась.

Мне тут понравилось. Дух времени, когда жизнь была еще по-настоящему настоящей. И Пиросмани, он действительно показался из-за угла с картиной, написанной на американской клеенке, поглядел на нас мутным взглядом и поплелся куда-то, наверное, продавать талант за миску кислой капусты. А мы захотели пить, бочка с проржавевшими боками, у ней мы купили кваса, довольно, кстати, вкусного, хотя и кислого, сбродившего слегка. Саша сказала, что вполне себе ничего квас, отравления редко случаются, к тому же в основном у иностранцев, которые сюда приходят посмотреть на нищих и свободных художников. Богема. Как наш Петр Гедеонович, он, кстати, после крайнего спектакля общее растяжение организма получил и два нервных срыва в придачу, врачует себя эликсирами.

Герда, кстати, тоже истребовала себе квасную долю – принялась облизываться, громко дышать и валиться с ног, так что пришлось купить квасу и ей, Гоша купил большой стакан. Герда квас тоже вполне себе оценила, вылакала целый, только икнула. Или рыгнула, пузыри из носа выскочили.

Мы шагали по улице Весенней и пили квас, Герда трусила за нами, головой ворочала, как танк башней. Улочка соответствовала району. Древние почерневшие липы, дубы времен бегства Наполеона, чугунные фонари, а вдоль тротуаров торговля. Всякой дичайшей ерундой, сломанными подшипниками, избитыми молотками, гравюрами по жести, растрепанными книгами, дисками, котятами в ассортименте, одноногими канарейками, барахлом разным, того и гляди, выйдет пьяный Пиросмани с кошкой под мышкой.

Продвигаться сквозь этот бардак было весьма и весьма затруднительно, поскольку я то и дело приходила в восхищенье от каждой ерунды, разложенной на газетах: тут тебе то бусы из крашеных макарон, то вышивка медной проволокой, то коллекция оловянных фигурок гномов-сексотов.

– Тут вдоль улицы стихийный рынок, – поясняла Саша. – Сколько себя помню, торгуют. Однажды даже черепа продавали.

– Черепа? Откуда?

– Музей краеведческий закрыли, а черепа выкинули. Да тут вообще интересно, художники часто болтаются…

Пока художников, правда, было немного, не считая Пиросмани, штук пять всего встретили, а понравился мне вообще только один, если честно. Он рисовал текущую мимо него улицу, рисовал в дождливых тонах, я бы даже такую картину и прикупила, немного мазня, похоже на Антуана Бланшара, а я его уважаю, невзирая.

– По воскресеньям из Красного на Волге ювелиры сюда приезжают, – сказала Саша. – Тогда здесь народа вообще не протолкнуться. Зато можно золота недорогого прикупить. Вон там янтарный магазин, кстати, интересные штуки есть…

И в янтарный магазин мы тоже, конечно, зашли. Гоше было янтарно скучно, я же увидела кусок необработанного янтаря, похожего на старую высохшую корягу, и купила, и тут же повесила его на шею, мрачная вещица, когда поедем еще раз в «Материнский Рубеж», подарю его мальчику – знатоку болезней, пусть трепещет.

Потом мы заглянули в лавку натуральных и экологических стройматериалов, где я, отчего-то взгрустнувшая, изготовила этнический кирпич по рецепту восемнадцатого века, из красной глины, из яиц, из воды, настоянной на серебряных рублях с самодержцами, кирпич мы с собой не взяли, лавочники обещали прислать мне его домой через неделю, после обжига.

В кузнечной лавке Гоша запнулся и стал выбирать себе дамасский кинжал с узорами, я к холодному оружию равнодушна и вышла подышать, Герда за мной. Если честно, я не ожидала такой культурной прогулки, думала, зайдем в гости к Сашке, съедим окрошки на кефире, сыграем в карты, может, в «Монополию», но все пошло чуть по-другому. Ладно, так даже интереснее.

Я устроилась с Гердой под акацией на протертой столетиями чугунной скамеечке, намереваясь почувствовать бульвар, но просидели мы недолго, Герда понюхала воздух и вдруг потащила меня в сторону. Резво так, с воодушевлением. Причем не в сторону кафе «Братья бургеры», а вовсе мимо, почему-то в сторону художественного салона «Монмартр и Сыновья», хотя из «Бургеров» пахло мощно и аппетитно, кофе, шаурмой, неотразимым глютаматом натрия. Но Герда неудержимо стремилась к «Монмартру», а я волоклась следом. Конечно, на равных соревноваться в волочильности я с ней не могла, поэтому в «Монмартр» мы просто влетели, с изрядного разгона, почти сломав стеклянную дверь, сорвав колокольчик над головой.

Худсалон был сильно завален шедеврами всякого вида искусств: живописями, скульптурой разных масштабов, плетением из вологодского лыка, резьбой по карельской березе, тесом по мордовскому капу, точением по мамонтовому рогу и другим таким. Прекрасное обрушилось на меня со всех сторон, так что даже в глазах немного засвербило, и дыхание сперлось, и самовар загудел.

Народу в худсалоне оказалось совсем немного, то есть вообще один посетитель, тот самый Пиросмани. С картиной под мышкой, я ее разглядела повнимательнее.

На картине была нарисована большая голубая рыба, с крупной чешуей и широкими плавниками, смотрящая в подводную даль с настороженностью, с обреченностью русалки, идущей на заклание к Дагону. Кажется, художник пытался эту картину пристроить на дальнейшую продажу. На нас художник внимания не обратил, ну, мало ли, собака заглянула к искусству приобщиться, эка невидаль, в наших клопошаровках и не такое приключается. В художественном квартале и собаки художественные должны быть, а как иначе?

– Здравствуйте, – сказала я вежливо.

– Здравствуйте, – ответила невежливо салонная девушка.

И тут же повернулась к художнику.

– Я не буду это брать, – сказала девушка. – Это бесполезно, Левиафанов, ваша живопись никому не интересна. Никому-никому то есть.

Не зря зашли, гениально зашли, художник Левиафанов явился торговать своим шедевром, какой напряженный момент бытия, срочно в пьесу!

– Я Лифанов, сколько можно говорить, – поправил художник. – И я на прошлой неделе продал две такие в Москве. По две тысячи долларов каждую, между прочим. Народ в очередь становился…

Продавщица зевнула и стала пить зеленый чай из большой пиалы. Не Пиросмани, но Левиафани, высокий полет, мучил в детстве кошек. Однако реальность натянулась и задрожала, я люблю, чтобы так.

– Ну, вот и продавайте ее в Москве, – посоветовала девушка. – А у нас здесь сувениры. У нас декор.

– Сувениры, декор… – Левиафанов брезгливо выставил губу. – Я вам об искусстве говорю.

Герда уставилась на картину, встала как вкопанная, а я не знала, что делать, и поэтому спросил не к месту:

– А у вас квартальные календари есть? С Золотым кольцом?

– С Владимиром есть, – ответила девушка. – С Костромой. С Рязанью.

– Мне с Суздалью надо, – вздохнула я.

– Суздаль – это мальчик, – поучительно сказал Левиафанов.

После чего обдал меня презрительным взглядом гения, на Герду вообще не посмотрел, исполненный человеческого высокомерия. Мне было все равно, мальчик Суздаль или наоборот, календарь мне вообще был не нужен, я попыталась вытянуть из салона Герду, но она как чугунная стала, уперлась и впялилась в картину этого Левиафанова. И никак.

Я немного распустила поводок и сделала вид, что осматриваю сувениры, оцениваю декор. Художник и продавщица продолжили свой высокий эльфийский спор.

– Ну, хотя бы за три тысячи, – предложил художник. – В рассрочку.

– Левиафанов, я вашу прошлую картину полгода не могла продать, – сказала девушка. – Мне пришлось ее самой купить. Я что, два раза дура?

– Она принесет вам удачу, – уверил художник. – Знаете, одна барышня из Ростова купила мою картину и через две недели вышла замуж за летчика.

– Левиафанов, уходите! – попросила девушка. – Вы мне всю торговлю портите. Зачем мне еще раз в замуж?

Герда произвела нутряной звук и посмотрела на картину.

– Даже собака в живописи больше понимает, чем вы, – изрек художник Левиафанов. – Девушка, купите, а?

Это он уже ко мне обратился.

– А как она называется? – поинтересовалась я.

– «Рыба из бездны», – с готовностью ответил художник.

– Но здесь же рыба изображена, – возразила я.

– За штуку отдам! – предложил художник.

Со страстностью. С такой повышенной страстностью, что я даже немного поежилась – в глазах живописца блеснул дикий огонь застарелой непризнанности – и я испугалась, что может кинуться, вот тогда у Петра Гедеоновича в очах полыхнул такой же вот творческий экстаз – и он покусал осветителя. А если этот Левиафанов кинется, то Герда…

Но Левиафанов взял себя в руки, повезло ему, в детстве, наверное, кошек все-таки не мучил.

Я дернула Герду за поводок посильнее, и мы все-таки выбрались на улицу. Гоша и Саша шли к нам, кинжал Гоша не купил.

– Интересный райончик, – сказал Гоша. – Жизнь кипит. Красиво вообще.

– Тут кулёк рядом, – кивнула Саша. – Культпросвет училище. Самое, между прочим, крупное в Нечерноземье. И музыкальное училище. Два театра – один кукольный, другой самодеятельный, художников много, ну, и алкашни, конечно. Весело.

Мимо медленно пополз трамвай, мне захотелось в него запрыгнуть и уехать, но я сдержалась. Двинулись дальше по улице Весенней, сквозь пыль и пух с тополей.

– А вон мой дом уже, – указала Саша. – Пришли уже.

Дом Саши был похож на крепостную башню: почерневший кирпич, чугунные балконы с завитушками, водосточные трубы, старая железная крыша, выкрашенная в зеленый цвет.

– Второй подъезд, – сказала Саша. – Раньше тут размешалось общежитие НКВД.

– И подвал имеется? – спросила я.

– А как же, – ответила Саша. – Все как надо.

Широкая лестница, мы поднялись до последнего этажа. На площадке было две квартиры, дверь в одну из них оказалась приоткрыта, и из щели распространялся вкусный хлебный запах. Саша открыла дверь шире, и мы вошли. С кухни выглянула тетенька миниатюрных параметров, похожая на Сашу, но, наверное, чуть красивее.

– Это мама, Наталья Дмитриевна, – представила Саша. – Это Игорь, это Аглая, его сестра.

– Очень приятно, – улыбнулась мама Саши. – А это кто?

Она указала на Герду.

– Это Герда, – пояснила Саша. – Она ротшвайгер.

– Собаку в дом не пущу, – категорически заявила Наталья Дмитриевна. – Она мне натопчет, вон какие лапищи-то. А в-четвертых, я не люблю собак вообще. Шур, ты ее в гараж отведи, пусть там пока посидит.

Саша и Гоша отправились отводить Герду в гараж, а Наталья Дмитриевна пристально поглядела на меня, спросила:

– Что такая бледная?

– Нервное истощение, – объяснила я. – Сгорела на работе.

– В твоем-то возрасте? – не поверила Наталья Дмитриевна.

– Увы, – пожала плечами я. – Парашют не раскрылся.

– Бывает, – согласилась Наталья Дмитриевна. – Пойдем.

Она взяла меня за руку и отвела на кухню. Тут было все интересно, два холодильника, две плиты, лари и буфеты, кастрюли, мука на полу – два мешка, бардак.

– От нервов хорошо мята помогает, – сказала Наталья Дмитриевна.

Я испугалась, что она мне сейчас, как мать, чай начнет заваривать, но Наталья Дмитриевна сунула мне в руки тарелку с печеньем, из холодильника достала бутылку лимонада, самодельного, как мне показалось. Я попробовала. Печенье…

Ну, это трудно описать. Оно действительно было мятным. Я остановилась на пятом, чтобы передохнуть и отхлебнуть лимонада. Лимонад оказался тоже самодельным из лимонов, меда, с имбирем и с какими-то кусочками, я не поняла чего.

– Ой, а можно еще? – попросила я. – И печенья, и лимонада.

– Можно.

На столе стояла здоровенная миска с печеньем. Наверное, это была самая большая миска, которую я вообще видела. Настоящий таз.

Еще несколько тазиков с печеньем стояло на подоконнике, на шкафу, на табуретках, Наталья Дмитриевна набрала печений из каждого, вручила мне тарелку и стакан, проводила по коридору до Сашиной комнаты.

Никогда не подумала бы, что Саша живет в такой комнате. В такой старинной комнате. Я не знала, что такие комнаты существуют в действительности, она была одновременно старой и не отвратительной. В ней было чисто, опрятно, доски пола блестели, блестели стальные шары на койке, протертое кресло с заплатками выглядело не жалко, а мило.

Окно. Широченное, наверное, в два раза большее, чем у меня дома, к тому же оно проходило через угол буквой «Г», чего я тоже никогда не встречала. Комната как будто на улице находилась, висела над трамвайными рельсами, над брусчаткой – тут сохранилась брусчатка!

С потолка свисала лампочка в самодельном газетном абажуре, у окна стояло кресло-качалка дореволюционного вида. Я устроилась в нем и стала жевать печенье.

Печенье было… Наверное, выдающееся. Точно, выдающееся. Про любого Ктулху забудешь, начнешь серьезно подозревать, что смысл жизни вообще несколько в другом, что, может быть, ты катишься по неправильным рельсам. С вяленой рыбой и со сладкой брусникой, с апельсиновыми корками и с имбирем, с редькой и с медом, я уничтожала его в два укуса, потому что такое редко встретишь, то есть никогда, собственно. И лимонад, кажется, в нем плавали небольшие кружочки ревеня.

Показались Саша с Гошей.

– Как тебе интерьеры? – улыбнулась Саша.

– Конструктивизм, – сказала я. – Мечта Маяковского.

– Точно, – Саша принялась открывать окно. – Дом старый…

– Тридцатые годы, – кивнула я. – Ленинградская школа, нам на краеведении рассказывали. Целый район так застроен.

– Зимой тут холодище, вот и весь конструктивизм, – сказала Саша. – Окно здоровое, а трубы все заросли, поэтому батареи еле греют. И трамвайное депо рядом. Трамваи гремят, как в Питере.

– Это здорово! – восхитилась я.

– А в апреле капель прямо над головой. И коты чиркают когтями по железу. Как только тут энкавэдэшники жили – с этими-то котами?

Это тоже здорово. У нас никакие коты по крыше не чиркают, у нас она антикотовым реагентом полита. Чтобы не нарушали комфорта.

– Ты тут всегда живешь?! – поинтересовалась я.

– Ага.

– Классно!

– Что-то как-то… – покачал головой Гоша. – Чересчур ретро, наверное.

– Тут раньше моя бабушка жила, – пояснила Саша. – А теперь я.

Шторы с бешеными индийскими огурцами, они, наверное, удивили меня сильнее всего, я таких и в кино не видела. Ну, разве что еще в глухонемом, где Разин княжну с баржи топит.

– А почему ремонт не сделаешь? – поинтересовался Гоша. – Ну, не знаю, как-нибудь украсить здесь все, этажерку какую поставить… Повеселее чтоб?

– А зачем? – Саша села на подоконник. – Я тут всю жизнь не собираюсь торчать. Зачем тогда делать ремонт?

– Логично, – согласилась я.

– У меня все мои вещи в чемодане хранятся, – Саша указала пальцем под койку, из-под которой одним боком торчал зеленый дорожный саквояж на колесиках. – Берешь и уходишь.

– Куда? – не поняла я.

– Мало ли, – Саша пожала плечами. – Бухучет дело хорошее, но хочется чего-нибудь поинтереснее.

А мне понравилось. Взяла чемодан – и ушла куда-то. Невзирая. В дали. В нети. Вперед, дружище, «Мария Селеста» ждет тебя у причала, помню, раньше Гоша любил рисовать корабли.

– Интересная концепция, – кивнула я. – Надо обдумать. Минутная мобильность, это да.

Саша поглядела вниз, с улицы донесся грохот трамваев, я в очередной раз подумала, что мне его сильно не хватает, у нас дома тишина, а это тоже надоедает, хочется, чтобы рядом какая-то жизнь протекала.

– Моя бабушка прожила тут семьдесят лет, – Саша похлопала по стене ладонью. – И умерла тоже здесь, в январе как раз, на этой койке. Она умерла – и все трамваи остановились. Короткое замыкание. Почти три дня чинили. Может, морса принести? Вам надо обязательно попробовать морс, мама делает лучший в мире морс.

Саша вышла. Морс поверх лимонада. Бедная я, бедная.

– Она супер, – прошептала я Гоше.

– Комната? – прошептал он.

– Сашка. И комната тоже, впрочем.

– А я бы ремонт все-таки сделал…

Я скептически покачала головой.

– В тебе вскипает буржуазная близорукость, – сказала я. – Тут ничего не надо менять, тут и так хорошо. Я бы прожила в такой комнате всю жизнь. Под грохот трамваев. С печеньем и морсом. Хотя это тоже буржуазная близорукость, мечтать прожить в одном месте… Сашка права, надо раскидывать паруса и дышать простором.

Появилась Саша с глиняным кувшином и со связкой вяленой рыбы, разлила морс, раздала рыбу. Странное сочетание, конечно, но оказалось, что это очень и очень, вяленые подлещики оказались вполне себе изумительные, без костей, мягкие, со вкусом почему-то креветок, а совсем не рыбы.

Морс же…

– Это… – Гоша закрыл глаза. – Это просто…

Да, морс был тоже дежурно фантастическим. Кислый, сладкий, с ледяной крошкой, пахнущий лесом. Лучший морс в мире. Ктулху мертв. А я еще нет.

– Нужна специальная клюква, – сказала Саша. – С Алешкиных болот. Ну, и, конечно, особый рецепт. Кушайте на здоровье.

Никогда не думала, что буду есть вяленого подлещика, закусывая печеньем и запивая морсом. Настоящая еда, у нас почему-то совсем не так все, какая гадость этот тофу, жуешь, а по вкусу мочалка мочалкой.

– А это что? – спросил Гоша, указав пальцем на дверь. – Подкова? Настоящая?!

– Ага, – кивнула Саша. – Настоящая и очень старая, еще девятнадцатого века.

Саша сняла с двери подкову, протянула ее мне. Я взяла двумя руками, да и то с трудом.

– А что она такая здоровенная-то? – спросил Гоша. – На шею надеть можно такую подкову.

И действительно – взял и надел подкову на шею. Как хомут. Не, дурачок определенно мой брат.

– Тонну весит. Что за лошади-то раньше с такими подковами были? Как ногами-то ворочали?

– Обычные богатырские кони, – улыбнулась Саша.

– Богатырские?!

Саша кивнула.

– Ну да, конечно, – сказала я. – Тяжеловоз какой-нибудь. Костромской породы. Знаем-знаем. Вы, кстати, в курсе, что Илья Муромец был метр шестьдесят? Даже ниже меня.

– И зачем нам это знать? – спросил Гоша. – Ну, мелкий был Муромец, и что?

– Интересно просто, – пожала плечами Саша.

Гоша зевнул.

– На самом деле интересно, – согласилась я. – А вообще… Есть информация полезная, есть бесполезная, а есть та, что создает шум.

– Какой еще шум? – тупил Гоша.

– Ну, это как в цирке примерно. Пока два клоуна дерут друг друга за виски и прописывают пендели, а публика ржет, на арену незамеченным выводят слона.

Саша поглядела на меня с уважением. Кажется.

– Это же основы сценического искусства, – пояснила я. – То есть, не основы, конечно, а тонкости. Но в целом… Петр Гедеонович говорит, что почти девяносто процентов информации – это информационный шум, драка двух клоунов.

– Театр – великая сила, – согласилась Саша.

– Великая, – согласилась и я.

– Вы это о чем? – спросил Гоша. – Какую-то пургу несете, а я не въезжаю…

Поглядел на нас, как на идиоток.

Я взяла еще одного подлещика, стала грызть. Вкуснотища все-таки, кажется, с яблочным уксусом, с луковым настоем.

– И что, помогает? – скептически поинтересовался Гоша. – В смысле подкова?

– Ага, – кивнула Саша. – Раньше от домовых прохода не было, а теперь все разбежались.

Саша засмеялась.

– От домовых? – переспросила я.

– Ага. Дом старый, с историей, тут домовых полно. Пойдешь ночью попить водички, а они за ноги цапают. Волосы путают, топают, как носороги. Борщ оставишь, а он к утру скиснет весь. Ключи постоянно ломались в замках, проводка перегорала, посуда билась.

– А у нас вот нет домовых, – сказала я.

– Почему?

– Передохли все, – ответила я. – Сначала-то, конечно, тоже, о-го-го, а потом передохли. Даже и не знаю от чего, везде дохлые валялись, по всему дому. Заглянешь под койку, а там штуки три да лежит, тухнет.

Гоша поглядел на меня с испугом, а Саша рассмеялась.

– Так и живем, – сказала я. – Интересно.

И выглянула в окно.

По улице шагала Наталья Дмитриевна. Она тащила за собой тележку с термосами, кастрюлями и корзинами.

– Мамка к вечернему пошла, – улыбнулась Саша.

– К вечернему? – не поняла я.

– К поезду. Тут от нас Луговое недалеко, там техническая остановка. Мама всю жизнь ходит.

Саша помахала матери рукой.

– Пироги печет, печенье, грибы солит, морс варит. Проезжающим продает. Я ей сколько раз уже говорила бросить, а она ни в какую. Как раньше привыкла, так все и ходит, и ходит. А к осени денег накопит – и по пушкинским местам.

Мне показалось, что я ослышалась. Мама Сашки Наталья Дмитриевна работает на камвольном комбинате, в свободное время торгует пирогами, а в совсем уж свободное путешествует по пушкинским местам. Удивительно. То есть… Ну, вот едешь в трамвае, кондукторша с кожаной сумкой тебе хамит, в бок тебя толкает, и ты ее ненавидишь за это, а она вот на пушкинские места копит, хочет увидеть пролив Лаперуза.

– Это она с детства, – Саша смотрела в окно. – Со своего, само собой. Они в восьмом классе собирались ехать в Болдино, мать как раз победила на городской олимпиаде пушкинистов. Но ангиной заболела. И в Болдино поехала ее лучшая подруга. С тех пор мать на этих местах и помешалась. По пушкинским была, по лермонтовским, по чеховским, по всем, короче. Хобби такое.

Саша улыбалась. Глаза у нее в этот момент были интересные. Живые такие, лучистые, славные.

– А меня с собой не пускает, – сказала Саша. – Одна любит везде – и на вокзал меня давно не берет. А раньше мы всегда на вокзале вместе торговали, это так здорово было. Сидишь, вагоны считаешь, потом все бегают, туда-сюда, туда-сюда… И все время хочется куда-то уехать. Я даже места выбираю на карте, сейчас покажу…

Как мне. Как я.

Саша подошла к книжной полке и стала перебирать атласы.

Мне тоже хочется. Уехать. Или чтобы потоп всемирный, а я на острове оказалась. Лежала бы на песке и смотрела, как мимо проплывают дохлые волки и живые киты. Как на горизонте небо смешивается с водой, отчего кажется, что мир накрыт плоской миской. Как совсем высоко, в недостижимой дали воздушного океана, расправляют крылья солнечные корветы. И на одном из них есть местечко и для меня. Я тоже любила в детстве рисовать корабли.

– А отец где? – бестактно спросил Гоша.

– Он был летчиком-испытателем, – ответила Саша.

Я едва не хохотнула, но Гоша поверил.

– Разбился? – с сочувствием поинтересовался он.

– Утонул, – скорбно ответила Саша. – Заболел испытатель батискафов, и попросили отца, а он не смог отказать. У нас остались его фотографии… – вздохнула Саша.

– Да, – протянул Гоша. – А у нас мама домохозяйка. Она раньше журналистикой занималась, а теперь за детьми присматривает. Ну, и вообще, живет.

– Здорово, – кивнула Саша. – А зовут ее как?

– Ася, – ответил Гоша.

– Ася… – Саша почесала подбородок. – Ася, Ася…

– Да, – кивнул Гоша. – Ася Орлова. Она в «Материнском Рубеже», я тебе говорил. На редкость тупая организация.

Гоша поморщился презрительно.

– Это уж… – кивнула Саша. – Да нет, то есть наоборот…

С улицы послышался скрежет и какой-то механический вой.

– Это еще что? – спросил вдруг Гоша. – Грохот какой-то…

– Странный звук, – согласилась Саша. – На терку похоже. Трамваи, наверное, запутались. Они каждый день запутываются, старые уже все. Если ночью запутываются, то это красотища просто. Лежишь на койке, а на улице электричество вспыхивает синим.

Трамваи запутались. Действительно, здорово, наверное. Как-то тут иначе живут, на другом берегу реки, конечно, не солнечные корветы, но и трамваи тоже ничего, настоящие.

Саша оставила полку с книгами и выглянула на улицу.

Расхохоталась. Она смотрела в окно, указывала пальцем и смеялась. Я тоже выглянула. Улица была затоплена солнцем. Солнце отражалось от многочисленных окон, плясало в стеклах мансард и студий, посверкивало в кирпичах стен, и вообще, света было много, я даже немного зажмурилась. Потом разглядела.

Конечно же, это была Герда. Она самостоятельно тащилась по улице Весенней и тащила за собой ванну. В ванне стояла кадка с печальным засохшим фикусом. Встречные прохожие не очень удивлялись, наверное, они к таким сюрреалистическим картинам уже были привычны, культпросвет училище-то рядом. Дно ванны, соприкасаясь с брусчаткой, как раз и издавало этот противный наждачный звук, печальный, как погребальные песни слонов.

Саша продолжала смеяться. Она успела достать телефон и вовсю снимала продвижение Герды, похихикивая. Гоша не засмеялся, видимо, просто представил, что случится, если Герда выскочит на улицу с оживленным движением…

Короче, Гоша дернул на улицу, не доев подлещика.

Герда, видимо, тоже прибавила скорости, во всяком случае, когда Гоша выскочил из подъезда, ее уже видно не было. Зато по мостовой тянулся отчетливый раскарябанный след, точно кто-то попытался раскрыть на брусчатке замок-молнию.

Я тоже побежала. А вдруг Гоша повернет не в ту сторону?

Бежать после тазика печенья и литра морса особо не бежалось, внутри отчетливо булькало и плюхалось, но я постаралась, лишь иногда останавливаясь для того, чтобы успокоить внутреннюю болтанку.

Я надеялась, что она устанет. Все-таки ванна была вполне чугунная и тяжелая, но и сил у Герды полно, Герда успела утянуть ванну далеко, почти до середины улицы Весенней. Возле бывшей керосиновой лавки Герда сумела освободиться от поводка. Почему-то я догадывалась, куда она отправилась.

«Монмартр и Сыновья». Совсем недалеко. Успела заметить, как Гоша вошел внутрь.

Я подоспела через минуту, толкнула дверь, колокольчик опять звякнул. Продавщица и Левиафанов сидели возле стены на плетеных стульчиках. Смирненько так сидели, рядком, просто друзья детства. Левиафанов вращал глазами, девушка питалась из пакетика сушеными кальмарными кольцами. Гоша растерянно стоял посреди помещения.

Картина «Рыба из бездны» стояла на полу у стены. Герда располагалась прямо напротив нее и…

Я бы сказала, она делала это с артистизмом. Производила два-три движения языком, после чего немножко отступала от полотна, вздыхала, приближалась к картине и опять лизала. С вдохновением, пожалуй, с самозабвением. Как настоящий художник, короче. Кустодиев. Лифанов-Пиросмани. Собачий язык стирал и размазывал краски на холсте, оставляя после себя странные светящиеся полосы. Рыбы из бездны на картине уже не осталось, только лишь необычные разводы, сквозь которые проглядывали печальные глаза.

– Прекрати, – неуверенно потребовал художник от Герды.

Еще он сделал неосторожное движение рукой, Герда посмотрела на художника, улыбнулась художнику. Как она умела.

Художник замолчал, девушка поперхнулась кальмарами, но откашливаться испугалась. Гоша икнул.

– Уберите собаку, пожалуйста, – с заметным почтением обратилась к нему девушка. – У нас тут хрупкие вещи.

– Прекратите это безобразие! – шипя, потребовал Левиафанов. – Это вандализм. Я требую компенсации!

– За что? – не понял Гоша.

– За надругательство над произведением искусства, – ответил Левиафанов.

Странно. Какое-то дежавю. А может… Я почувствовала, как заболела голова. Однажды в детстве я ударилась головой об угол шкафа, после чего меня неделю преследовали дежавю, иногда они вообще не прекращались, я как бы раздвоилась и жила сразу в двух временах, в настоящем и в минуту тому вперед.

– Левиафанов, твоя картина стала только лучше, – сказала девушка. – Кстати, ты чем их рисуешь? Колбасой, что ли? Собак так приманивает.

Она рассмеялась едким обидным смехом, а Герда облизнулась и еще несколько раз ткнула картину носом, оставив на ней несколько отпечатков, похожих на хохломскую роспись.

– Фу, – сказал Гоша.

– Фу, – сказала я.

Но Герда не удержалась и лизнула картину еще. Потом поглядела на меня. Морда у нее была вполне себе чистая, то есть все эти краски она с большим удовольствием съела.

И не поперхнулась.

– Я вызову полицию, – то ли пригрозил, то ли предположил Левиафанов.

Дежавю.

– И что ты скажешь полиции? – усмехнулась девушка. – Что твою картину слизали? А потом, я же говорю – ущерба нет. Картина только лучше стала. Была какая-то дурная глубоководная рыба…

– Не какая-то, а латимерия, – возразил Левиафанов. – Латимерия, как символ древнего зла из бездны.

– Ладно, была какая-то латимерия из бездны, – девушка закинула ногу на ногу. – А стало…

Девушка сощурилась, поиграла бровями. Гоша с тоской поглядел на выход, но Герда, кажется, не собиралась отступать. Взгляд девушки упал на фигурку чугунного лося.

– «Убили лося», пожалуй. Поздравляю, Левиафанов, ты нарисовал картину «Убили лося». Теперь ты настоящий передвижник.

– Идиотка, – обиделся художник. – Меня в Испании выставляли.

– Мало кого из Испании выставляют? Это не показатель. А лось – самое распространенное животное в нашей области. Должна признать, я тебя недооценивала.

Девушка ухмыльнулась. Кажется, это была очень саркастическая девушка, видимо, из-за работы в художественном салоне она такой сделалась.

Герда смотрела на картину пристально, словно размышляя – не добавить ли еще парочку штрихов?

– Я думала, что тебя не любят все живые существа, – сказала она. – Но я ошибалась. Ты понятен собакам.

– Да, – сказал Гоша.

– Я… – попытался возразить художник.

Но девушка его остановила.

– В нашей скромной скобяной лавке родилось новое направление в мировой культуре, – сказала она. – Собачий примитивизм. Браво. Виват, Левиафанов. Виват. «Убили лося». Ура. Новый Шишкин явился. Угостись.

Продавщица захлопала в ладоши и протянула художнику пакетик.

Художник хрустнул челюстями.

– Хотя, если честно, это не совсем ты нарисовал… – сказала девушка. – Слушай, Левиафанов, а я придумала, как тебе обрести бессмертие. Тебе надо завести вот такую собаку. Она будет рисовать, а ты при ней как бы импресарио…

Тут и я немного посмеялась. Вообще, это, наверное, от жары. Странности всякие одна за другой, зубы бы не заболели, помню, когда ко мне дежавю тогда привязалось, и зубы тоже болеть взялись, и шорохи, день соскочил с рельсов и пополз по кругу, как паровозик в парке развлечений, полз, собака, по часовой стрелке, и в моей голове…

Тьфу, только сейчас мне этого не хватало. Доктор пропишет мне стационар, когда узнает, что она разговаривает…

А Левиафанов оскорбился, кажется, во всяком случае, покрылся вишневыми пятнами гнева.

– Пойдем домой, – сказала я Герде.

– Да, пойдем, – согласился Гоша. – Уже пора.

В этот раз Герда не стала спорить, вздохнув хорошенько и свесив голову, она направилась к выходу. Ну и я тоже, что мне, на Левиафанова смотреть, что ли?

– Вы куда? – нервно спросил художник. – А картина?

– Хорошая картина получилась, – кивнула я. – Поздравляю. Бегом в Испанию, там вас уже ждут. Мессир Торквемада, слыхали про такого?

Я умная.

– Сикстинская капелла потрескалась, требуется художник, – неудачно пошутил Гоша.

– Вы мне зубы не заговаривайте. – Художник попытался слезть с плетеного стульчика, но Герда опять на него посмотрела. – Надругались – и смеются…

– Да дайте ему триста рублей, а то два года вонять будет, – сказала девушка.

– Тысячу, – неуверенно потребовал художник.

– Пятьсот, – согласился вдруг Гоша.

– Это грабеж, – пискнул Левиафанов. – Герда улыбнулась еще раз. – Забирайте, – махнул он рукой. – Сугубо из любви к животным.

– Поздравляю, Левиафанов! Ты пользуешься успехом.

Гоша взял картину и начал ее разглядывать. Герда тоже смотрела на картину. Даже я начала смотреть на эту картину, погружаясь…

– Сегодня же у нас вечер в кругу семьи, – напомнила я. – Симбирцевы готовят фондю, кажется. Фондю это, конечно, не подлещики, но Аделина трепещет в предвкушении грядущей семьи, а там все фондю уважают.

Интересно, она и в семейной жизни кабанов из арбалета валить станет?

– Дайте еще стольничек… – начал канючить Левиафанов.

Гоша сунул картину под мышку, строго взглянул на Герду.

Мы вышли на воздух.

Саша ждала нас под деревьями, отгоняла веточкой тополиный пух.

– Что-то купили? – поинтересовалась она.

– Картину, – Гоша показал Саше живопись.

Саша задумчиво осмотрела картину, промолчала, ничего не сказала.

– Нам пора уже, – сказал Гоша. – Домой.

– Да, хорошо. Я хотела у тебя, Гош, спросить кое-что…

Я была умной девушкой, вздохнула и отправилась к остановке, а Сашка и Гоша отошли под липу. Стали о чем-то болтать, а я стояла себе. Домой не хотелось, тут мне больше нравилось. Интересно, если попросить папку купить здесь квартиру? Хотя вряд ли он согласится, отсюда через мост неудобно ездить, а одну меня никто жить не пустит, особенно после того, что случилось.

Оставалось мечтать. Конечно, в солнечные корветы я уже не очень верила, но трамвай кое-какую надежду вселял. Если долго ждать на остановке, рано или поздно придет нужный трамвай, который умчит тебя… В сторону какого-нибудь там эльдорадо.

Показался трамвай, но не тот, а вполне себе скучный, сарай на железных грохочущих колесах, совершенно с виду безнадежный, довезет тебя до остановки «Точприбор» и сгрузит там в вялые заросли барбариса.

Трамвай не остановился, и нам пришлось его догонять, это было глупо и весело, я едва не подвернула лодыжку, а Сашка свистела вслед и грозила кулаком.

Трамвай шел до моста, от моста добирались на такси, домой вернулись в сумерках.

Дома было уютно и вечерне. На веранде под навесом дымил японский чайник, мама раскладывала по тарелочкам японские пирожные, по газону туда-сюда прохаживалась Аделина в белом дачном платье с кружевным зонтиком и арбалетом на плече. Отец как всегда сидел в уголке под фонарем и вязал мушки, Мелкий, привязанный короткой лямкой к большому гимнастическому шару, нарезал круги по газону, и все устремления его направлялись на то, чтобы от этого шара освободиться. Пахло печеной картошкой и свежим хлебом, но после фэнтезийного печенья все это особого вдохновения у меня не вызвало. Семейный тихий вечер, что может быть скучнее?

Как бы подтверждая это, Герда немедленно растаяла в сумраке, а нам пришлось категорически соответствовать. Поскольку вечерние посиделки упрочняют незыблемость семейных ценностей, ну и прочее, от них не отвертеться, если мы не будем соответствовать, мама станет нервничать, а маме нельзя нервничать, у нее от этого волосы выпадают, а вес прирастает.

Мама попыталась увлечь меня подготовкой к ужину, я сказала, что вывихнула палец, и направилась к папке. Он мастерил что-то необычное – с золотыми нитями, с разноцветными перьями, с полосками слюды, шедевр мушкостроения, одним словом. На меня стрельнул глазом, забранным в мастеровой монокль, оценил, жива, здорова.

– Все в порядке? – спросил.

– Да, все.

– Там спокойный район, – кивнул папка. – Хотя где сейчас спокойный…

– Спокойный, – согласилась я.

– Что купили? – кивнул на картину.

Я повернула к папке живопись.

– Латимерия, кажется, – сказал он. – У Саши были?

– Да.

– Интересная девушка, – улыбнулся папка.

– Ага.

Больше папка ни о чем не спросил, занялся своим ремеслом. Повелитель мух просто. Я постояла еще некоторое время, собралась уходить, но отец все вязал и вязал, его пальцы мелькали, складывались в странные фигуры, быстро и ловко, это было похоже на колдовство, бабочка, сначала похожая на нелепое и уродливое смешение ниток и шерсти, постепенно обретала форму и плоть.

Я смотрела не отрываясь, хотя и видела это уже много раз.

Ап. Папка перерезал последние нитки, и бабочка упала на стол. Нарядная такая, в несколько цветов, крапивница, кажется. Папка накрыл бабочку ладонью, забрал ее в кулак, подышал в него.

Обычно в этом месте мне надо было сказать волшебные слова, но сейчас папка не стал на этом настаивать. Он просто раскрыл ладони.

Бабочка шевельнула усиками и улетела.

Старый фокус. Помню, первый раз он на меня произвел мощное впечатление. И в десятый, надо признать, тоже. Пока мудрая старшая сестра Аделина не открыла мне грустную правду земли – папка ловил бабочку в саду, прятал ее в коробок, плел мушку и потом аккуратно менял их местами. Простое семейное волшебство. Наверное, тогда я впервые разочаровалась. Не в папке, конечно, в Аделине.

Вот и сейчас Аделина вовсю старалась, таскала деревянные тарелки и деревянные вилки, зажигала светильники, расставляла стулья, помогала, как настоящая хозяйка из книжек про Domostroy и прочие традиции.

Симбирцев мял газон теннисными туфлями, курил сигары и обмахивался мужским шотландским веером, мама составляла вечерний букет из чая, утомившийся Мелкий лежал плашмя на надувном мяче. Гоша тупо сидел на крыльце, ничего не делал, мне вдруг стало его очень жаль. Я вдруг поняла, что ему у нас плохо, он совсем нашей семье не подходит. А ему приходится как-то жить. И никуда ему не деться. Потому что человеку без каких-то способностей и свойств приходится довольствоваться тем, что есть. И зависеть, зависеть, всю жизнь зависеть от тех, кто умнее, быстрее и ловчее. Мне захотелось ему что-нибудь сказать, что-нибудь ободряющее, захотелось, чтобы он не очень грустил, но тут звякнула хлебопечь, мама постучала в деревянную миску, и мы стали дружно ужинать.

На ужин у нас была картошка по-деревенски с грибами в большой сковороде. Картошка из Перу, грибы из Китая, лепешки самодельные, вкусно, кстати. Но не гениально. Не вяленые подлещики, не. Потом чай, правильный молочный улун из правильной провинции Гуанчьжоу, и натуральные ягодные пирожные по самурайским рецептам, ужасно натуральные. Тоже вкусно, тоже негениально. Разговаривали отчего-то о Японии, Симбирцев рассказывал о том, как он ездил в отпуск на Фукусиму делать репортаж о высотах японского духа и связанных с этим экономических успехах, о том, что там этим духом пропитано все, от природы до мелких домашних животных, там каждая собака готова отдать жизнь во имя своей Фудзиямы, не то что у нас. Ну, и общий уровень культуры, само собой, недосягаем.

Мы слушали.

После ужина Симбирцев запустил китайский бумажный шар с огнем, Аделина была в восторге. После шара зажгли фонари – чтобы потом смотреть на то, как соберутся к огню жуки, а на жуков соберутся летучие мыши и будут их с энтузиазмом жрать, как обычно то есть. Я хотела пойти домой, зачем мне на этот пир глядеть. Взяла картину…

– Что за картина? – тут же поинтересовался Симбирцев.

– А, чушь какую-то купили, – ответила Аделина. – Мазня сплошная.

Гоша согласно промолчал, а я возразила.

– Кому мазня, кому культура, – возразила я. – Это соцдадаизм, самый тренд. «Убили лося» называется.

Про соцдадаизм я по телевизору видела, в передаче про современное искусство.

– Соцдадаизм?! – едва не подпрыгнул Симбирцев. – Покажите-ка…

– Да ерунда, – отмахнулась Аделина. – Мазня, говорю. Какой лось, бред сивый. В туалете на втором этаже повесим…

– Дайте поглядеть.

Я протянула картину Симбирцеву. Он взял ее двумя пальцами, как престарелый бородатый аудиофил редкую виниловую пластинку, повернул, задумался.

– Безусловно, дадаизм, – сказал Симбирцев. – Кто-то из неизвестных… Причем, кажется, из современных, смотрите, как свежо… «Убили лося», говоришь?

– Убили.

Я потянула картину к себе, Симбирцев постарался ее удержать. И тут же сказал:

– А продай-ка ты мне ее, а? У друга скоро день рождения, нужен презент.

– Да она и так подарит, – вмешалась Аделина.

– Пятьсот баксов, – сказала я. – И не подарю, не помилую.

Гоша поглядел на меня с какой-то печалью, а я ему подмигнула.

– Ты что, одурела? – возмутилась Аделина. – Какие пятьсот баксов?

– Ладно, четыреста.

Папа закашлялась, а мама покраснела.

– А что? – пожала я плечами. – Какая жизнь, такие кочки. Правда, Аделина?

Аделина в очередной раз пронзила меня взглядом. А пусть. А невзирая.

Мы еще немного поторговались, сошлись на двухстах пятидесяти. Да и то потому что Аделина все время на меня поглядывала.

– Название только… – Симбирцев поморщился. – Друг вроде как эколог, а тут «Убили лося»…

– А ты назови «Душа лося», – посоветовала я. – С ударением на Я, конечно.

«Душа лосЯ» Симбирцеву понравилась больше. Они поцеловались с Аделиной и пошли к себе. То есть ко мне. Папка вернулся к своим мухам, мама пропала, отправилась класть теплый и успокаивающий китайский камень на переносицу, Гоша остался. Сидел все на крыльце, дурак.

А может, и ничего. Может, все наоборот будет. Таким, как Гоша, везет.

«Душа лосЯ» мне тоже, в общем-то, понравилась, не каждому удается лосЯ задушить. Да, день, кажется, получился.

Глава 12

Шит-кипер

Позвонила Алька.

Что само по себе уже очень и очень меня удивило, потому что она звонит редко, думает, что от трубок в голове болит. Кстати, и болит. Так вот, я как раз сидел у реки, думал с утра, а тут Алька.

Алька смеялась. Заливисто, счастливо, я позавидовал. Всегда завидно, когда человек так смеется.

– Ну что? – спросил я. – Что опять приключилось?

– Ты не поверишь!

Вообще-то я мог поверить во все. Почти во все.

Алька рассмеялась снова.

– Ты должен это видеть… – сказала она сквозь смех. – Это просто фантастика какая-то. Я сейчас на камеру снимаю, с ума соскочишь…

Снова расхохоталась.

– Что произошло? – спросил я уже серьезно.

– Приезжай. Приезжай поскорее, это надо видеть. Слова тут бесполезны.

Алька отключилась. Перезванивать ей тоже было бесполезно, Алька не любила, когда ей перезванивали.

Вообще-то у меня на сегодняшний вечер были несколько иные планы. Хотел позвонить Саше, спросить, что она собирается делать после шести. Зачеты она, кажется, сдала. По бухучету. Я даже придумал, куда ее пригласить. Убого, конечно, придумал – в пиццерию, но все равно… Могли бы сходить, посидеть. Поболтали бы о чем-нибудь. Она бы мне про Юлю рассказала, я бы тоже что-нибудь…

А тут Алька.

Решил не ехать домой. Ну, что там могло, в самом деле, случиться? Из протухшего яйца Ктулху ее ненаглядный вылупился? Или тарелка во дворе приземлилась? Ничего, ни то, ни другое не смертельно.

Но Алька позвонила снова.

Сказала, что лучше мне приехать. Потому что лучше с ситуацией разобраться до того, как соседи сообщат матери, потому что ее лучше от пилатеса не отрывать. Это да, от пилатеса лучше не отрывать, да и вообще… лучше.

Я шагал домой, а в голове моей крутились варианты. Того, что могло так насмешить Альку. Ктулху ее, пожалуй бы, не рассмешил. И тарелка. В конце концов, чего смешного в тарелке? Ну, тарелка, ну, гуманоиды. Может…

То, что я увидел, превзошло все. Если честно, такого я не ожидал. И на самом деле, было все это… с перебором.

Хотя ожидать, наверное, уже было можно.

Необычности начинались еще на подходе.

Возле нашего дома болтался народ. Какие-то люди, которых я никогда не видел, довольно угрюмые, одетые не очень хорошо, и, судя по недорогим автомобилям, из Торфяного, это поселок недалеко от нас. Они стояли, курили, переговаривались и смотрели на наши ворота. Ворота, кстати, до сих пор были не починены, оставались на треть в открытом положении, заходи и бери что хочешь.

Подъехать к воротам не получилось, я вышел из такси и направился к дому мимо всех этих посетителей. На меня смотрели как-то странно, с неприязнью по большей части, отчего я чувствовал себя не очень уютно. Один дядька в резиновых сапогах даже вроде как хотел мне что-то сказать, выставился навстречу с уверенностью в лице, но другой такой же дядька взял его за локоть и что-то шепнул на ухо. И мужик в сапогах отступил, дал мне дорогу.

А еще они все замолчали. Вроде трындели о чем-то, смеялись невесело, а как я появился, все дружно замолчали, и я проследовал к воротам в неприятной тишине.

Алька нетерпеливо сидела на крыльце, ждала меня, в одной руке пакет с орехами, в другой – видеокамера.

Увидела, подскочила, подбежала ко мне.

– Ну, где ты так долго? Народ звереет, разве не видишь? Я уж полицию хотела вызывать.

– Отчего же он звереет? – осторожно спросил я.

И огляделся.

– Пойдем, покажу.

Алька схватила меня за руку и потащила в сад, рассказывая по пути:

– Я поздно проснулась, туда-сюда, позавтракала, стала думать, записки для пьесы делала. Вдруг нянька прибегает, глаза как стаканы. Потащила меня во двор. Я как увидела, едва от хохота не лопнула. Ну, вот, сам посмотри. Посмотри!

Алька указала пальцем.

Посмотрел, обалдел, всё, как говорила Алька.

Наш сад был заполнен животными.

Овцы. Между кедрами стояли овцы, их было много, штук десять, они сбились в серую печальную кучу и выделялись на фоне деревьев унылым грязным пятном. Впрочем, времени овцы не теряли, с удовольствием жевали нашу траву, кстати, совсем не простую, а выписанную откуда-то из Франции. В пруду болтались гуси, пять штук. Жирные, белые, довольные. Гуси бороздили гладь, трясли красными клювами и даже что-то выковыривали со дна, ракушки, наверное. У забора козы объедали элитные яблоньки, три штуки, меж деревьев туда-сюда бродил индюк, а в дальнем углу стояла корова. Пестрой масти, толстая и рогатая. С обыкновенным коровьим тупым видом, как из того стада, которое Герда загнала в воду. Животные. А Ковчега нет.

Картину усугублял мужик в рабочем комбинезоне, в каске и в оранжевой жилетке. Он сидел под кедром, не двигался, так что мне показалось, что он даже не живой, а вполне себе чучело. Но чучело вряд ли само сюда могло прийти.

– Это что за зоопарк? – спросил я.

– Это Герда, – с удовольствием сказала Алька. – Герда всех их сюда пригнала.

– Герда?

– Ага, – кивнула Алька. – Короче, она утром болталась во дворе, скучала, бревно катала, то-се, в пруд прыгала. Докторишка было со своими спичками сунулся, она его шуганула, как обычно, и опять пошла бревно глодать. А потом ей стало скучно бревно катать и в пруд прыгать, и она отправилась погулять в Торфяное.

Алька хихикнула.

– Собрала там всякой разной скотины и сюда пригнала.

– Зачем? – тупо спросил я.

– А я откуда знаю? – пожала плечами Алька. – Инстинкт, видимо.

– Инстинкт?

– Ага. Вероятно, гены пастушеских собак. Унюхала баранов, ну и других заодно, вот и пригнала. Решила, что они наши. Хорошо, хоть лося какого не загнала.

Ну да, коров-то в реку она тоже легко загнала. Инстинкт.

– Здорово, да?! – восхищенно спросила Алька. – Корова настоящая… Хорошая корова, наверное, ее доить можно.

– Кто доить-то будет? – поинтересовался я.

Алька пожала плечами.

– Я доить не умею, – сказала она. – Может, мама? Она любит все такое, натуральное. Будет доить натуральную корову, взбивать натуральное масло. Помнишь, она на выставке народных ремесел купила березовую взбивалку? Так вот ею пусть и взбивает.

Я представил, как мать доит корову. Выходит утром в мексиканской юбке ручной работы, в кофте из шерсти лам с южных склонов какой-нибудь там Кахамарки, с зонтиком из экологического египетского папируса. Доит натуральную корову. Взбивает натуральной взбивалкой. Печет хлеб. Не, что-то не стыковалось… Корову придется отдать.

– А кто навоз будет убирать? – спросил я.

– Какой навоз? А, ну да, мрачная диалектика бытия… Ну, надо нанять кого-нибудь. В агентство позвонить… Кто этим вообще занимается? Золотарь? Навозник? Шит-клинер?

– Шит-файндер, – поправил я.

Алька хихикнула.

– Шит-кипер, – поправила она меня. – Или шит-сталкер.

– А мужик как тут оказался? – кивнул я. – С чего она его-то загнала? Да еще и строителя?

– А я откуда знаю? – Алька зевнула. – Может, он в магазин вышел за хлебом, ну, Герда его за компанию и загнала. Я ему кричала, чтобы он уходил, а он молчит. Ну, подходить я уже не стала, сам понимаешь.

Вот уж да. Вот уж не ожидал.

– А там, видимо, хозяева толпятся, – указала Алька за забор.

– А чего не заходят? – спросил я.

– Сам не понимаешь, что ли? Частная собственность, стреляем без предупреждения, все же об этом знают.

Ну да, конечно. В прошлом году к нашему соседу справа Сверкачову ночью ребятишки из Торфяного залезли – он садовод известный, даже бананы у себя выращивает. Вот они за бананами и залезли. А Сверкачов, он генерал, в отставке, конечно, но все равно генерал. На пенсии ему скучно, бессонница, он сидит на балконе и в телескоп смотрит по ночам. Глядит – шпанюки за бананами лезут. Ну, он не стал терять время, кликнул челядь и велел наловить ему шпанюков штуки четыре. Те побежали, наловили. Сверкачов усадил шпанюков за стол и стал их кормить всякими шпанюковскими радостями, пиццей, пирожными и морожеными, лимонадами поить, конфеты рассыпать. Бананы, опять же, арбузы, счастье всякое. А сам вокруг шпанюков ходит в орденах и бухтит про то, как он Кенигсберг брал, про то, как Берлин брал, вспоминает, одним словом, боевую молодость. Ну, шпанюковские родители перепугались до полусмерти, кинулись своих дураков вызволять с полицией, а Сверкачов как раз только в раж вошел, рассказывает, как он на горящей самоходке к рейхстагу пробивался. А тут полисмены-омбудсмены. Ну, короче, сбили они ему все мемуары. Генерал осерчал очень, шпанюков с леденцами отпустил, а родителям велел целый месяц к нему по субботам ходить, ухаживать за огородом, подметать в саду тропинки. А кто не явится…

Явились все. Но слава про наш поселок пошла уже специфическая. Люди из Торфяного стараются подальше держаться. Вот и сейчас, даже несмотря на то, что ворота были открыты, внутрь заходить люди побоялись.

– Надо раздать скотину, – предложил я. – Народ, видимо, ждет. Волнуется.

– Мы раздавать не можем, мы несовершеннолетние, – верно заметила Алька. – Надо родителей дожидаться.

Действительно.

– А сама Герда где бродит?

Алька пожала плечами.

– Она тут немного походила, поурчала, порядок навела – и все. Где-то дома сейчас околачивается, с Мелким, кажется, играет. А может, Симбирцевым позвонить? Адке и Лешке, а? Они уже взрослые вроде…

– Давай, попробуй.

Алька принялась звонить Аделине. Я смотрел на животных. С ними наш сад выглядел поживее. Гуси мне особенно нравились.

Симбирцевы явились быстро, часа через пол. Аделина оценила ситуацию и сказала, что это позор. Симбирцев тут же приступил к восстановлению справедливости, а Аделина принялась отчитывать Альку. Со мной она даже не разговаривала, а Альку пилила вовсю. Что пора, наконец, повзрослеть. Что так нельзя. Что она все понимает, Алька подверглась тяжелым испытаниям, но так же действительно нельзя – в доме полный бардак, все покатилось к чертям, как всегда бывает в тех случаях, когда…

Алька слушала молча, не спорила, позевывала только. Симбирцев раздавал животных, брал с хозяев расписки о неимении претензий, снимал процедуру на телефон. Я бродил по саду, пугал овец, думал, что мать все равно узнает. А когда узнает, придет немного в ярость, наверное.

Оставались корова и рабочий. Почему оставалась корова, я понимал, корова – существо сильно безмозглое, попала в незнакомую ситуацию – и все, стоит и будет стоять, пока есть не захочет. А как захочет, начнет мычать. Ее теперь отсюда без хозяина не выгнать, а его, кажется, нету.

А вот почему оставался рабочий?

– Мужик, – позвал я. – Иди домой. Домой иди.

Как сидел, так и не шевельнулся. Не хотел идти. Погнать его надо, мать от него в особенную злость придет, я бы пришел, увидь такого в собственном саду. Вот я, вся в каком-нибудь там дзене, прихожу с пилатеса, а во дворе у меня сидит гастер в коме.

Позвал Симбирцева, все-таки человек с образованием, попросил перевести.

– Мужик. Гоу хоум.

Так сказал я. А он раз – и ответил. Ну, что-то на своем, курлы-мурлы, вертолет-шайтан.

– Я не очень силен в тюркских языках, – сказал Симбирцев. – Мне кажется…

Симбирцев задумался, перебирая в голове свои обширные знания.

– Что-то там про шайтана, кажется, – выдал он. – Он очень испуган и говорит, что сегодня взглянул в глаза шайтана.

– Скажи, что проводишь его, – предложила Аделина.

Симбирцев поморщился, потом и сказал:

– Пойдемте, я довезу вас до места.

Гастарбайтер отрицательно замотал головой.

– Я вас довезу, – повторил Симбирцев. – Вы где работаете?

Но мужик только мотал головой.

– Может, он ненормальный? – предположила Аделина.

– Кто их знает, у них не поймешь ничего… В полицию позвонить?

– Какая полиция?! – вмешался я. – Если они это увидят, придется отцу разбираться. Пусть в себя придет да двигает.

– А если он до вечера не придет? – спросила сбоку Алька. – Может, его покормить – он и очнется?

– Покормить, попоить и спать уложить, – заключила Аделина. – Ага. Леш, может, он денег хочет, а?

– Точно, – Симбирцев хлопнул себя по лбу. – Надо было сразу понять.

Симбирцев сунул руку в пиджак, достал бумажник, извлек из него тысячную купюру и протянул рабочему. Тот помотал головой, деньги не взял.

– Странно… – пожал плечами Симбирцев. – Не хочет. Ну, я тогда не понимаю…

Симбирцев сделал постороннее лицо и двинулся в сторону кедров. Сделал два шага и выругался по-иностранному, кажется, по-итальянски так, витиевато.

– Что там? – взволновалась Аделина.

– Дерьмо! Ну что же это такое, – почти всхлипнул Симбирцев.

– Это он в коровью лепешку, наверное, наступил! – объявила Алька.

– Мне нужны салфетки! – крикнул Симбирцев с отчаяньем.

Он стоял на одной ноге, в другой держал свой итальянский туфель. Зачем ему теперь салфетки? Теперь салфетками уже не поможешь.

– Я сейчас сбегаю, – Аделина ринулась в дом. – Принесу. Я быстро.

Наверное, она его все-таки любит, а не только из-за Лондона. Бегает за ним, как собачка, он в дерьмо вступил, а она ему салфетки отыскивает. Нет, точно любовь.

Я подошел к гастеру. Надо было что-то с ним делать, в конце концов, что он тут торчит? Какой-то бред средь бела дня получается. Собака вышла погулять и пригнала домой бригаду строителей…

– Мужик! – позвал я. – Ты бы шел, а? Что ты тут сидишь? Ты иди к себе.

– А может, вы чаю хотите? – спросила Алька. – Я могу принести.

– Да не хочет он чая, – сказал я. – Он в кому впал.

– А если его водой полить? Я сейчас за бутылкой слетаю…

Алька тоже отправилась в дом. Может, это и хорошая идея – облить его водой, от воды многие очухиваются.

Мужик смотрел в землю. Он точно провалился в себя, даже глаза закрыл. Видимо, придется все-таки дожидаться отца.

– Скоро вечер, – я показал на солнце. – Уходи. Уходи.

Я хлопнул в ладоши. Громко и звонко, сам едва не вздрогнул. Вдруг мужик очнулся и поглядел на меня.

– Иди домой, – сказал я. – Домой.

Я махнул рукой.

И тут мужик закричал, упал в траву и стал каким-то… неживым совсем. Странное умение, никогда такого за людьми не замечал.

Я оглянулся.

У меня за спиной стояла Герда. Я не слышал, как она подошла, она точно оказалась здесь. Стояла совершенно с равнодушным видом, смотрела мимо, даже непонятно, отчего этот строитель так испугался.

– Возьми на поводок! – потребовал издали вляпавшийся Симбирцев. – Он же ее боится!

– У меня нет с собой поводка, – сказал я. – Зачем на поводок? Она же спокойная…

Совершенно, причем, спокойная, стояла, смотрела, зевая, на строителя никакого внимания не обращала, ловила что-то в воздухе. Невидимое. Прозрачных комаров.

– В Европе, между прочим, такие псы вообще запрещены, – сказал Симбирцев. – У них неустойчивая психика, они на хозяев нападают.

– Мало ли чем в Европе развлекаются, – ответил я. – Мы не в Европе.

– Ну, в сторону ее отгони, – махнул рукой Симбирцев.

Мне показалось, что он боялся Герды гораздо больше, чем гастарбайтер. А может, из-за навоза злился.

А мужик на самом деле как-то уж чересчур перепугался, ну, я не стал его еще сильней перепугивать, подманил собаку к себе, она подошла, села рядом. А этот вдруг вскочил и кинулся бежать.

Он бежал на стену. Я думал, он свернет и дернет вдоль, к выходу, но он прямо в забор врезался. Со всего размаха. То есть со всей скорости. Ударился, отскочил как мячик, упал на траву. Корова замычала. А этот гражданин в оранжевом жилете сел, как ни в чем не бывало. Поднялся и дальше побежал, правда, на этот раз уже в сторону ворот.

В ворота он, кстати, попал тоже не с первого раза. Но все же выбежал.

– Псих, – сказала Алька. – Ненормальный.

– Надо, наконец, ворота починить, – заметила вернувшаяся с салфетками Аделина. – А то тут у вас шатаются все кому не лень, проходной двор какой-то…

– А корову куда девать? – спросила Алька. – Ад, ты доить умеешь?

Аделина протянула Симбирцеву салфетки, тот попытался протереть обувь, перемазал пальцы. Сказал что-то по-французски.

– Надо было по-простому, – посоветовала Алька. – Газетой…

– Идиотка, – воскликнула Аделина.

Какая-то она нервная тоже делается, как мать совсем. Бедный Симбирцев. Хотя мне его не жаль вообще-то.

Аделина снова побежала домой.

– За арбалетом рванула, – сказала Алька. – Корову пристрелит, наверное.

Но Аделина не стала убивать корову из арбалета, за коровой в семь часов пришла бабушка. Бабушка явилась с выкупом в пятьсот рублей, ну, за то, что корова вроде как потравила у нас насаждения. Я, конечно, денег не взял, но настроение от этого у меня все-таки испортилось. В какую-то печаль я впал. А может, это из-за вечера просто. Загнал Герду в дом, побрел в тоске в свою конуру.

Симбирцев допрыгал на одной ноге до гаража, там его отчистили автомойкой. Но потом он не показывался из своей комнаты до самого ужина. Я тоже не выходил, сидели с Алькой, играли в шашки на щелбаны. За полчаса до ужина явилась Аделина. Кажется, меня воспитывать. Из лучших побуждений.

– Как там? – спросила Алька. – Леха ботинки отмыл, что ли? Невзирая?

Аделина проигнорировала вопрос, взялась сразу за меня.

– Ты с кем связался, братец? – прошипела она. – Приводишь в дом какую-то…

Аделина поморщилась.

– Она даже не скрывает, что в «Булате» состоит, никакой совести! Ты знаешь, что «Булат» в прошлом месяце разогнал пикет экологов? Они протестовали против вырубки леса, а эти молодчики поймали их, приковали к деревьям и телефоны отобрали! А руководителя их дегтем измазали!

– Да это он сам себя раскрасил, – сказала Алька. – Он такой же эколог, как я уролог…

– Помолчи! – прошипела Аделина. – Помолчи лучше! С тобой тут все возятся, а я не буду! Если вы хотите запомоиться – пожалуйста, вам жить. А мы не хотим, мы нормальные люди. Мы не фашисты…

– А я тоже в «Булат» заявку подала, – вдруг выдала Алька.

Аделина подавилась. Она хотела как раз что-то сказать, и этим самым и подавилась.

– А что? – пожала плечами Алька. – Туда с двенадцати лет принимают, в младшее звено. Им как раз нужна думающая молодежь, с активной жизненной позицией.

Аделина посерела.

– В «Булат»? – переспросила она.

– Ага, – подтвердила Алька. – В «Булат». Кандидатом.

Аделина рассмеялась.

– А ты им как, все про себя рассказала? – поинтересовалась она.

– Что все? – не поняла Алька.

– Ну, все? – Аделина постучала себя пальцем по виску. – Я что-то не помню, в «Булат» разве принимают с…

– А твой Симбирцев болван вообще, – перебил я. – Просто болван. И замуж ты не за него выходишь, а за шенген форевер.

– Точно-точно, – подхватила Алька. – У него сера все время в ушах.

– Свиньи, – сказала Аделина. – Скажи, кто твой друг – и я скажу, кто ты сам.

На том и разошлись.

Родители вернулись поздно, так что, к счастью, совместно ужинать не стали, так, погрызли пряников. Все, я, Алька, Герда. Спать легли рано, еще немного светло было. Мне снились рыбы из бездны.

На следующее утро бред усугубился.

За завтраком Симбирцев был смущен и раздосадован. Я спросил, в чем дело, Алька шепнула, что кто-то ночью напрудил Симбирцеву в туфли. Не в те, в которых он вступил в навоз, а в запасные. И теперь Симбирцев этим возмущен. Поскольку туфли испорчены, это раз, а два – он успел в них сунуть ноги. А три – это его последние туфли. И это, если честно, уже просто какое-то безобразие…

Я не удержался и хихикнул. Симбирцев тут же сурово поглядел на меня сквозь свое пенсне. Интересно, ему в нем удобно? Глаза не натирает?

Мать тоже была не в духе. Еще с театрального вечера. К тому же в области свирепствовало коровье бешенство, губернатор гневался, и мэр отложил решение вопроса о финансовой поддержке «Материнского Рубежа»…

А тут еще Симбирцеву туфли намочили. Ну, и Аделина тоже вся красная была от злости, ничего не ела, только корябала вилкой по тарелке, издавала противные звуки. Это она на меня злится. Из-за Саши. Вчера они с Симбирцевым полночи что-то обсуждали на повышенных тонах, мешали спать. А пошли-ка они…

– Может, все-таки обсудим инцидент? – наконец не выдержала Аделина. – Я считаю, что это вообще-то… оскорбление.

Мать пожала плечами.

– А кого оскорбили-то? – Я решил сыграть под дурачка.

– А ты будто не знаешь?! – сощурилась на меня Аделина.

– Не знаю. А что случилось-то?

– Алексею… – Аделина кивнула на Симбирцева. – Алексею…

На лице у Симбирцева появилась обреченность, покорность судьбе.

– Алексею помочились в туфли, – наконец выдала Аделина.

Я рассмеялся.

А что? Это действительно смешно, от этого никуда не деться. Приезжает весь такой Симбирцев, в тройке, с бородкой, с саквояжем, а тут такой с ним казус. С вечера в навоз, с утра в мочу. Здорово. Чехов, под которого Симбирцев так зверски косит, так вот, Антон Павлович из этой ситуации изумительный бы рассказ сочинил. Или даже пьесу в трех действиях. Надо Альке посоветовать.

– Это ты, что ли? – Аделина повернулась ко мне. – Ты, скотина?

– Больная, что ли?!

Я постучал по голове.

– А если не ты, то кто?! – спросила Аделина. – Кто у нас тут с отклонениями…

Аделина поглядела на Альку.

– Аделина, – одернула ее мать.

– Да может, он сам, – предположила Алька.

Симбирцев поперхнулся, Аделина принялась хлопать его по спине.

– А что? – поддержал я. – Запросто. В состоянии сомнамбулизма.

– Игорь, – строго сказала мать. – Игорь, прекрати.

– Шучу, – сказал я. – Не, ну это ведь смешно. С чего вдруг это мне Алексею в ботинки…

– Известно с чего. – Аделина опять разозлилась и стала некрасивой-некрасивой. – С того. Ты со своей буренкой…

– Заткнись-ка, – попросил я.

Отец подлил себе кофе, брякнул чашкой.

– А что?! – взвилась Аделина. – Ему, значит, можно?! Можно говорить гадости, можно надсмехаться, можно обувь портить, а я и слова сказать не могу?! Мы приехали в этот дом, думали, что нас встретят, а тут… Меня всю ночь блохи какие-то кусали, я вся в волдырях…

– Не надо забывать о гигиене, – посоветовала Алька. – А ты себя запустила.

– Замолчи. Замолчи, ненормальная.

– Аделина, – попробовала успокоить мать. – Аделина, ничего ведь…

– Ничего страшного не случилось, – спокойно сказал отец.

– Да я вообще не обиделся… – Симбирцев попытался замять скандал.

– Верно, – поддакнул я. – Чего же тут обижаться? Напротив совсем, это хорошая примета. К удаче, наверное… Повезет на бирже.

Симбирцев поглядел на меня все-таки с подозрением.

– Так это все-таки ты?! – Аделина сощурилась так, что глаз не видно стало.

– Ну, здрасьте, – я звякнул вилкой. – Какой-то бред. С какой это стати мне… пардон, осквернять мокасины твоего жениха?

– Ну, сам-то ты, конечно, не додумался бы. Это твоя подружонка…

– Да это Герда, наверное, – предположила Алька. – Захотела пописать, до утра не дотерпела – ну и вот…

– Мне кажется, что это был некий акт унижения, – холодно сказал Симбирцев и снова поглядел на меня.

И мать посмотрела. И все остальные тоже. Кроме отца, он в дискуссии участия не принимал, ковырялся в яичнице и на планшетке новости просматривал.

– Да чего вы все на меня уставились?! Совсем, что ли?

– Герда – всего лишь собака, – сказала мать. – Если бы она хотела в туалет, она сходила бы на пол. Или в угол. А тут… Тут просматривается явный умысел.

– Вы в своем уме?!

– Да это Мелкий, наверное, – сказала Алька.

Тут все вспомнили про Мелкого и посмотрели на него. Мелкий сидел в своем стульчике и вид имел вполне годный. Хитрый вид, с таким как раз видом выходят на происки.

– Я видела, как он вчера в прихожей околачивался, – сказала Алька.

– Ночью? – усмехнулась Аделина.

– Почему ночью? Вечером. Точно – он. Он мне однажды вот так же ноутбук испортил, помните?

Ноутбук да, было дело.

– Мелкий, точно, – подтвердила Алька. – Видит – дома чужой человек, вот и воспротивился. Ты зря, Леш, ботинки-то выкинул, надо водой просто было помыть. И жил бы дальше.

– Ты так считаешь? – спросил Симбирцев.

– А то.

На Мелком и сошлись.

Глава 13

Неотвратимое Добро

В тот вечер маму дернуло включить телевизор.

Симбирцевы уехали в смешанных чувствах, вечерних чайных посиделок устраивать больше не требовалось, мы скучали дома. Доктор Психо почему-то не явился, впрочем, я не очень расстроилась, он странный в последнее время, кажется, злой, кажется, очень боится Герды.

Ну и дернуло же маму включить телевизор.

Вообще-то телевизор в нашей семье аппарат неуважаемый, ибо зомбоящик. У нас его толком-то и нет. У всех людей проекторы, плазменные панели, ЖК-стены, а у нас прибор «Хитачи» выпуска тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года, диагональ семьдесят два, купленный еще моим дедушкой. То есть даже не купленный, а выменянный на трехлетний «Москвич», эту историю я слышу исправно раз в год, когда дедушка приезжает.

Аппарат вполне исправен, но включается раз пять в год, не чаще, в основном по праздникам: Новый год, День Победы, ну, или когда домашнее видео смотрим.

Я, конечно, смотрю телевизор почаще остальных, образовательные программы – «Школа реаниматора», «Не сдохни в Сибири», киноклассика, «Психология для всех», «Американские диггеры», другое душеполезное, но мама всегда контролирует, ну, мало ли, что нехорошее проскочит? А я увижу и тут же испорчусь.

Но сегодня по телевизору должны были показывать папку, он запускал какую-то там федеральную программу по координации усилий… ну, или еще что, и его пригласили в «Злобы дней». В Интернете запись должна была появиться еще не скоро, а маме хотелось поглядеть сегодня, нашего папу мало показывают, работа у него такая.

В восемь часов мы всей семьей комфортно уселись перед экраном, и я, и Гоша, и мама, и даже Мелкого притащили, вставили в подушки дивана. Мелкий некоторое время пытался выбраться, но устал и сделал вид, что смирился. К тому же рядом на диване развалилась Герда, и Мелкий стал охотиться за ее ухом, в явном намерении отгрызть.

Мама включила телевизор, нашла программу местных новостей. Передача «Злобы дней» планировалась на двадцать пятнадцать, а пока шли обычные областные и безжалостные вести с полей. Про подростка-пауэрлифтера, установившего рекорд России и выигравшего за это скутер. Про парашютную секцию, которой не хватает керосина для самолетов, про аварийную посадку болгарского лайнера в нашем аэропорту, про Серовский спиртзавод, сотрудники которого приковали себя наручниками к ограде в знак протеста. Про то, как в Кунгурке завелись русалы и нападают теперь на туристов-водников…

Спиртзаводом мама неожиданно заинтересовалась, сделала звук громче и придвинула табуреточку поближе к экрану. У меня немедленно возникли нехорошие предчувствия – с чего это вдруг такой интерес к телевидению?

Сюжет про спиртзавод выглядел как репортаж из нерадостного постапокалиптического будущего. Ржавый забор, кривые коричневые трубы, почерневшие от времени спиртовые емкости, низкое серое небо, люди с плохими зубами, мужчины в ватниках, женщины с колясками, прикованные к воротам и к забору длинной общей цепью.

– Они что, правда к решетке прицепились? – спросил Гоша. – Они так протестуют?

Мама утвердительно кивнула. Работники спиртзавода действительно протестовали и, как жизнерадостно сообщил молодой корреспондент, собирались протестовать до тех пор, пока областное начальство не удовлетворит все их требования сполна.

– А как они в туалет ходят? – поинтересовался Гоша.

– Им нечем ходить, – сказала я. – Если бы им было чем, они к забору бы не стали приделываться.

– Не надо глумиться, – укоризненно сказала мама. – У людей серьезные проблемы, и этот твой доморощенный нигилизм здесь совсем не уместен.

С этим я готова была поспорить, прикованные к ограде работницы спиртзавода совсем не выглядели изможденно и оголодавше, скорее наоборот.

– Им еще зимой котельную закрывали, я помню, – сказала я. – В Интернете еще писали, «Ледяной апокалипсис». Они зимой тоже приковывались, правда, тогда к котельной. Тогда им тепло, кстати, пустили.

– Второй раз не прокатит, – заметил Гоша. – И вообще, это не метод. Что за мода – чуть что – приковываться? Один приковался, ему дали квартиру, так теперь и остальные пустились. Может, мне тоже приковаться?

– Тебе-то зачем? – спросила мама. – Разве ты что-нибудь хочешь?

– Он не хочет, а я хочу, – вмешалась я. – Во-первых, я хочу поставить «Мой друг Ктулху» на подмостках ТЮЗа. Во-вторых, я хочу, чтобы светлые идеалы братства Ктулху были признаны областной администрацией…

– Стоп, – прервала мама. – Хватит.

– Да администрация скорее Ктулху признает, чем спиртоделам поможет, – сказал Гоша. – Ктулху им ближе, можно сказать, родственник он им.

Это бывает. Ну, бывает, что Гоша начинает мыслить оригинально. Это он в меня. То есть, общие гены дают о себе знать.

– Вот если бы они в честь Ктулху приковались, тогда да, – продолжал Гоша размышлять. – Тогда тут бы уже была зарубежная пресса, уже собирали бы подписи, говорили бы об ущемлении прав Ктулху в России.

– Хорошая идея, кстати, – подхватила я. – Может, подсказать спиртоделам?

– Подскажи, – согласился Гоша. – Пусть плакат нарисуют – «Здесь ущемляют права Ктулху. Люди доброй воли, очнитесь».

– Прекратите паясничать, – попросила мама еще раз. – Вы еще ничего в жизни не сделали, а издеваетесь над взрослыми людьми. Это некрасиво.

– Не знаю, – возразила я. – Вполне может это сработает и без Ктулху. Они с колясками, а это…

– А может, там нет младенцев? – предположил Гоша.

Но младенцы там оказались – энергичный корреспондент подошел к одной из мамаш, сунул руки в коляску и вытащил из нее ребенка, круглого и по виду вполне себе недовольного системой, ребенок тут же разорался, а корреспондент напомнил, что всего в Серовском около сорока мамочек с детьми. А между тем там отключено и водоснабжение, потому что водонапорная станция находится тоже на балансе спиртзавода, и дети страждут, вот как этот ребенок, его зовут Иван и он не пил семь дней.

– Нет еды, нет воды, нет свободы! – закончил корреспондент. – Таковы будни некогда самого крупного ректификационного предприятия Европейской части России. Скоро здесь будет ад.

Мама задумчиво почесала подбородок. Бесспорно, на маму надвигался очередной приступ человеколюбия. Мне тоже стало интересно. Мне захотелось посмотреть на место, где вскорости разверзнется преисподняя. А там, где преисподняя, там и старик Ктулху, а значит, можно собрать материалу на целый сценарий, допустим, «Ктулху в Серовском: возвращение». Или «Ктулху: демон спирта».

Сюжет про спиртзавод тем временем закончился, и начался репортаж про злоключения Гурьевской птицефабрики, которая в свое время не озаботилась сооружением очистных, а сбрасывала отходы в ближайший пруд, и вот пришло славное время, когда пруд переполнился и курячьи безобразия широкой волной залили Гурьево, затопили улицы, огороды, а кое-где и стоящие в низинах дома. С одной стороны, жить в Гурьево сделалось абсолютно нельзя, с другой – закрыть фабрику тоже было невозможно, поскольку все взрослое население поселка работало на этой самой фабрике. Ситуация образовалась безвыходная, но в Гурьево никто себя ни к чему не приковывал.

Неприятности птицефабрики маму совсем не заинтересовали, она собралась выключить телевизор, но, к счастью, потерялся пульт, и мы поглядели еще и гурьевский постап, правда уже не спиртовой, но пометный, скажем так.

– Черт знает что, – сказала мама. – Черт знает что в нашей стране.

Должна была уже начаться передача про отца, но так и не началась, видимо, на нее эфирного времени уже не хватило. Мама выдернула вилку из розетки, поглядела на меня и на Гошу, и я в ее решительном взоре прочитала расписание на завтрашний день. В этот завтрашний день явно входил спиртзавод Серовский, и никакой альтернативы ему не проглядывалось.

– Так, и куда мы завтра поедем? – спросила я на всякий случай. – В Серовское или в Гурьево? Я за Гурьево, там трэшовей…

Мама не ответила, она явно взволновалась и уже достала было волонтерский белый телефон. Для «Мружа» у нее особый телефон, отдельный, чтобы не смешивать, так сказать, бобы с презренной чечевицей, поэтому, когда она достает белый телефон, мы с Гошей замолкаем. Чтобы не мешать важным делам и не попадать под горячую руку.

Так вот, мама достала телефон, но, поразмыслив немного, решила все-таки своим подругам не звонить. Не знаю наверняка, какими она руководствовалась соображениями, но в судьбе Серовского спиртзавода мама решила поучаствовать персонально. Лично, независимо от остальных активисток и волонтерок. Мне кажется, это все-таки из-за Печерской. Печерская маму напрягает, мама хочет Печерскую перепечорить.

Мама стала интенсивно думать, покусывая Телефон Добра.

– Так куда? – повторила я вопрос.

Мама не ответила, молча, с немного потусторонним видом отправилась в свою комнату, скорее всего, продумывать завтрашний бросок, быстро вернулась, вспомнив, что забыла Мелкого на диване, а его пора уже укладывать баиньки. Но тут возникло затруднение, Мелкий, вдохновленный репортажем про протесты и прочую Серовскую погибель, тоже совершил акт неповиновения – потихонечку размусолил и отгрыз от диванного покрывала длинный шнур и умудрился привязать себя этим шнуром к диванной же ножке, хотя никогда раньше никаких навыков в вязании узлов не проявлял. Притянут он оказался вполне себе по-морскому, и лежал теперь с невозмутимым видом, а когда мама пыталась его отвязать, начинал ворочаться и сучить ногами, не давался, короче. Сопротивлялся.

От возни проснулась задремавшая Герда, проснулась и немедленно с энтузиазмом включилась в свалку, тоже стала тянуть за привязанный к дивану шнур, и это возымело действие – диван покатился на колесиках, вместе с матерью и Мелким. Мама плюхнулась, Мелкий завизжал от восторга, Герда удвоила усилия и вытянула диван на середину комнаты. После чего шнур, конечно, лопнул, и Герда улетела в книжный стеллаж, и все это рухнуло. Освободившийся Мелкий принялся бегать от матери по гостиной, потому что знал – его поведут спать, а спать он не любил фантастически, даже ночью.

Мама у нас довольно спортивная, на фитнес ходит, но Мелкого поймать она не могла, он резвый не по годам, бегает быстро, и юркий к тому же, скакал вокруг дивана с криками «га-га-га». Герда тоже приняла участие в гонках, носилась за Мелким со страшным утробным хрипом, клацала зубами и сшибала с ног всех подряд.

Потом к облаве подключилась смышленая я, и шансы Мелкого сразу упали, со мной ему не биться, я растянула покрывало и накрыла им Мелкого, как сетью, он был пойман, спутан и под недовольный рев и брыкания водворен в детскую, в усиленный в высоту манеж. Мама осталась его сторожить.

Мы с Гошей остались внизу.

– Ну и что ты думаешь? – поинтересовался он. – Куда завтра двигаем? Меня тоже потащат?

– Непременно, – ответила я. – Как без тебя? А двигаем на спирт, конечно.

– А может, на помет? – возразил Гоша.

– Не. На помет не поедем. Ну, сам посуди – наша мама – и помет. А потом, через помет наша машина не проедет никак. Нет, поедем на спирт. Это серьезно. Надо сказать доктору, что и завтра не встретимся.

– Кому сказать?

– Докторишечке. Ну, мозгокруту моему. Ты что, Гоша?

– Да не, ничего я, – пожал плечами Гоша. – Так просто. Спать хочу. Спать?

Ладно, спать, невзирая.

Мы разошлись. Гоша к себе, я к себе. Герда почему-то потащилась за мной и легла в кресло, не знаю даже почему. Почти сразу захрапела и стала видеть беспокойные собачьи сны, дрыгала лапами и громко дышала, но меня это совсем не раздражало.

Я немного посочиняла «Моего друга Ктулху», потом стала готовиться к завтрашнему форсажу. Не спеша, обстоятельно, с раздумьями, со скотчем и с моментальным клеем. В одиннадцать вечера Герда проснулась и вышла, так, не говоря ни слова. Ну, а я еще часик поработала, конечно.

Проснулась от неприятного запаха. Сначала я подумала, что это сгорел фен. Сгоревшие фены имеют вполне определенный аромат. Ну, или Мелкий добыл-таки зажигалку и сжег расчески, давно он к ним подбирался. Или еще что, а оказалось, просто сосиски – я двинулась по неприятному запаху и вышла на столовую.

На газовой плите стояла большая праздничная кастрюля, в которой варилось что-то подозрительное, я сначала подумала, что бигуди. Что мама решила завиться по старинке, экологически чисто, однако, приглядевшись, я обнаружила, что это не бигуди, а вполне себе сардельки и сосиски. Они плавали в котле, интенсивно варились и свирепо смердели. Действительно смердели, запах был совсем не пищевой, а какой-то технический, точно варили в кастрюле масляные фильтры.

Я осторожно, китайскими палочками, выловила из кастрюли сосиску. Выглядела она… Так же неаппетитно, как пахла. С пупырышками еще. На всякий случай решила проверить – выбрала сосиску с виду поприличнее и кинула Герде. Та не прореагировала. То есть никак, даже мордой в сторону сосиски не повела.

Для чистоты эксперимента бросила собаке кусок черного хлеба, она схватила его на лету и сжевала в две секунды, чвак, чвак. Сосиска осталась лежать неприкаянной.

Появилась мама с хозяйственной сумкой, из которой торчали пластиковые бутылки кетчупа.

– Мне кажется, сосиски… условно съедобные, – заметила я. – Герда их, во всяком случае, жрать не решилась.

– Других не было, – ответила мама. – Магазины с утра не работают, пришлось покупать в Торфяном. А там только такие нашлись.

Показался Гоша. Понюхал воздух и тоже покривился, примерно как Герда.

– Это сосиски, – пояснила я. – Для страждущих.

– А гречка где? – спросил Гоша. – С сосисками еще обычно и гречку дают. Как же без гречки?

– Вместо гречки булок купила, – ответила мама. – Нарезать надо, сделаем сандвичи, сандвичи как раз подойдут. Нарежешь?

– Да нарежу, – согласился Гоша. – Только это… Ты уверена? Может, не стоит все-таки ехать?

Мама от своих планов не откажется, я ее знаю. Операция «DOBRO». И мы поедем, в глазах матери уже горел дерзновенный огнь волонтерского служения, едем, в этом я не сомневалась.

Гоша стал резать булки вдоль, как бы для хот-догов.

– А отец знает, что мы собираемся? – спросил он.

– Режь аккуратнее, – не ответила мама.

– Люди там обозленные вообще-то, – напомнил он. – А тут мы с сосисками…

– Они нам обрадуются, – заверила мама. – Сосиски, чай, хлеб.

– Наш Серовский комбинат, спирт – сосиски – лимонад, – изрекла я.

Мама нахмурилась в мою сторону.

– Это не вокзальные бомжи, – возразил Гоша. – У них там подсобное хозяйство, зачем им чай и хлеб? Они не голодают.

Но мама была неумолима.

– Я Герду возьму, – сказала я. – На всякий случай.

– Какой еще случай? – отмахнулась мама. – Там нуждающиеся люди, там дети, там нет никаких маргиналов…

– Пусть Герда тоже едет, – заныла я. – Пусть она тоже едет. Мне без нее страшно.

Я нервно задышала, приготовилась устроить небольшую дрожь и истерию, но мама не стала спорить, согласилась. Она объявила двадцатиминутную готовность и стала сгружать сосиски в термос.

Я сходила к себе за припасами, спустила их к машине. Ничего особенного, скромно, пара плакатов универсального содержания типа «Не допустим», «Но пасаран», «Так нельзя», десяток оранжевых шариков с надписями «Нет», ну, нарядилась еще в бордовую футболку с портретом Че Гевары, ну, и рюкзак заветный прихватила.

Гоша погрузил в машину термос с сосисками и корзину с хлебом, притащил из гаража резиновый молоток, спрятал его под сиденье. Привел Герду. Та выглядела сонно и помято, шерсть, обычно отливающая голубым, обычно блестящая, свалялась и пожухла, точно проросла зеленоватым мхом, стала плюшевой и еле волокла ноги.

Мама поглядела на нас скептически, но промолчала, села за руль, и мы поехали. С решительностью. В мир. Невзирая.

Если честно, я вот такое не люблю. Потому что это заскок. У каждого бывают заскоки, вон, доктор мой психотерапевто, а с фингалом. Но это безобидный заскок. А этот вот материнский заскок плохой, опасный. Это как ослепление. На три минуты ничего не видно, и за эти три минуты мир может запросто рухнуть. Но и интересно. Наверное, если бы не такие заскоки, я бы маму любила гораздо меньше.

Серовский спиртзавод находился в восьми километрах от города и занимался производством спирта из отходов лесной промышленности. Не знаю, насколько он этим успешно занимался, но судя по поселку, не очень. Выглядел Серовский давно не крашенным и давно не латанным, унылым таким, безрадостным, несмотря на лето. Деревья. Деревья были все пожелтевшие, а некоторые и вообще без листьев, такие сухие вертикальные коряги. Вороны. Их что-то много тут водилось – над поселком кружила стая, да и на тополях сидело прилично, жирные такие. Наверное, отходами спиртопроизводства питаются, от этого и развелись.

Церковь. Как всегда разрушенная с покосившейся колокольней. Одним словом, грачи прилетели, Ктулху очнулся, восстал из вод и сдох со скуки. Ну и грачи тоже сдохли, и все сдохли. Депрессняк, мне самой захотелось к забору приковаться и потребовать чего-нибудь вечного.

– Да уж… – сказала мама и повела минивэн к переправе.

Через речку Взводь был переброшен мост, и первые неприятности начались уже здесь. Мост оказался снесен. Видимо, весенним паводком. Не с концами снесен, наполовину. То есть правая половина отсутствовала, движение осуществлялось по левой, да и то по очереди, чтобы не рухнуть.

– Так и должно быть? – спросила я. – Так всегда?

– Да, – ответил Гоша. – Так и должно быть.

– Здорово. Их что, бомбили?!

– Да, во время войны, – ответил Гоша.

– Первой мировой?

Я сфотографировала разрушенный мост, а вдруг пригодится.

– Безобразие, – выругалась мама. – Как здесь можно ездить?

Вообще, все местные жители ездили не особо напрягаясь, но мама, конечно, нас высадила и преодолела мост в одиночку. То есть с Гердой – та выставила в окно морду и нюхала воздух, воздух уже здесь пах кисленьким. Мы с Гошей преодолели мост пешим строем.

– Тут, наверное, весной вообще здорово, – рассуждала я. – Эта Взводь разливается, как море, а тут остаются острова. Каждая деревня – свой остров, а в гости можно друг к другу на лодках ездить. Дети в школу не ходят, электричества нет, все живут при свечах и лучинах! Когда большая вода, жители на крышах сидят, так по телевизору показывают. И коровы у них на крышах, и козы на крышах, и сами они на крышах, и над ними только Млечный Путь, вечные сокровища Вселенной.

– Это ведь ужасно, – сказала мама. – Это совсем не романтика.

– Это прекрасно, – возразила я.

– Это возраст, – объяснила мама. – В твоем возрасте наводнение кажется приключением. А это беда.

На другой стороне реки кислятиной пахло резче, так что даже зачесалось в носу и защипало глаза, мы прогрохотали по разъезженному асфальту центральной улицы и сразу оказались у самого завода.

Спиртзавод походил на ржавый самогонный аппарат, был живописен, был даже слегка красив, только непонятно – как он в таком состоянии мог работать. Предприятие окружал забор, некогда кирпичный, сейчас разрушенный полностью, поросший травой и молодыми деревцами. На заборе тоже во множестве сидели вороны, причем вороны крайней степени наглости – их ничуть не смущали люди, мимо этого забора курсировавшие. Народу вообще было много, возле проходной завода собралась, наверное, половина поселка.

– Вечеринка что надо, – сказала я. – Спиртоводкокомбинат – жир, сосиски, лимонад!

– Прекрати молоть глупость, – посоветовала мама. – И вообще…

– Обещаю, – пообещала я.

Мы припарковались чуть поодаль, под рябинами. Мама нагрузила Гошу термосами с сосисками и чаем, а я для начала взяла плакат «Не допустим». Вообще-то раньше я не очень любила выглядеть идиоткой, но Петр Гедеонович сказал, что выглядеть идиоткой – это самая глубинная суть театрального искусства, к этому надо стремиться, причем не только на сцене, а и в действительности. К тому же сегодня мой идиотизм меня не очень напрягал, сегодня я была на подхвате, это гораздо легче, чем быть ведущим идиотом, заглавным. Я взяла плакатики, взяла связку черных шаров с нулевой летучестью, надела рюкзак.

И мы приблизились к протестантам.

Люд на самом деле был прикован к воротам. Женщины разного возраста, две с колясками. Мужчина в строгом костюме, похожий на бухгалтера. Прикованы наручниками и цепями, без болгарки не отвязаться. Впрочем, я отметила, что приковались спиртовики с толком – поставили скамеечки, деревянные ящики, раскладные кресла и надувные матрасы, на которых некоторые прикованные отдыхали в тени. Да и голодающими особо они, как я и думала, не выглядели, вполне себе нормальные тетки-дядьки, не в рубище, не в струпьях. Человек десять от силы, ну, реально прикованных, остальные сочувствующие. Ни журналистов, ни телевидения, ни представителей администрации. Спиртзавод и его участь особо никого не интересовали.

– Может, пойдем? – предположил разумный Гоша. – Тут и без нас хорошо.

Змий просочился сквозь ручьи и песок родников и теперь вовсю жрал свой хвост, но маму это не смутило, мама уже вступила в состояние благодеяния, достала дежурный мегафон и стала сзывать протестующих к горячему чаю и сосискам. В воздухе начали сгущаться идиотические флюиды, я просто почувствовала это, не зря в театр ходила.

– Друзья, – взывала мама. – Друзья, подходите.

Народ отнесся как-то прохладно, то ли голодом не мучились, то ли… Скорее всего, они тоже испытывали чувство острой ненормальности происходящего, люди все люди.

Маму это совсем не смутило, она продолжила зазывать сосисками и смущать хлебом, предлагала не стесняться, подходить, вкушать. Народ не шел. Я попробовала помахать протестным плакатиком для привлечения, но это тоже не заинтересовало никого.

Гоша хмыкнул и зевнул, он в театре не служил, ноша идиота была ему не по плечам, позвоночником не вышел.

А Герде было все равно.

Полицейский, дежуривший неподалеку, напротив, заинтересовался происходящим, стал кому-то активно звонить по мобильнику, но подходить не торопился. Наверное, из-за стикера «Материнского Рубежа», прилепленного к нашей машине. А ничего, крепись, волонтер, держись, волонтер.

– Не стесняйтесь, друзья! – призывала мама. – Это совершенно бесплатно…

Местные не стесняться не спешили, напротив, они как-то подобрались поплотнее, сдвинулись.

– Ма, они просто подойти не могут, – сказал Гоша. – Они же прикованы, как они твои сосиски будут брать?

– Действительно, – мама опустила мегафон и стала перемещаться поближе к несогласным.

Гоша поплелся с термосами за ней. Несогласные сомкнулись еще сильнее, но с места не сдвинулись, мешали оковы. На нас они смотрели все так же настороженно.

Мама осторожно на меня оглянулась.

– Они думают, что отравлено, – шепотом пояснила я. – Думают, что провокация.

– Какая еще провокация? – не поняла мама.

– Обычная, – ответила я. – Неизвестно – ты вообще кто? Может, тебя подослала администрация области. Возьмешь сосиску – поступишься принципами. И что это за протест с сосисками? Это не протест, это пикник какой-то. А потом, может, эти сосиски отравлены.

Мама растерялась, а я продолжала:

– Может, ты туда насыпала слабительного. Съешь сосиску, а тебя и скрутит, не успеешь отковаться и добежать до кустов, получится сплошная дискредитация. Спецслужбы не дремлют, ты зря телевизор не смотришь, у нас везде сексоты.

– Кто? – не поняла мама.

– Секретые сотрудники, – Гоша неожиданно проявил эрудицию.

Мама убавила громкости в мегафоне.

– Друзья, – произнесла она проникновенно. – Друзья, это не провокация! Это настоящие сосиски. Попробуйте.

Мама достала из термоса сосиску, сунула ее в булку, протянула прикованным. Те опять не прельстились.

Флюиды идиотизма сгустились в корпускулы, вот-вот град выпадет.

– Надо самой попробовать, – подсказала я. – Показать личным примером.

– На, – мама протянула мне сосиску. – Пожуй.

– У меня аппетита нет.

Мама сделала строгое лицо. Я отвернулась. Герда чихнула.

– Игорь, – мама повернулась к Гоше. – Игорь, попробуй сосиску.

– Попробуй, она не отравлена, – сказала я.

– Да я это… – Гоша не нашелся сразу.

– Ты же знаешь, я мяса не ем, – прошептала мама. – Съешь одну штуку – и все.

– Что все? – поинтересовалась я.

– Прекрати.

Мама хотела разозлиться, но при прикованных делать это было нельзя. Операция «DOBRO» оказалась под угрозой.

– Съешь, пожалуйста, сосиску, – сказала мама. – Я тебя прошу.

«Прошу» получилось раскатисто, так не сосиску просят съесть, так танковыми колоннами командуют.

Прикованные смотрели на нас уже с подозрением.

И тут подъехал зеленый ваген городского телевидения, из него выгрузилась сама Василиса де Туле, светская львица и ведущая программы «Час Пигг», я узнала ее по придорожным билбордам с рекламой ЗОЖ и по репортажам в стиле «собака стала мамой козленка». Василиса отряхнулась, окинула информационное поле профессиональным взглядом и, покачиваясь на неровном асфальте, направилась к нам.

– Ладно, – сказала мама Гоше. – До конца лета будешь свободен.

– Договорились, – крикнула я.

Я выхватила из рук матери сосиску и откусила. Гоша только растерянно раскрыл рот.

Я человек непривередливый, особенно по части еды, могу легко съесть вареный плинтус. Но бутерброд с сосиской оказался серьезным испытанием.

Во-первых, сосиска не раскусилась. Выяснилось, что мама сварила ее вместе с оболочкой, с толстой целлофановой шкуркой, которая при варке умудрилась утолщиться и упрочиться. Зубы у меня ничего, крепкие, но с первого раза сосиску не взяли.

Во-вторых тоже приключилось. Я поднапряглась, стиснула зубы, подлая сосиска поддалась и немедленно взорвалась кипятком. Ожглась неслабо, и язык, и губы и лицо. Очень хотелось хорошенько матюгнуться, но я стерпела. Стала жевать. Старалась даже аппетит изобразить.

Но тут случилось и в-третьих.

В булке оказался кирпич.

Конечно, не совсем кирпич. Если бы это был кирпич, я бы с ним справилась только так, но это был какой-то просто-напросто базальт. Зубы скрипнули, боль прострелила меня до затылка, я скривилась и вывалила бутерброд на землю.

Мама посмотрела на меня с раздражением и разочарованием. Протестующие переглянулись. Женщины принялись качать в коляске детишек. Мужчина в строгом костюме ошарашенно обернулся на полицейского.

– Вам плохо? – с интересом спросила подоспевшая Василиса де Туле.

Я промычала нечто универсальное, кивнула на маму. Мама улыбнулась. Василиса высвистнула из вагена оператора с камерой. А я вдруг подумала, что протест происходит как-то уж очень вяло. С тех пор как мы приехали сеять сосиски, протестанты не произнесли ни слова, только перешептывались и переглядывались. Не скандировали, не размахивали транспарантами, и вообще, как-то особо не активничали. И, кажется, никому не мешали.

Пришла пора положить этому предел. Я сняла рюкзак, достала из него баллончик-гуделку.

– Мне плохо… – прохрипела я. – Сейчас…

Я выпустила на волю оранжевые шарики фронды, и они повисли в воздухе. Легкий ветерок подхватил их и стал подталкивать к протестному забору. Я задудела баллончиком и развернула над головой плакат, любовно изготовленный мной в часы ночного бодрствования и прицепленный к двум телескопическим удочкам.

«Лавкрафт – ты прав».

Василиса де Туле щелкнула оператора, и он с профессиональным отвращением развернул в мою сторону камеру. Я продудела еще раз, затем протестующе прочитала кричалку:

– Ищи Ктулху! Зови Ктулху! Не ешь салат! Люби уху!

Все сразу стали смотреть на меня. Мама тоже.

Я продолжала:

– Спагетти-монстр наливается ядом! Революция здесь, революция рядом!

Мама почему-то не стала меня останавливать, то ли окаменела от удивления, то ли… То ли не знаю. Василиса де Туле выхватила откуда-то микрофон и принялась вещать. Довольно убого, как всегда, впрочем, без огонька:

– Уважаемые зрители, сейчас мы находимся возле печально известного Серовского спиртзавода, где проходит мирная акция гражданского протеста против рейдерского захвата предприятия. Как мы видим, к работникам завода присоединились общественные активисты, они раздают еду, теплую одежду и поддерживают людей креативом…

Герда шевельнула ушами. То есть не шевельнула – они у нее просто поднялись, как два маленьких локатора. Услышала что-то. Наверное, как Ктулху приближается.

– Ктулху не спит! Ктулху не ждет! Ура Ктулху! Ктулху придет!

Василиса сунула мне в лицо микрофон:

– Скажите, пожалуйста, против чего вы протестуете?!

– Против Макаронного монстра, – громко ответила я. – Многие поддались его сладкогласой пропаганде. Но скоро этому беспределу будет положен предел. Ктулху пробуждается!

Я нажала на клапан. Баллончик рявкнул. Василиса де Туле подпрыгнула.

– Девочка, ты что, одурела?!

– Покайтесь, пока не поздно, Василиса! – потребовала я. – Иначе будете взвешены и найдены очень легкой. Кто тогда не кинет в вас камень?

– Ненормальная…

– Горячие сосиски, – упавшим голосом произнесла мама. – Горячие сардельки…

Гоша чесал лоб.

Откуда-то, я даже не заметила откуда, показался дядечка в помятом пиджаке с оторванными карманами, небритый и нетрезвый. Он понюхал воздух и засеменил к матери.

Полицейский направился в нашу сторону. Оно и понятно, протест протекал вполне себе спокойненько, а тут тебе и Ктулху, и Макаронный монстр, и звуки какие-то.

Герда заворчала. Вдруг. Натянула поводок и стала глядеть куда-то вдоль забора, туда, где не было никого.

Полицейский приближался.

Герда нервничала, смотрела в пустоту вдоль забора, перебирала лапами, двигала ушами.

Помятый просипел:

– Матушка, мне бы пожрать.

Видимо, это был старейший работник спиртзавода, во всяком случае, выглядел он как ветеран войны с зеленым змеем, заслуженный змеевик, одним словом.

– Пожрать…

И помятый мужик поглядел на маму с необычайной мольбой во взгляде. Она открыла термос и протянула мужику сосиску и хлеб.

– Благодарствую, боярыня, – поклонился помятый. – Век здоровья вам.

Полицейский приблизился на расстояние броска. Мама не выдержала, отставила мегафон, сосиски, булки, чай поручила Гоше и направилась к стражу порядка.

Откуда-то, словно из-под земли, показался еще один такой же, помятый, в ватнике, с красным носом и белыми руками. Он тоже хотел сосисок. Мама уже ругалась о чем-то с полицейским, Гоша достал из термоса сосиску, сунул ее в булку, вручил нуждающемуся. От нуждающегося крепко пахло водкой и луком, даже я слышала.

Герда смотрела вдоль забора.

Возле полицейского разворачивался скандал. Обычный такой скандал, не очень раздольный, балла четыре по шкале Рихтера. Полицейская форма действует на маму вполне себе определенно, как красная тряпка на каталонского быка. Мама тут же чувствует, что ее ущемляют, что с таким трудом обретенная свобода вот-вот чавкнет под разнузданным сапогом опричника, что общечеловеческие ценности под угрозой, над ними завис дамоклов меч Третьего отделения, тень графа Аракчеева витает… Ну, витает, короче, дамоклов меч. Поэтому мама сразу переходит на повышенные тона.

Мама гремела. Я дудела. Полицейский размахивал руками и слушал рацию. Василиса де Туле снимала. Герда вздыхала. Люди, прикованные к забору, взирали на наш милый цирк с печалью.

– Какое вы имеете право?! – вопросила мама коронное. – На каком основании?!

Я почувствовала, что она вот-вот сорвется. Еще чуть, и все. Видимо, Гоша почувствовал то же самое и решил вмешаться в ход дискуссии. Предотвратить эскалацию. Закрыл термосы и двинул было к скандалу, потянул поводок, но Герда не сдвинулась – как стояла, так и осталась, точно из свинца ее отлили.

– Герда, – Гоша потянул за поводок.

Герда упиралась. Он попробовал ее сдвинуть – и безуспешно. То есть совсем. Герда встала. Он навалился плечами. Бесполезно. Герда превратилась в упрямого осла и двигаться не собиралась. Она растопырила лапы, сделалась приземистее и как-то квадратнее, пошла мускулами, даже внешность стала какая-то упрямая.

– Герда, – позвал Гоша. – Пойдем.

Он поставил термосы на землю и попробовал сдвинуть Герду еще раз. Получилось.

– Это произвол, – провозгласила мама.

Мама нервничала. У нее начали подрагивать губы и нос – верный признак приближающейся истерики. Полицейский тоже нервничал, поглаживал дубинку и шмыгал носом.

Василиса де Туле снимала со стороны в явном ожидании, у кого первого сдадут нервы.

– Вы к чему призываете? – спросил полицейский. – Я не понимаю…

– Ктулху повергнет Макаронного монстра, – заявила я. – Макаронный монстр будет низринут.

– Аглая, замолчи! – выкрикнула мама. – Почему вы к нам прицепились?! Мы ничего противозаконного не делаем.

– Нет, я не пойму, к чему вы призываете? – Лейтенант тоже нервничал. – Кого вы называете Макаронным монстром? Кого вы собираетесь низринуть?!

– Я не знаю, о ком лично вы думаете, господин полицейский, но Макаронный монстр – это…

Мама запнулась, потому что сама толком не представляла, кто такой Макаронный монстр.

– Он подлец, – сказала я. – Подлец и негодяй. Ктулху низвергнет его во тьму.

– Замолчи, – потребовала мама.

– Вы смотрите «Час Пигг», – влезла в кадр Василиса де Туле. – Здесь разгораются нешуточные страсти. Смотрите…

– Прекратите видеосъемку, – потребовал полицейский. – У вас есть разрешение?

– Здесь я могу снимать безо всякого разрешения, – огрызнулась Василиса.

– Снимайте-снимайте, – воскликнула я. – Снимайте происки Макаронного монстра.

– Это призыв к неповиновению законным требованиям сотрудника…

Гоша упал. Гоша оказался на асфальте, и прежде, чем успел понять, что случилось, его уже проволокло несколько метров и почти вывихнуло руку.

Герда.

Гоша сел. И тут же она дернулась еще, и он уже не выдержал и выпустил поводок.

Герда рванула вдоль забора. Молча. Я увидела.

Два помятых субъекта тащили прочь термос с сосисками и корзину с булками. Торопливо, не оглядываясь, почти бегом.

Герда неслась за ними. Мощными широкими скачками, чуть отбрасывая в сторону лапы. Беззвучно, только куски раскрошенного асфальта в разные стороны брызгали.

Кто-то закричал, кажется, со стороны прикованных. Они испугались, махали руками, указывали, а бухгалтер в серьезном костюме свистел.

Полицейский ругнулся и побежал. Гоша побледнел. Мама…

Я тоже побежала. Так быстро, как только могла. Потому что Герда уже почти догнала этих хмырей. Они оглянулись, уронили термосы и остановились, зажмурившись.

Герда пролетела мимо них. Даже головой не повела.

Мама закричала.

А я увидела. Метрах в ста пятидесяти, там, где заканчивался забор, стояла… Фигура. Я не успела ее рассмотреть. Потому что Герда врезалась в эту фигуру. Легко сбила ее с ног…

Гоша меня обогнал.

Это была побродяжка. Тетка, лет, наверное… Не знаю, сколько ей было, может, пятьдесят. Герда была в наморднике. Герда снесла ее и теперь валяла по земле.

Намордник тетку спас. Герда не успела его сбросить, и тетка не пострадала. То есть, она, конечно, пострадала, но не так, как могла бы. Герда толкала ее мордой, лязгала зубами и работала лапами. А еще она умудрялась прихватывать зубами бомжевскую одежду и рвать ее, раздирая на полосы. Причем все это происходило быстро. Очень быстро. Когда я подбежала, одежда тетки была разделана в лохмотья. Впрочем, может, она и раньше была растрепана.

Гоша попытался поймать за ошейник, но Герда увернулась и снова кинулась на тетку.

Все это происходило в тишине, только где-то далеко за моей спиной свистел полицейский.

Намордник рвался. Герда прокусила боковые ремешки, и теперь вся конструкция стремительно расползалась, с каждым рывком, с каждым движением челюстей. Бродяжка не пыталась бежать, она впилась в землю, прижимала к груди руки и старалась подтянуть ноги, прятала шею, было видно, что с собаками она уже имела дело. Но против Герды у нее не было шансов. Никаких, я знала это. Через несколько секунд намордник развалится окончательно. Наверное, тогда прорежется звук.

И цвет.

Гоша прыгнул и поймал Герду за шею. Ухватился за ошейник, повис, стараясь оттащить собаку хоть чуть-чуть в сторону. Попробуйте удержать крокодильчика. Ага.

Сбоку подскочил полицейский. Он поймал бродяжку за шкирку и отшвырнул ее в сторону, к забору. В руках у полицейского осталось пальто. Ну, или что там у нее было.

Бродяжка побежала.

Намордник слетел. Гоша повис на поводке. Герда резко развернулась и сжала руку Гоши зубами. Чуть ниже локтя. Левую.

Так все и кончилось.

Ну, и началось, конечно, тоже.

Глава 14

Сетон-Томпсон мертв

– Животных перевозить запрещено, – неприветливо известила кондукторша. – Постановление администрации.

– Да ладно, – отмахнулась Саша.

Она устроилась на заднем сиденье, Герду усадила рядом. И я тоже рядом сел.

– Рука болит? – участливо поинтересовалась Саша.

– Не. Она только прижала. Автоматически. Машинально.

Я закатал рукав. Синяк. То есть сразу несколько, такая синячная гроздь от локтя до запястья.

Саша осторожно потрогала синеву пальцем.

– Сухожилия не задеты?

– Не, ты что. Она сразу остановилась. А потом прощения просила.

На самом деле просила. Ходила за мной полдня, вздыхала, утыкалась лбом, падала и прикидывалась мертвой.

Герда поглядела на меня, вздохнула.

– Плохая собака, – сказал я. – Очень плохая.

Герда отвернулась к Саше.

– Плохая собака, – сказала Саша и принялась чесать Герде уши. – Ужасная собака. Гадкая собака.

Теребила, оттягивала уши за кончики, и они делались, как у кролика, большие и длинные. Смешные. Саша смеялась и щелкала Герду по носу, а та подавала и подавала ей тяжелую лапу. Троллейбус перебрался через реку и стал натужно подниматься на Дровяной холм. Заречный район города вполне оправдывал свое название – стояли здесь почти исключительно деревянные дома, с редкими вкраплениями розовых кирпичных двухэтажек, все только послевоенной постройки, скучные и вчерашние.

– А тетка-то как, понимает чего? – поинтересовался я. – В собакологии?

– Ага, – кивнула Саша. – Понимает. Она вообще кинолог, лет тридцать уже. В военном питомнике работала. Профи настоящий. У нее бультерьеры горючими слезами обливаются.

– А ты ее откуда знаешь?

Саша пожала плечами.

– Ее у нас все знают. Примечательная тетенька. Увидишь.

Увидел. Мы прибыли в Заречье, сошли с трамвая, погрузились в Спортивные переулки и Лесные тупики.

Саша вела уверенно, а Герда отчего-то погрустнела, плелась, даже печенье ее не очень радовало.

Дошли до скучной трехэтажки на два подъезда. В одном подъезде был подвальный тир, на двери другого синела табличка с надписью «Детский кинологический клуб «Друг-2».

– «Друг-2»? – спросил я. – Красиво звучит.

– Есть еще «Друг-1», там Цыпляев работает.

– Понятно. И чему тут учат?

– С собаками заниматься. Кстати, бесплатно. Если тебе нет шестнадцати и ты любишь живую природу, можешь записаться в кружок.

Бум. Внизу что-то грохнуло, и из подвала тут же вылетела овчарка на красном поводке. За овчаркой волочилась девочка.

– Стоять, – кричала девочка. – Стоять!

Но собака ее мало слушала, неслась куда-то с выпученными глазами, прижав уши, девочка за ней едва поспевала.

Герда неодобрительно зевнула.

– Первый раз, наверное, – пояснила Саша. – На пятый все уже как шелковые.

Мы подошли к входу в подвал. Запахло псиной, причем так остро, что зачесалось в глазах. Саша чихнула, а Герда нервно перебрала лапами.

– Тетя Лена, можно?! – крикнула в темноту Саша.

Из глубин ответили грохотом.

– Можно, – кивнула Саша. – Пойдем. Только осторожно, тут ступени.

Саша взялась за поручни и стала осторожно спускаться, исчезла во мраке.

Письмо написать. То есть Саше. Как-то так. Письма ведь, кажется, пишут. Или Альку спросить? Не, Альку нельзя, она смеяться будет и тут же придумает мне наименований, и в пьесу вставит, я Альку знаю…

– Гош, ты где? – позвала Саша. – Застрял?

Я намотал поводок на руку и тоже вступил во тьму, с трудом нашаривая ногой очередную ступень.

Не, письмо глупо. То есть, очень глупо. Вот стану я его писать, и лицо у меня сделается глупое, с обязательным несчастным выражением, и я не смогу даже с одним словом справиться, ну и вообще глупо все.

Если честно, никогда не ходил по таким крутым и узкими ступенькам. Это была почти вертикальная лестница, и ступеньки на ней были шириной в ладонь, приходилось здорово выворачивать ноги, чтобы не падать.

Я думал, что у собаки возникнут трудности со спуском, но Герда в очередной раз продемонстрировала сообразительность и спустилась каким-то чрезвычайно ловким сороконожьим способом, так что я от нее даже отстал.

Подвал оказался широким, даже просторным, с узкими, почти под потолком, казематными окошками.

На высоком подоконнике были разложены черепа. Гладкие, полированные, клыкастые. Разных размеров, от совсем небольшого до просто огромного, такой, наверное, мог принадлежать собаке Баскервилей. С потолка свисали всевозможные собачьи принадлежности, гирлянды намордников, связки поводков, ошейники различных конструкций, вдоль стен валялись жеваные мячи, изгрызенные поленья, пластмассовые каски, резиновые утки, одним словом, весь подвал был заполнен кинологическим оборудованием. По стенам пестрели плакаты о прогрессивных методах дрессировки и особенностях внутреннего собачьего устройства, фотографии членов клуба с их увешанными медалями питомцами, грамоты в рамочках и кубки на полках. В потолок были ввинчены тяжелые чугунные крюки. Потолок, кстати, был низкий, я едва не задевал за него макушкой. Подвал, он и есть подвал.

– Здравствуй, теть Лен, – сказала Саша. – Ты где?

– Да здесь…

Откуда-то сбоку выскочила невысокая худая женщина в валенках и длинной серой кофте, на носу у женщины выпукло поблескивали очки, в зубах дымилась сигарета, из кармана кофты торчала резиновая полицейская палка.

– Теть Лен, мы тут… – стала было объяснять Саша.

Но тетя Лена поглядела на нее с шипящим звуком, и Саша замолчала.

– Так-так, значит, собачатину притащили… – с интересом промурлыкала тетя Лена, прищурившись на Герду. – Это хорошо. Посмотрим собачатину…

Лена закрыла глаза, выдохнула дым и выдала:

– Сука, стаффтерьер, отличных кровей, скорее всего, германская линия, три с половиной года, стерильная. В отличном состоянии, можно хоть сейчас на выставку. Глазки… Удивительные…

Тетя Лена смотрела в глаза Герде, внимательно. И та не отворачивалась.

– Как у хаски, только прозрачные… Жаль, что стерильная, интересная линия получилась бы… Такие глаза всякое видят…

Тетя Лена вдруг оглянулась. На стену. На пустую стену, на ней даже плаката не висело. А тетя Лена уставилась, как на…

И Герда тоже туда смотрела.

– Ерунда какая… – тетя Лена встряхнула головой. – Сидишь тут сидишь, потом мерещится… А что за проблемы-то у вас? Не слушается?

– Да нет, вроде слушается.

– Тогда что? Агрессия? На кошек, может, кидается? – Лена рассмеялась. – Ко мне тут дамочка приходила недавно, – она подвинула табуретку, уселась, обхватив ножки ногами. – Приходит, говорит – ужас-ужас, мой Эричек за кисками бегает. А Эричек у нее далматин здоровенный, на нем пахать!

Лена выпустила дым, я подумал, что она, наверное, действительно опытный кинолог. Профессионал. Сама даже, пожалуй, похожа на собаку, только я никак не мог понять, на какую.

– Мадам, говорю, собаки на то и собаки, чтобы за кошками гоняться. Это они дома могут кошечку стерпеть – но на улице никогда. Некоторые собаки кошек вообще жрут, если вы вдруг не знаете. А совсем уж некоторые только кошатинку и любят, их колбасой не корми – дай какую-нибудь Мурку прищемить. Был у меня такой один кобелек…

– Теть Лен, – Саша оборвала воспоминания. – У нас кошек не жрет.

– Да? – разочарованно спросила тетя Лена. – Жаль… Хотя у каждого свои тараканы. Так и что эта тварюка вытворяет?

Тетя Лена поймала Герду за шкирку, бесцеремонно притянула к себе.

– Что ты, тварюка, вытворяешь? А? Признавайся! Хорошие глазки…

Обняла Герду за шею. Я было испугался, но Герда ничего, только замурчала предупредительно.

– Знаю-знаю, – улыбнулась тетя Лена. – Ты очень серьезная собака, просто очень-очень серьезная.

Герда продолжала урчать, но тетю Лену это совсем не смущало, она продолжала тискать собаку, как ни в чем не бывало. Руки ее при этом выставлялись из рукавов кофты, и я успел заметить, что кожа была вся в шрамах. В глубоких, в мелких, в разных.

– Так что творит-то?

– Она на бродяг кидается, – сказал я.

– На бродяг?

На лице у тети Лены возникло выражение, которое мне совсем не понравилось. Безнадежное такое выражение, какое встречается на лицах родственников смертельно больных людей.

– На бомжей то есть, – уточнил я.

Тетя Лена загасила сигарету. И тут же, не откладывая, запалила другую. Молчала. Я поглядел на Сашу. Саша пожала плечами. А тетя Лена курила и разглядывала Герду. И вдруг оттолкнула собаку и приказала:

– Сидеть!

Герда не села.

Лена поглядела на меня.

– Что? – не понял я.

– Теперь ты попробуй. Прикажи сесть.

– Сидеть, – неуверенно велел я.

Герда села. Ого, а я-то и не знал.

– Ты – альфа, – сделала вывод Лена. – Тебя она признает за хозяина. Это хорошо. Раскрой пасть.

– Что? – не понял я.

– Пасть собаке раскрой, я посмотреть должна.

– Как?

– Одной рукой за верхнюю, другой за нижнюю – и тяни.

Легко сказать – и тяни. А если…

– А она не цапнет? – осторожно поинтересовался я.

– Не должна. Собачатина воспитанная вроде, их с детства приучают зубы показывать. Давай, не трепещи. В крайнем случае ладошки обровняет…

И тетя Лена засмеялась собственной шутке с удовольствием.

Я вытер руки о штаны, взял Герду за челюсти и осторожно растянул их в стороны. Герда послушно распахнула пасть.

– Ах ты, крокодильчик какой, – с умилением сказала Лена.

Достала из кармана налобный светодиодный фонарик, заложила сигарету за ухо и принялась задумчиво глядеть в собачью пасть.

Я тоже глядел, и ничего, если честно, кроме зубов, не видел. Потому что они бросались в глаза, потому что на самом деле крокодильчик. Зубы… Они были выдающиеся. Большие, белые, острые. Очень острые. Первое, что мне пришло в голову, – косатка. То есть кит-убийца который. Белобрюхий океанский монстр, говорят, он тоже к людям добр, во всяком случае, когда не голоден. Вот такой кит-убийца, только сухопутный. С хвостом еще. Кильку любит. Печенье. Лук, картошку, герань. Чистить зубы не любит, я помню.

Саша зубами не интересовалась, бродила по подвалу и разглядывала плакаты с собачьими кишками.

– Все понятно, – тетя Лена выключила фонарик. – Все понятно, закрывайте…

Она взяла из-за уха сигарету, сунула в зубы. Себе.

– Что понятно? – спросил я.

– Бомжедав, – сказала Лена.

– Как?

– Бомжедав. Вот, смотри.

Лена уже совершенно бесцеремонно сунула руки в пасть Герде, оттянула губы и выставила на обозрение зубы.

– Верхние клыки расколоты и заточены. Такая же операция проведена с молярами. И с передними премолярами, кажется. Это делается для того, чтобы резать мясо, как бритвой. Укус гораздо глубже, раны опаснее. В бои такого пса не допустят никогда – он будет рвать соперников, как грелку…

Лена выпустила дым, почесала Герду за шею.

– В бои не выпустят. В качестве сторожевой она не годится – слишком шерсть короткая, в будке заболеет. На охоту тоже не пойдешь, тут все ясно. Так что бомжедав.

Лена потрепала Герду за ушами.

– Я не понимаю…

Я на самом деле не понимал.

– Хорошая тварь, мордастая, красавица…

Герда лизнула Лену в ухо.

– Хорошая акулка…

– Что такое бомжедав? – спросил я.

Хотя, кажется, уже начал догадываться.

– Могу объяснить подробно. – Тетя Лена отпустила Герду.

Собака взяла полено, принялась его грызть, не очень азартно, не эффектно, то и дело в разные стороны распрыгивались крупные щепки.

– Могу объяснить, – повторила тетя Лена. – Я с такой ерундой уже сталкивалась пару раз… Есть специалисты, мать их…

– Как это? – спросила Саша. – Как заставить собаку ненавидеть бомжей?

– Обычно, – пожала плечами тетя Лена. – Собаку можно выучить ненавидеть кого угодно. По запаху.

Лена помолчала.

– А вот вы знаете, что старые концлагерные псы безошибочно опознавали заключенных и через пять лет после окончания войны? Человек может быть одет как угодно, хоть во фрак, хоть в смокинг, но запах он подделать не может. Особенно в стрессовых ситуациях. А беда всегда пахнет гораздо сильнее счастья. А тут… Чем пахнет бомж? – спросила тетя Лена у нас.

– Мочой, – тут же ответила Саша.

– Не, – помотала головой тетя Лена. – Нет, мочой, они, конечно, тоже воняют, но это не главное.

Я не знал, чем точно они воняют, тогда мне показалось, что мертвечиной какой-то.

– Смертью? – предположила Саша.

– Точно. – тетя Лена приступила к третьей сигарете. – Смертью. Неповторимый духан получается. Туберкулез, рак желудка, гангрена, некроз тканей, трофические язвы, почти все бомжи, так или иначе, этим страдают. Плюс вши, они тоже имеют свой выраженный запах. Это все собирается во вполне определенную вонь, даже вы ее различаете. А собака уж и подавно. Профессиональному кинологу натаскать пса на бомжа ничего не стоит. Она ведь не лает при нападении?

– Нет, – ответил я. – Молча все.

– Это для того, чтобы внимания лишнего не привлекать. Охранные собаки всегда брешут, это одна из функций. Устрашение, предупреждение. Кроме того, они, как правило, кусают, обездвиживают. А это…

Тетя Лена кивнула на Герду.

– Такие псы не кусают, такие кромсают. Чтобы кровища в разные стороны, чтобы больно.

– Зачем?! – пораженно спросила Саша.

– Мало ли психов? – выдохнула тетя Лена. – Каких только нет, уж поверьте мне, я понавидалась. А пес что – он как конструктор, – что ты в него заложишь, то и получится. Собаку можно приучить приносить тапочки, а можно приучить убивать людей. Или уродовать. Мало ли? Собака – это почти всегда ее хозяин. Хозяин вашей не любил бомжей почему-то. Человек человеку волк, время такое.

Прежний хозяин моей собаки не любил бомжей. Так.

– А почему он ее не ищет? – спросил я.

Тетя Лена рассмеялась.

– Ну, ты, парень, как с луны свалился. Кто ж признает, что у него такой пес? А потом… Вы где ее нашли?

– Возле Горюново, в дачном поселке.

– Там трасса недалеко, – сказала тетя Лена. – Некоторые дальнобойщики с собаками в машинах ездят, для самообороны. Могли выкинуть. Или сама сбежала. А может…

Тетя Лена замолчала.

– Что? – спросил я.

– Может, уже с историей псинка, повидала…

– В каком смысле? – тупо спросил я.

– В таком смысле, что задавила кого, может, вот в каком. Пристрелить рука не поднялась, ну и отвезли подальше… Да мало ли.

Тетя Лена взмахнула сигаретой, пепел стряхнулся и упал на пол, задымился.

– Всякое бывает. Время такое, говорю же.

Герда чихнула.

– Во, – усмехнулась тетя Лена. – Правду говорю!

– И что нам делать? – спросил тупо я. – Это как-то можно исправить?

– Не-а, – ответила тетя Лена. – Вряд ли. Скорее всего, с псом работали с двухмесячного возраста, причем плотно. Рефлексы можно поменять, конечно, но тут глубже… Надо не менять, надо ломать.

– Это как? – поинтересовалась Саша.

– Это, Сашенька, просто. И грубо. Хозяин…

Тетя Лена ткнула в меня пальцем.

– Хозяин надевает бомжеское, лучше всего, конечно, с помойки что-нибудь…

Я представил себя в бомжеском, и меня затошнило.

– Собака, конечно, на него кидается, а я ее подвешиваю.

Тетя Лена указала в потолок, на крюк.

– За ошейник, само собой, – уточнила она.

– А как же… – растерянно спросила Саша. – Как она дышит, когда висит?

– С трудом. У этих псов довольно мощные шеи, они могут некоторое время висеть. Конечно, им это не очень приятно…

Могу представить. Саша поморщилась.

– Неприятно, но многих приводит в чувство, – сказала тетя Лена.

– Собак? – спросила Саша.

– Хозяев в основном. Но иногда и собак, конечно, впечатляет. Когда ты висишь под потолком и тебя лупят по пяткам, то тебя многое впечатляет… Можем попробовать, если хотите.

Тетя Лена подмигнула Герде.

– Правда, после этого многие собаки становятся злыми… Почти все.

– А по-другому никак? – спросил я.

– Не. Конечно, можно попробовать переключить…

– Переключить? – переспросил я.

– Да, есть такой метод. Ну, вот допустим – ваша собака ненавидит бомжей. А можно попробовать сделать так, что она будет ненавидеть…

Тетя Лена задумалась.

– Ну, пусть, аквариумистов.

Я представил. Вместо бомжей аквариумистов. Сильный ход.

– А аквариумисты-то при чем? – спросила Саша.

– Да ни при чем, просто объект переключения. Бомжи-аквариумисты. Аквариумисты пахнут всегда, причем для большинства собак неприятно…

Я не понял – тетя Лена это вообще серьезно говорит или прикалывается? Кажется, серьезно.

– Аквариумисты очень подходят, – продолжала рассуждать тетя Лена. – Они всегда имеют свой специфический аквариумный запах, сухой корм, мотыль, вода, дохлые рыбки, пожалуй, несложно будет приучить собаку кидаться на них. Правда, есть риск неудачи…

– В каком смысле? – вздрогнул я. – Нет, я не хочу, чтобы Герда набрасывалась на аквариумистов!

– Риск есть, – повторила тетя Лена. – Если не повезет, собака будет кидаться и на бомжей и на аквариумистов сразу.

Лена рассмеялась.

Я представил еще. Вот идет по улице аквариумист, никого не трогает, и вдруг на него прыгает Герда.

– Лучше не надо, – сказал я.

– Ну, можно не на аквариумистов, можно на шахматистов, – предложила тетя Лена. – Шахматисты тоже очень остро пахнут, шахматными досками и древесным лаком. Или на филателистов…

– Теть Лен, – Саша остановила этот взрыв фантазии. – Зачем нам филателисты? Нельзя на чего-нибудь нейтральное переключить?

– На нейтральное нельзя, только на человека можно. Да и не получится, скорее всего, – успокоилась тетя Лена. – Это я так, в теории рассуждаю, практика обычно разочаровывает. Псинка просто с ума спрыгнет, такое тоже случается. Поэтому лучше сразу.

– Что сразу? – опять не понял я.

– Сразу разобраться. Решить проблему. Чик-чик.

– Как? – опять не понял я.

– Укол, как еще? – пожала плечами тетя Лена.

– Обычно это называют эвтаназией. Или усыплением. Хотя, если честно, это никакое не усыпление, детский сад какой-то просто. Усыпление…

Тетя Лена скептически плюнула на пол.

– Собака не засыпает, она задыхается. В лучшем случае острый спазм сердечной мышцы. А иногда это вообще не срабатывает, собака слепнет, или ее разбивает паралич, и хозяева закапывают ее еще живой, или…

Тетя Лена замолчала. Кажется, она действительно в подвале много сидит, нервная такая.

– А почему так? – поинтересовалась Саша. – Разве нет нормативных актов…

– Потому что хорошие препараты стоят дорого – это раз. Потому что в Россию часто поставляют просроченное барахло – это два. Потому что у нас всем на все наплевать – это три. Короче…

– А вы своих собак как усыпляете? – спросил я.

Тетя Лена прыснула.

– Я женщина старая и опытная, – сказала она. – Поэтому я уже давно не завожу собак размером больше валенка. Вот сейчас у меня два пекинеса. А до этого были чихуахуа. А до чихуахуа йорктерьеры. Поэтому мне проще. Если требуется усыпить собаку, я попросту топлю ее в ведре.

Тетя Лена хищно подмигнула.

– А что? Я вам, детки, не Сетон-Томпсон, Сетон-Томпсон мертв.

Тетя Лена хихикнула.

– Ведро – это да, практично, – согласилась Саша. – Но мы в ведре утопить не можем. И что нам теперь делать?

– А ничего, – ответила тетя Лена.

– Как ничего?

– Так. С бомжами не встречаться, вот и все. Ты где живешь? – Спросила она у меня.

– В Афанасово…

– Много в Афанасово бомжей? Что-то не припомню…

– Да нет, мало, – ответил я. – Просто…

– Вот и не переживай. Гуляй только в проверенных местах – это раз. Всегда на поводке – это два. Намордник купите хороший, вот, примерно такой.

Тетя Лена сняла с грозди намордник из стальных прутьев и кожаных лямок, сунула мне.

– Попробуй, надень.

– Сидеть, – велел я.

Герда послушно села, подставила морду, закрыла глаза. Я нацепил намордник, застегнул ремень на собачьем затылке.

– Нормально, – оценила тетя Лена. – Двести рублей.

– Что?

– Намордник отдаю недорого, – пояснила тетя Лена. – В магазине такой полторы тысячи стоит, а я всего за двести. Почти даром, между прочим.

– Ладно, – согласился я и выдал тете Лене двести рублей.

– На строительство нового кинологического центра, – объявила она и снова иронично хохотнула. – Отчитаемся до копейки!

– Зачем нам кинологический центр? – поинтересовалась Саша.

– А зачем нам центр прыжков на батуте?

Тетя Лена выразительно поглядела на часы.

– В целом псинка, похоже, беспроблемная, – сказала она. – Ласковая, послушание заложено. Зубы, конечно, со временем могут начать гнить… А ну-ка, скажи ей, чтобы легла.

– Ложись, – приказал я.

Герда сделала движение лопатками, но осталась сидеть.

– Надо говорить «лежать», – подсказала тетя Лена.

– Лежать, – велел я.

Герда послушно легла на брюхо. Подумала секунду и завалилась на спину, и поджала лапки.

– О-па… – протянула тетя Лена и принялась хохотать.

Саша тоже хлопнула в ладоши и рассмеялась. Ну и я не выдержал.

Мы смеялись минуты три, и все эти три минуты Герда валялась на спине с поджатыми лапами, совершенно натурально изображая дохлую собаку. И пробудилась от этой летаргии она лишь оттого, что я сказал:

– Сидеть.

Потом к остановке возвращались.

Настроение было совсем паршивое, Саша это, кажется, понимала и молчала. Срывала свеженькую акацию, пробовала сделать свистульку, не получалось, свистульки не пели, а хрипели, как умирающие утконосы из бессмертной песни «Смерть и Утконос» группы «АБ». Герда же радовалась жизни, как всегда. Кусала заборы, жевала одуванчики, шикала на встречных кошек, которых здесь было во множестве, вела собачью жизнь.

– И что решил? – спросила Саша уже на остановке.

– А что тут решишь? Держитесь подальше от торфяных болот. Ну и все такое.

– Правильно. У вас же дома полно места, пусть по двору бегает.

– Пусть бегает. У нас только ворота сломаны… Она животных из соседнего поселка загоняет к нам во двор.

– Здорово.

– Ага.

Герда вздохнула.

– Красиво она у тебя вздыхает, – сказала Саша. – Самой всегда после этого вздыхать хочется.

Саша тоже вздохнула. А я отметил, что у Герды вздыхать получалось лучше. Душевнее как-то, по-нашему.

– Пойдем ко мне, что ли, – сказала Саша. – Мать сегодня опять печенье пекла, посидим, пожуем…

– На трамваи посмотрим, – добавил я.

– На трамваи посмотрим.

– Нет, – отказался я.

– Почему?

– Ну… Нет.

Мне не хотелось к Саше. Тот день и то печенье остались за спиной ярким светлым пятном, я знал, что если попробую туда вернуться, то все будет только хуже. И по новой ничего хорошего не получится, и на то, что раньше было, тень упадет. Лучше письмо написать, хотя письмо это тоже плохо. Все плохо. Как-то… Бестолково все, с самого начала бестолково, а уже никуда, уже с тобой… Праздник, который всегда.

– Нет, – сказал я. – Мне домой.

– Хорошо, – улыбнулась Саша. – Тогда пока.

Она стояла и смотрела мне в глаза.

И я тоже стоял и смотрел ей в глаза.

– Пока, – глупо сказал я.

И все кончилось.

Наверное, тогда все и кончилось.

Отправились с Гердой домой. Сидели на задних местах. То есть я сидел, а Герда лежала на полу, потому что и эта кондукторша была злая, на ее душу сегодня наступили десять раз, душа саднила и не могла позволить, чтобы какая-то там собака таскала грязь на пассажирские места, где люди ездиют. Поэтому Герда лежала на полу, среди трамвайных башмаков и пластиковых бутылок с маслом. Одна бутылка вела себя особенно назойливо, каталась по полу и каждый раз старалась задеть Герду за лапу. Каждый раз Герда открывала глаза и смотрела на бутылку, но отодвинуть лапу так не соизволила.

Зазвонил телефон. Я думал, что Сашка или Алька, но это почему-то оказался Громов.

– Тебе не нужен проточный водонагреватель? – спросил Громов.

Это у него такая система, я уже говорил. На нейролингвистическом программировании построенная. Огорошить собеседника какой-нибудь ерундой, а пока тот пребывает в оцепенении, влезть по-быстрому ему в мозги и осквернить их своей очередной гениальной идеей. Но на меня такие штуки не действовали, я к выходкам Громова был привычен.

– Я уже взял на прошлой неделе, – ответил я. – А тебе стекловата не нужна?

Громов растерялся на секунду, а я нанес еще один удар.

– Громов, а тебе пособие-то выдали? – спросил я.

– Какое еще пособие?

– Странно… Говорили, что тебе пособие должны выдать. Как моральному инвалиду.

– А, это… – очухался Громов. – Да, должны были. Но потом посчитали, что я достоин большего. Знаешь, я подавал документы, как жертва…

Мне не хотелось слушать упражнения Громова во вранье, поэтому я оборвал сразу:

– Ты чего звонишь, а? Поздно уже, голова у меня болит.

– Да так просто. Давно не разговаривали. Надо как-то дружеские отношения поддерживать.

Вообще-то мы не друзья совсем. Я, конечно, это не стал ему говорить… Хотя…

– Ты мне не друг, Громов, – сказал я. – У меня вообще нет друзей, к слову.

– Да-да, конечно, – Громов на другом конце связи рассмеялся. – Я сам ни с кем не дружу, это все пережитки. Просто я хотел сказать…

Громов замолчал.

– Как, кстати, у тебя настроение? – спросил Громов. – Может, это… На рыбалку сходим?

Я чуть не поперхнулся. Громов – на рыбалку. Докатились.

– А может, в цирк сходим? – еще неожиданнее предложил Громов.

Я хихикнул. Кондукторша поглядела на меня с подозрением.

– Пойдем в цирк, – продолжил Громов.

– Громов, ты что, совсем дурак?

– Нет, почему же, цирк – это искусство. Закрытие сезона.

– Я не очень цирк люблю, – признался я. – Там навозом пахнет.

– Это точно, навозом пахнет. Пойдем тогда на концерт? Казачий хор, слушай, у меня как раз отец купил билеты, а сам в командировку угнал.

– Громов, иди ты… сам на казачий хор.

– Да не, одному неинтересно, интересно в компании. Вот в компании на казачий хор…

Я отключился.

Громов позвонил еще.

– Зачем трубку кидаешь? – спросил он. – Нехорошо, Орлов, нехорошо. Ты думаешь, ты такой орел, да? Такой прямо непробиваемый, да? Ошибаешься, Орлов.

Раньше он меня никогда так не называл, по фамилии. И голос у него раньше совсем не такой наглый был. Что происходит-то?

– Ты, Гоша, дурачок, – с превосходством сказал Громов. – Дурачок и лопушок. Ты просто не представляешь, как тебя…

Я отключился. Больше Громов не звонил.

Трамвай продолжал громыхать через город. Кондуктор ненавидела вселенную. Бутылка каталась по полу. Герда смотрела на бутылку. Я думал. Страшно мне было.

Глава 15

Недобрый день

Доктор иссох.

Он и раньше не отличался корпулентностью, но сейчас стал в два раза тоньше и каким-то ломким с виду, как старая солома. И волосы повыпадали немного. Пришел, бухнулся в кресло и стал разговаривать. Так, о разной ерунде. Сегодня доктор был склонен размышлять на космологические темы, в частности как повлияет на психическое здоровье нашей страны обнаружение бозона Хиггса, а я вдруг увидела, что доктор не отбрасывает тени.

Скорее всего, это была игра воображения. Или оптики. Или того и другого вместе. Но доктор не отбрасывал тени. Почему-то я первым делом подумала про его свитер. Мама связала доктору Мозгову свитер из стекловолокна, из-за этого тень расслаивается и не прорисовывается, бозоны Хиггса мимо пролетают, не задерживаются.

– Доктор, вы верите в людей? – перебила я физическую чушь.

– Что?

– В человека верите? – уточнила я. – Как в явление?

– Безусловно, – ответил. – На человека у меня все надежды. Ну и вообще, человечество пока не разочаровывает…

– Нет, я в среднего, – перебила я. – Вот обычный, средний человек, он как, может высоты духа явить?

Доктор подумал.

– Не знаю, – сказал он. – Высоты духа не совсем моя специализация…

– А цель оправдывает средства?

– Да на этот вопрос две тысячи лет ответить не могут.

– Все с вами, доктор, ясно, – сказала я.

Доктор печально поглядел вдаль.

Странно. Сегодня он без спичек. Дома, наверное, забыл. Без спичек, а спичками все равно тянет, даже вроде как сильнее, чем обычно, кисляцкий такой запах. Снимает комнату на спичечной фабрике.

Герда чихнула.

Доктор обернулся, поглядел на нее с неприязнью, уже с яркой неприязнью.

– Не люблю я все-таки собак…

А Герда на него тоже без обожания зыркнула.

– Не надо так на меня смотреть, – сказал доктор разочарованно. – Ослепнуть можно.

Но Герда не отвернулась. Смотрела, смотрела, и доктор тоже на нее смотрел. А ведь и вправду он облысел, оплешивел даже. И щеки втянулись. Как-то разваливается просто на глазах, куски скоро начнут отваливаться.

– Нет, я не могу в таких условиях работать…

Доктор съежился, поглядел на Герду со злостью.

– Не могу, – повторил он. – Такое бывает…

И вообще, как-то он неэффективно меня лечит, как-то усугубляет. И Герда его не любит.

Вечером я включила новости. Надо сказать, не зря. Спиртовой инцидент приобрел широкий общественный резонанс. Правда…

Нет, сначала все показывали так, как оно было на самом деле. Протестующие, прикованные к забору, печальный полицейский. Потом Василиса де Туле стала оправдывать ожидания.

– Ситуация обострилась после прибытия группы поддержки от общественной организации «Материнский Рубеж». Активистки «Рубежа» попытались перевести ситуацию в русло абсурда…

Показали меня с шариками, с плакатами, с кричалками. Я смотрелась ничего так, симпатично, себе понравилась.

– Когда отвлечь людей от протеста не получилось, активист «Материнского Рубежа» натравил на протестующих свою бойцовскую собаку.

Видеоряд выглядел эффектно. Герда, полиция, побродяжка. Действительно можно было решить, что Гоша натравливает собаку. И шарики. Ветер гнал шарики вдоль забора, что тоже придавало готичности ситуации.

– Городская власть бездействует, – подвела итог Василиса. – Не решаются проблемы моногородов! В районе коровье бешенство! В районе разгул беззакония!

Еще раз показали Герду. Еще раз очень эффектно. Оскаленные зубы, дикий взгляд. Нет, оператор определенно хорош, кино бы ему снимать. Хотела пойти рассказать Гоше, но не дошла. То есть дошла, но обнаружила, что он говорит по телефону. С Сашей. Не стала подслушивать, пускай.

Полтора года он дружил с Кристиной. Познакомились еще давно, через Аделину. Кристина была тоже арбалетчица, внучка Вильгельма Телля, и спортивные успехи ее тоже не особо интересовали; как и моя сестра, она занималась стрельбой исключительно с охотничьими целями. Кристина любила в уик-энд выйти в поле и завалить зайца, лису, на крайний случай уложить десяток стрел в дерево. Кристина была веселой. Потом Кристина вывихнула ногу, ее на месяц положили в гипс, на этом их дружба совсем закончилась, потому что у Кристины очень испортился характер. Гоша приходил в гости к Кристине, а Кристина лупила в стену из арбалета. Бждык. Бждык. Бждзык, только щепки в разные стороны.

И скрипела зубами.

Лена потом. Три месяца водились, Гоша подарил ей серебряное колечко. Зачем-то. То есть он сам вроде как не хотел ей дарить это кольцо, но об этой дружбе внезапно проведала мама. Это ее умилило, она решила, что у Гоши там первая любовь, первую любовь надо оберегать и лелеять. Мама стала выдавать ему в два раза больше денег и провела обучающие мероприятия. Что надо говорить девушкам, что следует дарить им на день рождения, куда их водить и чем угощать. Гоша послушно подчинился, но его второй роман оказался даже гораздо неудачнее первого. Елена оказалась чрезвычайно нервной девушкой. То есть обидчивой. Как правило, она обижалась на то, что кто-то на нее «не так посмотрел». Впрочем, колечко она приняла с удовольствием, и кексы в кафешках трескала за милую душу, помню-помню. Я звала ее Хелена Удручайте, мастер художественной истерики. А еще она строила планы на будущее, и это было самое жуткое. Через две недели дружбы Лена поправилась на сто пятьдесят килограммов и стала рассуждать о том, что на летние каникулы неплохо бы им поехать в Болгарию, все же летом ездят в Болгарию, а они что, не люди?

Кроме того, Гоша с Еленой все время ходили по магазинам и выбирали одежду.

От Лены нас избавила Кристина, волей судеб они пересеклись в торговом комплексе возле очередного утомительного бутика. Язвительная Кристина окинула Гошу с Леной взглядом, после чего поинтересовалась – не мама ли Гоше Елена? Этого оказалось достаточно, Елена разрыдалась и покинула Гошу навсегда, в качестве воспоминания оставив куртку и рукавицы с оленями.

Потом приключилась снова Лена, правда, другая, эта не любила магазины, а любила животных, в частности рептилий. Или земноводных, точно не знаю, черепах. Я называла ее просто – Черепашница. У нее дома этих черепах было немерено, куда ни шагни – наступишь на черепаху, либо сухопутную, либо подводную, либо дохлую. С этой я вообще не знаю, зачем Гоша дружил, наверное, из-за тяги к прекрасному – черепашечная Лена была весьма красива. Наверное, это ему льстило. С Леной было прилично выйти погулять, многие завидовали. Сам Гоша животных, как уже говорилось выше, не очень любил, но и особой неприязни к ним тоже не испытывал.

Однако очень скоро я стала замечать, что Гоша тоже становится немного черепашным. Пропитывается черепашечным запахом, может легко отличить кормового мотыля от первосортного, знает, что аксолотли бывают как альбиносные, так и вполне себе обычные. Недалеко от дома Елены Ч. имелся зоомагазин, по пути к ней Гоша забегал в него, брал коробок опарыша или трубочника, Лена была счастлива, потчевала своих тритонов, после чего они отправлялись гулять. Это продолжалось почти полгода, но вдруг приключилось нечто странное. Однажды они вернулись домой из зоопарка, где кормили крокодилов, и обнаружили, что все Ленины животные передохли.

Гоша рассказывал примерно так.

В аквариумах плавали распухшие амбистомы, сделавшиеся похожими на протухшие сардельки. Рядом с ними покачивались в компрессорных пузырях мертвые черепахи, напоминавшие плавучие острова в Саргассовом море. Декоративная игуана околела и стала похожа на чучело самой себя, глаза у нее выцвели и выпучились, две яркие рябинины на зеленом чешуйчатом фоне. Лягушки, ящерицы, прочая живность, вся без исключения дохлая. Елена Черепаховна остолбенела и побледнела в тон обоям. После чего достала из кармана предмет, напоминавший букву «Г», согнутую из стальной проволоки. Предмет она обозначила как «мифриловый компас», после чего стала с этим самым компасом совершать обход помещения по периметру, и возле каждого усопшего гада эта железная загогулина совершала вращательные движения. Елена задумчиво хмыкала. А потом она поднесла компас к Гоше.

Стрелка этого компаса принялась вертеться как ненормальная, даже с каким-то присвистом. Черепашья Лена шарахнулась от Гоши в сторону и на полном серьезе сказала, чтобы он не смел к ней больше являться, потому что, как выяснилось, это он навел сглаз на всех ее питомцев.

Гоша попытался возражать, но Лена была непреклонна. Она сказала, что дело тут ясное, Гоша тайно ненавидел всех ее черепашек и ящеров и под покровом ночи совершил обряд на смерть. На попытки указать на то, что это, скорее всего, обыкновенная чумка, Лена лишь сверкала глазами и зловеще улыбалась. А потом и вовсе Гошу испугала, открыла шкафчик, с виду вроде как аптечный, но внутри совсем не аптечный, внутри там были травки разные сушеные, жуки в банках, кости какие-то, свечи красные, каленые иголки, набор кройки и шитья. Лена высморкалась в кулак, достала восковую куколку и заявила, что в ответ тоже наведет на Гошу порчу, поскольку духи умерщвленных животных вопиют. И воткнула булавку прямо в живот восковой фигурке.

Короче, Гоша вбежал домой весь в ужасе. Не знаю, как оно там все дальше было, но после проклятия Лены-Черепашницы на Гошу напала мучительная икота, продолжавшаяся почти неделю. Потом отпустило.

Собственно, этими печальными новеллами опыт сердечных похождений Гоши и ограничивался.

Это я рассказываю безо всякой иронии, все так оно и было, я специально наблюдала. Глупо и смешно, даже как-то вычурно. Ни счастья, ни драмы первой любви, одна сплошная юмористика. Будь я Зощенко, написала бы рассказы по этому поводу. Будь я Тарантино, сняла бы трэш-боевик с самурайскими мечами и музыкой Эннио Морриконе. Будь автором стихов и песен группы «Анаболические Бомбардировщики», сложила бы печальную балладу с поэтическим названием «Ночь безобразных кукушек». Чтоб на лютне обязательно играли, от лютни душевный комфорт укрепляется, британские ученые доказали.

На следующее утро папка поехал в город, и мы поехали с ним. Не в воспитательных целях, а в практических, на строительный рынок, за цементом. Собственно, мне за цементом было вроде как совсем и не надо, но я тоже поехала, отец и Гошка будут цемент таскать, а я буду на них смотреть. Ну, или гнома какого с трубой выберу, пусть мама побесится. Или крокодильчика куплю.

Поехали.

Папка не любит ездить быстро, уж не знаю почему. Любит тошнить. Устроится в правом ряду – и тошнит в семьдесят километров, слушает Сабанеева в МП3. Нас, конечно, обгоняют. А когда дорога узкая, не обгоняют. Но никто не бибикает. Потому что номера, потому что машина, ну, и вообще. Зачем ему машина, которая ездит со скоростью двести пятьдесят километров в час, если мы и до восьмидесяти не разгоняемся?

Не знаю. Кажется, в детстве у папки не было велосипеда.

Мы съехали на мост, простучали по стыкам бетонных плит, поднялись в Торфяное. В Торфяном уже, конечно, нет никакого торфа и никакой промышленности, зато тут научились печь булки с малиной и продавать их дальнобойщикам, мне всегда тут проезжать нравится, тут всегда пахнет печеным хлебом.

А еще тут колодец. Настоящий, с ручкой, вода в нем хорошая, отец как на работу едет, всегда останавливается – набрать канистру. И сейчас тоже остановился, хотел послать меня, но передумал. Потому что…

К колодцу сходились сразу три улицы, и на самой правой происходило… Непонятное что-то. Возле трансформатора стояли люди, человек десять, наверное. Они стояли и смотрели в канаву, курили и переговаривались между собой. Не знаю о чем, но мне это совсем не понравилось. На что десять человек могли смотреть в канаве? Зачем отец вообще остановился?

А еще рядом стоял полицейский мотоцикл, желтый, пыльный, вот уж не думала, что полиция до сих пор на мотоциклах катается.

– Это стихийный митинг, наверное, – сказала я. – И тут протестуют! Это сегодня модно.

– Против чего тут-то можно протестовать? – спросил Гоша.

– Против беспредела, – резонно заметила я. – Везде беспредел, ты что, Гоша, забыл недавнюю езду в спиртзавод?

Хотя было не похоже, чтобы народ как-то уж особенно протестовал, скорее, они что-то разглядывали. И на нас все посмотрели, когда мы у колодца остановились. А один мужик даже кивнул в нашу сторону.

– Пойду посмотрю, что там.

Отец заглушил двигатель, отстегнулся.

– Я тоже… – Я начала отстегиваться.

– Нет, – остановил папка. – Сиди здесь, жди.

Отец достал из багажника канистру, направился к народу, по пути закуривая.

– Что они там делают-то? – Я высунулась из окна, но все равно ничего видно не было.

– Пойду тоже посмотрю.

Гоша выскочил из машины и поспешил за папкой.

– Эй, – возмущенно воскликнула я.

А ну их, разбежались, а я тут машину сторожи. И я тоже за ними пошла. Невзирая. А пусть. Сами виноваты.

Мужики разговаривали, но по мере того, как приближались мы, они замолкли, и теперь только курили и хмурились. Чуть поодаль, у следующего столба стоял полицейский, смотрел в траву, фотографировал и записывал в блокнот, фотографировал и записывал.

В канаве под трансформатором лежало большое и бурое. Сначала мне показалось, что это шуба старая, кто-то взял и выкинул грязную шубу… Потом я, конечно, увидела ноги. То есть лапы. И поняла, что это собака. Правда, очень большая. Дохлая, само собой. Задавленная. То есть крови я не увидела, просто дохлая собака.

– Ого, – сказал папа. – Это кто его так? Машиной сбило?

Мужик в кепке сплюнул желтую слюну.

– Какая машина? – отозвался толстый дядька, похожий, наверное, на агронома. – У него ж горло перегрызено. Всю шею разорвали.

– Волки, что ли? – спросил папка.

– Волки? – переспросил другой, в длинном рыбацком плаще. – Откуда здесь волки? Последний раз я в детстве про волков слышал, сорок лет назад.

– Это Рыжик, – сказал мужик в кепке. – Он возле коровника жил.

– Он чей-то? – поморщился папка.

– Не. Так, подкармливали понемногу. Общий.

Подошел полицейский, оглядел всех. Наверное, участковый, молодой слишком еще.

– Что тут происходит? – поинтересовался папка.

– А кто его знает? – Участковый принялся фотографировать мертвого Рыжика. – Может, волк…

Мужики скептически покривились.

– Может, волк, – настойчиво повторил участковый. – В прошлом году в соседнем районе были волки, кажется. Охотникам позвоню, пусть походят. Посмотрят. Как-никак, уже две собаки…

– Четыре, – перебил мужик в кепке. – Четыре за последнюю неделю. Горло… перегрызено в один укус. Мастерски, я бы сказал.

– Как вилами проткнуто, – заметил кто-то.

– На чупакабру похоже, – сказал вдруг участковый.

Мужики замолчали.

– Не говорите ерунды, – вмешался папка. – Какая еще чупакабра?

– Обычная, – участковый записал в блокнот мысль. – На кур охотится, на индюков.

– Это не кура, – указал папка на собаку.

Гоша как-то побледнел.

– Правильно, не кура, – участковый спрятал блокнот. – Выросла на курах, сил набралась, теперь вот на собак перешла.

– Да какая чупакабра?! – возмутился мужик в рыбачьем плаще. – Все знают, что это за чупакабра…

– Сначала бесхозных собак режет, затем на домашних перейдет!

– Житья не стало!

– Детей на прогулку нельзя выпустить!

Мужики снова принялись ругаться, плеваться и крошить пеплом, отец сказал что-то на ухо участковому и направился к колодцу за водой. Я за ним, я тоже холодную водичку люблю. А Гоша еще некоторое время стоял, разглядывал убитую собаку.

Папа сунул мне канистру и велел набирать воду, сам же стал дожидаться участкового.

Воду доставать всегда интересно; когда заглядываю в колодец, мне всегда кажется, что я смотрю в другой мир. А он смотрит на меня. А потом, в колодце всегда своя атмосфера и своя тишина, я бы записывала эту колодезную тишину и продавала ее на дисках, мне всегда жалко, что у нас нет настоящего колодца.

Я достала воды, стала переливать в канистру. Подошел участковый, за ним Гоша.

– Так что происходит-то? – спросил папка негромко.

– Происходит, – участковый закурил. – Что – непонятно.

– Что вы планируете делать? Это ведь может представлять угрозу…

– А ничего, – махнул рукой участковый. – Ничего я не могу делать. Потому что формально на самом деле ничего не случилось. Это… – Он кивнул в сторону мужиков. – Это ничего. Собаки бездомные – ущерб, значит, никому не причинен. Жестокого обращения тоже не видно, значит, не живодеры. Не застрелены, вряд ли догхантеры. И вообще… В городе их за счет муниципалитета утилизуют, а тут кто-то даром. Единственное, что меня волнует, это они.

Участковый кивнул в сторону местных.

– А что с ними? – поинтересовался папка.

– Нервничают, – сказал участковый. – Я тут всего третий месяц работаю, так что я толком ничего не знаю, но мне кажется, они нервничают. Чересчур. Вечером даже молодежь не гуляет…

Я влила в канистру второе ведро и потащила ее в багажник.

– Они нервничают, и у каждого второго дома по ружью. Это нехорошо. Мало ли что им в голову взбредет по пятницам.

– Надо мост заминировать, – посоветовала я, остановившись. – И никаких проблем.

Участковый поглядел на меня с удивлением.

– Только чупакабра пойдет не через мост, – сказала я. – Она может как угодно – и через лес, и через воду, и даже под землей она тоже может. У нее длинные передние лапы, она ими прекрасно роет.

У участкового зазвенел телефон, он ответил. А я поволокла канистру в багажник, Гоша спохватился, помог.

Залезли в машину.

Папка забрался в машину последним, запустил двигатель, тронулся с места.

– Глупость какая… – сказал он. – Вроде нормальные люди в Торфяном…

– Они реднеки и расчленители, – сообщила я. – Вайт трэш. Надо выводить на забор вольты, а то придут.

– Придут, это точно, – кивнул папка.

– Пиши рассказ, – посоветовал Гоша. – «Ктулху против чупакабры».

– Я не пишу нереалистических вещей, – ответила я. – Мой принцип – реализм и еще раз реализм, это знают все.

На центральную дорогу вышло несколько мужиков, смотрели нам вслед долго. И участковый тоже смотрел.

– Чего это они так на нас смотрят? – спросила я.

– Не знаю, – сказал отец. – Люди, бывает, смотрят странно.

– Они недобро смотрят, – сказала я. – Я это чувствую.

Но папка прибавил скорости, мы проскочили через Торфяное и вылетели на трассу.

Включилось радио. Как-то само собой, причем не музыкальная станция, а научпоп, про технологии нового века рассказывали. Что придумали вещество в два раза легче воздуха, какие-то там графеновые трубки, если их заполнить гелием, то получится что-то вроде летающего дерева. Так что теперь создание летучих кораблей – дело обозримого будущего. Отец неожиданно заинтересовался и как-то с печалью стал слушать про это, ну, что скоро будущее наступит раз и навсегда и ничего с ним не поделаешь.

– Здорово будет, – сказала я. – Можно выстругать лодку – и улететь, а? Во смеху-то!

– Ага, – сказал Гоша.

Цемента купили. А я купила жирного гипсового кота, только не с трубой, а с рыбой в обнимку, кот-рыболов. Вернулись уже во второй половине дня, я взяла кота с рыбой и стала бродить по двору, думая, куда бы его пристроить. Герда почему-то ходила за мной, она останавливалась каждый раз, когда останавливалась я, и вздыхала. Кота я оставила в зарослях малины в дальнем углу зачем-то.

Вечером мама вернулась с собрания «Материнского Рубежа». Поздно, почти в одиннадцать. Я не спала, слышала, как нервно припарковался возле гаража минивэн. Как мама хлопнула дверью. В дом почему-то не вошла, сидела на веранде, то ли чай пила, то ли в качалке качалась.

Потом из дома вышел папа, а мама окликнула его, и они стали разговаривать. Долго, почти час, наверное. Я слышала их голоса, особенно голос мамы, но разобрать получилось мало, даже через приоткрытое окно. Кажется, спорили. Я уснула, а разбудила меня Герда. Она сидела в кресле и молчала, луна светила сбоку, это было красиво, на холке темнело пятно опаленной шерсти, я хотела рассмотреть, но в дверь постучали, Гоша, конечно, только он мог стучать так нерешительно.

– Эй, – сказал Гоша.

– Эй, – сказала я.

Гоша вошел. Кресло было занято, Гоша не расстроился, сел на ковер.

– А я думаю, куда она делась… – Гоша кивнул на Герду. – Бродит по ночам. Слышала?

– Слышала.

– Они что, погрызлись?

– Не вроде, – я пожала плечами. – В пределах нормы, без фанатизма. Но не в этом дело.

– А в чем?

– Кажется, маму выгнали.

– Откуда.

– Из «Рубежа».

– Маму выгнали из «Рубежа»?! – поразился Гоша. – Такое бывает?!

– То ли выгнали, то ли сама ушла, я так и не поняла. Они полтора часа это обсуждали.

Вряд ли. Выгнали. Мою маму невозможно ниоткуда выгнать. Моя мама сама кого хочешь откуда хочешь выгонит. Если она оказалась вне «Материнского Рубежа», то только потому, что сама захотела оттуда выйти. Вопрос в другом – с какой это радости она оттуда вышла?

– Что-то там произошло, – сказала я. – Нехорошее вроде.

– Где там? – не понял Гоша.

Герда зевнула.

Выстругать лодку. Уплыть в Неверленд. Не, лучше все-таки в Атлантиду.

Глава 16

Бомжедав

В субботу приехал кинолог из Москвы. Какой-то мамин друг, сначала они вместе заканчивали журналистику, затем друг увлекся собаками, стал большим специалистом. Профессионал, как сказала мать, высокого международного уровня. Не специально к нам приехал, а проездом, судить собачью выставку где-то в Сибири, но мать его уговорила заглянуть, посмотреть на Герду.

Альку с утра отправили из дома, отец сразу после завтрака отвез ее в театральную студию на разбор полетов, а после, кажется, они собирались в дельфинарий заехать, одним словом, до вечера они домой не планировали.

Мне этот кинолог сразу не понравился, едва я вошел, как сразу понял, что дядька большой специалист и в собаках разбирается, может, даже и не хуже тети Лены. Кажется, Герда это тоже поняла. Кинолога она не одобрила, ворчала.

Он осматривал Герду меньше минуты. Ходил вокруг, хмыкал, почесывал свою небольшую испанскую бородку, снова хмыкал.

– Так-так, – говорил. – Так-так, значит.

Затем взял табуретку и уселся верхом прямо напротив Герды.

И безо всякой боязни полез Герде в пасть, видимо, все кинологи такие бесстрашные, пальцев им своих не жалко. Оттянул вверх губы, щелкнул по зубам.

– Она странно реагирует… – вздохнула мама. – То есть вроде все в порядке, но иногда… Иногда меня это смущает. То есть…

– Ага, понятно.

Кинолог почесал Герду за ухом.

– В окрестностях собаки пропадали? – спросил вдруг мамин друг.

Мама непонимающе промолчала.

– У других владельцев собаки пропадали? – уточнил вопрос кинолог. – В деревне?

Мать вопросительно поглядела на меня.

– Я не знаю… То есть, я ничего не слышал.

Мать мне не поверила. Достала телефон и позвонила отцу. Спросила. Стала слушать. А пока слушала, поглядывала на меня. Герда тем временем вздохнула и улеглась на пол.

– Да, – сказала мать. – Собаки пропадали. То есть, они не то чтобы пропадали…

Мать поглядела на меня с выражением.

– Их убивали, – закончила мать. – Перегрызали горло. Вроде бы…

– Прелестно, – улыбнулся кинолог. – Примерно это я и подозревал. Про догхантеров слышали?

– Догхантеры? – поморщилась мать. – Что-то да, слышала… Это те, что не любят собак?

– Активно не любят, – уточнил кинолог. – Собственно, это целое направление, люди не любят и убивают собак.

– Что за дичь? – возмутилась мать.

– У многих есть причины не любить собак, – ответил кинолог. – Особенно в наши дни. Сегодня много брошенных животных, они сбиваются в стаи, нападают, кусают, вот люди и озлобляются. Кто ядом действует, кто винтовки покупает, а кто и по-другому.

– Какая гадость…

Кинолог пожал плечами.

– Людей можно понять, – вздохнул кинолог. – Жить и так тяжело, а тут еще собаки… Вот и звереют.

Кинолог поглядел на Герду.

– А с ней-то что? – спросила мать.

Кивнула на Герду.

– Это интересно, конечно, – улыбнулся кинолог. – Но…

– Что с собакой, Валя?! – спросила мать. – Скажи по-человечески, не юли.

– Вообще-то в таком варианте я встречаю это впервые, – сказал кинолог. – По слухам, некоторые догхантеры заводят таких вот псов…

Кинолог протер руки дезинфицирующей салфеткой.

– Дрессируют особым способом, чтобы они набрасывались на бродячих. На бездомных, дворняг, ну и… Вы знаете, что у нее подпилены зубы?

– Зачем? – не поняла мать.

– Такие зубы как ланцеты – одно движение – и все.

Кинолог задумался, снова поглядел на Герду.

– Ты хочешь сказать, что всех этих собак в Торфяном это… она?

Кинолог Валя пожал плечами.

– Есть несколько арктических пород, – сказал он, – допустим, хаски, маламуты… Так вот, они вообще склонны уничтожать все живое, до чего могут дотянуться. Кошек, болонок, всех. И съедают, соответственно. А потом встречаются определенные искажения в психике животных…

– Сумасшедшие собаки? – поразилась мать.

– С искажениями, – уточнил Валя. – Домашние собаки ассоциируют себя с человеком гораздо больше, чем с сородичами. И соответственно с этим они и поступают. Бродячие собаки для них враги, впрочем, мне кажется, здесь другой случай. Здесь поработали серьезно… Знаете, я бы занялся, сугубо с научными целями, жаль, что у меня мало времени.

– А нам-то тогда что делать? – спросила мать.

– Не знаю пока. Тут ведь еще один важный момент, – кинолог почесал бородку. – Хотелось бы все-таки уточнить… Она на людей кидается?

– Нет, – тут же ответила мать. – Не кидается, наоборот, она очень ласковая. То есть…

Кинолог покачал головой.

– Нет, ты не поняла. Она вообще на людей не нападает? Я хочу сказать, что на разных людей…

– Она напала на старушку, – вспомнила мать. – Тогда, в Серовском. Помнишь?

Мать повернулась ко мне.

– Помню, – сказал я. – Да, на старушку. И еще один раз… Тогда, самый первый…

– Что в самый первый раз? – заинтересовался кинолог Валя.

Мать прострелила меня взглядом, и я продолжил молчать.

– Да, мы забыли рассказать, – сказала она. – Она уже нападала. То есть, она не нападала, она… Понимаешь, Валентин, это не очень приятная история для нашей семьи…

– Это были бомжи, – сказал я. – Герда напала на бомжей.

– Понятно, – кинолог зевнул. – Теперь все боле-менее ясно. Наверное, нам надо поговорить.

Кинолог аккуратно кивнул на меня. И мать меня выгнала.

А вечером мать объявила семейный совет, и мои дурные предчувствия усилились.

Во-первых, СС объявлялся, как правило, только по неприятным случаям. В случаях приятных – выбор подарков к Новому году или там куда отдохнуть съездить – мать все решала единолично.

Во-вторых, у матери было слишком сосредоточенное лицо, что ничего хорошего не предвещало.

В-третьих, до этого мать жарила котлеты.

Наверное, это было самым дурным признаком. Потому что мать у нас сторонница здорового питания, почти вегетарианка, она вообще кроме блинов ничего не жарит, поскольку при жарке образуются канцерогены и прочая, и прочая. А чтобы мясо жарить… Интересно, где она вообще эти котлеты раздобыла? Случилось что-то, что выбило на время из материнской головы весь этот вегетарианский заповедник.

В сочетании с сосредоточенным лицом и объявлением о семейном совете все это ничего хорошего не предвещало.

Я заглянул к Альке. Та чего-то писала, пьесу, наверное, надев плотные наушники, погрузившись в протяжные норвежские рулады. Герды не было. Я цыкнул через зуб, но она не отозвалась, и я отправился искать ее по дому.

Дверца в кладовке на первом этаже, я прислушался. Так и есть. Ровное, похожее на работу хорошего насоса, дыхание, оно на секунду прервалось, и я понял, что Герда насторожила уши и, может, открыла глаза. А еще она осторожно, почти неслышно втянула воздух; убедившись, что это я, снова захрапела. Даже чуть громче, чем раньше, демонстрируя мне, что все у нее хорошо, все под контролем.

Я заглянул внутрь. В свете тусклой светодиодной лампочки блеснули желтые медвежьи глаза, сделанные из кусков янтаря, глаза взглянули на меня вечным оранжевым цветом. Герда развалилась на медвежьей шкуре, спрятав лапы под лавку со старой обувью, в светодиодном свете ее шерсть странно поблескивала, точно к каждой шерстинке был прицеплен крохотный серебристый огонечек.

Мелкий спал тут же, приткнувшись к спине Герды, закинув на нее ногу и руку. И тоже сопел и морщил нос. Из кладовки тянуло теплом и собачьим духом, но не противным, а приятным, домашним таким. Дровами каминными еще, смолой и хвоей, точно было не лето, а зима и вовсю собирался Новый год. Мне тоже захотелось вдруг забраться в кладовку. Зайти поглубже, залечь в дрова и уснуть в топорах и в метлах, в барахле, переехавшем сюда из прежнего дома, а в прежний дом из допрежнего. Чтобы никакого семейного совета.

Но от совета было не отвертеться, я спустился в гостиную, затем перешел в столовую. Мать уже нагрела травяного чая и расставила по столу орехи и ломаный шоколад в мисочках, что, опять же, было дурным признаком – мать собиралась подсластить возможный скандал.

Семейный совет – это отец, мать, я. Каждый, способный держать оружие, старинная традиция викингов и индейцев майя. Я ведь уж взрослый, меня в педагогических целях можно допускать к принятию решений. С правом совещательного голоса. Мне эти советы совсем не нравятся. Что советоваться, если меня все равно не слушают? Если все равно все решается до и так, как надо матери.

Отец явился с запозданием, пришел со своим вязальным сундучком, с моноклем и с финским каталогом мушек в планшетнике. Мать поглядела на это неодобрительно, предстоял серьезный разговор, а отец, как всегда, собирался улизнуть от него в мир искусственных насекомых.

– И по какому поводу? – спросил отец.

– Поводов, конечно, несколько, – с вызовом сказала мать. – Несколько…

Она поглядела на меня. Ну, да, в последнее время я накосячил немало. То есть, даже наоборот, много. Очень много, я спотыкался на каждом шагу, и…

– Но сейчас мы обсудим лишь один, – сказала мать. – Эту собаку.

Мать сделала паузу.

– Мы собрались по поводу этой собаки, – сказала мать.

Дело худо. «Этой собаки». Совсем недавно мать говорила по-другому. Совсем-совсем недавно.

– И нам есть что обсудить.

– А что обсуждать? – вмешался я. – Мало ли кто что брякнет? Этот кинолог, он привык к московским собакам, а у нас собака провинциальная…

Мать посмотрела на меня. С раздражением. Или со скорбью. По поводу моего интеллекта, скорее всего. Я замолчал. Отец разглядывал мушку. Пушистую такую, похожую на шмеля. Мать продолжила беседу.

– Эта собака… – мать не могла подобрать слова. – Эта собака… Она опасна.

– Ничего она не опасна, – опять перебил я.

– Не перебивай! – рявкнула мать.

И ладонью по столу хлопнула. Да так, что орехи подскочили и рассыпались. Отец остался невозмутим.

– Ситуация, по-моему, критическая, – продолжила мать. – И закрывать на это глаза мы не можем.

– А в чем, собственно, ситуация? – спросил отец. – И в чем ее катастрофизм? Совсем недавно ситуация была вполне себе спокойная.

Мать поглядела на отца.

– Ты что, не понимаешь? Или делаешь вид, что не понимаешь?! Собака напала на человека.

Отец достал пластиковую коробочку, извлек из нее блестящий крючок, стал разглядывать его на свет, сравнивать с изображением в планшетнике.

– Она и раньше нападала на человека, – негромко сказал отец. – И мы все это прекрасно знаем.

– Это совсем другое, – возразила мать.

– Чем, собственно? – улыбнулся отец. – Насколько я понимаю, тогда… – Отец кивнул на меня. – Тогда она сделала ровно то же самое, – сказал он. – И, насколько я понимаю, с большим успехом.

– Прекрати. – Теперь мать поглядела уже на отца. – Зачем все превращать в балаган?

– При чем здесь балаган? – Отец не отрывался от мушек. – Просто надо рассуждать здраво. И без двойных стандартов. Ты же всегда была против двойных стандартов.

– В чем же тут двойные стандарты? – Мать принялась крошить шоколад.

– Если собака нас защищает, значит, она хорошая собака, правильная. А если она…

– Прекрати демагогию.

Дело серьезно. Обычно мать не орет. Во всяком случае, в самом начале семейного совета. Нет, иногда она орет, но не так.

Отец пожал плечами и вернулся к изучению мушечного каталога.

– А ты знаешь, что мне сказал Валентин? – спросила у него мать. – Он мне сказал, что это непростая собака. Совсем непростая.

Отец читал каталог.

Мать вскочила и стала ходить вдоль стены.

– Эту собаку специально натренировали нападать на людей, – выдала мать.

Отец промолчал.

– Ты что, меня не слышал?! – возмутилась мать. – Это собака, которую специально надрессировали нападать на людей. На бродяг. Это омерзительно.

– Насколько я понимаю, именно это спасло жизнь нашей дочери, – негромко сказал отец.

– Что?! – Мать не расслышала.

Сделала вид.

– Именно это спасло жизнь нашей дочери, – повторил отец громче. – То, что кто-то приучил Герду нападать на бомжей, спасло жизнь нашей дочери.

Мать остановилась. Посмотрела на холодильник, открыла, достала замороженные блинчики, положила их на подоконник.

– Она на самом деле Альку спасла, – сказал я. – И меня. Ты про это забыла?

– Я про это не забыла. Но она… Она… Я боюсь! Мне кажется, мы должны…

Мать снова начала подбирать слова. Отец открыл пособие по вязанию мушек, запустил видео и стал наблюдать за изготовлением какой-то совершенно необыкновенной мушки, похожей на павлина.

– Мы должны найти ей новых хозяев, – наконец сформулировала мать.

Я хмыкнул.

– Что смешного? – тут же ощетинилась мать. – Мне кажется, в этом нет ничего смешного! Ты, я смотрю, фыркать в последнее время часто стал.

– Да просто…

Отец пнул меня под столом.

– Игорь хочет сказать, что это будет сложно сделать, – сказал отец. – Как ты это себе представляешь? Разместим в Интернете объявление? Имеется отличная собака-компаньон, для дома, для семьи. Бонус – нападает на бомжей, бродяг и маргиналов.

Мать покривилась.

– Трехлетку вообще, скорее всего, никто не возьмет. – Отец промазал мушку клеем. – Кому нужна взрослая собака?

Мать замолчала, стала думать. Отец вязал мушку.

– В конце концов, есть приюты для животных, – сказала мать. – Мы можем отдать животное туда, можем выделять деньги. Никто же не говорит о том, чтобы взять – и выбросить, это подло, конечно. Но дома… Дома держать ее неразумно.

– Мне кажется, это не совсем верно, – возразил отец.

– И что же тут неверного? – осведомилась мать. – Я смотрю, тебя на педагогику потянуло?

Раньше они при мне про педагогику не рассуждали. А теперь почему-то перестали стесняться.

– Неверно, – подтвердил отец. – Дети должны привыкать к ответственности. Сначала взять собаку, а потом ее сдать – это безответственный поступок. Это развращает.

– Это разумный поступок, – твердо сказала мать. – Безответственно оставлять в доме источник угрозы! А потом, эта собака, она оказывает вредное воздействие.

– Тебе не кажется, что это какой-то бред? – Отец впервые оторвался от каталога. – Как может собака оказывать вредное воздействие?!

Мать вдруг стала есть шоколад. Некоторое время все молчали, только мать сосредоточенно жевала горький шоколад.

– А, кажется, понимаю, – сказал отец негромко. – Это ужасно, конечно, некрасиво. Такая нетолерантная собака.

– При чем здесь это?! – вспылила мать. – Я не про это совсем! После всего, что узнала, я… Я буду ощущать дискомфорт рядом с ней. Я уже чувствую беспокойство…

– Иногда беспокойство полезно, – сказал я.

По щекам у матери забегали бордовые архипелаги, они вспыхивали и гасли, являя крайнюю степень бешенства, и я подумал, что вот так мать похожа на какую-то глубоководную рыбу, которая резкой сменой окраски собирается привлечь добычу. На латимерию из бездны художника Левиафанова.

Вмешался отец.

– Нам надо отдохнуть, – сказал он. – Отдохнуть и отдышаться. Предлагаю пикник. Съездим на Золотой Берег, подышим воздухом. И тогда решим.

– А я уже все решила, – сказала мать.

– Вот съездим – и решим, – постановил отец. – Думаю, послезавтра.

Глава 17

Прощание

И надо было с кем-то поговорить.

Нет, надо было с кем-то поговорить, не с кем-то, а с ней.

Давно надо было поговорить, не придумывать всякие глупости с письмом, а поговорить. Дураком надо быть, чтобы на письма надеяться. Только что сказать…

Едва я начинал думать про это, как всякая решимость пропадала. Все придумываемые слова представлялись глупыми, пустыми, неправильными, их говорят тысячу раз каждый день, и они уже обветшали, но их все равно говорят всякие упорные безумцы, а я ведь не дурак. Не дурак.

Мы встретились возле кооперативного техникума, у клумбы, там, где памятник Есенину. Я пришел первым, а до меня прошел дождь, и от этого казалось, что Есенин плачет. По лицу у него текли ручейки, и я стал думать – это так оно получилось или так задумано? И то и другое мне не нравилось, потому что и с тем и с другим я встречался уже.

Потом показалась Саша. В строгом костюме, с галстуком и с небольшим портфелем. Помахала мне, подошла.

– Ну, чего тебе еще? – спросила.

– Как это? Что значит…

– Так. Мне надо идти.

Она как-то оглядывалась постоянно. Раньше она не оглядывалась, а теперь вот. И на меня не очень смотрела.

Что-то изменилось. Она изменилась. Я ее почти не узнавал, прическа – и та…

– Я хотел поговорить…

– Как дома? – перебила Саша.

– В каком смысле? – не понял я.

– Ну, так… Вообще?

– Как обычно. Терпимо. Но что-то. Мать… Мать совсем дурой стала…

И вдруг Саша влупила мне пощечину. Резко так, с размаху. Не пощечину даже, а оплеуху, так что у меня голова дернулась. И больно было.

– Эй! – только и сказал я и огляделся.

Саша треснула меня еще раз, но уже не так сильно.

– За что? – глупо спросил я.

– А ты не понял?

– Нет.

На самом деле не понял. Я уже ничего не понимал.

– За мать, – пояснила Саша.

– Но она ведь… Она…

Я начал злиться, и… С какой это стати она меня отчитывает?

– Она лицемерная, – сказал я глупо. – Она…

– Лицемерная… – повторила Саша. – Что ты вообще понимаешь?! Она у тебя прекрасная. У тебя прекрасная мама.

– Да ладно, прекрасная. – Я растерянно потрогал щеку. – Этот их дурацкий цирк…

– Да все вообще дурацкий цирк, – вдруг почти крикнула Саша. – Всё. И все клоуны.

С чего это она вдруг? Я вообще ничего…

– Клоуны. – Лицо у Саши вдруг сморщилось. – Злые клоуны, глупые клоуны, подлые клоуны, предатели, не могу уже…

– Да ты чего? – удивился я. – Ты что?! Все же будет хорошо.

– Все предатели, – шепотом сказала она. – Все…

И вдруг я увидел, что Саша плачет. По-настоящему. Навзрыд. То есть она не рыдала, конечно, и лицо у нее как-то замерло и перекосилось немного, и слезы текли, вот как раз как у Есенина. И синяя тушь. Два ручейка.

– Ладно, – сказала Саша, вытерла лицо платком. – Ладно, надо дальше как-то…

И поглядела на меня. И глаза у нее тоже были синие.

– Ты, Игорь, меня, пожалуйста, прости, – сказала она.

– Да за что…

– Прости.

Саша шагнула ко мне и вдруг поцеловала меня в губы.

Больше она ничего не сказала. Снова вытерла лицо и ушла. А я побоялся за ней пойти. Почему-то.

Глава 18

Герда говорит

Это было наше семейное место. Фамильное. От города недалеко, но мало кто знает, потому что дорога хитрая. Надо сворачивать с трассы на проселок, а потом поворачивать напротив оврага и прямо вдоль ячменного поля по опушке леса, почти два километра до реки. Местечко укромное, никто сюда не ездит, кроме знатоков, а знатоки про это место направо-налево не распространяются. Ну, и местные еще сюда шастают, шуруют в заводях бреднями, жгут костры, тоскуют о звездах.

Река здесь делает петлю, и в этой петле как раз тайные угодья и размещаются. До них самих, впрочем, не проехать ни на какой машине, только пешком. Вдоль протоки, потом сквозь шиповник, потом сразу берег. Тут есть все, что надо для счастья. Трава, короткая и мягкая, ярко-зеленая, на ней вполне можно валяться и спать.

Дикий родник с холодной и вкусной водой.

Пляж с желтым песком, разливы выносят на него коряги, а солнце превращает их в отличные дрова.

Сосны на другом берегу.

Тень от высоких ив.

Рыбалка – тут до сих пор без особого труда можно надергать мелочи для ухи, а отец, тяготеющий к аристократическим методам ловли, совершенствует в заводях неловкую технику нахлыста. Теоретически.

Чистота и тишина здесь.

Когда-то до войны наш прадедушка познакомился здесь с нашей прабабушкой, кажется, они вместе охраняли колхозные поля от набегов голодных медведей. Наверное, дедушка преувеличивал, хотя кто его знает, жизнь раньше была другая, вполне может быть, что медведи здесь и были. Во всяком случае, зайцы здесь прыгают до сих пор. А если остаться до вечера, то можно услышать, как из-под берегов выплывают на прогулку ондатры.

Мы сюда каждый год приезжаем, хоть раз, но обязательно. В честь дедушки и бабушки, нужно чтить семейные предания, в них сила.

В них.

Минивэн прополз через поле с трудом. Пахать стали гораздо хуже, то и дело машина чиркала днищем и вставала в плохо разрыхленных землях. Ячмень поднялся довольно высоко, и если бы не дурацкая тряска, можно было бы представить, что мы плывем по морю.

Отец остановился под рябиной на краю, вышел на воздух, собрал с бампера ячменные стебли, растер между ладонями, понюхал, улыбнулся.

– Выгружаемся, – объявил отец. – Прибыли.

Стали выгружаться. Рюкзаки, чайники, шезлонги, котлы, палатки и прочие элементы счастливого туристического быта.

Отец открыл багажник. Герда выставила голову, втянула воздух, чихнула и тут же вылетела наружу. Она рванула в ячмень и почти сразу растворилась в нем, исчезла, и продвижение ее было заметно только по колыханию стеблей, да еще иногда мелькала среди них коричневая спина.

– Я тоже хочу, – завопила Алька. – Я тоже хочу!

Она выскочила из машины и поскакала за Гердой, почти сразу запнулась и исчезла в ячмене, мать дернулась, но отец успокоил:

– Да запнулась просто…

Мелкий заорал, требуя освобождения из кресла, пришлось матери его доставать и выпускать, а на воле он тоже начал немедленно рваться в поле, хотел топтать ячмень и запинаться о кротовьи норы. Мать, впрочем, быстро все это пресекла, нацепила на мелкого шлейку и привязала к рябине, так он и ходил, в неволе и в печали.

Мы с отцом нагрузились вещами и отправились на берег, чтобы разбить плацдарм, разложить кресла, посмотреть – нет ли кого на нашем месте, лис разогнать, тут зайцев на самом деле много, а где зайцы – там и лисы, а по лисам в этом году бешенство объявляли, так что лучше их заранее спугнуть.

Берег был пуст. Нет, здесь кто-то недавно стоял, рядом с костровищем валялась горка створок от жемчужниц и горелые картофельные кожуры, на выходных, наверное, отдыхали, дня три назад – трава уже успела выпрямиться, и пластиковые бутылки сквозь нее уже почти не проглядывались. Отец, глядя на это, брезгливо поморщился, я сбросил рюкзак, собрал бутылки и закинул их в кусты.

– Надо было закопать, – сказал отец.

– Зачем? Осенью река разольется – все и так унесет. А если закопаем, то навсегда здесь останется, только больше мусора. И вообще, не надо к мусору так относиться, мусор – это наш спутник…

– Лучше помолчи, – посоветовал отец. – Иди за остальными, а я тут устраиваться буду.

Я направился за остальными. Но не дошел, сел на траву на полпути, возле дерева.

Я попробовал ей позвонить, вчера вечером. Потому что никак не мог понять, что это было. Точно мы шли, шли, вроде по тропинке, разговаривали, и вдруг… Ногу я подвернул, что ли, упал, поднялся – и уже один. Хромаю, и ничего не могу понять. И болит. Непонятно где, но болит, как заноза, врезалась в мясо, сверху не видно, а каждое движение боль, и пальцами не подцепить, как ни расковыривай. Почему? Ведь недавно совсем познакомились, а больно.

Я вернулся к машине.

Мать сидела в раскладном стуле на краю поля, на шее у нее болтался свисток, в который она периодически свистела – это для того, чтобы Алька не заблудилась. Хотя в поле, если честно, было трудно потеряться – ячмень едва доставал Альке до плеч, но мать все равно контролировала. Разве что в бинокль не поглядывала, хотя на шее он у нее и висел. Интересно, почему такой высокий ячмень? Озимый. Мутантский. Ячмень.

Мелкий бродил вокруг рябины, сосредоточенно пытаясь отвязаться, но шлейка не пускала.

– Ну, как там? – спросила мать.

– Все нормально.

– Ну, пойдем тогда, посмотрим.

Отправились к реке. Я тащил шезлонги. Мать шагала, нюхая какой-то мелкий цветочек синего цвета, вела на поводке Мелкого, Альку не выпускала из поля зрения, ловчиха в ячмене. Герда шла параллельно, прячась в кустах, лишь иногда выныривая из них бесшумной тенью.

Шашлыки мы не жарим уже давно – надоело. И лососевые стейки на решетке не запекаем – тоже надоело. Сейчас у нас период приготовления плова, и, должен признать, отец в этом достиг вполне замечательных успехов.

К плову он нас не допускает, поэтому что плов – удел взрослых мужчин, женщины и дети тут совсем ни к чему, потому что если они приступят к казану, то сварят не плов, а кашу. Вот и сейчас отец занялся пловом персонально.

Мать не стала спорить. Я тоже. Сидеть возле костра и дышать дымом мне совсем не хотелось.

Отец готовил плов по правильным правилам, не торопясь, и все это растянулось почти на три часа. Я искупался. Вода была холодновата, слишком проточная, но искупался, потом валялся на песке. Алька купаться не стала, кидала в реку камни. Герда тоже купаться не стала, даже по пузо не зашла. Она вообще старалась держаться подальше и понезаметнее. Мелкий хотел купаться и безумствовать, но его не пустила мать.

Время прошло незаметно, так всегда бывает на Золотом Берегу. Через три часа отец позвал к плову.

Вкусно, как всегда вкусно.

Плов был съеден, остатки разложены по банкам, казан мыть не стали, стали отдыхать дальше. Мать надела широкополую соломенную шляпу, устроилась в шезлонге и достала старинную поваренную книгу за авторством «г-жи Молоховецъ», читала с улыбкой, делала пометки карандашиком.

Алька достала бадминтон и стала играть сама с собой, била ракеткой по волану и напевала что-то на английском, считалку, кажется.

Мелкий отправился на пляж и стал упрямо рыть яму. Я попытался узнать, зачем, но он не удостоил меня ответом, рыл и рыл, я оставил его в покое.

Отец составил нахлыстовое удилище, прицепил катушку со шнуром и теперь, лежа на траве, натягивал забродные штаны и забродные же ботинки.

– Жарко, – сказал я. – Вряд ли рыба клюет.

– Жара для нахлыста самая погода, – возразил отец. – Зря я, что ли, всю зиму мушки вязал? Кстати, у меня есть отменные стримеры, надо их обкатать. Я думаю, тут язь есть, елец точно, голавлики. Окуней точно набьем. А может, даже хариус, ребята рассказывали, в прошлом году хариус брал.

Хариус это да. Мечта. И стримеры опять же. Не сомневаюсь, что стримеры у него получились отменные, все, что ни делает отец, он делает на славу, а эти связаны из меха каких-то высокогорных архаров, из золотых нитей, из щетины марала – одним словом, серьезные мушки получились.

– Ладно, – сказал он. – Ты в меня, как я погляжу, не веришь. А я пойду, постегаю. Докажу!

Отец взмахнул удилищем и отправился вдоль берега.

– Да тут все равно рыбы нет, – сказала Алька. – А если есть, то в полдень она не клюет.

Я взглянул на часы. Действительно полдень. Объелись пловом, спать охота.

Мелкий бросил коп и уснул в шезлонге. Ну я тоже устроился в кресле, вытянул ноги. Не хотелось ни о чем думать, хотелось лежать, и все.

Алька бродила по поляне с сачком. Бабочек она не ловила, но сачок почему-то не выпускала. Мать читала. Я уснул. А может, я уснул еще раньше.

– Смотрите, щенок, – восторженно воскликнула Алька. – Щенок!

Я проснулся.

Действительно. Не знаю, откуда он тут взялся. Крупный белый щенок, беспородный и пушистый. Он сидел в зеленой траве и на самом деле был очень белый, эта белизна просто прыгала в глаза. Он как будто сиял.

Откуда все-таки?

А Герда уже подбежала к нему, ткнулась ему в морду, и щенок тоже лизнул ее в морду, он прыгал вокруг, скулил и вилял хвостом. И Герда мотала хвостом, и фыркала, и старалась лизнуть щенка в лоб.

Вдруг Герда легла и свернулась калачиком. Щенок тут же устроился рядом, он тыкался носом ей в пузо, искал титьку, а Герда лежала гордая и довольная – у нее теперь был щенок.

Алька улыбалась. И только у матери лицо было напряженное и перепуганное.

Если бы отец не ушел со своим нахлыстом, он бы все понял – у нас очень умный отец. Но он ушел. А я далеко не такой умный, как он. Далеко.

Я все-таки тупой.

Из кустов раздался рык, и на траву выскочила псина. Грязная, невысокая собачка, с гноящимися краснотой глазами, со свалявшейся шерстью, безухая и бесхвостая. Щенок увидел ее, бросил Герду и поковылял к бродяжке.

– Нет, – закричала Алька.

Собака уже неслась к своему щенку, оскалив коричневые зубы, с рычанием и яростью, неслась защищать.

Я понял, что сейчас случится. Вот сейчас, в эту же секунду.

Оно и случилось.

Герда оказалась перед бродячей собакой. Бродяжка попыталась огрызнуться. Ей надо было бежать, прятаться, забиваться в норы и под корни, и вообще, не дышать, не пахнуть.

Но она попыталась огрызнуться.

Незаметным движением Герда подвинулась вперед и ухватила бродяжку за шею. Сахарно хрустнули позвонки. Из-под зубов Герды неожиданно ударила кровь, тоненькими фонтанчиками, в стороны. Герда бросила бродяжку, та упала на траву брызгающим красным мешком.

Подковылял щенок. Герда лизнула его в спину. По белой шерсти прошла отчетливая красная полоса. Лизнула еще.

Щенок пытался вырваться, но Герда аккуратно прихватывала его за шкирку и ставила перед собой. И снова лизала, в нос, в морду, в спину. Щенок визжал. Ему было страшно.

И вдруг Герда отскочила в сторону и посмотрела на нас.

Тогда я впервые услышал ее голос. Низкий, страшный, отчаянный, человеческий.

Алька, закатив глаза под лоб, в обмороке оседала на траву.

Глава 19

Терминальная стадия

– Тебе выбирать, – сказал отец.

– И что я должен выбрать?

– Что-нибудь.

Отец вытянул ноги. Он достал из кармана плитку горького шоколада с мятой, стал есть. И мне предложил. Горький и мятный, можно целый килограмм съесть, правда, потом два дня спать не будешь. Но пару квадратиков можно. Даже сейчас. Это он от матери научился, ну, шоколад. А раньше курил.

Пару квадратиков можно.

– Просроченный, что ли? – спросил я.

– Почему? – удивился отец.

– Вкуса-то нет.

Герда требовательно проскулила. Отец отломил кусочек и кинул ей, она поймала на лету, проглотила, даже не чавкнув. Шоколад вызывает у собак диабет.

– Не переживай, – успокоил отец. – Собаки не знают, что такое будущее, в этом одно из немногих преимуществ собачьей жизни. А тот, кто не знает, что такое будущее, не знает, что такое смерть.

Утешение. То есть я должен утешиться.

– Это еще хуже, – сказал я.

Отец пожал плечами.

– Это убийство.

Отец промолчал. Он не особенно хотел меня утешать. После того, что произошло. После Золотого Берега. После Сашки с ее интернет-обращением. Кажется, у него теперь будут неприятности на работе. А мать выгнали из «Материнского Рубежа». Кажется, мэр подает в отставку из-за скандала с липовым коровьим бешенством. Хороший у меня выдался год. Коровье бешенство.

– Есть какие-нибудь варианты? – спросил я.

– Конечно, есть. Варианты всегда есть. Несколько. Тебе изложить?

– Изложи.

Отец снова захрустел шоколадом. Нервничает; он, когда нервничает, всегда шоколад ест. А раньше курил. Мать его научила.

– Пристроить в приют, как предлагала мама, бред полный, конечно, – сказал отец. – Какая жизнь в приюте? Сиди в клетке, вот и вся жизнь, зачем такое нужно? А потом, в приюте только три месяца держат, если собаку за это время не забирают… То сам понимаешь. В принципе, ее заберут. Но…

Отец поглядел на Герду.

– Но ведь это все равно что подарить людям часовую бомбу. Бомба обязательно взорвется. Мы-то это знаем.

Это точно.

– Отправить на дачу? Можно. Но это тоже… домашняя собака в будке, в холоде… Никуда не годится. Это тоже довольно подлый вариант, ты не находишь?

Отец откусил от плитки.

– Клубам она интереса не представляет, – продолжал отец. – Собака здоровая, но стерильная, значит, потомства от нее ждать не стоит. К тому же трехлетка. А потом, бойцовские породы, возможно, вскоре вообще запретят. Так что тут тоже перспектив немного.

Немного. Да.

– Можно, конечно, в тюрьму, – сказал отец. – В СИЗО, то есть. Там все время собаки нужны на периметр. Но в тюрьме они больше двух лет не заживаются, условия там не курортные. К тому же… К тому же их там здорово ломают. Для нужд системы.

– Тюрьма нам не подходит, – сказал я.

– Я тоже так думаю, – согласился отец. – А потом… Наша Герда и так уже… Побывала в хороших руках. Мне кажется, не следует умножать подлость без надобности, ее и так через край. Так что… вариант, собственно, один. Понимаешь меня?

Пальцы немели, то есть я чувствовал, как на кончике каждого образовалось мертвое пятно, точно я целый день играл на гитаре, в кровь не сыграл, но чувствительность всякую потеряли совсем.

– Можно отправиться куда-нибудь километров за пятьдесят, заехать в лес и выпустить. А самим домой. Это…

– Нет, – сразу сказал я.

– Молодец, – согласился отец. – Понимаешь, что это не выход. То есть, это… Это ведь предательство. И вообще… пора бы уже учиться отвечать, а не в кусты… Короче, вариант только один.

– Наверное…

– А ну-ка, перестань! – потребовал отец. – Перестань, я тебе говорю! Привыкай, вообще… Жизнь – это всегда потери. Всегда. Не бывает так, чтобы все гладко от начала до конца.

Он сказал это, но почему-то это не прозвучало ни пафосно, ни глупо. Жизнь – это потери, так оно и есть. Теряешь, теряешь, теряешь, друзей, надежду, веру. А не хочется.

– Решай быстро, – попросил отец. – В таких вопросах лучше не тянуть. Поедем сейчас, а то передумаешь. И только все усугубишь. У тебя и так положение незавидное. После этой премьеры в Интернете…

Отец помотал головой.

– Не знаю, как с тобой мама будет разговаривать.

– Куда поедем-то? – спросил я.

Отец достал из кармана визитку, сунул мне. Ветеринарная клиника «Холодный нос», весь спектр услуг, стерилизация, дератизация, иммобилизация. Выезд на дом. Эвтаназия.

– Звонить, что ли? – спросил я.

– Сам. – Отец достал трубку и принялся звонить в «Холодный нос».

«Холодный нос», «Счастливый пес», «Барсик и Мурзик», «Кот в сапогах».

А я отошел в сторону, не хотелось слушать, и Герда, конечно, отошла со мной, сунула нос в траву и принялась что-то жевать.

Я думал.

То есть я совсем не мог уже думать. И чувствовать не мог, просто… Просто стоял, просто шел, приближая то, что должно было случиться. Пытался понять, как…

Герда жевала траву, затем села возле решетки парка, просунула морду в чугунное литье, смотрит.

Герда смотрит.

Я сел рядом на решетку.

Алька верит в инопланетян. И я верю. Только они почему-то ни разу со мной не случались. Вот сейчас бы как раз, самое время. Но ничего. Никто не прилетает, только пыль да пух тополиный комьями катится. Отец расхаживает вдоль дороги, что-то говорит в трубку, ноги у меня как не родные, пальцы чужие, решетка шершавая и холодная, а я ее совсем не чувствую, Герда смотрит.

Сбежала бы, что ли…

Вот взяла бы, испугалась и сбежала.

Но она не сбежала. Надежда – неверная сестра, чудес не бывает, земля круглая, хотя раньше лежала на черепахе.

– Понедельник, не работает никто, – сказал отец. – Только муниципальная ветклиника. Едем туда.

– Едем.

Поехали. Я не очень понимал куда – за окнами мелькали пригородные пейзажи, заборы, заправки, шиномонтажи. Отец тоже не очень понимал, куда нам надо ехать, то и дело сверялся с навигатором. Я молчал, смотрел перед собой, в спинку сиденья. Герда ловила слепня, залетевшего в окно. Слепень летал по салону, Герда щелкала зубами, а когда слепень садился, пыталась прибить его лапой. Кончилось тем, что слепень каким-то чудом заполз под плафон салонного светильника и оказался вне Гердиной досягаемости. Герда пришла в азарт и стала пытаться достать слепня языком, обивка вокруг светильника немедленно встопорщилась ворсом и пошла грязными разводами, отец оглянулся, увидел подобное безобразие и промолчал.

Я стал смотреть в окно. Ехали полчаса. Слепень жужжал, ни достать, ни убить его было никак, отец включил лампу, но она оказалась светодиодной, и слепень остался жив и продолжал жужжать, завывать и рваться на свободу.

Остановились на самой городской окраине, там, где не было уже даже шиномонтажей, а только склады стройматериалов да пункты приема цветчермета, автостоянки с подержанными автомобилями и пустыри. Здание ветеринарной лечебницы походило на казармы, двухэтажное, приземистое, выкрашенное в хаки, с плоской крышей, на которой возвышались ржавые фермы непонятного предназначения. Отец остановил машину почти у входа.

– Ты как? – спросил он.

– Нормально, – ответил я.

– Хорошо.

Отец полез в бумажник, достал деньги.

– Зачем? – тупо не понял я.

– Бесплатно тут обслуживают только пенсионеров. Бери, пригодится.

Я взял деньги, почему-то они показались мне горячими, не знаю…

– Подождать? – спросил отец.

– Не, – ответил я. – Наверное, это долго…

– Вряд ли.

– Не надо ждать.

Я вылез из машины. Герда выпрыгнула из машины. Захлопнулись дверцы. Отец уехал. А раньше он курил. На целом свете остались только мы, я и Герда, только мы. Она сразу принялась нюхать воздух, но не обеспокоенно, а как-то равнодушно, дежурно.

Ветклиника. Муниципальная.

Приемная находилась в конце длинного коридора, полутемного, заставленного старой мебелью.

Очередь. Конечно же, здесь была очередь, человек восемь, кто с кем, кто с попугайчиком, кто с кроликом, бабушка с козой, истеричный ротвейлер; едва Герда вступила в приемную, ротвейлер взбесился и принялся кидаться, захлебываясь лаем, брызжа яростной слюной. Его хозяйка схватилась за батарею, а ротвейлер почти вывернул ей руку, и тянул, тянул, как безмозглый могучий буксир. Остальные животные тоже заволновались, а Герда села на пол и стала чесаться.

Ротвейлер буйствовал минуты две, затем выключился и улегся у ног своей хозяйки, тяжело дыша, повизгивая и вздрагивая.

Время тянулось. В смотровом кабинете орала кошка, и чтобы разбить сочетание тишины и боли, посетители стали разговаривать, и я узнал, что у кролика бессонница, причем в хронической форме. Что коза вдруг перестала доиться. Что ротвейлер, как это водится, глуп и сожрал хозяйкины чулки, и теперь они у него каждый день выходят по три сантиметра и хозяйка вынуждена отстригать их по частям, а дернуть нельзя, поскольку если дернуть разом, то вместе с чулками вывернется кишечник. И от сожранных чулок ротвейлер страдает, поэтому характер у него стал скверный. Что лекарства нынче дороги, что корма тоже дороги, и вообще все дорого, а у вас что, молодой человек, болит?

Так они меня спросили.

А я ответил, что у нас не болит ничего, мы здоровы.

И они поняли, только мальчик, который пришел с бабушкой и кроликом, спросил, зачем тогда мы пришли?

А я промолчал.

После этого болтать всем расхотелось. Да и кошка замолчала, и очередь продвигалась, все входили в дверь смотрового кабинета и больше не выходили. Потому что выход там был предусмотрен отдельный, чтобы не смущать остальных пациентов.

За нами никто очередь так и не занял, мы остались с Гердой вдвоем.

Некоторое время ротвейлер визжал в кабинете, потом замолк, и после этого была уже только тишина.

Потом позвали и нас.

Кабинет был большой, светлый и мрачный, с пупырчатым древним кафелем, стеклами, закрашенными белилами, с железными шкафами. Пол косой и скользкий, вот что мне в глаза бросилось, а еще дырки в полу, видимо, водостоки. Или кровостоки.

Докторша. Или доктор, не знаю, как правильно. В плохо простиранном белом халате, по халату расплывались свежие кровавые пятна, да и старые тоже были не очень отстираны.

– Бесплатные прививки закончились, – неприветливо буркнула доктор.

– Нам не прививки.

– А что тогда?

Доктор принялась с тщательным отвращением мыть руки. Намыливала, смывала, намыливала, снова смывала.

– Стерилизовать? – доктор вымыла руки, воздела их и стала ждать, пока стечет вода. – Если стерилизовать, то на следующей неделе, сейчас наркоз закончился, и все.

Я промолчал.

– Значит, усыплять.

– Значит, – сказал я.

– Пятьсот рублей – если недорого, две тысячи, если по-нормальному.

– А в чем разница?

– Это как пломбы ставить, – объяснила доктор. – За пятьсот рублей – без наркоза, за две тысячи – по-человечески, культурно. Разницу между культурно и некультурно понимаешь?

– Понимаю.

Я достал деньги.

– Квитанции тоже кончились, – объявила доктор.

– Давайте без квитанции, – согласился я.

– Собаку на стол, – сказала она. – Уж сколько их сорвалось в эту яму…

Ветеринарша зевнула, почесала себя за плечо.

Герда запрыгнула.

– Ого, – улыбнулась ветеринар. – Воспитанная… Ну что, подруга, давай лечиться. Чего усыпляете-то? Саркома?

– Саркома, – ответил я. – Двусторонняя. В терминальной стадии.

– А с виду здоровая. Ладно, не мое дело. То есть… На уколы реагирует спокойно?

– Спокойно, кажется.

– Это хорошо, – ветеринар достала из шкафа шприц. – Послушная собака – это очень хорошо, это тебе повезло. Вот на прошлой неделе лабрадора приводили, так он тут по стенам бегал, еле успокоили.

Ветеринар поглядела в потолок.

– Собаки же не чувствуют… – Я поглядел на Герду.

Ветеринарша скептически рассмеялась.

– Я в этом немного разбираюсь, – сказала она. – Как-никак пятнадцать лет. Не чувствуют, ага…

Герда вздохнула.

Ветеринар стянула со шприца упаковку.

– Это что? – спросил я.

– Какая тебе разница? Две тысячи плати и свободен. Цивилизованно. Со снотворным.

– Зачем? – не понял я. – Снотворное-то?

– Так удобнее, – пояснила ветеринар. – И надежнее. Основной препарат в сердечную мышцу делаем, это не очень… Одним словом, если его без наркоза ставить, то могут возникнуть затруднения. Сейчас, больно не будет…

Ветеринар ловко кольнула Герду в заднюю лапу.

– Ну, вот и все.

Герда даже не дернулась, как стояла, так и продолжала стоять. Смотрела на меня. Ждала.

– Вообще, конечно, я бы таких собак запретила, – сказала ветеринар. – Напрочь. Потому что всегда одно и то же получается. Сначала вы их заводите, потом к нам ведете. Это в лучшем случае.

Я молчал. Герда смотрела на меня весело и спокойно, мы ведь пришли полечиться.

– Или выкидываете. – Доктор достала стетоскоп, приложила к левой собачьей лопатке. – Выкидываете, а они потом стаями на людей набрасываются… Я в Лесном живу, так там от них прохода нет никакого, вот все такие…

Доктор потрепала Герду по холке. Герда легла.

– Ну вот, пошло…

Герда закрыла глаза. Снотворное начинало действовать. То есть оно уже подействовало, Герда зевнула и вытянулась, и растеклась по столу. Доктор снова приложила к лопатке собаки стетоскоп и на этот раз слушала дольше, что-то пришептывая и присчитывая, наверное, пульс.

А я смотрел. И ничего не чувствовал, только холод в пальцах, онемение, расползавшееся выше по кистям…

Хотя нет, чувствовал, неправда. Странное ощущение – когда ничего нельзя исправить. Беспомощность.

– Пошло дело, кажется.

Ветеринарша сломала ампулу, набрала в шприц прозрачную жидкость.

– А это что?

– Это? Да какая тебе разница? Действует быстро, раз, и все. Сто процентов.

– А потом куда?

Ветеринар рассмеялась. Но невесело уже.

– Как куда? Заберешь.

– Куда я заберу…

– А куда хочешь. В канаву. Ну, или в лесу закопаешь. Охотники в лесу закапывают. А можешь на свалку просто, в мусор закинуть, никогда не найдут.

Тупо. Об этом я как-то не подумал. Я вообще плохо представлял, я вообще-то надеялся….

Плохо. Совсем. Я видел ее лапу, она подергивалась в такт угасающему пульсу. И когти. С каждым ударом сердца они стукали по металлу стола, дзинь, дзинь, дзинь. А мой пульс наоборот, бил в голову все сильнее и сильнее, я чувствовал, как в такт в затылке звенит тонкая, готовая лопнуть жилка. Темнота выползала из углов, свет блестел на хирургических инструментах, резал глаза, я…

Дзинь, дзинь, дзинь.

– Как вы мне все надоели, – зло сказала ветеринарша. – Заводите-заводите, а потом сопли распускаете, в обмороки валитесь… Эй, парень, не падай.

А я и не падал. Я стоял. Лучше бы упасть мне, но я стоял.

– Нашатырю, может, дать? – спросила докторша. – У меня есть на этот случай.

– Ага.

– Сейчас, найду. К форточке подойди, воздуха глотни.

Я направился к форточке, стараясь не очень сильно качаться, но качнулся, конечно, ухватился за железный медицинский шкаф. В шкафу лежали инструменты, старые, с облезшей хромировкой, пилы, долота, кусачки, вполне себе угрожающих размеров, наверное, для лошадей инструменты. Я ухватился за шкаф слишком сильно, шкаф наклонился, и инструменты вдруг с хищным лязганьем поползли в мою сторону, как голодные.

– Ты мне тут перебьешь все, – недовольно сказала ветеринарша. – Взрослый уже, а дрожишь.

Закрыл глаза. Нащупал рукой подоконник, надежный, бетонный, шершавый. Вцепился. Открыл глаза.

Тихо. Дзиньканье оборвалось. В окно был виден двор, заваленный строительным мусором, за ним щербатый кирпичный забор, за забором гаражи, много-много, железных, бетонных, лабиринт, в котором сдохли с тоски сто сорок Минотавров, за гаражами пыльные прожженные солнцем многоэтажки, увешанные тарелками, и где-то далеко река, впадающая в сонный океан, не беспечная, не священная.

Я увидел все это в одну секунду, мир, другой, голодный, жадный, чужой, ухватился за подоконник второй рукой, выпрямился. Здесь действительно было больше воздуха, и он был почище, не пах спиртом, пах дымом и железом.

– Некоторые еще на ТЭЦ возят, – сказала из-за спины ветеринарша. – Там можно договориться.

– О чем?

– Ну, как о чем? В топку кинут – да и все. Аккуратно, культурно. Ты как, отдышался?

– Да, кажется…

– Ну и хорошо. Ты постой тут, а я выйду, скажу, чтобы не занимали. Обед скоро.

Хлопнула дверь. Я остался один.

Поворачиваться не хотелось. Я как прилип к этому подоконнику, оторваться не мог. И что дальше делать, я тоже не знал. Наверное, нужен мешок. Чтобы положить. И такси…

По гаражным крышам бежали мальчишки. С сачками. Интересно, кого можно ловить на гаражных крышах? Гаражных жуков? Гаражных бабочек? Кто там вообще живет…

Я вдруг подумал, что никогда не бегал по гаражам. Не ходил на рыбалку с ночевкой. Не плавал на плотах, не тонул на плотах. Не жарил хлеб на огне. И вообще не занимался тем, чем занимаются все нормальные люди.

Дверь хлопнула обратно.

– Так… – недовольно сказала ветеринарша. – Что-то я ничегошеньки не понимаю. Это что?

Я обернулся.

Волосы иногда все-таки поднимаются дыбом, это не фигура речи, это так бывает. Редко, но случается. Я оглянулся и почувствовал, как волосы поднимаются дыбом. Как кожа на голове стягивается, как резина на купальной шапочке, как в спину ввинчиваются холодные саморезы.

Герда сидела на операционном столе и смотрела на меня.

Первые секунды я вообще не мог ничего понять. Я слышал, как перестали стучать по железу когти, слышал как… Сердце остановилось.

Она сидела.

Она смотрела на меня. То есть не на меня, а сквозь. Потому что у нее не было больше глаз. Нет, они остались, но это были совсем другие глаза. Белые. Пустые. Мертвые. Испарившиеся.

Герда смотрела на меня этими глазами.

Герда меня не видела.

У двери кабинета стояла побледневшая ветеринарша.

– Опять дрянь прислали, ворье, – ветеринарша скрипнула зубами. – Сколько раз говорила! Теперь-то что делать…

Герда резко повернулась на ее голос.

– Ой, – ветеринарша стала нащупывать ручку двери. – Тихо…

– Что это? – спросил я.

– Не подействовало, – прошептала докторша. – Паленые медикаменты. Сильные побочные эффекты…

Герда повернулась ко мне.

– Герда, – прошептал я. – Герда, спокойно… Спокойно. Сидеть.

Она наклонила голову, прислушиваясь.

– Я к главврачу, – сказала ветеринарша. – У него есть запас в сейфе…

Герда зарычала. Она снова развернулась в сторону ветеринарши и теперь медленно шагала по столу к ней, наклонив голову, переваливаясь, так, как она делала всегда, когда кого-то хотела напугать.

Только сейчас она не хотела пугать, я вдруг понял это совершенно отчетливо.

– Не шевелитесь, – почти крикнул я.

Я-то понимал, ветеринарша не понимала. И продолжала теребить ручку двери, стараясь открыть ее, но то ли замок заклинило, то ли тетка перепугалась до состояния невменяемости, не знаю.

– Стоять! – приказал я. – Стоять.

Но меня Герда не слышала. Медленно, в полшага она приближалась к краю стола. Выбирая воздух, пыхтя, порыкивая.

– Помогите, – негромко попросила ветеринарша. – Кто-нибудь…

Теперь и она поняла.

– Стоять.

А я никак не мог оторваться от этого чертова подоконника, примерз, врос.

Лапа у Герды соскользнула с края, она потеряла равновесие, качнулась, упала со стола и оказалась прямо перед ветеринаршей.

– Мама, – завопила та и рванулась ко мне.

Герда ударила в дверь, стекло треснуло на сотню осколков, но не рассыпалось, осталось висеть на пленке.

Ветеринарша быстро пересекла кабинет, ловко вскарабкалась на табуретку, а с нее перебралась на шкаф с медицинскими инструментами. И сразу же заявила:

– Ты ко мне даже и не думай лезть, тут одной места еле хватает.

Я не собирался к ней лезть, я стоял у подоконника. Прилипший. Единственное, что я смог сделать, – это повернулся к окну спиной.

Герда нюхала воздух. Она двигала головой и неуверенно перебирала лапами. А я…

Я так и стоял, стараясь осознать… То есть я совсем не мог осознать…

– Она же ничего не видит, – радостно сказала со шкафа ветеринарша. – Она ослепла. Она нас не найдет!

И тут же заорала:

– Помогите! Помогите!

Ветеринарша закачалась на шкафу, поскольку он оказался весьма и весьма неустойчивым, балансировала, гремела инструментами и орала.

– Помогите! Ну, помогите же!

Но отчего-то на помощь никто не торопился. Потому что никого не было, за мной не занимали.

– Останови ее! – крикнула ветеринарша.

Герда приближалась. Герда была ужасна. Белые глаза покрылись сеткой красных и черных прожилок, набухли и почти вываливались из глазниц, и по краям, и сверху и снизу тянулась бахрома из густых кровавых слезок, а из уголков глаз на морду выдавливалась красная маслянистая жижа.

Она приблизилась ко мне и остановилась. И смотрела некоторое время, нюхала воздух, роняя слюну.

– Гони ее, – посоветовала сверху ветеринарша. – Вон пошла.

Я ждал. Ну, что она, Герда, бросится. Легким неостановимым прыжком, от которого невозможно увернуться.

А я и не собирался уворачиваться, так и стоял, придавленный этими кошмарными глазами.

– Руку выставь, – зашипела ветеринарша. – Локоть подставь.

Герда повернулась. И почти сразу рванула с места, врезалась в письменный стол у стены, опрокинула его, а затем и в саму стену возле двери, уронила вешалку, и кинулась в противоположную сторону, и наткнулась на смотровой стол.

Об этот стол она ударилась уже сильно, даже завалилась на бок, но почти сразу поднялась. И опять. Металась по кабинету, стараясь найти выход. Билась в стены. В стол. Снова в стены. И, наконец, ударилась в дверь.

Дверь со звоном распахнулась. Герда вышла в коридор. Стало тихо. Разом замолчали все, я услышал, как грохнулся о кафельный пол чей-то телефон.

Герда понюхала воздух и исчезла.

– Слава богу, – сказала со своего шкафа ветеринарша. – Не, пора отсюда уходить…

Я оторвался от подоконника.

Я прошел через разгромленный кабинет, толкнул успевшую закрыться дверь. В приемной сидела девочка. Не знаю, с каким животным, на коленях она держала картонную коробку из-под чайника, в коробке этой что-то недовольно шебуршалось.

Девочка была перепугана.

– Она туда, – сказала девочка. – Она убежала. На улицу.

И показала пальцем вдоль коридора.

Сам бы мог догадаться – мебель кое-где была сдвинута. Дверь, ведущая на улицу, была распахнута, в тамбур врывался горячий воздух и пыль, и в этой пыли на полу отпечатались лапы.

Я вышел из ветклиники. Герды не было видно. Мимо по дороге катились тяжелые пустые лесовозы, они выли как волы и громыхали цепями, как рабочие слоны, слева, метрах в трехстах оранжевый экскаватор копал траншею, все. Герда исчезла. Растворилась, ушла в землю, в воздух и в воду луж, в дорожный гул, сонный ветер, в мать-и-мачеху, растущую вдоль канав. Возникла из страшного майского полдня, ушла в жаркое утро июня. Именно так тогда я и подумал.

Посмотрел по сторонам и двинулся направо, вдоль забора, вдоль канавы. Дрожали руки.

Забор был длинным, тянулся и тянулся, так что мне даже начало казаться, что я буду идти вдоль него всю жизнь. Потом я устал и сел на бетонные блоки, сваленные вдоль забора. Сидел, смотрел на машины, сидел, смотрел.

Хорошо ведь сидеть и смотреть.

Глава 20

Центавры

– Рома, Воронеж, дээмбэ восемьдесят два.

Колдобина.

– Кустанай – столица мира!

Ухаб.

Колдобина лучше. Колдобина быстрая и неожиданная, как капкан, только зубы успевают щелкнуть, только язык успеваешь от укуса прибрать. Ухаб долгий, мучительный, когда автобус въезжает в ухаб, в кишках все выкручивается, время замедляется, и голос Альки звучит зловеще, точно она зачитывает не надписи на стенках и спинках сидений, а сборник шаманских камланий.

– Кустанай – дыра. Белгород – король. Ракитин был здесь.

«Ракитин был здесь» снабжен небольшой, но атмосферной миниатюрой – виселица, протяжная петля, а в ней человечек, видимо, непосредственно Ракитин, все это на фоне разбитого и простреленного сердца. Видимо, несчастная любовь. Красиво. Емко.

– Ракитин был здесь.

Ухаб.

– Никита был здесь, – повторяла Алька трагическим голосом. – Никита был здесь… Никита… был… здесь… Хочу «Яву»…

– Аглая, прекрати, пожалуйста, у меня голова болит, – железным голосом попросила Аделина.

– «Князи по грязи верхом на «КамАЗе», вот смех! Какое мне дело до вас до всех?»

Это, кажется, почти хокку, видимо, уже из современного творчества. Читает Алька правильно, актуально, в театральный кружок не зря записана.

– Аглая, – строго притопнула Аделина. – Прекрати.

Алька, само собой, не терпит, когда ее называют полным именем.

– «Вова плюс Катя равно любовь», – упрямо продолжила она. – «Сырдарья… Чужбинкин – свин, Гоша, Москва, дээмбэ восемьдесят пять».

Аделина ущипнула Альку за бок. Крепко, она из лука стреляет, пальцы у нее о-го-го, орехи давит, как Джеки Чан в молодости. Теперь у Альки будет синяк. И вообще это больно, меня, пока я не стал большим, Аделина тоже щипала. Щипнет и радуется, а у меня потом две недели синяк, и еще две желтяк. Старшая сестра – лучница – не подарок, уж поверьте. Целеустремленность, натиск, жесткость – вот ТТХ моей старшей сестры.

– «Эй Си Ди Си – короли, – упрямо прошептала Алька. – Гавпосад – собаки злые. Выпуск восемьдесят девять. Валя, я тебя люблю. Ктулху видит тебя. Макаронный монстр придет за тобой».

Про Ктулху и Макаронного монстра в автобусе, конечно, не написано, это Алька выдумывала. Автобус стар. Судя по надписям, еще из восьмидесятых, тогда про Ктулху знали лишь избранные, под строгой распиской о невыезде. Оранжевый «пазик», похожий на батон, я таких раньше в городе и не видел, а тут вот водятся, оказывается. Кстати, ничего такой раньше у автобусов дизайн был, стильный, сейчас они гораздо хуже выглядят.

– Ставь, старуха, самовар, будем слушать «Мановар», – изрекла Алька.

– Ты ведешь себя как маленькая, – сказала Аделина терпеливо. – Ты еще вывески начни вслух читать. И надписи в туалетах фотографировать.

– Ну и буду! – огрызнулась Алька. – Ракитин был здесь.

Она секунду помолчала, а потом сказала:

– Моя сестра Ада, восстала из ада, сломала мизинец, какая засада.

Аделина ущипнула Альку еще раз.

Алька не заплакала, стерпела. Через год она собирается на тайский бокс, поэтому учится переносить боль стойко, только глазами сверкнула.

И Аделина тоже сверкнула. Она злится из-за того, что мы на автобусе поехали. Сама Лина хотела на такси, но такси мы не дождались. Вот и едем.

Алька любит автобусы. Трамваи, троллейбусы, электрички, особенно маршрутки. Потому что она в них не ездит. Почти не ездит, редко, раз в два года, а в маршрутке вообще ни разу, кажется. А ей хочется. Чтобы вокруг были люди, чтобы они смеялись, пели песни, чистили вареные яйца, скрипели зеленым луком, хрустели огурцами, чтобы ветер врывался в окна, а двигатель завывал в гору, а по салону метался вырвавшийся из корзинки поросенок…

Одним словом, чтобы как в кино. Алька вообще любит, чтобы в жизни все было как в хороших старых фильмах, а в них ведь никто не ездит на немецком минивэне, в них все больше на барже плывут с балалайкой, на крыше вагона с гармонью, а так, чтоб в минивэне со смартфоном…

Скука. Поэтому Алька так автобусу и обрадовалась – он соответствовал ее представлениям о правильном в жизни. Старый, полупустой, звонкий, с переводными картинками – цветы и девушки, с урчанием в двигателе, с кондукторшей с кожаной сумкой.

С пассажирами.

Напротив нас сидел мальчишка с удочкой и трехлитровой банкой, в банке покачивались серебристые караси, мальчишка надувал щеки, поглядывал на остальных пассажиров с превосходством бывалого рыболова.

Рядом с ним в обнимку с пластиковым ведром дремала большая тетенька, тетенька гудела губой, из ведра торчала молодая петрушка, и молодой фиолетовый базилик, и еще что-то красное, не знаю, что за растение, молодая марсианская трава, наверное.

А через проход дед с бородой, в тельняшке, борода широкая, как плотина, седая, а тельняшка с дырьями, как от пуль, Нептун такой, саженцы везет на дачу.

– Аделина-Аделина, почему же ты… дубина, – промурчала Алька.

После чего вытянула из кармана наушники и стала слушать «Blind Guardian». На повышенной громкости, чтобы Аделина помучилась, потому что Аделина весь этот металл не переносит, джаз уважает. А я не знаю, что люблю, мне и металлюги по вкусу, и джаз не совсем отвратителен, так и живу. А Алька джаз совсем не переносит, когда Аделина, бывало, в своей комнате заводила какого-нибудь Майлза Дэвиса, Алька немедленно отвечала массированным ударом «Арии», ну, или тех же «Анаболиков». А когда Аделина бежала ругаться, Алька ей из-за двери цитировала Михалкова и Маяковского, ну, что они думали про джаз и его почитателей, и вообще про всяких направо-налево буржуа.

Поэтому сейчас, заслышав «BG», Аделина презрительно поджала губы и стала глядеть в окно. А Алька, напротив, вся сосредоточилась на музыке, подыгрывала ей мимикой и в такт ритму пинала коленом переднее сиденье.

Ухаб, да еще, кажется, в глину влетели. Из-под колес брызнула грязь, залила стекла, мотор заревел, задок повело.

– Застряли, – с отвращением произнесла Аделина. – Вот.

Алька злорадно ухмыльнулась.

Автобус простонал, как надорвавшийся штангист. Под полом загудело, машина прокатилась метров десять и встала. Двигатель заглох.

– Сломались?! – стянув наушники, с восторгом спросила Алька.

– Кажется…

Запахло паленой резиной.

Сглазил. Подумал про автобус хорошо, а он и сломался. Не надо ни про кого думать хорошо, даже про автобус. Буду брать пример со старшей сестры, она всех подряд ненавидит, и в жизни ей, кажется, везет, вон, с Симбирцевым познакомилась в прошлом году в Альпах на горных лыжах.

– Здорово, – радовалась Алька. – Ставь, старуха, самовар.

– Чего радуешься? Теперь не успеем.

Аделина разозлилась еще больше. Опоздать она никак не могла, мы ведь не просто так ехали, а на дачу к Симбирцеву. То есть к Симбирцевым. Сегодня у мамы Симбирцева Софьи Поликарповны юбилей творческой деятельности, она принимает поздравления и припадания, вот и мы тоже едем припасть; Симбирцев, как человек интеллигентный, позвал не только свою подружку, но и ее родственников. Нас с Алькой. И мы отозвались. Однако по случаю солнечных майских деньков за городом закупорились пробки, такси вызовы не принимали, и мы пробирались на автобусе, причем не по шоссе, а окольными, чуть ли не лесными дорогами.

– Дальше не идем, – объявила кондукторша. – Все, господа, вылазьте.

Она лениво зевнула и добавила, что следующий рейс через четыре часа, кто хочет, может посидеть в автобусе, подождать, кто не хочет ждать, денег обратно за билеты не получит, потому что…

Узнать, почему денег не будет, я так и не успел, поскольку в автобусе мгновенно разгорелся скандал. Алька этому обрадовалась и стала наблюдать жизнь с интересом, а Аделина брезгливо подергивала подбородком и сжимала кулаки. Наверное, ей тоже хотелось хорошенько поругаться, но она сдерживалась.

Алька достала смартфон, принялась сверяться с навигатором, смотреть в потолок.

А я ждал себе потихоньку. Приятно было наблюдать, как старшая сестра моя нервничает, кусает губы и морщит нос. Аделина девушка чрезвычайно пунктуальная, ценит время, опаздывать не любит. Тем более к Симбирцевым. Я так подозреваю, что со временем она сама не прочь стать мадам Симбирцевой и уехать в какую-нибудь шоколадную Швейцарию. А если она опоздает, Симбирцевы могут подумать, что Аделина девушка легкомысленная, таким в Европе не место.

– Можно пешком дойти, – Алька указала телефоном в лес. – Тут по прямой три километра всего, а погода хорошая.

– Погода хорошая, идея плохая, – возразила Аделина. – Лучше дождаться здесь другого автобуса.

– Другого можно до вечера ждать, – заявила Алька. – Вон как все сердятся, нервничают. А мы быстренько, раз и там.

– Нет, – отрезала Аделина. – Будем ждать.

Странно. Вроде бы она так торопится к своим Симбирцевым, а через лес идти не хочет.

– Зачем ждать? – спросил я. – Ведь на самом деле недалеко. Прогуляемся, воздухом подышим.

– Нет.

Непреклонно так.

– Да она боится просто, – усмехнулась Алька. – По лесу пойдем, а штукатурка и обсыплется. А она ее три часа шпателем накладывала…

Я наступил Альке за ногу.

– А что, это правда. Она вокруг своего Лешика скачет…

Я надавил Альке на ногу сильнее.

– Ладно, молчу-молчу.

– Мы все-таки пойдем, наверное, – сказал я. – Действительно жарко становится…

– Идите, – пожала плечами Аделина. – Если вы совсем безмозглые, то идите.

– Это все нормальные идут, только она остается. Трусиха.

Народ действительно расходился. Ждать нового автобуса почти никто не захотел, поругиваясь, пассажиры выгружались на воздух, закидывали за плечи поклажки и шагали по дороге. Кондукторша играла на телефоне, водитель вооружился гаечным ключом и залез под днище, в салоне осталась пара неходибельных бабушек и мамочка с коляской.

– Мы скажем Симбирцеву, что ты тут сидишь, – сказала Алька. – А он, может, за тобой на белой лошади прискачет. Или на квадроцикле. Тебе что больше нравится: лошадь или белый квадроцикл?

Аделина не ответила, Алька продолжала размышлять:

– Лошадь тебя, наверное, испугается…

Аделина скрипнула зубами, Алька отскочила в сторону.

– Значит, квадроцикл. – Она показала старшей сестре язык и выпрыгнула из автобуса.

– Послушай, ты, бестолочь, – прошептала Аделина мне. – Ты головой хоть иногда думай, а? Я понимаю, тебя со стола в детстве уронили, а потом подменили, но все-таки хоть что-то ты должен соображать?

– Я соображаю.

– Сомневаюсь. Если бы ты…

Если бы я был хоть чуть умней, то мы бы сейчас не сидели тут. В моем возрасте пора уже начать думать не только о себе, пора думать о жизни, и вообще, я как-то совсем не похож ни на мать, ни на отца, ни на бабушку, это потому, что…

Я не стал дослушивать, вышел на воздух. Помахал Аделине, но она только отвернулась.

– Да ну ее, – Алька подобрала палку, принялась размахивать ею над головой. – Дура. Пусть парится, а мы по воздуху. Нам, кажется, туда.

Если по прямой, то через лес получалось. В чащу соваться не хотелось, мало ли…

– Не пойдем, – сказал я.

– Почему? Там могут быть ландыши, я нарву букет. Прикинь, принесем Симбирцевым ландышевый букет!

– Там клещи, а не ландыши. В этом году полным-полно энцефалита, принесем не букет, а кровососов. Лучше нам до тропинки дойти, и там уже срежем. Короче, пойдем до тропинки.

– Ладно, – согласилась Алька. – До тропинки так до тропинки. Только у меня что-то нога болит.

– На закорках я тебя не потащу, – предупредил я. – Если хочешь, можем вернуться к автобусу.

– Не хочу. По дорожке так по дорожке.

Алька свистнула и пошлепала по тропинке за остальными пассажирами. Я тоже. Продвигались мы не очень скоро, потому что Алька наслаждалась волей. Размахивала прутом. Свистела. Подпрыгивала и повисала на нижних сосновых ветках. Искала строчки, а находила прошлогоднюю бруснику, кстати, вполне сладкую. Трясла молодые березки и умудрилась добыть трех майских жуков, причем одного черномора.

Я тоже радовался. В мыслях от весеннего воздуха образовались пустота и прохлада, я думал о предстоящем лете, о том, что это последнее по-настоящему свободное лето в жизни, к ЕГЭ готовиться не надо, можно хорошенько отдохнуть. Отцепиться от всего этого семейного колхоза и рвануть в сторону… В сторону. Куда, я еще толком не решил, наверное, к югу. Или к северу, к югу все подряд ездят, север – выбор мастеров. Интересно, на севере есть лагеря отдыха? На юге-то есть…

Алька притащила кусок смолы и сказала, что ее можно жевать, сейчас, весной, она особенно полезна.

– Двадцать минут жуешь и никакого пародонтоза.

Алька откусила и стала жевать. Я тоже откусил. Смола как смола, ничего себе, жуется. Алька даже пузырь попробовала выдуть, а потом стала рассказывать, что личинок короедов надо жарить обязательно со смолой, так вкусней.

Про поход к Симбирцевым мы почти забыли. Да и что там интересного, собственно? Пироги с брусникой? А тут весна. Березовый сок, Алька умудрилась найти подсочку и притащила полбутыли мутной кисловатой жидкости.

От других пассажиров мы отставали все больше и больше и в конце концов остались на дороге совсем одни.

– Надо было у местных спросить, – резонно заметила Алька. – Как до Тенистого ближе.

– Можно догнать, – предложил я. – Вряд ли они далеко оторвались.

– А давай побежим? – предложила Алька.

– У тебя же нога болит, – напомнил я.

– Да не болит уже.

Алька попрыгала, прыг-прыг, и сразу же побежала. Ну, я за ней. Пробежали, впрочем, совсем недолго, за поворотом уже и нагнали – у края дороги стояли тетка с ведром и саженцами и мальчишка с банкой. Тетка ругала мальчишку, а он мотал головой.

Мы приблизились, я понял, что тетка велит мальчишке выкинуть карасей и тащить саженцы – она ведь не лошадь, а мальчишка упорствовал. Жаль ему было карасей.

– Давай я понесу, – предложила Алька. – Банку.

Алька такая. Легко знакомится с людьми. Десять минут поговорит – и все, лучшие друзья. Театральная студия.

– Давай банку, – сказала Алька. – Я понесу.

Мальчишка поглядел на тетку, та кивнула. Мы двинулись дальше. Теперь мальчишка тащил саженцы, Алька карасей, а тетка ведро. Я попробовал вызваться тетке на помощь, однако ведро она выпускать не собиралась, видимо, у нее там была бесценная рассада.

Впрочем, Алька не смогла нести банку долго, сдулась через сто метров, и дальше ее тащил уже я. Однако скоро я заметил, что караси скисают, кислород у них заканчивался, и они явно собирались всплывать пузом вверх. Я указал на это обстоятельство, мальчишка сказал, что тут уже недалеко, он их в пруд собирается выпустить, для зарыбления…

– Без воздуха скоро сдохнут, – перебила Алька. – Минут через…

Она прикинула на глазок объем банки, скорость потребления кислорода и добавила:

– Шесть. Надо туда подышать.

Тетка вздохнула. Обреченно так. Точно это ей в банку с карасями подышать предложили.

– Мы пешком или ползком? – спросила она. – Нам еще обратно возвращаться, а ты со своими ротанами…

– Это караси, – поправил мальчишка. – Папа сказал, что они приживутся.

– Ладно, – махнула рукой тетка. – Только…

Она стала озираться. С напряжением. Я заметил это напряжение, но значения не придал. Потому что весна, солнышко, ветер дует, и вообще настроение слишком хорошее, даже и не подумал, дурак.

А надо было думать. Думать всегда надо.

– Надо трубку найти, – Алька шагнула в сторону, в прошлогодние сухие кусты. – Можно макаронину. Нет макаронины?

– Нет, – ответила тетка.

– Жаль. Тогда я сейчас.

Она пошуршала зарослями и почти сразу вернулась с толстой высохшей травиной, сунула ее в банку и дунула. Пошли пузыри.

– Там же это… углекислый газ… – Мальчишка растерянно подышал.

– Это не так, – поправила Алька. – В выдохе вполне достаточно кислорода, недаром же искусственное дыхание делают.

Алька смотрит «Дискавери». И «Кругозор». Еще «Выживание». «Знание – сила». «Дневники Леонардо». Плюс еще десяток познавательных программ, причем некоторые на английском языке, чему только в этих передачах не учат, вот, карасей спасать. Или как короедов в пихтовом масле жарить, очень питательно.

– Это называется аэрация, – сообщила Алька. – Ты шагай равномерно, а я буду через каждые десять шагов дуть. Как?

– Гениально, – сказал я.

Так мы дальше и шли. Я тащил банку, а Алька периодически дула в трубку. А мальчишка ей рассказывал про ихтиологию, он оказался в этой области весьма сведущ, знал всех рыб, обитающих в средней полосе, их привычки и повадки и давление, при котором каждая рыба выходит на поиски пищи. Алька слушала, новая информация, как же, Алька обожает узнавать новое. К тому же рассказывал мальчишка хорошо, со знанием дела, с авторитетом, с примерами из классиков. Даже я заслушался.

Так и дошли до пруда. Караси не перемерли и выглядели вполне бодро, чего нельзя было сказать об Альке – она несколько подустала от дутья, раскраснелась и громко дышала.

Мальчишка сказал, что он зимой тут замерял глубину и температуру и пришел к выводу, что здесь выживут не только караси, но еще и карпы. Вот он карасей и решил выпустить, а на карпов он будет копить все лето, чтобы потом, уже осенью купить пару штук в супермаркете, он уже целый план успел разработать.

Большой пруд на развилке дорог. Левая уходила к недалекой деревеньке, правая в лес. Мальчишка и Алька спустились к воде и стали выпускать карасей, мальчишка доставал их из банки, передавал Альке, а та уже погружала их в пруд.

Я стоял на перекрестке, размышляя, куда нам дальше – в деревню или в лес? Тетка с ведром медленно шагала в сторону деревни, оглядываясь и бормоча что-то неприветливое. Наверное, в лес.

Алька с ихтиологом выпустили последнего карася и поднялись от воды.

– Так значит, бессмертие? – спросила Алька.

– Ага, – кивнул мальчишка. – Самый быстрый путь, я в этом уверен. Надо только понять механизм. Я вот планирую поставить третий аквариум и в него как раз щурят посадить…

– Мишка!

Мальчишка вздрогнул.

– Мишка! – крикнула тетка еще громче. – А ну сюда быстро. Бегом.

– Сейчас! – крикнул он. – Иду уже. А вы куда идете-то?

Алька быстро сверилась с телефоном.

– Туда вроде, – она указала пальцем на правую дорогу. – Мы к знакомым…

– Не ходите туда лучше, – сказал Мишка.

– Почему?

– Да там всякие…

– Мишка! Вот я отцу расскажу!

Мишка сорвался, зажал под мышкой саженцы и побежал к тетке. Алька понюхала руки, вытерла их салфеткой, сверилась с навигатором.

– Нам туда, – указала пальцем она.

В сторону леса.

Дорога в эту сторону была гораздо менее протоптана и почти непроезжена, во всяком случае, свежих колей я не увидел. Только мусор по сторонам. И старый, и свежий совсем, видимо, местное население использовало эту дорогу в качестве свалки. Меня это не шибко вдохновляло, Альку наоборот, поскольку она с детства хотела побывать на настоящей свалке, многократно и талантливо описанной в детской классической литературе. А где в городе встретишь настоящую свалку? В лучшем случае дворовая помойка, да и то в последнее время редкость.

Впрочем, скоро Альку постигло разочарование, свалка так и не разрослась до литературных размеров, так, легкие барханы вдоль дороги, кроме того, мы уперлись в забор. В железные ворота, ржавые и высокие, опоясанные цепью, скрепленной замком.

– «Садовое товарищество», – прочитала Алька надпись поверх ворот. – Там сады?

– Дачи, скорее.

– Перелезем? – с надеждой спросила Алька. – Или подлезем?

Ни пере-, ни под– мне не понравилось. Потому что поверх ворот клубилась армейская колючая проволока. А к низу ворот были приварены старые вилы, несколько штук, и тоже ржавые, и через них тоже пролезть возможным не представлялось. Так что мы двинулись в обход, направо.

Было тепло, мы шагали вдоль давно сгнившего забора, искали проход. Алька изучала маршрут в телефоне, а я смотрел, как бы перебраться через ржавую колючку, которой алчные дачники щедро опутали все вокруг, даже зачем-то некоторые деревья.

– Зачем столько проволоки? – спросила Алька. – От медведей, что ли?

– Не знаю… Вряд ли. Скорее, чтобы на морковку никто не посягал.

– Какой-то бесконечный садовый поселок.

Это точно. Мы брели мимо забора, а забор все не кончался и не кончался, мусору меньше не становилось, видимо, дачники не утруждали себя утилизацией отходов и поступали просто – перекидывали их через забор – и все дела. Я все время боялся наступить на ржавый гвоздь, был у меня такой невеселый опыт. А Алька молчала. Наверное, тоже на гвоздь наступить опасалась или змею. Этой весной змей много, по телевизору сколько раз показывали.

– Гош, – позвала Алька испуганным голосам. – Гош.

Я остановился. Оглянулся.

– Кто-то там… – Алька всматривалась в лес. – Там кто-то есть…

Я сощурился. Лес как лес, замусоренный только, везде мятые пластиковые бутылки, рванье, гнилые доски и сквозь них прошлогодний бурьян, серый, сухой и колючий. Никого среди этого великолепия я не заметил, да кто тут может быть?

– Показалось, – успокоил я.

– Да нет вроде. Как будто кто-то за нами…

Из-за дерева выступил человек в камуфляжном комбинезоне.

– Я же говорила, – Алька схватила меня за руку.

– Сумасшедший, – успокоил я. – Бомж, на дачах зимовал, теперь бродит. Он сам нас испугался. Вот смотри. Ап!

Я громко заорал и хлопнул в ладоши.

– Пошел отсюда! – крикнул я.

Человек в комбинезоне развернулся, шагнул за дерево и исчез.

– Ага, испугался… Зачем он тогда за нами шел?

– Не знаю, – пожал я плечами. – Есть, может, хотел.

Брякнул, и только потом понял, что как-то это звучит… Не очень оптимистически.

– Пойдем, тут недалеко уж. – Я взял Альку за руку и быстрым шагом направился к дачам.

Мрачный дачный поселок, я в таких никогда не бывал. Совсем без зелени, ну, то есть не совсем, так, мелкая травка вдоль заборов, но и та с трудом пробивалась сквозь сожженную прошлогоднюю. Заборы, как полагается, косые, не завалившиеся, а именно косые, построенные из подручных средств, из рекламных баннеров, из разобранной мебели, из ржавого кровельного железа, из всего. Даже из покрышек для трактора «Беларусь».

Вряд ли здесь поблизости Симбирцевы жили. Потому что помойка, а Симбирцевы любят чистоту, у них прапрапрадед из Германии, служил под предводительством гроссадмирала, или как там его, Миниха, так что орднунг у них в крови. Потому что железная дорога близко, а Симбирцевы любят тишину, у них на даче даже телевизора не водится, у них пруд, пианино и фото Столыпина на стене, с дарственной подписью, между прочим. Потому что и дома-то подходящего здесь не видно, вряд ли Симбирцевы стали бы ютиться в двухэтажных плохо крашенных курятниках с самодельными антеннами из вил на крышах.

Короче, Симбирцевыми тут не пахло.

– Здорово тут, – сказала Алька, но как-то неуверенно уже. – Можно… Можно в прятки играть…

Это точно. Прятаться здесь было где. Сараи, кучи веток, заросли. Раздолье. Но мне это раздолье совсем не нравилось. Потому что теперь мне казалось, что за нами наблюдают. Что кто-то смотрит на нас сквозь щели в заборах, крадется, прячется за банями, дышит, нюхает воздух, пытаясь уловить наши запахи, чуждые для этого места.

Мы шагали по дачной улице, пустынной, заросшей. Машины тут не ездили лет несколько, все заросло травой. Люди, впрочем, здесь, кажется, хаживали, некоторые следы их присутствия я обнаружил – окурки, бумажки, причем явно этой весны, свеженькие. И ощущение. Ну, что за нами следят, ощущение это меня не покидало. Я то и дело старался аккуратно оглядеться. Делал вид, что завязываю шнурки, или поднимаю камень, или спотыкался немного – и все время оглядывался по сторонам, стараясь уловить движение.

Ничего. Весна была на пике, но уже успела выцвести и потускнеть, а осенью тут, наверное, вообще вешалка, электричества нет…

А электричества на самом деле нет – провода обрезаны, и изоляторы на столбах разбиты, не, местечко нежилое.

– А как тут зимой живут? – спросила Алька.

– Зимой тут не живут, – ответил я. – Летом, похоже, тоже. Заброшенный поселок.

– Табличка, – указала пальцем Алька. – Видишь?!

Я не видел, зрение у Альки лучше, две строчки под единичкой, в космический отряд можно записываться.

Как она эту табличку углядела вообще? На куске фанеры, прибитом к столбу, написано маркером «Горюново, восьмая линия».

– Горюново, – прочитала Алька. – А почему Горюново-то? Навигатор же показывает, что тут Тенистый…

Она протянула мне телефон.

Ага. Если верить электронному экранчику, то действительно Тенистый.

– Карты старые, видимо, – предположил я. – Или… Или еще что-то…

– Наверное, модуль барахлит, – сказала Алька. – Я читала, что не очень хорошего качества попадаются… Что делать будем? В этом Горюнове, кажется, никого нет, как вымерли…

– Деревня проклятых, – страшно прошептал я. – Тут все вомперы…

– Вомперы в дачных поселках не живут, они в особняках. Тут вупыри, наверное.

– Вупыри в погребах.

– В подполах. Пойдем, а?

Пошли.

А Горюново на самом деле выглядело мертвечески.

Красок нет. Дачные домики серые, некрашеные, а крыши черные рубероидные или серые шиферные. Пугала, собранные из плащей, ржавых ведер, метел и всякой подручной дребедени, какие-то необычные. И, кажется, построенные одной рукой, каким-то пугальным мастером, или, точнее сказать, пугальным скульптором – сделано было художественно, я бы сказал, даже искусно, каждое пугало походило только на себя, в каждом просто пела индивидуальность.

Лица еще у них были. Точно из ничего сделанные. Вот вроде кусок ржавой жести торчит, а видно, что морда. Или ведро помятое, а помято так ловко, что в складках видно, что старуха ухмыляется. Одним словом, галерея современного искусства, вот уж не ожидал. Стал думать об этом. Странное все-таки это увлечение – строить пугала. Хотя каких только увлечений не бывает, вот тот же Симбирцев со своим…

Вдруг я услышал, что Алька рассказывает про кукол. Видимо, она тоже увидела пугало, и это натолкнуло ее на мысли про кукол, она недавно ходила на благотворительную кукольную распродажу, набралась там кукольной премудрости и теперь излагала ее мне. Про Египет, про Древний Китай и про тайских кукол-убийц, и про японских кукол, которые до сих пор делают в Хиросиме…

Она боялась. Очень. Нет, она рассказывала про кукол спокойно, рассудительно, однако я слышал страх. Да я и сам…

– Может, домой позвоним? – спросила Алька.

– Зачем? Чтобы мать вертолетов с полицией сюда понагнала? В цирке на прошлой неделе были.

– Ну да, – согласилась Алька. – Это точно. Лучше не звонить.

Это было второй ошибкой. Надо было звонить. Надо. Но я не позвонил, вместо этого я сфотографировал на телефон несколько пугал. Дурак.

– Гош, а что такое дээмбэ? – спросила Алька шепотом.

Вообще-то Алька у нас такой маленький энциклопедист, хотя частенько любит сыграть в дурочку. А на самом деле она знает кучу всего, ну, например, что такое сонар, что такое палеолит, ну, или, допустим инфильтрация. Это, впрочем, не только от природной любознательности, это еще от театрального кружка. Им там с какими-то прикладными театральными целями советуют расширять кругозор, вот Алька и расширяет. И преуспела в этом. Вот ведь что такое Эй-Си-Ди-Си, она не спросила, поскольку еще в детстве прочитала про AC/DC на ноутбучной зарядке, а потом сверилась в Сети и выяснила, что это всего-навсего переменный ток/постоянный ток. С дээмбэ она в жизни пока не встречалась, поэтому тут затруднения. А кругозор расширить надо.

– Дээмбэ? – переспросил я. – Это… Демобилизован, кажется… Пойдем лучше.

Мне захотелось поскорее выбраться из этого Горевого, я зашагал быстрее, так что Алька за мной едва поспевала. Идти становилось все сложнее и сложнее, сухая трава делалась все выше и гуще, так что мы в чем-то уже не шли, а продавливались, я первым, Алька за мной. Надо было повернуть, это давно было ясно, но во мне проснулось тупое упрямство, и я пер и пер вперед, я вообще поворачивать не люблю, у нас это тоже семейное. Алька тоже такая. С Алькой у нас, кстати, вполне взаимопонимание. В кино иногда даже вместе ходим.

– Гош. – Алька схватила меня за мизинец на левой руке и чуть его не вывернула, хрустнуло.

– Ты чего?! – остановился я.

– Назад оглянись.

Я оглянулся.

Пугало.

Оно стояло прямо посреди улицы, метрах в пятидесяти от нас.

– Мама… – прошептала Алька.

Не сразу понял, что это не пугало, а человек, слишком уж неестественно он стоял, как… Точно аршин проглотил, так, кажется, в книжках писали. Проглотил он этот аршин и теперь стал жить с ним. Ну, или не жить.

Жить, пугало шевельнулось и сделало шаг в нашу сторону.

– Мама… – прошептала Алька громче.

И уронила телефон.

Прямо в траву. Телефон пропал, растворился среди серых грязных стеблей. Нет бы купить обычный себе девчачий телефон, розовенький или там серебряный, с кристалликами, или с бисером, или с напылением каким, ну, чтобы блестело – так нет. Ей этого гламура не надобно, ей серьез и функционал подавай, водонепроницаемый в камуфляжном исполнении. Вот оно, камуфляжное исполнение, бульк в траву, и найти не можем. А телефон нужен.

Я достал свой.

У меня старый, синий такой, в виде телефонной трубки, отец мне подарил почти восемь лет назад, и ничего, как новенький. Стильный, как достаю, так все на меня смотрят, завидуют. Продать уже три раза предлагали, причем захорошо, можно новенький смарт купить. А я не продаю, во-первых, мне самому нравится, а во-вторых, я точно знаю, что он будет только дорожать.

Правильный телефон, если упадет, найти будет просто.

Один недостаток, экран слишком маленький и темный, не подсвечивается изнутри, и трудно на нем что-то разобрать, вот сейчас я совсем ничего не мог разобрать – есть связь – нет связи, вертел и так и сяк, и ничего.

– Побежали, – прошептала Алька. – Побежали.

Видимо, это было третьей ошибкой.

Надо идти навстречу, потом я понял. Это была простая, незамысловатая схема, по которой работают все хищники. Один загоняет, другие дожидаются в засаде… Я его и не заметил даже. Слева, на краю зрения мелькнуло, и я упал.

Не понял как. Просто колени подогнулись, и я ухнул лицом в землю. Меня ударили трубой, куда-то в область загривка. Сильно так ударили и, видимо, умело, так что я не успел почувствовать боль. Просто падение и темнота.

Открыл глаза.

Кричала Алька.

Громко. Визжала еще. Только не так, как обычно она визжит, а…

По-настоящему. С ужасом.

Я перевернулся на бок и сел, попробовал повернуть голову, чтобы увидеть Альку, но шея совсем крутилась. Увидел.

Я увидел и начал подниматься, потому что это было…

Они. Один держал за руку Альку. А она пыталась вырваться, дергаясь чуть ли не с разбега. Кричала.

А остальные стояли, смотрели на нее. Я вдруг понял, что им совсем не нужны деньги. Телефоны. Шмотки. Это было другое совсем, это было уже за жизнь, если я сейчас не поднимусь, мы не будем жить. Мы умрем. Нас убьют. Потом оттащат к лесу, бросят в канаву и засыплют мусором, и нас уже не найдут. Потому что сломался автобус. Потому что тетка крикнула на Мишку, и он не успел сказать, что сюда нельзя ходить…

Стечение обстоятельств. Невезение. Смерть.

Они стояли и смотрели. Обычные такие бомжи, я иногда таких видел, на вокзале, или на улице, они мне всегда казались какими-то пришельцами, чужаками, выброшенными на землю с альфы Центавра.

Я попробовал подняться. Ближний ко мне повернулся, я успел заметить в его руках обрезок ржавой трубы, потом эта труба угодила мне в плечо и в подбородок, я упал снова.

Тут же сверху навалилось что-то, теплое и вонючее, тяжелое, я попробовал дернуться и не смог сдвинуться. Рванулся и никак, точно меня вдавили в трясину.

Заорал и почти сразу начал задыхаться.

От того, что мне давили локтем на горло, а больше, наверное, от вони. Она была нечеловеческая, медвежья, я слышал такую в зоопарке, наверное, самый отвратительный запах, в пять раз хуже дохлой кошки.

Он оказался неожиданно сильным. Я никак не мог его скинуть с себя, как ни старался, видимо, у него была борцовская практика. Плюс подлый прием грязной уличной драки – коленом он умудрялся давить мне в пах.

Больно. Так не было больно никогда в жизни, даже когда мне вырезали без наркоза вросший фурункул. А тогда я плакал.

Я и сейчас плакал, только не от боли, а от бессилия. От ярости.

Слышал, как кричала Алька.

Нет. Нет, нет. Не надо. Не надо.

Он давил. На горло. С удовольствием. С желанием убить, иначе так не давят.

Хуже всего была безнадега. Я понимал, что это все. Что я не поднимусь. Что бордовое марево уже начало растекаться перед глазами, и я чувствовал, как уходит желание жить. Я успокаивался.

И в этом спокойствии, в затухающем пульсе я смог разглядеть его лицо. Загорелое, в крупных черных точках, с желтыми глазами и с грязными железными зубами, со слюной, которая стекала у него по подбородку и капала прямо мне на лоб.

Всё.

Алька. Твари.

Всё.

Локоть убрался с моего горла. В мозгу у меня прояснилось, и я увидел, как в глазах бомжа вспыхнула боль. Зрачки разбежались в стороны, почернели, бомж отвалился в сторону и пополз. Странно так, ногами вперед, на брюхе, в траву, цепляясь пальцами за землю, точно его кто-то тащил, рывками, как бы заглатывая.

Как в фильме ужасов. Но он мне был совсем не интересен, я снова смог осмотреться, я дотянулся до трубы и стиснул ее.

Теперь у меня в руках было оружие. И я знал, что я его использую.

Бомж прижимал Альку к земле, левой рукой держал ее запястья, правой пытался сорвать куртку, а двое так же безразлично смотрели. Не помогали, точно зная, что и один с ней справится. Молча.

Только сейчас я понял, что они молчали. Вообще ни звука не издавали, из звуков были только крики Альки, но они их, кажется, не напрягали, глушь, кричи не кричи, ничего не выкричишь.

Я захрипел и пополз на помощь. Бомжи отступили, а тот, что давил Альку, повернулся в мою сторону и распрямился, отпустив Алькины руки.

Что-то серое пролетело мимо меня.

Пес.

Собака.

Вцепилась в руку бомжа, увела его в сторону, уронила, стащила с Альки. Алька поползла к забору.

Бомж попытался подняться, однако собака не позволила этого сделать. Едва он чуть приподнялся, собака уложила его обратно. Укус в лодыжку, укус в другую, в колено, все.

Следующий.

Быстро, почти незаметно для глаза, смыкались челюсти, клыки рвали одежду, кожу и мясо, и бомж послушно сжимался в комок, пряча голову, руки и ноги, подставляя спину. Тогда собака отставала и возвращалась к другому, к тому, кто осмеливался пошевелиться. И снова челюсти. И зубы. И все это молча.

Остальные исчезли, только что были – и все, пустота.

Алька выла. Сидела и выла, вытирая о землю руки.

Я поднялся на ноги. Качало. Перед глазами рассыпались искрами радужные пузыри. Собака замерла. Как выключилась. Стояла, чуть подрагивая передней правой лапой. Дышала ровно и сосредоточенно, и было видно, что шутить с ней не стоит.

Породистая. Я не очень хорошо понимал в собаках, мог отличить овчарку от дога, ну и спаниель еще. Эта была из других. Не охотничья, не служебная. Бойцовская. Массивная голова с косыми монгольскими скулами, небольшие круглые глаза ярко-синего цвета, оборванные уши. Шея.

Шея была выдающаяся, толщиной, как мне показалось, со всю остальную собаку, если не толще.

Грудь широкая. Лапы мощные.

Зубы.

Собака-убийца. Крупная, выше колена. Худая. Не сама по себе худая, а отощавшая скорее. Ребра проглядывали. И вообще, запущенная, грязная, в репьях.

Она стояла рядом со мной, дышала быстро, громко, но язык не вываливался. Смотрела рассеянным взглядом, не на нас, а как бы мимо, скользя, устало, как смотрят все большие псы на малознакомых людей.

Потом села и зевнула.

Лучшая собака в мире.

Глава 21

Мой брат

Что-то не то.

Я проснулась. На старинных электронных часах мигала тройка с нулями, ночь, самая глухая. Просто так ночью не просыпаются, неспроста это.

На всякий случай я сунула руку под диван, достала балясину. На всякий случай. А вдруг.

Шаги.

Эти шаги я могла бы узнать из тысячи шагов. Ну, или из миллиона.

Шаги приблизились к двери, остановились. И снова сделалось тихо, так тихо, что я услышала свое сердце, совсем как в кино. Сердце билось сильно, так что на груди чуть-чуть подпрыгивал кулончик в виде ракушки.

– Заходи, – сказала я.

Дверь скрипнула, и она вошла. Погрузилась лапами в ковер, и шаги сразу укрались, я увидела тень, медленно пересекающую комнату наискосок, увидела, как блестит в лунном свете шерсть на ее спине.

Запрыгнула в кресло легким кошачьим прыжком, стала смотреть на меня. Я вернула балясину под диван, легла, вытянулась, стараясь дышать тихо. Раньше она ко мне ночью не приходила, раньше она у Гошки спала. Или у Мелкого. Или по дому бродила. Мне нравится, что она бродит по дому. Это…

Это добавляет дому дома. Я это недавно заметила. Когда в доме появилась собака, все стало по-другому. Как будто все собралось в один кулак, было жилище, а стал дом. Как надо.

Я посмотрела в сторону кресла. Глаза. Казалось, что они сами излучают свет, хотя, может, действительно казалось… Синие.

– И где же ты вчера болталась? – спросила я. – Какой-то странный был день, совсем странный. Тяжелый и бесконечный. Собаки чувствуют тяжелые дни?

Чувствуют, я знаю. Я ведь тоже чувствую, почему бы им тогда не чувствовать? На темечко давит, на плечи, в такой день нельзя даже подпрыгнуть, лодки легче воздуха и те взлететь не могут.

– Буду-ка я, наверное, спать, – сказала я. – А ты? Посидишь?

Я думала, что сейчас она вздохнет, она ведь всегда вздыхала. Но она просто лежала. Не шевелясь, как ненастоящая, только глаза.

– Ну, ладно, – сказала я. – Я сплю. А ты сиди.

Я закрыла глаза, но уснуть так и не смогла.

Что-то не так. Определенно что-то не так. Прошедший день, он тянулся и тянулся, я с трудом дожила от скуки до обеда, слонялась по дому и от нечего делать поиграла с Мелким в прятки. Проиграла, Мелкий был привычно хитер и спрятался в комод, в носовые платки, и я его не нашла. Меня же Мелкий находил всегда, где бы я ни пряталась, у него как будто нюх какой. А может, действительно нюх, кто его знает? Мелкий – самый странный тип в нашей странной семье, Мелкий нас еще удивит, это правда.

На обед, конечно, никто не приехал, ни папа, ни мама. Гоша был дома, но он в столовую не спустился, а в комнате его была тишина. Спал, наверное. Или в саду сидел, под своими соснами.

Няня, вызванная к Мелкому, обедала молочным супом, Мелкий выбрал из супа только лапшу, сложил из нее буквы на столе, в основном «А» и «Г», а потом эти буквы съел. Это была уже седьмая няня, которая у нас работала, или восьмая, впрочем, с нашей системой воспитания она была знакома, и Мелкому не препятствовала – нельзя мешать самовыражению ребенка.

Я ненавидела молочный суп и съела йогурт. Просто, ложкой. Не знаю, мне никогда не хотелось самовыражаться за счет еды. А сегодня вообще есть не хотелось, йогурт съела только для того, чтобы живот не бурчал при докторе, а то как-то раз у меня бурчал живот, и это было неприлично.

Но доктор не явился и сегодня.

Я прождала его почти три часа, но доктора не было.

Доктор исчез. А я к нему уже привыкать стала, к тому же у нас еще, между прочим, сеансы. Мы с ним как раз стали серьезно обсуждать, насколько реально скорректировать мой вектор поведения точечными психотерапевтическими ударами, возможно, прибегнуть к групповой терапии, доктор как раз занимается с группой юных лудопатов, не исключено, мне полезно было бы походить на встречи. Я против лудопатов ничего не имела, мне даже интересно стало, как они, лудопаты, выглядят. Уже представляла, как там у них все выглядит – вот сидят лудопаты в кружок и каются в своих пагубных страстях. Меня зовут Илья Проклов, я лудопат уже пять лет.

Но доктор исчез. Странно. В странности этого дня. Видимо, здоровье его совсем расстроилось, да и Герда туда же, пугала-пугала и напугала. Ну и ладно.

Мучительно дождалась ужина, спустилась в столовую.

К ужину собрались все.

Папа уныло жевал вареную спаржу, и сам был похож на эту спаржу, спаржа жевала спаржу. Но в целом это очень полезно, много железа, много витаминов. А еще он любит артишоки, но на артишоки он совершенно не похож.

Мама ела салат из трубачей в горчичной заливке. Лично я трубачей люблю еще меньше молочного супа, трубачи похожи на вареную рубленую подошву, но сторонники полноценного питания от них в восторге. А еще рядом с мамой стоял салат из трепангов, от которого в восторге даже те, кто не любит трубачей. Трепанги похожи на невареную рубленую подошву, кстати. Ну, и на червей.

Игорь жевал макароны с маслом и сыром и выглядел несчастливо. Обычно он от макарон выглядит счастливо, а сейчас как-то нет.

Мелкий грыз сухарь из черного хлеба и пил из соски чай, но без привычного энтузиазма. Они вообще были все какие-то усталые, точно три дня много работали на вредных производствах.

Герды не было. Обычно она тоже не пропускала ужин, а сейчас… Куда-то…

– Аля, ты проголодалась? – спросила мама. – Тебе положить чего? Я сегодня чечевицу с имбирем приготовила.

– Есть хочу как сто бульдозеристов, – сказала я. – Буду.

И села за стол.

Мама тут же достала из духовки глиняный горшочек, поставила передо мной на специальную подставку из новозеландского бука. Горшочек был забран сверху куском запеченного теста, все по правилам. Аппетита у меня не было, но я все равно продырявила тесто и попробовала имбирную чечевицу. Вкусно. Конечно, вкусно. По рецепту старика Боливара. Высеченный на стене древней пирамиды, рядом со сценкой выдирания сердца у жертвенного землепашца. Иначе никак. Невзирая. Без компромиссов. Ни пяди дяде.

– Очень вкусно, – сказала я. – Совсем как у нас в Тегусигальпе.

На самом деле вкусно, без всякой Тегусигальпы. В горшочке помимо чечевицы были еще какие-то грибы, вряд ли вульгарные боровики, скорее, модные шиитаке, и кроме грибов еще непонятные твердые кусочки, то ли злаки, то ли орехи, то ли высокогорная картошка из Эквадора. Достойно есть.

Мелкий нагло полез в мой горшочек, попробовал и тут же принялся плеваться, имбирь ему совсем не понравился, ничего, скоро вырастет.

– Спасибо, – сказала мама, – я старалась.

Гоша уронил вилку. С бряканьем. Мама сразу поглядела на него строго. Гоша взял вилку и принялся ковыряться в тарелке, причем старался делать это с наибольшим скрипом. Но в этот раз мама ничего не сказала.

Отец сказал:

– Лето будет, кажется, жарким.

– Да, похоже, – поддержала мама. – А может, и нет.

– А может, и нет, – согласился папа.

– А какая разница? – вмешался Гоша. – Будет лето жарким – будет лето не жарким, нам-то какая разница?!

– То есть? – не поняла мама.

– Если будет жарко – мы включим кондиционер, если будет холодно, поедем в Чехию. Все хорошо!

Это Гоша почти выкрикнул.

И он туда же.

Гоша продолжил:

– А если лето будет снежным, мы будем кататься на горных лыжах. Все хорошо.

– Не кричи, – тоже крикнула мама. – Не кричи на меня.

– А я не кричу! – заорал вдруг Гоша, так что я едва не подпрыгнула. – Я не кричу!

– Хватит! – рявкнул папа.

Мелкий плюнул сухарем, попал в папу, и папа сдулся и снова взялся за спаржу.

– Я не кричу, – продолжал Гоша. – Не кричу. Просто не надо молоть чушь про жаркое лето!

Мама не ответила. Переглянулись с папкой, быстро, почти незаметно.

Гоша накинулся на макароны, целую минуту их сосредоточенно ел, ел, ел, а потом сказал:

– Ладно, извините. Глупость сказал. Просто… Просто все глупость…

Братец, похоже, становится философом. Наверное, у него очередной переходный возраст. А вообще никогда не слышала, чтобы они так орали. То есть вот так. За всю свою жизнь. Даже когда папа забыл шестилетнего Гошу на подземной парковке супермаркета, мама так не орала. Тогда она тоже орала, но не очень громко.

И сегодня ночью они не орали.

– Лето все-таки будет жарким, – раздельно сказала мама. – Я считаю, что нам надо купить тент.

– Тент? – заинтересовался папа.

– Тент, да. Раскинем его в саду, летом будет тень. Кстати, если лето выдастся все-таки дождливое, то тент послужит хорошим укрытием.

– Пожалуй, ты права, – согласился папа. – Это неплохая идея.

– Прекрасная идея. Просто чудо. И совсем не надо орать.

– Да ладно… – Гоша съел макаронину.

– Доктор говорит, что ссоры контрпродуктивны, – вмешалась я.

Они вдруг замолчали. Разом. Отец и мама уставились на меня, а Гоша продолжал скрипеть по тарелке, наматывать на вилку спагеттины.

– Контрпродуктивны, – повторила я. – Это значит, что ругаться бесполезно. Результат или нулевой, или отрицательный вне зависимости кто одерживает верх. А если уж хотите ругаться, то лучше делать это обычным голосом.

– А что за доктор-то? – спросил Гоша.

– Совершенно с тобой согласен. – Папа вдруг приналег на спаржу, полил ее сливочным соусом, присыпал зеленью, зазвенел ножом. – Любая ссора бессмысленна. Поэтому я предлагаю не ссориться. Не ссориться и съездить в аквапарк. Там как раз новые аттракционы открыли. «Гавайская волна», говорят, изумительна.

– Да, мне тоже говорили, – поддержала мама. – «Гавайская волна» вполне себе хороша.

– Там бассейн с рыбками даже есть, – сказал Гоша.

И как-то странно на меня посмотрел. Странно-странно-странно.

– Что за рыбки? – поинтересовалась мама и приступила к морским огурцам.

– Такие особые австралийские рыбки, – подхватил папа. – Специальный бассейн – ты туда погружаешься, а рыбки тебя покусывают. Очень успокаивает нервы. Тонизирует организм, давление нормализует.

– На меня намекаете? – спросила я. – Меня надо лечить австралийскими рыбками? А вдруг мне станет хуже? Вы знаете, что такое лакримоза? Вы хотя бы у доктора спросили бы.

Гоша поперхнулся и закашлялся. Папа принялся хлопать его по спине ладонью.

– Мы, конечно, спросим, – сказала мама. – Это, безусловно, важно…

– А где Герда? – спросила я. – Что-то я сегодня ее не видела?

– Гуляет, наверное, – ответила мама. – Сегодня забыли с утра ворота закрыть, возможно, она отправилась побродить.

Гоша прокашлялся наконец.

– Гош? – спросила я. – Герда где?

– Не знаю, – ответил Гоша. – И вправду, наверное, гуляет.

– Понятно. Я хотела просто спросить…

– А как у тебя с пьесами? – поинтересовалась мама. – Пишутся? Мы вот с отцом подумали и решили, что, может, тебе на «Золотую Маску» съездить? Это, наверное, интересно. Там, может, мастер-классы какие, покажешь свои пьесы нужным людям…

– На «Золотую Маску»? – переспросила я.

– Да. Я сама давно хотела, да и ты отвлечешься. Поедем?

– Не знаю… Я подумаю.

– А меня не свозите? – противным голосом осведомился Гоша. – Нет, мне на «Золотую Маску» не надо, я бы на «Нашествие» сгонял…

– Прекрати, – попросила мама. – Если хочешь на «Нашествие», то поезжай. Я же тебя отпустила.

– Ну и поеду, – буркнул Гоша.

Мама поднялась из-за стола, взяла тарелку с трепангами и с размаху грохнула ее в стену, только осколки брызнули в стороны.

Гоша подпрыгнул от неожиданности и клацнул зубами. Отец остался невозмутим и спокоен, глазом не дернул, на всякий случай подтянул к себе свою тарелку с трепангами, во-первых, продукт ценный, во-вторых, стену отмывать будет сложнее.

Мелкий жизнерадостно рассмеялся, захлопал в ладоши, затем попытался запустить в стену миску с сухарями, Гоша ее вовремя перехватил.

Трепанги в бамбуковом соусе медленно сползали по кафелю, и в этом что-то было. Художественное.

– Я, наверное, пойду к себе, – сказала я. – Кажется, в глаз что-то попало.

И быстренько-быстренько из столовой убралась. Участвовать в этой дикости я не хотела. Да и не умела я, скандалы в нашей семье приключались весьма и весьма редко. Вообще-то, если честно, это был первый настоящий скандал на моей памяти. С битьем посуды, с криками, с искрящими вспышками ненависти. Не хватало еще, чтобы папа стукнул кулаком по столу: бац! Кто хозяин в этом доме?! Где деньги?! Положи вот сюда кредитную карту. Ну, или как там полагается по-правильному? Мать, дай пожрать, короче.

Так или иначе, по-правильному или не по правильному, мне на это смотреть не хотелось, я про это много в книжках читала, но одно дело теория, другое дело практика, она, как всегда, мрачнее, ближе к шкуре.

Поднялась к себе, бухнулась на диван. Бред какой-то. С чего это вдруг все разом взбесились? Хотя, кажется, такое бывает. Отравление болотным газом или низкочастотными лучами оглушение. Все просто свихнулись, и такое бывает. Может, с утра трепанги несвежие были, может, ботулизм.

Интересно, а если они все станут маньяками и начнут за мной гоняться, как ненормальные? Что делать? В принципе, можно, конечно, и в комнате продержаться, надо только дверь укрепить, например, шкафом задвинуть, а шкаф диваном подпереть. И балясина есть.

Размышляла над этим почти час, после чего почувствовала голод, не пошла мне эта имбирная чечевица, надо чего человеческое пожевать.

Сунула руку за спинку, достала пакет.

Тут у меня запас. Не знаю, в последнее время я как-то склонна собирать запасы, в последние два дня. Или припасы. Орехи, сухари, шоколадки. Галеты. Прячу их в диван, ну и вообще много мест, где можно спрятать, под подоконник, в батарею. Зачем-то. Пока сама до конца не поняла зачем. А вдруг что-то… Не знаю что. Метеорит, допустим. Что-то они в последнее время зачастили. Метеорит упадет в атомную элекстростанцию, ну и пошло-поехало. Мир рухнет, все побегут за билетами, а у меня тут сухари, и орехи, и курага, очень удобно.

Вскрыла пакетик с сушеным сыром, стала жевать. Сушеный сыр наводит на мысли о мореплавателях. Васки да Гамы всякие, Беринги и Крузенштерны, бесстрашные исследователи просторов, плыли куда-то, сдвигали фронтир, жевали сушеный сыр, береглись Сциллы, проклинали Харибду. А сейчас и плыть некуда. Вот недавно на космос возлагали надежды, полетим на Марс, махнем на Венеру, вот-вот и звезды под ногами. Но не срослось. Застряли и не можем оторваться, прикипели, пристыли и постыли. На Луну и то не можем. Жуем свой сыр на кушетках. Но жевание сыра на кушетках особого удовольствия не доставляет, жевать сыр можно только с высокими целями, а если просто так, то не то, душа облезает. Ловушка. Мы все в ловушке.

Я достала тетрадь и записала в нее все эти мысли, пойдут для пьесы, их скажет друг главного героя.

– Эй?! – заглянул Гоша. – Кто-нибудь дома?

Сел на подоконник, огляделся.

– Хорошо у тебя, – сказал.

После чего завалился на ковер, лег на спину, стал смотреть в потолок.

– Хороший у тебя ковер, – сказал он. – Хороший. И спичками не воняет. А то в последнее время…

– Пришел поговорить о ковре?

– Да не, просто…

Гоша устроился на ковре поудобнее. Стал молчать, ждал, когда я сама его спрошу.

– И что? – поинтересовалась я. – С чего вдруг все это безумие? Вторжение пожирателей мозгов?

– Не знаю, – пожал плечами Гоша. – Возможно…

Гоша снова пожал плечами, повыразительнее.

– Отец палец уколол, – пояснил Гоша. – Сегодня с утра стал вязать мушку, наколол палец крючком. Палец здорово распух. Вот он и бесится.

– А мама? Уколола палец, когда шила рождественские носки?

– Не… Не знаю.

– Она вообще-то странная, тебе не кажется?

– Мне кажется, это у нее переутомление, – сказал Гоша. – Она устала. И «Рубеж» этот… Это ты что жуешь?

– Сыр сушеный.

Гоша набрал в горсть сыра, засыпал себе в рот. Чавкать начал аппетитно.

– А что у тебя? – спросил он. – Ну, что вообще этот… доктор твой говорит?

– Я на пути к исцелению. Еще немного, и мозги мои придут в соответствие с высокими стандартами, принятыми среди приличных людей. Но не каждому.

– Что не каждому?

– Хватит места в ковчеге.

– А… – зевнул Гоша. – Я так и думал. Вообще, после Золотого Берега тебе, наверное, надо… отдохнуть. Неплохо ты тогда в обморок плюхнулась.

– В какой еще обморок?

И этот туда же.

– В какой обморок? – повторила я.

Гоша вдруг замолчал. Покраснел, надул щеки, выпучил глаза и стал кашлять. Подавился опять, пришлось метнуть в него подушкой.

– В какой обморок? – повторила я.

Меня Гоше не обмануть, плохо он сделал вид, что подавился, ему надо было на самом деле давиться, я бы поверила. А так нет.

Гоша кашлять перестал.

– Мать в обморок грохнулась, – сказал Гоша. – Ужа увидела.

– Мертвого?

– Не знаю. Увидела, упала, ничего необычного… Там трава была, она не ушиблась.

– Где? – спросила я о чем-то.

– Везде, – нерешительно ответил Гоша, тоже непонятно о чем.

Трава, пластиковые пальмы, у ручьев, где дремлют ивы, Юля, дизайнер табуреток.

– А ты Герду сегодня видел? – спросила я.

– Утром. Она возле ворот околачивалась. Там…

– Зачем?

– А кто ее знает? – Гоша сел в ковре. – У нее всегда свои идеи были, ты же знаешь… У тебя еще есть чего пожевать? Сыр соленый какой-то…

– Орехи. Курага. Галеты. Это она, наверное, после меня у ворот околачивалась.

– В каком смысле после тебя?

– Она же у меня всю ночь продрыхла, на кресле.

Я показала пальцем. Гоша посмотрел в кресло, быстро обернулся, точно призрака увидал.

– Я еще удивилась – она ведь обычно у тебя спит, а тут вдруг ко мне приперлась. С чего бы?

– Да уж, непонятно…

Гоша подышал в кулаки.

– Да вы все в последнее время какие-то странные. Что с вами происходит?

– Не знаю, – ответил Гоша. – Что-то. Вторжение похитителей тел, ты же сама говорила.

– Я вижу, что вторжение… Орехи-то будешь?

– Не, орехи надоели, давай кураги.

Кинула ему кураги. Гоша стал жевать курагу.

– Так что там Герда возле ворот делала?

– Гуляла, наверное, что ей еще делать? Кислая какая-то у тебя курага…

– Не хочешь – не ешь. Я сама съем.

Я стала жевать курагу, кислая действительно.

– А ты видела? – спросил Гоша почти шепотом. – Ну, Сашку? Про головы? По Интернету?

– Ага.

Гоша вдруг покраснел.

– Да брось. – Я зевнула. – Ерунда. Шуму подняли…

– Да, шуму много. Как-то глупо…

– Забудь. И все остальные забудут уже через два дня. А то и раньше.

– Да… Почему я такой тупой?

Гоша поморщился. Ничего, братик, ничего.

– Да ты не тупой, – сказала я. – Просто… так получилось. Иногда бывает. Со всеми бывает.

– Да, так получилось…

Он вздохнул.

Я кивнула.

– Тогда я, наверное, побегу? – спросил Гоша.

– Ага. Беги.

Беги, Гоша, беги.

Гоша поглядел на меня с тоской, погас он как-то.

– Все действительно будет хорошо, – сказала я ему. – Гоша, ты… Ты не думай, все будет просто чудесно. Я знаю.

Гоша ушел. Я осталась. Валялась на диване, в подоконник смотрела. Думала – не завести ли рыбок? Или подводную улитку. Я читала, что у многих драматургов были такие улитки, они медленно ползали по аквариуму и этим вдохновляли. Мне, наверное, улитка такая не помешала бы, интересно даже, лежать, наблюдать, как она ползет туда, потом сюда. Глядя на ползущую улитку, острее чувствуешь бесконечность. Заведешь улитку, станешь сама как улитка. Закроешься в раковине, забьешь двери досками, сядешь на подоконник, будешь смотреть на воду. Потому что наводнение, потоп, он уже скоро, он уже здесь, и спасутся лишь те, кто построил лодки и запас ячменя в глиняных горшках, кто был предусмотрителен, кто был легок.

Часов в семь пришла мама, постояла под дверью, послушала – дышу ли? Я дышала некоторое время погромче, потом накрылась пледом. Но она все равно заглянула.

– Спишь? – спросила.

– Сплю, – ответила я.

– Понятно.

Она села на подлокотник кресла. Ладно, если им уж так хочется…

– Зачем ты это сделала? – спросила я.

– Что? – Мама поглядела на меня совершенно невинно.

– Зачем ты ей позвонила?

– Кому?

– Саше.

Мама тут же стала смотреть в сторону.

– Ты же ей позвонила, – сказала я. – И сказала…

– Ничего такого я ей не сказала, – перебила мама. – Просто поговорили. О том, что будет лучше для всех.

– И что же будет лучше для всех? – спросила я.

– Ну… – Мама улыбнулась. – Это же понятно. Наш Гоша простоватый мальчик, он далеко не все понимает и далеко не во все верит. Или не хочет верить. Гошей легко воспользоваться…

– И что? – перебила я в ответ. – Понятно, что Сашка с ним не просто так дружила, но это ведь не отменяет…

Мама приложила палец к губам.

– Не знаю. – Мама помотала головой. – Не знаю, планировалось ли это изначально или так уж подвернулось, но то, что произошло… Это, согласись, попахивает. Ты понимаешь, зачем он там оказался? На этом видео с головами?

Мама глядела на меня с прищуром.

Я понимала. Зачем Гоша оказался на видео с головами.

В качестве свидетеля.

Сын подруги сестры мэра раскрывает махинации городского начальства. Катастрофа. Ведь Гоша еще и очень честный мальчик, его так воспитывали. На лучших примерах. И если что, он не будет лгать. Планировала ли это Саша с самого начала?

– Ну и что? – спросила я. – Разве они туда эти головы сами подбросили? Сашка и булатовцы? Нет, не подбрасывали. Так что…

– Цель оправдывает средства?

– Иногда и оправдывает, – сказала я. – Смотря какие цели и какие средства.

– Много людей пострадало, – возразила мама.

– А зачем они воровали? – спросила я невинным голосом.

– Я, кажется, ошибалась. – Мама глядела на меня как-то… по-другому.

По-взрослому.

– Вы с Гошей все-таки непохожи, – сказала она. – Кажется, совсем. Впрочем…

Она чихнула.

– Тот, кто идет по головам, не может рассчитывать на оправдание, – сказала мама. – Какие бы цели у него ни были.

– А ты никогда? – спросила я. – Ну, никогда по головам не ходила?

– Нет, – ответила мама. – Никогда.

Думаю, это правда. Скорее всего, правда. Наверняка правда. Легко и сладостно вершить добро чистыми руками.

– Ладно. Это разговор… Для другого времени. На «Маску» не передумала?

– Спрошу у доктора, пусть посоветует.

Мама смотрела на меня почти минуту. Стараясь, видимо, понять, трудно меня понять в месяц лугов.

А я молчала.

– Доктор – это, конечно, интересно…

– И очень удобно, – добавила я. – Очень.

– Чем же? – поинтересовалась мама вкрадчиво .

А я не ответила. Пусть тоже думает. Переживает. А я погляжу.

– Про «Маску» я буду думать, – сказала я. – И еще про многое буду думать.

– Хорошо. Иногда это полезно.

– А то.

Мама поправила плед и удалилась, прикрыла дверь осторожно, не хлопая.

Потом, уже ближе к вечеру, был и папа, он под дверью не стоял, проходил пару раз мимо, прислушиваясь на ходу. Пришлось читать вслух стихи, так, подвернулись.

Потом стемнело, и стал ветер.

Он поднял из берлог сумерки, мгла продавила границу и стала затапливать сад, я села возле окна, одна. Нет, это было все-таки море, этим вечером оно решило взять свое, берег сдался. За туманом явилась вода, подкралась к дому и поднялась почти до окна, все равно одна, так что можно было опустить руку и попробовать. Точно море, вода оказалась соленой и холодной, пальцев коснулись водоросли, гладкие и длинные, как змеи, сгубившие Трою, морская звезда тронула ладонь лучами, рыбы, я видела их, они молчали. Я смотрела на воду. Все было так, как хотелось мне. Там покачивались обломки испанских каравелл и вулканическая пемза, птицы с компасами вместо глаз, еще пирамиды на дне, льдины со странными знаками, написанными кровью, подводная лодка, забытая, но живая, ее сердце не остынет еще сто лет, или дольше, пока не отступит свет, пока тетка не пройдет мимо окон трамвая. Цель, конечно, недостижима, даже выбора нет, даже выхода нет. Львы все равно сожрут Эльдорадо. Ветер, сумрак, призраки фонарей. Так отныне будет всегда, я знаю, так будет всегда, я и борей.

Потом пришла Герда, глаза ее полыхали реликтовым льдом, а я все думала.

Про материнскую любовь.

Про цель и средства.

Про то, как удобно иметь персонального доктора. Невзирая на звезды и ночь.

Герда молчала. Она со мной больше не разговаривает.

Глава 22

Берег за

Сосна за окном мотается, скребет ветками о стену, тревожно стучит шишками, мне это нравится. Как будто кто-то хочет к нам пробраться. Но ему не пробраться, это тоже мне нравится.

В эту субботу я просыпаюсь раньше. То есть, наверное, даже не раньше, а вообще ночью. Лежу, слушаю, дождь, или снег, или ветер, ветер лучше всего – под крышей щель, в щели свисток – стоит подняться ветру, как он начинает негромко поскуливать. Но только если ветер с севера, я это давно заметил. Северный свисток. Редкий, в месяц он поет раза два от силы, в эти ночи я представляю себя где-нибудь в Антарктиде. Или в постапокалипсисе, мир вымерз, остался один я, сижу у печки, питаюсь горячим шоколадом и не думаю, что делать дальше.

Сегодня северный свистел. Это хорошо, с пятницы на субботу я сплю особенно плохо, лежать в тишине скучно, лучше, когда воет.

Так и лежу; то сосна скребет, то в балках воет. Раньше люди думали бы, что это баньши на крыше завелась, сейчас все скучнее. Мать еще. Курит. Почти каждую ночь. На крыльце.

Отец знает. Я знаю, что он знает.

Курит. Много, безжалостно. До утра.

Часов в семь я начинаю собирать рюкзак.

Рюкзак – это чтобы было меньше вопросов. Мне как активисту экологического кружка положен рюкзак. Лопатка. Котелок.

Они будут ждать тебя. Там.

У ручьев, где дремлют ивы.

У ручьев, где дремлют ивы, где всегда весна. В последнее время у меня в голове это так и вертится, «у ручьев, где плачут ивы», пристало, прилипло. Мне кажется, она это не сама придумала, прочитала где-то. Где-то я это уже слышал. Наверное, по телевизору, в программе «Стих и я». Кто-то читал вслух, с выражением. То ли заикатые и губастые современные поэты с развязанными шнурками, то ли перхотистые классики, то ли женщина-стихотворица, нервная, с трудной судьбой и лисьим носом. Красиво читали. И стихотворение простое, я его, конечно, не запомнил в рифму, только по смыслу. В стране ручьев, тенистых логов, где рыщут стаи бандерлогов…

Иногда хочется хлопнуть себя по лицу. Иногда я это делаю. Немного помогает.

Вернусь весной, едва сойдет широкая вода. В крае ручьев, тенистых логов, деревьев, древних как камни холмов, забывших свои имена. В стране единорогов, драконов и крепостей, заросших волшебным папоротником. В стране, где скоро будет зима, жила девушка, прекрасная, как рассвет, дочь звезды…

Ну, как-то так примерно.

Я пробовал найти эти стихи в Интернете, но, конечно, не нашел. Тогда я записал их как мог, сам. Ничего получилось.

– Ничего стихи, – говорит Алька. – Сам сочинил?

– Не… Это… Перуанская школа.

– Перуанская школа? Ясно.

Алька чешет подбородок. Ходит по комнате, нервно постукивает кулаком по стене, открывает ноутбук, что-то записывает, одной рукой быстро бегая по клавишам.

– Как идет?

– Нормально… – Алька смотрит в окно. – Нормально… То есть ненормально, не идет.

За окном дождь. Ветер собирает воду с реки и тянет ее на дом. Погода плохая, Алька щелкает по барометру, барабанит пальцем, стрелка недвижима. Дождь – это надолго.

– Совсем не идет, – повторяет Алька. – Как-то я не знаю. Не знаю, кто главный герой.

Алька смотрит на капли, они разбиваются об окно прозрачными кляксами, сползают по стеклу причудливой сказочной вязью. Кажется, рассказ такой был – как сумасшедший ученый создал аппарат для общения с Богом, дождеграф, или что-то в этом духе, и всю жизнь ждал Послания, зашифрованного в каплях дождя. А когда Послание пришло, он был им крайне разочарован, потому что в Послании было одно лишь слово…

– То есть я знаю, кто герой, но я не знаю, как его передать… Надо «Бег» почитать, наверное. «Бег» меня очень вдохновляет.

Алька стала старше, серьезнее стала. Не разменивается на мелочи. Нет, футболку «Пришельцы – убирайтесь домой» она до сих пор носит. Но портрет Г.Ф. Лавкрафта, стоящего у кирпичной стены, убрала с рабочего стола на подоконник. Читает классику. Вчера заглянул – лежит на диване, в руках «Господа Головлевы». Суровый выбор. А на подоконнике виш-стопка – «Обломов», «На ножах», «Детские годы Багрова-внука». А по литературе у нас, между прочим, четыре.

– «Бег» – это вершина, – рассуждает Алька. – Лучшее. «Мастер», конечно, тоже ничего, но слишком готичненько. Такой лавбургер с вомперами, девачко плачед. А вот «Бег» – это да, по-мужски. Невзирая.

Алька показывает кулак, вбивает еще несколько слов в клавиатуру, грызет ногти.

– «Бег» – это история, это эпоха, кровь…

Грызет ногти яростнее.

– Впрочем, у нас тоже история хорошая, – говорит Алька. – Вампилов бы позавидовал, между прочим.

Алька начинает ходить по комнате, пинает мебель, хрустит кулаками. Театральная студия до добра не доводит, вот Алька теперь хочет стать драматургом. На полном серьезе. Сначала я думал, что дурит, так, очередная блажь, но, видимо, нет. «Господа Головлевы» просто так не читают, это уже серьезно.

– Кстати, «Маленький принц» всем понравился, так что нам теперь разрешили.

– Что разрешили?

– Что-нибудь настоящее. Петр Гедеонович предлагает «Визит старой дамы», ну, только на наш лад. Вот думаю…

Алька грызет тетрадь.

– Думаю… История у нас хорошая, а поймать я ее не могу, – Алька трет лоб.

Безжалостно, до красноты.

– Все как бы за кадром, понимаешь? Как Луна. Луны может совсем за тучами быть не видно, а приливы-отливы все равно приходят, понимаешь?

Понимаю.

Что ж тут непонятного?

– Не знаю, как это все выразить, – морщится Алька. – Драматургия – сложное искусство, но я…

Она не ищет легких путей. Я знаю.

– И что она тебе сказала? – спрашивает Алька.

Я повторяю все то, что сказала мне Саша тогда, в последний раз. Ну, не все, конечно.

– Это она правильно тебе сказала. Все правильно. Все…

Алька стучит по клавишам. Старается при этом смотреть в сторону, тренирует слепой метод набора.

– Ты, братец, лапша. И ничего с этим не поделать. Разве что…

– Что?

– Тебе надо записаться в бойцовский клуб.

Тут я смеюсь. Представляю, как на мне отрабатывает приемы сборная борцов Нечерноземья. Да, кстати, я не такой уж тупой, как думает обо мне Алька. Но лапша.

– А сегодня ты почту проверял?

Я молчу. Она ведь и так знает, что проверял. Потому что я ее два раза в день проверяю. Всего лишь. Два раза для меня – это неплохо, пару месяцев назад я проверял ее почти каждый час. Сейчас более-менее, что такое два раза? Как зубы почистить, утром и вечером.

– Частая проверка электронной почты приводит к разложению мозга, – говорю я. – А потом, что ее проверять?

– Это да. А вообще, все эти почты все время врут.

– Да, врут.

– Времени нет, – успокаивает меня Алька. – У нее работы много сейчас, сам знаешь. А в Москве ни у кого нет времени, они там в пробках стоят. Вон Ада, как ей ни позвонишь, она все время говорить не может. Потому что в пробке стоит и стоит.

Я не спорю. А чего спорить?

– Герда тоже… – Алька морщится. – Тоже туда. Все реже приходит.

– Реже? – спрашиваю я.

– Ага. И только по вечерам, когда тихо. Шаги… Еле слышные.

– Ну да, – соглашаюсь я. – Она теперь вообще не часто приходит. И под вечер в основном, правильно…

– Интересно, почему она теперь так? – спрашивает Алька. – Почему редко?

– Да у нее характер такой просто, – отвечаю я. – Самостоятельный. Обиделась на что-то, вот и не ходит. Может, посмотрели не так. Знаешь, собаки ведь такие чувствительные, на них не так посмотришь – и все.

– Это точно, – Алька глядит на меня с подозрением. – Собаки очень чувствуют…

Я молчу.

– Они даже смерть предчувствуют, – говорит Алька. – Если кто-то в доме скоро умрет, собаки плачут.

По загривку у меня бегут ощутимые мурашки, злые и кусачие.

– Ну, хватит сказок, – обрываю я Альку. – Это ты маме нашей рассказывай.

– При чем здесь сказки? Это правда.

Это Алька говорит совершенно безапелляционно, как будто оно так и есть.

– Правда, – повторяет Алька. – Все истинная правда.

– Ты лучше про пьесу расскажи, – предлагаю я. – Как там дела, ты так и не сказала.

– Полпервого действия, – объявляет Алька. – В общих чертах. Не, я, конечно, рыбу набросала, но… Что-то не нравится. Вообще, времена, когда героями становились такие люди, как ты, давно прошли. Ты не интересен мировой культуре, увы.

Я не обижаюсь. Сам виноват.

– Ты тоже не интересна, – не сдаюсь я. – Твой типаж был отработан еще сорок лет назад. Холденов Колфилдов сейчас в каждом болоте больше, чем лягушек. Так что не надо себе льстить, если что.

– А я себе не льщу. Я не про себя пишу, между прочим.

Молчим. Алька улыбается. Я очень рад, что у меня такая сестра.

– А я ее по телевизору видела, – продолжает Алька. – На каком-то заводе, они там собрание проводили с рабочими.

Это она мне уже три раза рассказывала. Да я и сам видел, не по телевизору, конечно, я его не смотрю, на Тубе. Там про Сашку много. От того первого знаменитого раза до последних роликов. В них, правда, Саша уже совсем другая, серьезная. Наверное, с ней там работают визажисты, или стилисты, или те и другие, но выглядит она здорово. Поэтому я особо и не смотрю.

– Кажется, она в институт поступает, – говорит Алька. – В какой-то крутой, между прочим.

В экономический. В серьезный, это да. С международным уклоном.

– Кстати, у Саши там по телевизору сумочка вполне себе между прочим. Я такую у Эммы Уотсон видела.

Сумка есть. А вувузел больше нет. А мне она нравилась с вувузелами, хотя уши и вяли.

– Ей идет эта сумка, я тоже себе такую хочу. И это неподдельная, кстати, между прочим.

Неподдельная сумка, это да.

– И этот дурак там тоже… Правда, он не такой дорогой, как сумка.

– Какой дурак?

– Громов.

Я ухожу.

Алька смотрит мне вслед.

Ухожу.

Рюкзак, котелок, экология, такси. Вокзал, мой поезд в десять, я успеваю. Вагон семнадцать, место девять.

За рекой продолжается плохая погода, «Абакан – Москва» пересекает воду, и снова встречает тучи. Сырость совсем не чувствуется в аккуратном уюте вагона. Полки разложены, постели заправлены. Колеса не стучат на стыках, теперь бесстыковая технология, теперь колеса уныло гудят, как теперь жить поэтам?

Поезд начинает замедляться. За окном тянутся гаражи, сараи, картофельные поля, железнодорожные бараки, шалаши, ржавые вагоны, потом почти сразу без перехода депо.

Дверь в купе открывается, просовывается мужик мрачного вида и начинает предлагать украшения недорого. Станция рядом, сейчас будет водокачка, водокачку зачем-то красят в оранжевый.

И паровоз-памятник тоже красят. Не в оранжевый хотя бы, в зеленый. Интересно, зачем им зеленый паровоз?

Луговое. Техническая остановка.

Навстречу движению по перрону медленно шагает сверкающая гора. Ростом в два с половиной метра, и шириной во столько же, настоящий стог. Продавец игрушек. Только какой-то совсем уж баснословный. Игрушки свисают с него в разные стороны разноцветными гроздьями. Котики, злые птички, смешарики, чебурашки, рыбки собраны в пучки и косицы, как луковицы. Из подмышек выглядывают игрушки побольше, львы и тигры, и дельфин, и почему-то плюшевый самолет с погнутым пропеллером. За спиной продавца мохнатая коричневая горилла с подозрительными взглядом, на шее синий слон. Кроме того, продавец увешан гирляндами, они переливаются огнями, плюются стробоскопами.

Алька, наверное, этим продавцом восхитилась бы. Потребовала бы выйти наружу и не удержалась, купила бы себе летающую тарелку, или калейдоскоп кошмаров, или ехидну-хохотунью, а я подумал, что это, наверное, странная жизнь, ходить вот так и продавать игрушки, и зимой и летом, в любую погоду, идешь, а у тебя на шее все время неприветливый Кинг-Конг.

Поезд останавливается.

На перроне образуются остальные торговцы. Брусникой, клюквой, сушеными грибами и другими припасами прошлогоднего лесного урожая. Луком в ведрах, и красным и белым, и картошкой, и патиссонами.

Стоянка двадцать минут, до Абакана далеко, пассажирам ехать скучно, они выходят на перрон и покупают самодельные бутерброды, бластеры, стреляющие присосками, липучки-ползучки, съедобных желатиновых змей, красный лук, он выглядит всегда так, что его хочется купить. Клюкву берут, хитрый дядька рассыпал клюкву по пластиковым стаканам и продает ее с сахаром. Пирожки берут, пирожниц больше всего, все с армейскими термосами, с корзинами. Яблоки. Конечно, сейчас яблоки уже не очень, но продавцы выставляют в ведрах самые красные и красивые, так что даже мне хочется купить.

Начинается дождь. Не проливной, мелкий, назойливый, люди, стоящие на перроне, раскрывают зонты над головой, но не все, некоторые так и остались. Оживает радио, стандартный желдор-прогон про террористическую угрозу, бдительность и сотрудничество с органами правопорядка.

У нее все хорошо, я знаю. Сумка, институт, макияж. Громов. Почему-то я не очень удивлен.

Появляется еще один продавец игрушек, еще один человек-гора, только этот, в отличие от своего товарища, специализируется на крупных игрушках, и от этого увешан большими слонами, китами и почему-то пришельцами – смешными глазастыми пришельцами кислотно-зеленого цвета и черными лобастыми пришельцами-ксеноморфами, наверное, пришельцы сейчас в моде. За торговцем пришельцами тащится пацан со своей матерью, пацан психует и указывает пальцем, желает ксеноморфа, но мать явно не соглашается на эту гадость, ругаются. А этот ксеноморф ничего, я бы купил. Интересно, челюсть выдвигается? А раньше ее не интересовали сумки, раньше она с пакетом ходила везде. И Громову по башке вувузелой.

Наталья Дмитриевна. Как всегда с тележкой. Та же коляска, только теперь передние колеса голубые и большие, апгрейд. В тележке обычный ассортимент, картошка и жареная курица, банки с груздями и солеными огурцами, блины с творогом. Морс. Печенье, самое вкусное в мире. На шее у Натальи Дмитриевны рыба. Связки вяленых подлещиков, я помню, она их вялит просто мастерски, с использованием лукового настоя и самодельного яблочного уксуса, так что мелкие кости внутри растворяются и получается…

Одним словом, очень вкусно. Блины с творогом, кстати, тоже весьма, даже Альке тогда понравились.

Ну и морс. Клюквенный.

Наталья Дмитриевна выглядит устало. Впрочем, может, это из-за дождя, в дождь все выглядят старше и печальнее, мучаются, сутулятся, и люди, и собаки. Герда бредет за ней, пристегнутая коротким поводком. Медленно, приволакивая правую заднюю ногу. Она тоже… Выглядит устало. Растолстела, стала круглой и пухлой, спина под весом просела, и пузо волочится почти по асфальту. Нелепый самодельный намордник, тяжелый и уродливый, перемотанный синей изолентой. Язык вываливается между прутьев, видно, что Герде тяжело.

Они медленно шагают по перрону.

Герда поворачивает голову и смотрит вверх. На вагон. На меня.

Герда смотрит сквозь прозрачным взглядом своих белых глаз.

Наталья Дмитриевна предлагает блины, бутерброды и морс, предлагает рыбу, протягивает на вытянутой руке пластиковый стаканчик с самыми вкусными семечками в мире, корзинку с самым замечательным печеньем.

Она продаст пироги, и печенье, квас и морс, и имбирный лимонад, и бутерброды, скопит к осени денег и поедет. В Таганрог. В Коктебель. В Тарханы. По пушкинским местам.

Вагон сдвигается. Стоянка пятнадцать минут закончилась, вода заправлена, сцепки проверены, Абакан впереди. Конечно, я до Абакана не поеду, только до следующей остановки, до Прасолова, оттуда вернусь домой на автобусе, продолжу жить.

Юля с подлещиком. Нет, на самом деле, не привиделось, худая печальная Юля, жует печального подлещика. Наверное, уже стала дизайнером, теперь продвигает пластиковые пальмы во все дворы нашего города.

Наталья Дмитриевна стоит на перроне. Кажется, у нее никто ничего сегодня не купил, даже подлещиков. Наталья Дмитриевна вытирает со лба воду и что-то выговаривает Герде. Та сидит на асфальте, задрав морду. Наталья Дмитриевна ругает собаку, грозит ей пальцем, качает головой. Герда слушает. Издали мне кажется, что Герда даже кивает. Хотя, может быть, у нее просто трясется голова.

Поезд дергается и останавливается.

Наталья Дмитриевна продолжает отчитывать собаку. Стучит ее пальцем по лбу, и от каждого удара Герда вздрагивает и втягивает голову в плечи. Наталья Дмитриевна стягивает с Герды намордник, гладит ее по голове. Затем она снимает с корзинки покрывало и достает пироги, два большущих расстегая, это видно даже издалека. Герда начинает приплясывать, разевает пасть, чуть привстает на задние лапы. Наталья Дмитриевна опускает пирог в пасть Герды.

Та щелкает в воздухе зубами, мимо, пирог падает на перрон. Герда ищет его на ощупь, тычет мордой в разные стороны. Наталья Дмитриевна ругается. Кто-то опаздывающий на поезд наступает на пирог, пирог отлетает в сторону. Герда нюхает воздух, опять задирает морду, поворачивает в мою сторону тяжелую голову с порванными ушами.

Герда смотрит.

Она напишет. Через год. В крайнем случае, через полтора. Точно, все будет хорошо. У ручьев, где дремлют ивы.

Поезд опять трогается с неприятным рывком, по столу, дребезжа, едут стаканы с ложками.

Герда нюхает воздух, я вижу, как морщится у нее нос.

Я позвоню. Конечно, я ей позвоню. Позвоню, хотя это и бесполезно.

Потому что я пробовал. Еще раз. И еще раз. И еще.


home | my bookshelf | | Герда |     цвет текста   цвет фона