Book: Тайны Елисейского дворца



Тайны Елисейского дворца

Жюльетта Бенцони

Тайны Елисейского дворца

Juliette Benzoni

LA PETITE PESTE ET LE CHAT BOTTE

© PLON 2015

© Кожевникова М.Ю., Кожевникова Е.Л, перевод на русский язык, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Часть первая

Мадам Жюно

Глава 1

Ночь в Елисейском дворце

Часы на колокольне церкви Святого Роха пробили один раз, но громче и дольше, чем раньше, когда отбивали половину часа, и Лаура, слегка задремавшая на мягких подушках своей кареты, очнулась и подняла голову. Выглянув из окошка, Лаура обвела глазами двор Елисейского дворца. Все тихо, все спокойно. Слишком уж тихо и спокойно. Во всех окнах на первом этаже свет погашен, только в прихожей горит фонарь, в золотистом свете которого мужественные фигуры стражников кажутся тенями из спектакля китайского театра. Да и на втором этаже тоже темные окна – даже в будуаре Каролины.

«Сколько же еще мне тут томиться? И чего ждать от этого, притворившегося крепко спящим, дворца?» Лаура боялась дать себе ответ на последний вопрос…

Жером, кучер, служивший еще у ее матери, соскочил с облучка и подошел к дверце.

– Лошади беспокоятся, мадам. Что будем делать?

От этих слов она вздрогнула, словно очнувшись от мучительного кошмара, и растерянно взглянула на Жерома:

– Лошади? Ах да, лошади… А что, собственно, можно сделать?

– Выехать со двора и сделать несколько кругов вокруг дома, мадам. С приближением рассвета становится холоднее, а небо уже розовеет…

Вскипающий гнев окончательно разбудил мадам Лауру Жюно, прелестную молодую жену губернатора Парижа. Вот уже два часа она торчала перед проклятым едва освещенным дворцом, и означало это только одно: позабыв о существовании своей Лауры, ее слишком уж неотразимый красавец-супруг занимается любовью с хозяйкой дома Каролиной Мюрат, самой младшей сестрой императора! Ходившие по Парижу слухи об их связи, которые Лаура яростно опровергала, оказались правдой. Паршивка Каролина, с детства считавшаяся подругой Лауры, посмела стать любовницей Жюно! Мало того, она не постеснялась грубо и дерзко показать это законной супруге, что окончательно вывело мадам из себя.

– Думаю, лошадям будет полезнее деревенский воздух! Мы едем домой!

– В особняк на Шан-Зэлизэ?[1] А потом мне вернуться за генералом?

– Не вздумай! Мы приехали из Ренси и возвращаемся в Ренси.

– А как же генерал?

– Он без труда найдет себе лошадь. Прогулка галопом по утреннему холодку пойдет ему на пользу. А я желаю отбыть домой!

Распорядившись, Лаура опустила окно на дверце, завернулась поплотнее в бальную накидку из атласа, слегка подбитого ватой, устроилась поудобнее и закрыла глаза, твердо решив открыть их только дома. Способ не хуже других помешать слезам течь рекой. Главное не думать, что происходит в большой спальне в Елисейском дворце, тогда как она… Она уезжает одна-одинешенька! Но вовсе не в отчаянии! В ярости, да! Кровь клокотала в ее жилах, мстительная корсиканская кровь, и еще кровь прославленных Комнинов[2], византийских василевсов, воплощений бога на земле, приказы которых подчиненные выслушивали стоя на коленях.


До сих пор жизнь только баловала мадам Лауру Жюно, так могла ли она ждать от нее подобных неприятных сюрпризов? В девичестве Лаура носила фамилию Пермон, которую с радостью сменила, выйдя замуж за человека, которого полюбила, а теперь она стала фрейлиной пока еще совсем юного императорского двора. К этому моменту у нее уже было трое детей: две девочки и мальчик, родившийся всего три недели тому назад.

Когда семья Бонапарт переехала в Париж, братья и сестры полюбили бывать у мадам Пермон в просторном особняке на набережной Конти. Для Наполеона, второго мальчика в семье, худого своевольного гордеца, только что окончившего военную школу, ее дом стал многим больше, чем местом отдыха и игр. Его сердце покорила хозяйка особняка, обаятельная мать детей-подростков, и он даже собрался на ней жениться. Как заливисто и громко Лаура Пермон и все ее близкие тогда смеялись над самонадеянным юнцом! Но смеяться им довелось недолго: этот Бонапарт не терпел насмешек и имел обыкновение смотреть прямо в глаза обидчикам. И каким взглядом! От него у всех мурашки пробегали по коже!

У юного Наполеона было красивое лицо, удивительные глаза, мужественный вид, отличная выправка, но он был слишком худ, и ему не хватало сантиметров десяти роста, о чем он слишком хорошо знал. Это знание только усугубляло и без того непростой характер.

А вот к Лауре природа была щедра и благосклонна.

Среднего роста, с точеной фигуркой, Лаура поражала воображение мужчин, которых манили экзотическая красота и золотистая кожа, которую бурная кровь вмиг окрашивала румянцем. Волосы у нее были черны как смоль, а глаза цвета амбры сияли весельем и азиатским лукавством. Длинная шея, зубы ослепительной белизны, что в те времена встречалось нечасто. Вот только нос был, пожалуй, чуточку длинноват. Но стоило ей засмеяться, как все забывали о носе, а смеялась она часто. К тому же прелестная Лаура отличалась невероятным кокетством, обожала драгоценности и наряды, с юности одевалась нарядно и всегда была элегантна. Она стала украшением молодого императорского двора, изумившего Европу, не ждавшую ничего подобного после террора, утопившего Францию в крови.

Надо сказать, что «государь император» всегда играл немалую роль в жизни Лауры. Их матери, Летиция Бонапарт и Лаура-Мари Пермон, были подругами еще с Корсики. Дружили между собой и их дети – мальчики и девочки.

После того как Лаура вышла замуж за Александра Жюно, дружба между семействами стала еще теснее. Александр был особой, личной находкой Наполеона. Он родился в Бюсси-ле-Гран (Кот-д’Ор) и при крещении получил невероятное имя Андош, никаких других у него не было. Однако Лаура быстро навела порядок и переименовала Андоша в Александра, что куда больше подходило военному. Разумеется, с одобрения Бонапарта.

– Если на то пошло, – заявил он Жюно, – мне бы тоже нужно переменить имя. Разве был хоть один Наполеон во Франции?

– Нет, и, значит, вы будете первым, господин первый консул. Ваше имя впишут в историю Франции большими буквами!

Наполеон ничего не ответил, не мешая восторженным речам Жюно.

Бывший сержант Жюно Буря после Тулона обожествил Наполеона и хранил ему верность всю свою жизнь. Чины и титулы Бонапарта: генерал, первый консул, император ничего не прибавляли в глазах преданного слуги кумиру. При любых обстоятельствах Александр Жюно жаждал одного: быть рядом со своим божеством. Просто рядом и ничего больше! Преданность принесла ему двадцать семь ранений, одно очень опасное в голову, другое в лицо. Шрам не обезобразил Александра, скорее наоборот. Высокого роста, великолепно сложенный блондин с мягкими и блестящими волосами, синими глазами и улыбкой, способной растопить сердце любой вдовы, Жюно был бы смазливым красавчиком, если бы не шрам, – тот придавал ему мужественности, спасая от слащавости. При такой внешности он встречал мало жестокосердых красавиц, способных ему противостоять, и, хотя искренне любил жену, имел немало приключений на стороне. Но у жены хватало ума закрывать глаза на многочисленные, но краткосрочные увлечения мужа. Его пассий она называла «сестренками».

Приятного в любвеобильности Жюно было мало, но большого значения она не имела. Лаура, женщина кокетливая, утешала себя танцами с тем или другим поклонником, из тех господ, которых не особенно жаловал ее муж.

Но в ту ночь, с которой начались описываемые нами события, речь шла не о заурядном любовном приключении, а об увлечении сестрой императора, женой Мюрата. Мюрат, как и Жюно, на многое мог смотреть сквозь пальцы, но рогов у себя на голове не потерпел бы. Они помешали бы ему украшать себя шляпами с пышными плюмажами, которые он так любил.

А Каролина? Каролину теперь именуют ее императорским высочеством, она стала великой герцогиней Берга и поверила, что кровь у нее в жилах стала голубой, королевской, а вернее, императорской. С теми, кто знал ее в прошлом, в те времена, когда она была бедна, и кто помнил, как она сама помогала матери по хозяйству, теперь она вела себя особенно высокомерно. Теперь она сестра императора и никому не позволит забыть об этом! А до чего ручки у нее цепкие! Что в них попало, она ни за что не выпустит. О да, битва Лауре предстояла серьезная. Но все же она законная супруга и не была в претензии за то, что тайна супруга открыта. Теперь Лаура знала, с кем имеет дело.

А между тем еще несколько часов назад ничто не предвещало бури, и вечер этот начинался так приятно!


Лаура, подарив супругу сына, набиралась сил в великолепном замке Ренси в пяти лье от Парижа[3]. Так распорядился Корвизар, придворный врач. Роды были тяжелыми, но чего не перетерпишь, лишь бы подарить наследника своему герою? До этого у них родились две девочки. И муж был так счастлив, что и Лаура чувствовала себя на седьмом небе.

Никогда еще жизнь не казалась ей такой прекрасной. Ее мужем был самый красивый мужчина, близкий друг императора, губернатор Парижа, их связывала глубокая любовь, она родила ему наследника, и теперь их связь стала еще прочнее. Они жили в Ренси, самом красивом замке в окрестностях Парижа, где ей было так хорошо. С каждым днем Лаура чувствовала себя все лучше, к ней вернулись легкость, элегантность и красота, которые она всячески берегла и во время беременности. А главное, теперь наконец установился мир и супруги смогут наслаждаться всеми радостями придворной жизни, развлекаться и веселиться, а не ждать военных реляций Великой армии, которые приносят порой столько слез. Как же Лаура была благодарна императору, сумевшему вновь вернуть во Францию порядок! Сердце ее болезненно сжималось всякий раз, когда великолепная военная машина, созданная Наполеоном, снова приходила в действие… Но сейчас наступил мир. Прочный. Мирный договор подписали на плоту посреди Немана царь всея Руси Александр I и император Франции Наполеон, окончательно определив границы и дав свободу Польше[4].

Стоял 1807 год. Лето было жарким, в парке Ренси изнемогали от цветения розы, в густой листве распевали птицы, а зеркала роскошной ванной комнаты отражали красоту молодой счастливой женщины.

И откуда взялась в это чудное утро отвратительная записка?

Увидев, что послание не подписано, Лаура собиралась выбросить его, но любопытство оказалось сильнее, и вот что она прочитала:

«Почему господин губернатор не возвращается каждый вечер к своей прелестной супруге? Ренси не так уж далеко от Парижа. Может, он предпочитает парижские развлечения? Сегодня его приветствовали в театре Варьете, где собирается весь Париж… Но, возможно, там его ждет кто-то еще…»


Театр Варьете? Что за глупость? Там теснота, духота, а здесь столетние дубы дарят тень и прохладу, журчит ручей, оберегая замок от жары.

Однако пылкая Лаура не могла пренебречь запиской, она должна была докопаться до истины. Что-то подсказывало ей, что речь идет вовсе не об очередной «сестренке».

– Глупо не глупо, а посмотреть надо! – объявила она вслух.

– Что посмотреть? – поинтересовалась Аделина, преданная толстуха-горничная, жившая при Лауре с детства и заслужившая лестное положение доверенного лица и советчицы, если, конечно, хозяйка в них нуждалась.

Аделине исполнилось тридцать, она была старшей дочкой кормилицы Лауры, которая заботилась о малышке куда с большим рвением, чем ее блистательная мать, которая вела светскую жизнь и не могла уделить должного внимания своему потомству.

Впрочем, Лаура уже поднялась с постели, где, по мнению доктора Корвизара, должна была бы находиться еще два или даже три дня. Аделина, укладывая в ящик принесенные воздушные нижние рубашки, повторила свой вопрос:

– Что посмотреть?

Молодая женщина, искавшая под кроватью расшитую золотом домашнюю туфельку, выпрямилась.

– Посмотреть, почему Жюно приятнее провести вечер в театре Варьете в тесноте и духоте, а не приехать к нам подышать прохладой и полюбоваться сыном, которого я ему подарила.

– Может, там какая-то особая церемония? Быть может, в честь императора, и ваш супруг как губернатор города Парижа…

– М-м… Думаю, о церемонии я бы знала… Ну-ка возьми, прочитай!

Аделина, нахмурив брови, отчего посередине лба у нее залегла глубокая морщина, ознакомилась с содержанием скверной записки.

– Ага! – сказала она, прочитав, и через несколько секунд прибавила: – И вы, значит, встревожились?

– Есть отчего, разве нет? Жюно у всех на виду… Он так привлекателен, что его всегда окружает целая свита поклонниц. И все к этому привыкли. Так что, если кто-то взял на себя труд предупредить меня, значит, происходит что-то серьезное и я должна знать, в чем дело… Так что приготовь мне ванну и достань платье из тех, что недавно прислал Леруа. Достань белое газовое, расшитое золотыми пайетками. Я хочу… ослеплять!

Аделина прекрасно знала, что не стоит спорить с «госпожой губернаторшей», когда она говорит таким тоном. Если в армии Жюно окрестили Бурей, то его жена уж точно заслуживала прозвания Ураган. Так, по крайней мере, считала Аделина. И хотела бы она посмотреть, что останется от месье Жюно, когда он вернется… Но подобные мысли лучше было держать при себе!

Несмотря на спешку, а значит, и нервную суетливость, Лаура уселась за туалетный столик и занялась своей внешностью с особой тщательностью – она хотела блистать и не пренебрегла ни одной мелочью. Закончив работу, посмотрелась в зеркало и, улыбнувшись своему отражению, объявила:

– Вы не красивы, вы много хуже…

– Это что еще за хуже? – возмутилась Аделина. – Как могло вам такое в голову прийти?

– Не мне, а первому консулу, дорогая. На вечере в Мальмезоне тому назад… семь лет! Мы с Александром тогда еще были женихом и невестой…


Представление в тот вечер родилось из почти что импровизации. Удушающая жара разогнала императорский двор по замкам, однако победные новости из-за Рейна подарили вдохновение Дезожье, директору Варьете, который был к тому же и модным автором. Наконец-то наступил мир, и он хотел первым его восславить. Резвое перо мигом набросало пьеску «Лодочники Немана», ее-то и должны были сыграть вечером перед парижским светом.

Зрителей в театре собралось немало, и все это были важные персоны и сановники: в ложах разместились признанные красавицы во главе с принцессой Полиной. Полина, сестра императора, овдовела после первого брака. Ее супруг, генерал Леклерк, умер от желтой лихорадки в Сан-Доминго, и она вышла замуж по приказу – но это ее ничуть не смутило – за князя Камилло Боргезе, богатого итальянца, которого мало интересовали женщины. Боргезе был одним из лучших наездников Империи и любил погарцевать даже перед Всевышним, однако он не мешал молодой жене жить так, как ей хотелось, лишь бы она была красивой и украшала его дом. Полина не обманула ожиданий князя, она была самой красивой из сестер Бонапарта, а еще и самой своевольной и щедрой. Она коллекционировала любовников и ездила по модным магазинам. Царственный брат называл ее «Мадонна безделушек». Полина с детства была ближайшей подругой Лауры Жюно.

Александр сидел в ложе один и, похоже, скучал, хотя героиню из «Лодочников» пела знаменитая Дюгазон, от которой был без ума «весь Париж» и которая очень нравилась губернатору. Говорили даже, что… Но чего только не говорили об Александре?..

Он восторженно хлопал певице, когда дверь ложи отворилась. Он вскочил и, узнав жену, низко поклонился, слегка побледнев.

– Вы? – удивленно спросил он. По приказу императора обращение «ты» допускалось только в домашней обстановке. – К чему такая неосторожность?

– Неужели у меня больной вид? – шутливо спросила Лаура.

– И близко нет! Вы великолепны. Но я не видел у вас такого платья!

– Оно только приехало от портнихи, – со смехом отвечала она. – Что скажете? Оно вам нравится?

– Я был бы привередой, если бы… Вы обворожительны! Впрочем, как всегда. Но вы уверены, что не совершаете ошибку? Сегодня утром, когда я уезжал, вы показались мне бледненькой.

– Нет. Нельзя залеживаться в кровати. Вы же знаете, как я люблю двигаться и…

Она замолкла. В коридоре раздались шаги, и почти сразу же под руку с мужчиной в мундире в ложе появилась Каролина Мюрат, великая герцогиня Берга. Она не стала скрывать своего недовольства, увидев рядом с мужем жену.

– И вы тоже тут? А я-то думала, вам предписано лежать в постели!

– Я тоже так думала, но мужественные одолевают горы, а я никогда не любила лежать. Ваше императорское высочество достаточно хорошо меня знает, чтобы не удивляться.

– Да, конечно. Примите мои поздравления, – продолжала Каролина, устремив на Жюно взгляд, который не сулил ему ничего хорошего. – И приехать вам помог ваш супруг, не так ли?

– Вовсе нет, – отозвалась Лаура, раскрыв белый с золотом веер, не уступавший великолепием платью. – Я сделала супругу сюрприз.

– Как он, должно быть, обрадовался, – уронила Каролина, садясь в кресло, которое немного выдвинул Жюно, поставив его чуть в стороне от двух других, куда уселись супруги.



Лауру глубоко задело появление Каролины и их обмен на первый взгляд вполне безобидными фразами, и она внимательно посмотрела на сидящую рядом маленькую женщину, которую всегда считала подругой. Они были одного возраста. Каролина среди сестер была самой младшей и единственной блондинкой. Элиза, самая старшая, была брюнеткой и отличалась сдержанностью, унаследовав от матери, мадам Летиции, ее величественную красоту. Полетт, вторая, которую стали звать Полиной, была прехорошенькой и очень ветреной, ей никак не удавалось быть верной женой, хотя она умела быть верной в дружбе.

У Каролины была короткая шея и немного большеватая голова, но краски – бело-розовая кожа, большие голубые глаза – несомненно, были ее достоинством и делали ее образ очаровательным. И еще она как никто другой умела заполучить мужчину, который пришелся ей по нраву. У Лауры уже не было никаких сомнений, что ее императорское высочество с недавних пор одаривает своей благосклонностью ее мужа. Предстояло дейстововать с крайней осмотрительностью – если Каролина чего-то хотела, ничто не могло ее остановить. Даже ее супруг Мюрат, честолюбивый не меньше жены и мечтающий о настоящей королевской короне, потому что герцогская для человека его стати казалась ему несерьезной.

Жюно тоже был честолюбив, но до сих пор его все устраивало. Однако жена, которая хорошо его знала, видела, что сейчас в нем шевелится червячок недовольства. Шевелился он по одной-единственной причине: губернатор Парижа не сражался рядом с императором во время последней кампании, проходившей в Германии, он не принимал участия в последних битвах.

– Доверяя тебе Париж, я доверяю тебе сердце своей империи, – сказал Жюно Наполеон. – Позаботься, чтобы здесь не было никаких неприятностей, пока я отсутствую.

– Я все понимаю, сир, но вы прекрасно знаете, что для меня нет ничего лучше, как сражаться бок о бок с вами. Князь Талейран вполне мог бы…

– Князь Талейран политик, и я вовсе не уверен в его верности. Парижу нужен солдат, а ты один из лучших солдат. Ты молод, значит, впереди у тебя много времени, хватит, чтобы завоевать маршальский жезл!

Этим обещанием и пришлось удовольствоваться Жюно. Когда он вернулся к себе в особняк на улице Шан-Зэлизэ (подарок Наполеона), Лауре понадобились неисчислимые запасы любви и терпения, чтобы убедить мужа в том, что император не пожелал удалить его от себя, а, напротив, проявил к нему высшее доверие и дружбу. Но так и не убедила.

– Я слишком молод, чтобы командовать консьержками, – возмущался он. – Мое место с ним рядом, в огне битвы!

Обида не прошла. И в этот вечер Лаура задала себе вопрос: а что, если, сблизившись с Каролиной, он искал возмещения. Она же сестра императора…

Как бы там ни было, но на плечи законной супруги легло нелегкое бремя. Во-первых, она опасалась Каролины, потому что любовное приключение с ней грозило ее Александру прогулкой по утренней росе вместе с Мюратом в какой-нибудь закрытый сад или другой укромный уголок, где они достанут сабли или пистолеты. Мюрат отличался безудержной храбростью – не меньшей, чем Жюно, – и роль обманутого мужа не соответствовала его статусу.


Антракт был коротким – бог знает, почему? – визиты из ложи в ложу длились недолго, и вот уже опять певцы на сцене. Только Дюгазон пропела трепетную оду природе, как Каролина откровенно зевнула.

– Напрасно я пришла сегодня в театр. Пьеса такая скучная, что я бы с удовольствием ушла…

– И я тоже, – подхватил Жюно. – У меня что-то голова побаливает, прохладный воздух Ренси уж точно пойдет мне на пользу.

– Но сначала вы отвезете меня в Елисейский дворец. Я отпустила карету и слуг, когда приехала в театр.

– Конечно, с удовольствием. Я тоже отпустил слуг и карету, но Лаура, наверное, приехала на четверке. Так, дорогая? – И Жюно обернулся к жене.

– Да, именно так. Поедемте, если хотите, и отвезем ее высочество домой.

Лаура была просто счастлива и поздравляла себя с тем, что решила приехать в театр. Она нарушила планы мадам Мюрат. Сейчас они отвезут ее домой и вернутся вдвоем в свой замок Ренси, которому многие так завидовали и который когда-то принадлежал герцогу Орлеанскому. Кое-кто даже утверждал, что Ренси гораздо красивее Во-ле-Виконта, чуда, погубившего суперинтендента Фуке и вдохновившего архитектора Ренси. И парк у них тоже был ничуть не хуже. После революции поместье Ренси приобрел финансист Уврар и прибавил ему позолоты и всяческих ухищрений, что вовсе не понравилось Наполеону, который отобрал его у Уврара и отдал Жюно, ценя солдатскую доблесть и преданность последнего. А заодно сделал подарок и Лауре, ставшей хозяйкой великолепного имения, где она могла устраивать пышные празднества и балы, которые так любила. Через несколько недель она собиралась устроить очередной прием в честь рождения долгожданного наследника, крестным отцом которого должен был стать, разумеется, император.

Ренси – волшебная мирная гавань, где царили порядок и красота. За его решетки не проникали дурные слухи и зловредные предзнаменования. Благодатное его воздействие Александр не раз испытал на себе – там стихали головные боли, которые преследовали его повсюду. При мысли о празднике в Ренси Лаура почувствовала себя еще счастливее, радуясь, что ей удалось справиться с «детской» ловушкой Каролины, понадеявшейся, что, проведя с Жюно ночь, она им завладеет. А ведь времени оставалось совсем немного. Наполеон должен был вернуться дня через два или три, и следовало опасаться его орлиного взора, как и грозного взора Савари, заменившего незаменимого Фуше, попавшего в немилость. От Наполеона всегда можно было ждать чего угодно, и императрица Жозефина, знавшая его лучше всех и привыкшая к его выходкам, вздыхала:

– Император возвращается с победой. Приготовьтесь к головомойкам.

Так что Лаура имела все основания прятать своего Александра в уютном райском Ренси. И как же им там будет славно!


Одно мгновение, и все изменилось.

Ничего славного, ничего хорошего. Каролина нанесла ей глубочайшее оскорбление, ей, законной супруге! Вынудив ее торчать во дворе вместе со слугами, коварная любовница уложила Жюно в свою постель и удерживала его сколько ей угодно. Она позабыла, кто такая Лаура, поместив ее практически на одну ступеньку с кучером и лакеями.

По счастью, Жером спас ее от этого унизительного ожидания, сославшись на необходимость поразмять лошадей. Не худший способ посоветовать оставить проигранную партию. Но как она должна встретить мужа, когда он вернется, благоухая духами мадам Мюрат? Двумя звонкими пощечинами и скандалом, сладкой пищей для слуг – но только, конечно, не для Жерома? Или презрительным молчанием? Но на него бедная Лаура не чувствовала себя способной. И горя своего она тоже скрыть не могла. От слез, которые свободно текли по щекам, уже промок бархат роскошной кареты. И единственным достойным решением было оставить все так, как оно есть. Скандал, на который пошла Каролина в своем непроходимом эгоизме, нельзя было отменить. Она не подумала ни о чем. Ей в голову не пришло, что она подвергает смертельному риску жизнь двух героев.

А простачку Жюно не пришло в голову задуматься, как император отнесется к такой-то новости, если слухи вдруг дойдут и до него? Вместо маршальского жезла, которого Александр так жаждет, ему предоставят пост – возможно, даже почетный, – но как можно дальше от императорского двора, чтобы поскорее забыть об опальном вояке.

– Если это случится, я с ним не поеду, – подумала вслух Лаура. – Останусь в своем доме с детьми, родней, друзьями… И моим чудесным парком. Было бы слишком, если бы меня еще и наказали!

Остальную дорогу она придумывала, какую невероятную месть она может обрушить на головы двух предателей, избежав при этом губительных последствий. Пойти и пожаловаться императору? Но, во-первых, Лаура брезговала доносами, а, во-вторых, результат был непредсказуем. Император вполне мог отправить Жюно в какую-нибудь дыру в провинции или дать ему почетное место на задворках Европы. С таким-то количеством побед, захолустий в запасе стало предостаточно! И супруга, она же жертва, будет обязана следовать за сеньором и господином, то есть будет наказана вдвойне. Пойти и сообщить Мюрату, что отныне обожаемым им гигантским плюмажам не скрыть могучей пары рогов? Не стоит об этом и думать! Откликнуться-то он откликнется, и немедля, но Лаура ненавидела дуэли не меньше Наполеона. Она никогда не понимала, как поруганная честь может быть восстановлена от шрама или крови, показавшейся на теле противника? Если, конечно, оскорбленный сам не заплатит серьезной раной или даже жизнью, подняв руку на противника сильнее его. Ну и что, спрашивается, хорошего?

Устроить классический семейный скандал? Лаура плохо себе представляла, как разбивает вазу о голову виновного. К тому же удар может обойтись очень дорого: светлые волнистые волосы прикрывали трещину в черепе, оставшуюся от сабельного удара, положишь руку и чувствуешь пульс. Нет, лучшим наказанием будет молчание. Ничего тяжелее не придумаешь для Бури, как жить с женой, которая его не замечает… Решение было принято, и слезы на глазах оскорбленной женщины высохли, а еще большим утешением стало для нее обожаемое Ренси. Позже она напишет:

«Я с радостью смотрела на тенистые деревья и замок, отчасти пострадавший, но все же сохранивший свою красоту среди такой свежей, такой чудесной зелени, замок, где все было сделано для удобства жизни…»


В самом деле, предыдущий владелец, банкир Уврар не пожалел денег и сделал великолепное здание еще и уютным и удобным. А чего только не было в парке! Отличные конюшни, псарни с прекрасными сворами, каретные сараи. Роскошь убранства, утонченный стол привлекали в замок самых элегантных, самых избалованных гостей из высшего света. Больше всего Ренси славилось своими охотами.

Супруги Жюно поселились в Ренси уже после того, как Уврар превратил его в настоящее чудо, благодаря золоту, которое он щедро рассыпал пригоршнями, и теперь члены императорской фамилии, равно как кое-кто из придворных, страшно им завидовали. Господин Жюно был глубоко уязвлен тем, что его вынудили отказаться от Прусской кампании 1807 года, которая прибавила Элау, Йену, Фридланд и другие победы к военной славе Наполеона, а он остался сторожевой собакой при Париже, лишившись возможности стать наконец маршалом Франции. Александр утешал себя празднествами и устроил их несколько. Их осветила своим присутствием Мадам Мать императора, у которой Лаура была фрейлиной, а также жены тех, кто имел счастье сражаться на глазах у Наполеона, и среди них великая герцогиня Берга и княгиня Полина, представшие на праздниках во всем великолепии. Присутствовали на них и высокие сановники, остававшиеся в Париже, иностранные послы и несколько представителей старого режима, с которыми Лаура познакомилась в доме своей матери. Она продолжала их принимать, не обращая внимания на косые взгляды главы дома. Талейран и его два друга, граф де Монтрон и граф де Нарбонн-Лара стали ее близкими друзьями.

Вернувшись домой с кровоточащей раной в сердце, Лаура подумала, что друзья станут ее утешением в ближайшие дни, когда Александр, желая отпраздновать возвращение своего кумира, устроит великолепный праздник, где будут царить новые императорские высочества, а ей придется разыгрывать роль счастливой супруги и искусной хозяйки дома.


Карета остановилась у крыльца, и, когда Лаура вышла из нее, первые лучи зари позолотили небо, а птичий хор радостно грянул хвалу Творцу Вселенной. Лаура чувствовала себя гораздо лучше, но, очевидно, на ее лице еще заметны были следы перенесенной бури. Она вошла в дом в тот самый час, когда садовники меняли в вазах цветы, и Аделина торопливо сбежала по лестнице ей навстречу. Насупив брови, она сурово оглядела свою хозяйку.

– Чем это они вас там так огорчили? – спросила она, не утруждая себя экивоками. – И почему вы одна? И в слезах? Может, вы их и вытерли, но я-то вижу, что вы плакали.

– Пойдем ко мне в спальню, там удобнее говорить, чем на лестнице, – ответила Лаура, беря под руку свою «камер-даму», как любила она называть горничную. – Пусть мне принесут чего-нибудь горяченького, и я лягу. У меня такое впечатление, словно меня отколотили палками.

– И это все из-за того, что вы поехали в театр вместе с мужем? Обычно колотушки получают актеры на сцене. Хотите принять ванну? Вы немного расслабитесь.

– Я приняла ванну перед отъездом, а сейчас боюсь, в ней усну. Но я хочу увидеть моего сыночка!

– И перебудить весь дом? Даже не думайте, лучше расскажите, что с вами случилось!

И, тесно прижавшись друг к другу, они вошли в уютную, пышную спальню Лауры, где она чувствовала себя лучше, чем в любых других покоях замка. Белая с золотом и небольшими бирюзовыми вставками, она как нельзя лучше подходила златокудрой Лауре, соответствуя ее вкусам и пристрастиям. Здесь все – каждая мелочь, каждый пустячок – говорило, что вы находитесь в святая святых утонченной, кокетливой красавицы, умеющей позаботиться о своей красоте. Но сейчас изысканная обстановка противоречила душевному состоянию хозяйки…

Войдя, Лаура бросилась на постель и разразилась отчаянными рыданиями. Аделина посмотрела на нее, покачала головой и вышла. Через несколько минут она вернулась с позолоченным подносом, на котором стояла чашка дымящегося кофе. Поднос она поставила на ночной столик, а сама приподняла сотрясающуюся от всхлипываний Лауру.

– Выпейте, – попросила она, – согреетесь.

Душистый кофе обжигал, но Лаура проглотила его почти залпом, а вместе с кофе и коньяк, который Аделина налила ей в ту же чашку. Показалось, что она отхлебнула жидкий огонь: по телу пробежала судорога, и Аделина поспешила расстегнуть на Лауре платье и принялась растирать ее лучшим одеколоном Фарина, как известно, прекрасным средством от переохлаждения. По счастью, мадам Жюно отличалась крепким здоровьем. Хорошенько растерев, Аделина устроила ее в гнездышке из подушек, села рядом и взяла бедняжку за руку.

– Теперь вам лучше?

– Немного. Мне хотя бы тепло. А то мне показалось, что я лежу в ледяной воде.

– Теперь рассказывайте!


Почти в то же самое время Жюно Буря вернулся в особняк на Шан-Зэлизэ, ставший с некоторых пор резиденцией губернатора Парижа. Он приехал на лошади, которую позаимствовал в конюшне любовницы, и находился в прескверном настроении. Он чувствовал себя виноватым и не желал себе в этом признаваться. А если начистоту, то злился на весь мир, и в первую очередь на Каролину, которая так ловко его окрутила, сказав, что Мюрат возвращается послезавтра вместе с императором и у них уже не будет возможности так страстно любить друг друга. Предстоящие голод и лишения, потеря теплого любовного гнездышка возбудили в Александре такой пыл, что он позабыл о жене, ждущей во дворе Елисейского дворца…

Приехав домой, он не нашел жены и сразу подумал, что вскоре ему предстоит объяснение с Лореттой, как он нежно по-домашнему именовал Лауру. А как мучительно было для него возвращение его кумира-императора, присоединившего к своему венцу новые лавры – Эйлау, Йену, Фридланд – и завершившего свою кампанию подписанием мира на плоту в Тильзите. Александр ненавидел эту кампанию! Она отдалила его от императора!

Ища для себя оправданий, Жюно ухитрился разозлиться на жену. С чего вдруг она осталась его ждать, а не поехала тихо-мирно в Ренси? Она что, не знает Каролину? Не догадывалась, что красотка одолжит у нее мужа на ночь? Сыграет шутку, ведь она их обожает? Куда подевался здравый смысл Лауры? Жюно уже не называл жену Лореттой. Почему, спрашивается, она не поехала спокойно домой? Забыла, что губернаторский особняк в двух шагах? А теперь что? Им всем троим грозит гнев Наполеона, если только он узнает о дурацком приключении. А он непременно узнает. Агенты Савари, который ненавидит чету Жюно, мигом сообщат и ему, и что тогда? Уж кто-кто, а Лаура должна была подумать о последствиях своего поступка! Может, она поймет, что наделала, если он не вернется в Ренси?

Жюно злорадно вообразил себе жену, как, одна в просторной карете, она задыхается от гнева. Вспышки гнева Лауры были мгновенны, как летняя гроза, и обычно кончались смехом: она сама понимала ничтожность причины и сетовала на свою южную кровь. А еще она была такой лапочкой, что он не мог на нее долго сердиться. Так что и это недоразумение кончится, как все другие. Они посмеются и будут любить друг друга с прежним пылом.

Хотя сейчас провинившемуся супругу хотелось оказаться в просторной мягкой кровати одному, чтобы раскинуться с удобством и выспаться, не демонстрируя любовного пыла. Чертовка Каролина здорово им попользовалась!

В общем, Лаура прекрасно сделала, уехав без него. Она успеет остынуть, придет в себя. А он тем временем наберется сил дома, в особняке на Шан-Зэлизэ. А поутру непременно навестит Корвизара, у него опять головная боль, она случается всегда, когда он, так сказать, переусердствует…




Лаура не жалела, что помчалась ночью в Ренси, она выплакалась и взяла себя в руки. Дождись она Жюно во дворе Елисейского дворца, непременно устроила бы оглушительный скандал всем на радость. Особенно подлой Каролине, которая шипела бы об оскорблении ее императорского высочества, и весь позор упал бы на голову Лауры. А в Ренси она была у себя дома, и к себе она приглашала только своих настоящих друзей.

Впрочем, настоящие друзья могли приезжать и без приглашения, их всегда дожидались отведенные им комнаты. И они приезжали и уезжали, предупреждая только дворецкого. Приезжали сами и привозили с собой еще гостей, из тех, кого считали домочадцами, зная: у Жюно все они будут желанными. Простор царственного Ренси, построенного одним из герцогов Орлеанских для всех других герцогов Орлеанских, позволял подобную роскошь, что чрезвычайно нравилось Лауре. И Александру тоже. Ей, потому что она любила жить в окружении друзей, ценя сродство вкусов. Ему, потому что, родившись крестьянином в Бургундии, любил разыгрывать из себя сеньора-покровителя. А что касается приема гостей, то тут он целиком и полностью полагался на жену. Разве не текла в ее жилах капелька крови Комнинов, которые царствовали в Византии почти целый век?

Когда Лаура закончила свой рассказ, а вместе с ним и кофе с коньяком, она протянула пустую чашку горничной.

– Я бы охотно выпила еще, – сказала Лаура.

– Чего именно?

– И того и другого. Я имею в виду все вместе.

– Пейте на здоровье! А потом ложитесь и хорошенько выспитесь!

– Спать, когда мой муж кувыркается в постели с Каролиной?!

– Посмотрите на часы! Он уже поднялся с ее постели.

– Ты так думаешь?

– Думаю, что вы достаточно хорошо изучили его привычки. Сейчас он уже дома, на Елисейских Полях, или даже скачет сюда к нам.

– Ничего подобного! Ты не знаешь Каролины! Он, должно быть, выжат как лимон и скорее, я думаю, крепко спит у себя в постели, набираясь сил. Если верно, что император возвращается или уже вернулся, то нельзя появиться перед ним с зеленым лицом. Я уж не говорю, что господин Мюрат I все, что угодно, только не верный муж, но при этом сам он не потерпит, если вместо великолепного плюмажа у него окажется пара рогов.

– Послушайтесь лучше меня, отдохните как следует, а потом обсудите все с господином графом де Нарбонном.

Мадам Жюно встрепенулась:

– Нарбонн? Он здесь?

– Приехал, примерно через час после того, как вы уехали.

– А почему ты мне сразу не сказала? Пойди сходи за ним!

– Что у вас за манера будить весь дом? Сначала нашего младенчика, теперь господина графа, который тоже в чем-то подобен малышу! Вы только вспомните, сколько ему лет! Конечно, он не выглядит на свой возраст, но несколько часов сна ему не повредят. Совет, который вы так спешите получить, будет куда разумнее, если он даст его на свежую голову.

– А я спешу получить совет?

– Если нет, то вы меня очень огорчите. Господин граф – человек мудрый, понимающий, изучивший людей как никто… Всех – и мужчин, и женщин. Не пустое дело стать приближенным императора, побывав военным министром у бедняжки Людовика XVI, быть близким другом господина Талейрана и все-таки понравиться его величеству Бонапарту. Он великий дипломат, ваш близкий друг.

– Да, он мой друг! Никогда не забуду, как он ответил Наполеону, когда тот в начале своего царствования упрекнул его мать, старую герцогиню де Нарбонн, за то, что она ему не симпатизирует. Граф сказал: «Потому лишь, сир, что она готова вас обожать». Великолепно, правда же? Прекрасный ответ, достойный сына Людовика XV[5]. Но ты права, пусть он выспится. Я не хочу, чтобы он увидел меня с таким ужасным лицом, – прибавила Лаура, взглянув на себя в зеркало.

– Вот именно, – подхватила Аделина. – Вы не уродина, вы хуже.

И едва успела увернуться от запущенной в нее хозяйкой щетки для волос, серебряной с инкрустациями слоновой кости.

– Да как ты смеешь, фурия?! – обиделась Лаура. – Ты забыла, что не всю правду нужно говорить в лицо? Подай-ка мне стакан холодной воды и раздень меня. Мне, в самом деле, нужно немного поспать. Очень хочется хорошо выглядеть, когда Жюно вернется. А он вернется непременно, – прибавила она, стараясь убедить саму себя.

– Куда ж он денется! – меланхолично отозвалась Аделина, принимаясь расстегивать колье на молодой хозяйке.

Лаура обожала драгоценности, и ей всегда их было мало. И если неверный муж хотел заслужить прощение, то, по мнению Аделины, ему стоило бы перед тем, как возвращаться в Ренси, заглянуть к Нито, королевскому ювелиру, и выбрать какое-нибудь украшение, которое смягчило бы обиженную супругу. Не обращая внимания на цену, Лаура одинаково любила жемчуг и бриллианты, а среди цветных камней – рубины, которые, пламенея теплыми огоньками, подчеркивали ее экзотическую красоту. «Камер-дама» так и видела сережки с рубинами, что красиво покачиваются вдоль ее изящной шейки. Ничего не скажешь, были бы к месту. А к сережкам можно подарить и браслет. А вот парадные украшения ни к чему, диадема там какая-нибудь или массивная парюра. Обладательница утонченного вкуса, Аделина не терпела тяжелых украшений. Интересно, только ей пришла в голову мысль о драгоценностях?

Украшения отправились в ларец, и Лаура сняла с себя газовое белое платье, расшитое золотыми пайетками, к ним так шло золотое с жемчугом колье, в котором она выезжала. Платье она сменила на легкую просторную ночную рубашку из батиста. Быстренько расчесала щеткой густые черные волосы, на которые обычно тратила не меньше получаса, и улеглась в постель… Постель была такая большая, такая пустынная… Слезы снова навернулись Лауре на глаза, но были жестоко подавлены и сменились пусть некрасивым, зато действенным шмыганьем носом. Аделина невольно улыбнулась.

– Ну-ну-ну! Плакать мы больше не будем! – сказала она. – Даже если генерал не появится сегодня утром. Мы не будем забывать, что граф де Нарбонн уж такой разборчивый господин, а к нам питает особую симпатию.

По счастью, природа одарила мадам Жюно бесценной способностью засыпать и просыпаться по своему желанию. Не прошло и пяти минут, как она, усталая до невозможности, спала, как младенец.


Разбудил ее топот лошади, скакавшей галопом, и она, еще в полусне, вскочила и подбежала к окну как раз в тот миг, когда ее супруг спрыгнул на землю и передал поводья конюху, прибежавшему на шум. Генерал вошел в замок.

В тот же миг в спальню вбежала взволнованная Аделина.

– Мадам! Приехал господин генерал!

Настроение у Лауры сразу испортилось.

– Подумаешь! Он пока еще у себя дома.

– Пока еще? Вы же не хотите сказать…

– Только то, что сказала. Я устала и сплю. Если генералу захочется с кем-то поговорить, пусть беседует с господином де Нарбонном. Он удивительно хорошо умеет слушать и выслушает любые выдумки. А я сплю, – повторила Лаура, вновь устраиваясь в постели поудобнее, взбив кулачками подушку.

– Не капризничайте, мадам! Генерал привез важные новости, ради них он и прискакал.

– Только ради них?! Пусть рассказывает их кому угодно. А ты ему сообщишь мою.

– Какую же?

– Я подаю на развод.

– Нет! Только не развод.

– Да. На развод. Если не можешь сама, попроси де Нарбонна. Он прирожденный дипломат и к тому же прошел школу Талейрана. Он может сообщить все!

– Но как же так, мадам? Неужели вы лишите генерала новорожденного сына?

– Путь возьмет мадам Мюрат в кормилицы. Она уже заняла отчасти мое место. А теперь поспеши, – приказала Лаура и повернулась к Аделине спиной.

Аделина замолчала и пошла к двери. Настаивать бесполезно, иногда мадам Жюно становится упрямой, как мул. И сегодня утром, похоже, именно такой случай. А с другой стороны, после такого унижения оскорбилась бы любая, а не только такая гордячка…

Вести, которые привез генерал, как видно, не терпели отлагательств, потому что Аделина столкнулась с генералом на лестнице, он мчался через две ступеньки вверх, и лицо у него было самое что ни на есть сосредоточенное.

– Приехала? Дома? – с тревогой уточнил он.

– А как иначе, господин генерал? Просила передать, что спит.

– Она…

Жюно не закончил фразы. Набравшись мужества действовать по наитию, он изо всей силы толкнул дверь, и она с громким треском распахнулась, а вслед послышался гневный голос владелицы, которая приподнялась на своем ложе.

– Удивительные манеры! Если у тебя проблемы, обсуди их с господином де Нарбонном. Он ангел, выслушает и тебя!

– Нарбонн здесь?

Лаура встала во весь рост на кровати, выхватила яблоко из корзинки на ночном столике и запустила супругу в голову. Он поймал его на лету, откусил и расхохотался.

– До чего же ты хорошенькая в длинной рубашке и с тюрбаном на голове, точь-в-точь фея из восточной сказки, – проурчал он, приближаясь потихоньку к постели.

Но Лаура была настороже. Она мигом схватила флакон с водкой, который стоял у нее на тумбочке для примочек от головной боли, мучившей ее время от времени, и приготовилась метнуть и его. Жюно тут же отступил и попросил жалобно:

– Лоретта! Девочка моя! Умоляю! Мне нужно с тобой поговорить!

– Я сказала, поговори с Нарбонном! Голова останется целее. Он уж точно не станет кидать в тебя всем, что под руку попадется. А я хочу спать. И я больше не твоя девочка.

Лаура улеглась, собираясь укрыться с головой, но тюрбан не желал прятаться, и в то время, как она с ним воевала, в спальню заглянул де Нарбонн, привлеченный громкими голосами. Ему хватило одного взгляда, чтобы понять, что происходит, и он потянул Жюно за рукав.

– Пойдемте поболтаем, друг мой. Вы, должно быть, страшно устали после ночной скачки на лошади!

– Не только на лошади, – послышался мрачный голос из простыней.

Мужчины отправились в библиотеку, где Жюно любил принимать самых близких друзей. Только в самые жаркие дни здесь не горел камин. А Лаура всегда следила, чтобы в вазах стояли цветы, в шкафчике стаканы и несколько графинов с разными напитками. На всякий случай. Зеленые кресла, кожаные и бархатные, были в библиотеке особенно удобными. Усевшись в одно из них, де Нарбонн помолчал секунду, внимательно глядя на хозяина, который, сначала налив им по стаканчику, расхаживал по ковру взад и вперед.

Военную службу Жюно начал в девятнадцать лет, записавшись волонтером во второй гренадерский батальон департамента Кот-д’Ор. С тех пор и пошло. В 1792 году под Лонгви он получил галуны сержанта Северной армии.

А через несколько месяцев сержант вместе с Северной армией оказался под Тулоном, где встретил свою судьбу в лице корсиканца маленького роста, тогда служившего в чине капитана первого гусарского полка. Жюно последовал за Бонапартом в Париж, участвовал в Итальянском походе и, когда Бонапарт назначил его своим адъютантом, заплакал от радости. Всю жизнь он будет помнить об этом. Никакие чины и награды не сравнятся в его глазах с этим званием – быть «его» адъютантом значило сражаться с «ним» рядом. Жюно питал к своему начальнику восторженную преданность, которая и освещала и отравляла ему жизнь.

В 1797 году он стал командиром бригады, ездил с миссией в Венецию, участвовал с Бонапартом в Египетском походе, брал вместе с ним Мальту. Он участвовал в битвах при Романиге, при Шебреисе, битве у пирамид – где сорок веков, застывших в камне, смотрели на них. Потом отправился с Наполеоном в Сирию, отличился, подавив восстание в Каире.

В 1799 году, будучи временно назначен бригадным генералом – впрочем, все его временные назначения становились постоянными, – Жюно сражался под Назаретом, на мосту Якуб, при Газарах, на горе Табор, при Абукире. Жюно не повезло, он был захвачен в плен под Александрией, откуда его перевезли в Яффу. Из Яффы он вернулся в Париж, был утвержден в чине бригадного генерала и стал губернатором столицы Франции. Было это в 1800 году… А 30 октября этого же года он женился на Лауре Пермон, в которую страстно влюбился и которая, можно сказать, косвенно принадлежала к семье Бонапарт.

Любовь была взаимной, семейная жизнь счастливой. И вновь военные походы. Вскоре он стал дивизионным генералом и отправился в Булонь, откуда французы планировали вторжение в Англию. И хотя оно не состоялось, Жюно получил чин генерала-полковника гусарского полка. Затем он был отправлен послом в Португалию, сменив на этом посту Ланна. Самовольно покинул пост, не полюбив свои обязанности, которые отдаляли его от кумира, ставшего тем временем императором Наполеоном I. Жюно присоединился к Великой армии под Аустерлицем, где вновь стал адъютантом своего божества. Но отношения их изменились, хотя преданность Жюно была тверда и неизменна. В 1806 году Жюно был назначен губернатором Пармы и Пьяченцы и главнокомандующим Португальской армией. После чего его снова призвали в Париж, и он снова занял пост губернатора столицы, а также командующего первым военным дивизионом. За это время Лоретта родила ему троих детей – двух девочек, Жозефину и Констанс, и мальчика. Мальчик появился буквально «только что», всего несколько недель тому назад и стал утешением Александра Жюно в его «несчастье».

Несчастье состояло в том, что доблестный Александр, формально по-прежнему состоявший в действующей армии, был вынужден носить вместо сапог домашние туфли. А Великая армия во главе со своим командующим завоевывала в это время город за городом, и до поры безвестные города теперь благодаря победам Наполеона вписались огненными буквами в историю: Эйлау, Фридланд, Йена… При одном звуке этих названий сердце Жюно переполнялось горечью: ему не было позволено увенчать себя там славой. И он утешал себя другими победами, покоряя женские сердца. Их было столько, что Лаура перестала обращать на них внимание. Многочисленные «сестренки» ее не занимали, но Каролина… С появлением Каролины все менялось.

Каролина носила титул великой герцогини Берга, она была женой Мюрата, а главное, сестрой императора. Жюно не должен был приближаться к ней! Его ожидала неминуемая немилость, под угрозой была его карьера и судьба его семьи. Не говоря уж о встрече с Мюратом ранним зябким утром с оружием в руках! Но пока еще – слава тебе, господи! – все стояло по местам.

Благодетельная атмосфера библиотеки: покой, благородная простота, настраивающая на высокие помыслы и, конечно же, комфорт, сразу смягчили напряжение Жюно. Присутствие графа де Нарбонна тоже. И хотя они стояли на двух разных концах социальной лестницы, бывший сержант Буря знал, что перед ним истинный друг и его советы всегда преследуют благую цель.

Мужчины сидели, молча, позволяя лишь потрескиванию огня нарушать тишину, которая обволакивала, успокаивала, умиротворяла. Де Нарбонн чувствовал, как нуждается в успокоении Жюно. Впрочем, и во второй порции «бодрящего» напитка тоже, так что Нарбонн взял графин и разлил вино по рюмкам. Молодой генерал, сжав голову обеими руками, стал растирать себе виски. Де Нарбонн спросил участливо:

– У вас болит голова?

– Временами мне кажется, что у меня снова раскрылась рана.

– Значит, вам нужно принять лауданум[6], а потом лечь. В одиночестве, разумеется.

– Я приехал не для того, чтобы спать, приехал, чтобы сообщить… мадам Жюно, что завтра мы ужинаем в Сен-Клу вместе с императорской семьей, а потом приглашены на бал в честь триумфального возвращения нашей армии. Приглашение я получил, когда вернулся домой и хотел предупредить жену. Вы же знаете, сколько времени она посвящает своему туалету!

– И какой великолепный результат! Она одна из самых обворожительных женщин при дворе и самая элегантная после императрицы. А что касается приглашения, то вам нужно было прислать его в Ренси эстафетой, а не скакать самому сломя голову. А что теперь? Вы едва дышите от усталости!

– Да нет, это все пустяки! После того, что случилось, мне нужно передать приглашение самому, чтобы мы приехали вместе… И помирившись. А знаете, чем меня встретили? Аделина сказала, что Лаура собралась со мной разводиться. Господи! Какую же глупость я совершил! – возопил Жюно, вцепляясь в свою и без того растрепанную шевелюру.

– Я мог бы вам напомнить, что обо всем лучше думать заранее. Как вы могли оставить свою супругу мерзнуть рядом с дворцом в обществе охраны и слуг? Вы полагали, что подобное унижение останется безнаказанным? Неужели невозможно было объяснить это мадам Мюрат?

– Ее императорскому высочеству, великой герцогине Берга? – переспросил Жюно с внезапной горечью. – С ней нельзя обращаться как с любой другой женщиной.

Граф де Нарбонн на секунду онемел от изумления, потом спросил:

– Уж не хотите ли вы сказать, что занимались любовью по приказу? Признаюсь честно, мне такое никогда не удавалось. А вам? Как вам это удалось?

– Видите ли, с некоторых пор герцогиня стала особенно дорожить моим обществом. И вы знаете, как она может быть привлекательна, когда этого хочет. Когда я привез ее в Елисейский дворец, то думал, что мы выпьем с ней по рюмочке…

– Тем более не было никакого основания оставлять Лауру в обществе лошадей. Но вы не только выпили по рюмочке, но и легли вместе в постельку. И скажите на милость, что было бы, если бы как раз в это время вернулся Мюрат? Он ведь, кажется, не меланхолик по темпераменту?

– Он всегда обставляет свой приезд с такой пышностью, что у нас было бы время разойтись.

– Так, значит, бросить во дворе жену, подарившую вам сына, вам было легче легкого?

– Поверьте, я казню себя за это! Но вы представить себе не можете, сколько очарования в Каролине, когда она берет на себя труд соблазнять. А ее перламутровая кожа, нежная, как атлас…

Граф де Нарбонн-Лара, привыкший к утонченным манерам Версаля, не собирался выслушивать перечисление достоинств новоиспеченной герцогини, которая в его глазах была всего лишь дешевой шлюшкой, он уже открыл рот, чтобы высказать свое мнение, но тут он услышал и еще кое-что:

– А главное, она сестра моего императора! Только подумайте, Нарбонн, у них одна и та же кровь, одна и та же плоть!

– Но без его гения и величия!

– Вы ее не знаете! Она ослепительна, она…

– Не говорите мне, – остановил его де Нарбонн, – что в постели с ней вы чувствуете, что близки с Наполеоном!

В одно мгновение Жюно вспыхнул до корней волос.

– Как вы могли такое подумать?! Когда я вместе с Каролиной, я чувствую, что я тоже член семьи, да, и я становлюсь к нему ближе. Мне дорого далась Прусская кампания, в которой я не участвовал. Стоит мне подумать о сражениях, где без меня обошлись, подумать, что я, как заурядный обыватель, должен был дожидаться новостей, и я места себе не нахожу! А я хотел бы никогда не разлучаться с моим императором, хотел бы при любой опасности защищать его своей грудью! Только я среди моих собратьев по оружию остался без маршальского жезла!

– Думаю, это вопрос вашего терпения. Не забывайте, вы губернатор Парижа, пост не маленький! И еще гусарский генерал-полковник. Получите и жезл с пчелами, не беспокойтесь, ждать осталось совсем недолго.

– Когда?! – закричал Жюно в отчаянии. – Вы понимаете, что наступил мир?! Мир, черт знает на сколько времени! Государи собрались в Тильзите и на плоту посреди Немана решили…

– Народ пляшет от радости.

– Народ пляшет, а мне что делать? Когда мой маршальский жезл, к сожалению, за далекими горами!

Глава 2

Мадам Жюно сообщает свое мнение

Лаура отослала Аделину, заперлась в спальне и уселась на кровати, обняв колени. В ней снова поднялась волна гнева, и она опять раздумывала, как ей выйти из унизительного положения? Как сохранить достоинство? Лаура крикнула слово «Развод!», как кричат: «На помощь!», и крик ее возымел действие. Но она прекрасно понимала, что стоит ей только отворить дверь, как все ее домочадцы – и друзья, и слуги – примутся убеждать и умолять взглянуть на реальность более разумно и трезво, доказывая, что развод – чистое безумие.

Да, развод сродни безумию, законы написаны не для женщин. Она может дорого заплатить за свое решение, у нее могут отобрать детей. Но пока она не в силах была отказаться от этой мысли. Может быть, горя желанием отомстить Каролине. Если Каролина запятнает себя изменой, будет замешана в публичный скандал, ей уже не получить королевской короны, о которой она мечтает. Корона великой герцогини Берга уже не устраивает Каролину, кажется ей слишком скромной. Говорят же, что аппетит приходит во время еды. И похоже, что у подруги детства Лауры желудок оказался непомерной величины…

Как можно было уснуть при таких обстоятельствах? Но Лаура все-таки решила попробовать. Позвала Аделину и попросила не тревожить ее ни при каких условиях.

– А если заплачет ваш сын?

– Только если сын заплачет. Но я бы очень удивилась. Он спит по ночам, как ангел, не шевельнув ресничкой.

– Будет исполнено. А когда прикажете готовить ваш багаж?

– С чего ты взяла, что мне понадобится багаж?

– Вы же едете на праздничный ужин в Сен-Клу в честь возвращения императора!

– Генералу будет приятнее, если он поедет один. Обо мне не может быть и речи. Я видела вчера Корвизара, и он сказал, что откажется меня лечить, если увидит меня всю эту неделю не в постели, а где-нибудь еще.

– Поняла, – вздохнула Аделина. – Значит, нас ожидают мрачные дни. Какое счастье, что господин граф де Нарбонн-Лара захотел к нам приехать. Его присутствие… Как это вы говорите?

– Благотворно и умиротворяюще. Ну что? Я ложусь…

Однако Аделина продолжала топтаться в спальне, подняла с канапе шарф и старательно его сложила, поправила без особой надобности цветы в вазе, пододвинула поближе золоченую домашнюю туфельку. Она уже открыла комод, чтобы навести там порядок, но тут Лаура взорвалась:

– Если ты не исчезнешь через десять секунд, я прикажу запереть тебя в твоей комнате! Попрошу Нарбонна тебя запереть!

– Будь я помоложе, встреча меня бы порадовала, и его, быть может, тоже. Но теперь…

Атласная туфелька, запущенная умелой рукой, полетела в Аделину. Но и у Аделины был немалый опыт, она поймала ее на лету и сунула в карман своего передника. Вздохнула, переступила порог и бережно закрыла за собой дверь.

Лаура никак не могла успокоиться и всерьез боялась, что не заснет, хотя так нуждалась в отдыхе! Но кто знает? Молодость творит чудеса, обычно стоило ей закрыть глаза и… Нет, не получилось! И вовсе не из-за тревог и беспокойства – в дверь громко постучали, и голос Жюно просил:

– Открой! Мне нужно с тобой поговорить!

– Поговорим позже. Дай мне выспаться.

– Нет, поговорим сейчас. Это важно для нас обоих! Открой! – требовал он, тряся дверь, которая начала поддаваться.

Увидев трясущуюся дверь, Лаура открыла и снова юркнула в постель. Жюно уселся рядом с кроватью, и по лицу его было видно, что ему очень плохо.

– Лоретта, – умоляюще начал он. – На торжественном ужине нам необходимо присутствовать вместе! Уверен, что Савари шпионил за мной и до императора дошли слухи…

– Слухи? Да надо быть глухим и слепым, чтобы ничего не знать! Ты и твоя Каролина будто специально мозолили всем глаза, катались вместе днем, вечером ходили по театрам и другим публичным местам. Хочешь знать, почему я поехала в Варьете? Изволь, – и она протянула ему записку, которая побудила ее начать разбирательства с целью навести порядок в семейной жизни.

– Кто это написал?

– Анонимные письма редко бывают с подписью, мой милый! Не ищи автора, половина ищеек Парижа следит за ее высочеством, а вторая половина – за тобой. И я просто не представляю себе, до какой степени безрассудства нужно было дойти, чтобы…

– Не преувеличивай, – обиженно прервал тираду возмущенной супруги Жюно. – Но я и вообразить не мог…

– При чем тут твое воображение? У нас есть факт – Фуше, наш друг Фуше, уже не министр полиции, в особняке Жюине теперь расположился Савари. Савари, который тебя ненавидит, но не отказался бы стать моим любовником.

– Ты шутишь?

– И не думаю. Но для тебя сердечные дела на первом месте, ты мчишься, задрав нос, не разбирая дороги. А Савари тут как тут, он готов подставить тебе подножку. И если схватит тебя за камзол, то ни за что уже не выпустит. Вспомни герцога Энгиенского, бедный мальчик вздохнуть не успел, как оказался в Венсенском лесу перед расстрельным батальоном. Но ты скорее встретишься с саблей Мюрата. Я тебе повторяю: будь осторожен. И не мешай мне спать!

– Извини меня, дорогая, но сегодня вечером просто необходимо, чтобы ты была рядом со мной. Подумай, что проклятый Тильзитский договор принес нам мир. Мир, Лоретта! А я умею только воевать!

– Ничего страшного, ты найдешь, чем развлечься, я уверена. А мир – это такое счастье!

– Я мало знаком с мирными временами, и они мне не по душе.

– Пойди и скажи это матерям и женам тех солдат, которых печет наш «Кот в сапогах»!

Жюно загремел:

– Я запрещаю тебе так его называть! И если ты знала его с детства, то это не повод, чтобы насмешничать. Он император! Господин Европы! И мы обязаны относиться к нему с величайшим почтением! А такие девчонки, как ты, в особенности! И хорошенько запомни…

– Что твой великий человек хотел жениться на моей матери, и ты тогда стал бы его зятем, я невесткой, а наши дети..

– Замолчи! Я не позволю тебе шутить с такими вещами. И не знаю, кто осмелился дать ему такое прозвище…

– Прекрасно знаешь, моя сестра Сесиль. И было это, когда он, окончив военную школу, явился к нам на своих тоненьких ножках в огромных ботфортах. Я тогда так смеялась, так смеялась, что он обозвал меня «чертенок в юбке». Но я ничуть не обиделась.

На самом деле Наполеон так назвал Лауру совсем в другой раз. Было это в Мальмезоне, чудном замке, который Жозефина, тогда еще жена первого консула, превратила в настоящий рай. Они с Бонапартом любили принимать там друзей, постоянно смеялись и веселились. Бонапарт тогда увлекся Лаурой. И как-то, когда Жюно там не ночевал, он вошел к ней в спальню часов в пять утра, чтобы ознакомить со своими планами на будущее. Говорил, положив руку на одеяло и теребя ее пальчики на ноге. Она постаралась подобрать под себя ноги, а когда он попытался положить руку повыше, сделала вид, что страшно испугалась, открыла рот, готовясь вскрикнуть, и он выскочил в сад через открытое окно. На следующий день то же явление в тот же час. Наполеон вошел, жалуясь на бессонницу. У него столько забот, а поговорить ему не с кем…

– Жозефина слишком много вчера танцевала и спит как убитая, – прибавил он.

– Я тоже много вчера танцевала и… ой-ой-ой!

Наполеон вновь принялся мять ей пальцы на ноге, да так, словно хотел добыть из них косточки. Он уже уселся к Лауре на кровать и посоветовал ей расслабиться.

– Это невозможно, гражданин генерал! Рядом с вами я нервничаю и могу даже расхохотаться так громко, что разбужу весь дом.

– Что за глупости! Ну-ка, посмотрим, как обстоит дело со щиколотками!

И, не дожидаясь разрешения, стал гладить ей ноги, вдохновляясь все больше и восхищаясь нежностью кожи.

– Повезло Жюно!

– И вам тоже, гражданин генерал! С такой женой, как у вас, красивой, грациозной, элегантной, не встают в пять часов утра, чтобы массировать ноги вашим гостьям!

– Но жена в пять часов спит, а я встаю рано, чтобы работать, и мне нужно возбуждающее.

– Выпейте кофе.

– Уже выпил две чашки.

– Тогда, может, третью?

– Нет, три перенапрягают нервы. Мне нужна компания, но не швейцара же! Кто-то ласковый. Думаю, вы меня понимаете.

– Конечно, ласковое отношение приятнее и…

Тут Лаура так раскашлялась, что атакующий вынужден был бежать. И снова через окно, оставив ее кашлем будить соседей.

В какое трудное положение попала тогда Лаура! Для нее оно было настоящей пыткой! Во-первых, ревность Жюно – они были женаты всего несколько месяцев! Во-вторых, хозяйка дома! Очаровательная женщина, которая отнеслась так дружески к жене самого преданного из офицеров ее мужа. Ни за что на свете Лаура не хотела омрачить зарождающуюся дружбу, драгоценную еще тем, что она одна из всего семейства Наполеона хорошо относилась к Жозефине. У всех остальных женщин его семейства, за исключением, пожалуй, Полины, незлобивой по характеру и занятой своей красотой, Жозефина именовалась «старухой», что было большой несправедливостью и особенно смешно звучало в устах Мадам Матери.

Лаура не знала, каким святым молиться, и вдруг вечером перед ужином появился Жюно, как раз когда все они играли в шары. Он был срочно вызван и немедленно прилетел, желая узнать, что понадобилось от него обожаемому генералу и консулу. К своему изумлению, он не получил никаких приказаний.

Более того, кумир смотрел на него волком, готовясь разнести наглеца, посмевшего пренебречь своими служебными обязанностями. Но тут, к удивлению Лауры, вмешалась Жозефина.

– Мы садимся за стол через несколько минут, – сказала она. – Ты же не отошлешь назад бедного мальчика, который совсем недавно женился… Представляю себе, как он голоден. Прояви понимание, Бонапарт[7], и подари ему эту ночь!

Каролина и мадам Летиция присоединились к ее просьбе, и первый консул вынужден был сложить оружие и сменить гнев на милость. Однако, поймав Лауру и заведя ее в уголок между арфой Жозефины и шелковыми занавесами окна, Наполеон прошептал:

– Так вот это кто – чертенок в юбке – затеял сегодняшнюю комедию! Не вздумайте отрицать, но запомните: вы мне за нее заплатите.

Лаура улыбнулась не без легкого лукавства и чуть-чуть присела, изображая реверанс.

– Я счастлива, что вы так хорошо меня понимаете… ваше величество!

– Извольте помолчать. И с чего вдруг такое обращение? Кто научил?

– Оно витает в воздухе! Но первым, конечно, Жюно. Вся Франция едина в своем желании: уцелевшие после революции поняли, что бархат и атлас носить приятнее, чем засаленные куртки, особенно когда речь идет о троне.

– А вы, чертенок в юбке, что об этом думаете?

– Думаю, мраморному лицу Цезаря подойдет золотая корона из лавров. Золотых лавров, – ответила она, сделав реверанс.

– А что скажет Жюно? Вы не забыли, что он солдат Республики?

– Жюно? Он предан вам душой и телом, готов воздвигнуть вам алтарь в соборе Парижской Богоматери и первым зажечь свечу.

– Неужели? Придется мне поразмыслить над этим. Что не мешает вам, мадам генеральша, оставаться чертенком в юбке!


Вспомнив разговор с Наполеоном, Лаура невольно улыбнулась, а муж, не подозревая о ее мыслях, счел улыбку долгожданным согласием.

– Ну, наконец-то! Я тебя обожаю! Собирайся скорее! Через полчаса выезжаем. Какое счастье, что в Париже у тебя есть все необходимое!.. Все-таки речь идет о семейном ужине!

– И что? Ты хочешь, чтобы я умерла из-за какого-то все-таки семейного ужина? Напрасно, мой друг. Поскольку ночью я не сомкнула глаз, то прошу тебя броситься к ногам их величеств и сказать, что, боясь упасть по дороге, заснуть за ужином, я предпочла остаться дома. А завтра, надеюсь, я буду в силах принести им мои сожаления, извинения и все, что захочешь. А сейчас я сплю!

Она взбила подушки, вернув им соблазнительную пышность, уютно устроилась среди них, натянула одеяло, повернулась к мужу спиной и вздохнула:

– Господи! Как же хорошо! А ты хотел тащить меня в Сен-Клу! Скажи, что я плохо себя чувствую… И поторопись!

Жюно замер, как громом пораженный.

– Лаура! Ты не сделаешь этого!

– Чего этого? – полюбопытствовала она, не оборачиваясь.

– Не откажешься от приглашения поужинать в кругу императорской семьи!

– Откажусь. Я совершенно обессилена. Как только почувствую себя лучше, приеду и извинюсь, я же тебе сказала! Но сегодня от меня ждать нечего. И закрой дверь, когда будешь уходить.

Лаура замерла, задержав дыхание. Как поступит Жюно?

Ни единого движения. Тишина. И тяжелое, бычье сопение. Но вот он принял решение, вскочил и выбежал из комнаты, громко хлопнув дверью. Несколько минут спустя конский топот сообщил Лауре, что супруг уехал. Разумеется, в ярости, но какое это имело значение? Он успокоится. И она тоже. Но сейчас, когда гнев и обида душили ее, она и представить себе не могла, как в придворном платье преклонит колени перед ее императорским высочеством Каролиной, чьи гербы на карете еще не высохли от краски! И это высочество с наслаждением будет лицезреть униженное положение соперницы. Лаура представила себе наглую усмешку Каролины и вспыхнула: нет, нет и еще раз нет! Тысячу раз нет!

Она почувствовала прилив энергии и привстала. И все-таки она вынудила Жюно считаться со своим мнением – так пусть он теперь и портит себе кровь! Ее к постели никто не приковывал! Она проведет чудесный день с графом де Нарбонном… И своим главным садовником. Уже несколько дней она думала, как переделать цветники и партеры, а у Нарбонна столько вкуса! А потом они отправятся на прогулку с крошкой Наполеоном и дочками, эти дни она уделяла им так мало внимания!

Лаура собиралась уже позвонить горничной и велеть ей приготовить себе ванну и холодное обтирание, которое так хорошо успокаивает нервы, и тут услышала деликатный стук в дверь.

– Входи! Я как раз собиралась позвать тебя, – сказала Лаура, не сомневаясь, что увидит Аделину, но в дверь просунулась голова де Нарбонна.

– А-а, вы уже встали, – с удовлетворением произнес он. – Могу я просить вас уделить мне несколько минут?

Лаура ответила нежнейшей улыбкой:

– С радостью! Вы мне так нужны сейчас!

– Не уверен, что спустя пять минут вы будете мне точно так же рады.

– Вы знаете, что для меня вы всегда желанный гость!

– И мои советы тоже всегда желанны?

– Я всегда готова их выслушать, – улыбнулась Лаура и указала де Нарбонну на красивое кресло из красного дерева, обитое золотистым шелком.

– Совет мой короток: милая моя Лаура, нельзя, чтобы Жюно поехал в Сен-Клу один!

– Почему? Я имею право болеть.

– В театре Варьете весь Париж восхищался вашей элегантностью и блеском. И если вас не увидят у императора, который празднует свое победоносное возвращение, знаете, что скажут?

– И что же, по-вашему, скажут?

– Те, кто знает, что происходит, скажут, что вы боитесь сравнения с Каролиной. Те, кто не знает, скажут, что вы пренебрегаете приглашением императора, а ведь вся Франция и весь Париж восторженно рукоплещут герою, который привез мир.

Улыбка сползла с лица молодой женщины.

– И все хотят, чтобы «он подзадержался», как выразилась ее императорское высочество Мадам Мать.

– Не забывайте, что и вы принадлежите к императорскому дому! А будучи супругой губернатора Парижа, вы олицетворяете собой высшее общество столицы. Имеет ли право столь высокопоставленная особа отказать в блеске своей красоты герою, вернувшемуся не только в ореоле побед, но и ставшему вестником мира?

– Вы хотите, чтобы я взяла свои слова обратно и в глазах супруга выглядела как болонка, которая покапризничала и которую снова можно водить на поводке?

– Тише, тише! Вы меня не поняли. Я не говорю, что вы должны ехать вместе с супругом. Вы можете приехать одна и даже опоздать.

– Опоздать? Разве вы не знаете, сколько длятся любые императорские ужины? Не дольше четверти часа. Едва вы отведали паштет из гусиной печенки, как уже должны героически обжигаться кофе. Это в случае, если император следует общепринятому порядку. Но он может начать с сыров и потребовать суп вместе со сладостями.

– И на здоровье! Ваш неожиданный приезд порадует и его, и остальных. Но поезжайте с подарком, от имени города, чьей посланницей вы будете. И, конечно же, вы должны быть ослепительны!

– Ослепительной быть нетрудно, – ответила Лаура без лишней скромности. – А вот подарок…

– Я подумаю, что бы это могло быть. А вы позаботьтесь о своей красоте.


Словно драгоценность на бархате ларца, замок Сен-Клу на зелени партера, спускавшегося террасами к Сене, радовал взгляд. Благодаря своим садам, цветникам и фонтанам это загородное поместье императора было, без всякого сомнения, самым волшебным. Быть может, благодаря нотке женственной томности, которая так его украшала. Здесь не было ослепительного блеска и величия классического Версаля, замок казался даже заброшенным – именно таково было желание императора – и впечатлял призрачным напоминанием о своем былом сиянии, померкшем, когда его наполовину разграбил гневный и яростный народ. Замок стоял надгробным памятником Великого века, и, когда Наполеон искал одиночества, он чаще всего выбирал Большой Трианон, а для галантных a parte[8] павильон Бютар, находившийся неподалеку.

Император больше всего любил Сен-Клу, точно так же, как и его первый хозяин. Его построил непредсказуемый Месье, брат Людовика XIV, склонявшийся скорее к женственности, чем к мужественности, что не мешало ему отважно воевать, одаренный удивительным даром декоратора и утонченным вкусом. Сен-Клу был его любимой резиденцией, а в Париже он обожал Пале-Рояль и замок Виллер-Коттере. Один бог знает, сколько этот принц приложил усилий, чтобы достичь столь чудесных результатов! При всей своей изнеженности он не гнушался сам участвовать в стройке. Когда разбивали сады, он надевал на туфли сабо, рабочую блузу, а на голову соломенную шляпу, так как был обладателем тонкой нежной кожи, и отправлялся руководить работой садовников. Точно так же следил он и за внутренней отделкой, доверив великому Миньяру роспись плафонов. Но с Миньяром он беседовал уже не в сабо, а в туфлях на высоких красных каблуках. Месье был маленького роста и каблуки носил не только подчиняясь веяниям моды.

Со временем Месье постарался, чтобы замок-сокровище стал еще и хранителем сокровищ. Самые драгоценные из них хранились в трех кабинетах, осматривать которые можно было только вместе с хозяином. В одном кабинете висели творения прославленных художников, во втором в витринах лежали драгоценные диковинки, в третий принц входил один или в сопровождении верного друга. В третьем кабинете хранились драгоценности, какими украшал себя Месье. На черном бархате покоились колье, застежки, пряжки, гарды шпаг, браслеты, кольца и драгоценные камни, чью судьбу владелец еще не решил. Здесь Месье проводил лучшие часы своей жизни!

Его сын, ставший регентом, был человеком более заурядным и роста вполне обыкновенного благодаря своей матери, живой и веселой Лизелотте, принцессе Пфальцской. И тем не менее он любил Сен-Клу не меньше отца, а в Версале чувствовал себя неуютно. В годы царствования Людовика XV и Людовика XVI великолепный Версаль вновь занял свое почетное место, что, впрочем, было совершенно естественно – в нем царили Бурбоны, а Сен-Клу принадлежал Орлеанам.

Наполеон, став первым консулом, а потом императором, забрал прелестный дворец себе и предпочитал его Тюильри, где все еще сохранялась память о революции, с которой император покончил. В Тюильри он любил только свой кабинет, просторную комнату с большим окном, смотрящим на Сену. Благодаря ярко-желтым стенам казалось, что погода радует солнцем всегда, однако несогласные с государем императором проводили здесь далеко не солнечные часы.


Карета Лауры въехала за золоченую ограду, охраняемую солдатами в красных с золотом мундирах, и остановилась. Как хороша была эта теплая летняя ночь с глубокой синевой неба, усеянной миллионами звезд! Лаура не могла не улыбнуться звездной ночи. Граф де Нарбонн подхватил ее улыбку. Он решил не отпускать Лауру одну с лакеями и кучером, тем более что везла она с собой целое состояние! Как адъютант его величества императора граф имел право появляться при дворе.


В ярко освещенном вестибюле навстречу Лауре поспешил Мишель Дюрок, обер-гофмаршал двора Наполеона, хороший ее знакомый и слегка влюбленный поклонник. Он не скрыл своего удивления.

– Кого я вижу? Неужели Лаура? То есть, я хотел сказать, мадам генеральша! А Жюно только что едва не заставил нас расплакаться, описывая, как вы чудовищно больны! Глядя на вас, я не назвал бы вас умирающей, скорее цветущей!

– Я очень рада. Что же может быть лучше сюрприза?

– Для кого? У Жюно вид истинного мученика.

– Ну, так он успокоится. А главный сюрприз предназначен для императора, конечно. Все еще за столом?

– Вы шутите? Семья как раз только что встала из-за стола и теперь в галерее Аполлона.

– Ну что ж, пойдем и мы в галерею. Дорогой де Нарбонн, не соблаговолите ли взять этот ларец, я вам буду очень благодарна. Противные придворные платья до того неудобны! – пожаловалась она, в то время как лакеи расправляли на ковре ее небольшой шлейф.

– Одно ваше появление уже подарок небес! Вы изумительны! – восхитился Дюрок абсолютно искренне и подал ей руку.

Лаура улыбнулась. Она знала, что хороша в строгом белом муслиновом платье на золотой подкладке, золотых туфельках и в короне из золотых лавровых листьев. Точно такой же золотой поясок из листьев с капельками бриллиантов обхватывал платье под грудью, а вдоль изящной шейки покачивались такие же серьги-подвески, выгодно оттенявшие ее слегка золотистую кожу.

Когда Лаура вошла в галерею, где многочисленные зеркала размножили ее красоту, императорское семейство появилось ей навстречу из противоположной двери. Де Нарбонн шепнул несколько слов камергеру, и он громким голосом провозгласил:

– С соизволения их императорских величеств, мадам Жюно!

Воцарилась мертвая тишина. Лаура оценила собственную дерзость, но не отступила. Она сделала первый глубокий реверанс, потом второй, потом третий уже почти у ног императорской четы. И тогда она взяла из рук графа – который неотступно следовал за ней и не уступил бы сейчас своего места, посули ему целое царство! – небольшой ларчик, открыла его и достала статуэтку из слоновой кости. Греческую статуэтку, представляющую юную девушку в золотом лавровом венке и с золотой оливковой ветвью в руках. Эту статуэтку Лаура протянула Наполеону.

– Сир, – начала она, и, несмотря на ее решимость, ее теплый низкий голос слегка дрожал, – угодно ли императору принять эту Победу, давно уже живущую у нас в семье, в честь многих побед, которые ваш гений приносит Франции. Эта Победа особенно дорога нам, потому что держит в руках оливковую ветвь, символ мира, которого так ждали все жены и матери и который был подписан на берегах Немана двумя самыми великими государями мира!

Лаура закончила свою речь и опустилась на одно колено.

Вновь тишина, и сразу же буря аплодисментов, приветствующих ее короткую речь.

Император улыбнулся чарующей улыбкой, которая так редко освещала его лицо. Он принял Победу из рук Лауры и ласково погладил ее кончиками пальцев, прежде чем передать Дюроку.

– Позаботьтесь, чтобы ей нашли достойное место на моем письменном столе. Я хочу, чтобы она всегда была у меня перед глазами. Подарок от жены одного из лучших моих солдат мне особенно дорог!

Наполеон наклонился и поцеловал руку Лауры.

– Идите поздоровайтесь с государыней императрицей и Мадам Матерью, им очень вас недоставало.

Жозефина встретила Лауру тепло и поцеловала ее. Лаура не разделяла неприязни семейства Наполеона к его жене. Слава сына и брата ударила его домочадцам в голову, и они хотели, чтобы он женился, по крайней мере, на инфанте. Исключение составляла Полина. Леклерк, ее первый супруг, умер, и она вышла замуж за импозантного, но в остальном совершенно ничтожного князя Камилло Боргезе. Лаура и Полина дружили с детства, и свежеиспеченная княгиня настояла, чтобы они обращались друг к другу по-прежнему «ты», когда оставались наедине. Их по-южному теплая встреча вполне возместила Лауре холодный прием Элизы, старшей в семье Бонапарт, вышедшей замуж вопреки воле семьи за некоего Бачиокки, корсиканца, дворянина старинного, но обедневшего рода. Наполеон сделал ее великой герцогиней Лукки и Пьомбино, и не ошибся: став правительницей Тосканы, Элиза проявила неожиданные административные таланты. А что касается внешности, то она единственная походила лицом на мать.

Каролина и не думала скрывать от соперницы своего недовольства, тем более что ее супруг в числе первых собрался приносить поздравления героине вечера и с восторгом сказал жене:

– Наша Лаура сегодня ослепительна! Какое изящество! Какой шарм! Почему она так редко у нас бывает?

– Откуда вам это известно? Вы сами редко бываете дома. И потом, мы не одного с ней круга, – высокомерно ответила рассерженная Каролина.

Мюрат, тщеславный, как павлин, обожавший рядиться в золото и украшать гигантскими плюмажами шляпы, все же не растерял здравого смысла своих предков, честных керсийских трактирщиков, и, громко расхохотавшись, ответил:

– Наша знатность слишком свежа, чтобы ею чваниться. Как говорит император, не стоит ссориться из-за короны, раз наш отец не был королем. Даже если тебе это не нравится, я пойду и поздравлю Лауру!

– А я вам советую гордиться славой, – прошипела Каролина. – Безграничная слава императора, моего брата, – она подчеркнула родственность, – стоит всех пергаментов мира.

– Разве я спорю? Она безгранична, так что не стоит о ней и кричать. Пойду поздравлю Лауру.

– Сидите на месте, вы же видите, император обходит гостиную, – снова прошипела Каролина, нервно обмахиваясь веером.

Так оно и было. Жозефина, в окружении своих дам, поднялась и заняла свое место на троне, двойном, с полукруглыми спинками, поднятым на четыре ступеньки над остальным залом, а Наполеон, сцепив за спиной руки, двинулся по гостиной. Честно говоря, обход напоминал больше смотр, чем милостивый знак внимания. Запомнилось, как на одном из праздников он побеседовал с дамой:

– У вас что другого платья не нашлось, чтобы явиться на придворный бал? Оно же грязное!

Дама лишилась чувств. Или притворилась, что их лишилась.

В этот вечер Лаура, оставшаяся стоять рядом с Полиной, которая взяла ее под руку, услышала, как Наполеон, остановившись напротив молодой женщины на последнем месяце беременности, которая никак не могла подняться, сделав реверанс, добродушно заметил:

– Боже ты мой! Мадам! Да я думаю, вам было бы куда лучше в постели, чем здесь!

Бедняжка стала пунцовой, открыла рот, но не могла сказать ни слова.

Наполеон, смилостивившись, задал новый вопрос:

– И когда вы ожидаете счастливое событие?

– Когда… Когда вашему величеству будет угодно, – пролепетала несчастная и лишилась чувств[9].

Ее унесли. Все хохотали, тогда как бедняжке было не до смеха, она корчилась от боли, а дома, не теряя ни минуты, принялась за дело, выполняя свой долг перед императором: у нее начались схватки.

Между тем Наполеон продолжал свой обход, и настроение у него было гораздо лучше, чем в начале вечера. Завершив его, он подошел к Лауре, взял ее за руку и отвел в сторонку под тревожными взглядами Полины и четы Мюрат.

– Чудесный подарок, – одобрительно сказал Наполеон. – Настоящее произведение искусства. Откуда она? Я никогда не видел этой статуэтки у вашей матери.

– Возможно, она не выставляла ее напоказ… Дорожа ею.

– Или потому что у нее ее не было?

Лаура не была готова к лобовой атаке и не сразу нашла выход из положения. Не находя, что сказать, она взглянула на императора. Наполеон стоял близко, и она вдруг подумала, что никогда не обращала внимания, как он изменился. Тощий «Кот в сапогах» набрал вес. Во-первых, пополнел, хоть и не слишком. Он был в темно-зеленом полковничьем мундире с красной розеткой Почетного легиона и в белых кашемировых штанах в обтяжку, которые подчеркивали начинающуюся полноту, но полнота его не портила. Шла ему и короткая стрижка, а раньше он носил длинные волосы… Руки и ноги у Наполеона были маленькие, красивой формы. А лицо? Годы обошлись с его лицом милостиво.

Он стал красив классической красотой римских масок. Падающие на лоб темные волосы подчеркивали цвет глубоко посаженных глаз – они были редкого серо-голубого цвета. А какой взгляд! Трудно было его выдержать, а забыть и вовсе не возможно. Лаура невольно спросила себя, отказала бы она в веселые времена Мальмезона такому Наполеону в любовной авантюре, которую он предлагал? Но тогда у нее был Жюно, самый красивый мужчина из всех, каких она только знала, и молодой Бонапарт не выдерживал с ним никакого сравнения. Но ей был задан вопрос, и надо было на него отвечать. По веселому огоньку, горевшему в глазах императора, Лаура поняла, что опасность ей не грозит, и призналась честно:

– Я купила эту статуэтку, сир, лет пять тому назад у антиквара на набережной Вольтер и хранила для себя. Она воплощение моих надежд и надежд всех женщин Франции. Победы вашего величества сделали Францию великой и грозной. И ей нужен долгий мир, чтобы насладиться своим счастьем и блистать.

– Эту мысль подал вам Жюно?

– Жюно? Нет, сир! Его единственная мечта – служить своему императору. Из всех титулов и чинов он дорожит больше жизни одним-единственным – местом первого адъютанта. И для него наивысшее счастье сражаться рядом со своим государем. И если бы ему нужно было выбирать, он не колеблясь ни секунды снова стал бы вашим адъютантом.

– Это делает ему честь. Я никогда не сомневался в его преданности. Но наказание будет суровым.

– Могу я задать вопрос его величеству императору? – спросила Лаура, чувствуя, что бледнеет.

– Не стоит. Лучше ответьте на мой: почему вам пришлось уехать прошлой ночью из Елисейского дворца одной? Вы тщетно и постыдно дожидались вашего супруга в карете во дворе, а он был слишком занят, доставляя удовольствие великой герцогине Берга, не так ли?

– Он забылся, она всегда была для него мадам…

– Мюрат? Да. И это еще хуже. У Мюрата кровь не холоднее, чем у Жюно, и он чуть что хватается за шпагу. Я не желаю глупой дуэли, после которой один или другой будет лежать на траве в Булонском лесу. Я позабочусь, чтобы Мюрат ничего не узнал.

– Ему могут сказать… Савари, например. Он постоянно сует нос в наши частные дела.

– Он получит соответствующие распоряжения, но мне должно действовать на упреждение, чтобы мужу нечего было делать!

– Неужели великая герцогиня совсем ни при чем? Мне кажется, она знала, что делает, и даже очень хорошо знала, – заметила Лаура с горечью.

– Каролина получит свое, не сомневайтесь. Но не публично. А сейчас я объявлю новость, которая будет касаться в первую очередь вас.

– Меня?

– Да, вас. Мне нужна дама с талантами безупречной хозяйки дома, и я выбрал вас. Ваш дом мне понадобится на несколько дней. Слушайте внимательно, сейчас я объявлю новость всему двору.

Лаура вернулась к Полине, она хотела сначала привести свои мысли в порядок, а уж потом говорить с Жюно. Полина стояла неподалеку от императрицы вместе с мадам де Ремиза[10], которой симпатизировали и Полина, и Лаура. Император не стал садиться на трон. Поднявшись на ступеньки, он остался стоять перед женой. Дюрок потребовал тишины, и все заволновались, спрашивая себя, что обрушится им на головы, вспоминая шутливую фразу Жозефины: «Император возвращается, приготовьтесь к головомойкам!»

Но его императорское величество пребывал в этот вечер в благодушном настроении. Помолчав несколько секунд, он обвел глазами собравшихся и объявил:

– Следствием договора, который мы подписали с царем на берегах Немана, является создание нового государства, которое будет называться королевство Вестфалия. Его государем, выбранным почти что единогласно, назначен наш младший брат Жером Бонапарт, отличившийся храбрыми победами в Силезии.

В ответ, рискуя навлечь на себя вспышку бешеного гнева, которым славился император, раздались многочисленные мужские голоса:

– Как это возможно? Жером моряк…

– Он же не свободен! Он женат на американке, и у него сын от нее.

– Он давным-давно не был в Европе! Почему он должен стать королем?

– Потому что я так хочу! – возвысил голос Наполеон. – И потому что у Жерома есть способности к этому. А теперь я хочу, чтобы вы выслушали еще одну новость. В самом скором времени Жером женится на принцессе Екатерине Вюртембергской, дочери короля Фридриха I. Через несколько дней она прибудет во Францию, и двор должен оказать ей достойный прием. А в особенности вы, мадам Жюно!

– Я?

– Да вы, почему бы и нет? После Версаля, Фонтенбло и Во, которые сейчас обветшали, ваш Ренси – самый красивый замок из ближайших к Парижу. К тому же он славится своим богатым убранством. Мы решили, что встреча будущих супругов произойдет у вас и до свадьбы принцесса будет жить у вас. Свадьба назначена на двадцать второе августа. А теперь праздник продолжается. Как вам моя новость, мадам Жюно? – осведомился Наполеон, повернувшись к Лауре.

– Император оказал великую честь нашему дому, но я чувствую некоторое смущение. Император в родстве с гораздо более высокопоставленными особами. Вот уже год, как его старший брат – король Неаполя, а второй его брат, Людовик, король Голландии и…

– Они пока еще не заняли своих тронов. Я хочу, чтобы принцесса была встречена с блеском и жила в изысканном доме, который хозяйка ведет безупречно. – Наполеон понизил голос и прибавил: – А что касается Жюно, то я уже все решил.

– С позволения вашего величества я задам еще вопрос.

– Какой?

– Жером женат. У него церковный брак…

– Он по-прежнему любит жену и сына, но я поставил его перед выбором. И он выбрал. Его брак был аннулирован императорским декретом в тысяча восемьсот пятом году, а еще через год актом церковного суда Парижа, в самом ближайшем времени он будет отменен и властями штата Мэриленд. Что еще?

– Ничего, сир, – вздохнула Лаура.

– Ну, так улыбнись, чертенок в юбке, – шепнул он ей так, чтобы никто, кроме них, не слышал. – Ты же знаешь, «Кот в сапогах» способен на чудеса! И я все устрою так, чтобы Каролина не мешала тебе больше спать!

Лаура присела в низком реверансе, а Наполеон направился к Талейрану и де Нарбонну. Но почти тотчас же с озабоченным лицом вновь вернулся к Лауре. Она снова сделала реверанс, и на этот раз Наполеон подал молодой женщине руку и помог подняться.

– Вы приехали из Ренси в сопровождении де Нарбонна?

– Да, сир. У меня были на то причины…

– Не спрашиваю какие, потому что знаю сам. Ну так вот, вы немедленно возвращаетесь в Ренси и принимаетесь за подготовку. Господин де Нарбонн, ваш друг и человек со вкусом, поможет вам. К вашим услугам любая помощь.

– А… мой муж? – спросила она, мгновенно настораживаясь.

– Он приедет к вам позже. Ну же! Что за выражение лица? Я желаю только вашего счастья, и вы это знаете… А его горячую голову желательно остудить. Этим я и займусь. Он приедет к вам кроткий, как ягненок.

Что оставалось Лауре, как не направиться к выходу под насмешливым взглядом Каролины, но Полина поспешила поддержать ее:

– Не беспокойся! Я с тобой по-прежнему. И завтра все тебе расскажу, если ты пригласишь меня к завтраку.

– Ваше императорское высочество знает, что…

– Еще чего! Мое императорское высочество желает, чтобы ты звала меня Полиной, и мы спокойно завтра с тобой поболтаем. Только не забудь приготовить моих любимых шоколадных пирожных!

Лауре хотелось бы обменяться несколькими словами с мужем, который смотрел ей вслед безнадежным взглядом. У него был такой несчастный вид, что Лаура вмиг забыла все свои обиды и принялась искать главную причину, почему ей на шею навесили расходы по устройству свадьбы императорского семейства. Чета Жюно не считалась бедной, но все-таки… Они не были записными богачами вроде Уврара, а в ближайший день им придется принимать у себя весь Париж, всю французскую и заграничную аристократию, всех друзей и недругов, пожелавших к ним прибыть. В том числе и Каролину, которая будет счастлива разыгрывать королеву и принимать поклоны в гостиной соперницы, которую по протоколу имеет право не ставить ни во что с высоты своего великого герцогства…

В эту секунду Лаура почувствовала, что ее берут под руку, она повернула голову и увидела улыбавшегося ей де Нарбонна.

– Наполеондор, чтобы узнать ваши мысли!

– Наполеондор? Я не возьму с вас так дорого, они того не стоят.

– И все-таки поделитесь. Но сначала взгляните на их величества, зрелище вас утешит.

Лаура обернулась. Император занял свой трон и в присутствии жены задал головомойку Каролине. Достаточно было видеть ее лицо, чтобы понять, что именно говорится ей ровным, спокойным голосом. Отповедь была короткой. Королина вдруг сделалась красной как рак, принялась нервно обмахиваться веером, а потом направилась к буфету в сопровождении молоденького гвардейского офицера, заботам которого ее поручили после отъезда соперницы. По смущенному и вместе с тем счастливому лицу юноши было видно, что он никогда еще не сопровождал принцесс, и, когда Каролина ему улыбнулась, расцвел, как цветок, сбрызнутый живой водой.

– Остальное нас не касается, – тихо сказал де Нарбонн. – Нам пора возвращаться.

– Без Жюно… – вздохнула Лаура.

– Наберитесь мужества, очень скоро вы с ним увидитесь. Если есть жертва в этой истории, то это скорее я.

– Вы великодушны, и я думаю, вы ему сочувствуете.

– Ничего подобного. Я люблю Жюно, но страдает он по заслугам. И готов побиться об заклад, что вскоре ему придется скучать по домашним туфлям и… прелестной женушке!

– Но… Он же не потерял меня! – воскликнула Лаура. – Я решила остаться его женой и… родить ему еще маленьких Жюно!

– Sancta simplicitas![11] – жалобно воскликнул старый аристократ. – Кто вас просит с ним разводиться? Император знает генерала как никто и хочет дать ему острастку.

– Но пока впряг меня! Нет, вы только посмотрите на радостное лицо Каролины!

– Это ненадолго, поверьте. Вот идет Мюрат. Вы думаете, он будет спать сегодня рядом со своей лошадкой? Ну, так улыбнитесь, возьмите меня под руку и пойдемте. По дороге я расскажу вам множество забавных историй.

– Вам, наверное, куда больше хочется выспаться. В ваши-то годы…

– Мне всего пятьдесят, разве вы забыли? – спросил граф, притворяясь обиженным. – Поприветствуйте лучше своего супруга.

Лаура рассмеялась и послала мужу воздушный поцелуй маленькой ручкой в перчатке. После чего с достоинством покинула галерею, беззаботно болтая со своим спутником и грациозно обмахиваясь веером.

– Пойдемте, однако, помедленнее, – попросил де Нарбонн, – хоть мы и решили, что мне всего пятьдесят… Прежде чем встретиться с моими предками, мне бы хотелось…

– О чем это вы? Нам предстоит огромная работа, а времени только месяц! Начнем с изучения протокола бывшего королевского двора, предусмотренного для подобных случаев. Вы, наверное, что-то помните?

– Ну, можно ли быть такой безжалостной! – воскликнул де Нарбонн. – Шестнадцатого мая тысяча семьсот семидесятого года, в день свадьбы Людовика XVI с Марией-Антуанеттой, мне было всего двенадцать лет. Случай тогда был особый: объединялись две династии. А сейчас у нас что-то вроде ярмарки… Короли, женатые на средней руки дворянках, император, получивший помазание, взяв папу в плен, свежеиспеченный король призрачного королевства с законным сыном от американки[12], который при этом собирается жениться на дочери настоящего короля, Фридриха I Вюртембергского. Мне кажется, ничего прибавлять не нужно. Так что вам, дружок, предстоит всего-навсего устроить прием для нареченных, после чего они отправятся в Париж или туда, где будет назначена церемония бракосочетания.

– Какого вероисповедания невеста?

– Я не слишком осведомлен на этот счет, но, как вам известно, мы ведем переписку со святым отцом, и, кроме того, существует еще министр культов господин Биго-де-Преаменэ. Я запрещаю вам смеяться, пока мы не вернемся в Ренси. Министр нисколько не виноват, что носит фамилию Биго![13]

Вопреки предупреждению Лаура смеялась, еще только садясь в карету, что было совсем неплохо: у нее появился шанс заснуть в веселом расположении духа. К тому же к Жерому Бонапарту она испытывала искренние дружеские чувства, так же как и к Люсьену, который, пожелав сохранить свой брак и жену, получил вовсе не королевство, а тоже призрачное, но княжество. Жером стал моряком и мечтал – по крайней мере, до Трафальгара – о чине контр-адмирала, но стал генералом дивизии, а потом армейского корпуса. Он храбро воевал, покорил Силезию, но Тильзит принес мир, и ему оставалось только учить немецкий язык. Если, конечно, он не успел его выучить раньше. На службе у Наполеона приходилось уметь делать все!

Глава 3

Сплошные праздники!.

Двадцатого августа во второй половине дня замок Ренси утопал в цветах, все фонтаны били, но, к сожалению, не освежали духоты – в воздухе нависла гроза, но никак не могла разразиться. Лаура огорчалась, она хотела праздника во всем, а праздник не чувствовался. Жюно не мог усидеть на месте ни минуты, словно его кусали муравьи, и без конца обегал то покои, то парк. Он хотел убедиться, что в покоях все стоит по местам и нет ни в чем недостачи, а в парке проверял, не осмелилась ли какая-нибудь песчинка покинуть аллею и осквернить зеленый бархат лужаек. В конце концов он донельзя надоел Лауре, которая устала ему повторять, в какой день и в какой час ожидается прибытие невесты, и надеялась отправить его в Париж посмотреть, что делается в подначальной ему столице. Но Жюно, зная, что император приедет из Сен-Клу прямо в Ренси, никак не мог решиться его покинуть. А вдруг какая-нибудь случайность задержит его и он не удостоится чести встретить обожаемого императора в своем замке, сияющем великолепием. Словом, Жюно суетился и всем мешал. Его беспокойство достигло крайнего предела, когда над замком появились первые тучи и небо потемнело.

– Если вмешаются небесные силы, все пропало! – жалобно воскликнул он. – Какой у меня будет жалкий вид, когда я выйду встречать императора под зонтом!

– О да, и после двух часов ожидания, переминаясь с ноги на ногу в главной аллее! Но пока дождя нет, и, вполне возможно, не будет.

– А это что? – возопил Жюно, указывая рукой на большую тучу, которая расположилась как раз над главной частью замка.

– Она уплывет, – пообещала ему жена. Она послюнявила палец, подержала его в воздухе, и прибавила: – Ветер не сильный, но дует в нужном направлении.

В самом деле, тучи перекатывались с медлительной важностью, но все-таки двигались, уплывая от замка. И отдаленные раскаты грома звучали все глуше.

– А вам бы не мешало заняться своим туалетом, – напомнила Лаура. – Думаю, вы не намерены встречать его величество императора в старой охотничьей куртке и грязных сапогах?

– Ты тысячу раз права! – вскричал Жюно, взглянув на сапоги и забыв, что «ты» запрещено при людях и тем более при дворе.

Забывал не один Жюно, поэтому разговоры порой звучали весьма забавно. Зная, как обидчив Жюно, жена постаралась напомнить ему о правилах окольным путем.

– Однако я бы вас попросила сказать мне, как вы находите мой туалет? – спросила она и повернулась на каблучках, чтобы муж мог полюбоваться ее бледно-розовым газовым платьем с тонкой вышивкой по подолу, с глубоким декольте, украшенным гирляндой еще более бледных роз в цвет ее туфелек.

Розы украшали и ее прическу по испанской моде. От волнения сердце ее билось быстрее, грудь вздымалась выше. Взор Жюно подернулся поволокой.

– До чего же ты хороша… – выдохнул он, обнимая жену за талию.

Но она отвела его руку.

– Не теряйте головы, генерал! Дай вам волю, и мы бы уже упали на лужайку. Видите? К нам приближается карета. Бегите, надевайте мундир!

– Бегу! – ответил Жюно и действительно помчался, послав Лауре воздушный поцелуй, а она степенно выплыла на крыльцо, чтобы достойно встретить гостя или гостей, прибывших в карете.

Элегантная карета приближалась довольно быстро. Еще немного, и стало возможно различить на ней гербы княгини Боргезе. Но тут появился еще один гость – с быстротой пушечного ядра к замку мчался всадник. Он низко поклонился карете и опередил ее.

– Кто это к нам? – удивился де Нарбонн, который тоже вышел на крыльцо.

Лаура встревоженно сдвинула брови.

– Курьер от императора. Скажу больше, любимый курьер его величества, знаменитый Ус.

На самом деле Ус был полковником Клостром и пользовался заслуженной славой. Ему удалось обойти князя Боргезе, мужа Полины, считавшегося лучшим наездником Европы, скача из Фридланда в Париж, так что весть о победе он привез первым. Солдаты и генералы держали на них пари, и Ус выиграл, довольно значительно обогнав своего родовитого соперника.

– Что бы это могло значить? – тревожно прошептала Лаура.

– Это значит, что княгиня Полина едет одна. И это неудивительно, зная, каковы отношения супругов. И еще: император послал курьера.

– Ох, как мне это не нравится, – вздохнула Лаура.

Курьер соскочил с лошади, узнал хозяйку дома, поприветствовал ее, по-военному четко вскинув руку, и попросил:

– С вашего разрешения, мадам, могу я передать это письмо лично господину генералу в руки? Приказ его величества императора.

– Следуйте за мной, – предложил де Нарбонн, – я провожу вас с разрешения мадам генеральши.

– Проводите. – И Лаура улыбнулась.

Улыбнулась, но под гирляндой роз сердце билось как сумасшедшее. Что еще там случилось? Что произошло? Впрочем, времени расспрашивать не было, белая четверка лошадей Полины остановилась почти что перед ней, лакей кинулся открывать дверцу, и появилась улыбающаюся Полина.

– Сразу успокою тебя, я не стала брать реванш за проигрыш Камилло! Но имей в виду, чертяка Ус обогнал меня, только когда мы выехали из леса!

Полина вышла из кареты, чуть не наступив на ногу Лауре, и тут же обняла ее, не дав времени сделать положенный по этикету реверанс.

– Я же говорила, что мы с тобой обойдемся без реверансов, – щебетала Полина, входя с подругой в замок. – Никаких высочеств! Только при чужих или при моей родне при параде.

– Родня поднимается все выше, теперь и принцесса крови входит в вашу семью.

– Все мы одинаковы! Их кровь не голубее твоей или моей. Но пока еще не приехали гости, прикажи мне подать чего-нибудь холодненького. И еще объясни, с чем примчался победитель моего мужа?

– Знаю ровно столько же, сколько ты! Но раз Ус здесь, значит, дело срочное и мы тоже немедля все узнаем. Ну вот! Что я говорила! – вздохнула Лаура, услышав яростный вопль, перешедший чуть ли не в рыдание, донесшийся со второго этажа.

По большой лестнице вниз мчался Жюно. И замер перед женой и Полиной. Жюно, поверженный в отчаяние.

– Император!.. – простонал он. – Император не приедет! Он прислал тебе свои извинения! Тебе! А мне только сообщает об этом и прибавляет, что мы увидимся завтра в Тюильри. О-о! Это ужасно!.. Ужасно!.. Просто невыносимо!

– Может, вы еще и поплачете? – осведомилась Полина с лукавыми искорками в глазах. – Мне кажется, вы должны знать выходки Напо… я хотела сказать, моего высокочтимого брата. Он любит заставлять себя ждать и в последнюю минуту не приезжает. Я сто раз при таком присутствовала, и мне даже стало казаться, что это доставляет ему удовольствие. А ты как думаешь, Лоретта?

– Думаю, что ваше императорское высочество вполне возможно правы. Но в любом случае это не имеет большого значения…

– Не имеет значения? – задохнулся от негодования Жюно. – Если император…

– Он мой брат, – улыбнулась Полина. – Поверьте, его дурные шутки ничего не значат. Он найдет способ помочь хозяйке дома его простить. А вам, генерал, мне кажется, стоит пойти и привести в порядок свой туалет. Интересно, кто теперь будет у нас главным? Должен же кто-нибудь принять эту несчастную девицу!

– Главным будет старший брат вашего высочества, Жозеф, король Неаполя, – ответил де Нарбонн. – У него есть все для главной роли – он старший в семье, он царствует, и вдобавок он отличный знаток законов. Эта роль для него. А вы, господин генерал, поспешите и наведите, так сказать, лоск. Вы заметили, что подъезжают первые кареты? Все сейчас пойдет своим чередом. А вы куда, Лаура?

– Навести лоск, как вы сказали. Я тут же вернусь.

– Только не меняйте платье! Вы великолепны!

– Это лесть, но мне приятно ее слышать. Однако первой в этом замке увидят не меня, – добавила она и исчезла за дверью.

И тут, словно по мановению волшебной палочки, все пришло в движение: выстроились слуги, которых хозяйка дома нарядила в малиновые с золотом ливреи, конюхи скоро и сноровисто принимали лошадей, а гостей слуги провожали в замок согласно знатности и часу, указанному на приглашении. Лаура и Александр принимали гостей у дверей большой гостиной, где красовался двойной трон. Очарование Ренси и его красивых хозяев пленяло сразу, гости мгновенно погружались в атмосферу праздника. Лаура поздравила себя, подумав, что и в Тюильри не могли устроить приема лучше.

Но долго ей не пришлось услаждать себя приятным для хозяйки чувством – затрубили трубы, это подал знак отряд, высланный для встречи на дорогу, ведущую из Германии. Жюно вылетел из дома, как пушечное ядро.

– Невеста подъезжает! Все мужчины в седло и встречать принцессу. Я буду вашим конюшим, ваше величество, – прибавил он, склоняясь в поклоне перед старшим братом Наполеона Жозефом, который стоял со стаканом холодного вина, поднесенным ему, чтобы освежиться в летнюю жару.

Дамы выстроились в вестибюле. Противоположная его застекленная дверь была распахнута на террасу, окруженную водой озера, возле которого стоял замок.

Король Неаполя сел на коня с приличествующей его сану важностью, Жюно взметнулся в седло со свойственной ему быстротой. Всадники помчались по аллее, но у ворот вынуждены были остановиться.

– Что там такое? Да проезжайте же! – возмущенно кричал Жюно. – Там что, карета? Пускай подаст назад!

– Невозможно. Там император.

– Что?!

В следующее мгновение Жюно, чуть не плача, упал на колени перед дверцей кареты.

– Сир, но ведь ваше величество…

– Я решил, что любезнее ждать нашу невестку здесь, – закончил Наполеон с улыбкой, перед которой никто не мог устоять. – Ведите дальше свиту короля, Жюно. Я дождусь, пока эскорт проедет, и спокойно доберусь до вашего дома… А ваша очаровательная супруга, наверное, попотчует нас прохладительным, пока мы будем ждать вашего возвращения с царственной невестой.

Наполеон приказал своему кучеру подать назад и смотрел не без лукавства на блестящий кортеж, который, проезжая, салютовал ему.

Зоркие глаза Лауры успели узнать мамелюков и свиту, с которой обычно ездил император, так что, когда карета остановилась у крыльца, она уже опускалась в грациознейшем реверансе.

Император вышел и подал ей руку, помогая подняться.

– Мне не хотелось доставлять лишних хлопот такой великолепной хозяйке, как вы, мадам Жюно. И я послал к вам Уса, решив остаться дома, но денек так хорош, все вокруг так зелено, а Ренси так радует глаз, что я не устоял, зная, что вы поймете меня лучше многих других.

– Император знает, что в каждом уголке Франции он у себя дома. Благодаря вашему приезду сегодняшнее торжественное событие будет для нас радостным вдвойне. Отрадно, что ваше величество поддержит своего царственного брата в столь волнующую для него минуту.

– Волнующую? Для него? Он мореплаватель, ступивший на твердую землю, он продублен ветрами.

– Да, конечно… Но возможно, он таит в сердце некоторую печаль…

– Не надо напоминать мне об американке! Жером охотно поменял ее на принцессу и, надеюсь, не пожалеет, когда увидит эрцгерцогиню Екатерину. Не помню, видел он ее портрет или нет?

– Не думаю, что вы сочли это обязательным.

– Разумеется. Все мы знаем цену придворным портретам.

Наполеон устремил на Лауру взгляд, в глубине которого тлел насмешливый огонек.

– Надеетесь увидеть перед собой уродину? Позлорадствовать про себя? Не надейтесь. Моя сестра Элиза Бачиокки, княгиня Луккская и Пьомбинская, побывала там вместе с маршалом Бесьером и уверяет, что принцесса очаровательна.

– Княгиня так добра, у нее такое снисходительное сердце… Мне бы хотелось услышать мнение маршала.

– Вы дерзки по своему обыкновению, мадам ге…

Император умолк, нахмурив брови. Лаура встревожилась, не переступила ли она границ дозволенного, и решила предупредить возможную неприятность.

– Чертенок в юбке, – подсказала она с обаятельной улыбкой.

– Нет! То есть да, безусловно! Но я подумал, что императору не пристало постоянно ломать копья с генеральшей Жюно. Нужно сократить расстояние и дать вам титул… Маркизы? Нет, слишком старорежимно. Думаю, герцогиня подошло бы вам лучше. Но герцогиня чего?

– Ваше величество, не трудитесь! Собратья Жюно по оружию тут же устроят революцию, они все люди простые, без роду без племени. И жены у них не царской крови.

– Но сами-то вы из рода Комнинов?

– Я да, но не Жюно и…

Звуки труб и барабанная дробь прервали их разговор, но ненадолго.

– Едут! Сейчас мы увидим, кто каков.

Император, словно бы ничего не слышал, погрузившись в свои мысли. Внезапно он спросил:

– А ваши дети здесь?

– Разумеется, сир, я стараюсь расставаться с ними как можно реже.

– И сколько у вас детей?

– Трое. Две девочки и мальчик.

– Который родился несколько недель назад, я знаю. Хочу посмотреть на него.

– Сейчас? Но кортеж уже подъезжает

– Я знаю это не хуже вашего, но я желаю посмотреть на вашего сына!

– Как будет угодно вашему величеству.

Лакей получил приказ, и буквально через секунду кормилица вся в бантах появилась с младенцем на руках, пунцовая от гордости. Лаура взяла маленького на руки, желая сама показать императору наследника. Похоже, малышу понравились ее ласковые руки, он что-то проворковал и попытался уцепиться за палец Наполеона, который пощекотал его. Помрачневшее лицо императора внезапно озарила улыбка – и это был первый подвиг юного Жюно.

– Вот чего я хотел бы больше всего, – прошептал Наполеон, – держать в руках сверток из шелка и кружев и знать, что держу капельку своей крови. Но, кажется, в этом самом обыденном счастье, доступном беднейшему из моих подданных, мне отказано… Хотя я властвую над миллионами людей. Жюно горд, как я полагаю?

– Безусловно. На свой лад.

– Какой именно?

– В день его рождения Жюно поблагодарил меня за то, что я подарила ему «будущего солдата императора».

– Что за нелепость!

– Ваше величество, позвольте мне с вами не согласиться. Жюно любит своего сына, но в пантеоне Александра император стоит на первом месте. Ему мало дела до Отца небесного, у него один свет в окошке, один кумир, и ему поклоняется бывший сержант по прозвищу Буря, и кумир этот – император. Тулон положил начало его любви. Я думаю, мой супруг по-настоящему счастлив только в пылу сражения, если рядом с ним император.

– В последнее время он предпочел довольствоваться близостью одного из членов императорской семьи… Он за это ответит.

Лаура затрепетала, но постаралась не показать беспокойства.

– О, сир, так ли это необходимо? Император увенчал свои победы великолепным мирным договором! Благодаря ему семейные очаги, надолго разоренные, вновь обретут завидную прочность…

– Не буду с вами спорить, мадам, но управлять целой Европой – или почти! – непростое дело. Необходимо приезжать, проверять.

Подумав, что они довольно бродили вокруг да около, Лаура решилась задать прямой вопрос.

– Новым владельцам и государям придется отправиться в их владения?

– Мюратам в их великое герцогство с домочадцами и скарбом? На это потребуется время. – Тон Наполеона изменился. – Не беспокойтесь, я не собираюсь засылать вашего супруга в какую-нибудь дыру, но пусть поволнуется, ожидая моего решения. И его сообщница – тоже, стараясь всеми силами, чтобы муж не сунул нос в ее дела.

– А Савари?

Шум снаружи сделался оглушительным, и разговор прервался. Мадам Жюно присела в глубоком реверансе, Наполеон вышел из замка на просторную террасу. Толпа народа запрудила парк, и через эту толпу медленно ехала цепочка запыленных карет с гербами. Лаура подошла к Полине, стоявшей среди группы женщин.

– А я ума не приложу, куда ты запропастилась, – начала Полина.

– Его величество удостоил меня разговором, – ответила Лаура с кислой улыбкой.

– И как? Судя по выражению лица, радоваться нечему.

– Да нет, ничего особенного. Он одобряет этот брак. Во всяком случае, на сегодняшний день.

– А потом?

– Все будет зависеть от плодовитости принцессы. Судя по портретам, она молода и привлекательна. Но достаточно ли этого будет Жерому? Забудет ли он свою красавицу-американку?

– Послушай! Никто его не заставлял! Он мог бы поступить как Люсьен. Люсьен послал к черту и Напо, и все его короны и живет себе сладкой жизнью принца, удобной ему и детям. Никаких тронов! Никогда! Он всегда был и остался республиканцем.

– Каждый устраивается как может. Но, подумав, можно понять и его императорское величество. С тех пор как умер от крупа сын его брата Луи, женатого на дочери Жозефины, он не видит ребенка с кровью Бонапартов, которого мог бы усыновить. Гортензия живет с Луи как в аду. Несмотря на ее красоту, Луи ее ненавидит, очевидно, потому что она дочь Жозефины. А когда император решил усыновить нашего милого принца Евгения, искренне его любя и женив на баварской принцессе, семья воспротивилась в один голос, потому что он не их крови. Так что будем ждать, сумеет ли немочка родить сына Жерому. А если…

– Тогда ему самому придется решиться на развод… Все семейство давно настаивает и уговаривает. Из наших я одна хорошо отношусь к Жозефине. Она мне нравится. Никому не умеет сказать «нет» – ни человеку в горе, ни ювелиру. Долгов у нее больше, чем у меня. Можешь себе такое представить? Но Напо ее так любил, что до сих пор представить себе не может, как он с ней расстанется.

Молодые женщины говорили шепотом, но тонкий слух императора уловил суть разговора. Наполеон приготовился окоротить их со свойственной ему резкостью, но тут раздался звон колоколов и оглушительные крики толпы. С двух сторон широкой аллеи, ведущей от ворот к замку, стояли, образовав коридор, гренадеры с оружием в руках, умирая, должно быть, от жары в своих черных медвежьих шапках. И вот в этот-то коридор въехала сопровождаемая всадниками первая карета, в которой ехал маршал Бавьер. Его отправили в Вестфалию заместителем Жерома I заключить символический брак с принцессой. Второй отряд всадников, гусар в роскошных голубых мундирах, окружал большую берлину невесты.

Карета подъехала к главной лестнице террасы, покрытой красным ковром.

Екатерина Вюртембергская, которую крепко держал за руку ее молодой жених, ободряюще ей улыбаясь, вышла из кареты. Лаура, глядя на них, подумала, что они вполне подходят друг другу и, хотя принцесса не отличается ослепительной красотой, вместе они смотрятся очень мило.

Из всех братьев Бонапарт – об императоре речь не шла – Лаура больше всего симпатизировала Жерому. В нем светилась неподдельная радость жизни, которая была сродни и ей, ей нравилась его походка – как все моряки, он ходил слегка враскачку, словно перемещался по корабельной палубе. Как Жюно, он был беспредельно смел и больше всех был похож на своего царственного брата, которого, впрочем, ни в грош не ставил. Им случалось яростно, как кошке с собакой, ссориться, и Жером не скрывал, что если принимает трон, то только для того, чтобы чувствовать себя на равных с великим братом.

Новоявленный король радостно обнял Лауру.

– Надеюсь, вы приготовили нам вкусный обед? Я умираю от голода после всяческих процедур и протокольных церемоний, которые ненавижу, но все-таки вытерпел.

– Придется привыкать, сир, – степенно ответила Лаура, сделав торжественный реверанс.

– Что ж, нам теперь не поорать и не поссориться? – насмешливо спросил он.

– Вполне возможно, что и так, но сейчас я прошу короля простить меня, я должна помочь его невесте. Она нуждается в отдыхе, хочет немного освежиться. И все-таки, если мне будет позволено, я хотела бы задать вам вопрос.

– Позволяю, дорогая, позволяю.

– Ваше величество, вы счастливы?

– Скажем… Все могло быть гораздо хуже. Похоже, у моей невесты легкий характер, и кое в чем еще мы сходимся.

– Ну, так поблагодарите небо! Это уже удача.

В то время как Жюно провожал Наполеона к карете – император возвращался в Тюильри, где готовились к свадебной церемонии, – Лаура отправилась в комнату невесты, где уже хлопотали Полина и Элиза. Невеста… похоже, готова была расплакаться.

– Боже мой! Что случилось? – воскликнула Лаура, забыв, что, прежде чем войти, должна была сделать реверанс.

– Катастрофа! – сообщила Полина, поднимая голову от дорожного сундука, в котором рылась.

Лаура улыбнулась своей гостье, взяла ее за руку, усадила в лучшее кресло и позвонила, попросив принести «мягкое успокоительное» и прохладительные напитки, потом подошла к Полине, чтобы помочь в ее поисках.

– Ты можешь сказать, что ты ищешь, и в чем состоит катастрофа?

– У нашего юного величества нет рубашки! В сундуке чего только нет! Даже теплые зимние тапочки! А нам нужна рубашка, потому что та, что на нас, промокла от пота…

Последние слова Полина произнесла шепотом, и Лаура тоже шепотом спросила:

– И больше багажа у нее нет?

– Есть. Два фургона везут кладь и даже подарки для семьи, но они поехали в Париж, чтобы быть к ее услугам завтра. А на этот вечер у бедняжки есть какие-то зимние вещи, придворное платье и ни одной нижней рубашки. Нужно непременно раздобыть ее! Кто-то у нас с подходящей фигурой? И твои и мои будут ей узки. А принцессе не предложишь неведомо чье белье!

Молодые женщины без большой надежды вновь принялись рыться в сундуке, и вдруг Лауру осенило.

– Кажется, я придумала! Аделина! – позвала она, и верная камеристка тут же появилась, наскоро присев в реверансе и ожидая приказаний. – Ты знаешь, где лежат рубашки, которые я надевала, когда ждала сына?

– Разумеется. Все ваши вещи в полном порядке лежат на полке в шкафу. Мадам генеральша желает, чтобы я принесла их?

– Да, принеси. И поскорее. И пришли двух горничных с принадлежностями для шитья.

Когда пять минут спустя рубашки были принесены, юная немка взглянула на них с восхищением:

– Какие красивые!

– Еще бы! – подтвердила Полина, развернув чудо из тонкого батиста, отделанное валансьенскими кружевами. – Неужели ты такая кокетка, Лоретта? Даже в таком состоянии?

– Именно в таком состоянии и нужно быть кокеткой, чтобы смягчить неизбежный ущерб, наносимый отношениям с мужем. Ваше императорское высочество сама в этом убедится, когда соизволит последовать примеру своих подруг, – прибавила Лаура, сразу заговорившая официальным тоном, стоило появиться Элизе. Княгиня Бачиокки относилась к соблюдению нового этикета с не меньшим трепетом, чем в Версале. Но ее появление успокоило гостью, и сразу стало понятно, что за время путешествия Элиза подружилась с будущей невесткой.

Понадобилось минут десять, не меньше, чтобы облачить в рубашку нежную и свежую пышность той, которая станет завтра ее величеством королевой Вестфалии и будет пользоваться при дворе особым почетом. Ей должна будет кланяться даже гордячка Каролина: титул великой герцогини был ниже королевского.

После рубашки на принцессу надели и платье Лауры того же времени. Теперь Екатерина блистала в придворном наряде из бледно-розовой парчи с глубоким декольте, обшитым серебром, благодаря которому можно было восхищаться атласным перламутром ее плеч и груди. Блестящие темные волосы принцессы были уложены в красивую прическу, скрепленную диадемой с бриллиантами и рубинами. Ей предстояло теперь спуститься по парадной лестнице в гостиную, разделенную с трех сторон колоннами как бы на три комнаты, которые легко было отделить или присоединить. Екатерина появилась, и ее встретил восхищенный шепот. А когда Жером бросился навстречу невесте, подал ей руку и, получив ее, поцеловал, раздались аплодисменты. Жером должен был повести Екатерину к столу, где она займет место между ним и его старшим братом Жозефом, скромным и даже застенчивым человеком, несмотря на свои очевидные административные таланты (по профессии он был адвокатом). А пока их не позвали в столовую, Жером принялся знакомить невесту с многочисленным семейством Бонапарт. Полина и Лаура воспользовались передышкой и поспешили уединиться, чтобы привести в порядок прически и платья, несколько помявшиеся во время швейных работ.

– В первый раз я работаю горничной, – усмехнулась Полина, поправляя серебряные кружева на декольте.

– Не сомневаюсь, но скажу, что мне было приятно о ней позаботиться. Бедная девочка, должно быть, растерялась перед таким множеством Бонапартов, а красивое платье придает женщине уверенности.

– Согласна. Завтра мы уже не сможем оказать ей такой услуги, а ей придется встречаться со всем двором, и, главное, с Жозефиной, самой элегантной женщиной в мире.

– У императрицы доброе сердце, она не станет подавлять новенькую.

– К тому же она заинтересована, чтобы наша Екатерина была плодовитой и подарила империи наследника. После того как сын Гортензии и моего брата Луи умер, у Напо нет наследника по мужской линии с кровью Бонапартов, а это может повести к разводу.

– Мне кажется, он не стремится к разводу. Во всяком случае, я так думаю.

– Только потому, что сидишь у себя в красивом замке и не слышишь придворных сплетен.

– Они доходят и до меня, не сомневайся, – уверила Полину Лаура, имея в виду своего друга де Нарбонна, который сообщал ей все, что могло заинтересовать ее или позабавить. – Нарбонн дружит с Талейраном и графом де Монтроном, не меньшим хитроумцем, чем они. Эта троица знает все, что делается во Франции, так что все новости высоких сфер мне известны.

– Но не спальные. Ты никогда не слышала толков о Марии Валевской?

– Нет, не слышала. Правда, в последнее время из-за рождения сына я немного отошла от придворных интриг и не знаю последних новостей.

– Ну, так я как-нибудь расскажу тебе о ней. А сейчас поспешим, нас вот-вот позовут к столу. На обед с принцессой не опаздывают.

И действительно, мажордом, постукивая длинным жезлом, объявил «их величествам, что кушать подано». Внезапно с улицы донесся шум: подъезжала карета с эскортом всадников. Жюно поспешил выйти на крыльцо, Лаура за ним, недоумевая, кто бы это мог быть. А когда хозяйка дома поняла, кто к ней пожаловал, чуть не упала в обморок.

– Каролина!.. Нет! Только не это, – простонала она.

Но это была Каролина. Окруженная свитой, подобающей ее титулу, она вышла из кареты при помощи Жюно, который уже благоговейно целовал протянутую ему руку и, поцеловав, не выпустил.

– Великого герцога призвал к себе император, а мне захотелось в знак сердечного расположения встретить ее королевское высочество, принцессу Екатерину, которая завтра станет нашей сестрой. В вашем замке, который должен был быть королевским, все разместятся с удобством, не так ли? Полагаю, вы такого же мнения, мадам Жюно?

Ярый гнев охватил Лауру, едва сдержавшую слезы, навернувшиеся на глаза, потому что сейчас она будет вынуждена сделать реверанс (Полина никогда его не требовала) – и кому? Женщине, которая не только приехала в дом к своему любовнику, но еще и третирует его супругу, хозяйку дома, как служанку.

Но вот Лаура сделала реверанс и заговорила, постаравшись, чтобы ее голос звучал твердо. А когда ей это удалось, к ней вернулось мужество, чуть было не покинувшее ее.

– Такого же, ваше императорское высочество. Слуги проводят вас в комнату для гостей. А потом вы, быть может, захотите присоединиться к нашим высокопоставленным гостям, которые уже сидят за столом.

Пусть Каролина поймет, что королей нельзя заставлять ждать!

– Вам нужно быть в столовой, – поспешно заговорил Александр, обращаясь к жене, – а я прослежу за удобствами принцессы…

Взгляд, которым его удостоила жена, заставил его замолчать, и ему нечего было сказать в ответ на услышанные им слова:

– Вы потеряли голову, Александр. Мы с вами не в армии, мы дома, и на нас легла обязанность быть хозяевами. Пойдите и займитесь их королевскими величествами, которые удостоили нас посещением. А мое дело – позаботиться и устроить ее высочество. Если принцесса соизволит последовать за мной, – прибавила Лаура и повернулась на каблуках.

А когда обернулась, то увидела Полину. Скрестив на груди руки, Полина стояла возле одного из гвардейцев охраны, неподвижностью похожего на статую, и наблюдала за разговором с насмешливой улыбкой.

– Разумное решение, и я к нему полностью присоединяюсь. Идите к их величествам, а то они рискуют умереть от голода за вашим роскошным столом, а я вместе с вашей супругой позабочусь о свежеиспеченной герцогине. Мы постараемся как можно скорее присоединиться к вам.

– Если получится, – скривилась ее сестра, цепляясь за руку Жюно, близкого к отчаянию.

– Получится, – улыбнулась Полина. – А иначе вам придется иметь дело с его величеством королем Неаполя, нашим старшим братом. Он сумеет навести порядок в семействе Бонапарт, который, кажется, в последнее время нарушился.

Во взгляде Лауры, обращенном на Полину, плескалось море благодарности. Сумасбродку из семьи Бонапарт, происходящее, похоже, забавляло. Так оно и было. Наклонившись к Лауре, она шепнула:

– Почести, протокол – все это мило, но если На… его величество император будет и дальше раздавать нам Европу по кускам, наше генеалогическое древо придется вешать на дверях каждого замка и поместья.

Бывший сержант Жюно Буря чувствовал себя прескверно в обществе трех женщин, одна из которых была его собственной женой, вторая предъявляла на него права, а третья забавлялась сложившейся ситуацией. Именно это и вдохнуло в него мужество справиться с ней, не выглядя смешным.

– Простите меня, прекрасные дамы, но я хотел бы уточнить одну вещь. Ее императорское высочество, великая герцогиня Берга…

– И Клеве, – подсказала Полина. – Пожалуйста, не забудьте!

– И Клеве, не сказала нам, приехала она поужинать с нами или намерена провести ночь в Ренси?

Вопрос вызвал сердитую гримаску на лице Каролины.

– Я еще не знаю. Париж всего-то в четырех лье… И что, если ужин будет скучнее осеннего дождя?.. Не торопите меня с решением, а лучше проводите в столовую. – Тут она подала руку Жюно с королевским достоинством и благосклонной улыбкой.

– Вот и хорошо, – кивнула Лаура. – Тогда я и распоряжусь, согласно пожеланиям ее высочества…

– Императорского, – подсказала опять Полина. – Пожалуйста, не забудь!

Каролина, уже приготовившаяся войти, опираясь на руку Жюно, в столовую, обернулась, будто ужаленная.

– Вы на «ты»? Какой ужас!

– Мы на «ты» уже много лет. И мне непонятно, почему нам не быть на «ты» и дальше, когда мы с глазу на глаз.

– А мне кажется, понятнее быть не может! Именно нас судьба вознесла на недосягаемую высоту. Я великая герцогиня и скоро буду королевой…

– Неужели? Я не слышала такой новости!

– Скоро услышите. Впрочем, вы всего лишь княгиня Боргезе…

– Всего лишь княгиня Боргезе? Наймите себе учителя и займитесь историей, сестра! Я ношу одну из самых древних и самых благородных фамилий Италии. Мой титул много весомее короны скороспелого герцогства. Но я не заношусь, оказавшись на недосягаемых высотах!

– Этот род угаснет! Всем известно, что Камилло импотент!

– Неужели? А вот я этого не знала. Но если вы печетесь о нашем потомстве, то успокойтесь. Как только мы захотим детей, мы их заведем. А теперь отправляйся ужинать, Каролина, и смотри не ошибись, какие кому реверансы нужно делать.

Жюно в ужасе поспешил увести Каролину. Полина и Лаура остались одни. Молчание длилось недолго, его прервала Лаура.

– Я не знала, что ты такая воинственная, – сказала она еще под впечатлением от перепалки.

– И я не знала. Но порой она меня страшно раздражает. Я закипаю, выливаю гнев и бываю очень довольна. А как ты думаешь, что собирается делать Каролина?

Лаура пожала плечами:

– Понятия не имею. Думаю, что ужинать.

– А после ужина?

– Посмотрим! С Каролиной день на день не приходится, а минута на минуту!

Полина стала серьезной и взяла подругу под руку.

– Позволь мне дать тебе добрый совет. Заведи любовника!

– Я?

– Сколько лет ты замужем?

– Тридцатого октября будет семь лет.

– Ты подарила Александру трех очаровательных малышей. Твой долг перед ним выполнен. Пора подумать о себе. Тебе нет еще и двадцати четырех, ты не просто очаровательна, ты одна из самых элегантных красавиц Парижа, к тому же остра на язык и полна остроумия. Я знаю не одного мужчину, мечтающего о твоих объятиях.

– Они открывали тебе свое сердце? – засмеялась Лаура, а потом ужаснулась, представив себе море сплетен, которое заплещется вокруг нее.

– Нет, конечно, но я и сама знаю. Я понимаю, ты удивлена, с чего вдруг я занялась тобой, когда обычно занята одной собою. Скажу: потому что ты это ты, и повторю еще раз – заведи любовника. Но запомни, только не моего. А теперь пойдем и посмотрим, не подают ли уже слойки с ванильным кремом, которые я обожаю!

Назавтра ожидалось большое торжество, поэтому сегодняшний вечер закончился уже через два часа. Гости, ночевавшие в Ренси, разошлись по своим комнатам, слуги суетились, наводя повсюду порядок. Каролина собралась ехать к себе в Елисейский дворец. Но не одна! Жюно провожал ее к карете, и, когда выпустил ее руку, она удержала его.

– Я, наверное, опрометчиво поступила, приехав сюда сегодня вечером. Но мне было бы гораздо спокойнее, если бы вы проводили меня до Парижа. Дорога перегружена, а я уехала без сопровождающих. Если великий герцог уже вернулся, он будет очень обеспокоен…

Жюно растерялся. Он не мог сказать «нет» сестре своего императора. Но сказать «да», было бы еще хуже. Он искал глазами жену, но не находил ее, а маленькая ручка любовницы крепко в него вцепилась. Жюно приказал принести ему шляпу с плюмажем, перчатки и шпагу, а затем простился с гостями с извиняющейся фальшивой улыбкой и занял место рядом с Каролиной. Карета в сопровождении эскорта тронулась в путь. Гости в изумлении смотрели ей вслед. Лаура, бледная от гнева, сжимая кулачки, повернулась, собираясь зайти в замок, и встретила понимающий взгляд графа де Нарбонна, который подтвердил свое расположение к ней ласковой улыбкой. Он взял ее руку и положил на сгиб своей.

– Попрощайтесь со своими гостями, госпожа генеральша, и давайте пройдемся по парку. Ночь божественно хороша, и вам нужна тишина…

Лаура механически повиновалась ему. Пожелала гостям доброй ночи, сопроводив пожелания изящным реверансом, и заслужила овацию, которая вернула краску на ее бледные щеки. Проявленное таким образом дружеское расположение тронуло ее до глубины души.

– Идемте отдыхать! – воскликнул король Неаполя. – Пусть наши жених и невеста начнут свою жизнь с праздника, который удался.

Он подошел и поцеловал руку Лауре. Полина поцеловала ее, не говоря ни слова, и все разошлись. Де Нарбонн вышел из тени, взял Лауру под руку и повел прогуляться по парку.

Лаура и граф де Нарбонн медленно шли по аллее, вдыхая сладкое благоухание роз, наслаждаясь после жаркого августовского дня свежестью, которую дарили фонтаны. Кашлянув, чтобы прочистить голос, Луи де Нарбонн наконец заговорил:

– Так дальше жить нельзя, дорогая моя Лаура! Вы не можете позволить этой женщине отравлять вам жизнь. А рабское подчинение Жюно капризам этой гадины и вовсе невыносимо! Нужно что-то делать, дружок, иначе вас съедят. В великой герцогине есть что-то от тигрицы.

– Меня страшит их бесстыдная наглость. Император со своей победоносной армией в Париже. Вернулся Мюрат… Им все нипочем. Должны же они понимать, что Савари не спускает с них глаз?

– А вы как себе объясняете эту наглость?

Лаура, помолчав, прерывающимся голосом сказала:

– Очевидно, такого рода страсть наделяет силой выдерживать любые бури.

– Простите, Лаура, если покажусь вам нескромным, но вы сами знали такую страсть?

– Конечно, если сейчас так страдаю.

– И собираетесь жить под ее игом? Страсть безжалостна: она раздирает, испепеляет, может довести до глупейших безумств тех, кем завладела. От нее можно спастись, только одолев ее. Вы способны на это?

– Не знаю… Я уже ничего не знаю. Полина, – я и представить себе не могла, что она проявит такое участие, – тоже пытается мне помочь. Она совершенно на моей стороне и против сестры.

– В ее милой головке ветер, а сердце доброе. И что же она вам посоветовала?

– Завести любовника. Мне бы такое в голову не пришло!

– Однако было время, когда ходили слухи о вас и Эмиле Жирардене…

– Пустое. Как говорили в Средние века, он «молил меня о любви», но я его отвергла. Сравните его с Александром, и вы поймете почему. Мой муж красив, как греческий бог.

– А вы уродина?! Да откройте же глаза, черт возьми! Посмотрите вокруг! Может быть, вы заметите, сколько мужчин на вас смотрит? Я не в счет, я старик и люблю вас как дочь.

Лаура неожиданно рассмеялась.

– И как дочери даете мне такие советы?

– Не задумываясь ни на секунду, коль скоро она выполнила свой долг и родила мужу прекрасных детей. А теперь давайте посмотрим, оставили ли нам многочисленные Бонапарты хоть каплю шампанского, чтобы выпить за здоровье будущих супругов, а потом отправимся в объятия старика Морфея. Завтра нам предстоит прожить длинный день!

Вернувшись в замок, где одно за другим гасли окна, как в парке фонари, Лаура стала ждать Жюно, но, как оказалось, напрасно. Не дождавшись, она нашла в себе мужество не показывать своего горя. Только де Нарбонн и Аделина, знавшие ее как никто, догадывались, какие муки ее терзают. Аделина, прожив с Лаурой долгие годы, угадывала каждую ее мысль, каждое чувство. Де Нарбонн, сын Возлюбленного[14], проведя немалую часть своей жизни в тени трона, научился смягчать крайности компромиссами, и теперь искал для Лауры, к которой был нежно привязан, самый безболезненный выход из обидного и опасного положения, в какое ее поставил эгоизм Каролины. Что будет, если император узнает о скандальном отъезде Жюно? А если узнает непредсказуемый, бурный Мюрат, учившийся, как и Жюно, под канонаду революционных пушек? Граф де Нарбонн пообещал себе, что будет настороже.

Тревожилась и Полина. Наполеон называл сестру Паганетта[15] за ее бурный темперамент, но она умела сочувствовать тем, кого любила. Любовная история, происходящая на ее глазах, не давала ей покоя, и в шесть часов утра она «поскреблась» в дверь подруги, когда вошла, то увидела ее в роскошной ванне черного мрамора, утопающей в душистой пене, из которой виднелась только голова, завернутая в полотенце, словно тюрбан, чтобы не намочить волосы. Полина вздохнула с облегчением.

– Слава тебе, господи! Ты не лежишь поперек кровати с лицом, опухшим от слез, терзая зубами подушку!

Обманутая жена в ответ рассмеялась.

– Скажи, пожалуйста, какой мне прок, если все узнают о моем отчаянии? Есть такие, что порадуются. И первая – ее императорское высочество великая герцогиня Берга. В моем положении только два выхода: или впасть в отчаяние и умолять господа, чтобы он сжалился – а я ненавижу жалость! Или засучить рукава, вооружиться и броситься в схватку с врагом!

– Я хочу предложить тебе третий. Ты молчишь и все прощаешь.

– Ты так делаешь?

– Никогда! Это путь слабых и беззащитных. Подвинься чуть-чуть, пожалуйста, я тоже хочу окунуться в пену[16]. Маринад мне кажется жутко соблазнительным!

И Полина, не дожидаясь приглашения, скинула рубашку, обнажив красоту, запечатленную для вечности Кановой[17]. Однако Лауре не были страшны даже такие сравнения, и она с удовольствием протянула подруге руку, помогая влезть в ванну.

Если бы Лаура слушалась только своего горя – а оно было таким горьким! – она после ванны улеглась бы в постель и приняла снотворное, чтобы больше ни о чем не думать. Но она прекрасно знала, что, проснувшись, встретит те же печали, а значит, лучше посмотреть правде в глаза, подготовиться и ринуться в атаку. Что ей теперь император? Что папа римский? Врага надо было уничтожать на его собственной территории. А значит, быть ослепительной, то есть во всеоружии, и выбрать среди поклонников того, кто придаст ей еще больше блеска. Она должна победить! Или умереть… Альтернатива пока еще не казалась ей привлекательной. Так почему, собственно, не последовать совету, который дали ей два ее лучших друга? Завести любовника в любом случае приятнее, чем тонуть в слезах и скрипеть зубами.

А Жюно? Он для нее больше не существует. Что дальше? Будет видно!


Когда подруги встретились в свите будущих супругов, Полина изумленно раскрыла глаза, залюбовавшись Лаурой: алое платье и каскад рубинов и бриллиантов. У нее даже дыхание перехватило, и с притворным гневом она ей шепнула:

– Я же говорила, бери любовника, но не моего! Ты неотразима!

– Для начала нужно знать, кто здесь твой, – улыбнулась Лаура. – Вот этот последний паладин красавец маркиз де Балинкур?

– Откуда ты узнала?

– Нетрудно догадаться, – улыбнулась Лаура. – Он пожирает тебя глазами.

– И пусть продолжает пожирать. А теперь отправимся женить моего милого братца![18]

Подруги расстались. По губам мадам Жюно пробежала легкая улыбка, она увидела, что Балинкур, заметив, что разговор о нем, подкрутил ус, послав им скромный знак привета и соблазнительную улыбку.


На мостовые Парижа высыпал народ. В церквях звонили колокола, люди смеялись и распевали песни. Свадьба в императорской семье стала главным праздником в череде других, которые начались после возвращения домой императора и Великой армии. Все праздновали долгожданный мир, подписанный Наполеоном с царем Александром I на плоту посреди Немана. Мир, обозначивший границу огромной империи, завоеванной французами, освободивший Польшу от тяжкого русского гнета и разделивший на части Прусское королевство, несмотря на слезы прекрасной королевы Луизы, чья красота не спасла ее государство.

Поначалу император собирался праздновать свадьбу своего брата в Фонтенбло. Вполне возможно, там было бы гораздо приятнее – знойный август заканчивался, и торжество в прохладном парке порадовал бы всех. Но Наполеон ни за что на свете не лишил бы свой народ участия в великолепном празднестве, которое было важным политическим событием и скрепляло связи. И он выбрал помпезный Тюильри, приказав наполнить парк вокруг цветами.

– Я бы выбрала Фонтенбло как более семейное, уютное, – отважилась без большой уверенности высказать свое мнение императрица Жозефина.

У Наполеона, который все уже решил, на все был ответ.

– В Фонтенбло мы поедем отдыхать после праздника, а сейчас женится мой брат-король, и женится на принцессе королевской крови. Хочу, чтобы ты предстала пред нами во всем великолепии.

– Правда?

– Можешь не сомневаться. Ты же знаешь, что ты самая красивая из женщин Франции и самая нарядная. Что обходится мне недешево, – прибавил он с улыбкой, таившей упрек.

Жозефина – увы! – тратила без меры на наряды и драгоценности, деньги текли у нее рекой. Стоило появиться какой-нибудь новинке, и, если та приходилась ей по вкусу, Жозефина не могла устоять. Три-четыре миллиона долга сопутствовали ей постоянно. Когда откладывать расплату уже было невозможно, Жозефина признавалась мужу, называя три четверти суммы, и Наполеон всегда платил, не уворачиваясь и не отворачиваясь. Семья поднимала страшный крик, а потом сидела по углам и обижалась, потому что Наполеон, стукнув кулаком по столу, напоминал, кто в семье главный.

Своему туалету императрица посвящала обычно часа три. В это утро она занималась им четыре, и потратила время не зря. Она надела серебряное платье – достаточно, впрочем, простого фасона – и бриллиантовый гарнитур: колье, серьги, браслеты, диадему и брошь, застегивающую тонкий поясок под грудью, по-прежнему высокой и красивой. Свой наряд Жозефина дополнила чудесными розами из мальмезонского сада – две поместив в вырезе декольте, две другие, заложив за ушко. При виде жены Наполеон не мог удержаться от улыбки, привлек к себе и поцеловал поцелуем, мало схожим с супружеским.

– Как тебе удается оставаться такой прекрасной? – спросил он с нежностью.

– Я всегда хочу тебе нравиться, это для меня главное, ты же знаешь…

– Можешь быть спокойна, тебе это удалось, – сказал он совершенно искренне, и это ее порадовало.

Вот уже полгода, как он изменял Жозефине. Разумеется, он все еще любил ее, но не самозабвенно, как прежде. Великая страсть угасла. Время излечило его от владевшего им безумия. А в этом году, в январе на станции Блонь юная девушка бросила ему букет, благодаря за освобождение Польши от русского ига. Светловолосая, нежная, горделивая, по имени Мария Валевская. Позже он пригласил ее на вечер в резидентский дворец и… дерзнул. Воспользовался ее обмороком и овладел ею. Она простила его, она его полюбила.

Будь она свободна, он бы немедленно развелся, чтобы жениться на прекрасной польке, но она была замужем за стариком-шляхтичем, и он просто любил ее душой и телом, и она возвращала ему любовь сторицей. Мария ничего у него не требовала. Она хотела лишь залечить раны своей несчастливой родины и мечтала, чтобы он уделял ей хоть немного времени, оторвавшись от процеса созидания великой империи. И хотя Великая армия, как резонатор, раздувала всякий слух, Жозефина пока ничего не знала о связи мужа с молодой женщиной, и Наполеон надеялся, что его любовь так и останется тайной. Надежда, свидетельствующая о его заблуждении относительно людей и большой наивности. Жозефина довольно скоро обо всем узнает, но пока она, радуясь возвращению мужа и заключенному миру, мало беспокоится о случайных встречах и разных там «сестренках», как их называет мадам Жюно. Почти каждый вечер супруг навещал ее в спальне, привлеченный ее неувядающей красотой, о которой она неустанно заботилась, ее изяществом креолки и еще искусством, с каким обворожительная женщина умела всем этим пользоваться.

Жозефина была в востороге от женитьбы Жерома. Она надеялась, что у Жерома родится мальчик и император усыновит его, так как он будет сыном родного брата. Наполеон больше не ждал детей от жены и сначала намеревался усыновить сына своего брата Луи, женившегося на прелестной Гортензии де Богарне, дочери Жозефины от первого мужа. Но прошлой зимой мальчика постигла внезапная смерть, он умер от крупа, унеся с собой надежду на усыновление. А больше детей вокруг не было.

Теперь Жозефина рассчитывала на потомство Жерома и немецкой принцессы.

Ожидая, что гостья из Германии положит конец ее тревогам, Жозефина приготовила ей чисто женский подарок. Она позаботилась узнать все мерки принцессы, и, когда Екатерина Вюртембергская приехала в Париж, ее ожидало здесь великолепное свадебное платье и еще несколько нарядов, которые должны были помочь ей почувствовать себя настоящей француженкой.

Лаура знала о подарке. И если бы не ее семейные трудности, как бы охотно она приняла участие в приготовлении праздника!

Этот праздник был не просто свадьбой, он подтверждал, что Священная Римская империя рассыпалась на отдельные королевства и княжества, во главе которых встали главнокомандующие Великой армии: Мюрат стал великим герцогом Берга и Клеве, Жером – королем Вестфалии[19]. В этих княжествах император видел барьер, ограждающий Францию от России, а также резерв воинов, чтобы пополнять Великую армию. Пруссия еще существовала, но от нее остался лоскуток.

К горю и тревоге Лауры прибавлялась еще одна капля горечи: Лаура должна была почтительными реверансами приветствовать горстку людей, в которых по-прежнему видела друзей детства, и среди них любовницу мужа, ненавистную Каролину, которая про себя плотоядно облизывалась, глядя, как она приближается по нескончаемой зале к трону. Одна, без мужа, которого Лаура искала глазами и не находила. Камергер объявил о ее приходе всего в двух словах:

– Мадам Жюно!

Не густо.

Глава 4

Незаживающая рана

После празднеств в честь бракосочетания Жерома Лауре очень хотелось вернуться в Ренси и провести там остаток лета. Приближающаяся осень одарила поместье новым разноцветным нарядом, и Лаура ни с кем не хотела бы делиться его красотой. Но как этого избежишь? Время, когда леса и поля одеваются пурпуром и золотом, было временем охоты. А кому неизвестно, что Ренси было знаменито именно охотами? И по заслугам. Любители обычно приезжали толпой, а те, кто оставались, мечтали быть приглашенными.

В благополучные времена Лаура любила ясные осенние дни, когда она красовалась в щегольском наряде на лошади среди волшебных декораций, которые умела оживлять как никто. Но на этот раз возвращение Великой армии, подписание мира обрушило на нее и на Жюно поток приглашений – все самые высокопоставленные персоны торопились устроить праздник и залучить к себе хотя бы один раз императора и его окружение. Лаура и Жюно – в качестве губернатора города Парижа – тоже дали большой бал в мэрии, но ни ему, ни ей бал был не в радость. Между мужем и женой больше не было лада и согласия.

После двух выходок Каролины они почти что не разговаривали. Лаура при всей своей горячности не высказала ни одного упрека, уверенная, что услышит от мужа только ложь. Что касается Александра, то великая герцогиня Берга и Клеве крепко держала его в руках, и он находился в каком-то подобии рабства, обретая свободу лишь тогда, когда появлялся Мюрат.

Комедия, граничащая с шутовством, таила в себе истинную драму, и де Нарбонн, любя и Лауру, и Александра, наблюдал за ней все с большей тревогой, не видя возможности помочь. Наполеон, безусловно, все знал от Савари, но ни во что не вмешивался. А Мюрат был настолько счастлив своим повышением, что, даже если бы ему показали его жену с Жюно… или кем-то другим, он бы не поверил собственным глазам, чего никак не могли предположить Лаура и де Нарбонн. Де Нарбонна мучила создавшаяся ситуация, он чего-то в ней не понимал. И тогда он решил попросить совета у самого умного в Европе человека, короля дипломатии, Шарля-Мориса де Талейрана-Перигора, который прекрасно был знаком с четой Жюно и когда-то посещал салон мадам Пермон. На тех, кто не был знаком с Талейраном, первое знакомство производило шок, но де Нарбонн давным-давно привык к старинному другу.

У высокого, худого Талейрана был тяжелый подбородок и презрительно кривившийся рот, что придавало его лицу высокомерное выражение. Выступающие скулы, дерзко вздернутый нос, пухлые чувственные губы контрастировали с загадочным и скрытным характером этого человека. Белая кожа, синие глаза, словно бы дремлющие под тяжелыми веками. Светлые волосы, которые он никогда не стриг слишком коротко, начинали понемногу серебриться. Талейран был воплощением покоя и мощи, и то и другое было в самом деле ему присуще.

Появление де Нарбонна вызвало на его лице улыбку, и, протянув руку, он двинулся навстречу своему гостю, другой ловя равновесие. В детстве с Талейраном произошел несчастный случай, с тех пор он всю жизнь хромал и носил ортопедическую обувь.

– Я все думал, – произнес он медленно и отчетливо, – сколько вы будете ждать, прежде чем приедете ко мне со своими заботами. А у вас ведь заботы, и бессмысленно их отрицать, не так ли?[20]

– Ваша проницательность, дорогой князь, порой ставит в тупик и смущает. Откуда вы могли догадаться о моих проблемах?

– А почему вы днюете и ночуете в Ренси? Не спорю, замок очень хорош и милая мадам Жюно сплошное очарование, но вы сопровождаете ее повсюду или почти повсюду. И это не любовная история, вы печетесь как о ней, так и о нем. Почему о ней, понятно. Потому что глупец Жюно трубит urbi et orbi[21] о своей любви с бесстыжей бабенкой Каролиной Мюрат. Ее муж постоянно отсутствует и разыгрывает слепца так непринужденно, что невольно вызывает подозрение. И у меня тоже.

– И какой же вы сделали вывод?

– Незатейливый. Красотка Каролина мечтает об империи.

– Что-то я не понимаю…

– Успокойтесь, сядьте, и я вам объясню ход моих мыслей. Сейчас всем стало ясно, что у императрицы Жозефины детей больше не будет. Этот факт обязывает Наполеона развестись с ней, если он хочет иметь наследников. Все, кто вернулся после последней кампании, обиняками говорят о прелестной молодой польской графине. Император страстно ею увлекся, и я этому верю. Представим себе, что она родит мальчика.

– Император тогда разведется и женится на ней.

– Это невозможно, она замужем за пожилым паном и никогда не разведется, так как глубоко религиозна. И мы вновь возвращаемся к исходному пункту – необходимости усыновить мальчика одного из братьев. Ребенок Луи Бонапарта, короля Голландии, и Гортензии де Богарне, дочери Жозефины, подходил императорской чете, но, как мы знаем, малыш умер несколько месяцев тому назад.

– Простите мне мою тупость, но я не понимаю, при чем тут Каролина? Она хочет, чтобы усыновили одного из ее сыновей?

– Чтобы на троне сидел внук трактирщика из Керси? Нет, она думает не о сыне, она думает о самом Мюрате.

– Мюрате? Что за бред! Трактирщик на троне?!

– Нарбонн, не огорчайте меня. А главное – сначала сядьте. Потому что и я тогда тоже сяду, – прибавил Талейран, постукивая тростью по носку ботинка. – Мюрат, как вам известно, самый популярный военачальник Великой армии. Следом за ним сразу идет Жюно. Если Жюно будет за Мюратов, все остальные тоже будут за них.

– Мюрат – император? Позвольте мне высказать свое мнение, князь, но мне это кажется идиотизмом.

– Я не спорю, но если Мюрат император, то Каролина императрица. А она чувствует, что вполне способна принять на свои плечи этот груз. Более того, я уверен, что она о нем мечтает. Ну вот! Теперь он еще и смеется!

Де Нарбонн в самом деле расхохотался от души, смеялся и не мог остановиться.

– Простите, – проговорил он, стараясь сдержать смех, – откуда взялась у вас эта безумная мысль?

– Мне подсказала ее армия, черт побери! Если два этих героя объединятся, чтобы посадить одного на трон, так оно и будет. А что касается Каролины, то не стоит ею так уж пренебрегать. У нее голова политика. Сейчас ей нужен Жюно любой ценой, и, похоже, ей удалось привязать его к себе весьма крепко. Если жена оттолкнет его, он будет выплакивать горе на груди любовницы.

На этот раз де Нарбонн ничего не ответил. Он размышлял, и все, что вытекало из слов Талейрана, вызывало у него тревогу и беспокойство. Каролина – он знал это – была любительницей манипулировать. И к тому же, судя по поступкам, совершенно бессердечной.

– Вообразим, что ей удалось задуманное, – наконец заговорил он. – Какую судьбу она уготовит брату? Смерть или своевременное исчезновение?

– Вы слишком многого от меня требуете.

– А народ Франции? Вы мне толкуете о популярности Мюрата и Жюно, но вы забыли о популярности Наполеона! Он стал легендой. С легендой не прощаются из-за рвущихся к власти молодчиков.

– Я это знаю, дорогой, и уверен, что чете Мюрат ничего не добиться. Лично меня это радует. Так что мне бы хотелось, чтобы в Ренси вы помогли примирению супругов. Так будет лучше для всех.

– Постараюсь, не сомневайтесь. Однако скажу, что, несмотря на ваш изощренный ум и несравненную проницательность, вы ошибаетесь относительно одного из персонажей этой интриги.

– Какого же?

– Жюно!

– И в чем же моя ошибка?

– Он влюблен в Каролину, нет сомнения. Но это не значит, что он перестал любить жену. Именно поэтому он так несчастен. После празднества в Ренси она почти не говорит с ним, разве что о самом необходимом, и на него жалко смотреть.

– Подобное отношение толкает его в объятия Каролины. Вы удивляете меня, дорогой де Нарбонн, я считал, что наша милая Лаура умнее…

– Она испытывает муки ада. Похожа на раненную стрелой козочку, которая мечется по колючим зарослям, стараясь от нее избавиться. В чем-то она преуспела: Жюно страдает, лишившись своей жены. Особенно по ночам, когда заветная дверь перед ним закрыта. Дворцовый слесарь на этот раз потрудился на славу!

– И вы смотрите на это безучастно?

– Могу вас уверить, что делаю все, чтобы их брак сохранился. Я даже посоветовал Лауре завести любовника.

Неподвижное лицо Талейрана оживилось.

– Вот это разговор. Теперь я вижу, что вы не теряли даром время! И что она вам ответила?

Де Нарбонн безнадежно повел плечами.

– Сказала, что любит только Александра Жюно. Он и впрямь недурен собой.

– Есть с десяток других, ничуть его не хуже. И среди них многие влюблены в мадам Жюно.

– Кто, например?

– Меттерних! Я знаю, что вы с ним знакомы. Он никогда вам не говорил? Каким-нибудь намеком? Обиняком?

Де Нарбонн снова рассмеялся.

Талейран готов был всерьез обидеться.

– Послушайте, де Нарбонн! Я и не предполагал, что сыплю шутками!

– Не сердитесь! Вы тоже со мной посмеетесь. Всякий раз, как я встречаю Меттерниха, он только и говорит, что о мадам Жюно. Все уши прожужжал. Думаю, он влюблен без памяти.

– А она об этом знает? Мне кажется, половина дам императорского двора мечтают о красивом австрийце… И несносная Каролина в том числе!

Де Нарбонн поднялся с кресла.

– Вот то, чего мне не хватало! Дорогой мой князь, благодарность моя беспредельна. Быть может, мне удастся снова научить улыбаться Лауру. Когда она смирится со своей виной перед мужем, она станет более снисходительной к его приключению. Я уверен, оно мимолетно. Но должен сказать, что великая герцогиня Берга умеет пробудить желание. Лаура должна понять, что не стоит заставлять мужчину излишне голодать.

– Однако будьте осторожны, де Нарбонн. Как все любители женщин, Жюно, должно быть, страшно ревнив по отношению к собственной жене. Способен на все, вплоть до жестокости, недаром солдаты прозвали его Бурей. Мы не хотим, чтобы обворожительная женщина пострадала.

– Достаточно будет, если он встревожится. Каролине труднее будет его удерживать. Спасибо за совет, милый князь. Попробую маневрировать и привести наш план в исполнение. Увы, только попробую.

– Вы видите препятствие?

– Да, и очень большое. Мадам Жюно искренне любит своего мужа.

– И что тут особенного? В семье не она одна будет вести двойную жизнь! Неужели у нее недостанет воображения получить от всего этого хоть какое-то удовольствие?

Де Нарбонн уселся в свою карету – Талейран жил тогда на улице де Варенн, в особняке Матиньон – и вновь отправился в Ренси. На этот раз он спешил, ему не терпелось начать применять лекарство, которое прописал он сам, но при содействии Хромого Дьявола, обретшее особую силу.

Увидев в окно кареты чудесный замок, де Нарбонн подумал, что прежде всего нужно увезти из него Лауру. Она живет здесь уединенно, с детьми, с армией слуг, пользуясь иной раз его обществом. Но дело идет к осени, начнутся охоты, будет приезжать множество гостей, и она как заботливая хозяйка дома будет ими заниматься, зато Жюно и Каролина получат возможность постоянно находить места для интимных встреч – недаром пословица гласит: только на людях мы одни. Сколько унижений ждет Лауру! Сколько реверансов перед ее императорским высочеством! И как Лаура должна ненавидеть это высочество, которое с таким бесстыдством и бессовестностью пользуется своим положением, добытым гением брата и отвагой мужа! Нет! Допускать этого нельзя! Может пролиться кровь! Так что необходимо увезти ее в Париж, и как можно скорее. Любой ценой!

Де Нарбонн нашел Лауру на первом этаже в маленькой гостиной, обтянутой золотистым шелком, которую она так любила и в которой чувствовала себя особенно уютно. По стенам висели картинки Кармонтеля[22], в углу мерцала золотом арфа. За арфой и сидела, задумавшись, Лаура, положив руку на пока еще немые струны. Она наклонилась, словно несла на хрупких плечах невыносимую тяжесть. В черном бархатном платье с мерцающей ниткой жемчуга, стекающей с лебединой шеи, с жемчужинами, светящимися в темных волосах, и в жемчужных браслетах на тонких руках, она казалась царственной и трогательной. Лаура протянула де Нарбонну руку, и на ее безымянном пальце блеснуло обручальное кольцо с бриллиантом, он поцеловал ее и задержал в своей.

– Я так ждала, когда вы вернетесь, – вздохнула она. – Несмотря на толпу слуг, замок мне кажется таким пустым, что я попросила зажечь мне камин. Когда смотришь на огонь, чувствуешь себя не так одиноко.

– Согласен, если огонь пылает только в камине, а иначе…

– Не напоминайте мне об ужасах! Я о них, слава богу, не думала! Вы выпьете перед обедом аперитив?

– С вами вместе с большим удовольствием. Не умею пить один.

– Многие из наших знакомых охотно последовали бы вашему примеру, – улыбнулась Лаура.

Она протянула руку к звонку и замерла, услышав во дворе конский топот, а потом мужской голос, привыкший перекрикивать грохот битвы.

– Жюно? – прошептала она. – Вот уже две недели, как он не приезжал сюда. Что вы на это скажете?

Она собиралась сказать что-то еще, но не успела – Жюно уже вошел в гостиную. Он кипел от ярости, не подумал ни поздороваться, ни объяснить свое бурное и внезапное вторжение. Посмотрел на жену, потом на графа. Де Нарбонн подумал, уж не пьян ли он. Жюно подошел к Лауре.

– Я привез вам новости, – объявил он раздраженно. – Они приведут вас в восторг!

– Чего, похоже, не скажешь о вас, – отважился заметить де Нарбонн, почувствовав острое беспокойство, поскольку Жюно, как он успел удостовериться, был трезв.

– Почему же? Я тоже! Полюбуйтесь, добрые люди! Перед вами новый командующий Жирондским корпусом.

Жюно плюхнулся на канапе и отчаянно расхохотался. Сердце Лауры болезненно сжалось. Она налила в стакан воды и подошла к нему, а его сотрясал все тот же ненормальный смех, похожий больше на истерику.

– Выпей немного воды, тебе будет легче, а я сейчас попрошу принести портвейн.

Но Нарбонну пришлось подойти и держать Жюно голову, чтобы Лаура смогла влить ему в рот хоть несколько капель воды. Жюно продолжал хохотать, поперхнулся, закашлялся, выплюнул все в платок, который вложила ему в руки Лаура, и наконец-то его нервный смех замолк.

Лаура, сдвинув брови, взглянула на Нарбонна:

– Что это еще за Жирондский корпус, о котором никто не слышал?

– В гостиных не слышали безусловно. А между тем он реально существует. Император набрал войска в Бордо и в Байонне.

– Для чего? Насколько я знаю, мы ни с кем не воюем.

– Воюем, моя дорогая. Мы воюем с Англией, против которой Наполеон установил континентальную блокаду. Испания, а главное, Португалия существенные базы снабжения. И король Англии не стоял на плоту в Тильзите. Разумеется, речь идет не о том, чтобы притеснять эти страны, но желательно им внушить вести себя поскромнее, если они не хотят неприятностей. Впрочем, похоже, кое-какие уже у них есть…

– Ланн! – произнес Жюно замогильным голосом. – Я назначен на место Ланна.

– Стало быть, это не ссылка. Ланн занимает почетное место, прославившись своей храбростью. И женат он на родовитой дворянке мадемуазель Геэнёк, отец которой был пэром Франции[23], а сама она просто обворожительна. Так что о немилости не может быть и речи, – заключил граф, доставая из кармана табакерку и беря понюшку табаку. – Император нуждается в вас. Мне кажется, вам это должно быть понятно.

– И все-таки это немилость! – упорствовал Жюно. – Он сам сказал мне об этом! Когда я стал жаловаться, что он отсылает меня так далеко, только что вернувшись в Париж, и прибавил, что, соверши я серьезное преступление, не было бы наказания хуже. Он мне ответил: «Ты совершил не преступление, но серьезную ошибку». Можно подумать, вся империя смотрит на Елисейский дворец, интересуясь, что там происходит ночью.

– На вашем месте я не стал бы здесь говорить об этом, – тихо проговорил де Нарбонн, взглянув на Лауру и почувствовав, что в ней снова вспыхнул гнев. – Вам не кажется, что настало время попросить прощения? Впрочем, я оставлю вас и пойду немного поразмять ноги.

Граф де Нарбонн оставил супругов наедине выяснять свои отношения. В гостиной воцарилась тишина. Наконец Жюно осторожно спросил:

– Ты ведь не очень на меня сердишься, правда?

– Поставь себя на мое место. Ты нашел оригинальный способ поблагодарить меня за то, что я подарила тебе сына! Но… Но если ты ее любишь…

– Да как ты могла подумать?! – воскликнул он, задумавшись на секунду. – Никто не может занять твое место в моем сердце! Она… Это совсем другое. Она … заворожила меня. Возможно, потому что «его» сестра…

– А она? Неужели выйдет сухой из воды?

– А что он может ей сделать?

– Она спесива донельзя. Он мог бы поставить ее на место.

– Не выйдет. Она и его вполне может послать куда подальше. Другое дело, если бы узнал Мюрат…

– Мне бы надо было научиться владеть шпагой… или саблей! Как подумаю, что постоянно должна кланяться и прибавлять к каждой фразе «ваше императорское высочество» по отношению к женщине, которую я видела за корытом и которая теперь откровенно надо мной издевается!

Лаура направилась к двери, но Александр остановил ее, обнял и прижал к себе.

– Прости меня, мое сердечко! Умоляю! Ты поверишь, если я скажу, что только стыд удерживал меня в Париже последние дни! И вот-вот я тебя снова потеряю, потому что через две недели должен отправляться в Бордо! Как ни дико тебе покажется, но не сомневайся в моей любви, Лоретта! Каролина значит для меня не больше, чем «сестренки», над которыми ты смеешься!

– Нет, тут все по-другому! Ты сам признался, что она «его» сестра. Этим все сказано. Поставим точку.

Лаура заметила, что плачет, только тогда, когда Александр слизнул с ее щеки слезинку.

– Прости меня, – повторил он, уткнувшись ей в шею и крепко прижав к себе. – Не будь суровей императора. Он объявил мне о наказании, а потом сказал, что не будет напоминать о моей ошибке и карьера моя не пострадает.

Александр так жадно целовал ее, что страсть его не могла быть притворной… Но муж постоянно возвращался к «нему», к «Коту в сапогах», господину всех судеб, и Лаура решила съездить и повидать его величество императора. Нужно, чтобы его императорское ухо выслушало кое-какую правду.

На следующее утро, не будя мужа после ночи, какими он радовал ее до появления Каролины, Лаура немалое время посветила своему туалету. Нарядилась она в белое платье из плотного шелка, сверху надела голубой бархатный спенсер и такого же цвета накидку на белокипенной подкладке из муслина, а на голову – маленькую белую шляпку с голубым атласным бантом. Не забыла приколоть три розы. Белые атласные туфельки и белая атласная сумочка дополнили туалет. Аделина, взглянув на свою элегантную госпожу, в восторге всплеснула руками:

– Мадам сегодня утром обворожительна! Как обидно, что она запретила будить генерала!

– А как себя чувствует господин де Нарбонн?

– Тоже спит. Думаю, проснутся, чтобы пообедать вместе, а значит, скучать не будут.

Лаура, опасаясь, как бы кто-то из них не проснулся и не попытался ее задержать, поспешила выйти из дома. Карета стояла у крыльца, она быстренько села в нее и крикнула кучеру:

– В Париж, Жером!

– Париж велик!

– Там видно будет. Для начала мы едем к княгине Боргезе!

Погода, по счастью, стояла превосходная, и Лаура укрепилась в своем намерении: она во что бы то ни стало должна повидать императора! После того как она отмела все обиды, которые причинил ей Александр, она поняла, что слишком любит мужа, чтобы позволить «Коту в сапогах» играть со своим страстным обожателем, как играет подзаборный кот с невинной мышкой. И если был при дворе человек, который всегда знал, где можно найти Наполеона, то это была Полина, Паганетта, чьи выходки так забавляли ее великого брата… Или выводили из себя. Лаура почти не сомневалась, что вместе с Полиной ее примут, в каком бы настроении ни находился император.

Княгиня Боргезе занимала особняк Шарост, один из самых красивых особняков на улице Фобур-де-Сент-Оноре[24]. Только этот особняк и еще Елисейский дворец стояли в парках, что спускались к улице, получившей название Шан-Зэлизэ. В чудесном особняке Полины всегда толпилось множество посетителей.

Полина, императрица Жозефина и мадам Жюно были самыми элегантными женщинами Парижа, и в ее прихожей всегда дожидались самые разные поставщики, среди которых сиживали и Леруа, знаменитый портной, и Нито, ювелир, и многие другие представители цехов, изготавливающих предметы роскоши. Их предложения рассматривала фрейлина Полины мадам де Барраль, а отобранные ею вещи поступали к камергеру. Эту должность занимал обычно красивый молодой человек, допущенный ко двору и совмещавший дневные обязанности с ночными, будучи любовником Полины. По последним слухам, камергером Полины стал неотразимый маркиз де Балинкур. Княгиня говорила, что у него самые красивые в мире ноги, а его белокурые усы самые шелковистые. Но в это утро Балинкура в особняке не было.

В качестве близкой подруги – члены семьи находились ступенью ниже – Лаура имела свои привилегии: она поднялась сразу в великолепную Красную комнату, пропустив впереди себя мадам де Барраль, чтобы та о ней доложила. Не прошло и секунды, как Лаура очутилась в объятиях заливавшейся слезами Полины. Поток слез не заливал пламени ее гнева.

– Ах, душенька! – восклицала Полина. – Тебя-то я и ждала и уже собиралась послать за тобой! Но не надеялась увидеть раньше полудня! Хоть твой Ренси великолепен, но он все же деревня. И жить в забытой богом дыре очень скверно с твоей стороны.

– Господи, мадам! Что могло случиться с вашим императорским высочеством? – принялась расспрашивать Лаура, мгновенно перейдя на придворный язык в присутствии фрейлины Полины.

– Кошмарная несправедливость! Гадость! Эта ведьма Жюли Клари[25] посмела при помощи Наполеона отобрать у меня моего камергера! Она заявила, что маркиз де Балинкур слишком значительная персона, чтобы служить государыне герцогства Гвасталла, государства игрушки, величиной в несколько квадратных лье, тогда как она, королева Неаполя, имеет на него гораздо больше прав! И мой царственный брат встал на ее сторону! Как? Как он мог это сделать?

Полина уронила две слезинки в батистовый, обшитый кружевами квадратик, куда едва поместился ее изящный носик. Но все-таки ей удалось высморкаться.

– А тебя что привело ко мне в такой ранний час? У тебя лицо не счастливее моего. Снова жена Мюрата?

Лаура, несмотря на все свои тревоги, не могла не улыбнуться.

– Не совсем! Я приехала просить ваше императорское…

– Не надо! Ты же видишь, Барраль воспитанная женщина, она уже ушла!

– Спасибо. Я приехала попросить тебя устроить мне свидание с императором.

– Но ты генеральша Жюно! Какого черта! Какие у тебя могут быть трудности? Тебя примут без всяких проволочек и предварительных просьб!

– А я в этом не уверена. Вполне возможно, он совсем не хочет меня видеть. Он отправляет моего бедного Александра командовать корпусом Жиронды в Бордо. И это ужасно!

– А что в этом ужасного? Бордо не так уж и далеко.

– Я знаю, и Александр знает тоже, но от этого не легче, потому что обожаемый император отправляет его за двести лье от Парижа именно тогда, когда сам вернулся в Париж. А Жюно здесь метался от тоски, зная, что Великая армия без него побеждает в Пруссии.

– От тоски? Это в Елисейском-то дворце? Пойди и расскажи свои сказки Каролине! Да ты себе не представляешь, милая подружка, как тебе повезло! Рядом с ним не будет этой вредной индюшки. Ты, по крайней мере, сможешь спать спокойно. И в своей собственной кровати, а не во дворе Елисейского дворца.

– Да, и сама твержу себе это, но, Paoletta mia, он так несчастен!

– Расстаться с Каролиной?

– Расстаться с императором! Ты знаешь, как Александр предан ему! Уже не один месяц он мучается из-за того, что Великая армия покрыла себя славой без его участия! И теперь, когда наступил мир – а я так ждала мирного времени! – он проклинает его, как казнь египетскую. Хоть он и генерал, но в душе остался сержантом Бурей. А его отсылают в провинцию командовать каким-то корпусом. Он, бедный, в страшном отчаянии!

Полина больше не смеялась. Она привлекла подругу к себе и обняла, утешая и сочувствуя.

– До чего же ты его любишь! – вздохнула она. – Я не знаю, буду ли я любить кого-то так беззаветно!

– Не желай себе этого! Поверь, это ад!

– В таком случае надо поскорее погасить огонь. Не будем терять время, благо идти совсем недалеко. Его величество сейчас должен быть в Тюильри. И время, когда он завтракает, приближается.

– Но, как говорят, если это правда, конечно, он постоянно меняет время завтрака.

– Он ест, когда голоден. Логично, не правда ли?

– Но создает затруднения для тех, кто был удостоен чести быть приглашенным к нему на завтрак.

– Послушай! Если ты взялась критиковать его привычки, у тебя есть возможность высказать свои замечания ему самому, а меня уволь!

– Нет! Нет! Не оставляй меня! Мне так нужна помощь!

– Тогда не мешай и положись на меня!

Обычно Полина – впрочем, как и императрица, тратила не меньше трех часов на свой туалет и добивалась чудесных результатов. Но на этот раз она была готова через десять минут, а еще через пять Лаура сидела рядом с Полиной в ее карете, и эскорт сопровождал их во дворец Тюильри. Само собой разумеется, что перед этими двумя молодыми женщинами распахивались все двери, однако перед дверями в кабинет вырос огромного роста рыжий мамелюк в чалме и с ятаганом, которым он готов был в любую минуту воспользоваться. Мамелюков император привез из Египта, и чаще всего у его дверей стоял Рустам, которого Наполеон любил больше других.

Увидев принцессу с подругой, он приветствовал женщин низким поклоном, но не сдвинулся с места.

Полине это не понравилось, и она заговорила двумя тонами выше, требуя, чтобы ее немедленно пропустили к брату.

Дюрок, обер-гофмаршал императорского двора и друг четы Жюно, прибежал на голоса, но дверь императорского кабинета уже открылась, Наполеон стоял на пороге, меряя сестру суровым взглядом.

– Что случилось, принцесса? И почему вы кричите в моих покоях, как на базаре? Я вижу, вы не одна, – прибавил он, устремив на Лауру ледяной взгляд своих серо-голубых глаз.

Склонившись в безупречном реверансе, Лаура тихо проговорила, не решаясь поднять глаза и встретить грозный взгляд:

– Сир! Ее императорское высочество здесь только для того, чтобы помочь мне. Я приехала к вашей сестре, ища поддержки в ее дружбе.

– Вы в таком отчаянии, что зовете на помощь? Вы?!

– А почему не я? – удивилась Лаура, продолжая стоять, согнув колени.

– С тех пор как мы вернулись, мы только и слышим от парижан, что хвалы мадам губернаторше, как они вас называют. Всегда щедрой и полной веселья… Неужели не всегда?

– Наверное, для всего есть свое время, время быть счастливой и время страдать, время жить и время…

– Я знаю, что дальше. Входите. Мы попробуем все уладить.

– Я тоже могу войти? – осведомилась Полина.

– Почему нет, раз уж вы ввязались в эту историю. Впрочем, нет! Подождите у Мадам Матери. Когда я поговорю с мадам Жюно, она к вам присоединится.

– Если это все, чем ваше величество может ее утешить… – протянула принцесса.

– Придержите язык, болтушка! Я прекрасно знаю, что Мадам Мать тревожится за мадам Жюно, одну из своих фрейлин, которую она давно не видела.

– Я знаю, сир, и мне стыдно, но…

– Когда вы пойдете, чтобы присоединиться к княгине Боргезе, вы заодно и извинитесь. А вы, Полина, не торопитесь, дождитесь мадам Жюно после нашей беседы. Кажется, что и матушка тоже сейчас беседует… С нашей второй сестрой, великой герцогиней Берга.

Полина наскоро присела в реверансе и, закрывая за собой дверь, расхохоталась. В покои матери[26] она вошла, напевая, радуясь головомойке, которую мать сейчас задает Каролине.

Летиция Бонапарт воистину была прирожденной гранд-дамой, она не обольщалась титулами и коронами, а откладывала потихоньку денежки, чтобы иметь возможность кормить «своих королей и королев», когда они растеряют троны. И кормила, когда растеряли, горюя, что англичане не дают ей возможности жить вместе с узником на Святой Елене.

Лаура Жюно искренне восхищалась Летицией и слегка ее побаивалась, но пообещала императору, что пойдет к ней и извинится.

– Она внушает вам трепет? – спросил сын угрожающим тоном, который ничуть не напугал мадам Жюно.

– Я бы так не сказала, ваше величество. Но признаюсь, я всегда под впечатлением. И всегда рядом с ней чувствую себя маленькой.

– Скажите ей об этом, ей понравится. А теперь скажите мне, что вас привело ко мне? Семейные неурядицы?

– У меня нет семейных неурядиц, сир. У меня есть муж, который оплакивает свое новое назначение.

Брови Наполеона нахмурились, он принялся мерить шагами просторный кабинет, а когда заговорил, голос звучал сухо.

– На что ему жаловаться? Я предоставил ему великолепное место. Поставил во главе армии. В некотором смысле, он будет управлять Португалией.

– Управлять Португалией? Но, сир, это означает идти туда войной! А я, как все ваши подданные, считала, что войны вас утомили. Неужели Тильзитский мир, который повсюду продолжают праздновать, превратился в красивый листок бумаги и отправился в архив?

– Тильзитский договор в силе, и речи нет о том, чтобы нападать на Португалию, успокойтесь! Речь о том, чтобы присматривать за ней. Мне нужно, чтобы Португалия и ее соседка Испания вели себя тихо. Обе эти страны нужны мне, чтобы быть уверенным в надежности континентального блока, который я противопоставляю Англии. И хотя вам нравится забывать об этом, но мы не подписали мирного договора с англичанами. У этих берегов война продолжается, хотя искренне надеюсь, на уровне дипломатии.

– Император выбрал Жюно в качестве посла?

– Можно сказать и так.

– Генерал Жюно в качестве дипломата? Мне казалось, что ваше величество знает его лучше всех. Он не только ненавидит мир…

– А вам не кажется, что вы несколько преувеличиваете?

– Нет, сир! Сержант Буря по-прежнему жив в генерале Жюно!

– Уж не хочет ли он стать маршалом, как его собратья по оружию? Он один среди старых тулонцев еще не получил жезла с золотыми пчелами.

– Хочет… да… В каком-то смысле…

– Объяснитесь.

– Александр с головы до пят принадлежит вам, и только вам, – не без грусти признала Лаура, опустив все протокольные формулы, чтобы вернуться к былым временам, о которых она невольно пожалела. – Если вы отнимете у него все чины и титулы, оставив один-единственный: адъютант его величества императора, – он больше ничего не потребует и будет счастлив.

– И вы тоже?

– И я тоже, раз в этом его счастье.

– Его счастье. А ваше?

Волнение помешало Лауре заметить, что голос императора зазвучал жестче, когда он сказал:

– Я полагаю, именно счастье переполняло вас, когда вы томились ожиданием во дворе Елисейского дворца, а он в это время спал с моей сестрой.

– Я умоляю императора снизойти и забыть этот случай, потому что я одна…

– Страдали? И вы думаете, что меня это совсем не касается? Но даже если вам нравится терновый венец мученицы, то Жюно должен ответить нам за то, что скомпрометировал мою сестру и супругу своего давнего сотоварища по бивуакам. Вы согласны?

– Разумеется. Но поскольку скандал, по счастью, не разразился…

– Я удушил его в самом зародыше, не теряя ни секунды. Однако это не помешало Жюно упорствовать, и он сумел провиниться, даже когда вы принимали у себя в Ренси короля Вестфалии и его нареченную. Не насмехался ли он над нами? Как вам кажется?

– Мне не кажется, я знаю, сир, что Жюно питает к вам чувство, близкое к обожествлению. Тогда как великая герцогиня Берга является родной сестрой вашего императорского величества… Возможно, выглядит это глупо…

Наполеон прервал прогулку по кабинету и взглянул на гостью округлившимися от изумления глазами.

– Не говорите мне, что Жюно сумасшедший! Тут уже не преданность, а какое-то неистовство. Нет, сидите, пожалуйста, – заметил он Лауре, собравшейся тоже встать. – Мне кажется, сейчас самое время разлучить их. Пускай чета Мюрат отправится осматривать свои владения в Германии, а Жюно поедет в Лиссабон.

– А если Португалия предпочтет покровительство англичан?

– Тогда ей придется продавать свой портвейн анличанам по дешевке! Срок пребывания там Жюно сократится, и я не буду искать для него нового наказания. А сейчас он его заслужил. Идите к Полине и к моей матери. Они наведут порядок в вашей головке.

Лаура выпрямилась после положенного реверанса, и Наполеон потрепал ее по щеке.

– Я забочусь только о твоем счастье, чертенок, и порой мне приходит в голову мысль, что мне надо было жениться на тебе.

– На мне?

– Да. Я был влюблен в тебя. И ты родила бы мне сына. – Он наклонился и коснулся ее губ беглым поцелуем, потом прибавил: – А ты до сих пор так любишь Жюно?

– Как так?

– Так, что защищаешь его, несмотря на серьезную обиду.

Лаура и сама спрашивала себя о том же самом. Осталось ли что-то от ее безумной страсти к Александру после перенесенных страданий? Под гипнотизирующим взглядом стальных с голубизной глаз она вдруг растерялась и услышала, как лепечет в ответ:

– Не знаю… Сама не знаю… Мне больно смотреть на него, когда он несчастен, но за последние дни что-то изменилось… Я поняла, насколько он уязвим. Если император отдалит его от себя, я боюсь за него.

– Пусть немного помучается. Португалия знакома ему, страна приятная, и вам она тоже не чужда, вы жили там вместе с Жюно, когда я отправлял его послом. Мне передавали, что вам она показалась идеальной для свадебного путешествия.

– Могу я сопровождать его?

– А вы всерьез этого хотите? – Задавая вопрос, Наполеон не смотрел на Лауру, давая ей время прийти в себя и собраться. – Напоминаю, что пока речь идет всего-навсего о Бордо. И мне кажется, ваше появление там вызовет лишь ненужную ревность, что помешает вашему супругу работать. Я предпочитаю, чтобы вы оставались подле нас. Как обойдется Париж, который все еще не устал праздновать наше возвращение, без своей «губернаторши»? – закончил он, улыбнувшись своей неотразимой улыбкой. И тут же позвал: – Рустам!

Мамелюк появился в то же мгновение.

– Проводи мадам генеральшу Жюно к Мадам Матери. Ее дожидается там княгиня Боргезе.

Лаура снова присела в реверансе. Наполеон взял ее ручку и поцеловал долгим поцелуем.

– Почему вы так редко у нас бываете? Приходите почаще, будем вспоминать прошлое.

– Воля его императорского величества для меня закон, – ответила Лаура с ослепительной улыбкой.

Следуя за Рустамом по лабиринту дворцовых коридоров, которые Лаура знала как свои пять пальцев, она, по своему обыкновению, искала что-то хорошее в новом назначении мужа. В конце концов она решила, что император обошелся с ним милостиво, отправив на берега Жиронды, там Жюно будет главным и не будет ни от кого зависеть. Зачем портить себе картину, воображая, будто речь идет об осаде Лиссабона? Лаура полюбила этот город, когда они жили там в бытность Александра послом. Как прекрасно их там принимали! Жюно будет жить там как маленький царек, устраивать празднества, давать балы, прибавит ей еще две или три «сестренки», зато расстояние, отделяющее его от Каролины, не позволит ему мчатся к дверям ее спальни, как только она поманит его пальчиком. А для Лауры наступит пора долгих тихих дней и ночей, когда она будет спать одна в своей мягкой постели. Тоскливая перспектива: муж умел ее порадовать своей любовью, и ей будет не хватать его ласки. Утешало, что и Каролине его ласки не достанутся. Чем больше Лаура думала, тем горячее была ее благодарность милому «Коту в сапогах»! Наказание было таким мягким! Он не испортил карьеру Александра изгнанием. Жюно не грозило ни заточение, ни тюрьма. Дома она поговорит с ним и утешит. Разве не упомянул император о знаменитом маршальском жезле, обтянутом зеленым бархатом с золотыми пчелками? Жюно мечтал о нем даже во сне после того высокоторжественного дня 19 мая 1804 года, когда Бертье, Мюрат, Монсей, Журдан, Массена, Ожеро, Бернадот, Сульт, Брюн, Ланн, Мортье, Ней, Даву, Бессьер, Келлерман, Лефевр, Периньон и Серюрье были удостоены звания маршалов Империи. Александр не был завистлив, но восемнадцать имен, попавшие в почетный список, заставили его заскрипеть зубами. Однако ничего не поделаешь, ни в одном из сражений он не был самостоятельным военачальником. Вместо жезла он получил Ренси, что было ничуть не хуже.

Подойдя к апартаментам Мадам Матери – госпожу Летицию тоже можно было причислить к созвездию маршалов, потому что свой титул она получила одновременно с ними, и, надо сказать, это был единственный, на который она согласилась, – Лаура встретила Полину, выходившую из дверей.

– А я иду за тобой, – объявила Полина.

– Что-то случилось? Мадам Летиция сердится на меня за то, что я не была у нее все эти дни?

– Ничуть не сердится. Она просила тебя поцеловать и… сказала, чтобы свои горести ты доверила Господу. Она не могла сказать ничего другого, потому что у нее сидел наш дядя Феш[27]. А пришел он, чтобы узнать, как обстоят дела с разводом.

– С разводом? А кто и с кем разводится?

– Как кто? Напо со своей Жозефиной. Легенда, что он бесплоден, тогда как Жозефина уже даже бабушка, теперь окончательно развеялась.

– Но Жером только что женился! Почему не дать ему время обзавестись потомством? И если у него будет сын…

– Это все в прошлом, моя красавица. Ходят слухи, что Мария Валевская, полька, с которой Напо познакомился еще до Тильзита, ждет ребенка!

– Но у нее есть муж.

– Древний старикашка. Если она ждет ребенка, то только от брата, и если будет мальчик…

– А ты не находишь, что «если» слишком много?

– Да и придворными сплетнями можно заполнить толстый том! Но думаю, ты не забыла, что чтица Каролины, ну, ты ее знаешь, Эленора Денюэль, твердит, что сын ее от Напо!

– Никто не может подтвердить, что она говорит правду. Даже Каролина. А что говорит кардинал Феш?

– Дядя никогда не восторгался Жозефиной, но он против развода. Нельзя нарушать союз, который благословил сам папа. Его страшно возмутило, что Напо посмел диктовать понтифику. Слушай, поедем со мной обедать?

– Мне нужно спешить домой. Жюно уезжает завтра ранним утром в Бордо, и кое-кто из друзей хотел с ним попрощаться. Мне кажется, вы уже слышали об этом, ваше императорское высочество? – Лаура переменила тон, как только увидела, что к ним приближаются несколько придворных. – И надеюсь, окажете нам честь, приехав к нам?

– Примите мои извинения, но сегодня вечер у меня занят. Ты передашь мои пожелания доброго пути твоему герою. Кстати, ты не знаешь, будет он прощаться с Каролиной?

– Предпочитаю вообще ничего об этом не знать. В любом случае она может попрощаться с ним сегодня вечером. Чета великих герцогов ужинает сегодня на улице Шан-Зэлизэ… А в Ренси я вернусь только послезавтра.

– Ты их пригласила?.. – прошептала потрясенная Полина.

– Не я. У меня никогда не было вкуса к мученичеству. Мюрат сам собрался приехать. Они с Александром всегда ладили. Боевое братство не пустые слова.

– Это я бы хотела услышать из уст Жюно… Знаешь, может, я и появлюсь у вас со своим занудой супругом. Не сомневаюсь, он отыщет себе кого-нибудь, с кем поговорить о «лошадках»[28]. Ты же знаешь, больше его ничего не интересует.


Несмотря на навязанное ей присутствие Мюратов, Лаура думала, что ужинать они будут в тесном дружеском кругу. Однако ужин превратился в прием, который длился нескончаемо долго, и Лаура, прекрасная хозяйка, едва не сбилась с ног.

Она даже предположить не могла, что столько друзей захотят прийти, чтобы поддержать Жюно, единственного из военачальников Великой армии, кто в это мирное время уезжал если не на войну, то, во всяком случае, туда, где вполне возможны боевые действия. Хотя говорилось пока только о поддержке Португалии против возрастающего нажима англичан. Де Нарбонн, обычно знавший до тонкости все подводные течения, на этот раз встал в тупик. Он был удивлен, не увидев на ужине двоих самых осведомленных людей во Франции, какими считал Фуше и Талейрана.

– Завтра съезжу к Талейрану и узнаю, почему он не приехал попрощаться, – пообещал он Лауре. – Потом заеду и расспрошу Фуше… Все это тем более странно, что в гостях у вас Савари… Мне трудно себе представить, что вы пригласили его на свой «ипровизированный», как сказали бы англичане, вечер. Да, совсем забыл, недостает еще и австрийского посла Меттерниха, одного из ваших преданных поклонников!

– Вы уверены, что его нет? Народу столько, что, мне кажется, яблоку упасть негде.

– Уверен. О приезде в Париж он извещает меня или Талейрана, а здесь постарался бы быть у вас на глазах. Я устал вам повторять, что он любит вас издалека.

– Для посла он излишне застенчив.

– Вам должно быть известно, что большая любовь молчалива.

– Вопрос, который стоит прояснить, но, разумеется, не сейчас. Впрочем, Меттерних, возможно, приехал, но Каролина, которая настаивает, что они большие друзья, держит его подле себя.

Предположение себя не оправдало – чета Мюрат, сопровождаемая реверансами, приближалась к хозяйке дома, чтобы попрощаться.

– Вы нас уже покидаете?

– Примите мои извинения, дорогая Лаура, но я должен спешить к императору, сам не знаю, по какому поводу. А Каролина чувствует, что устала.

– Как жаль! Но вы, по крайней мере, увиделись с Александром?

– Да, только что. У него заболела голова, – ответил Мюрат, – и я думаю, он поднялся, чтобы лечь.

– Ох уж эти головные боли, – вздохнула озабоченно Лаура. – Ну, ничего, хотя лучше бы он предупредил меня. А мы благодарим ваши высочества за то, что вы нас посетили…

Как же устала Лаура на протяжении целого дня расточать елей! Особенно Каролине. Весь этот день она пребывала в напряжении и теперь провожала гостей невольной счастливой улыбкой, какую и сама, быть может, не замечала. С облегченным сердцем она собралась вновь идти к гостям, которых, по счастью, становилось все меньше и меньше, но внезапно решила подняться к Александру. Узнать, как его голова. Ей показалась немного странной очень уж внезапная головная боль. Лаура подхватила шлейф синего атласного платья и поспешила к покоям мужа.

Ее встретила мертвая тишина. Перетянутый ремнями багаж дожидался носильщиков в прихожей, ни души в кабинете. И в спальне тоже. Даже юный Фиссон, секретарь Жюно, отправился к себе в комнату.

У Лауры подломились ноги. Она села у изножья кровати, стараясь справиться с собой. Если она даст волю гневу, который душил ее, она тут все переломает. Где может быть Жюно в этот поздний час? Неужели поскакал вслед за Каролиной?

Она заметила приоткрытую дверь гардеробной, погладила мундир, в котором Жюно был сегодня вечером, заметила пустую вешалку среди гражданских костюмов и еще… Пустой пистолетный ящик!

Холодный пот потек у Лауры по спине, дрожащими руками она сжала себе виски, боясь додумать свою мысль до конца. И вдруг увидела под табуретом смятый комок бумаги, явно брошенный на пол в порыве гнева. Подняла, расправила и не сразу смогла прочитать, так дрожали у нее руки. Всего несколько слов без подписи. Но она хорошо знала почерк той, кого ненавидела.


«Мы не можем расстаться без последнего поцелуя. Приезжай ко мне, куда, ты знаешь. Дверь не заперта, на всякий случай возьми пистолеты… Никто не может поручиться… Я хотела тебя весь вечер. Приезжай скорей!..»


Лаура упала на кровать. Ее душил гнев, она негодовала: как смеет? Что позволяет себе эта женщина?! Сидя за одним столом, глядя в глаза жене!

Потрясение было так велико, что к горлу подступила тошнота, и Лаура поспешила в ванную.

Умылась, почувствовала себя лучше и первым делом подумала о Нарбонне. Хотела позвать его, но тут же вспомнила, что он уехал. Уехал к себе в Сен-Жерменское предместье, в свой особняк. За ним прислала его заболевшая матушка.

Лишившись надежной поддержки друга, Лаура почувствовала леденящее одиночество! И еще усталость. Безмерную. Она даже подумать не могла о ссоре, неизбежной после возвращения Жюно. У нее не было сил ссориться.

Спать, да! И еще обнять детей! Успокоить сердце их близостью. А они сейчас так далеко!..

Лаура взяла записку. Положила на бюро, расправила, аккуратно сложила, капнула зеленым воском и наложила перстнем свою печать. Потом положила на видное место, под лампу, которая освещала стол, и отправилась к себе, где, наверное, ее ждет Аделина.

Аделина в самом деле дожидалась хозяйку. Увидев Лауру, наперсница вскрикнула в испуге:

– Господи боже мой! Да на вас лица нет!

– Оставь в покое мое лицо и скажи Жерому, чтобы запрягал. Я еду в Ренси.

– Какое Ренси посреди ночи! Вот так и поедете? – Аделина тронула атласное платье, кивнула на драгоценности.

– Так и поеду в Ренси посреди ночи! И беги быстрее, я спешу! Хочу к моим малышам. Они не обманывают, не лгут, они любят, когда говорят, что любят!

Аделина все поняла и побежала бегом. Никогда еще она не видела у своей молодой хозяйки такого лица, никогда еще у нее не кривился рот так горько… Хорошо, что в доме все было готово к отъезду. Лаура собиралась провести остаток осени в своем прекрасном замке и уже сложила все вещи. Вернувшись, Аделина только накинула плащ Лауре на плечи и взяла сумку, куда хозяйка положила всякие мелочи. Совсем легкую сумку, в Ренси и без того было всего вдоволь.

Камеристка не задала ни одного вопроса. Она видела письмо с печатью зеленого воска под лампой, и никаких других объяснений ей не понадобилось. Гроза повисла в воздухе. Ссора за несколько часов до отъезда генерала, его долгое отсутствие могли иметь самые серьезные последствия. Завтра будет видно, каковы они. Конечно, желательно, чтобы хозяйка обсудила все с месье графом де Нарбонном.

Четверть часа спустя берлина выехала со двора и растворилась в темноте ночи. Жюно все еще не возвращался…

Часть вторая

Герцогиня!.

Глава 5

Золотые горы

Лаура так и не увиделась с мужем перед его отъездом в Бордо.

Император отдал приказ и лично позаботился об удобствах путешествия. Жюно на определенных станциях уже дожидались перекладные. Командующий корпусом Жиронды и подумать не мог, чтобы сделать крюк и заехать с повинной головой в Ренси, что-то объяснять и вновь просить прощения. Однако ему не составило труда представить себе гнев и горе оскорбленной до глубины души жены. По счастью, оставался друг, граф де Нарбонн, идеальный утешитель, дипломат по натуре. Только он был способен помочь связать рвущиеся нити, поддержать разваливающийся очаг. Везенье, что граф в этот день находился в Париже, так как его матушка заболела. Жюно примчался к де Нарбонну с первым лучом солнца. Он привез письмо, хоть и не слишком надеялся, что письмо поможет… С оружием в руках Жюно чувствовал себя непобедимым, а вот что касается пера…

Возможно, де Нарбонн был не слишком рад, что его на ранней заре вытащили из теплой постели и что у него в гостиной меряет шагами ковер муж Лауры в дорожном плаще, но он ничем не обнаружил своего недовольства. Во-первых, потому что был человеком воспитанным, а во-вторых, потому что знал о драме, в которой Лаура была главным действующим лицом, а он очень любил очаровательную «губернаторшу» города Парижа. Де Нарбонн, раз уж визит был таким ранним, ограничился в качестве наряда халатом и спустился к гостю. Он сразу догадался, что Жюно снова что-то набедокурил, и поэтому с порога спросил его:

– Какое горе вы опять причинили Лауре?

Пылкий воин тут же вспыхнул.

– Что за вопрос? Чем я мог ее огорчить?

– Не знаю, но ранний визит всегда просьба о помощи. Поэтому я и хочу знать, какое горе вы ей причинили. Но сначала сядьте и скажите, чего бы хотели выпить.

– Все равно что, но только покрепче. Мне кажется, голова у меня сейчас развалится на куски.

– А Лаура сейчас где? Крепко спит, я надеюсь?

– Она уехала в Ренси, потому что нашла на полу вот это.

Нарбонн сначала налил гостю стаканчик арманьяка, а потом развернул мятую бумажку, которую уже не раз пытались разгладить. Прочитал и удивленно поднял брови.

– И вы оставляете у себя подобные записки?

– Я забыл, что в камине нет огня.

– И этому приказу – по-другому я записку не назову – вы повиновались без промедления?

– Вы же знаете великую герцогиню. Если в тот же миг не получит желаемого, способна на все!

– Удивительные способности, да еще в присутствии мужа! Я уж не говорю об императоре. И вы поспешили исполнить приказ, потому что желали того же, что и герцогиня. Не ищите себе оправданий. Вы ведете себя по отношению к жене чудовищно. Могли бы найти тысячу и один предлог, чтобы отказаться.

– Не моя вина, если Каролина зажигает во мне кровь.

– А ваша жена нет?

– Еще как! Клянусь вам! Но Каролина, сам не знаю, что в ней такое… Не могу ей отказать.

– Я знаю, что в ней такое. Она сестра вашего идола.

– Не стану отпираться, родство имеет значение. Мое почтительное обожание…

– А вы не задавали себе вопрос, как бы отнесся к подобному обожанию сам император?

– Ответ известен, он отправляет меня в ссылку… В Бордо.

– Не такая уж далекая ссылка, не сравнишь с островом Салю.

Жюно поднялся с кресла.

– Я вижу, вы не хотите меня выслушать. Прошу прощения, что потревожил вас так рано.

– Не суетитесь. Скажите, что я могу для вас сделать.

Жюно вытащил из-под доломана письмецо, которое все-таки ухитрился с утра нацарапать, и протянул де Нарбонну.

– Передайте ей, пожалуйста, вот это. Я мог бы попросить вас передать ей устное письмо, но… Мне как-то стыдно…

– Вам? Стыдно? Но чего, господи боже мой? Того, что вы попали в западню к женщине, которая беззастенчиво злоупотребляет властью, данной ей вами же?

– Моя жена может мне не поверить…

– Ну, если вы при каждой… шалости клянетесь, что такое больше не повторится…

– Я не об этом. В общем-то ничего страшного, если и вы тоже узнаете, я знаю, вы не способны болтать об этом направо и налево.

Жюно наклонился, взял черную двууголку с белыми перьями и надел ее.

– В этом письме я признаюсь жене, что природа отомстила за нее. Я оказался не способен к близости с Каролиной. Сейчас она в страшном гневе против меня. И если пожелает сплетничать о моем фиаско, то все будут смеяться надо мной.

Де Нарбонн удачно справился с желанием рассмеяться.

– Я бы очень удивился, если бы Каролина стала сплетничать. Чем гордиться женщине, если мужчина, известный своими любовными подвигами, остался с ней холоден как лед?

– Она чуть с ума не сошла от ярости. И мне кажется, она способна на все…

– Даже пожаловаться супругу, а потом императору? Думаю, что нет, так что успокойтесь. А вот ваша Лоретта способна, как всегда, вам посочувствовать. Потому что, если любишь всерьез… Она у вас удивительная женщина. Поезжайте спокойно. В моем лице вы обрели надежного защитника… Но берегитесь, если вы опять запутаетесь в силках вашего скверно воспитанного высочества!

– Храни меня бог! Мне трудно будет позабыть ее лицо при нашей последней встрече! Спасибо вам, де Нарбонн! Вы настоящий друг, и хотелось бы встречать таких почаще.

С этими словами Жюно обнял и поцеловал де Нарбонна и чуть ли не бегом вернулся к своей карете, что ждала у крыльца. Сел в нее и уехал.

Де Нарбонн больше не ложился. Он позвал камердинира, занялся своим туалетом и распорядился, чтобы приготовили кабриолет. Он тоже спешил. Спешил к своей любимице. Бедная девочка! У нее украдена ночь любви перед долгой разлукой! Как она, должно быть, страдает. Мысль о страданиях Лауры очень огорчала старого дворянина.

И еще он был благодарен Небу, что не должен тревожиться о здоровье матушки. Графиня де Нарбонн-Лара в этот час крепко спала в своем особняке в Версале. Ее болезнь была всего лишь удобным предлогом, чтобы уехать пораньше.

Де Нарбонн радовался завтраку в Ренси. Да и погода обещала быть хорошей. Лаура уж наверняка не приглашала сегодня гостей, так что никто не помешает утешениям, которые граф уже проговаривал про себя.

В Ренси де Нарбонна удивила гробовая тишина. Такая тишина бывает у постели тяжелобольного. За оградой замка кипела обычная деревенская жизнь, а в замке не слышалось ни шороха. Слуги, обутые в фетровые туфли, бесшумно скользили по паркету.

У дверей графа встретил главный дворецкий, лицо у него было скорбное, будто на похоронах.

– Господи! Да что с вами такое? Неужели кто-то умер?

– Прошу господина графа позволить мне выразить ему почтительное удивление по поводу его недоумения. Господин граф не может не знать, что господин генерал в настоящий момент направляется в Португалию, чтобы занять ее и…

– Минуточку! Кто вам сказал подобную нелепицу? Генерал уехал в Бордо, чтобы возглавить там корпус Жиронды. В Бордо, а не в Порто! Вы все перепутали! Впрочем, это не имеет значения. Скажите лучше, где ваша хозяйка?

– Как только приехала, закрылась у себя в комнате и запретила себя беспокоить.

– Могу ее понять. Позовите мне Аделину. Я буду ждать ее в библиотеке.

Де Нарбонн едва успел устроиться в кресле, как вошла камеристка. На ее лице, обычно таком спокойном, были заметны следы недавних слез. Граф ласково улыбнулся Аделине:

– Неужели все так плохо?

– Хуже и быть не может, господин граф! Я еще никогда не видела мадам в таком состоянии.

– А возможно повидать ее? Или она сейчас спит?

– Как бы я хотела, чтобы она поспала!

Лакей распахнул дверь, и в библиотеку вошла Лаура.

– Я слышала, как вы подъехали. Пойдемте ко мне, де Нарбонн!

Граф молча последовал за ней, испуганный ее видом. Лаура, судорожно кутавшаяся в красную с золотом кашемировую шаль, казалась тенью самой себя. Бледная, со следами слез, с опухшими глазами, из которых они снова готовы были потечь, с длинными распущенными волосами она была воплощенной трагедией, Федрой и Андромахой, ждущей от богов только смерти.

Они вошли в просторную спальню Лауры, ставни были закрыты, но де Нарбонн поспешил открыть их и впустить солнце. Лаура села в ногах кровати, указав де Нарбонну на одно из кресел, обитых золотистым шелком. Без вежливых предисловий, Лаура сразу спросила:

– Как себя чувствует ваша матушка?

– Лучше. Тревога была безосновательной. Я спросил бы вас, как вы, если бы ответ не был написан большими буквами у вас на лице. И признаюсь, ответ меня пугает.

– Как мило с вашей стороны тревожиться обо мне, тогда как некоторые…

– Постойте, не продолжайте. Некоторые отправили меня к вам. Или почти что так.

– Что вы хотите сказать?

– Что меня подняли с постели еще до света, хотя я и сам бы приехал к вам. Не скрою, что не ждал ничего хорошего от вашего «семейного» вечера, но, увидев вашего мужа, понял, что случилось что-то серьезное, и догадался, что именно.

– Догадаться нетрудно, если знать и его, и Каролину.

– Дело не в этом… Дело в том, что ничего, собственно, не было!

Опустошенная, измученная Лаура никак не откликнулась на его странные слова. Потом все-таки спросила:

– Что вы имели в виду? Я не поняла.

– Что же тут непонятного? Ничего не было, – повторил он и достал из кармана письмо Жюно. – Из него вы узнаете больше.

Держа кончиками пальцев записку, он протянул ее Лауре, но она не взяла ее, взглянув с гневным презрением.

– Что еще он там навыдумывал?

– Выдумывают, но не такое. Дайте себе труд прочитать.

Жюно приехал к Нарбонну, едва занялся день… Стоило хотя бы взглянуть, что написано в записке… Короткой, всего в несколько строк…


«Я хотел только сказать тебе, что природа за тебя отомстила. Я внезапно посмотрел другими глазами на эту женщину и не смог к ней прикоснуться. Простишь ли ты меня? Я хочу, чтобы ты знала, что ни минуты не сожалел о холодности. Уверен, что никогда никого не любил, кроме тебя!.. Александр».


Короткая записка, но Лаура читала ее и перечитывала, стараясь понять, вникнуть в смысл. И когда наконец подняла глаза, в них застыл недоуменный вопрос, который она и задала тихо и недоверчиво:

– Это может быть правдой?

Обрадованный исчезновению горькой складки у губ, де Нарбонн рассмеялся:

– Раз уж вы настаиваете, расшифруем загадку. Жюно написал вам, что, вопреки жажде Каролины, он не смог ответить ей. В обычной жизни подобные случаи проходят без последствий, но мужчины стараются их скрыть. Но этот случай особый, и Жюно рискует многим.

– Чем же?

– Рискует стать смешным. Каролина, без сомнения, в ярости и способна пустить сплетню, что бывший сержант Буря стал импотентом. Разумеется, постаравшись обойти уши своего супруга.

– А об ушах «Кота в сапогах» она в состоянии подумать?

– Когда она в ярости, она не думает ни о чем. Не забывайте, они одной породы с императором. А в этот час она в ярости, не сомневайтесь.

– Ах, как мне это нравится, – проговорила Лаура, сама не заметив, что даже голос у нее изменился, подтвердив, что говорит она чистую правду. – И я благодарю вас от всего сердца за вашу верную дружбу и новое ее доказательство. А теперь подтвердите ее советом: скажите, что мне делать? Я в полной растерянности. Только не советуйте взять любовника. Это последнее, чего бы мне хотелось.

– Ну, так не будем о любовниках! А выпьем для начала по чашке вашего горячего душистого шоколада и попробуем восхитительных бриошей. Не забывайте, что я уже далеко не молод и успел промерзнуть до самых костей.

– Бедный мой друг! Представьте себе, ведь и я тоже! И мне даже захотелось есть!

Усевшись за накрытый стол, они замолчали и принялись за еду. Де Нарбонн с удовольствием наблюдал, как розовеет прелестное личико Лауры. Выпив последний глоток шоколада, Лаура спросила:

– Ну так каков же будет совет?

– Самый простой: вы губернаторша Парижа и обязаны жить светской жизнью. Так почему бы вам не устроить в Ренси охоту, которой славится ваше поместье?

– И пригласить супругов Мюрат, чтобы иметь счастье делать реверансы бессовестной Каролине, именуя ее вашим императорским высочеством? Она приедет со всем своим двором и станет еще противнее, оттого что не забудет о своем фиаско. В вашем сундуке с хитростями нет чего-нибудь поинтереснее?

– Пороюсь, – с долгим вздохом пообещал де Нарбонн.

Но долго мучиться ему не пришлось, ближе к полудню прискакал вестовой из Тюильри и привез большой конверт от обер-гофмаршала Дюрока. Их величества приглашали госпожу генеральшу Жюно провести две недели в замке Фонтенбло, где предполагалась целая череда празднеств не только в честь мира, но и в честь счастливой процветающей империи и ее славного оружия.

– Вот то, что нам нужно, – радостно воскликнул де Нарбонн. – Супруге губернатора города Парижа отведена почетная роль. Будет злословить Каролина или не будет, неважно! Вы превзойдете ее в блеске, а она проиграет из-за дурного настроения. Что вы на этот счет думаете?

– Думаю, надо поспешить к Леруа. А то мне нечего надеть! – с самым серьезным видом объявила бедняжка, у которой не закрывались шкафы и сундуки от всевозможных нарядов на все случаи жизни.

Но Лаура говорила совершенно искренне: платье, которое видели на ней два раза, переходило в разряд прошлогодних звезд.

Де Нарбонн ограничился милой улыбкой. Похоже, сама судьба встала на его сторону и желает отвлечь Лауру от ее несчастий. Весь двор соберется в Фонтенбло, а значит, и послы тех стран, которым в той или иной мере не безразличны победы Наполеона. Среди этих стран Австрия, а представляет ее весьма неординарный человек – граф Клемент-Венцель Лотар фон Меттерних[29].


В эту славную осень в воздухе Фонтенбло веяли волшебные чары. Император пожелал, чтобы празднества сменяли друг друга нескончаемой чередой, заставляя забыть о тяжелых годах войны, увенчанных не только победами, но сопровождавшихся еще и тяготами, смертями и горем. Император хотел заслониться от всех печалей веселыми развлечениями. Балы сменялись театральными представлениями, танцы охотами, и повсюду блистала Лаура так, как никогда.

Как только госпожа губернаторша появилась в Фонтенбло, то благодаря стараниям де Нарбонна и, к его большому удивлению, при поддержке Талейрана, который не танцевал на балах из-за больной ноги, но присутствовал как внимательный зритель, ее окружили весьма видные люди. Однако сама Лаура участвовала в празднествах механически, она была хорошо воспитана, давно привыкла к светской жизни и, несмотря на молодость, мало получала от нее удовольствия. Ей отравляла жизнь Каролина, «великая герцогиня», с удовольствием дающая ей понять, что они «не одного круга».

– Не обращайте внимания, – повторял Лауре де Нарбонн. – Она хочет отомстить вам за фиаско, которое заставил ее пережить Жюно.

– Боюсь, она ищет случая отомстить с лихвой! – вспыхнув, отвечала Лаура.

И вот настал вечер, когда Каролина, словно бы случайно толкнув Лауру, уронила свой веер у ее ног и сухо сказала:

– Чего ж вы ждете? Поднимите!

Поднимая, нужно было склониться до земли, а подавая, сделать еще и реверанс.

Лаура почувствовала, что бледнеет. Ей безнаказанно наносили публичное оскорбление. Но придумать, как поступить, она не успела – высокий красавец в бархатном фраке, украшенном орденами, среди которых поблескивал даже орден Золотого руна, наклонился и поднял веер. А потом, слегка отряхнув рукой в перчатке, передал не владелице, а с поклоном, протянул Лауре.

– Прошу вас, мадам…

– Это мой веер! – объявила недовольно Каролина.

– Я знаю, ваше высочество. Но вы приказали подать его вам этой даме. Прошу вас, мадам, – вновь обратился он к Лауре с поклоном.

В благодарность Лаура одарила его своей самой ослепительной улыбкой и подала великой герцогини веер с едва заметным намеком на реверанс: согнула колени, но чуть-чуть, едва заметно. Полина как раз подошла к подруге и рассмеялась. Великая герцогиня сделалась пунцовой. В ярости, которую она не пыталась даже скрыть, она отшвырнула веер, и он сломался.

– Как жаль! – воскликнула Полина. – Чудная вещица! Изумительный перламутр! Венецианские кружева!

Спаситель Лауры уже приготовился вновь наклониться, но его опередили. Веер поднял сам император, незаметно подошедший к ним.

– Так вот, как вы обращаетесь с моими подарками, – сказал он сестре. – Ну, так я хорошенько подумаю, прежде чем вам что-то еще дарить. А что касается веера…

– Дайте мне его, сир, – попросила Лаура, сияя чарующей улыбкой, – я знаю мастера, который сумеет его починить.

– А после починки оставьте его себе. Бал продолжается! – распорядился император, повернувшись к оркестру.

– Подарите мне милость танцевать этот вальс с вами, мадам, – попросил Лауру незнакомец, хотя все на этом балу знали, кто он такой. – Дорогой де Нарбонн, не представите ли вы меня?

– С удовольствием. Лаура, позвольте мне вам представить графа Клемента-Венцеля фон Меттерниха, посла его величества императора Франца Австрийского. Клемент, представляю вам генеральшу Лауру Жюно. Не скрою своего удивления, граф, что никто вас еще не познакомил, хотя вы во Франции уже почти год. Однако, как мне кажется, вы не слишком жалуете придворную жизнь…

– Я дипломат, милый друг, мое место в министерских канцеляриях.

– Трудно в это поверить!

В самом деле, в Меттернихе трудно было заподозрить чиновника. В свои тридцать три года это был безупречно элегантный, очень красивый мужчина с отличной выправкой. Светлые вьющиеся волосы напоминали бы волосы Жюно, если бы не были напудрены на старинный лад, придавая хозяину торжественности. Тяжелые веки над большими голубыми глазами делали взгляд глубоким и таинственным. Безупречный овал лица, аристократический нос, чувственный и вместе с тем насмешливый рот. Граф был женат, имел двоих детей. Его жена, графиня Элеонора Кауниц, приходилась внучкой знаменитому канцлеру императрицы Марии-Терезы[30]. Их союз был союзом равных: муж и жена принадлежали к высшей австрийской аристократии и оба отличались красотой. Жена кроме выдающейся красоты отличалась еще и вулканическим темпераментом и с истинно аристократической непринужденностью изменяла мужу в Париже с неотразимым графом де Мустье. Супруг, имея на своем счету уже одну или две любовные связи, не слишком страдал от измены, но окружал себя облаком легкой меланхолии, что необыкновенно способствовало его успеху у женщин. Очень многие желали бы излить нежнейшие утешения на столь интересного мужчину. И первая Каролина Мюрат. Но ей не удалось соблазнить графа Меттерниха.

Когда граф взял Лауру в свои объятия, и они закружились в волнующем ритме вальса, ей вдруг показалось, что она танцует в первый раз. Удивительное ощущение. Такого она еще не испытывала даже с Александром, хотя он был превосходным танцором. Она словно бы летела, едва касаясь земли, и как же это было чудесно! Даже голова слегка закружилась!

Танец кончился, и Лаура почувствовала, что графу не хочется ее отпускать.

– Вы замечательно танцуете, – проговорил он. – Время с вами летит, а хотелось бы, чтобы стояло. Могу я надеяться… На другие танцы?

– Почему нет? Вы напомнили мне, что я очень люблю танцевать.

– Между тем за то время, что я живу в Париже, мне показалось, что вы ищете общества зрелых мужей… И если быть откровенным, в этом дворце с изяществом скучаете. Отсутствие генерала тому причиной?

– Не сказала бы, скорее овладевшее мной странное безразличие. Но теперь мне стало легче, я словно бы завершила нелегкую работу.

Вновь заиграла музыка, и они снова пошли танцевать, не заметив улыбки, которой обменялись де Нарбонн и Талейран.

– Вот так-то гораздо лучше, – весело сказал Талейран. – Глупышка мадам Мюрат сыграла роль провидения, даже не подозревая, до какой степени нам помогла. В одну секунду наша милая «губернаторша» ожила. Заурядное знакомство так не подействовало бы. А вы как думаете?

– Совершенно с вами согласен, но сожалею об одном: все мы завтра покинем Фонтенбло. Лаура вернется в Ренси, но никаких праздников устраивать не будет, пока не вернется муж.

– А принимать избранных друзей? Вас, к примеру? Разве вы не стали ее записным ментором?

– Надеюсь, вы не находите в нашей дружбе ничего неподобающего?

– Разумеется, нет. Напротив, я полагаю, что замок Ренси, несмотря на обилие прислуги, порой кажется мадам Жюно слишком просторным в отсутствие бывшего сержанта Бури?

– Не сомневайтесь, так оно и есть. При этом я, отчасти ставший меблировкой замка, могу вас уверить: мне там никогда не бывает скучно. Не удивляйтесь, если я скажу, что нет ничего лучше, как сидеть зимой в теплом уголке у камина и смотреть в ее смеющиеся темные глаза.

– Господи! Да вы ее любите!

– Люблю… Но не плотью. И не как дочь. А так, как заповедал нам Господь, – удивил де Нарбонн своим ответом бывшего епископа Отенского. – Радуюсь, глядя, как она живет. В ней столько жизни, столько непосредственности. И каждый день она кажется мне все красивее. С тех пор как мы приехали в Фонтенбло, мне нестерпимо было видеть, как она старается спрятать рану, какую нанесли ей солдафон Жюно и бесстыжая Каролина.

– Вы полагаете, что Меттерних может ей помочь в этой схватке?

– Он и сам ранен своей женой.

– А вы не думаете, что он расплачивается с ней множеством приключений, которые ему приписывает молва?

– Он полон чувственности, ему не обойтись без женщин. Он красив, значит, выбор всегда за ним. Но здесь я чувствую нечто совсем иное… И я рад. Как и вы, мой дорогой князь, потому что мы с вами оба хотели их соединить.

Между тем австрийский посол, прощаясь, говорил Лауре:

– Завтра я уезжаю в Вену, куда призывает меня мой государь, но долго я там не пробуду. Вы позволите мне, мадам, прийти и поприветствовать вас после моего приезда?

– Я буду рада видеть вас у себя. Тем более что у нас общие друзья, насколько я знаю.

Меттерних отошел, и к Лауре тут же подошла Полина Боргезе.

– Браво! – похлопала она в ладоши. – Похоже, ты увлекла нашего сумрачного красавца! Меня это радует.

– Почему? А ты? Он тебе не нравится?

– Скажем так: он не нравится мне пока. А ты опасайся Каролины. Или даже, опасайтесь ее вы оба, если ваш «роман» двинется дальше. Вполне может быть, что она хочет получить его для себя. Он невероятно привлекателен. А Жюно на другом конце Франции. Мне и самой он кажется неотразимым.

– И что же? Почему вашему высочеству не по вкусу небольшое приключение? – осведомилась Лаура, переменив обращение после того, как увидела, что к ним приближается одна из самых злоязычных сплетниц.

– Мне пока хватает славного Балинкура. Я дразню конфеткой, а он сходит с ума.

– Даже так?

– Трудно себе представить, до какой степени. Раз в день непременно клянется убить себя, если я «не увенчаю его пламень», как он выражается.

– И с чего вдруг столько жестокости? – осведомилась, смеясь, Лаура.

– В этом дворце мы живем слишком тесно. Но не беспокойся, ему недолго осталось мучиться.

Этой ночью, вернувшись в выделенную ей небольшую комнатку, смотревшую окнами на двор Принцев, Лаура напевала вальс. Она чувствовала себя пушинкой. И еще – после этого бала у нее возникло очень странное ощущение: она вдруг стала совсем другой, не такой, какой была еще вчера…

Аделина, снимавшая с головы Лауры жемчужные нити, смотрела на нее в зеркало с невольным изумлением, но спросить отважилась только об одном:

– Госпожа генеральша хорошо повеселилась?

– Чудесно! Праздник сегодня удался!

– Больше, чем в прошлые дни?

– Несравнимо! А может, мне стало веселее? Но спать я буду отлично, не сомневаюсь.

Лаура и вправду спала сном ангела и первый луч солнца, пробившийся сквозь полог, встретила с улыбкой. Она чувствовала себя великолепно. Намного лучше, чем по приезде в Фонтенбло. К ней вернулся присущий ей вкус к жизни, а кроме того, прибавилось счастливое ощущение освобожденности. Она лежала и думала, что быть молодой, красивой, богатой и иметь поклонников – просто чудо, как хорошо. Чего еще можно желать? И как удивительно это внезапно нахлынувшее чувство свободы… Она может делать все, что захочет, не думая, понравится это кому-то или нет… Даже «Коту в сапогах»! Даже…

Да. Она поняла вдруг с особенной ясностью: сердце ее не забилось быстрее, когда вестовой привез ей в Ренси письмо от мужа. Сначала она кончила полировать ногти, а уж потом его распечатала. А раньше она бы… И Лаура поняла, что ее любовь к Александру умерла.

Все с тем же ощущением легкости она, не оставив окончательно Ренси, переехала в особняк на Шан-Зэлизэ, потому что двор из Фонтенбло переехал в Париж.

Париж этой осенью, похоже, стал столицей мира.

Все знаменитости Европы, все интересные и значительные люди спешили в Париж. Звезда Наполеона, повелителя огромной империи, никогда еще не сияла так ярко. Привлеченные ее блеском толпы стекались полюбоваться мощью имперской Франции.

Наполеону и в самом деле хотелось ослеплять приезжих. Семье было отдано распоряжение тратить деньги, не считая. Мадам Жюно, «губернаторша Парижа», блистала на авансцене. Ее элегантность, изысканность, оживленность украшали любой праздник. Праздник удавался, если она на нем сияла. Не один иноземный принц влюбился в нее, и сам Наполеон не остался равнодушным к блеску ее глаз.

– Ты знаешь, что стала неотразимой, чертенок в юбке? – шепнул он ей на балу в ратуше, где она была хозяйкой. – А тогда, кто бы мог догадаться?

Слава ее еще возросла, когда в декабре были получены вести от Жюно, и первыми, разумеется, получили их император и Лаура. Тогда-то и выяснилось, что армия, сосредоточенная между Бордо и Байонной, имела целью вовсе не укрепление двух этих важных городов, но завоевание Португалии… А в дальнейшем, возможно, и Испании?..

Лаура огорчилась из-за того, что мир, заключенный в Тильзите и столь пышно празднуемый, оказался призрачным, но за Жюно она порадовалась. Поход Жюно по северо-востоку Испании походил на триумфальное шествие. Он этого не ждал и приписывал страху перед Великой армией. Жюно писал, что множество испанцев стекается издалека, чтобы взглянуть на чудо-солдат, завоевавших большую часть Европы. В Саламанке, например, дамы этого города оказали ему и главному штабу щедрое гостеприимство, не отказав и в любви, что показалось им «лестным». Сообщение о новых «сестренках» оставило Лауру равнодушной. Она больше не обольщалась насчет раскаяния и клятв супруга.

Разумеется, она увиделась с графом де Меттернихом после его возвращения из Австрии и принимала его с удовольствием, но никогда не наедине. Он нравился ей все больше и больше, но обнаруживать свою приязнь она остерегалась. А Меттерних? Он был прирожденным дипломатом и поэтому никогда не торопился.

Боясь спугнуть прелестную Лауру, он ухаживал за ней крайне деликатно. Да и могло ли быть иначе? Он имел дело с женщиной, чей муж, несмотря на триумфальные реляции, постоянно подвергал себя опасности.

Письма Жюно, поначалу по-детски беспечные, наполнялись по мере того, как армия продвигалась в глубь страны, глухим беспокойством. В частности марш по провинции Бейра совсем уже не походил на увеселительную прогулку. Император потребовал от Жюно как можно скорее добраться до Лиссабона, и солдаты Александра шагали день и ночь. В конце концов они оказались в пустынной гористой местности, ставшей почти что непроходимой для людей и лошадей из-за ливневых дождей и постоянных гроз. В качестве еды у них был мед и желуди с редких дубов, которые там попадались. Армия голодала. В одном из писем Жюно признавался, что среди подобных бед только мысль о жене и детях удерживает его от самоубийства.

По счастью, одновременно с этим письмом пришло другое, написанное позже. И перепуганной Лауре показалось, что вопреки огромному расстоянию она услышала восторженный вопль Александра – он писал, что со своими измученными солдатами он одержал победу и взял город Абрантес! Этот город открыл им дорогу на Лиссабон.

Как же странно вошла армия французов в столицу Португалии! Жюно шесть часов подряд водил под проливным дождем по всем кварталам города тысячу пятьсот измученных гренадеров, «славные остатки» четырех батальонов авангарда. У него не было больше пушек, почти не осталось кавалерии. Не было даже карт. Но сопротивления он не встретил. Лиссабон со своим гарнизоном и вся страна в целом подчинились французам без единого выстрела. Такова была слава Великой армии и ее главы – императора. Правительства в Лиссабоне главнокомандующий французскими войсками Жюно не нашел. Согласно полученному приказу, он, как только перешел границу Португалии, объявил, что власть рода Браганса в стране прекращается, и Жуан VI преспокойно сел на корабль и отплыл в свою колонию Бразилию, словно был горожанином, который отправился в загородное имение. Наполеон выразил Жюно свое удовлетворение, и год завершился новой чередой праздников.

Однако, бог знает почему, Лауре эти празднества были в тягость. В честь победы Жюно был устроен праздник в Тюильри, на котором Лаура была почетной гостьей. Император выразил ей свое удовлетворение, лично уделив для разговора несколько минут, и заговорил внезапно в дружески-фамильярном тоне былых времен:

– Вот ты видишь, стоит твоему Жюно перестать гоняться за юбками, и он совершает подвиги! Если будет так продолжаться, маршальский жезл не за горами. Я уже подумываю об этом.

– Он будет счастлив, сир. Но если вы собственноручно напишете ему, что довольны им, он, я думаю, будет еще счастливее.

– Это зависит от него… И от тебя.

– От меня? Что я могу, кроме того, как ждать его, надеясь, что он не привезет мне двадцать восьмое ранение? Ваше величество может мне сказать, когда оно вернет мне мужа?

– Не тогда, когда Португалия у его ног. И несколько португалок, конечно, тоже.

– Не его вина, что женщины вокруг него так и вьются, он так красив!

– Неужели ты смирилась? Ты тоже очень хороша. И день ото дня все хорошеешь. До меня дошли слухи, что австрийский посол числится среди твоих верных поклонников.

– Да, ему случается порой сопровождать ко мне де Нарбонна, нашего старинного доброго друга. И признаюсь, я всегда ему рада. Это человек незаурядного ума, что так ценит де Нарбонн. С ним можно говорить о музыке, поэзии и множестве других интересных вещей.

– И о любви тоже. Говорят, он влюблен в тебя.

– Должна ли я прогонять его только потому, что ему приятно на меня смотреть? Император, я думаю, знает, что он не слишком счастлив.

– Потому что жена ему изменяет? Полагаю, у него никогда не было недостатка в утешительницах. Ты не из их числа?

– Мы с ним друзья, сир! По-другому не скажешь, – прибавила Лаура и с присущим ей изяществом сделала реверанс.

– Вот и оставайтесь друзьями. Уверен, нам не понравится, если что-то пойдет по-другому, – заключил Наполеон, вновь вернувшись к придворному протоколу.

Тон тоже изменился, и Лаура едва удержалась, чтобы не сказать императору, что… Что ее частная жизнь принадлежит только ей одной, но удержала свой слишком длинный язычок, направив все усилия на то, чтобы пятиться к двери, не наступая на шлейф придворного платья, которое терпеть не могла, но с которым благодаря гибкости и подвижности давно научилась справляться.

На следующий же день она уехала в Ренси дожидаться новых вестей от мужа. Де Нарбонн, разумеется, сопровождал ее. Нигде ему не было так хорошо, как в Ренси с Лаурой и ее малышами, они заменяли ему семью, которой у него не было.

Особенно приятно было графу проводить с детишками Лауры Рождество, вспоминая давние семейные традиции. Погода, дороги к концу декабря не вызывали желания путешествовать, и только отважная Полина приехала навестить Лауру вместе со своей фрейлиной госпожой де Барраль и своим незаменимым камергером маркизом де Балинкуром. Меттерних приехал всего лишь раз, чтобы поздравить хозяйку дома с Новым 1808 годом, и пробыл совсем недолго, чем очень огорчил Лауру. Она не ожидала, что огорчится. Но почувствовала, что пламя, вспыхнувшее на миг между ними, погасло, и это причинило ей боль.

Она и сама съездила в Париж на короткое время. Отвезла великолепную корзину свежих цветов, выращенных у нее в оранжерее, Мадам Матери, и вторую императрице Жозефине. Императрица была очень взволнована, поблагодарила с улыбкой на грани слез, которые с трудом удерживала. До нее дошел слух о прекрасной полячке, занявшей место в сердце ее супруга, и она мучительно страдала.

Лауру тронуло ее страдание, и, как только она села в карету, спросила у де Нарбонна, который ее дожидался:

– Чего может опасаться императрица от этой женщины? Она ведь, кажется замужем?

– Да, но ее муж, родовитый дворянин, очень стар. К тому же говорят, что она полюбила своего, так сказать, победителя. Говорят, что она беременна, и, если родит сына, то для бедной Жозефины это будет настоящим ударом. Наполеон, убедившись, что может иметь детей, разведется с ней и женится на иностранной принцессе. Уже начали поговаривать потихоньку о сестре царя Александра I.

– И вы считаете, это хорошо? – задала вопрос Лаура, выразив сомнение улыбкой.

– А вы имеете что-то против?

– Возможно. Мне случается иметь странные предчувствия.

– И что же предчувствие говорит вам на этот раз? Что на трон лучше возвести австрийскую принцессу?

– Ни ту ни другую. Предчувствие говорит мне, что Жозефина, покинув трон, унесет с собой удачу «Кота в сапогах». Мне всегда казалось, что она его счастливая звезда.

– И вы туда же? То же самое болтают между собой солдаты Великой армии. Их можно понять. Они не любят русских, потому что дрались с ними. А еще меньше они любят австрийцев. К тому же среди наших горлопанов осталось немало республиканцев. Мысль, что их «маленький капрал» будет в родстве с Людовиком XVI и Марией-Антуанеттой, вызывает у них зубовный скрежет. От Жюно по-прежнему никаких новостей?

– Нет. Никаких. Если будут, вы узнаете первым.


Вести от Жюно пришли только в начале марта. Всю ночь шел дождь и продолжал идти утром, когда госпожу генеральшу разбудили громкие голоса, ржание лошадей, хлопанье дверей. Лаура вскочила с кровати, сунула ноги в мягкие туфли, запахнула халат и побежала к окну, выходящему на большую террасу. Перед крыльцом стояла большая дорожная берлина, нагруженная сундуками. Слуги перевязывали на одном из сундуков веревки. Лаура поняла, что вернулся Жюно.

Она спросила первого попавшегося ей на глаза слугу, где генерал.

Слуга ответил:

– Госпожа, из Португалии вернулся пока только господин Фиссон!

– А чем вы заняты? И что в этих сундуках?

Секретарь Жюно подошел и поздоровался с Лаурой низким поклоном, вид у него был крайне озабоченный.

– В них, золото, госпожа. Груды золотых монет. Нам удалось удачно перенести два первых сундука, а третий, как мадам сама видит, развязался.

– Золото?

– Ну да, золото. Однако не нужно, чтобы оно слишком долго оставалось под дождем.

– За оградой уже собралась толпа и смотрит, что у нас происходит. Так что разгружайтесь поскорее. Потом отправьте ваших людей на кухню, а сами приходите ко мне. Вы найдете меня в малой библиотеке.


Не прошло и получаса, как Фиссон вошел в библиотеку.

– Что вам подать? – спросила секретаря Лаура. – Кофе? Чай? Шоколад?

– Кофе. Как можно больше кофе! Кипящего! Я продрог до костей. Генерал хотел, чтобы кладь прибыла, не привлекая к себе внимания. И нам это удалось благодаря этой старой колымаге.

– И сколько там золота?

– Больше чем на миллион. Вы даже представить себе не можете, как процветает Португалия с тех пор, как мы правим ею. Она просто набита сокровищами. Кстати, распорядитесь, куда поставить сундуки. Генерал желал, чтобы о них знали как можно меньше.

– Никому не заказано мечтать. А почему не приехал он сам?

– Поверьте, он рвется домой всей душой, но груз его обязанностей так велик… Ему необходимо поддерживать свою популярность. Так что он поручил мне следить за своими богатствами. А кроме этого поручил передать вам подарок, мадам!

Из обширных карманов дорожного костюма английского сукна, придававшего секретарю элегантность, которой он никогда не отличался, Фиссон достал два тщательно завязанных и запечатанных пакета и передал с улыбкой и низким поклоном. Лаура, охваченная любопытством, разрезала ножницами веревки и достала два кожаных футляра. Открыв первый, с восторгом воскликнула:

– Боже мой! Какая красота!

В футляре лежали рубины, красивее которых она не видела никогда в жизни. Какой глубокий ярко-алый цвет! А как они будут мерцать и переливаться, когда она их наденет. Просто представить себе невозможно!

Содержимое второго футляра поставило ее в тупик – там лежали серовато-белые камешки, отливающие иногда слабым светом. Но ломать голову Лауре не пришлось, все объяснила лежащая там записка.

«Это необработанные алмазы, моя Лоретта. Из них для тебя получится великолепный гарнитур. Отнеси их к Фонсье, он отправит их огранить в Амстердам, и ты увидишь, что получится. Рубины ты можешь оправить, как тебе заблагорассудится. Надеюсь, ты уже немного простила мне мою последнюю выходку… Верь, я никогда не переставал тебя любить».


Внизу был еще постскриптум: «Драгоценные камни не какие-нибудь военные трофеи, мне предложили их за весьма разумную цену, и я не устоял…»


– Что вы на это скажете, госпожа?

– А что я могу сказать? Я в восхищении, это очевидно. И какая женщина, если она женщина, не была бы в восхищении? А вот вы буквально падаете с ног от усталости. Допивайте кофе и идите спать. Обо всем поговорим с вами позже.

Фиссон собрался откланяться, но Лаура его удержала.

– Расскажите мне, как там генерал?

– Простите! Он здоров. Во всяком случае, был, когда я уезжал. Головные боли бывают у него по вечерам по-прежнему, но все потому, что он не хочет поберечь себя. Слишком много работает. Сами можете себе представить, на его плечах все обязанности короля, хотя на голове нет короны! У него нет даже кабинета министров. Те, которые не последовали за доном Жуаном за океан, мертвы от страха.

– Боже мой! Почему? Надеюсь, он не причинил им никакого зла?

– Да нет, разумеется. Но за ним стоит император, и они боятся его до смерти!

– Но они императора в глаза не видели!

– Пока нет. Но между Португалией и Францией лежит Испания, которую его величество, похоже, не замедлит занять.

Лаура замолчала, охваченная тревогой, от которой, думала, что избавилась надолго. Неужели после Португалии Испания? Неужели Наполеон собирается вторгнуться в нее? Неужели война? Опять война? Все время война? Несмотря на подписанный в Тильзите мир, который вся Франция считает таким прочным…

Отправив Фиссона отдыхать и забрав свои драгоценные камни, Лаура вернулась к себе в спальню и попросила принести ей завтрак. Завтракала она в печальном одиночестве, а так хотела бы с кем-то разделить свои печали!..

Но граф де Нарбонн уехал, и было неизвестно, когда приедет опять. По приглашению своего друга Талейрана он отправился вместе с Монтроном в замок Валансэ полюбоваться новшествами, какими обновил его Талейран.

К тому же, как нарочно, погода, вполне сносная в начале года, испортилась вконец, и на Ренси, впрочем, как и на всю остальную Францию, то и дело налетали дожди со снегом и градом, что уж никак не способствовало душевному покою.

Лаура всерьез подумывала, не вернуться ли ей с детьми в особняк на Шан-Зэлизэ, оставив Фиссона заниматься порученными ему делами. С ее разрешения секретарь расположился в рабочем кабинете генерала и по целым дням занимался какими-то вычислениями. И вдруг – о, чудо! – элегантная карета с солидным эскортом остановилась перед крыльцом. Раскрыв зонты, к ней немедля поспешили слуги. Полина Боргезе в светло-сером бархате с серебристой лисой сделала три шага и крепко обняла подругу, помогая подняться из глубокого реверанса, которым та приветствовала ее на всякий случай, произнося положенные слова:

– Ваше императорское высочество! Какая честь! Да еще в такую погоду!

– Погода ужасная! Значит, я и вправду люблю тебя, если выбралась из дома в такой дождь! Но мне хотелось узнать, что тебя так крепко держит в твоей деревне?

– В четырех лье от Парижа не на другом конце света.

– Тогда почему ты так редко появляешься? Ты же получаешь приглашения? А если не приезжаешь, значит, больна. Но вид у тебя вовсе не болезненный.

– Я и не болею. Просто мне и детям здесь хорошо. Стоит небу просветлеть, и они уже в саду, и я не опасаюсь, что на них наедет карета.

– Для старших девочек я понимаю, а что Наполеон-Александр, которому через полгода исполнится…

Полина внезапно рассмеялась.

– Представляешь, как будет смешно через несколько лет? Стоит позвать «Наполеон», и откликнется целый полк! А теперь прикажи подать мне большую чашку твоего превкусного шоколада со сливками, он доставит мне «чувствительнейшее удовольствие», как говорят теперь на сцене.

– Сейчас! А ты что? Изменила режим?

– Я в трауре.

– Боже мой! И кто же?

– Ты не найдешь сообщения в газетах. Я потеряла моего камергера.

– Маркиз де Балинкур? Как же это случилось? Такой красивый мальчик!

– Ты не то подумала! Он, слава богу, жив. Но у меня его забрали.

– Как это?

Слуга внес поднос с шоколадом, и разговор прервался. Полина схватила чашку и отпила из нее, словно вся ее жизнь зависела от этого глотка.

– Какой горячий!

– Так и должно быть, если нужно подкрепить силы. Так что же Балинкур?

– Объясняю! Не скажу ничего нового, сообщив, что мой старший брат Жозеф получил титул короля Неаполя два года тому назад. А теперь его императорское величество пожелал, чтобы он стал великим королем Испании.

– Испании? С чего вдруг? Мне кажется, королевская семья там жива и здорова! Король Карл IV, королева Мария-Луиза, принц Астурийский, все один уродливее другого, и еще премьер-министр Годой, неведомо почему именуемый «князь мира». Годой – красавец и поэтому стал другом короля, любовником королевы, кошмаром для наследника и всей Испании, которую он тиранит. Но до сих пор все они прочно сидели на своих местах. И никто пока не собирался завоевывать Испанию. Разве что сделать ее союзницей, чтобы помешать торговать с Англией и таким образом держать континентальную блокаду.

– Да, такова официальная версия.

– А есть другая?

– Сначала ответь на мой вопрос: ты знаешь, чем именно занят Жюно в Лиссабоне?

– Наводит порядок в маленьком государстве, которое должно быть под контролем. Скажу больше, не дает ему заключить союз с Англией, которая остается нашим главным и единственным врагом. И прекрасно справляется со своими обязанностями.

– В общем, так. Однако поговаривают, что он собрал там себе немалое состояние.

– Какая гнусность! – возмутилась Лаура. – Кто и когда мог сказать о моем Жюно, что он корыстный человек. Все знают, что он всегда был душой и телом предан «Коту в сапогах».

– Не спорю, предан, но одно другому не мешает. А поскольку Жюно со своим корпусом Жиронды не может один держать в повиновении весь – как же он называется? Да! Иберийский полуостров! То Мюрата отправляют в Мадрид с немалым количеством солдат. И очень скоро они там встретятся.

Лаура, нахмурив брови, подперев кулачком щеку, обдумывала услышанное, невольно удивляясь, каким чудом ей пришлось обсуждать проблемы высокой политики с Полиной, Мадонной безделушек, обмакивая бриоши в шоколад. Помолчав, она спросила:

– А при чем во всей этой истории твой Балинкур? Его тоже отправляют в Испанию?

– Но это же яснее ясного! Если Жозеф покидает Неаполь – где, впрочем, он не слишком часто показывается, и переселяется в Испанию, то его жена становится испанской королевой, а значит, им понадобится «дом», штат придворных, состоящий желательно из дворян старого режима. И мой милый маркиз уедет. Легко понять, почему он предпочел службу у Жюли: куда достойнее быть камергером при дворе испанской королевы, чем камергером княгини Боргезе, государыни Гвасталлы, игрушечного государства в несколько квадратных лье!

– Может быть, и так, – мило улыбнулась Лаура, – но не думаю, что большая радость сопровождать живущую в Марселе Жюли, сестру маршальши Бернадот[31], в девичестве Клари, в не завоеванную еще Испанию. Кстати, если Жозеф отправится в Мадрид, кто поедет в Неаполь?

– Мюрат, моя радость! И Каролина станет королевой. Она мне все это и поведала.

– Как же я ни о чем подобном не слышала?! Ренси не на другом краю света! Выходит, Мюрат умеет держать язык за зубами.

– Каролина нашла другой источник, которому можно полностью доверять: граф фон Меттерних, австрийский посол.

Глава 6

По заслугам

– Что общего у Каролины с Меттернихом? – Вопрос вырвался у Лауры непроизвольно, она даже не успела сообразить, какие он может повлечь за собой последствия.

– Как что? Разве непонятно? Жюно у черта на рогах, а Меттерних слегка похож на него. А тебе теперь придется быть осторожнее.

– Мне? Не вижу, в чем.

– Не видишь? Значит, мне показалось. Меттерних интересный мужчина, вся беда в том, что он посол Австрии… Побежденной Австрии, что трудно пережить ее послу. Он разгоняет тоску, читая подряд все газеты, какие только может достать. Начиная с английских…

– Неужели их привозят даже сюда? – возмутилась Лаура.

– Твой вопрос не ко мне, моя радость! Спроси лучше де Нарбонна. Он дружит с Талейраном уже сто лет, а Талейран знает все, что творится в Европе. Будь я на твоем месте, я постаралась бы узнать, что все-таки пишут английские газеты…

– Непременно поговорю с де Нарбонном!

Серьезные темы долго Полину не занимали, и Лаура, любя ее и дорожа их дружбой, отложила их до будущих времен, пообещав себе тем же вечером написать да Нарбонну и попросить его приехать. Как только гостья распрощалась, она взялась за перо. Но ей помешал прискакавший из Португалии вестовой. На этот раз она получила только письмо. Едва распечатав его, Лаура уже испугалась: она поняла, в каком страшном волнении Жюно писал его: вместо красивых округлых букв она увидела какие-то каракули.

Вот что писал ей муж:

«Я только что получил письмо от Дюрока. Он просит меня от имени императора сделать выбор между моим постом первого адъютанта и постом губернатора Парижа, так как совмещать в дальнейшем обе эти должности не представляется возможным. Уверен, император знает, что выбор меня не затруднит. Жить ради императора и только ради него было всегда моим самым заветным желанием. И вот я буду с ним рядом, как в чудесные дни Итальянской кампании! Пусть он побережет свои милости для тех, кто его будет окружать. Вокруг него немало людей, жадных до титулов и почестей. Мне ничего не надо. От своего императора я жду лишь крепкого пожатия руки по возвращении из похода и еще разрешения никогда не покидать его. Этого достаточно, чтобы я стал самым счастливым человеком в мире. В день, когда я перестану быть его адъютантом, я вернусь в родную Бургундию и буду жить там со своими детьми».


Лаура задумчиво сложила листок и сунула его за кушак. Потом несколько раз прошлась туда и обратно по своей красивой гостиной, вдыхая пряный запах духов Полины. Она раздумывала, что ей делать. Сомнений не было: письмо было криком о помощи. Один почерк чего стоил! Сразу видно, в каком состоянии писал ей бедный Жюно. Значит, ее долг – успокоить мужа. А для этого нужно вновь получить аудиенцию и понять, что происходит на самом деле. Стало быть, нужно ехать в Париж, повидать императора и попросить у него объяснений. Хорошо бы он понял, что предложенный им Александру выбор невероятно жесток. Как можно выбирать между постом адъютанта, который Жюно так любил, потому что жил в тени своего кумира, и постом губернатора Парижа, одного из самых видных и завидных в империи?

Вполне возможно, виной всему приступ яростного гнева. Все знают и боятся подобных приступов Наполеона. Но какова причина?

Новости из Португалии радовали. Жюно покорил страну и ее жителей – не говоря о жительницах, – почти не понеся потерь. Император должен был бы ценить это… Но Лаура попусту потеряет время, если будет пытаться наобум разрешить загадку. Важно было знать всю подноготную.

Одеваясь с большим тщанием, чем обычно, Лаура размышляла, к кому обратиться за помощью? С матерью императора Лаура виделась нечасто, к тому же Летиция обычно отказывалась вмешиваться в дела своего царственного сына. Полина горевала из-за красавца-камергера. А что до главных советчиков Лауры, то они пребывали у черта на рогах! Для генеральши Жюно не оставалось другого выхода, как ехать в Тюильри и просить об аудиенции, как просит любой придворный…

Два часа спустя она вошла в Тюильри и вызвала Мишеля Дюрока, обер-гофмаршала императорского дворца, с которым сохраняла дружеские отношения, хотя он не скрывал своей влюбленности. Лаура считала его одним из двоих самых приятных людей при дворе, первым был де Нарбонн. Дюрок отважно воевал во всех кампаниях, а теперь в его обязанности входило следить за порядком аудиенций императора. К нему и надо было обращаться, чтобы получить возможность увидеть Наполеона. Дюрок, хоть и был предан императору, как собака, однако никогда не скрывал своих мнений. Император и вся императорская семья ценили неистощимую любезность Дюрока, его твердый характер и элегантность. По рождению он был из дворян и принадлежал старинному роду Жеводан. Он умел отказать наглецам, не превращая их в непримиримых врагов.

Узнав, что приехала мадам Жюно и хочет поговорить с ним, Дюрок сам подошел к ее карете.

– Лаура! Какая счастливая неожиданность. В сумрачный день вы принесли нам солнечный свет!

– Сумрачный из-за погоды или из-за настроения императора?

– Погоду вы и сами видите. А настроение императора? Я назвал бы его герметическим.

– Могу я рискнуть и попросить аудиенции?

– Безусловно, если вы готовы подождать. Сейчас император беседует с ее величеством королевой Голландии.

Голос Дюрока дрогнул, произнося титул, и Лаура одарила его своей чарующей улыбкой. Она давным-давно жила в тесной близости с семейством Бонапарт и знала, что в 1802 году Дюрок и золотоволосая Гортензия де Богарне надеялись соединить свои жизни. Но Бонапарт потребовал, чтобы Гортензия вышла замуж за его брата Луи, и Жозефина добилась согласия дочери шантажом, заявив, что свадьбой с Дюроком Гортензия подпишет ее развод с Наполеоном. У Бонапарта и в самом деле были особые виды на этот брак: от брата и Гортензии он хотел получить долгожданного наследника. Сердце Гортензии было разбито. На свое несчастье она повиновалась, но Луи не стал ей хорошим мужем[32]. Спустя недолгое время Дюрок женился тоже, желая иметь наследников. Женился на дочери испанского посла, но в глубине души никогда не переставал любить Гортензию.

Лаура и Дюрок продолжали беседовать. Королева Голландии наконец покинула кабинет и подошла поздороваться к Лауре и поцеловать ее. Дюрок скрылся за дверью.

– Мама жалуется, что редко видит вас, – сказала Гортензия. – Ей недостает вашего умения радоваться жизни. Думаю, она не отказалась бы получить от вас рецепт.

– Не уверена, что смогу быть хорошим учителем. Особенно сейчас, – отозвалась Лаура с легким вздохом. – Но в любом случае, ваше величество…

– Никаких величеств между нами! Для меня ничего не изменилось со счастливых времен школы госпожи Кампан[33]. Вы знаете, как я часто ее вспоминаю!

– Я тоже, особенно в предвкушении аудиенции. Никогда не знаешь, что тебя ждет!

– Если говорить о настроении… То бывало и лучше, – кротко улыбнулась Гортензия. – Но вы ничем не рискуете. Он числит вас среди своих самых верных друзей. И прошу вас, навестите маму. Она будет вам очень рада.

– И я буду счастлива повидаться с ней. А теперь помолитесь за меня, – шепнула Лаура, увидев, что Дюрок манит ее рукой.


Император не поднял глаз, когда Лаура вошла. Он сидел на канапе и, нахмурив брови, изучал расстеленную перед ним на двух табуретах карту. Вторая карта, еще больших размеров, занимала его письменный стол. Лаура присела в глубоком изящном реверансе, но вынуждена была ждать, пока император не дал ей знак подняться небрежным движением руки.

– Чем могу служить вам, мадам? А вернее, судя по выражению вашего лица, на кого вы жалуетесь?

– На императора, сир, – дерзнула ответить Лаура.

– Кого-кого?

– У вашего величества отличный слух. И вы меня хорошо знаете, на мелочи я не обращаю внимания.

– Да, знаю, мадам. Доверьтесь мне и скажите, чем не угодил вам император? – осведомился Наполеон с саркастической улыбкой.

– Император не может быть не угоден. Я ничто по сравнению с ним и…

– Не криви душой, маленькая лгунья. Сядь и расскажи, что я опять натворил!

– Вы причинили мне горе, сир! Большое горе, – ответила она, чувствуя, что к глазам у нее подступают слезы. – Ваше величество лучше поймет меня, если соизволит оказать мне честь и прочтет это письмо… Если можно назвать это письмом. – И Лаура протянула Наполеону листок бумаги.

Он взял его и взглянул с недоумением.

– Эта мазня написана Жюно? Или его секретарь выпил лишнего?

– Император может не сомневаться, это рука Жюно. Писал он. Он в отчаянии, и мне страшно.

– Почему?

– Соблаговолите все-таки прочитать его письмо, сир!

Много времени чтение не потребовало, и Наполеон бросил письмо на стол.

– Столько лет мы вместе, а Жюно до сих пор не знает меня. Я хотел его только порадовать, а заодно избежать совершенно невозможной ситуации. Нельзя разом быть на ярмарке и на мельнице. Губернатор Парижа отвечает за безопасность столицы, и в его распоряжении армия в шестьдесят тысяч человек. Первый адъютант днем и ночью находится при моей особе. Так что в один прекрасный день губернатор может оказаться предателем.

– Жюно и предательство?! Сир! Он не заслужил подобного оскорбления!

– Дело вовсе не в Жюно. Я имел в виду, что совмещение таких должностей таит в себе опасность.

– Возможно. Но если император может сделать исключение, то я уверена, Жюно его достоин. Он любит вас, сир, больше, чем брат, и его единственное желание быть с вами рядом всегда, везде и повсюду. А вы так часто бываете вдалеке от Парижа…

– Так оно и есть, но мы все не молодеем. Здоровье Жюно не из лучших с тех пор, как он получил удар саблей по голове. И потом, только он губернатор Парижа, а почти все маршалы мои адъютанты.

– А что, если, – тут Лаура расцвела улыбкой, – Жюно получит маршальский жезл с пчелами и останется адъютантом?

– Он пока еще не выиграл ни одной битвы в качестве полководца. Но вполне возможно, что этот чертов жезл он заслужит в Португалии.

– Значит, ожидаются новые сражения? – помрачнев, прошептала молодая женщина. – Значит, Тильзит…

– Оставьте Тильзит в покое! В Португалии мне нужны настоящие солдаты! Подумайте, Жюно там почти что король, и вы можете стать королевой! И чтобы покончить с этим вопросом, хочу напомнить, что образ жизни губернатора имеет мало общего с жалованьем адъютанта. Напишите ему это, когда будете отвечать на письмо.

Лаура поняла, что потерпела поражение, но не захотела уйти с пустыми руками.

– Напишите это ему сами, сир! Несколько слов, написанных вашей собственной рукой, смягчат для Жюно ваше решение. Он будет верить, что вы сохранили к нему дружбу.

– Дружба тут ни при чем!..

– Да будет мне позволено сказать императору, что он ошибается. Императору принадлежит жизнь Жюно, и это естественно для солдата по отношению к начальнику. Но вы для него много больше, чем начальник. С уверенностью скажу, что вы для него бог. И если вам понадобится, он продаст ради вас душу.

– Вы серьезно?

– Совершенно серьезно. Он готов стать снова простым гренадером, если будет опять днем и ночью рядом с вами.

На этот раз Наполеон рассмеялся.

– Боюсь, мне бы это не слишком понравилось. Днем куда ни шло! А ночью? Для чего мне ночью эта громадина?

Наполеон подошел к своей гостье, взял ее руку, поцеловал и задержал в своей.

– Но меня неизменно восхищает чертенок в юбке. С таким жаром защищать мужа, который так тебя оскорбил! Ты по-прежнему его страстно любишь?

Взгляды их встретились, и Лаура не опустила глаз, позволяя заглянуть ей в душу.

– Право, уже не знаю, сир, люблю ли я его по-прежнему, но знаю точно, что не могу видеть его несчастным.

– Что ж, это почти одно и то же. Успокойся. Я напишу ему обстоятельное письмо.

Он потрепал Лауру за ушко и вернулся к письменному столу.

– Полагаю, курьер, который привез эту жалобу еще не умчался обратно в Лиссабон?

– Он отправится туда только завтра утром. Он выбился из сил.

– Прежде чем туда ехать, пусть заедет в Тюильри и спросит Дюрока. Я напишу Жюно, что хочу его видеть королем. Думаю, ему это понравится. Он сможет называть меня кузеном. «Ну что?» – как любит говорить Тайеран[34].

Камень упал с души Лауры, и она облегченно вздохнула.

– Если речь обо мне, я предпочитаю оставаться тем, что есть: верным другом вашего величества. Мне уже приходилось видеть, как обращается император с дамами своего семейства…

– На всякий случай закажите себе диадему… С камнями, которые получили из Португалии. В любом случае она может вам понадобиться и очень вам пойдет[35].

Надеясь, что муж ее успокоился, Лаура посвятила себя заботам о детях и вернулась к привычной светской жизни под дружеским покровительством де Нарбонна, который был счастлив вернувшейся к ней веселости. Она купила себе новые платья и отдала оправить несколько присланных Жюно рубинов. И была счастлива услышать от Фонсье, своего ювелира, что они великолепны. Затем Лаура устроила парадный обед и бал в Ренси, на котором присутствовал, разумеется, де Нарбонн и… мать императора! Она согласилась прогостить в Ренси три дня, и Лаура очень обрадовалась.

Зато она не обрадовалась Каролине, которая явилась на бал без приглашения. Став отныне королевой Неаполя, Каролина наслаждалась почестями и особыми реверансами, положенными иностранным королевам. Хозяйка дома была вне себя, увидев не только двор, приехавший с Каролиной, но еще графа фон Меттерниха, которого не видела у себя давным-давно и который очень ее этим задел. Меттерних, судя по всему, был очень дружен с новоиспеченным королевским величеством.

Когда он склонился к руке мадам Жюно, она ограничилась протокольным приветствием и холодно уронила:

– Император Австрии задержал ваше сиятельство, кажется, дольше, чем предполагалось.

Граф и рта не успел раскрыть, как вместо него ответила Каролина:

– Он провел в Вене всего несколько дней, но, поскольку я стала королевой, мне понадобился просвещенный наставник, дабы преподать мне этикет, положенный моему сану. И я взяла его на службу!

– Дневную и ночную, я думаю. – Лаура была вне себя и не помышляла об осторожности. – Так почему бы вашему величеству не распорядиться им и у меня в доме? Королевы, как известно, повсюду у себя.

После этих слов Лаура повернулась и пошла навстречу Екатерине Вестфальской, которая как раз вошла вместе со своим мужем Жеромом. К этой молодой паре Лаура испытывала дружеские чувства, она не заметила, как побледнел австрийский посол.

Праздник вынуждал Лауру играть роль счастливой хозяйки дома, но она вдруг опустилась в кресло и расплакалась. Де Нарбонн стоял подле нее, молча наблюдая за внезапным взрывом горя, смешанного с яростью.

Понимая, что ей захочется поговорить о своем душевном состоянии, граф взял табурет, сел напротив и взял ее руки, теребившие кружевной платочек.

– Дорогая моя Лаура, вы изменились в лице, как только перед вами появилась Каролина, но вы видитесь не в первый раз, значит, была еще какая-то причина для огорчения.

– Я ненавижу ее манеру приезжать ко мне без предупреждения! Это гнусно, в конце концов.

– Да нет, совсем не гнусно, это по-каролински, и тут ничего не поделаешь. Что можете вы, если даже мадам Кампан даром потеряла с ней время? Удивило меня, что Меттерних позволил ей собой манипулировать. Могу голову дать на отсечение, что он влюблен в вас.

– Интересный способ ко мне приблизиться.

– А как вы хотите, чтобы он действовал? Если бы он приехал один, вы бы приняли его?

– Думаю, приняла бы. Он же попросил у меня разрешения приезжать меня навещать, когда мы танцевали несколько месяцев тому назад. Она, должно быть, догадалась – бог знает как? – и поспешила завладеть им. И он не противился. Точно так же, как Жюно! Вот уж поистине неотразимая!

– Не поистине, а по внушению, умеет убедить, будто так оно и есть. К тому же сестра императора.

– Про сестру мне все время пел Жюно!

Лаура резким движением вскочила с кресла и ринулась было вперед, так что шлейф заклубился.

Нарбонн тоже встал и остановил Лауру, положив ей руки на плечи.

– Успокойтесь, пожалуйста, и выслушайте меня. А главное, будьте правдивы. У вас есть чувство к прекрасному посланнику?

– Что за вопрос? Нет!

– Могу я вам напомнить, что вы обещали быть искренней?

Лаура постаралась освободиться, но де Нарбонн держал ее крепко. Лаура гневно фыркнула – что было совсем не изящно, зато откровенно и для Нарбонна красноречиво.

– Вы невозможный человек! Хорошо! Могу сознаться, когда мы танцевали с ним до отъезда в Вену, он дал мне понять, что я ему нравлюсь и… даже больше. Мне… Мне было это приятно. Остальное вы знаете. Точнее, отсутствие остального.

– Отлично. Ничего не меняйте в своем поведении и предоставьте действовать мне. Кстати, если не ошибаюсь, я слышу трубы и барабаны. Прибыли их величества, и не мне вам напоминать об обязанностях хозяйки дома.

Через несколько минут Лаура, сопровождаемая де Нарбонном, уже встречала Наполеона и Жозефину, выходивших из кареты. Реверанс был безупречен, улыбка теплой и радостной. Лаура любила прелестную креолку, которую Наполеон сделал своей императрицей. Жозефина была сама грация, очарование и элегантность. Ей было сорок шесть – увы! на шесть лет больше, чем супругу, – но выглядела она гораздо моложе, тщательно ухаживая за собой. У нее была безупречная кожа, чарующая улыбка и прекрасные темные ласковые глаза. Жозефина с нежностью поцеловала Лауру.

– Простите наше опоздание, дорогая Лаура. Виновата я и только я. Никак не могла решить, какое украшение подойдет к моему платью.

– Ваше величество, в конце концов вы сделали прекрасный выбор. Я бы сказала, что вы сами чудесная жемчужина, – проговорила Лаура с восхищением, оглядывая туалет Жозефины – простого покроя платье из плотного белого атласа с голубоватым отливом и восхитительное жемчужное ожерелье с маленькими бриллиантиками между жемчужинами.

«Она хороша, как ангел, – думала Лаура, следуя за императорской четой к приготовленному для нее двойному трону с полукруглой спинкой. – И мне очень хотелось бы знать, как ей удается скрывать свои дурные зубы? Но что бы там ни было, представить себе «Кота в сапогах» без нее невозможно! Если он разведется с ней, мне кажется, будет жалеть до самой смерти. Однако сегодня вечером они, похоже, между собой в ладу…»


Вечер удался. Император выразил свое удовлетворение хозяйке дома. И удивил ее, прибавив, что примет ее послезавтра в Тюильри в три часа дня.

– Что ему от меня понадобилось? – недоумевала Лаура за последним бокалом шампанского, который пила вместе с де Нарбонном. – От него можно ждать чего угодно!

– Не думаю, что неприятности, – успокоил ее де Нарбонн. – Император был так доволен вашим вечером.

– В любом случае, все узнаем. Другого не дано!


Лауре всегда больше нравился прелестный замок Сен-Клу, хотя она отдавала должное и Тюильри, особенно после того, как Наполеон отделал дворец заново, желая стереть все горестные воспоминания, например, о 10 августа 1792 года, когда Людовик XVI с семьей был увезен отсюда в башню Тампль, где дожидался эшафота. А остервенелая толпа в это время растерзала на куски швейцарцев и других защитников дворца.

Конечно, после ремонта здесь попахивало новизной, но уж никак не кровью, что гораздо приятнее. Однако кабинет – заставленная книгами комната, где пульсировало сердце империи, – ни у кого не вызывал восхищения. Редко кто из приглашенных туда выходил из него с радостным лицом.

Лаура не была исключением. Она едва удерживала слезы, садясь в карету, чтобы ехать домой.

Между тем Наполеон принимал ее необыкновенно любезно и милостиво. Он поцеловал ей руку, пригласил сесть на мягкое канапе, обтянутое зеленым атласом с вышитыми золотом лавровыми венками, осведомился о здоровье ее и детей, спросил, не получила ли она накануне вестей от Жюно. В общем, когда он перешел к главному, Лаура была настороже и вся внимание.

– Моя дорогая Лаура (обращение тоже непривычное), я бы не хотел, чтобы новость, которую я вам сообщу, вы восприняли как знак немилости с моей стороны или недовольство. Ничего подобного нет, я просто забираю у вас Ренси…

Лаура невольно вскрикнула:

– О нет, сир! Ваше величество не лишит меня моего любимого прибежища! Не причинит мне такого горя!

– Повторю еще раз, я вовсе не хочу причинить вам горе. Я не слишком удачно выразился. Я хотел сказать, что выкупаю у вас замок… За полтора миллиона. Вы сможете подарить себе все, что вам понравится.

– Но мне нравится Ренси! Жюно и я были там так счастливы. Я уж не говорю о детях! Не мне говорить вашему величеству, сколько трудов мы приложили, чтобы это имение…

– Дорогостоящих трудов, я помню об этом. Обширное княжеское имение – настоящая бездна, поглощающая деньги. Поддерживать парки, иметь целый штат прислуги, устраивать охоты! Все это разорительно и, я бы даже сказал, неподъемно, если знать, сколько приносит Жюно губернаторство и сколько он заработал за предыдущие годы. После Версаля Ренси самый большой замок во Франции.

– Ваше величество, вы забыли о Шамборе, который подарили маршалу Бертье.

– К его свадьбе с баварской принцессой, и не уверен, что порадовал его подарком[36]. Шамбор не обновлялся со времен маршала Сакса. Не подумайте, что я предназначаю Ренси кому-то другому из моих воинов. Я хочу сохранить его для себя и буду размещать там моих иноземных гостей, по преимуществу особ королевской крови. Чтобы с первого взгляда у них возникало высокое мнение о нашей Франции. Вы достаточно умны, чтобы понять, что я имею в виду.

– Император льстит мне, но я хочу ему напомнить, что не я одна люблю замок Ренси. Жюно тоже к нему очень привязан. Его огорчение будет безмерно…

Наполеон сел рядом с Лаурой, взял ее за руку. У него были теплые руки, а она заледенела до самого сердца. Наполеон не мог этого не заметить.

– Тебе холодно?

– Как всегда, когда я в отчаянии. Прошу за это прощения у вашего величества.

– Будет тебе! Не говори глупостей, а лучше поразмысли. На те деньги, которые я плачу, ты сможешь купить все, что захочешь, в самом ближайшем предместье. В Нейи, например. Там много просторных и очень приятных домов. К тому же у вас есть особняк на Шан-Зэлизэ.

– Ничего не может сравниться с Ренси. Но все будет сделано по желанию вашего величества. Когда мы должны выехать?

– Мы не торопимся. Скажем… через месяц.

– В таком случае я осмелюсь просить ваше величество написать Жюно. Новость покажется ему не такой жестокой, если он узнает ее от вас, а не от меня.

– Опять? Я должен писать ему каждый день?

– Нет, я прошу не об этом. Речь идет о решении императора… Зная, как оно ранит моего мужа, я прошу как милости избавления от этой тяжкой обязанности.

– Хорошо! Пусть будет по вашему желанию, мадам… И не делайте, пожалуйста, лица мученицы на римской арене!

– Я всегда искренна, и это мой большой недостаток, сир!

– Будь он у вас только один!

Наполеон встал и принялся расхаживать по кабинету, заложив руки за спину, потом сказал:

– Теперь вы можете идти. Кстати! У меня есть чем вас утешить. Через несколько дней вас ждет новость, которой вы будете очень довольны!

Лаура подняла на императора горестный взгляд и поплыла к двери, делая безупречно плавные реверансы. Ей стоило большого труда не расплакаться, и она пошла прямо к дверям, не набравшись мужества пойти и поздороваться с императрицей. Жозефина, вполне возможно, поплакала бы вместе с ней – бедняжка постоянно жила под угрозой развода, который разбивал ей сердце… А вот у Наполеона сердца не было! Разве она не слышала, как после того, как за ней закрылась дверь, он принялся насвистывать – страшно фальшивя, между прочим! – «Избавимся от власти тиранов»! «Походная песня», которую Лаура находила страшно глупой, и еще «Марсельеза» составляли весь репертуар его грозного величества. И чем больше он был доволен, тем громче пел и… тем больше фальшивил!

Нет, пение «Кота в сапогах» плохое утешение! Прекрасному замку Ренси, любимому ее гнезду, которое она лелеяла с такой любовью, нужно было сказать прощай! Пройдет месяц, и все будет кончено! Какое счастье, что Жюно в Португалии! Он хотя бы будет избавлен от необходимости отдавать ключи… А, собственно, кому? Тирану, который предназначил ее дом приезжающим на время иностранным королям? Лаура не поверила ни единому его слову! Он отдаст его своей любовнице из Польши, этой Марии Валевской, о которой говорят, что она обворожительна и ждет от Наполеона ребенка!

Мысль о Валевской подлила масла в огонь, и Лаура была в полном смысле вне себя, когда вошла в библиотеку, где, читая, по своему обыкновению, газету, дожидался ее приехавший накануне вечером де Нарбонн. Увидев лицо Лауры, он испугался.

– Милостивый боже! Что он вам такое сказал?

С ощущением, что сейчас задохнется, Лаура поспешно развязала ленты капора и бросила его на стул.

– Сказал, что спустя месяц я уже не буду здесь хозяйкой! Господь дал, господь взял. Да будет благословен господь!

– Не может этого быть! Он забирает у вас Ренси?

– Он у нас его выкупает! За полтора миллиона!

– Я сказал бы, что это по-честному, если бы не ваше горе. И мое, к слову, тоже. А что он намерен делать с Ренси?

– Сохранить для себя, дабы достойно принимать приезжих гостей, знаменитых людей и особ королевской крови.

– При его образе жизни таких, за исключением русского царя, короля Англии и императора Австрии, останется немного. Остальные рано или поздно будут членами семьи, – заметил де Нарбонн.

Лаура вновь вспыхнула гневом, с которым попыталась справиться с помощью портвейна. Она допила одним глотком рюмку до конца и сердито спросила:

– Кого вы имеете в виду? Каролину? Если я буду уверена, что Ренси для нее, подожгу!

– Предупредите меня заранее, я всегда боялся безжалостного огня.

– Не стоит бояться. Кстати, совсем забыла! Он предупредил меня, что очень скоро сообщит мне хорошую новость.

– Осталось узнать, что он подразумевает под хорошим.

– Скоро узнаем. А пока мне не дает покоя, как Жюно примет плохую.

– Лишнее основание, чтобы поторопиться и найти имение, которое будет вам нравиться не меньше Ренси. Быть может, поменьше размером? Эту великолепную резиденцию, думаю, содержать нелегко. Особенно если она обрастает приживалами вроде меня.

– Я люблю приживалов! Люблю, чтобы дорогие мне люди жили вместе со мной!

– В вашем парижском особняке в трудные времена вы тоже давали кров своим друзьям. Как случилось, что мы не видим их в Ренси? Вы их прячете? На вас это не похоже.

– О ком вы вспомнили, скажите! Кало Лалеман, как вы знаете, была замужем за адъютантом Жюно и овдовела. Моя полячка Анна Зайончек всегда мечтала жить во Франции, но терпеть не может деревни. И Кало тоже. Им подавай Париж.

– Натура диктует пристрастия. Где вы собираетесь искать новый приют?

– Понятия не имею. Я в себя не могу прийти от удара! Быть может, в Нейи? Во всяком случае, такую мысль подал мне император.

– Прекрасная мысль. Там есть чудеснейшие усадьбы. Вполне в вашем вкусе. Хотя нуждаются в обновлении.

– Спасибо. Но не будем забывать, что есть еще вкусы Жюно. Я так за него беспокоюсь! Он вообразит, что «Кот в сапогах» преследует его немилостью.

– Может быть, да, а может быть, нет. Прежде чем сообщать ему, дождитесь новости, о которой вам говорил император и которая должна вас утешить.

– Справедлво, мой друг. Несправедливо, что ужинать вам придется в одиночестве, но не сердитесь на меня, мне непременно нужно выспаться. Мы поговорим о наших новых ужасах завтра на свежую голову.

– Доброй ночи, – пожелал де Нарбонн, целуя Лауре руку. – А главное, хороших снов. У вас есть все, чобы быть счастливой. Не забывайте об этом!


В тот вечер, а настал он неделю спустя, Лаура должна была сопровождать ее высочество Мадам Мать на семейный ужин, которые устраивались по воскресеньям вечерами в Тюильри.

Лауру это не радовало: в темпераментной корсиканской семье приходилось постоянно сглаживать всплески и шероховатости. Необходимость эта особенно возросла после того, как в семью вошла настоящая принцесса крови Екатерина Вюртембергская. Но в этот раз на ужине гостей было гораздо больше, чем обычно. Присутствовали все маршалы, находившееся в это время в Париже. Все, за редким исключением, были крайне возбуждены. При появлении матери императора, импозантной, по своему обыкновению, страсти и волнения, разумеется, утихли. Глубокие поклоны и реверансы сопровождали шествие пожилой дамы к сыну, который сначала поцеловал ей руку, а потом уже расцеловал. Наполеон сиял в полном смысле этого слова.

– Что у вас тут случилось? – осведомилась мадам Летиция, обводя взглядом сияющие лица. – Неужели снова победа?

– Можно сказать и так, – ответил Наполеон. – Я давно мечтал создать новую аристократию, порожденную заслугами и пролитой кровью.

– Старая вас не устраивала, мой сын? А что касается пролитой крови, то в революцию она текла рекой…

– Крови было слишком много! И поэтому я хотел вознаградить моих воинов и помощников. И новая аристократия смешается со старой к вящей славе Франции.

Лаура, сделав приветственный реверанс, отступила на шаг и наступила кому-то на ногу. Взглянув, поняла, что доставила неприятность Савари, министру полиции. Она его терпеть не могла, однако вежливо извинилась, а в ответ услышала смех, который показался ей крайне неприятным.

– Имейте в виду, что негоже наступать на ноги герцогам!

– Герцогам?

– Да, моя дорогая. Я теперь герцог де Ровиго!

Лаура не успела удивиться, а в беседу уже вступил Дюрок, чье дружеское расположение она всегда ценила.

– Вы удостоите меня милостью в виде поцелуя, дорогая Лаура, если я сообщу вам, что Жюно тоже герцог? И у вас самая красивая фамилия: вы будете герцогиней д’Абрантес.

– И что же? Теперь здесь одни герцоги?

– Не все, только маршалы и несколько главных помощников.

– Как вы, например?

– Рекомендуюсь, герцог де Фриуль. Массена герцог де Риволи, Ожеро герцог де Кастильоне, Сульт герцог Далматский, Ней герцог Эльхинген, Лефебр герцог Данциг… кто еще, право, не знаю. А среди штатских Талейран теперь князь Беневент.

– Он и без того князь де Талейран. Думаю, новый титул мало что для него изменит. А кем стал Фуше, если титул получил Савари?

– Герцог д’Отрант. Другие возведены на следующую ступень. Маркиз Коленкур стал герцогом де Висансом, но ему, как мне кажется, от этого ни жарко ни холодно. Я вам скажу, кто есть кто, потом, потому что не помню всех назначений. Нас ведь тут больше пятидесяти. А вас, кажется, зовет к себе император!

Дюрок собрался подвести Лауру к Наполеону, но император, улыбаясь, уже сам шел к ним навстречу, и она подумала: как жаль, что он улыбается так редко! Улыбка придавала неотразимое обаяние его красивому лицу римского императора.

– Итак, госпожа герцогиня д’Абрантес, я думаю, что Жюно будет доволен! Тем более что этот португальский город он взял совсем недавно.

– Уверена, он будет счастлив, сир. И дороже всего ему будет ваше дружеское расположение.

– Вспомнив его невероятную храбрость во время Сирийской кампании несколько лет тому назад, я поначалу думал дать ему титул герцога Назаретского.

– Иисус сладчайший!

– Именно, именно, – смеясь, подхватил император. – Сладчайшим нашего Жюно называет не один злой язычок. А вот вас тогда бы пришлось именовать «непорочной».

– Сир! – Лауру шокировало святотатство, и она быстро перекрестилась.

– А почему, собственно, нет? Оригинальное преображение «чертенка в юбке».


Сидя рядом с маршальшей Ланн за поданным им холодным ужином Лаура спросила ее мнения о дожде корон, который на них посыпался.

– От императора можно ждать чего угодно! Но я знаю, Ланн придет в бешенство.

– В бешенство? Но почему?

– Да потому что он всегда презирал титулы и ему не по вкусу «погремушки для тщеславных», как он говорит.

– Но сама вы ведь, кажется, из родовитых?

Новоявленная герцогиня рассмеялась звонким насмешливым смехом.

– Вы хотите сказать, что он женился на мне, несмотря на частицу «де»? Да, для этого ему нужно было полюбить.

– Ему это было нетрудно. Вы само очарование, – с неподдельным восхищением сказала Лаура.

– Вы мне льстите. Ланн, как и ваш Жюно, солдат революции, что не помешало ему участвовать во всех военных кампаниях империи, потому что он любит Францию, но его девиз «Свобода». И он не всегда согласен с императором. Я не удивлюсь, если он, вернувшись, не приедет его благодарить.

– Лучше бы поблагодарил.

– Мне бы этого хотелось. Но он способен заявить в лицо, что на географической карте Монтебелло пустое место, тогда как имя Жана Ланна не пустой звук для всей Великой армии. Точно так же, как имена Жюно, Ней, Бертье и другие. Награждение напоминает маскарад. А вернее, раздачу премий в школе Кампан. Нас прячут под пышными именами.

Лаура была согласна со своей собеседницей, но в глубине души знала, что Александр обрадуется. И если вспомнить Каролину… Пусть они и теперь не на равных, однако расстояние уменьшилось…

Обычно воскресные семейные вечера заканчивались рано, и никто не сожалел об этом, потому что все или смертельно скучали, или ссорились. Не вступали в схватки только Жером и его новая супруга. Молодые прекрасно между собой поладили, к великой радости ее высочества Матери, которая терпеть не могла, когда ссорились ее дети. И еще она терпеть не могла императрицу. Зато новоявленный король Вестфалии с первого знакомства с Жозефиной встал на ее сторону. Гостя в Париже, он всегда садился рядом с ней, уезжая, писал ей, называя «милая сестричка». Его дружба очень согревала Жозефину именно сейчас, когда все чаще и чаще возникали слухи о разводе.

В кружке, собиравшемся вокруг императрицы, обычно бывала и Лаура. Она любила Жозефину и сочувствовала ей из-за стольких недоброжелательных родственников. Еще ей нравилось злить Каролину, которая в этом кругу не имела веса. Наполеон же, как всякий муж, чья совесть нечиста, одарял благосклонностью тех, кто выказывал его жене почтение и приязнь.

Ужин кончился, двери столовой распахнулись, и все придворные устремились в зал, торопясь узнать побольше о столь неожиданном возвышении. Когда де Нарбонн и Талейран подошли поздороваться с императрицей, возле нее стояли Лаура и госпожа де Ремюза.

– Мы надеемся, ваше величество соизволит принять наши поздравления с нововведением, которое воссоединит старую Францию с новой. Это достойное воздаяние за славу, которой эти люди овеяли Францию, – начал де Нарбонн.

– К сожалению, я не имею к этому ни малейшего отношения, – отвечала Жозефина. – И спрашиваю себя, как отнесется к этому сен-жерменское предместье и старинная аристократия?

– На этот вопрос ее величество может ответить сама. Разве виконтесса де Богарне не принадлежит к аристократии?

– Не настолько, чтобы чувствовать себя настоящей аристократкой.

– Неужели? Несмотря на гибель первого супруга на эшафоте? Несмотря на то что ваше величество избежало гибели только чудом?

– Только чудом, господин де Нарбонн, – согласилась мелодичным голосом креолка. – Я рада, что император наконец осуществил свой давний замысел, и осуществил его благодаря миру, заключенному в Тильзите. Рада и миру, и наградам.

– Вы можете поздравить и самого императора, – заговорила новоявленная герцогиня. – Он идет к нам, но вид у него не такой довольный, как нам хотелось бы.

– Вид у него крайне недовольный, – шепнула встревоженно Жозефина.

Заложив одну руку за борт жилета, другую за спину, Наполеон шел к ним по залу скорым шагом среди поклонов и реверансов.

– Тайеран! Ваш род известен со времен Гуго Капета, и вы тоже разобижены, как тут некоторые?

– Разобижен? С какой стати? Я теперь дважды князь, а княжества лишними не бывают. Разумеется, с бывшими князьями мы говорим на разных языках. Но что тут поделаешь? На войне как на войне.

– Надеюсь, мы теперь не воюем, – отважилась тихо сказать Лаура. – Или мне приснилось, что два государя сели по обе стороны стола на плоту посреди реки и решили подписать мирный договор?

– Так оно и было! Но договор наш касался континентальной Европы, а Англия, к несчастью, остров. Быть может, она поймет это яснее, когда ее ничего больше не будет связывать с Большой землей.

– А это возможно? – поинтересовался Талейран.

– Об этом мы поговорим в другой раз. Не будем докучать императрице и… госпоже герцогине д’Абрантес.

Новый титул, произнесенный его создателем, заставил радостно засиять глаза Лауры, и тень с лица Наполеона сбежала. Жозефина весело добавила:

– Я слышала, что ваш титул называют самым красивым.

Де Нарбонн поддержал императрицу.

– Я полностью с вами согласен, ваше величество! Как кстати Жюно завоевал этот португальский город! И вот теперь он герцог. Уверен, он будет рад.


Жюно пришел в восторг. Курьерам пришлось потрудиться, они ездили туда и обратно, так как герцог был всерьез озабочен своим гербом. Наконец остановились на следующем:

«Щит разделен на четыре части: в первой четверти – на черном поле три серебряных ворона, один вверху, два внизу, и три звезды, одна вверху, две внизу; во второй – на лазурном поле золотая пальмовая ветвь и серебряный полумесяц; в третьей – золотой кораблик на серебряном море, в четвертой – на черном поле золотой лев, держащий серебряную саблю. Надпись: главному герцогу империи».


Лавина титулов, обрушившаяся на головы прославленных полководцев, доставила немало хлопот геральдистам империи. Лауру забавляли заботы о гербе, но она не могла не внести своей лепты: не захотела серебряных воронов.

– Не обращайте внимания, – посоветовал ей де Нарбонн. – Мастер и без вас все знает. Уверен, что вороны – ошибка, там стоит – дрозды.

– Да, пусть лучше будут дрозды. А что до остального, то звезды, полумесяц, кораблик и пальмовая ветвь меня вполне устраивают, хотя я не понимаю, что они означают.

– Придется мне порыться в книгах, – вздохнул де Нарбонн. – Признаюсь честно, с годами я позабыл геральдику.

– Еще бы! Она такая сложная! Интересно, сколько страниц исписал император?!

– Не волнуйтесь! Уложился, как и Жюно в пять строк. Императрица в три. Больше всего написала ваша подруга Каролина, ей и тридцати трех не хватило. Зато Мюрат тоже уложился в три.

Лаура расхохоталась.

– Мы все убедились, что Каролина любит сложности!

– Однако, как я заметил, ваш муж отнесся к событию серьезней, чем вы. Он попросил, чтобы над дверью вашего парижского особняка был помещен герб.

– Таков обычай, а вот кто меня огорчил, так это свекор. Он заказал себе визитные карточки с надписью: «Отец герцога д’Абрантеса!» И это смешно.

– Будьте снисходительны к старику. Вообразите его непомерную гордость сыном – красивым, умным, отважным, как Баярд, сыном генералом-аншефом, а теперь еще и герцогом! А потом, возможно, и королем Португалии! Вы будете самой очаровательной из королев, милая Лаура, – заключил де Нарбонн и поцеловал ей руку.


Предположения Лауры не оправдались: новоявленный герцог отнесся к потере Ренси равнодушно.

«Если постараться хорошенько, то здесь, на берегах Тахо, у нас будет имение в сто раз красивее, чем Ренси. Почему бы тебе не приехать ко мне вместе с Кало и Анной Зайончек? Я прикажу офицерам моего главного штаба тоже пригласить сюда своих жен, и у нас тут будет маленький приятный двор. Я уже договорился с капитаном английского фрегата: он заберет вас в Ла-Рошели и высадит в Лиссабоне, что избавит вас как от долгого странствия, так и необходимости путешествовать по Испании…»

Картина выглядела полной идиллией. Если бы не восторженное перечисление «очаровательнейших» дам, которые в качестве придворных окружат «королеву Лауру».

– Двор для меня или гарем для него? – процедила сквозь зубы Лаура, передернув плечами. – Мне никогда не хотелось быть султаншей! Уговоры шиты белыми нитками, и, надеюсь, ему хватило ума ни с кем не делиться своими планами.

– Как сказать! Английские газеты обсуждают их и совершенно вашими словами – «гарем герцога д’Абрантеса», пишут они, – заметил де Нарбонн.

– Английские газеты?! Откуда они у вас, черт подери!

– Будущие королевы не употребляют бранных слов! – с кисло-сладкой улыбкой заметил граф.

– Зато употребляют герцогини, – отрезала Лаура. – Повторяю: откуда вы берете лондонские газеты?

– Я же говорил вам, что беру их у Меттерниха. И сердиться на меня не стоит. Он посол и должен быть в курсе всего, что говорится, пишется, издается и публикуется в странах, которые окружают его собственную державу и державу его сильных врагов, в которую он послан. Это естественно.

– Не уверена, что «Кот в сапогах» найдет это таким же естественным, как вы.

– А я уверен, что он прекрасно знает об этих газетах. Иначе Савари ни на что не годен. Впрочем, этому я бы не удивился: он круглый дурак, и от него следовало бы немедленно избавиться и снова пригласить Фуше. Уж он-то – даю голову на отсечение! – знал бы все! Фуше всегда знал все, что следовало знать, и император совершил большую ошибку, отстранив его от дел.

Лаура улеглась на рекамье, обтянутое золотистым атласом, и положила два указательных пальчика себе на кончик носа. Так она делала всегда, когда что-то ее тревожило. После минутного молчания де Нарбонн осведомился:

– И что вас все-таки беспокоит в истории с газетами?

– Каролина! Всем известно, что она любовница австрийского посла. Хотя… Я бы очень удивилась, узнав, что она читает по-английски!

– Ах, святая невинность! Да англичане часть своих газет публикуют на отличном французском. А вот что касается английского, то мне было бы любопытно узнать, каким образом наш герцог д’Абрантес сумел договориться насчет фрегата.

– Я давно не стараюсь понять, что творится в голове у Жюно, так что не могу вам сказать, дитя он или гений. Однако вернемся к нашим газетам! Я бы тоже хотела заглянуть в них, но…

– Но что?

– Плохо себе представляю, как обращусь за ними к графу фон Меттерниху…

– Почему нет? Он будет в восторге.

– Не рассказывайте мне историй, де Нарбонн! Думаю, вы не успели забыть, что он любовник Каролины. А эта ведьма и без того слишком хорошо осведомлена о том, что делается у меня в доме!

– Меттерних не из тех, кто гоняется за двумя зайцами одновременно. Улыбнитесь ему! Он тут же отвернется от Каролины, она для него крайнее средство, а влюблен он в вас!

– Он вам исповедовался?

– Можно сказать и так, и я вам повторяю, он горит желанием упасть к вашим ногам. Поставьте себя на его место.

– Мне очень трудно это сделать.

– А вы все-таки попробуйте. Перед вами человек, одаренный всеми достоинствами, какие дают возможность стать великим в этом мире. Он красив, умен, благороден до кончиков ногтей. Я не сомневаюсь, что ему предназначена яркая роль в истории.

– Вижу, вы им всерьез очарованы.

– Не меньше, чем вами. Его жена бесстыдно ему изменяет, не давая себе труда сохранять приличия. Жюно поступал примерно так же. Разница в том, что вы продолжаете любить своего гусара и сражаетесь за него. А Меттерних после нескольких коротких связей остановил свой взор на вас.

– И на Каролине!

– Да забудьте вы о Каролине хоть на секунду! Она сестра императора, стратегический пост…

– А я буду бивуаком для отважного воина?

– Я устал повторять вам одно и то же, – серьезно отвечал де Нарбонн. – И единственное, о чем я вас прошу, – это выслушать его хотя бы раз. Всего один раз. Вы женщина до мозга костей, и вы сразу поймете, правдиво ли его сердце. Неужели Лауре д’Абрантес так трудно позволить любить себя?

Де Нарбонн говорил так серьезно, что Лаура невольно рассмеялась:

– Я пока ничего не могу вам сказать, милый друг. С герцогиней д’Абрантес я еще так мало знакома!

Глава 7

Волшебный грот

Усадьбы, которая подошла бы семейству Жюно, не говоря уж о сравнении с чудесным Ренси, никак не находилось, и Лаура стала понемногу отчаиваться. Но однажды незаменимый де Нарбонн приехал к ней, возбужденный и радостный.

– Дорогая, я нашел именно то, что вам нужно, – закричал он Лауре издалека, едва заприметив ее.

Лаура с детьми и гувернанткой печально прогуливалась по парку.

– Я знал, что оно занято. И подумать не мог, что вдруг освободится!

– Что вы имеете в виду?

– Ла-Фоли-Сент-Джеймс в Нейи-сюр-Сен! Вот то, что вам надо!

– Согласна. Но прелестное имение принадлежит Элизе Баччиоки[37]

– Которая уезжает в Италию в свое княжество Лукка и Пьомбино, находящееся сейчас в беспорядке и разорении. Имение свободно! И хотя оно меньше великолепного Ренси, но зато насколько уютнее! Чего стоит парк весь в цветах, с каналом и гротом, куда так искусно подведена вода! Господин де Сент-Жемм, который стал именовать себя на английский лад Сент-Джеймсом, потратил целое состояние, украшая его!

– Уверена, вы ошибаетесь. Элиза слишком любит свои денежки, чтобы начать их тратить.

– И все-таки она сняла Фоли! И вы, уверен, сделаете то же самое, – прибавил он, видя, что Лаура колеблется. – Поезжайте, хотя бы посмотрите! Предвижу результат: вы в него влюбитесь.

– Ну, если вы так уверены, – вздохнула Лаура без всякого энтузиазма.

Она так любила Ренси, что для нее ничего не могло с ним сравниться. Даже сказочный Версаль, который, впрочем, стоял сейчас пустой раковиной.

Зная утонченный вкус своего друга, Лаура позволила отвезти себя в Фоли, а когда уезжала, то в сумочке увозила контракт, сняв имение на год. Ничего прелестнее этого Фоли, что означает «безумство», она и в самом деле не видела. Парк и дом обошлись хозяину в шесть миллионов, и, поверьте, они того стоили.

Фоли построили в квартале Нейи, граничащем с Булонским лесом. Красивый дом и парк в двадцать три гектара, разделенный на две части дорогой, что вела из Нейи в Багатель. По парку прихотливо вилась речка, два островка на ней украшали античные статуи и павильоны в китайском стиле. В парке стоял и небольшой театр, белый с золотом, а еще оранжереи с редкостными цветами. Покои, которые выбрала для себя Лаура, находились в левом крыле дома и выходили в сад, куда больше никому не было доступа.

В укромном убежище благоухали гвоздики, нарциссы, гелиотропы. С одной стороны садик оберегали фуксии, по другую сторону бежал ручеек и стояли липы, чьи стволы обнимал клематис и заслонял жасмин. Ручеек убегал в грот, снаружи казавшийся грудой камней, а в действительности внутри дышавший уютным покоем, с полным прозрачной водой овальным бассейном, с зеркалами, мягкими диванами и подушками. Воистину приют любовных утех!

Очарованная Лаура подписала контракт, не задумываясь.

Переселившись, она пригласила нескольких друзей отпраздновать новоселье. И, к своему крайнему неудовольствию, увидела, что к ней пожаловала еще и Каролина. Теперь она именовалась королевой Неаполя, следила, чтобы никто об этом не забывал, и прибыла в окружении своего свежесобранного двора. По своей негодной привычке без предупреждения. Однако теперь дурные привычки приходилось считать честью. Лауре нелегко дался почтительный реверанс. А если прибавить, что в свите находился и Меттерних…

Видя это, де Нарбонн, который, само собой разумеется, помогал Лауре, воздев глаза к потолку, обратился с молчаливой молитвой к своему небесному патрону. Он приготовился к худшему и посылал посланника ко всем чертям в ад, усомнившись в его дипломатических способностях. Какого дьявола он открыто появляется с Каролиной, хотя прожужжал ему все уши о своей любви к герцогине?!

Каролина не обошла графа своим вниманием.

– Рада видеть вас, господин де Нарбонн! Вы не изменили своим привычкам, приобретенным в Ренси?

– Гостить в загородном замке, прославленном своими охотами? Естественно, но в Париже ведь и у меня есть собственный особняк в сен-жерменском предместье. Вы, наверно, о нем забыли. И все же в этот вечер дружеские чувства привели меня в этот дом.

– Надеюсь, те же чувства приведут вас и ко мне. Вот что я подумала: если мой брат император выкупил Ренси для иностранных королей, то у меня есть на него права.

– Права? – переспросила Лаура, задохнувшись от такой беспримерной наглости. – Император предполагал размещать там царственных гостей, в число которых вряд ли входит ваше величество! Разве вы не располагаете Елисейским дворцом, одним из самых роскошных дворцов в Париже?

– Да, но Ренси…

– Император распорядится им по своему усмотрению, – внезапно вступил в беседу австрийский посланник, который чувствовал себя, похоже, как на иголках. – А когда ваше величество увидит свои дворцы в Неаполе, мне кажется, ей не захочется и думать о возвращении!

– Ну, это мы еще посмотрим! А ваш садик мне очень нравится. И грот тоже мил! Чудесное место для любовных утех! Что скажете, герцогиня?

– Чудесное укрытие от летнего зноя, – спокойно ответила Лаура. – Увидев грот, я больше не колебалась. Этот год мне придется проводить в одиночестве. Собираюсь рисовать, писать, читать – словом, заниматься всем тем, чем нам не дает заняться светская жизнь. И я не хочу, чтобы меня отрывали крики о помощи, потому что кто-то из детей свалился в пруд, как в Ренси.

– Вы собираетесь жить, как живут буржуа? Недостойный образ жизни для супруги губернатора Парижа!

– Париж нуждается во мне только тогда, когда необходимо устроить праздник.

Словесный поединок, в котором слышалось бряцание шпаг, был крайне неприятен Лауре, тем более в присутствии Меттерниха. Она вообще не могла понять, зачем он здесь и к чему ему разыгрывать дрессированную собачку новоиспеченной королевы. Лаура постаралась переменить тему и осведомилась о здоровье «короля». Титул, который, по ее мнению, никак не подходил вспыльчивому недалекому Мюрату, готовому вступить в схватку с любым по любому поводу. Очевидно, вспыльчивость супруга всерьез заботила и его жену, потому что, не успев подумать, она ответила сразу:

– Он вне себя, и по этой причине я спешу уехать. Мюрат терпеть не может Неаполь, считает его вонючим и грязным. Император, правда, обещал ему что-то в Испании…

– В Испании? Но, кажется, в Испании есть король, есть королевское семейство и есть Годой, который правит вместо короля, став любовником королевы Марии-Луизы. Народ, я слышала, его ненавидит…

– Зато народ любит наследника, принца Астурийского, – сухо заметил Меттерних. – И до сих пор не было и речи о том, что Бонапарт обоснуется в Мадриде.

– Вы забыли, что испанцы союзники англичан, – презрительно процедила Каролина, – а Наполеон и континентальный блок этого не потерпят. Жюно послан в Лиссабон не просто так. Мюрат в самом скором времени присоединится к Жюно, и они расчистят дорогу к трону Жозефу.

Де Нарбонн мягко вступил в беседу:

– Надеюсь, что дипломатия возьмет верх над оружием. Герцог Мюрат…

– Король Мюрат! – поправила супруга Мюрата.

– Да, король Неаполя, который, как ваше величество только что сказали, ненавидит Неаполь и хотел бы стать королем Испании и после окончания своего земного существования покоиться в Эскуриале рядом с Карлом V и Филиппом II, но он будет расчищать дорогу Жозефу. Тогда как Жозеф вовсе не хочет покидать Неаполь, к которому имел несчастье страстно привязаться, и совсем не желает рисковать жизнью ради трона Карла V и Филиппа II, да еще под пристальным взглядом инквизиции! Вот, однако, какие странные прихоти у судьбы!

К беседе присоединились новые голоса, они зазвучали громче, и Лауре это не понравилось. Она хлопнула в ладоши, словно учительница, которая требует малышей утихомириться.

– Прошу вас, не будем отвлекаться. Ее величество королева Неаполя оказала мне честь, приехав со мной попрощаться, а мы занялись политикой, хотя не имеем ни малейшего представления, что думает по этому поводу наш гениальный император. Скажу прямо, я предпочитаю нашего императора мрачному Карлу V. И предлагаю, до того как мы расстанемся, выпить в беседке из роз за здоровье его величества императора, за его семью, за всех, кто с нею связан, и за всех тех, кто сражается вместе с императором под знаменами Франции.

Предложение охотно приняли и отдали дань шампанскому и всевозможным печеньям, которыми гостей обносили слуги. Лаура на радостях готова была опустошить весь погреб. Подумать только! Пусть хотя бы на несколько месяцев, но она избавится от ненавистной Каролины! Новоявленная королева долго не задержалась. Похоже, «король» ждал ее для последних приготовлений. Со спесивой величавостью, которую Каролина вменила себе в обязанность после получения королевского титула, королева Неаполя собралась отбыть навстречу своей славной судьбе, не позабыв увезти с собой и Меттерниха. Австрийский посол скромно было задержался в саду, наслаждаясь ароматом цветов, которые целый день грело солнце. Лаура не слышала ни слова из краткого разговора, но Каролине удалось его увести, очевидно убедив, что ему не стоит оставаться в доме, где ему совершенно нечего делать. Меттерних с большой неохотой последовал за Каролиной, чем весьма позабавил де Нарбонна, нечаянно оказавшегося за пышным кустом рододендрона и ставшего невольным свидетелем этой сцены.

– У меня такое впечатление, что он охотно позволил бы Каролине уехать без него, – сообщил он, смеясь той, которую называл «моя герцогиня». – А вы как бы посмотрели на скромный ужин на троих на берегу этого романтичного ручейка?

– Идея принадлежит вам или ему?

– Ему, разумеется! Он недурной знаток человеческих сердец и не мог не заметить, что вы его держите в отдалении, и это крайне его огорчает, и если…

Лаура прервала собеседника:

– Погодите одну секунду! Объясните, пожалуйста, что значит держать в отдалении особу, которая не подходит к вам ближе чем на пушечный выстрел.

– Прошу вас, будьте снисходительны! Он постоянно под бдительным оком нашей новой государыни.

– Государыни! Тра-та-та-та-та! Давайте называть вещи своими именами! Под ревнивым взором своей любовницы. Не удивлюсь, если она увезет его вместе со своим багажом в Неаполь.

– Он посол при дворе Наполеона I, а не его сестер, – воскликнул де Нарбонн со смехом.

Гнев Лауры сказал ему больше, чем ее речи об австрийском красавце.

– Со всем моим уважением к вам, милый друг, не скрою, что вы сказали глупость, – продолжал он. – И я вовсе не уверен, что австрийский император пожелает иметь посла в Неаполе, пусть трон там заняла чета Мюрат.

– Почему бы и нет? Чтобы отвлечь его от Франции!

– Да раскройте вы глаза! Пока суд да дело, скажу вам по секрету, наш дорогой Меттерних нанял дом в Булони, в двух шагах от вашего.

– Вы уверены, что его государю понравится, если посол покинет особняк Курлянд?[38]

– Он покидает его неофициально. В особняке Курлянд остается его жена, что тоже развязывает ей руки, говоря между нами.

– Милая семья, ничего не скажешь. Но если он думает, что ему удастся затаиться, он ошибается. Савари мигом все узнает.

– Не обольщайтесь. Савари не Фуше, существует масса вещей, о которых он и не подозревает. А теперь моя очередь задавать вопросы.

– Неужели они у вас есть?

– Я похож на глупца? Или слепого? Я жду от вас искреннего ответа: что вы думаете о Меттернихе? Скажите правду.

– Как вы строги, однако! Я думаю… Я о нем думаю…

– Он вам нравится: да или нет?

– Говорить, что нет, было бы глупо. Он слишком привлекателен, и мне показалось, что я тоже ему нравюсь. Но с тех пор, как он предпочел мне Каролину… Я не из тех женщин, которые рады объедкам.

Нарбонн встал, подошел к Лауре, положил руки ей на плечи и ласково, по-отечески поцеловал в лоб.

– Осталось узнать совсем немногое. Что касается меня, то выбор сделан. После переезда, думаю, дорогая герцогиня, вы едва стоите на ногах. Я с вами прощаюсь и желаю вам чудных снов.

– И что мне должно присниться в ваших чудных снах? Вы всерьез считаете, что Меттерних останется в Париже, Каролина отправится к неаполитанским усладам, а Мюрат поскачет в Испанию, зачем неизвестно?

– Будем играть в догадки!

– Вам первому отвечать!

– Лично я думаю, что Мюрат в Испании будет укреплять наши позиции и объединится с Жюно, который сейчас делает то же самое в Португалии. Тогда как ваш «Кот в сапогах» прибудет вместе с императрицей и немалой частью двора на встречу с царственной четой Испании, наследником и незаменимым Годоем, любителем дам и князем Мира. Прозвание, кстати, сказать неуместное, потому что народ его ненавидит, и сейчас в Аранхуэсе восстание. Испанцы мечтают избавиться от Годоя. Он и сам был бы этому рад, с удовольствием уплыл бы тихонько в Мексику с сестрой и награбленным богатством. Когда народ узнал о его замыслах, то собрался у ворот дворца и стал требовать на престол наследника. Нелегкая ситуация: царственная чета, Карл IV и Мария-Луиза, не желают расставаться с любимым Годоем, зато наследник спит и видит, как бы отправить его ко всем чертям. Король уже даже согласился отречься и отправиться за океан, но его супруга желает сохранить и корону и Годоя, тогда как принц жаждет от него избавиться. Но пока все так и остаются в Испании. Отречение ничего не решило, так как королевская чета не пожелала передать власть принцу Астурийскому, за которого стоит народ. Положение сейчас неуправляемо, наш император предложил свою помощь и пригласил враждующих встретиться с ним в Байонне.

– Чтобы примирить их?

– Вам бы лучше спросить Меттерниха, что он думает на этот счет. Он знает все из первых рук. Мюрат пробыл в Неаполе всего несколько дней, а потом по приказу Наполеона отправился в Испанию во главе немалой армии. «Кот в сапогах» имеет намерение зацепить коготком Испанию.

– Если он этого хочет, то так оно и будет.

– Это еще неизвестно. Испанский народ не хочет никого, кроме принца Фердинанда, и Фердинанд хочет сесть на трон и править народом. Зато королева хочет Годоя. А Наполеон – своего брата Жозефа. А вот Жозеф не хочет править Испанией, его устраивает маленькое Неаполитанское королевство, на которое он может смотреть издалека. Но Неаполь отобрали у Жозефа в пользу Мюрата, который страстно мечтает о католической короне. Но Наполеон и знать не хочет об их мечтах и пожеланиях.

– А Каролина? Она знает о мечте Мюрата?

– Разумеется. Не заблуждайтесь, в семействе Мюрат она глава семьи. И древняя Испания интересует ее гораздо больше, чем какой-то Неаполь.

– Царь Небесный! Чем же все это кончится?

– Никто не знает. Даже, я думаю, император. Потому он и не пригласил на встречу в Байонне иностранных послов.

– И что же им делать? Их долг – стараться узнать как можно больше?

– Байонна городок маленький, думаю, послам придется довериться английским газетам. А я попрошу вас, Лаура, подать мне прохладительного, мы столько с вами говорим, что у меня пересохло в горле. Засим я откланяюсь. Как хорошо, что вы переехали во время переговоров в Байонне, обеспечив себе покой, который я назвал бы королевским. И возможно, еще кое-что, о чем вы даже не помышляете.

– Не помышляю? Интересно, что же это такое?

– Пока еще рано об этом говорить.

Де Нарбонн уже уходил, как вдруг услышал застенчивый голосок, который мало походил на привычный голос Лауры:

– Неужели вам в самом деле так необходимо ехать к себе в сен-жерменское предместье?

– Почему вы спросили?

– Потому что гонит вас на другой конец города условность, будто мы теперь в Париже, а не в четырех лье от него! И дом теперь в четыре раза меньше и слуг тоже стало меньше! А условности смешны!..

– Зачем вам я? Слуг у вас вполне достаточно, чтобы избавить вас от любых неприятных сюрпризов, не так ли? С вами Аделина, завтра приедут дети. Не говорите, что вы боитесь. Кто угодно, только не вы!

– Почему же не я? Я всего-навсего слабое, хрупкое существо!

– Вы? Слабое существо? Физически – возможно, потому что похожи на обворожительную статуэтку из Танагры, но душевно вы куда сильнее вашего великана мужа!

– Да, я знаю, но сегодня вечером мне не хочется оставаться одной в этом доме, очень хорошем, но совсем мне чужом, не согретом ни одним воспоминанием…

– Очень скоро, поверьте, вы почувствуете его своим, потому что он полон очарования, и вы заживете с ним душа в душу.

Де Нарбонн сел рядом с Лаурой на шезлонг, обитый парчой цвета слоновой кости, и взял ее за руку. Она слегка всхлипнула, поискала платок, промокнула носик и жалобно взглянула на него снизу вверх:

– Неужели вы позволите мне ужинать в одиночестве?

– Ничего другого, к сожалению, не могу вам предложить, – ответил де Нарбонн, серьезно на нее поглядев. – Я пообещал своему старинному другу…

– Вы еще не достигли возраста, чтобы иметь старинных друзей!

– Скажем, верному моему другу, который находится в затруднительном положении, что побуду с ним. А вам я предложу пари!

– Мне не хочется сейчас играть.

– А вы все-таки послушайте. Спорю, что, если завтра я явлюсь к вам с багажом, вы с присущим вам тактом намекнете, что мне лучше отправляться к своим пенатам или ночевать в любом другом месте, где мне заблагорассудится.

– Никогда такого не будет! Я слишком дорожу вами, чтобы поставить под удар нашу дружбу. Хорошо, отпускаю вас сегодня… Но завтра я вас жду!

Де Нарбонн распоцеловал ее в щечки и, насвистывая веселую арию, вышел и уселся в карету.

Что прибавило ко многим вопросам, теснившимся в голове Лауры, еще один…

Ах, как ей захотелось сократить этот долгий вечер! Она так и поступила.

– Я устала, – сказала она Аделине, – я лягу спать сегодня пораньше. Но сначала напишу ответ Жюно, я не ответила на его последнее письмо, а почта в Лиссабон уходит завтра рано утром.

– Вот и ладно! Как следует выспаться вам не помешает, – согласилась Аделина.

Лаура принялась за вечерний туалет, сняла платье, надела ночную рубашку и пеньюар из белого батиста с валансьенскими кружевами, украшенными узенькими атласными голубыми бантами. Аделина перехватила пышные волосы Лауры голубой атласной лентой пошире, обрызгала душистой водой и залюбовалась своей хозяйкой.

– Госпожа герцогиня этим вечером хороша, как день! – объявила она. – Еще даже краше, чем в придворном платье. И молоденькая, как девочка! Жаль, некому полюбоваться!

– Что ты имеешь в виду?

– Жалею, что генерал так далеко!

– А почему ты называешь его генерал, а не господин герцог?

– Потому что мне кажется, что военное звание больше ему подходит.

– Слышал бы он тебя! Он гордится своим титулом, как павлин хвостом! Я напишу ему до того, как лягу.

Лаура написала письмо и улеглась в постель. Однако ей не спалось. Она взяла книгу, но не смогла прочесть ни строчки. А она так надеялась на свежую голову после крепкого сна! Но нет! Сон убежал и не возвращался. И что теперь делать? Позвонить Аделине, чтобы принесла липового чаю с апельсиновым цветом? Да нет, разве чай ей поможет? Лаура тяжело вздохнула.

Она встала с постели и подошла к двери, которая вела в ее собственный небольшой сад. Что за чудесная теплая ночь! Молодой месяц освещал таинственным мерцанием цветы, ручеек… Как же тут хорошо!.. Лаура вспомнила о гроте и решила пойти туда и искупаться. Купание пойдет ей на пользу, успокоит расходившиеся нервы, с которыми она не знала, как сладить.

Она толкнула дверь в грот, подумав, что там, наверное, темно, и ей не помешала бы свеча, но, к своему удивлению, увидела, что лунный свет проникает сквозь нагромождение камней, стоившее целое состояние господину де Сент-Джеймсу, и отражается, мерцая, в овальном бассейне. Боже мой! Что за феерия! Лаура уселась на бархатный диван с парчовыми подушками, потом вытянулась на нем и, любуясь опаловыми переливами воды, задумалась, действительно ли ей хочется купаться… Она наклонилась к воде поближе, чтобы рассмотреть опаловое мерцание, и тут ей почудилось, что она слышит осторожные шаги и шаги эти приближаются. Сердце Лауры, которая говорила, что никогда ничего не боится, замерло. Она вскочила и поспешила к двери, собираясь бегом бежать домой. Но… Очутилась в крепких мужских объятиях.

– Не пугайтесь, Лаура, это всего-навсего я.

– Меттерних? В такой час? У меня в саду?

Он по-прежнему держал ее в своих объятиях, и она едва не поддалась желанию прижаться к нему и замереть. Как часто она об этом мечтала! Но гордость помогла ей оттолкнуть его, правда, почти что ласково.

– Что вам понадобилось у меня в такой поздний час?

– Но сейчас только одиннадцать! – засмеялся он. – Совсем не поздний час для визита.

– Допустим. Но как вы вошли?

– В глубине грота есть потайная дверь, которая выходит на берег Сены. Я узнал о ней по совершенной случайности.

– И как же зовут вашу совершенную случайность?

– Понятия не имею. Вообразите, что я едва не снял этот дом для себя. Мне так надоел особняк Курлянд. Но я ограничился скромным жилищем в Булони. Это очаровательная усадьба слишком велика для одного, а когда я узнал, что вы ее сняли, то чуть не запел от счастья: вы будете моей соседкой! И тогда я достал себе ключ…

– Достали или украли?

– Не вижу разницы. Я готов был убить, если бы мне отказали!

– Не подозревала в вас такой свирепости. Но спрошу еще раз: что вам нужно в моем доме в такой поздний час?

– Я пришел, чтобы посмотреть на вас. Лаура, не будьте ко мне жестокой. Месяц за месяцем я страдаю из-за вас. Улыбнитесь мне хотя бы…

– Не имею ни малейшего желания улыбаться. И причин на это у меня тоже нет. Если хотите знать правду, я нахожу вас весьма самонадеянным. Ваша обожаемая Каролина уезжает царствовать в Неаполь и не может увезти с собой любовника, потому что австрийский посол всегда на виду. И тогда посол вспоминает обо мне. Как мило!

– Я не вспоминаю о вас, вы со мной постоянно!

– Будь это так, и я бы заметила вас рядом с собой.

– Слеп тот, кто не желает видеть! – Он внезапно снова ее обнял. – Лаура! Лаура! Пожалейте меня! Я так давно люблю вас, так давно хочу. Вы сводите меня с ума, Лаура! – Но она яростно отбивалась. – И перестаньте бить меня ногами и кусаться. Герцогини так себя не ведут!

Неодолимое желание рассмеяться овладело Лаурой, и сопротивление ее ослабело. Он поднял ее и вернулся с ней в грот. Опустился вместе с ней на диван, заглушив все протесты поцелуем, в котором она растаяла. Она столько мечтала о минуте, подобной этой, что со вздохом согласилась ее прожить, и этот вздох был ее признанием. Ни о чем больше не думая, Лаура отдалась сладостным ощущениям. Руки Клемента будили в ней волшебную дрожь. Меттерних оказался удивительным любовником, он ласкал ее, насыщая чувственностью, и потом увлекал порывом своего желания. Жюно оставался в постели той же Бурей, что и на поле битвы. Наслаждение с ним было яростным и мгновенным. Можно ли было его сравнить с тем, что она переживала теперь.

Когда Лаура сняла последнюю преграду, они узнали, что между ними царит полное согласие, и они позволили времени течь, позабыв о нем. К несчастью, божественная ночь не была вечностью, и петух своим хриплым «ку-ка-реку» напомнил им об этом.

– Уже? – невольно спросила Лаура.

И он погрузился в глубину ее глаз с всепроникающей нежностью.

– Спасибо, любовь моя, – прошептал он, целуя ее на прощание. – До вечера?

В этот день Аделина и все остальные слуги сочувствовали хозяйке, которую так утомил переезд. Лаура проспала до полудня. И сон, как видно, унес все ее печали, потому что Аделина видела, как Лаура улыбается сама себе…


– Что-то тебя совсем не видно, – пожаловалась Полина. – Ты что, в монастырь собралась? – И, внимательно посмотрев на Лауру, прибавила: – Да нет! Ты так переменилась! Неужели счастлива, что переехала? Прямо вся светишься. Ну-ка я попробую догадаться. Нет, переезд ни при чем. Ты получила письмо от своего Жюно и узнала, что он стал королем Португалии. Хотя и мы бы об этом тоже уже знали…

Полина взяла Лауру за плечи, пристально вгляделась в нее и рассмеялась.

– Какая же я глупая! Уж мне ли не знать, как выглядит влюбленная женщина? Так ведь? И ты не только влюблена, но и счастлива!

Полина не спрашивала, она утверждала. И Лаура, зная, что при дворе может довериться только одной этой сумасбродке, призналась:

– Да, ты правильно догадалась.

– Я его знаю? Разумеется, я должна его знать! – И внезапно: – Готова спорить, что это Меттерних. Мы видим его все реже и реже. А он вполне может считать себя на каникулах, потому что Напо, отправившись налаживать мир в Байонну, оставил его в Париже. Он живет в трех шагах от тебя, и ты выглядишь совершенно счастливой.

– Счастлива, как никогда в жизни!

– Рада слышать, ты этого заслуживаешь. Только будь осторожнее с Жюно. Кто ведает, на что он способен, если узнает.

– Бояться нечего. Мне кажется, его это мало волнует. Сейчас его главная печаль – утрата места адъютанта. Смотри, что он пишет в последнем письме:


«Я в ужасе. Знаю, что должность губернатора Парижа одна из самых главных в империи, и могу утверждать, что правлю Португалией, как король. Но в моих глазах все это не имеет никакой цены. Знаю только одно: отныне я буду жить вдали от него, вдали от сияния его славы, которой жил все последние годы. Я изгнан, лишен его дружбы, его блеска, моя судьба больше не одно целое с его».


– Бедный мальчуган! – проворковала Полина, возвращая письмо Лауре. – Напо озарил его раз и навсегда, и без его света он слепнет. А как он по части женщин?

– Здесь все по-старому. Говорят о двух или даже трех дамах, которые от него ни на шаг.

– Вот и прекрасно! Значит, и для тебя пришло время перестать быть весталкой, хранящей домашний очаг! Только ни в коем случае не отшельничай, а то придется иметь дело с Савари. Навещай, по крайней мере, Мадам Мать, она скучает без тебя.

– Обещаю, что навещу ее непременно. А ты? Что у тебя? Что с Балинкуром?

– Он погружен мной в сумрак забвения, я нашла другого, гораздо лучше! Князь Александр де Форбен. Потрясающий! А ноги! У него самые красивые в мире ноги!

В этом Лаура не сомневалась, красота ног была sine qua non[39] для обворожительной княгини Боргезе.

Полина отправилась дальше, у нее тоже была небольшая усадьба в Нейи, а Лаура села и внимательно перечитала письмо мужа. Она вовсе не собиралась пренебрегать Александром. Но когда приходил Клемент, то ничего, кроме них двоих и тех сладостных мгновений, которые они проживали, ее не интересовало. Мгновения были настолько сладостны, что она забывала даже о делах империи, за которыми обычно пристально следила. И все же ее любовник был австрийским послом, а значит, не терял из виду то, что творилось вокруг. Наверняка он знал, что делается в Байонне, тогда как Лауре было известно одно: туда отправился весь императорский двор.

В эту ночь, отдыхая после любви в объятиях друг друга, грызя вишни и запивая их холодным вином, Лаура задумчиво проговорила:

– Вы заставили меня забыть все на свете, кроме этого грота, этого сада…

– И я хотел бы забыть обо всем, но, к несчастью, целый мир ждет меня каждое утро у дверей моего кабинета.

– К несчастью? Неужели дела так плохи?

– Хуже некуда. Боюсь, как бы в скором времени меня не оторвали от вас… Из-за новой войны. Ею может кончиться скверная интрига Байонны!

– Скверная интрига? Даже так? Расскажите, в чем там дело, любовь моя, и у вас станет легче на сердце.

– Может, вы и правы. Вы одна из самых умных женщин, каких я знаю. И поэтому хотел бы оставить политику за дверями нашего рая. В ваших объятиях так легко забываются беды мира.

– Но если они смирно сидят на пороге и дожидаются вас, значит, я вам не в помощь и наша любовь не обладает той силой, какая мне в ней чудилась.

– Обладает! Если бы не вы, я сошел бы с ума!

Оба замолчали, настала тишина. Если тишиной можно назвать вздохи и счастливые стоны.

– А теперь? – спросила Лаура лукаво. – Вам будет легче мне довериться?

– Не решаюсь. Император – друг вашего детства. Я не хотел бы задеть вас своей критикой.

Лаура налила ему стакан обожаемой им марсалы и рассмеялась.

– Что за глупости! Вы только что были с Наполеоном врагами. Вы совсем не обязаны любить его! И у меня бывают дни, когда к нему и приближаться страшно. Лучше скажите без экивоков, что творится в Байонне?

– Что творилось, потому что переговоры закончены. Ваш император уговорил короля отречься.

– Это я знаю. Но я слышала, там поднялось восстание.

– Да. В Аранхуэсе, куда послали Мюрата, то есть я хотел сказать, короля Неаполя, чтобы он навел там порядок, но не предупредили, зачем посылают. Сейчас установлена жесточайшая цензура на всю переписку с Испанией. Прессе и той мало что известно. Во всяком случае, ясно одно: Мюрат в восторге от отречения и задумал сыграть собственную игру.

– Этого не хватало! Мало ему Неаполя?

– Мало. Недаром у нас говорят: сколько волка ни…

– Корми, все в лес смотрит. Не иначе, еще одна светлая идея Каролины! Император предназначал трон своему брату Жозефу.

– Как бы там ни было, Мюрат не учел одной важной вещи: народ не желает Карла IV, его ужасной королевы и Годоя, но зато он хочет посадить на трон принца Астурийского, и никого другого. Карл IV неожиданно отказался от отречения и поспешил обратно в Байонну… И Наполеон тоже там задержался. Принц решился, но не без колебаний, тоже присоединиться к ним. А колебался он из-за народных толп, которые следовали за ним, умоляя принять трон. А когда решился, то был арестован…

– Арестован? – не поверила своим ушам Лаура.

– Мгновенно. Однако не волнуйтесь, его не бросили в тюрьму, а отправили вместе с младшим братом в замок Валансе к Талейрану, которому было приказано всеми средствами развлекать и забавлять принцев.

– К Талейрану? Его назначили тюремщиком и забавником?

– Именно так. Балы сменяются пирами, пиры сельскими праздниками, и во главе их княгиня де Талейран…

Лаура не уставала изумляться.

– Не может быть! Но известно, что княгиня слабоумна…

– Зато хороша, как день. Герцог де Сан Карлос не оставил ее красоту без внимания. Об остальном можете сами догадаться.

– Жозеф тоже во всем участвует?

– Да, он покинул Неаполь и прибыл в Мадрид. Без тени восторга, должен вам сказать, если верить полученным мной сведениям. И если бы не присущее ему мужество, свойственное всем Бонапартам, то можно было бы сказать, что он смертельно напуган.

Лаура охотно в это поверила. Репутация испанцев была всем известна. И как позабыть, что союзницей Испании была Англия, которая не позволит одному из Бонапартов мирно управлять страной, где у каждого на поясе нож. Конечно, между Испанией и Англией есть еще Португалия, над которой «властвует» Жюно, но можно ли доверять уважению напоказ? Много ли оно стоит?

Настораживали Лауру и новости из Лиссабона. Она была уверена, что титул герцога порадует мужа, но чтобы так!.. Жюно пришел в восторг и распорядился, чтобы двери особняка на Шан-Зэлизэ украсили их новым гербом, что Лауре совсем не понравилось. Теперь он требовал, чтобы его называли монсеньор, и приказал адъютантам носить его цвета.

«Что ты скажешь, моя Лоретта, если будешь королевой Португалии?» – писал он ей в последнем письме. А получила она его уже не одну неделю тому назад. И еще он писал, что в Байонну готовится ехать португальская делегация, чтобы просить императора посадить на португальский престол герцога д’Абрантеса.

– Что за мания к королевскому величию проснулась в военачальниках, стоило им получить хоть какую-то власть в стране? – спросила Лаура Меттерниха, когда они, нежась в очередной раз в гроте на диване, лакомились малиной и пили холодное вино.

Верная Аделина была посвящена в тайну грота и приносила туда в корзинке всякие лакомства. Она одна знала о тайной любви. Она и еще княгиня Боргезе, ветреная головка, но верная подруга. Этим летом Полина уезжала на воды в Экс-ле-Бэн, городок с теплыми источниками, который в те времена был в большой моде. Перед отъездом она нежно поцеловала Лауру и сказала:

– Ты как никто заслужила капельку счастья и сделала прекрасный выбор. Рассчитывай на меня, если понадобится помощь, но осторожнее с Каролиной, ты не хуже меня знаешь, на что она способна, а Меттерних ей по душе.

– А тебе нет? – спросила со смехом Лаура.

– Мне нет, честное слово! Он для меня слишком сложный. Рядом с ним я бы все время боялась, что выболтаю какой-нибудь государственный секрет, а у тебя достаточно здравого смысла, чтобы не проболтаться и не подвести себя… и Напо тоже!

– Какая же ты прелесть! А что у тебя? Кто у тебя теперь в камергерах?

– Я от него без ума! Мой милый Форбен просто чудо. У него…

– Самые красивые ноги на свете?

– Но это правда! А откуда ты догадалась?

– Ты успела доверить мне эту тайну.

Милая Полина! Сама непосредственность и щедрость. Единственная, кому царственный брат прощал все. И единственная, кто не вымогал у него корон, еще не остывших после голов предыдущих владельцев. Ее вполне устраивал титул княгини Боргезе. Тем более что этот титул был одним из самых старинных в Риме, а не возник вчера или позавчера. Семейство Боргезе на протяжении долгих веков участвовало в истории Вечного города, и вилла Боргезе оставалась одним из самых прекрасных дворцов среди зеленых садов Пинчо, хотя Полина смертельно скучала там, когда проводила несколько положенных месяцев со своим супругом. Супруг никогда не тревожил ее, предпочитая общество лошадей.

Летние ночи Лаура проводила в объятиях Меттерниха, и они оказались самыми беспечальными в ее жизни и самыми беззаботными. Ведь и Савари, этот прирожденный шпион, тоже отправился с императором в Байонну. Лаура была счастлива, как впервые влюбленная юная девочка. Она не старалась понять, любит ли она Клемента всерьез. Она вообще не задавала себе никаких вопросов, наслаждаясь счастьем. И с Клементом ее ночи были ослепительней дней…

А что касается Клемента фон Меттерниха, то позже он напишет в своих мемуарах:


«Главное ее очарование было в чудесной гармонии между живой и вместе с тем ласковой улыбкой и взглядом, тоже ласковым и умным. Я не знал женщины более привлекательной и способной привязать к себе, потому что она заставляла биться сердце и льстила самолюбию».


Меттерних любил беседовать с Лаурой, а точнее, размышлять вслух, они были настроены на одну волну, и порой ему стоило большого труда не сообщить ей все, что ему было известно относительно Испании, где Жюно сейчас оказался на первых ролях.

После не слишком благородной ловушки – а бывают ли ловушки благородными? – расставленной Наполеоном Карлу IV, события в Испании приняли тревожный, хотя и вполне предсказуемый оборот. Наполеон ошибся, приняв апатичность правительства за апатичность нации. Рассуждая на берегах Адура о свободе и отмене привилегий, он принял аплодисменты элиты за мнение всей Испании.

Однако народ, невзлюбивший бесхребетного короля и сластолюбивую королеву, подчинившуюся ненавистному Годою, вовсе не желал менять династию, а уж сажать на трон чужака тем более.

Испанский народ желал избавиться от опостылевшей ему троицы и посадить вместо нее на трон принца Астурийского. Стало быть, император правильно сделал, когда отправил испанскую королевскую чету в Компьень. Но вот, когда отправил в замок Талейрана принца… Испания взметнулась в пожаре бунта!

Обо всем этом говорили между собой любовники, потому что весь мир только об этом и говорил. Однако австрийский посол не мог поделиться со своей возлюбленной новостями из английских газет и венских депеш. Не мог сказать, что в конфликт вмешалась Англия, что во главе армии поставлен блестящий генерал Артур Уэлсли (в будущем – герцог Веллингтон) и эта армия готова подорвать гегемонию Наполеона, который вознамерился один управлять всей Европой.

Последовавшие бурные события смели все деликатные соображения щекотливого австрийского посла. К концу июля – а произошло это 19-го, но хранилось в строжайшем секрете – французская армия под командованием генерала Дюпона капитулировала перед испанскими инсургентами. Катастрофа – по-другому это не назовешь – привела императора в бешенство. В первую очередь потому, что это не было поражением – поражение тоже бывает почетным! – это была капитуляция! Двадцать тысяч солдат – элитная армия – разбита наголову, в пух и в прах, вооруженными бандами крестьян.

Для Франции удар был сокрушителен. Биржа пошатнулась. Новый король Испании Жозеф Бонапарт, полумертвый от страха, поспешил уехать из Мадрида, куда он приехал неделю тому назад без всякого на то своего желания. Он торопился к границе, а испанские герильяс громили все, что встречалось на пути французское. Две недели спустя после Байлена оккупационные войска были отодвинуты за Эбр.

Лаура, испуганная тем, что могло ожидать ее мужа, потому что восстание перекинулось уже в Португалию, стала умолять Меттерниха рассказать ей все, что он знает о Жюно. Раненный ее горячностью, он все же ее успокоил: Жюно по-прежнему царит в Лиссабоне и живет полной жизнью. До тех пор, пока он не получит приказа, он не расстанется со своим раем. А что касается дальнейшего, то не в привычках Наполеона делиться секретами.

Наполеон принимал решения с быстротой молнии и действовал внезапно, без предупреждения. Приказ-молния настиг и новоявленную герцогиню, когда она в воздушном платье из бледно-розового муслина, которым собиралась порадовать взор любимого в невыносимую жару, изобретала с Аделиной новую прическу. Ехать немедленно! Рассерженная Лаура едва успела набросать несколько строк Клементу, отдала распоряжения Аделине, накинула легкий шелковый плащ на слишком уж воздушное платье и села в карету. В восемь часов она была в Сен-Клу.

Хорошо еще, что приказали ехать в Сен-Клу, прелестный загородный замок, а не в Тюильри.

Когда Рустам ввел Лауру в просторный кабинет, выходивший застекленными дверями на террасу, Наполеон, заложив руки за спину, стоял перед одной из дверей и смотрел в темноту. Думая, что он не заметил, как она вошла, Лаура кашлянула, и действительно император обернулся. Как обычно, он был в зеленом с красным воротником мундире полковника гвардейских конных егерей, в кюлотах из белого казимира, белых шелковых чулках и туфлях с пряжками.

Пока Лаура приседала в реверансе, Наполен продолжал стоять у окна, потом вернулся к столу, заваленному папками и бумагами. Лицо у него было суровым, и Лаура, несмотря на присущее ей мужество, почувствовала трепет.

– Поднимитесь, – сказал император, но сесть не предложил и продолжал молчать, так что Лаура отважилась заговорить первой.

– Надеюсь, путешествие вашего величества прошло благополучно? Жаль, что никто не сообщил нам о вашем возвращении.

– Вот как? Даже тот, кто знает обо всем и дожидается вас у вас в доме?

Неимоверным усилием воли Лаура сумела даже улыбнуться.

– Мне приятно узнать, что милейший герцог д’Отрант (Фуше) вновь занял свое кресло в особняке Жюинье. Я полагаю, что именно он осведомляет императора о частной жизни его подданных.

– Нет, не Фуше. Но дерзости, как я вижу, вам не занимать. Итак, вы признаетесь…

– Признаюсь? Слово это, сир, кажется мне не совсем уместным. Признаюсь в чем? Вашему величеству известно, что у себя в доме я принимаю многих.

– Слишком многих! И даже тех, чьи дружеские чувства ко мне глубоко сомнительны!

Лаура дерзнула снова улыбнуться.

– Когда почти вся Европа под каблуком, трудно не иметь недовольных, но только не в моем доме.

– Ах вот как? А посол побежденной страны?

– Отношение зависит от личности. Этот посол старается учиться у истории.

Веселый огонек вспыхнул в суровых глазах коронованного орла.

– В общем-то ваши домашние дела меня мало касаются. Но с Жюно вы могли бы обойтись по-другому…

– Надеюсь, что муж здоров. Вот уже три недели у меня нет от него вестей, и я беспокоюсь.

– Глядя на вас, этого не скажешь. Вы только хорошеете.

У герцогини достало ума не счесть это комплиментом. Но от правды никуда не денешься.

– Мой муж несколько придирчив ко мне, и я стараюсь быть не хуже тех, на кого может пасть его выбор по возвращении. Мне прожужжали уши о «гареме герцога д’Абрантеса». На мой взгляд, устраивать гарем – это лишнее.

– На мой тоже. Признаю, Жюно заслужил наказания, но я предпочел бы, чтобы он не узнал о нем.

– Таково и мое самое горячее желание, сир. Но любые упреки мужа не покажутся мне справедливыми. Из письма в письмо он досаждает мне восторгами по поводу некой графини Эга и госпожи Фуа, которых Создатель одарил всеми совершенствами.

– Вот бестолочь! Если все мои маршалы будут вести себя так же «умно», моя Великая армия растает, как масло на солнце. Но у вас особый случай, вы отыгрываетесь с послом враждебной державы!

– Враждебной? – переспросила Лаура, и сердце заколотилось у нее, как сумасшедшее. – Но разве в Тильзите не был подписан долгожданный мир?

– Все французы ждали его точно так же, как вы, но долговременным он станет только тогда, когда Англия будет изолирована от Европы. Этого я и добиваюсь. Когда мой брат Жозеф прочно усядется на испанском троне, дело будет сделано. И если тогда ваш возлюбленный станет канцлером Австрии, как о том поговаривают, я скажу вам спасибо. Но пока смотрите у меня! Кстати, через три дня в ратуше должен быть бал в честь моего дня рождения[40]. Вы о нем не забыли?

– Нет, сир, но, признаюсь, хотела просить у вашего величества разрешения отложить бал до осени.

– Почему, могу осведомиться? Осенью устраивать бал бессмысленно. День рождения празднуют день в день.

– Судьбы наших воинов повисли на волоске. Начать с Жюно…

– С герцога д’Абрантеса, вы хотите сказать? Или вам не нравится титул?

– Боже сохрани! – воскликнула Лаура с улыбкой. – Вы знаете, до чего мой муж им гордится. А я просто пока еще к нему не привыкла.

– Вы меня удивляете. Женщины обожают носить громкие титулы.

– И я точно такая же, но признаюсь, сир, меня мучает один вопрос: в Португалии никто не имеет права на этот титул?

– Существует некий маркиз д’Абрантес, старик без наследников. Если он захочет, ему не составит труда усыновить Жюно. Кстати вот вам и оказия, можете поехать и навестить его.

– Когда-нибудь с удовольствием, благодарю императора за доброту. Но мы говорили о бале… Мне хотелось бы быть уверенной… что мой герцог в добром здравии. Повторю: уже три недели у меня нет от него вестей.

– Не стоит волноваться. Он прекрасно себя чувствует.

– Если император так говорит. И все-таки…

В глазах Наполеона промелькнула молния.

– И все-таки что?

Настала пора бросаться очертя голову в воду: проверить слух, который не давал ей покоя весь день после того, как о нем сообщил ей запиской Меттерних.

– Весть пришла из Голландии. Не сомневаюсь, что император прекрасно о ней осведомлен. Говорят, что… португальская армия разбита и Жюно капитулировал под Вимейро, как Дюпон под Байленом?

Лаура вздрогнула. Кулак императора с такой силой опустился на письменный стол, что папки и бумаги полетели на пол.

– Ложь! Вранье! Жюно капитулировал?! Да никогда в жизни! Мне нетрудно догадаться, кто распространяет позорные слухи! Всем известно, что у вас в гостиной любят собираться иностранцы, если не сказать прямо: мои враги!

– Никогда в жизни, сир! В моем доме никто не плел интриг против императора. Я принимаю людей, которые привлекли меня своим умом, хорошим воспитанием и талантом, но враги вашего величества никогда не переступали мой порог!

– Хорошо, поживем – увидим. А пока вам пора заняться гостями, которые будут приглашены пятнадцатого августа. И быть может, будет лучше, если вы не пригласите того, кто ждет вас в гроте в саду. Уже поздно. Он, наверное, в нетерпении.

Внезапно напряженный мозг Лауры осветило будто молнией, она поняла, кто мог открыть ее тайну Наполеону. Каролина! Только Каролина! Она недавно вернулась в Париж, смертельно возревновала, захотела узнать правду и узнала о любви своей соперницы и того, кого она желала снова вернуть себе…

Лаура гордо вскинула голову и вперила взгляд в гневные глаза императора. Она выдержала его взгляд.

– Вы не посмеете сказать, что я ошибаюсь, мадам?!

– Нет, сир… Но мне за вас стыдно…

И Лаура сделала глубокий реверанс, обдав Наполеона облаком своих духов, сложных и свежих, и поплыла к двери, за которой ее дожидался Рустам. Наполеон стоял в центре кабинета и смотрел ей вслед.

Глава 8

Император в гневе

Само собой разумеется, бал в честь дня рождения императора состоялся. Лауре пришлось одной принимать всех значительных персон парижского света и всей империи, и она вышла из трудного испытания с честью. Гостей она принимала в простом платье из белого муслина с серебряными блестками, искупив скромность туалета ослепительным убором из рубинов с бриллиантами, который недавно изготовил ей ювелир. Лаура знала, что на бал вместе с императорской семьей приедет и Каролина, и не стала из разумной осторожности надевать диадему, она лишь украсила прическу небольшими бриллиантовыми звездочками, которые вспыхивали то здесь, то там в ее пышных темных волосах.

Лаура приехала в ратушу в сопровождении де Нарбонна и чувствовала себя не слишком уверенно, не зная, что приготовил для нее сегодня грозный и непредсказуемый император. Войдя в губернаторские покои, Лаура увидела на столике только что принесенное письмо и очень встревожилась. Прочитала, и на душе у нее стало легче. Писал ей Дюрок, тон был дружеский, а не официальный.


«Мы только что получили свежие новости из Португалии, все совсем не так трагично, как представлялось. В Байлене Дюпон капитулировал безоговорочно, и его солдаты гниют теперь в испанских лагерях. Жюно подписал в Синтре договор с англичанами. Он сам, его штаб и его армия, в том числе и несколько португальских подразделений, выступивших на нашей стороне, будут привезены во Францию на английских кораблях. Жюно показал себя предусмотрительнее Дюпона. И все-таки не рассчитывайте на улыбки и любезности. У императора настроение тигра, и, когда ее величество императрица попыталась замолвить за вас словечко, ее заставили замолчать в один миг. Но вы предупреждены. Ваш верный Дюрок».


Оглянувшись вокруг себя, Лаура встретила взгляд Дюрока, который, без сомнения, ждал, когда она на него посмотрит. Дюрок улыбнулся ей и тут же подошел. Лаура поздоровалась с ним дружески, как всегда, и, прикрываясь веером, спросила:

– Вы думаете, он подзовет меня?

– Вполне возможно, и поэтому хотел вас предупредить. Бывает, что он сообщает ложные известия, чтобы выведать правду.

– Да, я это давно знаю. Спасибо за предупреждение.

– Забыл предупредить еще об одном. Вопреки своему первоначальному намерению он пригласил господина фон Меттерниха. И я умоляю вас, держитесь от него как можно дальше!

Лаура сердито повела плечами.

– Господин фон Меттерних в числе моих друзей. Я не могу сделать вид, что мы незнакомы.

– Мне известна ваша верность друзьям, Лаура, но сегодня будьте как можно сдержаннее. И вполне возможно, вас поблагодарят за великолепный праздник.

Лаура оставалась постоянно настороже. И не напрасно. Незадолго до ужина Дюрок пришел за ней, она в это время танцевала с итальянским послом, графом Марескалки.

– Неужели его величество вспомнил, что сегодня день его рождения? – шепнула она. – Приехав, он заперся в кабинете префекта и так и не вышел. Нужно ли нести ему поднос… с подарком?

Лауре сразу пришло в голову, что император желает сообщить ей что-то крайне неприятное… И действительно, как только она выпрямилась после реверанса, Наполеон указал ей на стул.

– Сир, у меня в гостях четыреста приглашенных, – возразила она.

– Читайте! – приказал он и протянул ей перевод статьи из английской газеты.

«Мы имеем удовольствие везти во Францию корсиканца, одного из отважных генералов. Он путешествует не в одиночестве. Как мы успели заметить, восточные кампании повлияли на его нравы. Гарем генерала еще более многочисленен, чем в 1801 году. Графиня Эга и госпожа Фуа в нем главные фаворитки. Прибавим, что по чистейшей случайности фрегат, на котором плывет генерал, носит название «Нимфа»…»


С полным спокойствием, как если бы читала новости биржи, Лаура читала ядовитую статью, и, когда вернула листок, ни один мускул у нее на лице не дрогнул.

– Мне давно все известно, сир, – сказала она с улыбкой. – Я уже простила его и даже успела забыть.

– Ну что ж, тем лучше. Надеюсь, Жюно скажет то же самое, если вдруг узнает подробности о ком-то из ваших друзей. Кстати, если пожелаете встретить вашего супруга в Ла-Рошели, что было бы так естественно, я охотно дам вам свое разрешение.

Лицо Лауры осветилось искренней радостью.

– Ваше величество позволяет мне поехать за ним? Сир! Как я вам благодарна!

– Погодите! Я не сказал поехать за ним. Его путь домой лежит через Лиссабон, где у него еще немало дел!

– Император не хочет его видеть? Даже на три короткие минутки?

– Разумеется, нет. Я хочу, чтобы он завершил свою миссию, а там будет видно.

– Сир! Не будьте так жестоки! Всего несколько минут, чтобы он мог вас поприветствовать. Вы его божество!

– Он будет еще счастливее, когда получит от меня поздравления. Ему надо постараться, чтобы я позабыл Вимейро. Он не заслуживает похвал за этот разгром. И мне нужно время, чтобы о нем позабыть.

– Но ваше величество даст мне хотя бы записку, написанную его рукой?

– Чтобы он носил ее на сердце, а ночью клал под подушку?

Лаура покачала головой:

– Я не знала, что император так мстителен.

– Я не мстителен, и вы это прекрасно знаете.

И с неожиданной улыбкой, которая совершенно меняла его красивое, но обычно суровое лицо, Наполеон прибавил:

– Он пока еще не заслужил маршальского жезла! И в ожидании пойдемте ужинать. Обопритесь на мою руку, госпожа герцогиня!

Честь – неслыханная! – была так неожиданна, что у Лауры перехватило дыхание, но она мгновенно справилась с собой, улыбнулась своей самой обольстительной улыбкой и сделала изящный реверанс.

– Ваше величество несказанно добры, – проговорила она и положила руку на рукав мундира императора.

Рустам отворил перед ними створки двери, а Лаура услышала сказанные ей шепотом слова:

– Браво, чертенок! Ты умеешь сражаться!

Когда они вошли в большую залу, толпа танцующих расступилась. Но Лаура успела заметить, что Меттерних танцевал с сияющей Каролиной. Однако ее победительная улыбка погасла, как свеча, когда она поняла, что должна будет сделать реверанс императору… а значит, и своей сопернице. Каролина побелела как мел и хотела поначалу остаться стоять. Но в конце концов присела, реверанс вышел несколько жестковат, но зато поклон так низок, как требовал того протокол.

Император и герцогиня прошли мимо Каролины, Меттерних улыбнулся Лауре.

Наполеон подвел Лауру к императрице.

– Хватит разговоров о мужских делах, – сказал он, освободив руку Лауры. – Пощебечите о нарядах и драгоценностях, для вас, я думаю, это самое приятное.

Наполеон поманил к себе Дюрока и присоединился к группе маршалов, беседовавших у окна.

Жозефина встретила герцогиню д’Абрантес улыбкой, осчастливившей ее. Лаура с радостью увидела, что тень, которая вот уже не один месяц омрачала прелестное лицо креолки, исчезла.

– Ваше величество необыкновенно хороши сегодня. Я сказала бы, что от ее величества исходит сияние.

– Мне приятно это слышать от вас, Лаура. Я и вправду чувствую себя гораздо лучше. Пребывание в Байонне пошло мне на пользу. Император окружил меня таким вниманием и был так предупредителен, что мне показалось, будто мы вернулись к началу нашей семейной жизни. После всех досадных слухов это было так приятно!

– Надеюсь, все так и остается?

– Да. Но, признаюсь, я опасалась поездки в Эрфурт в прошлом месяце. Предстояла встреча с русским царем и возобновление договоренностей Тильзита. Я чувствовала, как он озабочен. Но встреча прошла как нельзя лучше, и он сказал мне, что не стоит беспокоиться, когда речь идет просто о дружеской встрече. Но поговорим о вас, милая девочка! Вы теперь прячетесь в вашем новом красивом доме в Нейи?

– Я была бы бесконечно счастлива пригласить ваше величество побывать у меня, но мне предложили поехать в Ла-Рошель повидаться с мужем.

– И вы, конечно, не хотите терять ни минуты. Я вас понимаю! А потом вы вместе вернетесь домой?

– К сожалению, нет, – вздохнула в ответ молодая женщина. – Миссия мужа в Португалии еще не завершена. Он должен снова туда уехать.

– Значит, впереди только небольшие каникулы? В таком случае не теряйте зря времени!


«Не теряйте зря времени». Слова Жозефины звучали в ушах Лауры, когда два дня спустя она отправилась в долгий путь к Ла-Рошели в сопровождении де Нарбонна, Фиссона и Аделины. Неожиданное путешествие должно было бы ее порадовать, но она пыталась честно разобраться, что творится у нее на душе. До отъезда мужа много накопилось недомолвок и непониманий… А главное – появился Клемент!

В их прощание вкралась трагическая нотка. Клемент не стал скрывать: он боялся, что больше они не увидятся.

– Вспыхнет старая любовь, и вы меня забудете, – печально сказал он, не выпуская ее из объятий. – Вы стали мне так дороги! И мне мучительна мысль о нашей разлуке, хотя она неотступно преследует меня. Я знаю, расставание неизбежно, придет день, и я вернусь в Вену, но я надеялся, что пройдет еще много времени, прежде чем жизнь разлучит нас… Жизнь, а не вы сами…

– Какой вы, однако, эгоист! Вы считаете, что участь женщины – становиться прошлым, а ваша – устремляться вперед к славе или… говоря более прозаически, к новым горизонтам?

– Не смейтесь надо мной! Я в горе, потому что люблю вас, Лаура, и мне предстоит покинуть наш маленький рай. Вы позволите мне приходить сюда, дожидаясь вашего возвращения?

– Приходите, а я буду думать о вас… О нас вместе.

– Вы увидитесь с мужем!.. Он любит вас!

По правде говоря, Лаура не слишком была уверена в любви своего мужа. Ход мыслей прирожденного дипломата и молодой женщины не совпадали по этому вопросу, но, наверное, так было даже лучше. Лаура ни за что на свете не призналась бы, что не уверена и в своей любви к Александру. Во всяком случае, после интрижки мужа с Каролиной ее пылкая страсть к нему охладела. И все-таки она была рада, что пресловутая Каролина вновь отправится на юг Италии, пока сама она будет в отсутствии. И кто знает, что было бы, если бы Лаура вернулась вместе с мужем? Об этом лучше было не думать…

Невеселые мысли роились в голове Лауры, а карета мчала ее к Ла-Рошели. По счастью, новая дорожная берлина была так удобна, так приспособлена к долгим путешествиям. К тому же благодаря богатству и высокому положению герцогини местные власти спешили ей предоставить все необходимое и без промедления меняли лошадей. Они ехали день и ночь и остановились, чтобы передохнуть, только дважды: в Орлеане и Пуатье. Де Нарбонн был в восторге.

– Какое удовольствие путешествовать с вами, дорогая Лаура! Карета – мечта, а по дороге все просто из кожи вон лезут, лишь бы вам угодить.

Фиссона даже слышно не было. Утонув в бархатных подушках, он спал почти всю дорогу, просыпаясь лишь на остановках или во время еды, когда с быстротой, достойной удивления, приносили заказанную ими заранее корзину. Лаура и Нарбонн коротали время за картами. Чем ближе к Ла-Рошели, тем озабоченней становилась Лаура, не зная, каким увидит Жюно.

Фиссон уже не в первый раз проделывал этот путь, и Лаура расспросила его во всех подробностях. Она узнала, что после Вимейро Жюно стал отвечать очень грубо на малейшее проявление враждебности, а враждебность к нему резко возросла после интриг в Байонне. И еще он стал злоупотреблять выпивкой, что Лауру весьма обеспокоило.

Жюно уже предупредили, что он не увидит своего дорогого императора, но он надеялся, что Лаура привезет от него весточку. А возможно, кто знает? – и приказ, написанный его собственной рукой.

Фиссон сказал ей об ожиданиях Жюно, и Лаура забеспокоилась, как встретит ее супруг, узнав, что она приехала с пустыми руками. Но она надеялась смягчить его несколько приукрашенным рассказом о разговоре с Наполеоном…

И вот вдали показались въездные башни, лес мачт и розовые крыши Ла-Рошели. Путешественники подъехали к городским стенам, где их ожидали встречающие, чтобы проводить в резиденцию. Герцогиня ожидала увидеть первым своего супруга, но, как только карета остановилась, к ней навстречу направился генерал Тьебо, начальник главного штаба. Он провел ее в покои и начал с извинений за своего начальника. Герцог д’Абрантес не ожидал столь скорого прибытия своей супруги и отправился инспектировать оборонительные сооружения старой крепости.

Лаура не могла скрыть изумления.

– С чего вдруг? Неужели он думает, что англичане будут преследовать его здесь?

– Генерал считает, что от англичан никогда не знаешь, чего ждать. Нужно быть готовыми ко всему.

Лаура знала, что Тьебо был не так давно любовником Полины. С этим воспитанным и приятным человеком у нее были самые дружеские отношения, он обладал не только любезностью старинного двора, но еще здравым смыслом и добрым сердцем. И Лаура решилась задать ему вопрос, который так ее мучил:

– Мы с вами давние друзья, Тьебо, и я могу положиться на здравость ваших суждений. Скажите мне, как себя чувствует мой муж? Не стану скрывать, что его состояние меня беспокоит.

– Не думаю, что у вас есть основания для беспокойства, однако не секрет, что он очень изменился. То он рвется в Париж, чтобы объясниться с императором как мужчина с мужчиной, то собирается в Испанию, чтобы сражаться там и защищать мирных жителей от англичан.

– Вам его поведение кажется нормальным?

– Любому, кроме вас, я бы ответил, да, но порой я и сам себе задаю вопрос: ради чего мы здесь оказались?

– Ради трона для Жозефа Бонапарта, не так ли?

– Но он нисколько его не желает и горько сожалеет о прелестном дворце Казерте возле Неаполя. И тогда я невольно себя спрашиваю, чего хочет его величество, посылая вашего супруга за Пиренеи завоевывать жезл маршала? И мне не кажется, что он хочет добра…

– Могу вам ответить, что – увы! – я с вами согласна. Единственное, чего хотел бы мой муж, – это быть рядом с императором. Все, что он имеет, он отдал бы за место адъютанта. Но у императора, похоже, противоположные намерения – он осыпает его милостями, но держит от себя в отдалении. А как его здоровье?

– Полагаю, в порядке. По-прежнему деятелен и полон энтузиазма. Приуныл во время морского путешествия. Для него нет ничего лучше лошади.

– А как его головные боли?

– Жалуется иной раз, но шутливым тоном. Однако позвольте мне удалиться, дорогой друг, мне кажется, я слышу голос его высочества герцога.

Генерал не ошибся – громкий голос за дверью принадлежал герцогу. В следующую секунду появился Жюно, бросился к жене и подхватил ее на руки.

– Наконец-то ты здесь, госпожа герцогиня! Скажу тебе, ты не торопилась. Я тебя жду уже не одну неделю!

– Неужели? Но прошло всего только…

– Неважно! Самое главное, что ты здесь! Надеюсь, привезла письмо для меня!

Не помедлив ни секунды, он сразу заговорил о том, что для него было всего важнее. Лаура невольно затрепетала, но постаралась улыбнуться как можно веселее.

– Письмо? О каком письме может быть речь, когда послана я? Я и есть письмо!

Резким движением Жюно поставил жену на землю, на лице у него было написано разочарование.

– Ты? Нет, ты никакое не письмо…

– Я лучше письма, я передам тебе его мысли. Письмо можно читать много раз, но оно не ответит на твои вопросы. А я отвечу! Мы долго говорили с императором накануне моего отъезда, и его величество оказал мне честь проводить меня к императрице, предложив мне руку, что совсем не порадовало дорогую Каролину.

– Как она себя чувствует?

Лаура в замешательстве ответила не сразу, но все-таки ответила.

– Если может выражать недовольство, значит, чувствует себя прекрасно. Я предпочла бы, чтобы ты поинтересовался здоровьем детей.

– Само собой я интересуюсь. Но сначала поговорим об императоре…

В дверь постучали, вошел офицер, и Лаура была ему очень рада, потому что хотела привести в порядок мысли. Офицер сообщил Жюно, что прибыл мэр Ла-Рошели и просит уделить ему несколько минут для разговора.

– Двух минут не дадут прожить спокойно, – проворчал Жюно. – Увидимся за ужином. Нет даже времени поздороваться с де Нарбонном. Что за жизнь!

Лауре ничего не оставалось, как попросить показать ей отведенную комнату, где ее уже дожидалась Аделина.

Лаура принялась приводить себя в порядок после дороги.

– Как тебе показался генерал? – внезапно спросила она у Аделины.

– Его нужно называть монсеньор или господин герцог, – поправила госпожу камеристка, встряхивая платье.

– И солдатам тоже?

– Думаю, что и солдатам. До тех пор, пока он не получит титул маршала…

– Интересно, чем все это кончится…

Ясно было одно: Жюно переменился. Даже физически. Черты красивого лица отяжелели, и если улыбка оставалась по-прежнему ослепительной, если глаза сияли голубизной, то над вышитым воротником мундира уже лежал жировой валик. И еще какие-то мелочи подметил внимательный взгляд жены, они сказали ей об излишках выпивки и бессонных ночах, проведенных за карточным столом. Но в целом благодаря жизни на свежем воздухе Жюно очень неплохо выглядел. Отношение его к ней тоже переменилось. Он встретил ее с неподдельной радостью, подхватил на руки, прижал к себе, расцеловал, но Лаура не почувствовала в нем своего Александра.

Она ждала, что все будет так, как бывало обычно после его возвращений из походов: он отнесет ее в спальню и с восторгом прильнет к ней, пробудив в ней ответное желание. Но он только заглянул к ней после разговора с мэром и ограничился сообщением, что поужинать им с де Нарбонном придется раньше обычного, так как затем последует прием, на котором он представит ей «свой двор и прекрасных дам, составляющих его украшение». После сообщения он оставил Лауру с Аделиной, а сам, взяв под руку де Нарбонна, удалился, желая расспросить, много ли говорят о нем в Париже… Жюно успел еще сказать, что «дамы окажут Лауре снисхождение», понимая, что в Ла-Рошели ей нечем будет поддержать свою славу лучшей хозяйки дома…

Кому такое понравится?

Огорченная и обиженная Лаура чуть было не ответила колкостью, но встретила взгляд Нарбонна, он улыбнулся ей и, успокаивая, плавно повел рукой. И она со вздохом согласилась – монсеньор уже изрядно выпил.

После ужина Лаура оставила мужчин беседовать за десертом и, поманив к себе рукой дворецкого, пошла осматривать две гостиные, которые располагались сразу за столовой.

Особняк был одним из самых красивых в Ла-Рошели, и Лауре не стоило большого труда избавить комнаты от налета уныния, в котором они обычно пребывают, если ими не пользуются. По ее указанию выстроенные вдоль стен стулья расставили по-новому, красиво приподняли шторы, там и здесь и поставили зажженные шандалы, прибавили свечей в люстрах, вазы наполнили цветами, которые смогли достать в это время года, в каминах развели веселый огонь. Гостиные преобразились. А в винах и всевозможных печеньях – слава богу – недостатка не было.

Покончив с трудами, Лаура уселась в кресло в уголке камина в большой гостиной и стала дожидаться «гостей», намереваясь дать им понять, кто она такая на самом деле: великосветская дама, нежданно попавшая в чуждую ей среду. Но ее напускная надменность мгновенно исчезла, как только она поняла, что пришедшие к ней люди нуждаются в тепле искренней симпатии, а не в великосветских ужимках.

Перед ней были несчастные, обреченные Жюно на бегство, нуждавшиеся в самом обычном человеческом участии. К ним в гости пришли офицеры Генерального штаба – Наполеон запретил им, как и Жюно, возвращаться в Париж. Португальцы, присоединившиеся к Жюно, видя в нем нового короля, искренне считая Наполеона спасителем Европы и избавителем Португалии от тупых Браганса. Французы-беглецы, спасавшиеся от революции и теперь мечтавшие вернуться во Францию, чтобы отыскать хоть какие-то следы сладкого прошлого. И наконец, «гарем», состоявший из двух женщин, а если точнее, то из одной «дамы», к которой Лаура сразу прониклась симпатией и… Еще одной…

Графиня Эга пришла в сопровождении мужа, ее благородную красоту овевала вуаль печали, так как она находилась в изгнании. Лаура всеми силами постаралась ее ободрить. Зато вторая дама не нуждалась ни в каких ободрениях.

Госпожа Фуа вела себя вызывающе насмешливо, одета была с крикливой пышностью, занимала слишком много места и вызвала у Лауры резкую неприязнь. С большим апломбом она повествовала о своих талантах наездницы, которым Жюно отдавал дань, так что они «часто скакали вместе». Супруга вышеупомянутого Жюно не упустила случая сказать с чарующей улыбкой:

– Хотела бы я знать, что под этим подразумевается.

Де Нарбонн поперхнулся.

Вечер показался Лауре нескончаемым. Она устала после долгой дороги и хотела одного: спать. Оставив Жюно играть в карты с де Нарбонном, Фиссоном и Тьебо, она пожелала спокойной ночи гостям и отправилась в комнату, которую ей приготовили, где надеялась спать одна, так как у супруга была комната рядом. Она поспешила справиться с вечерним туалетом, с счастливым вздохом улеглась в кровать и сразу же заснула. Но счастливый сон продлился не так долго, как ей бы хотелось. Разбудило Лауру громкое вторжение хмельного супруга. Увидев его, она подумала, что ей будет нетрудно убедить его спать этой ночью в своей комнате. У них вошло это в обычай в Париже, когда так кончались вечера.

– Нет, Александр, не сегодня.

– По… чему… это? – спросил он, сбрасывая халат.

– Я устала от долгой дороги, несмотря на удобство нашей кареты, и потом этот вечер, которому не видно было конца…

– Если… принимать… так… принимать! Могла бы сесть с нами за вист… как я. Подвинься! – прибавил он, валясь на кровать.

– Прошу тебя, дорогой, только не сегодня. Я же не завтра уезжаю.

– Сказал – подвинься!

Голос был хриплым, а тон гораздо грубее, чем Александр говорил с ней обычно, даже когда был пьян. Мало этого! В голубых глазах, которые она так хорошо знала, горел странный огонек. Лауре стало страшно. Уже не споря, она прижалась к стене, постаравшись занять как можно меньше места, но он уже схватил ее за ворот ночной рубашки, рванул и разорвал.

– Не кривляйся! Ты же не кривлялась, когда прыгала с другими!

– Другими?!

– Сама знаешь с кем! Словом, нечего жеманиться!

Все последующее было ужасно! Жюно никогда не отличался деликатностью, он любил точно так же, как жил, – по-гусарски! Но на этот раз он был так груб и яростен, как никогда раньше. И еще никогда он не был так ненасытен, как в эту ночь. Ни одного слова любви, Жюно издавал лишь неразборчивое мычание, которого несчастная не понимала.

Наконец он оставил ее и захрапел. Лаура чувствовала себя разбитой, но и заснуть она тоже не могла. Она выбралась из кровати, желая немного прийти в себя. Посмотрелась в зеркало и не обрадовалась.

– Придется надевать платье с длинными рукавами и шарф. Если этот кошмар будет повторяться, мне придется лежать в кровати, уж не знаю, под каким предлогом.

Когда Аделина увидела ущерб, нанесенный ее госпоже, она заголосила:

– Ох, беда, беда! Почему госпожа герцогиня не кликнула меня? Уж я-то умею справляться с пьяницами!..

– Не сомневаюсь, но дело тут не только в вине. Александра постигло разочарование: император не разрешил ему вернуться в Париж. Порой я могла различить в бормотании имя императора. Его величество не отправил даже письма, которое смягчило бы приказ, как видно, полученный Жюно незадолго до нашего приезда. Ему показалось, что он отправлен в изгнание. Бедный мой Александр, его не убили в сражениях, так Наполеон убьет его суровостью!

– Да что вы такое говорите? – возмутилась Аделина. – Император осыпает нас милостями и в канун отъезда выразил вам самые дружеские чувства!

– Но он не понимает глубины чувств Александра! Если бы Александр не был воплощением мужественности, можно было подумать, что он влюблен в императора.

– Боже! Мадам! Что вы такое говорите?

– Говорю «если бы». Это и в самом деле любовь, но любовь верующего к своему божеству. Я не преувеличиваю. То же самое думает и Нарбонн, а для него открыты все тайники человеческой души.

– Ну и что нам теперь делать?

– Пока ничего. Оставим его спать, но под присмотром. А ты, прежде чем заниматься моим утренним туалетом, отыщи мне Фиссона. Думаю, он сидит за работой в кабинете.

Фиссон в самом деле был в кабинете и, обеспокоенный, тут же прибежал.

– Что случилось?

– Успокойтесь, ничего серьезного. Но я бы хотела попросить вас сказать генералу Тьебо, что мне хотелось бы поговорить с ним с глазу на глаз. Где и когда, пусть он скажет.

Разговор состоялся час спустя в саду особняка, предоставленного в распоряжение губернатора Парижа. А самого губернатора, по-прежнему крепко спящего, перенесли в его спальню.

Лаура знала, что может положиться на генерала Тьебо, надежного друга, любезного и доброго человека. Благодаря своему спокойствию он порой гасил вспышки своего начальника, к которому питал искреннюю привязанность. Лаура любила его и считала чем-то вроде члена семьи. Озадаченное лицо молодой женщины встревожило генерала.

– Что-то не так? – спросил он, усаживаясь с ней рядом на скамейку.

– Думаю, для вас это не секрет. Что-то не так с Жюно, и вы знаете об этом лучше меня.

Она замолчала, словно все еще не решалась задать главный вопрос, и он терпеливо ждал, не торопя ее. Наконец она заговорила:

– Я обращаюсь к вашим дружеским чувствам, Тьебо! Скажите мне правду. Что на самом деле произошло в Вимейро? Можно ли было взять этот город?

– Да, можно. И если вы хотите знать правду, ему не нужно было давать сражение у Вимейро вообще.

– То есть как это?

– Сейчас объясню. Жюно великолепный солдат, чья отвага справедливо известна повсюду, но он не силен в стратегии сражения. Мы не приняли во внимание редут Сетубаль, где могли поджидать и где поджидали нас англичане. Я знаю, вы будете упрекать меня и будете совершенно правы: я должен был воздействовать на него, проявить большую энергию, помочь принять меры вовремя… Но как бы ни были велики дружба и взаимное уважение, нелегко заставить другого человека принять решение, а уж тем более отказаться от уже принятого. Мы бы одобрили любое, но господин герцог так ничего и не решил. И я должен прибавить, что…

– Вы называете Александра господин герцог? После стольких боевых походов?

– Он настаивает. Почему не доставить ему удовольствие? Герцог стал очень чувствителен. Он не терпит советов, особенно от нетитулованных. Мне бы надо было подвести его к мысли, что это его собственные идеи, а не мои, иначе он просто возмущается…

– Так. Это я поняла. И что же случилось под Вимейро?

– Как объяснишь необъяснимое? Несмотря на то что нас было меньше, чем противника, мы могли бы выиграть это сражение! Вы не представляете себе, госпожа гер…

– Нет, нет, только не со мной. Мы с вами такие давние друзья…

– Я не забыл этого… Но только не в его присутствии… Вы представить себе не можете, как он был великолепен в начале битвы, когда с безумной храбростью повел в бой солдат и офицеров! И внезапно стал отдавать немыслимые приказы. Они погрузили нас в ступор, а потом вызвали панику… И все было кончено. Но…

– Продолжайте, прошу вас! Ради нашей старинной дружбы!

– Видите ли, можно было бы ждать, что он будет подавлен, глядя на такое множество погибших. Но нет! Он выехал в открытой карете вместе с мадам Фуа, и они, улыбаясь, проехали по полю битвы, приветствуя направо и налево раненых офицеров и солдат. Можете себе представить, что чувствовали эти люди. Никто ничего не понял. Кто знает, может, это было под воздействием вина? Он слишком много выпил за завтраком?

– Вино за завтраком? Обычно он пил кофе!

– Он пьет то и другое.

– А в промежутках?

– Я не всегда стою у него за спиной, – улыбнулся Тьебо. – Прибавлю, что в Синтре он принимал военные почести и вел себя с невероятной властностью. Думаю, что англичане до сих пор не опомнились, – добавил он со смехом. – А затем так ловко повел дело с Артуром Уэлсли, что тот даже получил порицание от Адмиралтейства.

– Невероятно! Император должен был разрешить ему приехать в Париж и объясниться, а не посылать меня в качестве лечебного снадобья! Жюно мне нисколько не благодарен. Я даже не уверена, рад ли он видеть меня!

– На этот счет могу вас успокоить, – галантно отвечал Тьебо. – Он ждал вас с нетерпением.

– Все это страшно несправедливо по отношению к его боевым товарищам. Я вас еще не спросила, как себя чувствует баронесса?

– Спасибо, Зозот в добром здравии. Я посылаю ей песенки, которые пишу ей для гитары. Она, как вы знаете, не любительница придворной жизни, так что музыки и забот о цветах в саду ей вполне довольно для счастья.

– Завидую вашему счастливому покою. Вы созданы друг для друга. Я вышла замуж за Бурю, и мне приходится приспосабливаться.


Жюно покинул Ла-Рошель в ноябре, отчасти разочарованный, отчасти довольный. Разочарованный тем, что ему не позволили хоть на день приехать в Париж. Довольный тем, что его кумир доверил ему важное подразделение, которое должно взять Сарагосу, запирающую дорогу на Мадрид. Жозеф Бонапарт должен был вновь туда вернуться, занять испанский трон и покончить раз и навсегда с проблемами неудобного полуострова. А потом вновь идти на Лиссабон, где, вполне возможно, коронуют герцога д’Абрантеса…

Лаура приехала в Париж вместе с Фиссоном и де Нарбонном и узнала, что австрийского посланника там нет. На этот раз поговаривали о новой войне с Австрией. Меттерниху пришлось уехать в Вену. Он уезжал в прескверном расположении духа и оставил Лауре длинное письмо, уверяя в своем скором возвращении и жажде ее видеть.

«Все женщины меркнут и кажутся глупыми по сравнению с вами. Я только и думаю, как бы вернуться в наш благословенный грот!..»

Ох уж этот благословенный грот! Лаура думала о нем, пожалуй, даже слишком часто, спрашивая себя, не будет ли слишком большой дерзостью продолжать и дальше их нежный роман. Во время ее пребывания в Ла-Рошели Жюно в разговорах допускал туманные намеки, позволяя предполагать, что он знает несколько больше желательного относительно верности своей супруги. Такое случалось в особенности ночью, в минуты их близости, которую грубость Жюно превращала в кошмар.

Графиня Эга, которая вызывала сочувствие, а не осуждение, постаралась завязать с Лаурой тесную дружбу, тогда как мадам Фуа вела себя с обескураживающим бесстыдством, пила наравне с Жюно и обменивалась с ним вульгарными намеками, не оставляющими сомнений относительно связывающих их отношений.

Так что герцогиня с живейшим удовольствием попрощалась с башнями Ла-Рошели, скрывшимися за пеленой ноябрьского дождя, наслаждаясь отныне спокойными ночами.

Оставался Меттерних. Лаура не могла понять, нужен ли он ей на самом деле. Но не сомневалась, что грот без него теряет всю свою прелесть. И она заперла до новых светлых дней свой дом в Нейи и переселилась со всем своим маленьким семейством в особняк на Шан-Зэлизэ.

Император принял Лауру вскоре после ее возвращения и сообщил, что зима в Париже обещает быть необыкновенно праздничной и веселой. Жюно по-прежнему оставался губернатором Парижа, так что его блистательная супруга обязана была принимать участие во всех зимних радостях столицы. Любой ценой нужно было поддержать моральный дух парижан, поскольку император собирался лично отправиться в Испанию, чтобы навести там порядок, который другие медлили навести. Воля Наполеона была непререкаема: Жозеф должен был вернуться в Мадрид, сколько бы ни сопротивлялся – король Испании должен находиться в Испании.

Полина, как только у нее появилась свободная минутка, прилетела к подруге поболтать по душам. Она считала, что брат берет на себя слишком много.

– У Напо просто мания сгонять королей с их тронов и сажать на них членов своей семьи. И что получается? Одним эти троны очень нравятся, и они вцепляются в них клещами, другие знать их не хотят и творят бог весть что! Жозеф был так счастлив, путешествуя между Неаполем и своим обожаемым Морфонтеном!

– Пусть так, но Неаполь понравился и Каролине тоже.

– Думаешь, Мадрид ее напугает? Святая простота! Да Каролина спит и видит себя королевой Испании! И вовсе не для того, чтобы стать покорной союзницей Франции!

– Ты так думаешь? А почему?

– Из-за престижа и накопленного за века американского золота! Скажи лучше, как ты? Есть новости от Меттерниха?

– Да. Он пишет мне милые письма, и я не могу не признаться, что мне его не хватает. Но меня пугает Жюно, боюсь, как бы он не покончил жизнь самоубийством. Я прочитаю тебе, что он мне пишет.


«Как рассказать о Сарагосе тому, кто читает письмо в Париже? Я бы сказал, что этот город одержим дьяволом! Все его население против нас. Монастыри, окружающие его, превращены в крепости и ощетинились пушками. В каждом доме есть хотя бы по одному ружью, все улицы забаррикадированы. Горожане уже наладили производство пороха, пуль и пушечных ядер, и у них огромные запасы боеприпасов. Друг принца Астурийского, граф Палафокс, который присутствовал при отречении в Байонне, руководит обороной этого дьявольского города… Крестьяне просто ужасны! Они вошли в город с женами, детьми и скотиной, их укрыли с условием защищаться до последней капли крови. Они живут вместе с животными в невероятной грязи. Разумеется, появились болезни. Люди мрут как мухи. Живые их не хоронят. Им некогда, они стреляют в нас…»


И еще страница, и еще… Чувствовалось, что Жюно пытается излить весь ужас, который внушает ему эта бесчеловечная война. Он писал еще, что император отправил принца Пиньятелли вести мирные переговоры о достойной сдаче, но Пиньятелли исчез. Его бросили, наверное, в какой-нибудь каменный мешок, и никто не знает, где он…

– Какой ужас! – воскликнула Полина, невольно содрогнувшись. – Ты собираешься показать письмо императору?

Лауру поразило, что Полина вместо домашнего «Напо» назвала брата так официально.

– А как бы ты поступила на моем месте?

– Бог знает, как он его воспримет. Но мне кажется, он должен все это знать, хоть ты и рискуешь получить его гнев на свою голову…

Лаура приняла к сведению мнение подруги. Вскоре она вернулась к своим обязанностям при Мадам Матери в надежде, что так скорее позабудутся ядовитые слухи, которые стали ходить на ее счет. Меттерних вернулся из Австрии, и после долгой разлуки они встретились с особенной радостью.

Госпожа Летиция благоволила к Лауре, их связывало общее прошлое, но особенно она ценила возможность говорить с ней на своем родном языке.

Жизнь в особняке Бриенн не отличалась веселостью, но молодая женщина наслаждалась там покоем, который не всегда сопутствовал ей дома. Волей-неволей ей пришлось узнать о многих подводных течениях в семье императора.

Мать императора не вмешивалась в политику, она всегда чуралась ее, но невольно знала многое, так сыновья и дочери, стоило возникнуть неприятностям, спешили к ней. Точь-в-точь как в детстве – всегда находился тот, кто со слезами жаловался на брата или сестру. И с тех пор, как Напо, «Кот в сапогах» и так далее – у Наполеона было множество домашних имен и прозвищ – сделался императором, ничего не изменилось: жалобная книга пухла с каждым днем!

К тому же старая дама обладала прозорливостью, которая подчас бесила ее царственного сына, но никогда не подводила. И Лаура как-то получила лишнее тому подтверждение. В тот день они болтали с госпожой Летицией обо всем и ни о чем, когда в покои вошел лакей и объявил о приходе короля Вестфалии.

– Мне сказали, матушка, что вы одни с герцогиней д’Абрантес, и я очень обрадовался, – вскричал, входя, Жером. – Здравствуй, дорогая Лаура, – прибавил он и наклонился, чтобы ее поцеловать. – У вас хорошие новости от Жюно? То есть, я хотел сказать, от герцога?

– Настолько хорошие, насколько возможно при осаде Сарагосы, сир.

– Моя новость, несомненно, вас позабавит. А вам, Мадам Мать, могу только еще раз выразить восхищение вашим ясновидением.

– Глядя на ваше веселое лицо, полагаю, что новость хорошая.

– Лично я от нее в восторге, и вы, я думаю, будете тоже. Помните тот день, когда в отсутствие императора по большой галерее в Тюильри прогуливались под ручку наш дорогой Талейран и Фуше?

– Такое трудно забыть, да и было совсем недавно…

– Вы догадались, что внезапная дружба бывшего епископа Отенского и бывшего отца ортарианца весьма подозрительна. И вот теперь, похоже, тайна разъяснилась. Похоже, в Эрфурте Талейран защищал скорее интересы императора Австрии, чем наши…

– И что же? – в один голос спросили женщины.

– А то, что Тюильри еще дрожит от ужасной сцены – я сказал ужасной и не преувеличил, – которую устроил Наполеон. Распахнув все двери, он орал и оскорблял Талейрана. Назвал его вором, подлецом и – простите мне это выражение, но без него обойтись невозможно – «г…ом в шелковых чулках»! Никогда еще глава государства не устраивал подобной сцены своему сановнику при свидетелях…

Женщины испуганно переглянулись.

– И что же ответил господин де Талейран? – шепотом осведомилась Лаура.

– Ни единого слова! Стоял и слушал с отстраненным видом, словно все это его не касается. Рта не открыл, пока император не бросил напоследок: «Почему вы мне не сказали, что герцог де Сан Карлос[41] любовник вашей жены?» И тут Талейран ответил: «Сир! Я не считал, что этот факт пятнает вашу славу… И мою тоже!» Когда император прекратил поливать свою жертву грязью, Талейран, подняв глаза к небу, проговорил: «Господи! До чего обидно, что такой великий человек так дурно воспитан!» – и удалился. Это было час тому назад, а теперь вполне возможно, он уже отправлен в изгнание или в тюрьму. В любом случае он уже больше не великий камергер…

Мадам Мать осенила себя крестным знамением и спросила:

– Известно, из-за чего император так разгневался на него?

– Судя по тому, что я слышал – а источник вполне надежный, – в то время, как Наполеон две недели тому назад начал военные действия в Испании, чтобы вернуть мадридский трон нашему бедному Жозефу и выгнать оттуда англичан, Австрия приготовилась атаковать его, а во Франции был задуман государственный переворот. Почта предоставила доказательство, что Талейран и Фуше столковались относительно временного правительства, которое должно посадить на трон Каролину и Мюрата.

Услышав новость, Лаура рассмеялась, да так искренне и звонко, что суровое лицо Мадам Матери разгладилось и она даже не стала делать ей замечания. Повернулась к сыну и сказала:

– Ты обрадовался, узнав, что Лаура у меня?

– Не скрою, обрадовался. Для нас, Бонапартов, Лаура почти что сестра, а ее положение в качестве супруги губернатора Парижа ко многому обязывает. Вы на виду, Лаура. В общем, связь… дружеская с Меттернихом или даже с его женой ставит вас под подозрение. Вам нужно прекратить любое общение с посланником.

– Но это нелепо! В чем меня можно подозревать, когда Жюно страдает в аду под Сарагосой? Раз король Жозеф уже в Мадриде, нельзя ли сказать ему… Сообщить, что делается с людьми в этом проклятом городе? А мне вы, пожалуйста, объясните, каким образом я предаю императора, угощая чашкой чая Меттерниха… и его жену?

– Никаким, разумеется, мы все это знаем, но со дня на день может начаться война, и тогда все будет смотреться иначе. Тем более ваш супруг наверняка оставит Сарагосу и будет командовать войсками где-нибудь в Германии.

– А ты? Что ты собираешься делать? – спросила госпожа Летиция.

– Матушка! Я король Вестфалии! Что я могу делать, как не встать во главе моих войск?

Госпожа Летиция устало опустила голову и закрыла лицо руками. Жером встревоженно спросил:

– Мама, вы плачете?

– Еще нет. Но не скрою, мне тяжело. Война. Опять война! Всегда война! Мужчины погибают, женщины плачут. Зачем? Почему? Был Тильзит, был Эрфурт, неужели сегодняшние союзники снова станут врагами? Так о чем же договорились два императора на плоту? Сейчас кромсают Пруссию на кусочки! Сейчас в безумной Испании Жозеф, пристроившись на шатком троне, принимает мадридскую знать! Сейчас Жюно в Сарагосе добывает себе маршальский жезл. Но куда мы придем такими дорогами?

Молодые люди ей не ответили, никто из них не знал ответа. Жером и Лаура с опаской ждали, что сейчас услышат рассказ о каком-нибудь из видений Мадам Матери и оно ужаснет их…

Сообразив, что госпожа Летиция будет рада остаться с сыном наедине, любя его больше остальных за прямодушие и неспесивость, Лаура попросила разрешения удалиться и поспешила домой.

Дома ее ожидало послание от императора. Его величество желал ее видеть немедленно после возвращения. Лаура отослала посыльного, сказав, что не замедлит последовать за ним, вот только переоденется.

– Что ему от меня надо? – спросила она де Нарбонна, который большую часть дня проводил с Лаурой. Он чувствовал себя виноватым из-за ее романа с Меттернихом. Не он ли посоветовал ей завести любовника? Не он ли почти что бросил ее в объятия красавца посланника? Теперь он хотел быть ей опорой и помогать хотя бы добрым советом.

– А вы не догадываетесь? Ах, Лаура, Лаура! Я чувствую себя виноватым! Я надеялся облегчить страдания, которым вас подверг Жю… ваш герцог, но не ждал от вас обоих такой страсти…

– Мне кажется, вы немного преувеличиваете. Страсть – слишком серьезное слово. Не стану спорить, мне хорошо с ним, и мне нравится заниматься с ним любовью. Он знаток в искусстве любви. Весь Париж млел перед ним, женщины мне завидовали, и не мне вам рассказывать, каким чарующим собеседником может быть наш австрийский посланник. А теперь все повернулись к нему спиной. К нему, к его жене, дочерям. Это несправедливо, а я не терплю несправедливости. Стоило его императорскому величеству «Коту в сапогах» нахмурить брови, и пожалуйста! Но, по моему мнению, это смешно! И постыдно. Из-за должности он будет того и гляди пригвожден к позорному столбу, и в него не сегодня завтра полетят кочерыжки. Не говорите мне, что воете вместе с волками. Только не вы!

– Нет, не вою. Я так же, как вы, нахожу это нелепым. Вот только… Именно так вы и будете говорить с императором?

– Если он намерен затронуть эту тему, то безусловно. – Увидев, как де Нарбонн переменился в лице, Лаура прибавила: – Я обещаю смягчить акценты.

– Умоляю, будьте осторожны! Порка, которую он учинил Талейрану, одному из древнейших аристократов империи, ее, я бы сказал, оплоту, учинил прилюдно, а не в кабинете при зарытых дверях, говорит, что он клокочет от ярости. Не доводите его до крайности.

– Поверьте, я этого не хочу.

– Но можете, – покачал головой де Нарбонн.

– Во всяком случае, постараюсь избежать.

Де Нарбонну пришлось удовлетвориться этим обещанием. Но когда Лаура направилась к двери, де Нарбонн не удержался и выпустил последний заряд:

– Подумайте о Жюно! Его теперешние мучения должны пробудить в вас снисходительность.

Было уже совсем темно, когда Дюрок самолично проводил Лауру в кабинет императора.

– Госпожа герцогиня д’Абрантес, сир! – доложил он.

Император не двинулся с места. Он стоял, заложив, по своему обыкновению, руки за спину, и смотрел в окно, словно бы не замечая их присутствия. Лаура замерла в почтительном реверансе, потом слегка кашлянула. Не повернув головы, император спросил:

– Когда вы в последний раз видели графа фон Меттерниха?

– Вчера, ваше величество. Он приехал за госпожой графиней и дочками, которые были в гостях у меня и моих детей.

– Я вас спрашиваю не об этом. Я спрашиваю, когда вы с ним спали в последний раз?

– Такие вопросы не задают дамам, сир! Особенно в тех случаях, когда они прилагают все силы, чтобы держаться в равновесии.

– А было бы недурно сбить вас с ног, а заодно поубавить спеси.

– Что повело бы к невольному моему неуважению к почитаемому мной его величеству императору.

– Пока вы проявляете непослушание, пренебрегая моими приказами и принимая у себя в доме врагов.

– Врагов? Непослушание? Господи мой боже! И это из-за нескольких чашек чая с печеньем и любезной улыбки при встрече вместо захлопнутой двери перед дамой, урожденной принцессой Кауниц, и ее дочерми?

– И ее мужа.

– Да, и ее мужа. Ваше величество упрекает меня за мою корсиканскую кровь?

– Что он у вас делает?

– Никогда не поверю, что император забыл правила корсиканского гостеприимства! У нас принято принимать любого, кто постучался в дверь, невзирая на взгляды и партии.

– Вы моя подданная, а это мои враги.

– С каких пор? Европа страдает от рвущихся союзов. Если вслед за ними будут рваться дружбы, мы скоро носа не сможем выставить наружу из боязни, что встретим врага.

– Что о ваших дружбах думает Жюно?

– У него другие заботы. Он под Сарагосой в настоящем аду, он терпит нужду во всем, хотя на троне уже король Жозеф! Ваше величество с большой торжественностью возвели его туда.

– Королем Испании не станешь, сунув в карман ключ от дворца. Необходима пышность.

– Не для того ли, чтобы хоть как-то успокоить нового короля, которому было хорошо на старом месте? А в это время в разрушенном на две трети городе с солдатами, лишенными всего…

– Достаточно, мадам, – оборвал ее Наполеон. – Когда мне понадобятся ваши советы, я непременно обращусь к вам. А что касается вашего супруга, то я отправил ему на помощь герцога де Монтебелло!

– Монтебелло? Монтебелло… Ах, да это Ланн, которого в армии прозвали «храбрейшим из храбрых»!

– А он, по-вашему, этого не заслуживает?

– Он? Он заслуживает даже титул короля!

– Я тоже так считаю. Но не он.

– Могу я спросить ваше величество, куда он собирается направить моего супруга?

– Командовать армией в Германии. Для него это будет отдыхом.

– Но он по-прежнему будет вдали от императора? Его мечта не исполнится?

– Нет. Он проследует к месту назначения, минуя Париж. А если вы не знаете, где провести свободное время, поезжайте в Рим навестить мою сестру Полину. Она обожает вас и будет рада принять вас у себя.

– Благодарю ваше величество за заботу. Но я слишком люблю Полину, чтобы доставлять ей затруднения. К тому же я была и остаюсь хозяйкой дома губернатора Парижа. Или ваше величество уже разжаловали меня?

– Нет. Иначе бы вы уже знали об этом, но мне дорог блеск моей столицы. А что касается Жюно, то он приедет в Париж тогда, когда я ему разрешу.

Сердце Лауры внезапно сжалось от острой жалости.

– Другими словами, еще долгие месяцы он не увидит обожаемого императора?

Наполеон передернул плечами.

– Солдат служит там, где нужен!

Лаура замолчала, потом прошептала с глубокой грустью:

– Как же вы должны его ненавидеть, сир!

– Я? Ненавижу Жюно? Да никогда в жизни! И разве он не воплощенная доблесть?

– Доблесть нужна ему только для того, чтобы радовать своего государя.

И тут император внезапно вспылил:

– Довольно докучать мне состояниями души герцога д’Абрантеса! Извольте мне повиноваться! Хотя бы на этот раз!

Лаура молча сделала безупречный реверанс и вышла.

В тот же вечер она была в объятиях Меттерниха…

Глава 9

Золотые ножнички

Позже, достигнув возраста смиренности – только возраста, потому что смирение так никогда и не стало ее добродетелью, – Лаура, заглянув в прошлое и вспомнив зиму 1808 года и весну 1809-го, спрашивала себя, как могла она остаться в живых и стать еще даже более жадной и желать попробовать сочащийся соком плод жизни. Возможно, она так себя вела, потому что чуть было не лишилась его.

Покинув Тюильри после аудиенции у императора, Лаура – почему, бог весть – внезапно надумала переночевать в Фоли-Сент-Джеймс, где слугам был дан приказ быть готовыми принять ее в любую минуту. С собой она взяла только Аделину. Ей хотелось вновь погрузиться в нежность ее ночей с Меттернихом, в благоухание любви, ощутить сладость поцелуев. Быть может, потому что «господин» пожелал запретить – а этого слова Лаура не выносила – их свидания. Она жаждала вновь возродить в своей памяти ласки Клемента в их храме – волшебном гроте со свежей прозрачной водой, на бархатных подушках дивана…

Когда она вошла в храм нежных наслаждений, о которых вспоминала с такой ностальгией, претерпевая яростные атаки супруга, ей показалось, что ей снится сон. На диване сидел Клемент. Опустив голову на руки, он не слышал, как она вошла, но почувствовал запах ее духов и поднял голову.

– Ты? Неужели ты? – спросил он глухим от волнения голосом, принимая ее в свои объятия.

– Нет, я только сон. И ты тоже пригрезился мне. Мы видим друг друга в дивном сне, и это все, что позволил нам император.

– Он сказал тебе это?

– Сказал по-своему, но я ничего ему не ответила. Не хочу менять уклад своей жизни. Я даже имела честь напомнить его величеству об обычаях корсиканского гостеприимства, которые распространяются и на графиню фон Меттерних и ее дочерей.

– А мы с тобой?

– Нам нужно быть еще осторожнее.

– Моя Лаура! Ты не отправишь меня во тьму?

– Она может оказаться чудесной, если мы окажемся там вдвоем.

Вопреки уверениям, полным оптимизма, Лаура понимала, сколь осторожно они должны теперь себя вести, но ни за что на свете не отказалась бы от встреч только потому, что император пригрозил ей немилостью.

– Не будем обманывать себя, – сказал Клемент с глубокой грустью. – Война стала почти неизбежностью. Не надо больше вспоминать о Тильзите, об Эрфурте. Талейран и герцог Отрантский[42] без устали работают на войну. Но больше всего меня удивляет, что бывший епископ Отенский после всех своих демаршей не лишился должности Великого камергера. Он остался и главным выборщиком. И Фуше тоже не лишился ни одной из своих должностей, а заслуживает по меньшей мере изгнания…

Лаура рассмеялась:

– Фуше и изгнание? Император пока не сошел с ума. Отправить Фуше в изгнание – значит позволить ему развязать небольшую личную войну. Он слишком много знает о многих. И в тюрьму его не посадишь – повсюду во Франции у него свои люди.


Конец 1808 года и первые три месяца 1809 года были для Лауры, прямо скажем, нелегкими. Ей удавалось тайно встречаться с Меттернихом – а в промежутках Клемент писал ей длинные нежные письма, – дружить с его женой и дочерьми, которых парижское общество чуралось как прокаженных, быть… скажем, в приличных отношениях с «Котом в сапогах» и поддерживать переписку с мужем, на помощь которому был отправлен Ланн, чтобы наконец покончить с Сарагосой. Ланн обладал государственным умом, и благодаря его стратегии Жюно с присущей ему отвагой и напористостью удалось взять опасный пункт сопротивления – монастырь Санта-Мария-де-Грасиа. Получив поздравление от императора, Александр разрыдался от радости.

А в апреле Австрия объявила войну Франции… Влюбленным ничего не оставалось делать, как попрощаться во время ночи любви.

– Я сделаю все возможное и невозможное, чтобы найти тебя, – поклялся Меттерних. – Я не вынесу мысли о разлуке и в ожидании буду писать тебе при любой возможности, – прибавил он, протягивая ей чудесный ларчик из сандалового дерева с золотой инкрустацией, в котором лежало письмо на нескольких страницах, браслет, сплетенный из его светлых волос, и несколько рисунков пером, напоминающих о счастливых минутах их любви.

Вскоре он уехал, печалясь, что оставляет жену и детей в качестве заложников. Жюно тем временем получил приказ покинуть Испанию и взять под свое командование резервную армию, расквартированную в Германии. В Париж он не должен был заезжать даже на несколько часов. Однако Жюно не слишком по этому поводу расстраивался, он не сомневался, что в этой кампании будет рядом с обожаемым императором. Словосочетание «резервная армия» не слишком его радовало, но… Но ведь император будет неподалеку!

Через несколько дней после объявления войны Лауру постигло еще одно испытание: рано утром де Нарбонн, ее любимый, дорогой де Нарбонн, пришел проститься.

Сначала она не узнала его. Де Нарбонн сохранил пудреные и завитые буклями волосы по старинной моде, но одет был в генеральскую форму, которая щегольски сидела на нем и его молодила. Лаура смотрела на своего друга с горестным изумлением.

– Вы в армии «Кота в сапогах»?! Представить себе не могу! Думаю, что все сен-жерменское предместье оделось в траур.

– Почти все, – шутливо отвечал он. – Мои знакомые в унынии. Они бы поняли, если бы я получил должность при дворе или дипломатическое поручение… Но я расписался в дружбе с императором, и это смущает… как дурновкусие.

– Я понимаю ваших друзей. Сын Людовика XV оставляет лилии ради имперского орла. Кто бы мог в это поверить?

– Я смотрю на это по-другому – белое знамя с лилиями или трехцветное с орлом – это все Франция, моя любимая родина, и я не буду сидеть в гостиной сложа руки, когда моя страна в опасности!

– Рада слышать это из ваших уст. Говорят, что Австрия собрала армию в пятьсот тысяч человек.

– По этой причине я иду сражаться, – серьезно ответил де Нарбонн. – Будем думать, что незадолго до смерти мне захотелось славы.

– Не самонадеянность ли это?

– Не думаю. А если открыть все карты, скажу: мне очень любопытен император. Уникальный человеческий механизм, и мне не терпится увидеть его в действии.

– Ваше любопытство может стоить вам жизни!

– Или вернуть частичку молодости. Считайте, что я прохожу лечение энтузиазмом.

– Вас ждет беда! – с возмущением прервала его Лаура, чуть не плача. – Что будет со мной без вас?

– Расширится ваша переписка, вы будете получать больше писем. Я буду думать о вас каждый день с той нежной любовью, которую к вам питаю.

И он поцеловал ее с теплотой отца, который расстается с любимой дочерью, отправляясь в дальнее путешествие. Потом взял из рук лакея двууголку и удалился чуть ли не бегом.

Прошло еще несколько дней, и Лаура, думая, что чаша ее бед уже переполнилась, отбыла в Котере вместе с детьми и своей подругой Кало Лалеман, которая по-прежнему жила у нее. Веселый характер Кало был чем-то вроде эликсира молодости. Расходившиеся нервы Лауры потребовали лечения на водах, которые ей обычно помогали. Она пила воду, много гуляла и вернулась, как новенькая, в свой особняк на Шан-Зэлизэ в первых числах октября. Тогда и заметила, что мир переменился. Австрийская кампания завершилась совершенно непредсказуемым образом, но не стала катастрофой, как предсказывал Меттерних, – ни Французская империя, ни Австрийская не исчезли с лица земли, хотя Наполеон во второй раз вошел в Вену. Однако победа 1809 года обошлась Наполеону дороже первой, хоть он и сражался с одной Австрией. На этот раз ему понадобилось две битвы, тогда как в 1805-м под Аустерлицем он победил разом трех императоров, и само солнце было за него!

Под Эсслингеном Наполеону был нанесен тяжелый удар: маршал Ланн, которого он так любил за отвагу и благородство, получил смертельную рану и, умирая на его руках с раздробленными ядром ногами, проклял его за войны, которым нет конца… Наполеон плакал…

Под Ваграмом число погибших – солдат и офицеров – было таким же, как у австрийцев. Но дело было не только в войне. Не чувствовалось прочности в самой империи. Была потеряна Португалия. Сэр Артур Уэлсли вошел в Испанию. Восстание вспыхнуло в Тироле. Волнения сотрясали Пруссию. Вице-король Баварии Евгений де Богарне, сын императрицы, умелый воин, вынужден был воевать с итальянцами. Даже нейтралитет русских оставался под вопросом.

Но вот что пока еще оставалось тайной: войдя в Вену, расположившись в Шёнбрунне, Наполеон пригласил туда Марию Валевскую, свою «польскую супругу», которая питала к нему искреннюю, бескорыстную любовь. Он поселил ее в маленьком домике неподалеку от дворца, а она подарила ему новость, какую он и ждать не мог: Мария ждала от него ребенка. Никаких сомнений быть не могло. Она была прямодушной женщиной и ни в чем не хитрила. Стало быть, Наполеон не был бесплодным. Развод с Жозефиной, которого она так боялась, стал неминуемым.

Атмосфера в Тюильри и Сен-Клу сделалась невыносимой. Семейство Бонапарт, исключая Жерома и Полину, ходило с радостными лицами и в разговорах, не стесняясь, называло Жозефину старухой. Заключались пари, на ком женится Наполеон – на Екатерине, сестре русского императора, или на австрийской принцессе. Если на Марии-Луизе, то он станет племянником Людовика XVI. Казненного короля-мученика. Странные все же шутки шутит история…

Герцогиня д’Абрантес мало интересовалась политикой, хотя кое-что могла знать о ней, получая письма от Меттерниха, ставшего министром иностранных дел, от де Нарбонна, знавшего все придворные интриги двора Марии-Антуанетты, при котором служил, от Жюно, счастливого донельзя от того, что вновь сражается бок о бок с обожаемым императором. Лаура осталась верна себе, она была с обиженными и слабыми – искренне подружилась с Элеонорой фон Меттерних, все еще остававшейся заложницей! И не появлялась больше в особняке Бриенн, где должна была появляться по долгу службы. Она не желала слушать, как мадам Летиция честит ту, что пока еще оставалась императрицей. Зато часто навещала Мальмезон, любимое прибежище креолки, где она пряталась в надежде набраться мужества. Времена для нее наступили тяжелые.

– Мадам Жюно, – умоляла ее Жозефина, – прошу вас, передавайте мне все, что говорят на мой счет. Я прошу вас об этом как о милости!

Но ответа не ждала, а брала на руки маленькую Жозефину, старшую дочку Лауры, свою крестницу, благодарила за цветы, целовала и плакала. Чаще всего Жозефина принимала Лауру в оранжерее, единственном месте в доме, где ей было тепло. Птичка с южного острова всегда жаловалась на холод.

И до чего же она казалась хрупкой, блестящая колибри, чувствовавшая беду, грозившую ее гнезду. Лаура всячески старалась ее успокоить, рассмешить, согреть теплом, в котором она всегда так нуждалась. Она была у Жозефины и в тот самый день, когда та получила письмо от Наполеона. Он вернулся во Францию и назначал ей свидание в Фонтенбло 26 или 27 августа (1809).

Но ее не было рядом с бедной императрицей, когда, приехав в замок, Жозефина обнаружила, что дверь между ее покоями и покоями Наполеона замурована…

Да, Лауру не пригласили в Фонтенбло. Но ей хватило забот и в собственном доме. И она получила от Жюно известие о возвращении. Ему было разрешено приехать в Париж, и Лаура надеялась увидеть счастливого Жюно, потому что последнюю кампанию он провел вместе со своим кумиром.

И вот 1 ноября Жюно вернулся, и Лаура сразу поняла, что ожидания ее обманули. Вместо сияющего радостью Александра перед ней стоял мрачный, сильно пьющий немолодой человек. Он чуть не задушил в объятиях детей, а ее бегло поцеловал в лоб, буркнув, что она неплохо выглядит.

Во время ужина обрюзгший, потолстевший Жюно жадно ел, пил как губка и едва произнес три слова. Когда Лаура спросила его о новостях де Нарбонна, он мрачно заявил:

– Откуда мне знать! Он еще в Вене. Аристократы там его на руках носят! Он же жил в Версале! Знает все ужимки Трианона! Потому и у Марии-Антуанетты пользовался милостями!

– Вряд ли все это для вас новость, – отозвалась Лаура, соблюдая обращение на «вы», которое неожиданно для нее учредил супруг, едва переступив порог. – Думаю, вы не забыли, что он сын короля?

– И какого короля! – издевательски протянул Жюно. – Людовика XV! Записного развратника!

– В первый раз слышу, что вы упрекаете графа де Нарбонна за его происхождение!

Лаура занервничала, она терпеть не могла нападок на ее задушевного друга.

– А почему мне его не упрекать? Как можно смириться, если твой старинный друг взял и стал куртизаном?! – сердито продолжал Жюно.

– Но это же естественно! Де Нарбонн родился при дворе и никогда не менял ни манер, ни обращения. Особенно в отношении коронованных особ. Представить себе невозможно, чтобы он вдруг не оказал императору чести, положенной государю.

– Нет! Расшаркаться он не забудет! – издевательски протянул Жюно. – Как-то он приехал на заседание главного штаба, привез для императора письмо, так что вы думаете? Снял с головы двууголку, положил в нее письмо и подал с какими-то курбетами. Смешно!

– Вы так думаете? И что же? Над ним посмеялись?

– Да нет! Его величеству он, напротив, очень понравился, из-за дурацких ужимок его приблизили и даже охотно выслушивали его мнение!

– А чем вы, собственно, недовольны, Александр? Вместо того чтобы критиковать аристократические манеры, лучше бы поучились им.

– Я?!

– Да, вы. Или вы забыли, что вы теперь господин герцог д’Абрантес? Может быть, вам не нравится ваш титул и вы хотите, чтобы о нем забыли?

– Нет, конечно! Я хочу, чтобы со мной обращались согласно моему титулу!

– Я в этом не сомневалась ни секунды. Так почему бы вам, оставаясь самим собой, не копировать потихоньку де Нарбонна? Император полюбит вас еще больше, а в будущем и вознаградит. Особенно если породнится с Габсбургами после развода, о котором все говорят как о неминуемом!

– Даже не говорите мне об этом кошмаре! А вам он как раз очень даже по душе!

– Нисколько, и вы это прекрасно знаете. Я всем сердцем люблю императрицу. И признаюсь вам откровенно, боюсь, что Наполеон, расставшись с ней, расстанется и со своей удачей.

Появление гостей положило конец нелегкому разговору супругов. Лаура больше не узнавала Александра. Он стал груб, обрывал ее, придирался. А минуты близости радовали не больше, чем в Ла-Рошели: пылкий муж превратился в грубого насильника. По счастью, приступы страсти никогда не бывали долгими, но поутру Лаура рассматривала новые синяки и царапины, из-за которых у нее возникали затруднения с нарядами. Как тут было не вспомнить чудные ночи в Фоли-Сент-Джеймс, когда Клемент постоянно подтверждал ей, что любовь может быть пылкой и нежной одновременно. Он никогда не забывал, как чувствительно женское тело. Клемент умел любить ее, и отзвук его любви в письмах, которые он неустанно посылал ей, волновал ее. Меттерних надеялся, что вскоре вернется в Париж в качестве посла. Элеонора, его жена, и дочки по-прежнему оставались в Париже и дожидались для выезда лучших времен. За это время Элеонора стала одной из самых верных подруг Лауры.

Между тем события ускоряли ход дела. Вечером 30 ноября 1809 года Наполеон, ужиная с женой, объявил ей, что они разводятся. Сенат расторгнет их гражданский брак (это случится 10 января), а еще через несколько дней Парижский церковный суд объявит недействительным брак церковный. Действительно, было бы затруднительно обращаться в этом случае за содействием к папе, который до сих пор находился на положении узника в Савоне.

Решение не помешало праздникам, которые следовали один за другим. Вся «императорская» семья собралась в декабре, чтобы отпраздновать отставку «старушенции». Сочувствовали Жозефине только Полина и Жером. Приехавшая 2 декабря из Неаполя Каролина злорадствовала и ликовала. Она возобновила свою связь с Жюно, хоть ей и не слишком была по душе его мрачность. Александр и вовсе перестал обращать внимание на отдаление жены, раз к нему вернулась его «королева». Возвращение Каролины его растрогало, а Лауру не рассердило. Она готова была делить синяки и царапины с Каролиной. Любовь ее к Александру, страстная и долгая, умерла. И ей стало безразлично все, что бы ни делала ее «соперница».

Но все же она удивилась неожиданному дружескому расположению Каролины, а для той словно бы ничего не существовало, кроме праздников.

13 января Каролина решила устроить бал в особняке посла Италии Марескалки. Главным сюрпризом вечера должна была стать «шахматная кадриль», танцевали которую самые красивые женщины Парижа, наряженные египтянками. Госпожа д’Абрантес танцевала черного короля. Костюмы вышли чудесные – красные с золотом для белых и синие с серебром для черных. Лаура никогда еще не собиралась на бал с таким легким сердцем. Костюм подчеркивал необычную красоту Лауры, она была похожа на настоящую египтянку. Нарядившись, она пошла показаться мужу.

– Ну и как ты меня находишь?

Он передернул плечами и отвернулся.

– С удовольствием изуродовал бы тебя, – процедил он. – Чтобы больше никому не нравилась!

Испуганная Лаура поспешила отойти подальше. Она завернулась в розовое домино, надела маску и поспешила сесть в карету.

– К графу Марескалки, – приказала она кучеру

Теперь, если Жюно обращался к ней на «ты», как когда-то раньше, ей становилось страшно…

– А монсеньор?

– Он приедет позже. Нам еще нужно отрепетировать проход в балете.

И тут же обругала себя идиоткой: с какой, спрашивается, радости она дает объяснения слугам? Поскорее оказаться подальше от дома – вот что важно, вот ее единственное желание!

Присущая ей жизнерадостность вернулась к ней, как только она оказалась в ярко освещенной гостиной, где ее мгновенно окружили поклонники. Все вокруг старались выглядеть веселыми и беззаботными, хотя всем было скорее не по себе: три дня назад Жозефина перестала быть императрицей. Она уехала из Тюильри в Мальмезон, не пытаясь скрыть свое горе, и оно невольно давило на всех этих людей, собравшихся, чтобы повеселиться.

Полина не скрывала сочувствия к Жозефине.

– Бедняжка! – вздохнула она, оказавшись рядом с Лаурой, когда они построились для кадрили. – Не могу ничего поделать – жалею ее! Еще вчера императрица, а сегодня всего-навсего герцогиня Наваррская с совершенно уродливым, на мой взгляд, замком, затерянным где-то среди полей.

– Она уже там?

– Нет. Ей оставлен еще Мальмезон, и она затворилась в нем. Однако представь себе – в семействе Бонапарт я единственная, кто ее жалеет. Кроме Жерома, они все просто светятся от радости.

– А император?

– Ты увидишь его через пять минут. Хоть он и твердит, что свободен как ветер, я знаю его лучше всех и могу тебя уверить, что он смущен и не в своей тарелке. Зато Каролина ликует.

Кадриль была станцована и имела такой успех, что новоявленные танцовщицы должны были повторить ее на бис. Лаура очень любила танцевать, и танец помог ей развеселиться. Она кружилась под музыку, поворачивалась направо и налево, искала глазами Жюно, но нигде его не видела. Значит, он остался дома и будет пить сверх разумной меры, как частенько поступал с тех пор, как вернулся в Париж.

После представления и великолепнейшего буфета, которому приглашенные поспешили отдать должное, королева Неаполя объявила о начале бала-маскарада. Лаура решила воспользоваться этим и вернуться домой, чтобы иметь возможность укрыться хотя бы в покоях у детей, если Жюно начнет буянить, чего можно было ждать, судя по его настроению.

Она быстренько накинула розовое домино, подняла капюшон, украшенный тремя розами, надела маску и, выйдя из гардеробной, подала руку герцогу де Ла Вогийону, очередному любовнику Каролины, которого определили ей в кавалеры на сегодняшний вечер. Когда Лаура попросила проводить ее к карете, он запротестовал:

– Как вы можете уезжать, когда вы одна из бальных королев? Настоящее безумие! Нет, сначала мы выпьем по бокалу шампанского и что-нибудь съедим! Мне кажется, вы что-то побледнели!

– Думаю, от усталости! Вот почему…

Лаура не докончила, вскрикнув от боли. Черное домино схватило ее за руку и дернуло изо всех сил.

– Прощайтесь! Мы уезжаем! – прогремел Жюно.

Не ослабляя тисков, он потащил жену к дверям. Расталкивая по пути толпу масок, он добрался до вестибюля и громовым голосом позвал слуг. Его слуги не отозвались, зато слуги герцогини оказались на месте.

Жюно не помогал Лауре войти в карету, он заталкивал ее туда, прошипев:

– Поручите свою душу господу богу, смерть не за горами!

Карета тронулась, а Жюно принялся крушить в ней стекла, сыпля проклятиями. Слуги в испуге смотрели на него, не решаясь вмешаться.

Приехав домой, Жюно вновь вцепился в жену мертвой хваткой и поволок за собой. У Лауры от ужаса подгибались колени. Муж заставил ее подняться по лестнице, дотащил по анфиладе комнат до спальни, выгнал горничных и толкнул к креслу. Потом он запер дверь на ключ и встал перед креслом, скрестив на груди руки.

– Вы мне изменили! Предали! Обесчестили! – заорал он. – Вы нарушили свой долг, позабыли, к чему вас обязывают дети и ваше имя! Я могу отомстить тому, кто нанес мне бесчестье, но его и ваша просьба о прощении будет условием…

Лаура открыла было рот, собираясь заговорить, но Жюно прыгающими губами потребовал молчания. Вид у него был совершенно безумный.

– Ни слова, несчастная! Не прибавляйте лжи к вашим преступлениям. Я знаю все, – проскрежетал он, стиснув зубы. – Все! Понимаете? Не далее как сегодня вы получили письмо, в котором Меттерних предлагает вам приехать к нему в Карлсбад или готов сам приехать сюда. Но здесь его ждет могила, а не счастье! Однако я хочу забыть нанесенное мне оскорбление, и в ваших силах мне помочь. Добровольно и незамедлительно, без колебаний и честно отдайте мне сандаловую шкатулку с золотой инкрустацией, где лежат письма, браслет из его волос и рисунки[43]. Вы видите, что я хорошо осведомлен. Такова цена моего прощения. И я никогда больше не скажу вам ни слова о вашей измене. Но не смейте мне противиться. Иначе я сажусь в карету и еду в Вену!

Его достаточно длинную речь Лаура выслушала, окаменев. Жюно знал все, вплоть до мельчайших деталей о ее связи с Клементом. Она с трудом встала с кресла, взяла свечу, поднялась к Аделине, взяла шкатулку и, не открывая, не взглянув на письма, спустилась вниз и подала мужу. Она двигалась как сомнамбула, жизнь оставила ее, она превратилась в автомат.

Жюно взял шкатулку дрожащими руками, побледнев, как смерть.

– Хорошо, – сказал он. – Даю вам слово, что никогда больше не упомяну о том, что случилось. Но поклянитесь и вы! Поклянитесь детьми, что больше никогда в жизни не приблизитесь к этому человеку!

– Клянусь, – прошептала Лаура. – Но прошу вас, ради всего святого, бросьте шкатулку в огонь. Содержимое ее причинит вам боль.

– Зачем же бросать? – отозвался Жюно с горькой улыбкой, не выпуская шкатулки из рук.

Лаура, глядя на нее, не могла удержаться от тяжкого вздоха, который Жюно истолковал без ошибки.

– Лаура! – вскричал он. – Не заставляй меня думать, что ты все еще его любишь!

Не в силах сдержать своих чувств, Лаура разрыдалась.

– Прошу вас, оставьте меня одну! – выговорила она.

Александр положил шкатулку на кровать, подошел к жене и обнял ее.

– Иди ко мне! Прижмись к моему сердцу. Было время, когда оно принадлежало тебе целиком и полностью! Почему бы этому времени не вернуться? Чудовище с лицом женщины задумало разлучить нас? Обманем ее ненависть, обманем ее старания! Лаура, я всегда любил тебя, несмотря на увлечения! Иди же ко мне!

Она плакала навзрыд и не могла ответить ни слова. Он взял ее за подбородок и поцелуями стал отирать слезы, но они потекли еще сильнее. И Лаура со свойственной ей прямотой не стала таить причину. Она сказала:

– Наши воспоминания не помогают нам быть вместе.

Ответ был молниеносный. Жюно бросил на жену яростный взгляд, не говоря ни слова, схватил шкатулку, и, хлопнув дверью так, что сотрясся весь дом, удалился к себе.

И тут Лауре стало безумно страшно. Она не могла заснуть, воображая ужасные последствия того, что произошло. Представляла себе отца своих детей с пистолетом в руке, он убивал того, кого она любила. Или получал смерть из его рук… Живое воображение рисовало ей лужайку в парке на рассвете и двоих мужчин напротив друг друга, поднимающих пистолеты…


«Я бросилась на постель, – напишет она позже, – я исходила слезами. Страдание душило меня. Я физически ощущала боль, которая меня раздирала. Если бы я была преступницей, своими муками этой ночью я заслужила бы прощение».


На ее несчастье, после ночи начался такой же мучительный день. Едва рассвело, как она услышала, что со двора уехала карета. Лаура призвала Аделину, та прибежала очень встревоженная и сообщила, что монсеньор поехал к императору.

– Ты даже представить себе не можешь, до какой степени я несчастна, – пожаловалась Лаура, и слезы опять полились у нее из глаз.

Аделина встала на колени возле кровати, взяла руку своей госпожи и начала целовать ее и плакать, да так, что Лаура начала ее утешать.

– Бедная моя Аделина! Не стоит так горевать. Мне уже недолго осталось мучиться. Сердце мое живо только болью, которая скоро его разобьет[44]. Но когда я умру, ты останешься с моими детьми, я так хочу. И будешь им так же верна, как была верна их матери. Так, моя Аделина?

– Не говорите так со мной! – вскричала камеристка, вскочила и побежала к двери.

Лаура снова осталась одна, пытаясь понять, что случилось с Аделиной. Уж не она ли всему виной? Не мучают ли ее угрызения совести? Ведь только она одна знала о шкатулке, которая была спрятана у нее…

Но Лаура отложила свои размышления, услышав вновь стук каретных колес. Жюно вернулся. Было около девяти утра. Лауру снова забила дрожь. «Мне показалось, – написала она, – что я слышу барабанную дробь, которая возвещает преступнику, что настал его последний час. Никогда я не забуду и никогда не поблекнет в моей памяти выражение лица, с каким он вошел ко мне в комнату. Я не узнала его!»

Страх, о котором пишет Лаура, был непритворным, особенно если учесть физические данные ее мужа. Одаренный могучими мускулами Жюно был и ростом метр восемьдесят с лишним, тогда как она была хрупкого сложения и ростом метр пятьдесят или шестьдесят.

Первое, что сделал оскорбленный муж, войдя к жене, – запер дверь на два оборота, потом подошел к кровати, где продолжала лежать Лаура, остановился и, молча, пристально стал смотреть на нее, отчего ей сделалось еще тревожнее. Жюно протянул ей листок бумаги, который держал в руке.

– Я пришел сообщить вам мое последнее решение, – проговорил он. – Прочитайте вот это, но сначала протяните мне вашу левую руку.

Лаура машинально повиновалась и тут же вскрикнула от боли. Жюно грубо сорвал у нее с пальца золотое кольцо с секретом, украшенное маленьким цветочком, который носит название «незабудка». Под цветочком пряталась дата того дня, когда Лаура встретила Меттерниха в гроте.

– Вы смеете носить подтверждение вашего позора?! Смеете подавать мне эту руку? – в ярости спрашивал Жюно. – Впрочем, оставим! Читайте!

Лаура послушно взялась за чтение, хотя слезы вновь потекли у нее из глаз.


«Князь![45]

Вы поселили отчаяние в груди человека, который никогда не наносил Вам ни оскорбления, ни бесчестья. Он хотел бы узнать причину. Я буду в Маенсе 15 февраля. Как оскорбленный я имею право выбора оружия, но даю Вам право приехать с саблей или пистолетом. Любое оружие хорошо, если может убить одного из нас.

Отсылаю Вам залоги, данные Вам той, которую Вы потеряли. Вы видите, что я знаю все, и отрицание будет только потерей времени и трусостью с Вашей стороны, свидетельствуя о желании избежать встречи, которая лишь одна способна избавить меня от страданий, которыми я мучаюсь со вчерашнего дня.

Имею честь оставаться…»


И вот на этот раз в Лауре очнулся ее характер. Она вскочила с кровати, разорвала письмо в мелкие клочки и бросила их в огонь. Жюно с яростью воскликнул:

– Да как ты посмела, несчастная?! Зачем?!

– А зачем вы нарушаете свое слово? На этом самом месте этой ночью вы поклялись завесить пеленой забвения прошлое! Мой долг был мне дорог. Ему я следовала не один год, принося себя в жертву счастью, которое вы искали на стороне, пренебрегая своим. А сегодня вы смеете меня упрекать? Вы, который виновней меня во сто раз? Молчите! – возвысила она голос, не в силах больше удерживать гнев и забыв, что силы их не равны.

Жюно, молча сжав кулаки, продолжал ее слушать. Когда Лаура кончила, он сжал ее руку так, что ногти его вошли ей в кожу, сдернул с кровати к своим ногам.

– Ты кончила свои подлые речи?! Ты смеешь равнять мою беспечность со своим преступлением?! Считаешь, что это одно и то же?

Лицо его исказило безумие, и Лаура вновь испугалась. Ей удалось вывернуться и отбежать к креслу возле камина. Там она приготовилась принять все и уже не думала защищаться. Утешительнее всего была для нее мысль, что Жюно убьет ее, и ей показалось, что ничего другого она не хочет. Только достойно встретить конец, молясь о детях…

Но Жюно думал о чем-то своем, расхаживая взад и вперед по комнате. Наконец он остановился напротив нее.

– У вас есть еще что-нибудь от него? – спросил он.

Лаура отрицательно покачала головой, и тогда он прибавил:

– Бояться нечего! Я вам все верну в самом скором времени, но в его крови, что сделает залоги еще драгоценнее.

– Господи боже мой! Да как вы можете даже помышлять о поединке? Вы, что, забыли о своих детях, о матери? Ваша жизнь свелась к сумасшествию страсти? Опомнитесь, Александр! Вспомните о своих бесчисленных пассиях!

И снова в приступе ярости он хватает ее и бросает на пол. Смотрит, наклонившись молча, поднимает и вновь отшвыривает.

– Ты боишься не за меня! Ты не страшишься, что этот человек причинит мне вред, ты боишься, что я убью его! Ты за него боишься, презренная!

Он наклонился, намотал на руку ее длинные распустившиеся волосы, рванул и опустил ее уже почти без чувств в кресло. С дьявольской злобой в голосе Жюно прошипел:

– Прокляни его! Наложи на него проклятие! Скажи, что ненавидишь его!

Гнев вновь перехватил Лауре горло, и она ответила:

– Никогда!

А затем испустила душераздирающий крик. Жюно ударил ее в левую грудь чем-то острым, острие было невелико, вошло неглубоко, но распороло кожу, и показалась кровь. Жюно ударил еще раз и еще. Лаура приготовилась к смерти, но пока еще не потеряла даже сознания и продолжала кричать все громче и громче – ей было больно, она надеялась, что кто-то придет ей на помощь.

– Замолчи! – проревел Жюно, схватив ее за плечи, готовый изломать огромными ручищами.

Кровь текла, но Лаура чувствовала, что раны не смертельны. Она вспомнила о золотых острых ножничках, которые оставила накануне на камине. Вот они-то и сыграли роль кинжала для Жюно… Жюно смотрел на свою жертву сумасшедшими глазами, и по рукам у него текла кровь. Он схватил подушку, бросился на жену и стал душить ее. Лаура про себя попрощалась с жизнью, шепотом произнесла имена детей, еще тише имя Клемента. Она закрыла глаза, чтобы забыть искаженное яростью лицо Жюно. И вот уже у нее из горла рвется предсмертное хрипение. Она… Но муж вдруг ослабил хватку, отпустил ее и, повалившись в кресло, простонал:

– Нет, на такое я не способен…

Не в силах пошевелиться, отодвинуть подушку, которая лежала у нее на лице, мешая смотреть, Лаура полулежала в кресле. Даже во рту она чувствовала вкус крови: недавно она сильно закашлялась, у нее лопнул сосудик, а теперь, видно, снова возобновилось кровотечение…

Жюно резко поднялся с кресла, подошел к секретеру, написал короткое письмо, позвонил и подошел к двери, приоткрыл, передал письмо лакею и сказал:

– Проводите сюда и впустите, не входя.

После этого он снова опустился в кресло и, не глядя на несчастную, закрыл лицо руками.

Прошло немного времени, и в дверь постучали. Жюно открыл, сделал знак лакею удалиться и впустил… княгиню фон Меттерних. Прочитав письма из шкатулки, Жюно узнал, что Лаура стала подругой жены Меттерниха и находится с ней в прекрасных отношениях. Подражая почерку жены, он попросил княгиню приехать по очень срочному, неотложному делу. Особняк Курлянд и улица Шан-Зэлизэ находились по соседству, княгиня наспех оделась и приехала.

Увидев Лауру, неподвижную, едва одетую, бледную, всю в крови, она в ужасе вскрикнула и кинулась к ней:

– Господи! Что с вами?

– Молчите и слушайте! – проскрежетал Жюно, усаживая ее в кресло. – Перед вами моя жена, я любил ее и страстно люблю до сих пор. Муки, которые я испытал, узнав о ее связи с вашим мужем, невозможно сравнить с теми, что разрывали мне сердце, когда я читал их переписку! Фурии вселились в меня. У меня есть право потребовать от вашего мужа ответа за нанесенное мне оскорбление, но, даже если я убью его, буду ли я отомщен за свои мучения? Нет. Я буду отомщен, если он тоже будет несчастен. Убив свою жену, я, возможно, не сделаю его беспредельно несчастным. Убив вас, я, быть может, окажу ему даже услугу. – Тут Жюно усмехнулся дьявольской улыбкой. – Но я знаю средство, чтобы ранить его в самое сердце. Говорят, он хороший отец, и я убью его детей. А вы? Вы теперь знаете правду. Вы можете отомстить своей лживой подруге! Я жаждал отнять у нее жизнь, но руки у меня ослабели… Не знаю, из-за какого малодушия…

Элеонора фон Меттерних слушала безумные речи Жюно со все возрастающим ошеломлением. Наконец она встала, подошла к Лауре, устроила ее поудобнее, нашла салфетку и принялась вытирать кровь.

– Как вы смеете оставлять вашу жену без помощи? – с негодованием заговорила она. – Вы смерти ее хотите? Господин герцог, позвольте мне сообщить вам, что роль Отелло не ваша роль! Она не для мужа, который прославился на всю Францию своими похождениями! Вы не имеете на нее никакого права! Вы можете расстаться со своей женой, но доходить до подобных крайностей вы не смеете! Бедная, бедная Лаура, – прибавила она, целуя ее и вытирая с шеи кровавые следы.

Жюно вне себя заревел:

– Я знал, что вы тоже пропащая!.. В вас говорит вовсе не благородство, а подлое малодушие…

– С меня довольно! Я не намерена выслушивать ваши оскорбления. Я иду за помощью! – Элеонора направилась к двери.

– Прошу вас, никого не зовите, – попросила очнувшаяся Лаура. – Мне хочется одного – умереть.

Она говорила искренне. Все, что она пережила, внушило ей такое отвращение, что ей не хотелось возвращаться к жизни.

Жюно между тем успокоился, подошел, сел возле Лауры и взял ее за руку. Она отняла у него руку.

– Я внушаю тебе ужас? Да?

– Что вам за дело? Мы все равно не будем вместе.

Лаура сказала это на свою беду. Жюно вновь вскинулся и заревел:

– Такого не будет никогда! – Он вскочил и топнул ногой. – Поклянись, что ты никогда меня не оставишь! Клянись немедленно!

Лаура молчала. У нее ни на что не было сил, она хотела одного: чтобы ее оставили в покое.

Жюно в раскаянии ударил себя кулаком в грудь.

– Я чудовище! – кричал он, бегая по комнате. Увидев, что Лаура, закрыв глаза, откинулась на спинку кресла, бросился вон из комнаты, зовя на помощь Аделину. Она прибежала, пришла в ужас и поспешила за врачом.

Было уже около полуночи, когда к Лауре приехал врач и с помощью Аделины, которая плакала не переставая, оказал необходимую помощь: перевязал многочисленные раны, дал успокаивающее питье и порекомендовал хорошенько выспаться. Он пообещал, что вернется поутру и посмотрит, каким будет самочувствие.

Он и в самом деле приехал утром и приехал не один, а с Корвизаром, врачом императора. Корвизара прислал Наполеон, но не затем, чтобы лечить Лауру, которая чувствовала себя вполне сносно, а затем, чтобы понять, что на самом деле произошло.

Первым движением Наполеона было вызвать к себе Жюно и высказать ему все, что он о нем думает. Но по зрелом размышлении император попросил Мадам Мать поехать к молодой фрейлине и посидеть у ее постели. Визит Летиции был лучшим средством поддержать репутацию герцогини. История о случившемся уже обежала весь Париж, и все радостно толковали о ней.

Скандал разразился именно тогда, когда Наполеон нащупывал возможности породниться с австрийским императором, в скандале был замешан Меттерних, что могло отрицательно повлиять на его брачные планы. Мадам Матери было поручено утешить несчастную жертву и отговорить во что бы то ни стало от развода.

Наполеон собирался просить и Полину, как только она вернется из Рима, поехать к подруге и поддержать ее. Он не сомневался, что сестра охотно выполнит его поручение.

Оставалось уладить еще одно дело. В то время как госпожа Летиция отправилась в особняк на улице Шан-Зэлизэ, Наполеон попросил княгиню фон Меттерних нанести ему визит. Она не заставила себя ждать.

Никто не знает, о чем они беседовали в тиши кабинета, но, к великому удивлению Дюрока, пришедшего проводить княгиню к карете, император на прощание расцеловал свою гостью в обе щеки, сказав ей:

– Вы мужественная и великодушная женщина! Если бы не вы, мне пришлось бы разбирать кучу дров, которые наломал грубиян Жюно. Вы как никто заслуживаете ордена Почетного легиона!

И в парижском обществе Элеонора мгновенно превратилась из парии в особо привилегированную персону.

Неизвестно, что думал по этому поводу Меттерних, но известно, что радовало все, что служило его хитроумной политике.

Госпоже Летиции было поручено во что бы то ни стало примирить супругов. Императорский двор мог позволить себе только один-единственный развод – развод императора. Речь не могла идти даже о раздельном проживании супругов. Cкандал в доме герцога д’Абрантеса должен был быть уничтожен в зародыше.

Госпожа Летиция, приехав в особняк д’Абрантесов, хотела как можно скорее покончить с порученной ей нелегкой обязанностью. Она считала, что неслыханное насилие, которое учинил Жюно, требовало вмешательства ее сына-императора, и он был вправе воздействовать на него с присущей ему властностью. Но она любила свою молоденькую фрейлину и не сомневалась, что, обласкав ее и сказав несколько добрых слов, сумеет примирить эту слишком уж бурную пару. По слухам, муж набросился на жену с кулаками, и госпожа Летиция ожидала увидеть страдалицу, лежащую в изящной позе на оттоманке с печальным выражением лица и синяками, намазанными мазями.

Но первым, кого она увидела, был Корвизар, и лицо у него было весьма озабоченным.

– Вы здесь, барон? – удивилась она. – Я не знала, что вас вызвали.

– Не вызвали, ваше высочество, а отправил сам император. Он не сказал вам?

– Он сказал, что Жюно устроил жене непозволительно бурную сцену, из-за которой она хочет развестись с ним. Но скандал с Меттернихом в главной роли сейчас крайне неуместен. Ваше появление меня удивило. Он, по крайней мере, ее не ранил?

– У нее множество ранений. Я полагаю, от острых ножниц. Жюно крупно повезло, что его жена не умерла.

– Боже мой! Какой ужас! Император…

– Все знает. Я ничего от него не скрыл. В настоящее время госпожа д’Абрантес не только страдает от боли, но еще в жару, и у нее слабый пульс, что особенно меня тревожит. Она нуждается в полном покое, и я запрещаю волновать ее чем бы то ни было.

– Иными словами, она нуждается в поддержке, а не советах. Но я и представить себе не могла, что все так серьезно.

– Боюсь, что очень. В настоящую минуту она ненавидит мужа и не хочет видеть его никогда. Ни сейчас, ни потом.

– Вы позволите мне навестить ее?

– Конечно, ваше высочество. Если кто-то может помочь ей, то, мне кажется, только ваше…

– Оставим высочества в покое! Мы имеем дело со страдающей женщиной, и я давно знаю, что с ней происходит. Ах она бедняжка! Да! Чуть не забыла!.. Вы, наверное, знаете: королева Неаполя имеет отношение к этой истории?

– Нет… Насколько мне известно, – ответил Корвизар, поколебавшись одну короткую секунду.

Госпожа Летиция с присущей ей тонкостью заметила его замешательство, поняла, что он лжет, и попыталась добиться правды.

– Кому и знать, как не вам? Только врачу доступны откровения бреда.

– Герцогиня не бредит, у нее просто повышена температура.

– Все останется между нами. Я желаю знать правду!

Пожилая дама потребовала правды с такой величавой властностью, что Корвизар склонил перед ней голову. В прямом и в переносном смысле.

– Королева Каролина сообщила герцогу о существовании шкатулки с письмами и даже передала ему два-три письма из нее.

– Письма, подписанные Меттернихом, я не ошиблась?

– Ваше высочество не ошиблись.

– Спасибо. Большего я знать не желаю. Могу я видеть больную?

Вместо ответа Корвизар отворил дверь в спальню и поклонился, пропуская Мадам Мать.

– Я буду здесь, – тихо сказал он. – Если будет нужна моя помощь, я к вашим услугам.

– Лучшей помощью будет, если она хоть немного поест. Болезнь берет верх над телом, в котором нет сил для защиты.

Из дверей вышла Аделина с подносом, унося ванильный крем, воздушные бисквиты и чашку кофе. Камеристка плакала навзрыд.

– Что случилось? – встревожилась Мадам Мать. – Она так ничего и не съела?

Камеристка попыталась справиться с собой и с всхлипами рассказала, что ее госпожа боится, как бы ее не отравили.

– Сейчас разберемся. Давайте-ка мне поднос, – распорядилась Летиция. – Вы пойдете со мной, Корвизар.

Шторы в просторной спальне были задернуты, и она выглядела бы очень мрачно, если бы в камине не горел огонь, освещая ее причудливыми бликами. В кресле сидел Жюно, обняв голову руками, и плакал. Лаура, вся в повязках, лежала неподвижно в кровати. Мадам Мать немедля принялась за дело.

– Вместо того чтобы оплакивать собственную глупость, открыли бы шторы, Жюно! Там сегодня, по счастью, солнышко!

Потом она наклонилась над молодой женщиной, попробовала лоб, взяла ее за руку и села на кровать.

– Ну что, Лауретта миа, недостаточно лежать как мертвая, чтобы умереть!

Узнав голос, Лаура приоткрыла красные от слез глаза.

– Мадам Мать! По какой причине?

– Хочу тебе помочь. И еще потому, что император приказал.

Жюно, услышав слово «император», тут же встрепенулся, как боевой конь при звуке трубы.

– Император? – переспросил он. – Что он сказал? Он гневается на меня?

– Не то слово! Но я не к вам, герцог, я пришла утешить вашу несчастную жертву. Так что отправляйтесь отсюда вон.

– Но…

– Отправляйтесь, я сказала. И Аделина тоже! – Мадам Мать знала Аделину давным-давно. – Останетесь только вы, Корвизар.

В один миг больную приподняли, подложили под спину гору подушек, на колени поставили поднос. Потом принялись уговаривать позавтракать. Сначала больная отказывалась, но все-таки не устояла перед сладким запахом ванили, сгрызла бисквит и в конце концов с нескрываемым удовольствием выпила чашку кофе, который подогрели на огне в камине.

В общем, когда Лаура со вздохом откинулась на подушки, ей стало гораздо легче.

– Вот так-то лучше, – улыбнулась Летиция. – Теперь можно и поговорить. Конечно, случившееся еще слишком свежо, но все же хочу узнать ваши мысли.

– Узнать их нетрудно. Я даже представить себе не могу, что живу с этим чудовищем. И значит, я хочу развестись.

– То есть хочешь, чтобы скандал, о котором все уже говорят в Париже, стал пищей надолго? А о детях ты подумала?

– О них в первую очередь. Если бы они увидели своего отца этой ночью, они перепугались бы до смерти. Как бы объяснить вашему высочеству? Он был похож на демона. Мне было жутко, и мне жутко до сих пор.

– Что же довело его до такого состояния?

Лаура открыла сердце сидящей перед ней старой женщине, которую судьба вознесла на невиданные высоты, но которая осталась для своей семьи любящей матерью. Она рассказала о постоянных изменах Жюно, о его любви с Каролиной, о своей любви с Меттернихом и о письмах в шкатулке из сандала. Летиция Бонапарт слушала ее молча, без одобрения и без осуждения. Выслушав, задала один-единственный вопрос:

– Каким образом эти несчастные письма попали в руки Жюно?

– Мне больно говорить это Мадам Матери, потому что речь пойдет о члене ее семьи, но я хранила письма у Аделины, и королева Неаполя купила у нее несколько писем. Я знаю, я виновата, но…

– Каролина подлая душонка! Я давно поняла это и не скрою от нее, что о ней думаю. Ну вот, мы все с тобой обговорили, и ты по-прежнему хочешь развода?

– Я боюсь с ним жить.

– Ты, которая никогда ничего не боялась? А теперь я расскажу тебе, что о твоем разводе думает Наполеон в час, когда сам разорвал свой брак с креолкой ради того, чтобы иметь наследника. Он собирался жениться на сестре русского царя, но принцесса дала ему понять, что не готова к браку с ним. Теперь место Жозефины займет скорее всего австрийская эрцгерцогиня. Меттерних не видит к этому браку никаких препятствий и, вполне возможно, займет впоследствии место канцлера. Вызов, который собирается послать ему твой бешеный, все разрушит.

– Мы победили Австрию, она должна быть счастлива, получив такое предложение.

– Австрийцы не отказывают. Княгиня фон Меттерних готова помочь и погасить скверные слухи. Твой муж, я думаю, болен, но он смертельно боится попасть в немилость к императору. И если император рассердится…

– То Жюно, вполне возможно, окончательно сойдет с ума. Вы прекрасно знаете, что император – его кумир и сам господь бог для Жюно на десятом месте…

– Ну, так давай обдумаем все вместе!

Мадам Мать не прибавила «в тишине и сосредоточенности», но достала из ридикюля четки, и герцогиня заключила, что размышление может быть весьма долгим, потому что для того, чтобы прочитать пятьдесят раз «Аве Мария», понадобится немало времени. При этом Лаура была достаточно умна, чтобы понять: Летиция ищет к ней подход. И не могла сказать, что не понимает, чего от нее требуют. Она подождала, пока гостья переберет первую десятку зерен, и сказала со вздохом:

– Император считает, что развод губернатора Парижа сразу же после его собственного будет плохо истолкован Веной.

– Вне всякого сомнения. Отправить юную девушку в страну, где императорским двором считается шайка головорезов, имеющих соответствующих спутниц жизни, было бы непростительным легкомыслием. Меттерних мог бы засвидетельствовать обратное, но может и сам оказаться замешанным в скандал с герцогом д’Абрантесом, который пытался разрезать жену на мелкие кусочки ножницами.

– Кажется, я все поняла, – сдалась Лаура.

Какое счастливое мгновение! Госпожа Летиция поднялась со своего места, обняла Лауру и поцеловала.

– Браво! Лучшее, что можно сделать, чтобы заставить замолчать болтунов, – это появиться вам вместе на публике, как только у тебя появятся силы. Например, на каком-нибудь театральном представлении.

– Что дают в Опере… завтра?

– Не знаю. Но не рано ли тебе выходить?

– Думаю, что справлюсь, – сказала Лаура, устраиваясь поудобнее на подушках. – Все, что там представляют, скучно, как осенний дождь. Веселья от меня не потребуется, даже можно будет подремать, никого не шокируя…


На следующий день Опера гудела, как потревоженный улей. Каких только слухов не было… Говорили, что… У каждого на кончике языка трепетала своя история, еще более драматичная, чем только что услышанная… Герцогиню д’Абрантес изуродовал муж, застав в объятиях Меттерниха… Герцог д’Абрантес довел свою жену до агонии, она при смерти… Герцог д’Абрантес ускакал, как сумасшедший, в Вену, чтобы вызвать соперника на дуэль…

Но внезапно настала тишина. Даже музыканты перестали настраивать свои инструменты. Двери в ложу губернатора распахнулись, и в нее вошла герцогиня д’Абрантес, еще более прекрасная, чем всегда, в черном бархатном платье, отделанном вокруг декольте белоснежными волнами органди, подхваченными у плечей розовыми бантами. Три настоящие розы были приколоты в глубине декольте. Герцогиня была, быть может, немного бледна, но умело подкрашена. В ее прическе, ушах и на груди сияли бриллианты вперемешку со светлыми рубинами.

Муж в парадной форме держал ее под руку и подвел к креслу у самого края ложи.

Все глаза смотрели только на герцогиню, а она улыбалась ослепительной улыбкой, показывая чудесные белые зубки, легко кивая направо и налево. Последняя улыбка была обращена к Жюно, который поцеловал ей руку, усаживая в кресло. Губернаторскую чету приветствовали аплодисментами. Они смолкли, и дирижер поднял палочку.

Во время антракта в ложе толпились желающие поприветствовать герцогиню, пришла посидеть с ней и Полина. Она появилась в театре позже, чтобы не испортить выход Лауры, и теперь хотела поддержать ее, помогая сохранить улыбку рядом с супругом, который продолжал внушать жене ужас.

И все-таки в этот день Лауре стало уже немного легче. Спасением для нее стало преодоление своей физической слабости и своего отвращения к человеку, которого она так долго и так страстно любила, несмотря на его измены. И своей горечи по отношению к Аделине. Незадолго до приезда госпожи Летиции Аделина с рыданием припала к ее коленям и умоляла о прощении. Ослепленная фантастической суммой денег, предложенных ей королевой Неаполя, она не устояла и передала ей шкатулку.

Уступи Лаура первому своему желанию, она бы прогнала Аделину, но сил не было… Она чувствовала себя такой усталой… Она и подумать не могла, что ищет себе другую камеристку вместо этой, которая оставалась при ней долгие годы. И Лаура решила не расставаться с Аделиной, тем более что та так искренне раскаивалась и даже просила забрать у нее деньги. Лауре было не до денег. Она подумала, что справляться с когтями соперницы надо будет все-таки ей, а не несчастной Аделине.

– Ты можешь остаться, – сказала она виноватой, которая обливала ее руки слезами. – Но если тебе нужны были деньги, почему ты не сказала мне?

– Вы бы мне помогли, я знаю, но… Сумма была гораздо больше, чем я могла бы заработать за всю свою жизнь! А у вас… У вас всегда было все! Я не устояла!

Зависть! Каролина воспользовалась самым скверным чувством, чтобы облегчить несчастной предательство, и она предала доверие и дружбу…

– Что ж, – сказала Лаура, – вытри слезы, и не будем больше говорить об этом.

– О нет! О ваших безумствах, дорогая герцогиня, будут говорить еще долго! – Корвизар появился перед ней, как появляется Зевс Громовержец в конце греческой трагедии. – Вы побывали в Опере! Подумать только! И даже не вспомнили, что я вам рекомендовал!

– Не надо кричать, милый доктор. Я должна была это сделать и сделала. Если бы я не показалась всем в более или менее приличном виде, разразился бы жуткий скандал…

– Не спорю, вы в одно мгновение положили конец всем скандальным сплетням, но мелкие пересуды все равно остались и могут снова вырасти в скандал. Все зависит от того, как поведет себя Жюно. Именно по этой причине я и поспешил приехать к вам. Хотя, конечно, хотел еще высказать свои мысли по поводу вашего вчерашнего великолепного театрального представления. Вы видели утром своего мужа?

– Нет. Вернувшись из Оперы, мы разошлись по своим комнатам. До этого он благодарил меня со слезами в голосе, но признаюсь, я слишком устала и не могла поддержать даже самый простой разговор. А поутру мы с ним не виделись. Мне сказали, что он уехал два или три часа назад, но куда, я понятия не имею.

– В Тюильри. Я был там и узнал, что его вызвал к себе император. У него он сейчас и находится. Поэтому я повернул и приехал сюда, чтобы быть с вами, когда он вернется.

– Вы боитесь, что он снова может что-нибудь натворить? Как это трогательно, доктор! Я вам бесконечно благодарна.

– Я боюсь не только за вас, – вздохнул доктор, позволяя себе наконец поделиться главной тревогой. – Мне кажется, что ваш муж настоятельно нуждается в отдыхе. Нервы у него на пределе, и от многих я слышал, что он жалуется на головные боли.

– Да, они мучают его очень часто. Виною всему проклятая рана. Но он не хочет говорить о ней, настаивает, что дело в заурядной мигрени, а не в «давно забытой старине», как он обычно говорит, и…

Лаура замолчала, увидев, что Жюно уже стоит в комнате, войдя робко, почти незаметно. Где громовые раскаты голоса? Где хлопанье дверей? Он остановился у порога и, пытаясь улыбнуться, спросил:

– Ах, и вы здесь, доктор? Очень рад. Как вы нашли нашу герцогиню?

Корвизар не успел рта открыть, как Лаура ответила вместо него:

– В порядке, чего не скажешь о тебе. Что сказал тебе «Кот в сапогах»?

– Лаура! В присут…

– Не одна она так его называет, – заметил доктор.

– Отвечай, – приказала она.

– Успокойся, он был очень добр. Сообщил, что его брак с эрцгерцогиней Марией-Луизой – дело решенное. Или почти решенное. И что при таких обстоятельствах мне с Меттернихом лучше держаться друг от друга подальше, пусть другие события помогут забыть об этих. Ну вот и все, а теперь я пошел…

Лаура и Корвизар обменялись взглядами.

– Если он женится на эрцгерцогине, значит, войны не будет, – сделала вывод Лаура. – И куда он тебя отправляет? В Германию к Жерому?

– Нет, в Испанию… Война там все еще продолжается. Простите меня, но мне нужно отдохнуть.

Жюно вышел. Лаура и Корвизар молчали. Они оба были так потрясены неожиданным известием, что не находили слов. Первым опомнился Корвизар.

– Жюно в Испанию? – переспросил он. – Чистое безумие. Я немедленно еду…

– Минуточку! Я с вами, – объявила Лаура, сбросив одеяло. – И не смотрите так на меня, доктор. Я должна поговорить с Наполеоном!

Даже если бы Корвизар пытался, он не смог бы уложить Лауру снова в постель. Через несколько минут – срок был рекордным! – она была совершенно готова. Корвизар смирился, он хорошо знал Лауру и готов был поддержать ее даже ценой императорской немилости. Вместе с тем ему было очень любопытно посмотреть, как будет принята эта пылкая душа.

Удача на этот раз была на стороне герцогини. В просторном вестибюле они встретили княгиню Боргезе.

– Я с вами, – воскликнула она, подбежав к подруге и взяв ее за руку.

Втроем они обступили маршала Дюрока. Дружески настроенный к герцогине, увидев ее расстроенное лицо, он сразу проникся к ней сочувствием.

– К его величеству? Незамедлительно? Ну что ж, думаю, что это возможно.

– Так постарайтесь, – потребовала Полина. – Иначе, я пойду первой, и мне придется принять первый удар на себя.

Принимать ничего не пришлось. Император находился в прекрасном расположении духа: он только что получил хорошие вести из Вены.

– Кто рвется в мою дверь? Какие бунтовщики?

Потом подал руку Лауре, помогая выпрямиться после шаткого реверанса, усадил ее в кресло, отодвинул вуаль, которой она наспех окутала голову, и, наклонясь, посмотрел прямо в лицо.

– Итак, госпожа герцогиня, какую неприятность я вам опять доставил?

– Не мне, сир! Моему мужу…

– Ах вот как! Он по-прежнему ваш муж? Значит, досужие домыслы были пустым звуком? А как же ваше намерение развестись?

– Развод был первой моей мыслью, но потом я подумала о детях. Не в моих силах причинить им такое горе. Прошу вас, сир, имейте снисхождение! Не отправляйте его в изгнание.

– Кто говорит об изгнании? Он генерал или нет? И отправляется делать свою работу.

– Но только не в Испанию! Он ее ненавидит. Он видел там столько ужасных сцен!

– К сожалению, сейчас только в Испании он может заслужить маршальский жезл, который стал для него наваждением. Есть и еще кое-что: я жду австрийскую делегацию и не сомневаюсь, что в ее составе приедет Меттерних. Когда брак будет заключен, губернатору Парижа трудно будет мирно уживаться с человеком, которого он рвется вызвать на дуэль. А в Испании его ждут боевые товарищи – Ней, Массена, Бернадот. Жюно не придется заниматься стратегией, которая, скажем, у него хромает. Да и Испания уже не Испания первых дней войны, как-никак ею правит мой брат.

Лаура чуть было не сказала, что Жозеф совсем не рад испанскому престолу, но удержалась, боясь лишиться доброго расположения императора.

Во время разговора император деликатно заглянул под белый муслин, которым Лаура окутала шею, плечи и грудь, прикрыв декольте своего темно-красного кашемирового платья.

– Не ищите следов, сир, мой брат, – заметила Полина. – Они были, но исчезли, и госпожа герцогиня д’Абрантес смогла показать восхищенным зрителям свои безупречные плечи. У меня есть чудодейственная мазь, и…

– Сир, – прервала ее Лаура, – ваше величество позволит обратиться к нему с просьбой?

– Говорите, с какой.

– Я просила бы, чтобы император позволил мне сопровождать моего мужа в Испанию. Я не подвергнусь большей опасности, чем другие, но за это время для сплетен и дурных слухов найдутся другие лица.

Наполеон ответил не сразу, он подошел к Лауре, отвел немного в сторону и поглядел прямо в глаза.

– Ты что, любишь этого Меттерниха?

– По правде сказать… не знаю. Он открыл мне, что женщина не редут, который необходимо атаковать, и что нежность может творить чудеса. Я не жалею о тех минутах, которые провела в его обществе. Но вы сами сказали, сир, что в любви предпочтительнее всего бегство. Прося разрешить мне путешествие в Испанию, я следую вашему совету.

– Позаботься там о себе, чертенок, и не заставляй меня сожалеть о том, что я тебя отпустил…

Часть третья

Обманутые мечты

Глава 10

Испанские «каникулы»

Когда, много позже, Лаура мысленно возвращалась в прошлое и вспоминала свое долгое пребывание в Испании, то перед ней начинал крутиться пестрый калейдоскоп, в котором ужасы смешивались с забавами, чудеса – с уродствами, смеющиеся лица – с мрачными, трагедии – с фарсами. Летом в Испании погода была переменчива: сначала глаза слепило безжалостное солнце, а следом обрушивался грозовой ливень и текли потоки грязи.

Зато зимнее солнце было в Испании очень ласковым, а в Париже в это время камни трескались от холода. А еще у этой страны была необыкновенная история, которая не могла не пленить живой ум Лауры. Но, к несчастью, там шла война. Война, развязанная честолюбием гения, который возмечтал, чтобы его империей стала вся Европа.

Путешествие в Испанию Лаура задумала как покаянное паломничество за сладостные грехи, совершенные с Меттернихом, но оно открыло ей многое, о чем она никогда не думала и чего не ждала. Жизнь на чужбине не изменила ее сердца, но заставила посмотреть на многое другими глазами: окружающая ее бедность и суровая жизнь мужчин, занятых отнюдь не писанием мадригалов, помешали ей сожалеть о прошлогодних сладостных утехах в Фоли-Сент-Джеймс. Она почувствовала себя нужной здесь и была рада, что не занята с утра до ночи изобретением нарядов, которые привлекли бы внимание пресыщенного императорского двора. И еще случилось то, что она считала для себя невозможным, – она перестала бояться мужа и видеть в нем безжалостное чудовище, которое, пренебрегая ее криками, продолжает вонзать и вонзать в нее ножницы…

Конечно, прежняя любовь не вернулась, но Лаура не препятствовала жалости, постепенно заместившей животный страх, который, надо сказать, не одна она испытывала к Жюно.

Прощаясь накануне отъезда с подругой, безрассудная и обаятельная Полина горько плакала, целуя ее. Потом повернулась к Жюно и сурово сказала:

– Не смейте обижать нашу Лоретту! В моем кругу вас за нее не простят!

– Я знаю, ваше высочество, – отвечал Жюно. – Император лично сказал мне то же самое.

– Вы меня успокоили, Жюно!..


Увозя с собой приказ быть в Бургосе 15 февраля, большая дорожная берлина вновь после Ла-Рошели пустилась в дорогу. Чета Жюно вместе с Фиссоном и Аделиной ехала в ней быстро и удобно, коротая время за шахматами… Чудесные шахматы из серебра и лазурита были присланы накануне отъезда Каролиной с «наилучшими» пожеланиями доброго пути от короля и королевы Неаполя. Подарок напоминал о недавней драме и привел Жюно в бешеную ярость. Он собирался немедленно отослать его обратно со злобным письмом, какие научился писать в совершенстве. Лаура с большим трудом отговорила его.

– Ни в коем случае! Шахматы просто чудо! Дорогая Каролина дорого заплатила за них, потому что не сомневалась, что получит обратно. Ты же знаешь, какая она скупая! Но шахматы нам очень нужны. Они скрасят нам долгую дорогу, отвлекут внимание… Сколько страшного нас ждет впереди! Говорят, что местные жители, ожесточенные войной, не хоронят французов из злобы и злорадства.

Чем ближе подъезжали они к Бургосу, тем больше возрастало беспокойство Жюно. Что их ждет в этом Бургосе, где за главного сейчас генерал Тьебо, начальник главного штаба, их с Лаурой друг?.. Но вот, наконец, и Бургос. Чета Жюно не поверила своим глазам. Столица Кастилии дорого досталась французам, но Тьебо сумел похоронить всех погибших, очистить дома и улицы. Он открыл госпиталь, раздавал жителям суп и сумел даже поладить с бывшими городскими властями. Но дело было не только в том, что генерал любил порядок, у него была и другая еще более веская причина: с ним рядом была его жена баронесса, по-домашнему Зозот, воистину женщина-ребенок, и он хотел, чтобы она чувствовала себя счастливой даже в стране, разоренной войной.

Герцогу д’Абрантесу не приходили в голову такие тонкости. Он искренне обрадовался, узнав, что Лаура едет с ним, и поклялся всеми богами, что никогда не причинит ей ничего дурного, но он уже не был таким, каким был прежде, и им все чаще овладевала не свойственная ему раньше мрачность. Переехав границу, Лаура вопреки своему глубинному желанию вернула мужу супружеские права и допустила к супружеской постели. Жюно не слишком надеялся на это, выразил свой восторг, но был почти так же груб, как и в страшную ночь с ножницами. Так что Лаура обрадовалась вдвойне, когда по прибытии в Бургос объявила мужу, что беременна.

Числа были на виду, ребенок не мог быть подарком Меттерниха, и Александр выразил жене благодарность. Поскольку командующий восьмым армейским корпусом Массена разместился в Вальядолиде, Жюно тоже приехали туда, и Александр поместил жену в старинном дворце Карла V, где она могла блистать своими талантами хозяйки и искусством принимать гостей. Они даже пропели Te Deum в соборе в честь бракосочетания императора с эрцгерцогиней Марией-Луизой, а потом дали великолепный бал, который всех привел в восторг.

Король Жозеф собирался приехать из Мадрида на праздник, но в последний миг не смог этого сделать. Испания и Португалия вновь были охвачены мятежом против французов. Основанием послужила папская булла. Папа отлучил Наполеона от церкви за то, что тот посмел развестись и заключить новый брак. Наполеон не остался в долгу, он вывез папу из Рима и заключил его в тюрьму. В католической Испании как будто разорвалась бомба. Снова вспыхнула война и еще яростнее, чем раньше.

Страна полыхала, и Ней с Массена вынуждены были приступить к своим обязанностям. Они тоже обосновались в Вальядолиде, и госпожа д’Абрантес так подружилась с Массена, что задумала выдать свою старшую дочь Жозефину, которой сейчас было девять лет, за сына Массена, которому исполнилось восемнадцать. Пока Жозефина была всего лишь очаровательным ребенком, но…

Массена, князь Эсслингенский, «любимое дитя победы», как назвал его Наполеон, был уродливым желчным ворчуном, возившим с собой вдобавок потаскуху, переодетую мальчиком, что впрочем никого не обманывало, однако герцогиня, доброжелательная ко всем, прекрасно ладила с ним, к великому удивлению своего мужа.

– Что тебя привлекает в этом зануде? – сердился он на жену. – Он же урод!

– Дожидайся все Адонисов, человечество бы вымерло, – отвечала ему жена. – А мне этот уроженец Ниццы кажется интересным.

– Не вижу чем. Но если он тебя забавляет…

Нет, он не забавлял ее, но благодаря его суждениям, часто невеселым, Лауре удалось понять, почему испанская война тянется так долго и не может привести к победе. Да просто потому, что Наполеон, побывав в Мадриде и посадив на трон своего брата Жозефа, тут же укатил в Париж, где его ожидало куда более интересное дело: новый брак, молодая жена.

С тех пор за редкими исключениями все идет хуже некуда. Начать с короля Жозефа. Добродушный эпикуреец не сомневался, что его добродушия вполне достаточно для того, чтобы завоевать симпатии новых подданных, как он завоевал их у неаполитанцев. Но он забыл одну мелочь: он занял место принца, которого хотели видеть королем испанцы. К тому же у него не было хороших советников. А еще англичане заняли Кадикс и не собирались оттуда уходить.

Да, были испанцы, смирившиеся со свой судьбой, и большей частью это были сливки общества. Народ вместе с Сан-Хуаном и Миной вел неустанную партизанскую войну, прячась в засадах, нападая на солдат-одиночек, чьи изуродованные трупы потом находили их товарищи. А французы? Маршалы, оставленные Наполеоном воевать на этой земле, ревновали друг к другу и друг друга ненавидели. А главное – ни у кого из них не было гения Наполеона.

Только он умел подчинить все и вся своей воле, без него любые усилия уходили в песок.

После отлучения Наполеона папой дела пошли еще хуже. Восстание охватило всю страну, вынудив маршалов защищаться: Сульта на севере Португалии, в Галисии Журдана, Виктора и Нея, которые между собой были почти что в ссоре. Массена должен был осуществлять общее руководство, но его никто не собирался слушаться. И он проводил вечера, беседуя с Лаурой. А Наполеон прислал его с единственной целью, он должен был примирить враждующих маршалов.

Массена повезло, он присутствовал на бракосочетании императора и эрцгерцогини Марии-Луизы в Компьени. И какое же это было необычайное зрелище!

– Значит, он все-таки на ней женился? – вздохнула Лаура, которая в глубине души надеялась, что какое-нибудь непредвиденное обстоятельство помешает этому союзу. Но нет, новый брак состоялся, и отныне вместо императрицы Жозефины будет молодая, свежая австриячка, в которую, как говорят, Наполеон влюблен без памяти.

– Встреча должна была состояться в Компьени, в замке, который заранее отремонтировали по приказу императора, – рассказывал Массена, наслаждаясь внимательной слушательницей, на которую к тому же было так приятно смотреть. – Однако накануне приезда император, не находивший себе места от нетерпения, решил вдруг отправиться встречать невесту сам, чтобы увидеть ее без прикрас официальной встречи. Несмотря на ужасающую погоду, он поспешил невесте навстречу, взяв с собой одного Мюрата. Они направились в Суассон, где эрцгерцогиня должна была провести последнюю ночь и где император уж точно мог увидеть ее в натуральном виде.

– И как же оделся его величество? – поинтересовалась Лаура.

– Как обычно. Мундир полковника и серый плащ. Зато король Неаполя блистал золотом, увенчав голову султаном, секрет изготовления которого известен только ему. Султан, мне кажется, был вполовину его роста. Для такого случая Мюрат счел необходимым принарядиться. Не мне вам рассказывать, до какой степени он тщеславен. Тем более что от границы принцессу везла его жена Каролина.

– А кто ездил в Вену для совершения символического брака?

– Бертье, он среди нас самый заслуженный и первым получил маршальский жезл. Дело не в том, что его достославная фамилия стоит первой в списках по алфавиту – только он воевал в Америке и участвовал в битве при Рошамбо. Он князь Нефшательский и Ваграмский, так что естественно, что выбор пал на него. А что касается встречи, то она случилась совсем не такой, как предполагал император. Представьте себе, что в Курселе, небольшом городишке неподалеку от Суассона, у императорской берлины сломалось колесо. И вот наши герои бредут дальше пешком, как простые горожане. Его величество был разгневан, но в основном на дождь, который не желал прекращаться. Наконец вдали показался кортеж принцессы. Император, оставив Мюрата с его плюмажем под прикрытием церковного портала, встал посреди дороги, заложив руки за спину, как привык. К тому времени спустился туман, и он вполне мог погибнуть под копытами, но его узнали гусары, сопровождавшие карету.

– Император! Император! – вскричали они в один голос, и к ним тотчас же присоединился господин де Сейсель, главный камергер. Карета остановилась, а его величество уже подбежал к берлине, запряженной восьмеркой лошадей, в которой ехала та, кого он так ждал. Он сам открыл дверцу, не дожидаясь слуг. Внутри сидели две женщины, одна из них ему поклонилась.

– Его величество император, – представила его королева Неаполя.

Император улыбнулся, увидев рядом с Каролиной крупную светловолосую девушку с розовыми щеками, с голубыми немного навыкате глазами, длинноватым носом и пухлыми хорошо очерченными губами, словом, типичную Габсбург.

Впрочем, что мне вам ее описывать? Вы сами ее увидите, как только вернетесь в Париж.

– Она вам не понравилась?

– Почему? Она свеженькая, пухленькая, со временем грозит сильно растолстеть. Лицу ее недостает выразительности.

Но в этот миг она покраснела, как рак, а жених провозгласил:

– Мадам, мне необыкновенно приятно вас видеть!

С этими словами он забрался в карету, сел между сестрой и невестой и приказал:

– А теперь быстро в Компьень! Без остановок!

Каролина запротестовала:

– Сир! Нас ждут в Суассоне! Знатные люди города приготовили для нас ужин, прием…

– Поужинают без нас. Я хочу, чтобы мадам уже сегодня была у себя дома!

– А как же прием в Суассоне? – спросила Лаура.

Массена рассмеялся.

– После того как бедняги простояли несколько часов под дождем, промчавшаяся мимо императорская карета их не порадовала.

– Неужели он не остановился хоть на секунду, чтобы поблагодарить их?

– Нет. Вернее, выезжая из города, карета остановилась на секунду, и страшно недовольная королева Неаполя вышла и пересела в другую. Лицо у нее было при этом не описать какое. И кареты тут же двинулись дальше.

– Император пожелал избавиться от Каролины? Но почему? – Глаза Лауры, обращенные на Бертье, блестели, как две звезды.

– Немного терпения. Самое интересное впереди, равно как и ответы на все вопросы. Когда кортеж прибыл в Компьень, все придворные, предупрежденные двумя эстафетами, ждали его при полном параде. Было влажно, но дождь уже перестал. Наполеон спрыгнул на дорожку, с совершенно счастливым лицом повернулся к карете и подал руку невесте, помогая ей выйти. Реверансы и поклоны помогли скрыть улыбки, если не откровенный смех. Невеста была краснее свеклы, бархатный плащ был накинут наизнанку, а ток из перьев попугая нелепо съехал набекрень.

– Вы хотите сказать, что…

– Император не стал дожидаться приезда, чтобы отведать венскую сдобочку. Так оно и было, можете мне поверить. Всем нам было предложено ужинать где захотим, а жених с невестой пожелали, чтобы ужин подали в их покои.

– В парадные покои, разумеется?

– Ничего подобного. В покои невесты, после чего его величество заглянул к кардиналу Фешу, желая удостовериться, что брак, заключенный в Вене, считается действительным. И удостоверился, потому что сразу после этого принял ванну, оросил себя одеколоном и в одном халате отправился прямо к своей жене.

– И что же?

– Что значит «что же»? По мне, все яснее ясного. На следующее утро император был веселее синицы и сказал одному из близких друзей: «Женитесь на немке, дорогой, это лучшие женщины в мире: нежные, добрые, простодушные и свежие, как розы. Она делает все смеясь!» Вот вам, пожалуйста! Иными словами, он нашел свое счастье на берегу Дуная, и, когда она подарит ему наследника, он будет в раю… А мы с этих пор можем считать Австрию своим верным другом. Стало быть, жить в мире. Признаюсь вам, что в моем возрасте я был бы рад насладиться мирной жизнью. И посмотреть на собственные владения вблизи, а не издалека.

– На Эсслинген, например. Я вас понимаю: в сражении не до красот пейзажа. А Эсслинген, обагренный кровью Ланна…

– Надеюсь, вы не считаете, что это придало ему особую красоту? Я не замечал за вами жестокости, госпожа герцогиня, – оскорбился Массена.

– Нет, я вспомнила о нем с состраданием. И счастлива, что встретила друга в этой разоренной стране. Прекрасно знаю, что вы носите все ваши титулы заслуженно и что вы принимали участие во всех кампаниях императора, и поэтому хочу вас спросить, почему Наполеон, прежде чем наслаждаться столь сладким медовым месяцем, решил любой ценой разорить Испанию и Португалию, которые ничем ему не угрожали? Почему затеял это именно тогда, когда подписал долгожданный мирный договор? Во Франции праздновали мир, а здесь в это время умирали от холода зимой, от жары летом, ожидая смерти от голода или от ножа партизан. Сколько пало несчастных, похороненных где придется. Император заботится всеми силами о наследнике, но подумал ли он хоть минуту об осиротевших детях, умирающих от истощения, как тот младенец, которого мы нашли с Аделиной? Этому повезло, мы выходили его и отдали в монастырь к сестрам, заплатив за его содержание хотя бы на несколько лет вперед. Своего я буду растить на шелке и в бархате… Но я спасла хотя бы одного на этой проклятой земле!

Охваченная гневом и волнением, Лаура расхаживала взад и вперед по гостиной, сложив на груди руки. Массена смотрел на нее сначала с удивлением, но постепенно проникся пониманием и сочувствием.

– Моя дорогая Лаура, позвольте мне эту фамильярность, поскольку я спокойно мог бы быть вашим отцом, – забудьте на время о вашем благородном сердце и займитесь всецело вашим ребенком. Отныне я чувствую его уже членом моей семьи. Я не могу считать вас неправой, но…

В эту минуту Жюно ворвался – иначе он не умел – в гостиную. Но жена даже не заметила его вторжения и продолжала ходить взад и вперед.

– Что с ней такое? – спросил обеспокоенный Жюно маршала, наклонившись к нему.

– Она пожелала, чтобы я рассказал ей о бракосочетании императора.

– И что же?

Массена неопределенно махнул рукой.

– Ну а дальше… Ее расстроил контраст: наши местные ужасы и Париж, в котором праздник следует за праздником…

Лаура ждала от Жюно пламенной речи о непогрешимости императора – в политике, на войне и вообще всегда и всюду, которая поставила бы на место Массена, но Жюно ограничился пожатием плеч, налил себе стакан воды, выпил одним глотком и со вздохом сказал:

– Конечно, и я предпочел бы праздновать вместе со всеми. Империи нужен наследник, тогда отдохнем и мы.

Округлив глаза, Лаура повторила по слогам:

– От-дох-нем? Ты все еще веришь в Деда Мороза, дружок? Никогда! Ты меня слышишь? Никогда он не даст нам отдохнуть, потому что всегда будет кусок земли, который нужно будет завоевывать. И если не мешать ему, он доведет нас до Индии, как Александр Великий.

Жюно повернул к жене усталое лицо со свежим шрамом, говорившим о недавнем ранении.

– Вполне возможно, что ты права. Помнится, давным-давно, когда он делился со мной своими планами на будущее и даже мечтами, он упоминал имя величайшего завоевателя всех времен и народов. Но если он в самом деле этого хочет…

Жюно покорно махнул рукой.

Лаура, взявшаяся вновь за вышивание – она вышивала слюнявчик для будущего малыша, – вздрогнула, услышав слова мужа, укололась иглой и сунула палец в рот, боясь запачкать кровью тонкий батист.

– Может, он желает кругосветного путешествия? А идиотки вроде меня будут в это время рожать детей, у которых не будет другого будущего, кроме как погибнуть где-нибудь в Азии? Или еще где-нибудь подальше. А не лучше ли вместо бредовых прожектов попробовать наладить порядок у себя в стране?

– Лаура! – повысил голос Жюно. – Ты прекрасно знаешь, что я не выношу ни малейшей критики в его адрес! Он великий человек и, естественно, смотрит на вещи не так, как…

– Именно это я и ставлю ему в вину: я не вижу причины изнурять в этой разграбленной стране кучу юных солдат…

– И старых тоже, – прибавил Массена.

– Которые были бы гораздо счастливее в Париже, приглашая красивых дам на празднества в честь его бредового брака.

– Почему это бредового? Ты прекрасно знаешь, что государю нужен наследник!

– Он мог бы найти себе жену и не в Вене. В Москве, например, в царском семействе, с главой которого они прекрасно договорились в Тильзите. Что ни говорите, но все это вместе кажется мне страшной ошибкой!

– Лаура, не серди меня! – уже рассерженно сказал Жюно. – Ты должна знать…

– Она не далека от истины, дорогой друг, – подхватил Массена. – Можете вы мне сказать, почему мы здесь завязли? Не старайтесь, ответ короток – все дело в нем!

– Что вы имеете в виду?

– В том, что его нет здесь с нами! Вы прекрасно знаете, что мы, маршалы империи, никак не можем столковаться между собой относительно стратегии и каждый думает про себя, что сражался бы куда лучше, если бы нами командовал император. Сейчас мне досталась опасная честь быть главным, она раздражает Нея, невыносима Сульту, злит Журдана, Виктора и… дает великолепный повод Бернадоту, великому республиканцу, чувствовать себя шведским королем, что может повести в один прекрасный день к тому, что мы окажемся с ним армия против армии, пушки против пушек. Если, конечно, ему в голову придет фантазия забыть, что он родился французом.

– Нет, этого не может быть! – возмутилась Лаура. – На самом деле вы так не думаете.

– Хотите пари, госпожа герцогиня? Нет? Естественно, потому что знаете, что я прав. Главная сила Великой армии – это император и его гений. Он связующая нить, он смысл нашего существования. Мы всего лишь шахматные фигуры и здесь, в Испании, предоставлены сами себе. В этом трагедия. Король, королева, слон, тура не могут двигаться, если нет головы, которая думает с их помощью и их перемещает. А что касается вас, милая герцогиня, – прибавил он, беря руку Лауры и целуя ее, – то мне кажется, близится время, когда вам пора будет подыскать надежное убежище. Вы ведь не намерены оставаться здесь?

– Да, срок приближается, и мы подумали, – подхватил Жюно вместо Лауры, – о Сьюдад-Родриго. Город разрушен, но крепость надежна и находится рядом с португальской границей. Лаура отправится туда в ближайшие дни под охраной отряда в сто пятьдесят человек. Потом надо будет отправить ее обратно на родину.

«Старичок» маршал рассмеялся.

– Император с молодой супругой сейчас отсутствуют, так что вам придется просить пропуск у князя Меттерниха. Полагаю, вы с ним знакомы? – спросил он простодушно. – Теперь он у нас канцлер Австрии.

– А что он делает в Париже, если, как вы сказали, император отсутствует?

– Император совершает свадебное путешествие. И Меттерних нашел себе занятие не хуже: стал любовником королевы Неаполя, и все только об этом и говорят.

Лаура, не поднимая глаз от вышивания, слегка улыбнулась. Новость ее ничуть не задела. Клемент занял место в ларчике с безделушками, несмотря на печальное завершение любовной истории. А Каролина, без сомнения, укрепляет позиции своего королевства на случай, если ее брату-императору будут грозить тяжелые дни. «Насколько я знаю Каролину, она ничего не делает просто так, – подумала Лаура. – С ней всегда нужно держать ухо востро, но мне хотелось бы знать, что думает по этому поводу «Кот в сапогах».

Этого Лаура не узнала никогда, а о разговоре вскоре и вовсе позабыла. Три дня спустя она пустилась в путь, направляясь в Сьюдад-Родриго под охраной, без которой, быть может, могла бы и обойтись, так любезно ее повсюду встречали. 3 ноября она необыкновенно легко дала жизнь здоровенькому младенцу мужского пола, которому хватило ума походить на своего отца. Потомство герцога д’Абрантеса, губернатора Парижа, теперь насчитывало двух девочек и двух мальчиков.

Погода стояла великолепная – теплая, мягкая, – и все вокруг молодой матери дышало покоем. Ей даже принесли несколько цветочков, которые расцвели всем на удивление.

Мальчика решили назвать Родриго, и окрестил его испанский священник. Массена пригласили в крестные отцы, и он не отказался от этой чести, желая укрепить отношения с будущей тещей своего сына.

– Хотя бы один не будет Наполеоном, – сказал он с добродушной шутливостью. Самого его звали Андре.

Глава 11

Опять война?

Вернувшись в Париж после года отсутствия, Лаура не сомневалась, что попала в рай. Во время своего испанского изгнания она не раз утешала себя мыслью, что, попросив разрешения сопровождать супруга в этой военной кампании, она оказала серьезную услугу Наполеону, собиравшемуся взять в жены «дочь цезарей»: его окружение мигом позабыло о скандальной истории, связанной с четой д’Абрантес. Вполне возможно, император сам бы ей «посоветовал» сопутствовать герою печального «дела золотых ножничек», как стали называть это в свете, считая отправку в Испанию высылкой. Но теперь они оба возвращались, осененные лаврами военного похода – пусть даже война не была победной – и к тому же с чудесным здоровым наследником.

Так что возвращение в особняк на Шан-Зэлизэ было сродни триумфу. Сияло весеннее солнышко, и все домашние, собравшиеся в вестибюле, сияли от радости. А как выросли дети! Как похорошели! И как радостно встретили нового братца! Вот только Жозефина, старшая из дочек, спросила:

– Родриг? Странное имя! А почему не Наполеон, как все дети?

– Ну, во-первых, всех детей зовут по-разному, а во-вторых, если ты, Жозефина, хорошо учишься, то должна помнить «Сида» Корнеля.

– Ах, так он Сид?

Боясь, как бы дочка не прибавила еще что-нибудь из пьесы о герое, освобождающем Испанию, Лаура поспешила прибавить:

– Главное, что он назван в честь одной из побед твоего отца.

На этой полуправде они и остановились. Слава богу, вокруг толпились слуги, а к ним немедля присоединились еще и торговки большого парижского рынка, у которых Жюно пользовался неизменным успехом. Они изнемогали под тяжестью корзин с цветами и всевозможными «плодами земли». Отдав корзины слугам, они бросились целовать губернатора, огорчаясь, что видят его таким невеселым.

– Да неужели он растерял свою радость жизни? – спросила одна из них.

– Дорога была долгой, – ответила Лаура, отводя в сторону спросившую и говоря достаточно тихо, чтобы Жюно их не услышал. – Он очень устал. Как вы могли заметить, он снова был ранен в лицо.

– Да, это грустно, но он красив по-прежнему. Испанцы, видать, его сильно огорчили?

– Не то слово! Но во Франции он пойдет на поправку.

– Еще бы! Родная земля, свой воздух! Мы пришлем вам всего самого лучшего, чтобы он поправлялся, госпожа герцогиня… А у вас новый маленький! Дали бы малышу какое-нибудь другое имя! И что-то кожа у него желтоватая. Или в Испании так положено?

– В Испании и кормилицы и коровы скуднее наших!

– Ну, за наших не беспокойтесь. Все уладится!

И на следующий день особняк на Шан-Зэлизэ был завален дарами французской земли.


– Как же хорошо вернуться домой, – призналась на следующее утро Лаура де Нарбонну, который возобновил традицию совместных завтраков.

Накануне он приехал встретить их, но ограничился тем, что расцеловал обоих и убрался восвояси, не желая мешать дамам с рынка и толпе слуг и горожан, которые запрудили особняк и близлежащую улицу.

– Когда живешь посреди развалин и враждебно настроенных к тебе людей, то все время молишься, чтобы муж, отправившийся брать пригорок, ощетинившийся партизанами, вернулся, пусть раненым, но живым, и забываешь, что на свете есть такие хорошие вещи!..

И, откусив с нескрываемым удовольствием беленькими зубками кусок теплой булки со свежим маслом, прибавила:

– Со вчерашнего вечера мне кажется, что я попала в рай.

– Я спрошу вас словами, не помню уж какого персонажа Мольера: «И какой черт понес вас на эту галеру?»

Радость жизни, какой светилась Лаура, вновь ступив на землю Франции, ничуть не померкла, когда она принялась объяснять:

– Я не могла поступить иначе. Не могла оставить Жюно одного, без успокаивающей поддержки. Он бы сошел с ума, зная, что Меттерних вновь приедет в Париж для переговоров о женитьбе императора. Я не могла обречь его на такие муки.

– И это после того, что вы перенесли от него! Ваше решение свидетельствует о большой способности к самоотречению, – заметил де Нарбонн, скользнув взглядом по небольшому шраму, показавшемуся из-под кружев декольте. – Вы его по-настоящему простили?

– Вы скажете, что я повторяюсь, но я в самом деле не могла поступить иначе. Тот Жюно, который сейчас спит наверху, – это не прежний Жюно. Вчера вы, верно, заметили, как он изменился. Головные боли преследуют его все чаще, а любовь к императору стала наваждением, и я просто боюсь минуты, когда они увидятся.

– С чего бы? Жюно привез с собой несколько побед – Асторга, Сьюдад-Родриго.

– Сьюдад-Родриго и мой город тоже. Надеюсь, вы оценили замечательного маленького Жюно, которого я ему подарила? А что касается всего остального… Будем надеяться, что у Нея все получится. А вот Александр… С ним происходят странные вещи, и мне очень хотелось бы посоветоваться с Корвизаром. Но в Париже его сейчас нет, не так ли?

– Императорская чета совершает путешествие по северу, и Корвизар вместе с ней. Попробуйте объяснить мне, дружба мне поможет.

– Попробую. Когда Жюно идет на приступ, он бог войны. Нет человека отважнее, он само пламя и увлекает за собой всех. Но если битва длится, он теряет воодушевление, сражается, но словно бы охвачен сомнениями. Огонь ослабел, он не горит, он мерцает. И если нет рядом человека, способного его воспламенить, он гаснет, – закончила она, всхлипнув и запив всхлип глотком шоколада.

– Он такой не один. Я уже слышал разговоры на эту тему и в курсе о разногласиях маршалов. Кажется, это первая война, в которой не участвует император. И вот маршалы оспаривают друг у друга успех, добывая личную славу. Что за идея была посылать Массена главным над людьми, обуянными не только военными доблестями, но еще и гордыней и упрямством, вроде Нея. На таких нужен укротитель. А укротителя и не было. Оставим эту печальную тему. Император скоро вернется и…

– Погодите! Еще только одну минутку! Как вы думаете, «Кот в сапогах» в самом деле готов завершить свой военный поход Испанией и Португалией?

– Забавно, что вы об этом заговорили, – улыбнулся де Нарбонн. – Я и сам раздумывал об этом, и мне кажется, что дело тут не только в континентальном блоке. У императора – у меня такое подозрение – другое на уме, и оно совсем не связано с медовым месяцем с Луизой, как называет свою жену император.

– Он все так же влюблен? Верится с трудом.

– Однако это так. И он подтвердил это почти публично, когда рождался Римский король.

Глаза у Лауры заблестели, она отодвинула чашку, поставила локотки на стол, положила подбородок на скрещенные руки и попросила:

– Расскажите, пожалуйста! Мы прибыли с другой планеты и совсем ничего не знаем!

– Да нечего рассказывать. Роды были тяжелыми, ребенок шел трудно, и роженица, как ей положено, кричала от боли. Наступила минута, когда ожидали худшего. Озабоченные врачи, прежде чем приступить, уж не знаю, к какой операции, спросили у его величества, кого спасать – ребенка или мать, понимая, что спасти можно только одного, и император воскликнул: «Спасите мать, умоляю! Детей она родит!» Его честно предупредили, что за результат поручиться не могут, но он все кричал: «Спасите ее! Спасите!» А потом убежал к себе в кабинет. Тем временем врачам удалось извлечь ребенка, они положили его на ковер, а сами занялись исключительно матерью.

– Но ребенок, слава богу, здоров, и все прославляют его замечательное рождение. Разве не так? – заметила Лаура.

– Так. Но это благодаря госпоже Монтескью, она пожалела несчастного брошенного на пол крошку, взяла его, запеленала, дала каплю вина, и, ко всеобщему изумлению, Римский король издал свой первый крик. Вы представляете себе, как обрадовался император? Если бы она захотела, он бы отдал ей половину своей империи, но она отказалась даже от титула герцогини, титул графини Монтескью-Фезенсак ее более чем устраивал. Она с большим трудом приняла на себя должность воспитательницы детей Франции, только потому что император очень настаивал, и с тех пор не отходит от ребенка[46].

– Мать, я думаю, тоже переполнена благодарностью.

– Она не из тех женщин, что могут быть переполнены чувствами. Эгоизмом – другое дело. И французов она тоже не слишком жалует. Привязалась только к своей компаньонке, герцогине де Монтебелло, и на всех придворных приемах с ней перешептывается.

– Вы имеете в виду вдову Ланна? Я знаю, что она знатного происхождения, что не помешало ей стать женой одного из самых блестящих солдат…

– Императора? Да, но тут есть одна небольшая закавыка, о которой вы не догадываетесь: прекрасная Антуанетта ненавидит императора.

– Что вы такое говорите? Она…

– Смертельно его ненавидит. Она всегда недолюбливала его величество, а уж после своего вдовства… И вот эти две женщины великолепно ладят. Чтобы картина была полной, прибавлю: наша дунайская императрица не любит и меня. Император хотел сделать меня главой своего дома. Ему показалось, что супруге будет приятно возвращение Версаля…

– И что же?

– Она отказалась, и так сухо, что настаивать не было смысла. Наш император извинился передо мной, сказав: «Вам придется довольствоваться мной, мой дорогой де Нарбонн. Вы так много пережили, что, беседуя с вами, словно бы открываешь изумительную историческую книгу. Несмотря на вашу королевскую кровь, вам удалось избежать свирепого террора, который погубил моего бедного дядюшку!»

– Неужели он так сказал? – воскликнула изумленная Лаура.

– Клянусь вам! В каком-то смысле император восхищается Людовиком XVI. И мы, должен вам сказать, немало с ним беседовали об истории. Признаюсь, не устоял и я, я теперь тоже поклонник императора.

Присущая Нарбонну ироничность оставила его, и Лаура вдруг поняла, что ее друг подпал под обаяние Наполеона. Не секрет: если тот давал себе труд, устоять перед ним было невозможно. Что ж, немалая победа быть завоеванным «Котом в сапогах»! Но де Нарбонн уже сменил тему:

– Поговорим о вас. Каковы ваши планы?

– Стереть загар, снова стать настоящей парижанкой, навестить моего портного Леруа, обойти с Полиной магазины… А почему вы вдруг нахмурились?

– Последний пункт, я думаю, осуществить будет нелегко. У княгини Боргезе возникли небольшие трудности.

– Только не говорите, что она болеет!

– Нет, но ей запрещено появляться при дворе на неопределенный срок… Хотя надеюсь, не слишком долгий. Она весьма изящно дала отпор «дорогой Луизе», проехавшейся насчет бывшей императрицы, и потом послала цветы Жозефине.

Лаура не могла удержаться от смеха.

– Полина остается Полиной! Как бы я хотела присутствовать при этой сцене! Полину ничто не может изменить. Думаю, ей помогает красота, она красивее всех при дворе и к тому же княгиня по мужу, а не по воле брата, князья Боргезе известны уже не первый век. Кстати! Как относятся остальные Бонапарты к дочери Цезаря?

– По-разному. Мадам Мать ее терпеть не может, и чувство это взаимно. Однако высокомерная госпожа Летиция в черном вдовьем покрывале сумела впечатлить юную гусыню. Каролина в Неаполе и, похоже, весьма убедительно разыгрывает там королеву. Природная хитрость помогает ей стать недурным политиком. Элиза вернулась к себе в Тосканское герцогство. А братья ведут себя так, словно империя вот-вот развалится. Луи оставил трон в Голландии и живет в Баварии как простой буржуа при своем шурине, принце Евгении. Несчастная и прелестная королева Гортензия почувствовала себя свободной и пока на седьмом небе. Люсьен надумал отправиться в Америку, но по дороге его захватили агличане, и теперь он разыгрывает из себя героя в Лондоне…

– Довольно, прошу вас! – воскликнула Лаура, затыкая уши. – Эти люди, постоянно боясь опасности, только и думают, где бы укрыться!

Нарбонн, став внезапно очень серьезным, уставился на огонь в камине.

– Боюсь, – сказал он, – как бы наша лоскутная империя в самом деле не развалилась. Успехи англичанина Уэлсли невольно возбуждают во многих различные мечтания. И я не завидую Массена, когда он вернется из Испании. Впрочем, довольно разговоров! Простите старого солдата, он тоже увлекся Наполеоном, а вы возвращайтесь к веселой жизни прошлых лет. Блистайте, смейтесь, танцуйте. Вы молоды и прекрасны!

– А что Жюно, как вы думаете?

– Думаю, что он будет неплохо принят. Во всяком случае, судя по тому, что я слышал от императора.

– Вы сказали императору о состоянии его здоровья?

– Это первое, о чем я сказал. И… впрочем, хватит. Я и так сегодня разболтался. А вам пора за работу, чтобы снова стать ослепительной герцогиней д’Абрантес.

– Жалкий льстец и подпевала «Кота в сапогах»! Нарбонн, друг мой, вы же не хотите, чтобы мы поссорились?

– Я вас слишком люблю, чтобы мы поссорились. Позвольте мне на прощание сказать вам еще одну вещь: дочь Цезарей возненавидит вас с первого взгляда.

– Не вижу причин.

– Посмотритесь в зеркало.

Предсказание оказалось верным.

Настал день, и Лаура предстала перед троном, на котором рядом со своим супругом-императором сидела «новенькая». Сердце у Лауры, несмотря на всю ее уверенность, билось быстрее обычного, она сделала с присущей ей грацией три положенных реверанса и различила сперва только розовое пятно. Потом голубые фарфоровые глаза и бриллиантовую диадему с красиво подобранными рубинами… Или шпинелью. Все остальное вплоть до туфелек было у новой императрицы розовым – платье, лицо, плечи, грудь, руки, отчасти скрытые под великолепными драгоценностями. Быть может, она подчинялась вкусам мужа? Розовый был его любимым цветом. Для женщин, разумеется. И все-таки его было слишком много.

Предупрежденная де Нарбонном, Лаура выбрала для себя белое атласное платье со скромной золотой вышивкой вокруг запястий и небольшим декольте, а вместо диадемы скромную коронку. Наряд утонченной элегантности показался бы, возможно, слишком простым, если бы в глубине декольте не горел огнем огромный рубин, окруженный бриллиантами – самый крупный из португальских. Мария-Луиза смотрела только на него в то время, как супруг представлял ей Лауру.

– Луиза, это герцогиня д’Абрантес, давний друг нашей семьи, супруга губернатора Парижа, одного из самых храбрых моих генералов. Она вернулась из Португалии и Испании, где вела себя с мужеством истинного воина.

– Где она купила этот великолепный рубин? У меня нет такого большого!

В Лауре разом вспыхнул гнев и желание рассмеяться.

– Я бы с радостью подарила вам его, ваше величество, – ответила она, – но…

– Но…

– Он самый драгоценный семейный сувенир – рубин д’Абрантес – и принадлежит не столько мне, сколько моим наследникам.

– Очень жаль, – недовольно промямлила императрица.

Она протянула Лауре вялую руку, та коснулась ее губами и отступила, едва не наступив на ногу де Нарбонну, который, разумеется, сопровождал ее и не пропустил ни одного слова из разговора.

– Похоже, что вы упустили шанс завести себе подругу, – с тонкой усмешкой заметил он.

– Но, как видите, я не печалюсь, – ответила она, мягко поводя веером. – Не в первый раз коронованная особа льстится на украшения подданной, но есть разные манеры выражать свои пожелания. Этой я не подарю ничего никогда. Она слишком дурно воспитана.

– А кому бы подарили? Жозефине, например…

– Она никогда бы не попросила у меня подарка. Но сейчас вполне возможно, если б подарок хоть немного ее утешил. Я только что навещала ее, она так несчастна, хоть всячески старается это скрыть. Пойдемте к Жюно и вернемся домой как можно скорее. Но вы посидите у нас и что-нибудь выпьете. Уверена, что Жюно на меня сердится, и мне нужна ваша поддержка.

Но Жюно, к большому удивлению Лауры, был в превосходном настроении, он беседовал с Ожиро и Бесьером и ничего не слышал. Император вызывал его к себе на следующее утро.

– Он может обложить тебя как следует, – предупреждал Ожиро. – Сейчас вернувшиеся из Испании не в фаворе.

– Надеюсь, что нет. По лицу видно, что он в хорошем расположении духа. И потом, за мной все же несколько удач на тамошнем фронте.


Лаура и де Нарбонн проводили Жюно на аудиенцию с относительным спокойствием. Но оно растаяло, как масло на солнце, стоило Жюно вернуться. Лицо у него было такое, что Лаура мгновенно встревожилась.

– Чем он тебя опять обидел?

– Меня? Да ничем. Но вполне возможно, только отложил разнос. А сейчас встретил меня вполне сердечно – осмотрел рану, спросил, как здоровье малыша… И мамы тоже. Посоветовал поехать полечиться в Бареж[47], и как можно скорее. А когда я хотел поговорить с ним про Испанию, он сделал вид, что разговор ему неинтересен. Не стал слушать моих выводов о тактике партизан – очень взвешенных, поверьте! – о составе армии Уэлсли и его политике выжженной земли. Он отмел все под предлогом, что это отписки маршалов, чтобы оправдать свои неудачи… И Массена будет отстранен, как только вернется!

– Отстранен? – переспросил де Нарбонн.

– Слишком стар, изношен. И лучше бы ему заниматься армией, которая была ему доверена, чем тешиться с переодетой девкой. Я… я не поверил собственным ушам. Словно совсем другой человек говорил его устами!.. Когда-то, в дни наших великих побед, он выспрашивал у меня все подробности, мы обсуждали наш каждый шаг. И если у нас случалась неудача, он хотел доискаться до той мелочи, из-за которой все нарушилось, хотел понять, что помешало удаче. Теперь ничего подобного. Он даже не пожелал прочитать мои рапорты, все передал Бертье, сказав, что не хочет морочить себе голову этими историями.

Лаура и Нарбонн невольно обменялись взглядами. Перед внутренним взором Лауры вновь поплыли ужасные картины: висящие на деревьях трупы, мертвецы с выпущенными кишками, французы, испанцы – все вперемешку. Бойня, где страх и ненависть пробудили самые страшные инстинкты… Взглянув на мужа, сидящего в кресле, опустив голову на руки, она гневно воскликнула:

– Неужели война его больше не интересует? А ведь когда-то его кумиром был Александр Македонский! Неужели теперь ему по вкусу роль Нерона, который пел и играл на лире перед Римом, охваченным по его милости пожаром? Когда вы наконец поймете, что он уже…

– Замолчи!

Жюно вскочил, сжав кулаки, в глазах его сверкала ярость.

– Замолчи! – повторил он, не глядя на Лауру. – Я во всем виноват. Я не сумел справиться, не сделал того, что должен был, и теперь другие будут расплачиваться за меня. Бедный старик Массена. Великий воин. Теперь за мою неспособность спросят с него…

Лауру бросилась к мужу и обняла его. Нарбонн тоже подошел к ним на тот случай, если понадобится его помощь. Блуждающий взор Жюно ему очень не понравился.

– Не ты затеял эту войну, а он!

– И что? Я не сумел достойно служить ему, я его разочаровал!

Рыдание вырвалось из груди Жюно, и он выбежал из гостиной. Дверь за ним громко хлопнула.

Лаура кинулась было за мужем, потом умоляюще взглянула на Нарбонна:

– Скажите мне, Нарбонн, Жюно не сошел с ума?

– Нет, не думаю. Но вы знаете, до какой степени он обожает своего императора. Бог безгрешен, значит, все остальные полны грехов. Ради императора Жюно готов на любые жертвы. Я не открываю вам ничего нового.

– Вы совершенно правы, но я так хотела бы, чтобы вы ошиблись.

Из глаз Лауры потекли слезы.


Отставка Массена наделала много шума. Значимость маршала была всем известна, и среди когорты его отважных товарищей невольно возник вопрос: не настанет ли вскоре и их черед? Однако нельзя сказать, что отставка кого-то пугала. Богач Массена получил наконец возможность насладиться своим богатством, зажить той жизнью, о какой давно мечтал, у себя во дворце в Ницце, где бывал пока только изредка. Все другие ожидали и для себя той же участи, но ошиблись. Очень быстро стало ясно: один Массена стал козлом отпущения, так как был старше всех. Все остальные убедились, что они по-прежнему нужны императору. Жюно убедился одним из первых.

В начале апреля вечером он вернулся из Сен-Клу, сияя от радости.

– Я уезжаю, Лоретта, – объявил он с порога.

Лаура на этот раз сидела в одиночестве возле горящего камина в комнате, которую называла своим «рабочим кабинетом». Стены ее, обтянутые светло-желтым шелком с золотыми пчелками, всегда ее радовали. Она сидела, углубившись в толстую книгу, и от громкого вторжения мужа вздрогнула.

– Едешь? Куда? В Россию?

Французы любили пошутить насчет России, вернувшись из Испании, и Лаура повторила привычную шутку. А сердце ее слегка защемило: уже давным-давно она не видела мужа таким счастливым…

– Не завтра, конечно, – подтвердил он, нагибаясь, чтобы ее поцеловать. – Сначала в Мюнхен. Я буду командовать корпусом разведки в Великой армии под началом у принца Евгения.

– И ты этому рад?

– Я в восторге. Принц Евгений, вице-король Италии, почти что – я повторяю, почти что – император! И я постоянно буду неподалеку от императора. И в конце концов, кто знает, может, окажусь рядом с ним, как когда-то.

Лауре не хотелось омрачать счастье мужа, но удержаться она не могла и все-таки сказала:

– Ты знаешь, что морозы в России смертельны?

– Но там же не всегда холодно! Только зимой. А когда настанет зима, император уже расширит свои владения, а мы вернемся домой. Кроме тех, кто останется там навсегда, но поверь, меня в их числе не будет. Ах, я давно уже не был так счастлив!

Ни за что на свете Лаура не стала бы затевать с Александром спор, сама она считала затеянное безрассудной авантюрой, но обсуждать это собиралась с де Нарбонном.

Де Нарбонн появился на следующее утро и громко потребовал «свой шоколад, без сомнения, лучший в Европе!». Шоколад пила и хозяйка, так что его принесли буквально через минуту, и де Нарбонн, выпив большой глоток кипящего напитка и согревая руки чашкой, пытливо взглянул на Лауру:

– Теперь вы, надеюсь, спокойны? Ваш Александр и вы благополучно покончили с полыхающей Испанией.

Лаура пригвоздила его к месту гневным взглядом.

– Вы считаете, что Россия лучше? Расскажите-ка мне, что там понадобилось «Коту в сапогах», раз вы теперь его доверенное лицо? Что он забыл на этом краю земли? Как я знаю, сапоги у него не семимильные! Да для России нужны не семи-, а двадцатимильные сапоги!

– Император собирает армию в пятьсот тысяч человек и берет с собой две тысячи пушек. Такой армии хватит на победу.

– Если соберет. Говорят, что охотников делить с императором его приключения находится все меньше. Говорят, что молодых набирают в армию жестоким принуждением. И все ради чего, вы можете мне сказать?

– Ради того, чтобы покончить с Англией!

– Пройдя через Москву? А он, случайно, не забыл географию?

– Это не только его мнение. Многие считают, что, объединив под скипетром короля всю Европу, Англия окажется в изоляции и неминуемо запросит пощады.

– И вы поддерживаете его в этом заблуждении?

– Я бы не сказал. Я постарался обратить его внимание на некоего Уэлсли, которого, по-моему, нужно опасаться, но император ответил, что это генерал такой же, как все прочие, разве чуть более удачливый.

– Не очень-то дальновидно.

– Согласен, но не скрою, что, когда я слушаю императора, я всегда разделяю его мнение, так велик в нем дар убеждения. И если разбирать все по пунктам, император должен всех поставить на место: царь Александр не соблюдал договоренностей, достигнутых в Тильзите и Эрфурте. Австрия никак не переварит своих поражений, вынудивших ее отдать несчастную принцессу…

Лаура вскочила с кресла и принялась расхаживать взад и вперед по комнате, теребя прелестный батистовый платочек, обшитый кружевами, который явно не заслуживал такой участи.

– Ну, так поговорим об этом подарочке! Лучше бы «Кот в сапогах» сломал себе ногу в тот день, чем женился на этой бедной принцессе. А еще лучше обе! Может, в постели лучше ее нет, но в повседневной жизни она эгоистичная, высокомерная злюка, которая только и знает, что шепчется за спиной мужа с вдовой Ланна. Если герой Ланн смотрит на свою жену с небес, то он сильно огорчен ее интригами с австрийской гусыней. К тому же она весьма дорого обходится империи, покупая себе неимоверные драгоценности. Она закатывает глаза, говоря о сыне, но занимается им, только взяв на руки, когда позирует художнику.

– Вы знаете, что император назначает ее регентшей на время своего отсутствия? Он купил для нее необыкновенной величины жемчужину с фантастическим блеском и приказал вставить в шапочку, унизанную бриллиантами, которую назвал «регентша».

Лауру охватил гнев, она остановилась, опрокинула кресло и разрыдалась. Она плакала, плакала и никак не могла остановиться. Плакала, как дети, с всхлипами, закатываясь, задыхаясь. Казалось, сейчас она лишится сознания, и де Нарбонн подошел к ней, желая как-то помочь, но она отстранила его помощь, с трудом выговорив:

– Простите меня… за мои слезы… Сейчас… все пройдет… Никогда… еще… я не чувствовала… такой… безнадежности…

Дверь распахнулась, и появился Жюно, слепя блеском расшитого золотом мундира и наградами. Он и сам сиял и на слезы жены не обратил ни малейшего внимания. Вошел и застыл перед зеркалом, оглядывая себя.

– Что вы такого сделали, де Нарбонн, что Лаура вдруг разревелась? А по-моему, жизнь так прекрасна! Вы только представьте себе, что великий император и я вместе с ним отправляемся, чтобы снова пережить Аустерлиц! И на этот раз, я клянусь, я привезу жезл маршала из похода! Он мне почти что обещан.

– Ах вот как? Даже обещан!

– Так что никаких печалей у нас в доме! Радость, радость и радость! Думай о славе, которая ждет нас, и о Париже, который станет центром мира!

Жюно, по сути, говорил сам с собой. Осматривая себя в зеркале, он принимал различные позы и внезапно, так же быстро, как вошел, пожал руку де Нарбонну, поцеловал жену в лоб и вышел, напевая «Отечество наше страдает…», фальшивя точь-в-точь, как Наполеон, когда ему приходила охота петь.

Жюно вышел. В гостиной царило молчание. Наконец де Нарбонн его нарушил:

– О чем вы думаете, Лаура?

– Наверное, о том же, что и вы: наш бедный Жюно снова во власти иллюзий. Принц Евгений замечательный полководец, но он не император, и я совсем не уверена, что даже с ним Жюно будет видеться часто.

– Мне кажется, генерал так счастлив от того, что Испания исчезла с его горизонта и он снова готов завоевать весь мир. Вы же слышали? Он сказал «наш великий император, и я вместе с ним». Словно никого больше нет на свете. Словно они вдвоем отправляются охотиться на зайцев и собирать грибы. Ему даже в голову не приходит подумать, что речь идет о России! А как у него сейчас со здоровьем?

– Неплохо, кажется. Вы сами его видели: он излучает восторг всеми порами. Конечно, он по-прежнему мучается головными болями, но они быстро проходят. Думаю, к нему вернулось крепкое здоровье былых времен. А вы, мой друг? Думаю, что и вам придется последовать за императором, раз вы сделались столь важны для него?

– Это упрек? – осведомился де Нарбонн, беря Лауру за руку.

– Вы прекрасно знаете, что нет. Поскольку случай особый, я смею надеяться, что вы…

– Приглядите за нашим героем хотя бы издалека, а главное, постараетесь, чтобы император не забывал о нем? Так? Вам нет необходимости просить меня об этом. Я буду писать вам по возможности часто. А вы постарайтесь не портить себе кровь. Россия велика, но это не край света, и дорога для нас будет не длиннее, чем для русских, когда они оказали нам честь и пришли, чтобы мы их побили в Пруссии и Австрии. Я еще приеду, чтобы попрощаться с вами.

Де Нарбонн уехал, и Лаура, не желая оставаться дома наедине со своими мыслями, оделась для выхода, приказала подать карету и распорядилась везти ее в особняк Бриенн, резиденцию Мадам Матери. Нельзя сказать, что она ожидала от своего визита чего-то умиротворяющего, но пожилая дама обладала даром, который порой был схож с даром ясновидения, и в ее словах порой словно бы мерцала какая-то иная реальность.

Вернувшись из Испании, Лаура приехала к ней показать маленького Родриго и получила поздравления. Еще ей было сказано, что она сохраняет свое звание фрейлины, но избавлена от обязанностей, и ей будут рады всегда, когда она пожелает приехать.

Госпожа Летиция сидела одна в гостиной, выходящей в сад. Она любила ее больше других, потому что в ней не могло поместиться много народа. Госпожа Летиция не любила многолюдных сборищ. Всегда в сером, белом или черном, очень редко в лиловом, – она по корсиканскому обычаю, став вдовой, не снимала траур.

В этот вечер она была в черном бархатном платье-плаще поверх белой шелковой туники. Волосы с редкими серебряными нитями были уложены в красивую прическу, легкий белый шарф, покрывавший голову, подхватывала диадема с великолепной античной камеей, окруженной аметистами.

– Что случилось, Лаура? Почему ты так рано? Ты же знаешь, что у тебя сейчас нет никаких обязанностей передо мной. Я бы сказала, что ты на каникулах…

Молодая женщина, сделав положенный реверанс, встала на коленки возле кресла, в котором сидела старая дама, читая молитвенник. Теперь она закрыла его и отложила в сторону.

– Вы знаете меня наизусть, как этот молитвенник, – вздохнула Лаура. – Сегодня утром я поняла, что непременно должна вас навестить, потому что растерялась. Жюно сообщил мне о своем отъезде. Он едет к принцу Евгению, служить под его началом. Мне показалось, что его величество император задумал воевать с Россией…

– И ты решила, что я могу его отговорить?

– Влияние вашего высочества…

– Малая толика, какая у меня еще остается, превращается в прах, если мой сын что-то задумывает всерьез. Сейчас, к несчастью, он хочет именно этого. И нельзя сказать, что вокруг него нет разумных людей, которые хотели бы разубедить его. Мне говорили, что Коленкур не раз рассказывал ему о суровости русской зимы.

– Мой муж уверен, что они вернутся до морозов.

– Вряд ли. Были и более серьезные предупреждения. Бертье с присущей ему прямотой сказал, что Великая армия совсем не та, что была. И это правда. Верный Дюрок изложил все трудности со снабжением армии, когда речь идет о столь долгой дороге. Не помню, уж кто сказал ему о Турции… Однако, быть может…

Госпожа Летиция замолчала, пораженная мыслью, пришедшей ей в голову. И Лаура, как ни была заинтересована узнать ее, не смела ни о чем спросить и только надеялась, что госпожа Летиция продолжит думать вслух. И она продолжила:

– Быть может, Россия только предлог, а на деле он хочет всецело завладеть Польшей, которая наверняка, по его мнению, должна принадлежать мальчику, которого подарила ему Валевская.

– Она все еще не исчезла с горизонта? Я думала, что, женившись, император изгладил из памяти все былые привязанности.

– Все, но не эту. В народе ее называют польской женой императора, а в Великой армии считают, что он ее любит до сих пор.

– Несмотря на то что с «новой» он ведет себя как влюбленный мальчишка?

Прекрасные темные глаза старой дамы гневно вспыхнули.

– Девчонку, которую он посмел посадить на место Жозефины?!

Лаура едва не поперхнулась, услышав, как Летиция сожалеет о невестке, которую еще так недавно терпеть не могла!

– Не думаю, что он любит ее всерьез, – продолжала она, – он гордится, что стал теперь племянником Людовика XVI и Марии-Антуанетты. Он задаривает девчонку платьями и невероятными драгоценностями, но ей всего и всегда будет мало.

– Это я уже поняла, – согласилась Лаура, не в силах удержаться от улыбки. – Когда меня ей представляли, она захотела, чтобы я подарила ей мой большой рубин.

– Она пустышка… И он очень ошибается на ее счет.

– Но она подарила ему сына, и, говорят, прекрасного.

– Про мальчика не могу сказать ничего плохого. Но каков он будет, когда вырастет? Он светлый в нее. Если, не дай бог, моего сына не станет, она сделает из него австрияка. Или вообще забудет и думать, есть он у нее или нет. Кстати, как себя чувствует твой сынок? Надеюсь, ему не повредила Испания?

– Ничуть! Он тоже у меня замечательный. И к тому же вылитый Жюно.

– Вот это дело! А как себя чувствует Александр? Как тебе жилось с ним вместе? Не слишком трудно? Он не мучил тебя?

– Нет. Меня беспокоила только его внезапная непредсказуемая мрачность.

– А по женской части? Не слишком много побед?

– Испанки не предрасположены к легкомыслию. Но когда я оказалась в ожидании, дело не обошлось без профессионалок.

Лаура не стала говорить о невероятном чувстве облегчения, с каким узнала о своей беременности, избавившей ее от грубых посягательств мужа. Они вошли у него в привычку, и она стала их только бояться. Во Франции Александр поспешил снова обзавестись «сестренками», которых Лаура теперь благословляла от всего сердца. Она чувствовала, что муж ее не совсем нормален, и поделилась своими опасениями с Корвизаром. Врач на свой лад постарался ее успокоить.

– Человек с такими нервами не может безнаказанно жить неделя за неделей среди ужасов. Естественно, что нервы сдают. Но я уверен, все наладится, когда вы оба заживете спокойной жизнью. Как только он окажется вблизи обожаемого императора, вы увидите, все изменится.

– Вы так думаете?

– О! Почти что уверен. Видите ли, ваш Жюно в некотором смысле особый случай. Если его не знать, можно заподозрить, что он влюблен в императора, но ему чужды подобные поползновения. Глубоко чужды. Его чувство скорее сродни религиозному. Можно сказать, он преклоняется перед своим божеством.

– Да, так оно и есть. Он боится причинить императору огорчение, как монах боится согрешить.


Вернувшись домой, Лаура с порога поняла, что Жюно занят сборами – суетились слуги, все было перевернуто вверх дном. Жюно требовал безупречной чистоты мундиров, и вот его гардероб приводили в порядок.

Сам он сидел в библиотеке, смотревшей окнами в сад, и читал «Монитор», но без особого интереса, потому что тут же выпустил газету из рук, как только вошла жена.

– Где была? – спросил он рассеянно.

– У Мадам Матери.

– Думаю, она была рада с тобой увидеться.

– А я была рада увидеться с ней. Скажи мне, куда ты девал де Нарбонна. Он обещал, что подождет меня.

Жюно привстал, поднял газету и снова сел, собираясь продолжить чтение.

– Де Нарбонна? Я его отослал.

Лауре показалось, что она ослышалась.

– Что? Что ты сделал?

– Не заставляй меня повторять сто раз. Я отослал его.

На языке молодой женщины вертелся вопрос: «Жюно! Ты сошел с ума?» – но она не забыла, что кое-какие слова не должны произноситься вслух, и ограничилась совсем другим вопросом:

– Он не сказал тебе, что я пригласила его на ужин?

– Сказал, но я дал ему понять, что, уезжая завтра к принцу Евгению, хотел бы провести этот вечер наедине с тобой. Не волнуйся, – успокоил он Лауру, разворачивая газету и исчезая за ней, – ты еще с ним увидишься. Хотя я бы предпочел, чтобы виделись вы не слишком часто, он же не член нашей семьи!

Брови Лауры сердито сдвинулись. Ох, как она не любила, просто очень-очень не любила этот пренебрежительный тон своего господина и повелителя.

– Нет, он же не член нашей семьи, – подхватила она. – Он друг, настоящий друг, и это гораздо больше, если знать, что означает это слово. А теперь посмотри на меня, – прибавила она ласково, отбирая у мужа газету и снова отправляя ее на ковер.

– Не сомневайся, я прекрасно знаю, что такое дружба. Настоящий друг не внедряется в дом, не живет в нем днями и неделями на протяжении многих лет, для того чтобы стать наставником молодой неопытной женщины и сыграть пагубную роль в ее жизни! Думаешь, я не знаю, кто представил тебе Меттерниха и покровительствовал вашей любви?

– Он ничему не покровительствовал. А представить при императорском дворе австрийского посланника одной из фрейлин не грех, а обязанность светского человека.

– Какой удобный светский человек! Знаком с любым и каждым и готов на любую гнусность!

– Ты называешь гнусностью светскую вежливость?

– Я называю гнусностью знакомство волка и овечки!

– Он не пастух, у него другие обязанности. И я хочу тебе напомнить, что де Нарбонн был другом моей матери. Что с тобой случилось, Александр? Можно подумать, ты меня ревнуешь к де Нарбонну!

– Нет, я не ревную… Но я вижу, кто есть кто. По счастью, он больше не собьет тебя с праведного пути, он тоже уезжает. Конечно, я предпочел бы увезти его с собой к принцу Евгению де Богарне, но старая придворная лиса оказалась хитрее меня, де Нарбонн нашел себе покровителя посильнее и теперь принят в свиту императора. Но хотя бы он не будет стоять у меня за спиной, разрушая мой семейный очаг и сбивая мою жену с пути истинного!

Боже мой! Да что такое случилось с Александром? Лаура готова была дать волю своему гневу и навести порядок у него в голове хорошей оплеухой, и тут вдруг ее осенило. Император! Вот кто главный герой этой искрометной комедии! Кто, как не он, хотел сделать де Нарбонна главным камергером у своей «Луизы», а потом приблизил к собственной персоне, сделав адъютантом, задумав превратить этого очаровательного человека в мосток между собой и старой аристократией. Император сумел оценить культуру, воспитанность и княжескую элегантность манер де Нарбонна.

Женившись на эрцгерцогине, Наполеон почувствовал нужду в наставнике, который чувствовал себя своим в крошечном мирке государей. Император желал быть равным с ними, а точнее, хотел над ними властвовать. Привыкнув скорее к бивуакам, Наполеон пожелал заручиться бархатной перчаткой, чтобы общаться с коронованными особами, в том числе и со своим тестем. Этой бархатной перчаткой и был де Нарбонн.

Жюно все никак не мог успокоиться.

– Впрочем, что мне за дело до старой придворной лисы! В его-то годы и стать адъютантом!

– И какие же у него годы?

– Если память мне не изменяет, он родился в тысяча семьсот пятьдесят пятом, значит, сейчас ему пятьдесят семь лет, считай почти шестьдесят. Не назовешь юным мальчиком. А в качестве адъютанта он должен спать на… походной кровати у входа в палатку своего начальника. Можешь себе представить этого старика в такой роли? Привет, ломота в костях! – издевательски захохотал Жюно.

– Да как ты смеешь? – вне себя от гнева воскликнула Лаура.

Но Жюно желал довести свою речь до конца.

– Быть сынком Людовика XV, этого распутника, и походить на него лицом – не значит избавиться от тягот военного дела. Его ждет длинная дорога, и я не удивлюсь, если он не вернется живым из Москвы. Пойдем-ка поужинаем, я проголодался.

– А я нет.

– Ну, так сделай вид. А как иначе, если твой любимый муж собирается уехать на долгие месяцы. Но зато вернется к тебе маршалом империи, – прибавил он, словно бы убеждая сам себя.

– От души тебе этого желаю! Но вместо того чтобы заниматься де Нарбонном, лучше бы занялся своим здоровьем!

– Здоровьем? Да я никогда не чувствовал себя лучше! Признаю, что был не в форме, когда мы уезжали из Испании, но парижский воздух меня вылечил. А чем ты займешься в мое отсутствие?

– Все тем же, чем занимаюсь и при тебе.

– Не уверен, что не соскучишься. Но хоть де Нарбонна при тебе не будет, чтобы сбивать тебя с пути дурными советами, – вздохнул Александр и переложил себе на тарелку половину блюда фаршированных дроздов, которых очень любил.

Лауру рассердила его невоздержанность, как в словах, так и в еде.

– Если будешь есть, как сегодня за ужином, растолстеешь, как боров, и не сядешь на лошадь!

– Ох-ох-хо! А мы сегодня не в духе! – расхохотался Александр. – Уж не потому ли, что я разгадал козни нашего дорогого де Нарбонна?

– Перестань говорить глупости! Я не желаю больше слышать ни одного слова о друге, чья дружба к нам была всегда безупречной…

– До того безупречной, что он преуспел во всех своих подлостях: сбил тебя с толку и занял мое место возле моего императора! Может, теперь займет мое место и возле тебя? – закончил Александр, опрокинув залпом стакан шабли.

Опрокинул слишком быстро, потому что следом последовал звук, изгнанный из воспитанного общества и допустимый только у неверных, где его должно сопроводить громким возгласом «иншаллах!».

Между тем Жюно никак не мог уняться.

– Даже под покровительством моего императора в походе его может сразить пуля или сабельный удар, и я наконец от него избавлюсь.

Он снова наполнил свой стакан и вновь его опустошил. Чаша терпения Лауры переполнилась, и она поднялась из-за стола.

– Куда ты? – удивился Жюно.

– Иду спать. Нет ничего утомительнее, чем слушать глупости от умного человека. Спокойной ночи.

Лаура направилась к двери, лакей распахнул ее перед ней, и она вышла, не оборачиваясь. Она опасалась, что Александр последует за ней, но этого не случилось, он остался сидеть за столом и продолжал ужинать, однако его громкий голос был слышен чуть ли не по всему дому.

Лаура вошла к себе в спальню, где ее встретила дрожащая Аделина с ночной рубашкой в руках.

– Госпожа герцогиня, – всхлипнула служанка. – А что, если повторится та проклятая ночь?

– Помолчи! Никогда не буди плохих воспоминаний! Александр сегодня выпил слишком много шабли, а белое вино дурно влияет ему на нервы. Я достаточно его наслушалась и ложусь спать. А завтра будь что будет!

Лаура принялась раздеваться, размышляя о новом повороте событий. Она и представить себе не могла, что Жюно проникнется такой враждебностью к их старинному и самому верному другу, да у них и не было других таких верных друзей! Однако природный оптимизм, как всегда, взял верх. Лаура сказала себе, что дорога предстоит еще долгая и никто не знает, куда она приведет. К тому же Жюно уезжал завтра утром, так что у нее оставалось еще время, чтобы увидеться с де Нарбонном и все обсудить.

«А пока мне необходимо как следует выспаться!» – сказала она сама себе.

Погода стояла холодная, Лаура попросила согреть ей грелкой постель, приготовить липовый чай, быстро переоделась и с счастливым вздохом вытянулась под одеялом. Она попросила Аделину закрыть дверь спальни на ключ, но тут же отменила просьбу… Если Жюно пожелает прийти «пожелать ей спокойной ночи», как он это называл, ей снова придется звать потом слесаря.

Разумное решение.

Лаура уже начала погружаться в сладкий сон, когда, слегка пошатываясь, в спальне появился муж и улегся рядом с ней вопреки ее попыткам помешать ему.

– Я пришел тебе помочь, – объявил он, едва ворочая языком. – У тебя найдется занятие, пока меня не будет. Я тебе сделаю еще одного ребенка! Что скажешь?

А что она могла сказать? Приходилось терпеть, надеясь, что приступ любви не продлится слишком долго. Однако они провели вместе большую часть ночи, и Лауре, к ее сожалению, не пришлось особенно отдыхать. Любовные подвиги мужа вконец измучили жену.

На следующее утро бодрый и разнаряженный Жюно покинул Париж. Он направлялся пока не в Мюнхен, а в Милан, где в это время находился принц Евгений и где Жюно должен был принять командование над восьмым корпусом армии, состоявшей в основном из итальянцев. Там они будут ожидать дальнейших приказов. Прощаясь с женой, Жюно горячо расцеловал ее, шепнув со смущенным смешком:

– На этот раз, моя Лоретта, я обещаю тебе вернуться с жезлом. Ты заслужила его. И быть может, даже больше, чем я. Я прошу у тебя прощения, если был грубоват с тобой! Но и ты тут тоже не без вины. Как тебе удается становиться с каждым днем все красивее?

Лаура посмотрела мужу в глаза:

– Я уже все забыла… Но при одном условии: когда повстречаешь де Нарбонна, будь с ним так же любезен, как умеет он. Он слишком старый и слишком близкий наш друг, чтобы я закрыла перед ним дверь.

– Как скажешь! Вполне возможно, я погорячился…

Жюно уехал. Лаура осталась. Но на сердце у нее было неспокойно.


Наполеон покинул Париж 6 мая вместе со своей новой женой Марией-Луизой и штатом помощников. Он направлялся в Дрезден на Эльбе, один из красивейших городов Центральной Европы, которая вынуждена была отныне с ним считаться. Наполеон рассматривал поездку как своеобразную «семейную» встречу, совмещенную с международным конгрессом, главным пунктом которого будет представление новой императрицы тем странам, которые силой оружия и волею судеб вынуждены были стать сателлитами Франции.

Император Австрии Франц II, который тоже только что заключил новый брак с молоденькой принцессой Каролиной-Августой, был главной фигурой на этом конгрессе, такой же, как царь Александр на плоту в Тильзите. Он тоже прибыл с женой, жаждущей показать свои парижские туалеты и драгоценности, которыми щедро одаривал ее муж сверх тех, что принадлежали ей по праву императорской короны.


«Главной идеей конгресса, – писал де Нарбонн, – было объединение Австрии с государствами-сателлитами ради своего рода священной войны против русских варваров, но я не уверен, что это удалось. Отчасти из-за императрицы. Украшения Каролины-Августы были относительно скромными, тогда как Луиза сверкала, как дарохранительница, и отчасти унизила свою молоденькую мачеху. Она пришла в ярость и залилась обильными слезами, когда супруг попросил ее подарить кое-что из ее украшений, пообещав, что подарит ей другие. В конце концов она подчинилась, но преподнесла подарок так неловко, что Франц отказался, и никакого соглашения они не подписали. Разъехались без видимых результатов, хотя двери оставили открытыми. Огромная армия, которую собрал Наполеон – около пятисот тысяч человек отовсюду понемногу, – заставила всех призадуматься. А наш государь не скрывал, что собрал эту армию не из одного только удовольствия ею полюбоваться… Он отправил дорогую «Луизу» в Париж с надежным эскортом, и теперь уже ни у кого нет сомнения, что мы двигаемся к Москве, не зная, что нас ждет. Но с нами император и его невероятный военный гений. Ощущение впору рыцарям Крестовых походов, когда они отправлялись воевать с Саладином за Господень крест…»

Де Нарбонн не уточнил, какой оказалась судьба этих рыцарей, так что Лауре неоткуда было узнать о ней, и она спокойно убрала письмо в свой маленький секретер.

Глава 12

О раненой любви

Летом 1812 года в Экс-ле-Бэн на берегах озера Бурже собралось самое блестящее общество, какое только можно себе представить. Приехала болеющая, но по-прежнему безупречно элегантная бывшая императрица Жозефина, приехала королева Испании, правда, не видевшая еще Испании, Жюли Клари, жена Жозефа Бонапарта, приехала ее сестра Дезире, ставшая принцессой королевского дома Швеции с тех пор, как маршал Бернадот – ярый республиканец – сделался приемным сыном и наследником шведского короля. Госпожа Летиция, мать семейства Бонапарт, очаровательнейшая Полина, княгиня Боргезе, всегда между двумя любовниками, и ее лучшая подруга, Лаура Жюно, герцогиня д’Абрантес. Одним словом, почти весь императорский двор, кроме императрицы Марии-Луизы, которая, будучи регентшей, вынуждена была тосковать и лечить свои хвори, настоящие или будущие, во дворце в Сен-Клу, тогда как император во главе огромнейшей армии скакал по дороге к Москве.

Не кто иной, как Полина, с помощью Мадам Матери уговорила любимую подругу ехать на этот курорт, объявив, что она там просто необходима. У Полины и в самом деле были кое-какие трудности, она все еще не могла вернуть себе расположения императора, и не только по причине «недостаточного уважения» к императрице, которую возненавидела, но еще и потому, что беспечно продала свое герцогство Гвасталла, словно корзинку с клубникой.

– Но это же естественно, – объясняла Полина Лауре, – я не помню, из-за чего поссорилась с Камилло (ее мужем) и с моим державным братом. Мне ужасно не хватало денег. А ты знаешь, как нужны женщине новые наряды, когда она занимает не последнее место в обществе. К тому же это герцогство, которое я понятия не имею, где находится, приносило мне так мало!

Лаура могла понять подругу, она и сама тратила немало на наряды, ужасая порой несгибаемого Фиссона, который по-прежнему занимался их финансами. И она откликнулась на призыв Полины, тем более что и госпожа Летиция пожелала, чтобы с ней находилась ее молоденькая фрейлина.

Полина сняла на летний сезон один из самых красивых особняков Экса – особняк Шевалей с большим садом, спускающимся прямо к озеру. А для подруги небольшой домик по соседству, что позволяло им видеться столько, сколько они пожелают, не ставя никого в известность. Полина и Лаура поселились вдалеке от «резиденций», где обосновались «их смехотворные величества», как называла Полина сестер Клари. Теперь они ей нравились гораздо меньше, чем в давние героические времена, когда будущий император, влюбленный в Дезире, обручился с ней, но не смог противостоять вспыхнувшей страсти к чарующей Мари-Жозеф-Розе де Богарне. Он оставил Дезире, стал звать Розу Жозефиной и сделал ее императрицей.

Когда Лаура приехала, она сразу навестила Полину. Та приняла ее в свои объятия и ласково сказала:

– Наконец-то! Ты даже не представляешь, какую помощь ты мне оказываешь!

– Если помощь, то почему ты не позвала меня раньше? – удивилась Лаура.

– Как можно! Я не знала, свободна ты или нет? Говорят, Меттерних в Париже…

– Надеюсь, моей княгине известно, что мы расстались. Не совсем, потому что он продолжает мне писать. Впрочем, говорят…

– Говорят, что он снова стал любовником Каролины, но ненадолго. В любовь моя сестра примешивает слишком много политики.

– Клементу, думаю, политика не мешает, он сам воплощенная политика. В нем живет хитрый лис.

– В Каролине тоже! Мне нужна только ты, ты понимаешь меня и будешь со мной до последнего вздоха! Наконец-то ты здесь. Значит, все хорошо!

Полина облегченно вздохнула и прикрыла глаза.

Похоже, она готова была погрузиться в дрему. Лаура вышла из комнаты на цыпочках и отправилась на поиски госпожи де Барраль, фрейлины Полины, надеясь получить от нее объяснение.

– Что происходит? – спросила она ее. – Я знаю, что после путешествия в Сан-Доминго здоровье княгини остается хрупким, но выглядит она прекрасно. Я ничего не понимаю. Скажите, какие симптомы?

– Никаких, кроме того, что она все время лежит, и если не в постели, то в гостиной на софе, а если не на софе, то в ванне, она лежит там часами, умащая себя ароматами. Поживем – увидим, – философски прибавила фрейлина.

– Но что-то же должно быть! Скажите мне, кто сейчас ее любовник? – понизив голос, продолжала допрос Лаура. – Полагаю, господин де Форбен, раз он встретил меня, но вид у него невеселый.

– Он по-прежнему камергер, но уже давно не любовник… Разве что изредка, если ее императорское высочество скучает в пустой постели.

Состояние Полины встревожило Лауру. Ей предстояло отдать долг вежливости Мадам Матери, и она поехала к ней. Дождавшись конца мессы, которую Летиция слушала каждый день, и с благодарностью согласившись выпить чашечку кофе, Лаура поделилась своей тревогой относительно Полины. Однако странная вещь! Старая дама только улыбнулась:

– Когда Полина говорит, что больна и столько времени занимается собой, значит, она влюблена. А если говорит, что смерть не за горами, то влюблена серьезно. А если призвала тебя, значит, хочет тебе открыться.

Устами госпожи Летиции говорила сама истина. Лаура вернулась к Полине, которая утопала в ванне, едва виднеясь из душистого тумана. Вокруг суетились служанки, следя за температурой воды и ароматами. Лаура выставила их всех и атаковала Полину.

– Княгиня вызвала меня издалека – за что я ей очень благодарна – не затем, чтобы я смотрела, как она чахнет. Итак?

– Не смейся надо мной. Мне так плохо, потому что мне очень грустно. Ты еще не знаешь, что я снова полюбила театр и решила брать уроки дикции.

– Дик. ции? – переспросила потрясенная Лаура. – Но я…

– Подожди! Дай мне договорить. Но ты знаешь, чем бы я ни занималась, мне нужно только совершенство. И я пригласила Тальма, чтобы он давал мне уроки. А он мне даже не ответил!

Полина всхлипнула, а Лаура застыла в недоумении.

Но ненадолго. Немного подумав, она уже не находила ничего удивительного в этой истории. Тальма, великий трагик, был к тому же очень красивым мужчиной – брюнет с великолепным голосом и выразительным романтичным лицом. А какая фигура! Как царственно он выглядел в тоге! И ноги! У него были сказочно красивые ноги… А если прибавить к этому элегантность? Истинную, которая не бросалась в глаза… Да, он приближался к пятидесяти, но черт того побери, кто бы это заметил!

Тальма все-таки приехал и рассыпался в извинениях: он совершенно случайно отсутствовал в это время в Париже. Полина с порога открыла ему свои мучения.

– Не знаю, – сказала она ему, – как укрепилось во мне чувство, которое влечет меня к вам. «И кровь моя остановилась на мгновение и к сердцу прилила…»[48]

Полина тоже остановилась: она начала читать монолог Федры… Замолчав, она протянула Тальма руку, и он припал к ней.

Актер, едва увидев невообразимо прекрасную Полину, полулежащую на софе в нескромном облаке белого муслина, был уже потрясен, теперь он упал на колени, и все было сказано между ними.

В тот же вечер Тальма стал ее любовником, а два дня спустя Полина дала ужин в честь «величайшего трагика всех времен», после которого он должен был дать представление. Лауре тоже отвели на этом празднестве почетное место, и она до конца жизни не забыла той молниеносно вспыхнувшей страсти, жертвой которой стала в тот вечер.

Ужин был накрыт под открытым небом, чтобы гости насладились теплым великолепием звездной ночи. Прискучив салонной болтовней, Лаура спустилась к озеру, полному волшебства и звезд. И вдруг она услышала голос:

– Наконец-то я снова вас вижу, госпожа герцогиня! Прошло столько времени!

Она обернулась и увидела перед собой высокого, хорошо сложенного молодого человека, который склонился перед ней в поклоне. Пышные светлые волосы и изящные светлые усики придавали его лицу что-то львиное, он улыбался чудесной белозубой улыбкой. А его большие темно-синие глаза невозможно было забыть.

– Маркиз де Балинкур! – обрадованно откликнулась Лаура. – В самом деле, мы не виделись целых сто лет! Вы ведь были у нашей княгини камергером?

– Но давным-давно перестал им быть. Осмелюсь заметить, госпожа герцогиня, что не я целый год провел в Испании, а вы и к тому же в обществе собственного мужа! Простите, но это мещанство!

– Однако дерзости вам не занимать. Расскажите же, чем в это время были заняты вы!

– Служил в армии, как большинство простых смертных, заслужил… царапину и место камергера у ее величества королевы Испании, которая оказала мне честь, призвав меня к себе на службу. Прибавлю, что приехал только что и что сегодня восемнадцатое августа.

Чтобы Жюли, в девичестве просто Клари, мещанка из мещанок, неприступная, к которой никто и не подступался, пожелала иметь около себя старинного рода аристократа маркиза де Балинкура? Воистину что-то неслыханное!

– Она влюблена в вас?

– Об этом не может быть и речи! Однако вы жестоки, сударыня, делая из меня прислугу за все в свите этой бедной женщины!

– Бедной женщины? Королевы Испании? Но возможно, мы говорим о разных женщинах, потому что эта королева ни разу не была в Испании.

– И слава богу! Иначе я не имел бы счастья увидеть вас.

– Мы с вами едва знакомы.

– Но я знаю о вас все. И хотел бы узнать еще больше.

Голос Полины, требовавшей полной тишины, прервал их беседу. Великий Тальма собирался читать. Лишиться такого удовольствия было невозможно. Голос великого трагика, которым восхищался сам император, особенно когда тот читал Оссиана, был похож на бархат, но время от времени он грохотал, как гром, и по коже у публики бежала дрожь. Лаура и Балинкур поспешили на представление. Балинкур осторожно взял руку Лауры, поцеловал и задержал в своей. Лаура не отняла руку. Сердце у нее забилось так, как не билось со времен Меттерниха, но на этот раз она не испугалась. Она подумала, что влюбленность – это как раз то, что сейчас ей нужно. Безопасная любовь на каникулах, которая так легко позабудется! Как она освежит ее чувства!

На следующий день Полина наметила поездку по воде в аббатство Откомб, усыпальницу герцогов Савойских, а затем веселый завтрак на траве. Разумеется, в самом узком кругу.

Прогулка удалась великолепно, все шло как нельзя лучше, но, когда отзавтракали под деревьями, насладившись всевозможными деревенскими лакомствами, голубое небо вдруг покрылось серыми облаками, которые, ко всеобщему беспокойству, превратились в черные тучи. Веселая компания поспешила к паруснику, чтобы поскорее вернуться в Экс. Но не успела. На полпути разразилась буря. Внезапный яростный ураган. Из-за подобных ураганов горные озера и бывают так опасны.

Под чернильным небом закипела, покрывшись белой пеной вода, заходили высокие волны, безжалостно окатывая элегантных пассажиров, кое-кто сразу же заболел морской болезнью.

Тальма, ни жив ни мертв, сидел в каюте между Дезире Бернадот и графом де Рамбюто, стараясь занять как можно меньше места и сохранить неподвижность. Он слышал, что неподвижность – лучший способ избежать тошноты при качке. И похоже, ему это удавалось. Но тут раздался властный голос Полины. Княгиня с беспечной отвагой – ничего не поделаешь, Бонапарт! – не пожелала прятаться от непогоды в каюте. Вцепившись в поручень, она стояла на палубе вместе с Лаурой и Балинкуром, уже промокнув до костей, и хохотала, как безумная.

– Тальма! – кричала она. – Идите к нам!

Бедный трагик сделал вид, что не слышит, но Дезире, будущая королева Швеции, заметила ему, что его зовут. Тальма выбрался на палубу и, получая оплеухи ветра и ушаты воды, решил, что попал в дьявольский котел, в то время как Полина с ослепительной улыбкой кричала:

– Какая великолепная гроза! Вы сделаете ее еще великолепней! Нам нужен Шекспир! Вы будете неподражаемы в «Буре»!

Бедный Тальма не ощущал никого великолепия. Сердце у него колотилось, он едва стоял на ногах, но ухитрился добраться до мачты, прислонился к ней и, задыхаясь, принялся декламировать..

– Громче! – кричала ему Полина. – Мы вас не слышим! Одолейте несносный ветер!

Проклиная про себя свою «удачу», мокрый до костей актер заорал стихи, превозмогая рев бури, преодолевая тошноту. Когда парусник доплыл наконец до порта, несчастный едва дышал и стучал зубами, почти что лишившись голоса. И как только оказался под крышей, немедленно улегся в постель.

Во время бурного плавания Лаура и Балинкур не сказали между собой ни слова. Хватало рева ветра и завываний Тальма. Но им и не нужны были слова. Рука Балинкура нежно обвила талию Лауры – ей же так нужна была опора и поддержка! А Лаура? Она вынуждена была признать очевидное: свою готовность потерять голову и влюбиться. Обаяние красавца Балинкура было неодолимым, и она ни за что не позволила бы доводам рассудка помешать ей. Лаура не отстранила руку, нежно обнимавшую ее талию, и сама положила голову Балинкуру на плечо.

Их спутники громко кричали, стараясь поддержать разговор, преодолевая ветер и страх, а они застыли в молчании, ощущая, как каждая пробегающая секунда сближает их все теснее.

И когда в одиннадцать часов вечера Лаура увидела Балинкура у застекленной двери своей спальни, выходящей в мокрый сад, она без колебаний упала в его объятия, а он прошептал ей:

– Я вас ждал так долго…

И Лаура узнала впервые в жизни горение страсти. Ей казалось, она знает все в искусстве давать и брать. Любовь, которую ей открыл Жюно, хоть и не была для нее переполняющей и насыщающей, была возбуждающей борьбой – во всяком случае, до истории с золотыми ножничками. После этой истории борьба лишилась последней тени нежности. Клемент открыл ей, что такое удовольствие, научил множеству приятных секретов, но они были друзьями в той же мере, что и любовниками, и политика занимала их не меньше любви. С Морисом де Балинкуром было не до политики. В эту первую ночь он открыл ей, что значит сладкая мука, наслаждение, с каким ничего не сравнится. «Любовь на каникулах» открыла ей, что значит быть счастливой рабой…


В Эксе купались, устраивали праздники, искали развлечений, а Великая армия продвигалась все дальше по Русской земле, не встречая, по правде сказать, большого сопротивления… Да и большого количества народа тоже. «Монитор» в своих бюллетенях радовал всех быстрым продвижением французов. Они одержали несколько побед, но незначительных, – великолепные, в которых император сметет противника в прах, еще предстояли впереди. А противник, по мере того, как продвигались французы, бежал от них. Или Великая армия заблудилась? Вопросы стали возникать даже у Жюно.

В последнем его письме, написанном из Смоленска, мелькали сомнения. Гений Наполеона оставался незыблемым, но Жюно беспокоила дееспособность Великой армии. По его мнению, она была уже не такой, как когда-то. Последнему набору – желторотым юнцам – не хватало выучки. А что касается иностранцев – у него, например, под началом итальянцы и вюртембуржцы, – то в них недостает того священного огня, который всегда был и остается лучшим оружием. Однако это не значит, что бывший сержант Буря не разжигает этот огонь всеми силами, воодушевляя их громким криком. Не менее энергично действовал и император, но… среди маршалов. Бертье, начальник главного штаба, подвергся чуть ли не оскорблениям, когда стал ратовать за медленное, а значит, осторожное продвижение войск по этим пустынным землям. Коленкур, постоянно напоминавший об ужасах русской зимы, тоже получил свою порцию. Досталось и славному Дюроку – он, хоть и не участвовал в спорах, получил последний разряд грозы. Но, будучи при Наполеоне постоянно, успел привыкнуть к любым разрядам.

Под письмом стояла дата – 18 сентября. Следующее письмо пришло несколько дней спустя. Это письмо было от де Нарбонна, находившегося при императоре, и возбуждало тревогу всерьез.


«…Турция вот-вот подпишет мир с Россией. Англия заключила с ней союз. Бернадот готов нас предать. Царь до сих пор не просит мира. Ни один из расчетов императора не оправдался, и мы единодушно считаем, что нам незачем продвигаться дальше. Иногда кажется, что император с нами согласен. Вчера он заявил нам, что кампания 1812 года закончилась и он собирается встать на зимние квартиры в Витебске, однако вечером того же дня мы услышали: «Нам нужна впечатляющая победа. Мы одержим ее в битве под Москвой и удивим весь мир. Советы «умников» мне не нужны!» И вот мы движемся к Москве. Мои опасения возрастают по мере того, как приближается зима…»


Это письмо Лаура читала вместе с Балинкуром после того, как они только что любили друг друга. Молодой человек отвел руки возлюбленной, чтобы читать внимательнее, нахмурился, вскочил с кровати и принялся одеваться.

– Что с тобой? – спросила Лаура, потягиваясь с изяществом, перед которым Морис никогда не мог устоять.

Но на этот раз он едва взглянул на нее, и взгляд у него был суровым.

– Я офицер и должен быть в России вместе с ними, а не прохлаждаться с тобой на берегу озера, тратя лучшие годы своей жизни! Мне стыдно за себя, и я непременно отправлюсь к ним.

– Ты не можешь никуда отправиться. Ты забыл, что ты на службе у королевы испанской?

– Кто бы спорил? Но я занят на службе всего два или три часа.

– И что же ты делаешь? – насмешливо поинтересовалась Лаура.

– Ничего. Думаю, что у меня роль декоративная, я украшаю ее салон. А здесь и вовсе я все реже и реже бываю на посту.

– Тебе за это достается?

– Королева Жюли необыкновенно снисходительна, чего не скажешь о ее сестре.

– Дезире? Да она просто ведьма! И подумать только, стала принцессой королевского дома Швеции, но туда ни ногой – слишком холодно для уроженки южного Марселя! Чем ты там занят? Иди ко мне! Ты слишком далеко! Мне тоже холодно! – позвала Лаура Мориса, раскрывая объятия.

Он колебался всего лишь секунду и откликнулся на нежное приглашение, но не позволил Лауре снять рубашку, которую успел надеть, и снова стал одеваться.

– Морис, останься со мной, – жалобно попросила она. – Когда тебя нет, мне кажется, я в пустыне!

– Воображения тебе не занимать, Лоретта. Так что лучше представляй себе, что я всегда рядом с тобой.

– Нет! Ты прекрасно знаешь, что это невозможно. И ты чувствовал бы то же самое, если бы по-настоящему любил меня!

– Я тебя люблю «по-настоящему», – отозвался он с легким раздражением, продолжая искать свой шейный платок.

– Хорошо, – вздохнула Лаура, откидываясь на подушки. – Оставим пустяки. В любом случае увидимся вечером.

– Не сегодня. Сегодня я дежурю, – ответил он так жестко, что Лаура испугалась.

На глазах у нее навернулись слезы.

– Как это дежуришь? Но ты же знаешь, что я не могу без тебя?

Морис, стоя перед зеркалом, завязывал шейный платок. Он обернулся, посмотрел на Лауру и сухо сказал:

– Ненавижу, когда мной пытаются завладеть. Приду… когда смогу. Пора уже научиться вести себя разумно. Пойми, мне необходимо догнать тех, кто идет на Москву и…

– Ни за что на свете! – воскликнула Лаура.

– Постарайся, пожалуйста, не осложнять мне жизнь.

– А ты постарайся не встречаться с госпожой де Флотт. Иначе я убью ее!

Морис не смог удержаться от смеха.

– Если станешь переживать из-за моих прежних подружек, у тебя времени ни на что не останется, а ты знаешь, как мне нравится, когда ты красивая и нарядная.

Морис вышел, оставив Лауру в тоскливом беспокойстве.


Между тем роман Полины с Тальма близился к завершению. Пока он болел, она ухаживала за ним, правда весьма небрежно, потом подарила несколько «незабываемых» ночей, а потом поинтересовалась, не пора ли ему отправиться в Женеву, где его ожидало подписание контракта? Актер стал собираться, однако никак не мог уехать. Он был уверен, что Полина страшно огорчена. Но она плакала из-за смерти своего самого любимого любовника, юного Армана де Канувийя, которого разорвало ядром в Испании. Он был таким очаровательным… Он так умел любить ее… Потеря так тяжела… Так тяжела, что… Принцесса взялась ухаживать за красавцем полковником Дюшаном, который приехал израненный из России на берег прекрасного озера и привез несколько писем для герцогини д’Абрантес.

Странные письма, написанные отчасти непонятными каракулями, очевидно, в страшном беспокойстве. Куда подевался красивый почерк Жюно? Его письма обычно было так приятно читать… Сейчас он писал словно в припадке безумия, и буквы становились иероглифами.


«Прошу тебя, – писал он по-прежнему из Смоленска, – не отчаивайся, читая бюллетень от двадцать третьего числа. Это немного запоздалая месть Везувия (я так называю Мюрата, короля Неаполя). Он попытался принизить меня в глазах Юпитера. Но как бы там ни было, его невозможно обманывать долго, и, когда он узнает правду, я думаю, первый поздравит меня!..»


Кончалось письмо сплошными каракулями.

– Что это может значить? – спросила Лаура у Балинкура, который на этот раз сидел с ней рядом на террасе, придя выпить чашечку чая. Они сидели одни, потому что Полина пошла пройтись по саду.

– Для начала нужно раздобыть бюллетень от двадцать третьего! – ответил Морис. – И я его раздобуду. Уверен, он есть у королевы Жюли, она ими не интересуется, но обязана получать.

Морис вскочил и уже ринулся к двери, Лаура его удержала.

– И сразу вернешься? – уточнила она, теперь уже всегда охваченная беспокойством, когда он уходил.

Он сложил пальцы крестиком.

– Клянусь!

Полчаса спустя он и вправду вернулся, но вместо радости сердце Лауры сжало тягостное предчувствие.

– И что? – спросила она.

– Сейчас прочитаю, суди сама.

Бюллетень от 23-го был четырнадцатым донесением от Великой армии и носил скорее успокаивающий характер.

«Герцог д’Абрантес, – сообщалось в бюллетене, – должен был переправиться через Днепр в полулье от Смоленска и, оказавшись в непосредственной близости к арьергарду противника, продолжать движение, перекрыть дорогу на Москву, отрезать и уничтожить оставшиеся там русские войска…»


Нахмуренный Балинкур перевернул страницу. Герцога д’Абрантеса обвиняли в том, что он не выполнил порученного ему задания, объясняя это теми припадками растерянности, которые с некоторых пор стали ему свойственны.

Лаура в ужасе прикрыла руками рот и едва слышно прошептала:

– Император был в ярости… Бедный мой Александр!..

Горе ее было неподдельным. Она без труда представила себе, что чувствовал ее муж. Конечно, он не был великим стратегом, как Ней, Массена или Бертье, но никто не мог усомниться в его отваге и преданности императору. Лаура не могла понять, что могло произойти… Если только и впрямь не приступ мучительной головной боли, которая мучила его все чаще и чаще…

Полина поднялась на террасу, как всегда не дав труда предупредить о себе. Ей хватило одного взгляда, чтобы понять, что происходит: Лаура сидела со слезами на глазах, держа в руке листки бумаги. Балинкур стоял в стороне, нервно грызя ногти.

– Кто, черт возьми, принес тебе эту скверную бумажонку? – спросила Полина, прочитав бюллетень.

– Я! – спокойно ответил Балинкур. – Я не хотел, чтобы госпожа герцогиня получила эти сведения от какого-нибудь недоброжелателя. И тут все зависит от того, как это прочитать.

– Согласна. Но раз вы здесь, Балинкур, окажите мне услугу.

– К вашим услугам, ваше императорское высочество!

– Избавьте меня от Тальма. Я понятия не имею, что с ним делать после того, как он простудился во время нашего путешествия по озеру. Я ухаживала за ним, как могла, и он решил, что мы будем жить с ним всю жизнь. Я восхищаюсь им по-прежнему, но он должен знать, что вечная любовь не в моем вкусе. Впрочем, что говорить? Вы и сами знаете это прекрасно, милый мой Морис, – прибавила она с простодушной улыбкой.

Лауру не задели слова подруги. Когда она встретила в первый раз Балинкура, он был камергером принцессы Боргезе. И этим все было сказано для тех, кто близко знал Полину, так что их отношения не были для Лауры секретом. Переменчивая Полина не вызывала у нее ревности. Она улыбнулась:

– Наш трагик, похоже, очень влюблен…

– Слишком. Он без конца твердит о турне в Женеве и в Италии, надеясь, что я приеду… Или даже буду его сопровождать под предлогом поездки по тем владениям, что у меня еще остались…

– Пусть ваше императорское высочество не беспокоится, – успокоил ее Балинкур. – Я беру отъезд на себя.

– И как вы намерены поступить? – поинтересовалась Лаура, мгновенно встревожившись тем, что Балинкур сейчас уйдет.

– Съезжу с ним в Женеву, здесь же близко. А по дороге объясню, что продолжительная и почти что официальная связь с принцессой может не понравиться императору. Мужчине с мужчиной легче говорить на такие темы.

– Сделайте это, Морис, миленький! – в восторге захлопала в ладоши Полина и приподнялась на цыпочки, чтобы одарить Балинкура звонким поцелуем в щеку. – А я в это время не дам скучать нашей герцогине!

Балинкур уехал и увез Тальма, которому еще предстояло оплакать рай, куда двери для него навек закрылись. Путешествие заняло больше времени, чем ожидала Лаура.

Полина успела забыть все трагедии, нежась в объятиях красавца полковника Дюшана, Купидона Великой армии, вернувшегося во Францию из-за своего очень серьезного ранения. А Лаура нигде не могла найти себе покоя. Ей стало еще хуже, когда она получила анонимное письмо – ах, как отвратительно это оружие подлецов! – сообщавшее, что Балинкур просто-напросто вновь проводит время в тесном кружке испанской королевы вместе с госпожой де Флотт, молодой красавицей-вдовой, гречанкой по происхождению, которой был увлечен на протяжении нескольких месяцев.

Когда наконец Балинкур вернулся, а отсутствовал он всего какую-то неделю, на него обрушилось столько упреков и таких яростных, что он сначала замер в недоумении, а затем повернулся, чтобы уйти, как поступил бы каждый, не знающий за собой вины человек. На прощание он сказал:

– Вы не скрыли, насколько доверяете мне, госпожа герцогиня, и мне кажется, нам лучше на этом остановиться.

Лаура, вскочив, заслонила собой дверь.

– Бегство? И это все, чем вы можете защититься? Если бы вы любили меня, как говорили, вы бы вернулись раньше!

– Я вас люблю, как говорил. И вы это прекрасно знаете. А мне было бы приятнее, если бы вы меня любили меньше. Ни одна, даже самая обворожительная женщина не выигрывает, превратившись в ведьму. Стремление завладеть убивает любовь.

Балинкур поднял Лауру, посадил в кресло, поклонился и вышел, оставив ее в полной растерянности…

Она очень долго плакала, а когда слезы наконец иссякли, ей пришла в голову мысль, возможно, весьма странная, но вполне в духе ее корсиканского темперамента. Она достала свой дорожный письменный прибор, взяла золотое перо, сделала надрез на левой руке и стала писать кровью:


«До тех пор, пока в моих венах будет течь кровь, которой я пишу эту клятву, до тех пор, пока дыхание жизни будет заставлять биться мое сердце, я клянусь своими самыми святыми привязанностями, припадая к ногам господа, который слышит меня, что вы любимы самой чистой и страстной любовью.

Никогда еще моя душа не пламенела такой нежностью, и я говорю то, что вы уже знаете: если я не буду принадлежать вам, я буду принадлежать могиле.

Да, Морис, вы или смерть! Это крик моей души, так я чувствую, и последнее биение моего сердца будет принадлежать вам.

Клянусь вам в этом и повторяю свою клятву, которую никто и никогда не заставит меня нарушить.

Лаура».


Но и этого ей показалось мало, и она написала еще записку:


«Сохраните клятву, которую я вам посылаю. В ней нет ни слова лжи. Я хочу, чтобы вы сберегли ее и через много лет оценили мою правдивость. Мой любимый, вся кровь, которой я пишу и которая течет в моих жилах, принадлежит тебе… Я люблю тебя больше жизни…»


Даже для грядущей романтической эпохи послание было слишком патетичным, так что адресат вполне мог бросить его в огонь с чувством легкой брезгливости. Но написавшая была слишком обольстительна, адресат слишком молод и слишком страстен, он был влюблен и желал ее[49].

Послание польстило тщеславию Мориса, и он поспешил к Лауре. В последующие ночи им обоим было не до сна.

Приближалась осень, к концу подошел и сезон в Эксе, отдыхающие стали понемногу разъезжаться по домам. Но на этот раз, покидая милый городок на озере, они не предвкушали, как привыкли, веселую череду балов, обедов, охот. Тень великой трагедии, что разыгрывалась в России, потихоньку доползла и до этих неутомимых прожигателей жизни. Даже Полина стала смеяться реже. А Мадам Мать, помрачнев, и вовсе замкнулась в молчании. Все с испугом ощущали, что на другом конце света Великая армия понемногу погружается в ад. Последнее письмо Жюно, полученное в конце сентября, повергло Лауру в дрожь. Особенно постскриптум.


«Кроме общей безнадежности, – писал Жюно, – охватившей всех после кровавой битвы под Бородино, где неопределенность итога подействовала на нас угнетающе, мне пришлось пережить свою собственную преисподнюю. Я имею в виду четырнадцатый бюллетень и хочу поговорить о нем. Досаждает мне не опасение немилости. Император уже устроил мне разнос и относится ко мне по-прежнему. Не думаю, что одной-единственной фразы в бюллетене достаточно, чтобы поставить крест на карьере. Меня мучает и не дает покоя мысль: а что, если это правда? Что, если именно я виноват в том, что кампания неуспешна? Что, если бы победа под Валутино принесла нам мир, которого не принесло Бородино? Де Нарбонн ответил на все мои вопросы «нет». Он считает, что моя неудача – если только это можно считать неудачей – никак не повлияла на течение кампании. Он сказал, что неудачей была мысль императора воевать с Россией. Но мне кажется, де Нарбонн просто старается поддержать меня. Теперь мы идем к Москве…»


Потом письма стали приходить все реже. Русские перекрыли два направления, по которым возили почту. Лаура погрузилась в тревожное ожидание, столь знакомое тысячам солдатских семей. Финансовые затруднения кажутся ничтожными рядом с тревогами о жизни и смерти, но их тоже не избегла Лаура. Фиссон не стал скрывать от нее, что ему все труднее удерживать на расстоянии ростовщиков, а герцог и герцогиня привыкли тратить деньги не считая. Лаура, как многие, оказалась вся в долгах при блестящем дворе в Тюильри, где правила бездарная регентша, подавая всем дурной пример и одна не испытывая финансовых затруднений. Так что оставалось бедной женщине? Ей оставалась любовь. Пылкая всесжигающая страсть.

К несчастью, красавец Морис, поначалу польщенный столь жаркой и негасимой любовью, начал находить Лауру весьма обременительной. Он стремился сохранить свободу и навещал Элизу де Флотт.

Лаура не допускала и мысли о том, чтобы с кем-то делить своего любовника.

И можно понять почему. Когда Балинкур был с ней, он любил ее с той же страстью, что и в первые дни их связи. В ней был особый шарм, и он не мог ему противостоять. Возможно даже, он боялся слишком к ней привязаться, и это была еще одна из причин, по которой он хотел встречаться с ней пореже. Вообще-то он любил ее. Вот только если бы она перестала бомбардировать его своими чертовыми письмами.

Откладывая встречи, Морис всегда ссылался на службу, он по-прежнему оставался при дворе Жюли, официально числившейся королевой Испании, так там и не побывав. По возвращении из Экса Жюли с удовольствием расположилась в своем чудесном замке Морфонтен[50], неподалеку от Санлиса. И она, и ее супруг нигде не чувствовали себя так уютно, как в этом замке, и о нем горестно вздыхал Жозеф, сидя на крайне неудобном мадридском троне. Сестра Жюли Дезире, пугавшаяся при одном только названии Швеция, жила вместе с ней, и обе дамы поддерживали что-то вроде королевского двора, стараясь не обращать внимания на дурные вести с театра военных действий.

Маркиз де Балинкур, исполняя обязанности главного камергера при королевском доме, безусловно, должен был там часто присутствовать, хотя обязанности его не были слишком обременительны – королева Жюли была к нему более чем снисходительна. Ее снисходительность позволила Морису принять приглашение Лауры на ужин наедине в день, который она назначила и ждала с нетерпением. Она воображала, как они начнут его с легкой закуски и шампанского, а потом… Предвкушая сладостное продолжение, Лаура постаралась сделать все, чтобы быть обворожительной. И отражение в зеркале подтвердило ей, что так оно и есть.

Она, любуясь, прибавила еще капельку духов, и тут Аделина подала ей записку, которую только что принесли и попросили передать срочно. Разумеется, это было очередное мерзкое анонимное письмо из тех, которые нужно бросать в камин, не читая, и которые Лаура прилежно читала всегда.

Письмо мгновенно вывело ее из себя. В нем сообщалось, что красавец Морис не приедет сегодня, так как в замке Морфонтен его удерживают слишком нежные узы, которые он не захочет развязать… Ответ последовал незамедлительно.

– Карету, запряженную четверкой! Я еду за город! – распорядилась Лаура.

Несколько минут спустя закутавшись в широкий бархатный плащ черного цвета, подбитый горностаем, она выехала из Парижа и направилась в Санлис. Было уже около десяти вечера, когда карета остановилась перед сторожевым постом Морфонтена.

Кучер Жером спустился с козел и сообщил, что госпожа герцогиня д’Абрантес желает немедленно переговорить с маркизом де Балинкуром и будет ожидать его здесь.

Сержант, начальник поста, почтительнейшим образом ответил, что сие кажется ему весьма затруднительным, учитывая поздний час и полученные им распоряжения относительно безопасности ее величества королевы Испании. Лаура немедленно вмешалась.

– Что за отговорки, сержант? Вам же сказали, кто я такая. И я ни в коей мере не посягаю на покой ее величества. Я желаю говорить с ее камергером.

Однако элегантная карета с гербами и ее прелестная хозяйка ни в чем не убедили сержанта.

– Абрантес? – переспросил он. – А это, случаем, не Испания?

– Нет, Португалия.

– Ну, это одно и то же. Испанцев без особого разрешения мы вообще не пускаем.

– Ну, так пошлите кого-нибудь из ваших людей за разрешением. И поскорее! Я спешу.

Сержант не собирался исполнять и эту просьбу.

– Мне очень жаль, но…

– О господи! Это слишком! Вперед! И быстро!

Жером в один миг стронул с места лошадей, и карета исчезла в темноте парка прежде, чем цербер успел приложить ружье к плечу.

Как Лаура и предполагала, в замке еще не спали, и весь первый этаж был ярко освещен. Подбежал лакей и два конюха, конюхи занялись лошадьми, а Лаура, как только лакей открыл дверцу, спрыгнула на землю и побежала в замок. Ей не составило труда дойти до гостиной, где вокруг «королевы» Жюли толпилось немало народу. Сама она играла в трик-трак с Балинкуром, а ее сестра Дезире, маленькая кубышка, лишенная всякого очарования – невольно порадуешься, что она не села на трон рядом с Наполеоном! – дремала в кресле перед камином под хрустальные звуки арфы, которые не слишком уверенно извлекала госпожа де Флотт.

Остальные, кого Лаура не дала себе труда рассмотреть, достойно скучали в просторной зале, но скука, похожая на оцепенение, мгновенно улетучилась, как только в дверях появилась молодая женщина, не дав возможности лакею объявить о себе. Все поднялись со своих мест, а Лаура, послушная протоколу, присела в быстром, но безупречном реверансе и столь же быстро произнесла:

– Прошу прощения, что тревожу вас в столь поздний час, милая Жюли, но вынуждена расквитаться по счету.

И немедля отвесила Балинкуру пощечину.

– Это вас научит обращаться со мной по достоинству, – провозгласила она. – Можно подумать, мне нет другого дела, как только вас ждать, когда вы предпочитаете сидеть здесь и ворковать с этой индюшкой! – Тут она кивнула в сторону арфистки.

– Однако, герцогиня, – возвысила голос «королева Испании» – я хотела бы знать, с какой стати вы позволяете являться ко мне поздним вечером без доклада и оскорблять одного из моих дворян, на которого вы не имеете никаких прав?

– Никаких прав? Да будет вам известно, что он мой! – объявила Лаура, забыв обо всем, в том числе и о последствиях. – А я, я его, но я не потерплю, чтобы он меня обманывал, как посмел сегодня вечером. Обещал приехать ужинать и не приехал, даже не извинившись.

– Но я написал вам, госпожа герцогиня, и объяснил…

– Что? Что вы предпочитаете скучать при этом несносном дворе в ожидании, когда отправитесь в постель к этой Флотт?!

– Постараемся объясниться. Мне кажется, возникло недоразумение…

– Возникло. И вы опять не смогли мне не солгать!

Гнев Лауры утих, сменившись нестерпимой болью, и она, так же быстро, как вошла, повернулась и вышла, торопясь к карете, как к надежному убежищу. Она не желала оставаться ни секунды в этом стане врагов, не желала слушать жалкие и лживые извинения любовника. Все было кончено. Кончено навсегда!..

– Домой! Быстрее ветра! – приказала она кучеру и упала на бархатные подушки. Рыдания разрывали ей грудь, причиняя физическую боль.

Такой боли она еще никогда не испытывала!..


Вернувшись к себе в особняк на Шан-Зэлизэ, Лаура заперлась в спальне, запретив себя тревожить кому бы то ни было. Отослала даже Аделину.

– Мне надо побыть одной, – объявила она. – И выспаться. Выспаться во что бы то ни стало!

Лаура упала на кровать и застыла в каком-то странном оцепенении – между сном и явью. Она лежала в объятиях целительной тишины, и мало-помалу тьма уступила место свету, за окном послышались голоса, оживилась улица, город. Значит, снова нужно было вставать, снова бороться, страдать… Но у Лауры больше не было сил…

Едва двигаясь, она сняла с себя драгоценности, разделась. Тоненькой, гибкой, ей не стоило труда обойтись без горничной. Потом укуталась в красивый халат из белого льна, отделанный перьями марабу, и села у своего секретера. Поколебавшись секунду, она все же решилась и достала «красную книжечку»[51], отточила перо и принялась писать крупным быстрым почерком.


«Я не могу жить без него. Значит, нужно умереть. Я решилась, и ничто не может мне помешать. Я сумела достать достаточную дозу лекарства, чтобы нить моей жизни оборвалась. Милые мои дети, простите меня! Но боюсь, вы никогда не простите мне моего преступления! Ужасно вот так расставаться с жизнью! Но моя рука во власти другой, еще более виновной, потому что в ее силах остановить меня, но она протягивает мне смертельный кубок. Спасибо, Морис! Если я не могу принадлежать тебе, я буду принадлежать могиле. Прощай!»


Лаура положила перо и снова легла в постель. Она аккуратно расправила все складки на одежде, протянула руку и взяла на ночном столике флакон с лауданумом, осенила себя крестом и выпила его содержимое. Потом сложила руки на груди и в торжественной позе усопших на каменных саркофагах в соборах принялась ждать.

Однако лауданум бывает ядом лишь в особых случаях и в определенных дозах…


Когда Лаура открыла глаза, то оказалась не на светящемся облаке перед святым Петром, а в расплывающейся перед глазами собственной спальне, дверь свисала на одной петле, а ее саму мучили прозаические приступы тошноты.

– Вы нас очень напугали, госпожа герцогиня, вот все, что я могу вам сказать, – тихо пробурчал доктор Леруа, домашний доктор семейства Жюно, лечивший все их мелкие недомогания.

– Почему вы не дали мне умереть? – простонала Лаура.

– Потому что моя работа – помогать людям жить до тех пор, пока не придет их смертный час! Зачем вы сделали это? Получили дурные вести о генерале? Сколько уже недель мы ничего не знаем о них!

Так оно и было. На дворе стоял декабрь, и Франция ничего не знала о своей Великой армии.


Лаура продолжала болеть. 10 декабря появился двадцать девятый бюллетень. В нем сообщалось следующее:


«До шестого ноября погода стояла хорошая, и армия продвигалась с большим успехом. Холода начались седьмого ноября, и с этого момента каждую ночь мы сотнями теряли лошадей, которые умирали на бивуаках. Вернувшись в Смоленск, мы уже потеряли всех лошадей кавалерии и артиллерии…

Начавшийся седьмого числа холод к четырнадцатому и пятнадцатому увеличился, термометр показывал шестнадцать-семнадцать градусов мороза. Дороги покрылись льдом. Пришлось оставить и уничтожить большую часть обоза и военного снаряжения. Армия, великолепная шестого ноября, стала совершенно другой четырнадцатого: почти что без кавалерии, без пушек, без транспорта…»

Таким был этот бюллетень: честное и спокойное признание беспримерной катастрофы. Получив его после многих недель молчания, Франция была подавлена. А если прибавить к этому еще и кошмарную переправу через Березину… Как обычно, бюллетень завершало сообщение о здоровье императора. Говорилось, что оно «превосходно». И это скорее раздражило народ, уже взбудораженный «делом Мале». Генерал Мале, сидевший в тюрьме, сумел перевестись в госпиталь, а потом сбежал из него и с кучкой заговорщиков попытался совершить государственный переворот, объявив urbi et orbi о смерти Наполеона. За несколько дней опьянения мятежом он заплатил смертью на эшафоте вместе со своими сообщниками.

Дело Мале имело непредсказуемые последствия. Через два дня после опубликования двадцать девятого бюллетеня – всего только через два дня – император вернулся в Париж в сопровождении одного только Коленкура. Он приехал ночью в простой карете, почти без эскорта. Несчастная кампания и утомление от долгого пути с остановками только для перемены лошадей так изменили лицо Наполеона, что стража Тюильри не сразу узнала его: он постарел на десять лет. Но характер остался прежним: ванна, плотная еда, несколько часов сна, и император снова был в форме. Из наемной кареты он в один миг пересел на трон и… принялся сводить счеты. На беду, ему понадобилась и герцогиня д’Абрантес. Не прошло и двух дней, как она получила приказ прибыть во дворец.

Лаура еще не пришла в себя после своего опрометчивого решения, и ей вовсе не хотелось показываться перед Наполеоном в жалком виде. На приглашение она ответила отказом, сославшись на плохое самочувствие.

Гнев императора не заставил себя ждать.

– Вы привезете ее ко мне завтра вечером, – приказал император Дюроку. – Если она умирает, принесете на носилках!

– Сир! – Верный друг Дюрок попытался вступиться за Лауру. – Если герцогиня ссылается на нездоровье, значит, она больна. Ей иной раз недоставало почтительности, но мужеством она не обижена.

– А вы сочувствием к друзьям! Я сказал: завтра вечером! И вы лично можете собрать все клочки, когда я с ней расправлюсь!


На следующий вечер Дюрок сам ввел Лауру в кабинет императора, освещенный только огнем в камине и лампой под зеленым абажуром, стоящей на письменном столе. Наполеон сидел за столом и что-то писал своим крупным нервным почерком, однако же он сразу оставил перо, как только вошла Лаура. Ее реверанс был, как обычно, верхом красоты и изящества, но она была так слаба, что едва удержалась на ногах. Наполеон заметил это и спросил:

– Вы в самом деле больны или бьете на жалость?

Лаура мгновенно вспыхнула.

– Я никогда не искала ничьей жалости, сир! Я в самом деле больна и прошу у императора за это прощения.

– Да, вы выглядите неважно. Можете сесть. У вас желтое лицо и потухшие глаза.

Наполеон всячески хотел ей досадить, но Лаура не пошла у него на поводу, повторив уже сказанное.

– Я сказала императору, что больна.

– Уж не в Морфонтене ли вы подхватили свою хворь? Когда ездили туда ночью? Наверное, потратили много сил, пока прорвались без приглашения к королеве Испании и устроили там неприличную сцену?

– Прорвалась? Да нет. Я просто хотела… кое с кем повидаться…

– С маркизом де Балинкуром. Почему сразу не назвать имени?

– Действительно, почему? Мы любим друг друга, а одна из фрейлин королевы пытается отобрать его у меня…

Заговорив о возлюбленном, Лаура воскресла: глаза у нее заблестели, губы тронула улыбка. Узнав, что она больна, Морис приехал попросить прощения, так что между ними все опять было хорошо.

– Оригинальная любовь. Вы, кажется, влепили ему пару пощечин?

– Одну, но всерьез, не стану отрицать, сир! Я была не в себе. Он должен был приехать ко мне ужинать, и я ждала его понапрасну до тех пор, пока мне не принесли анонимное письмо…

– Довольно! Я не хочу ничего больше знать. Признаваться в грехах нужно со спокойной совестью. И все же, почему же вы так плохо выглядите? Вы беременны?

– Нет, сир, – ответила Лаура, слегка покраснев.

– Тем лучше для вас, если учесть, как ловко Жюно владеет золотыми ножничками. Так что же такое с вами?

– Я болела. Заболеть может каждый, тем более зимой, и я…

– А вы, случайно, не пытались покончить с собой?

Холодные голубые глаза смотрели прямо в душу, Лаура потеряла самообладание и лишилась голоса.

– Так я и думал! – хмыкнул Наполеон. – Вы с ума сошли или как? Умирать из-за какого-то красавчика, когда у вас есть дети и муж. Может, спросите у меня, как он живет и себя чувствует?

– Именно это я и хотела спросить, но император не дал мне такой возможности. Надеюсь, он здоров?

– Здоров, если можно говорить о здоровье в таких условиях. По своему обыкновению, он сражался как лев и получит…

– Вряд ли, я думаю, жезл маршала? – отважилась спросить Лаура.

– На этот раз нет, но это не значит, что он не получит его никогда! Мы не собираемся на этом останавливаться! А что касается вас, то, похоже, история с Меттернихом ничему вас не научила. Мне не нужны при дворе новые скандалы. И я решил отправить вас в изгнание, вы…

Крик Лауры помешал ему говорить дальше.

– Изгнать? Меня? Но куда же я поеду?

– Мне это безразлично. Главное – вы должны уехать. И как можно дальше. За пятнадцать лье[52], не меньше. Почему бы, например, не в Монбар к вашему тестю?

Неожиданное наказание вмиг поставило Лауру на ноги и в прямом, и в переносном смысле. Тогда как Наполеон вернулся за письменный стол, взял какую-то бумагу и принялся ее читать, дав понять, что аудиенция закончена.

Для него. Но не для Лауры.

– А что скажет Жюно, когда вернется?

– О нем не беспокойтесь. Мы найдем, что ему сказать. Я и без Меттерниха знаю, что вы на протяжении многих лет мешаете моей политике, принимая у себя подозрительных людей. Талейран, который предал меня, ваш друг…

– И де Нарбонн тоже. Он самый близкий мой друг.

– Оставьте де Нарбонна в покое. Он исключение, точно так же, как Фуше…

Услышав имя бывшего главы Тайной полиции, Лаура все поняла. А она-то ломала себе голову, пытаясь понять, с чего вдруг император сразу занялся придворными скандалами, тогда как положение Франции сейчас…

– А вот Савари мне не друг, не так ли, ваше величество? Герцог де Ровиго всегда завидовал Жюно, который предан вам не меньше, но совсем по другим причинам. Ваш шпион метит в премьер-министры или кто его знает куда, а при этом он спал под двумя подушками, когда в октябре Мале пытался лишить вас трона! Легко понять, почему он к вам так привязан, – как всех нас, вы и его осыпали титулами, золотом и почестями. Он считает себя незаменимым с тех пор, как отправил несколько лет тому назад, и, вполне возможно, слишком поспешно, несчастного герцога Энгиенского в Венсенский лес вместе с расстрельным батальоном! После того как выжил со службы герцога Отранского[53], чей нюх и хитроумие очень ему мешали…

– Я устал вас слушать. Замолчите!

– Еще одну минуту! Минуту и не больше! А ваш верный сторожевой пес показал вам вот это? – И Лаура достала из кармана листок, который получила с утренней почтой и случайно захватила с собой.

– Очередной памфлет? Их сейчас что осенних листьев…

– Нет, не памфлет. Послание графа Лилльского, который страстно желает быть королем Людовиком XVIII!

Глаза Наполеона загорелись гневом, он взял послание, адресованное «Всем французам», и прочитал вслух первые строки: «Наконец пришло время, когда Божественное Провидение готово уничтожить бич Своего гнева…»

И замолчал. Тишина. Гнетущая. Невыносимая. Обессилевшая Лаура опустилась в кресло, с тревогой ожидая, что последует дальше. Дальше последовал вздох. Наполеон вздохнул, задумчиво положил бумагу на стол и сел за него.

– Как ты похожа на свою мать, – негромко сказал он.

– А вы любили маму и… ее прямодушие тоже. Будь сегодня она на моем месте, вы прогнали бы ее?

– Задать вопрос – значит ответить. Нет, конечно. Но я не думаю, что она посмела бы обманывать императора. Хотя, впрочем, кто знает?

Воспоминание о прелестной госпоже Пермон и временах бурной юности разрядило атмосферу, еще секунду назад мучительную. Лауре вдруг показалось, что Наполеон позабыл о ней…

– Могу я теперь узнать у императора, что с Жюно?

– Он страдал наравне со всеми, но крепкая от природы конституция была ему в помощь. По крайней мере, так говорил мне ваш друг де Нарбонн, который взял на себя труд издалека о нем заботиться. Скоро вы с ним увидитесь. С Жюно раньше, чем с де Нарбонном. Де Нарбонна я отправил с поручением в Берлин. Вот, в самом деле, удивительный человек! Каждый день во время нашего ужасного от… приключения (Лаура тут же про себя отметила, что, несмотря на очевидность, Наполеон избегает слова «отступление») он находил возможность приводить в порядок волосы и пудрить их. И заслужил тем самым своего рода известность среди товарищей по несчастью…

– И его тоже я буду очень рада увидеть. Де Нарбонн мой самый лучший друг… А теперь я могу удалиться, сир?

Лаура встала с кресла. Наполеон не дал себе труда ей ответить, ограничившись ледяным взглядом, который называли «орлиным». Потом отчеканил:

– Никакого Балинкура! Постарайтесь, чтобы я больше не слышал о ваших похождениях! Только при таком условии вы можете остаться. Первое слово о вас, и вас ждет строгое наказание.

– Я поняла, сир.

– Ветрогон, который путается в женских юбках в то время, как другие умирают от холода и сабель казаков, не дождется от меня снисхождения! Жюно возвращается, он не заслуживает пустого дома!

– Я поняла, сир.

– Теперь можете идти. Да! Еще одно. Вы в глаза не видели бумажонки, приплывшей из Англии!

– Разумеется, сир.

Избавившись от неимоверной тяжести, которая угнетала ее вначале, Лаура сделала безупречный реверанс.

Однако задача перед ней стояла не из легких: сохранить при себе Мориса вопреки приказанию императора. Всем своим существом она не желала отказаться от любви, которая стала смыслом ее жизни. Она нуждалась в ней, как нуждаются в наркотике. Она готова была на любые уловки, тайны, предосторожности, лишь бы добыть несколько минут счастья, которые подарить ей мог только Морис.

Балинкур заставил ее поклясться, что она не будет больше ничего предпринимать, и тогда Лаура принялась писать безрассудные письма, сохраняя вдобавок копии у себя в «Красной книжечке»… Она и представить себе не могла, что Балинкур сжигает их, прочитав…

И все же Лаура вменила себе в обязанность осторожность, которая заменила ей послушание. Она слишком хорошо знала императора, чтобы поверить, что он не станет отыгрываться за неудавшийся поход и забудет ужасы Смоленска, Бородино и Березины.

Когда де Нарбонн снова появился в особняке на Шан-Зэлизэ, он подтвердил опасения Лауры и добавил, всерьез озабоченный:

– Не обольщайтесь, его вынудят к новым сражениям! Из уроков России Европа запомнила один-единственный: Наполеона возможно победить! И Союз[54], который был подписан, не имеет другой цели, как смести с карты Европы завоевания императора и его самого. Все готовятся к этому, и я с прискорбием предполагаю, что в его окружении и даже в семье есть сочувствующие этим намерениям.

– Откуда вы это взяли? – не поверила своим ушам потрясенная Лаура.

– Слышу то здесь, то там. Бернадот в качестве наследного принца Швеции уже сделал непоправимый шаг…

– Перешел на сторону врагов?

– Без малейшего колебания. Он всегда завидовал императору. И если его удастся повалить, будет самым счастливым человеком на свете.

– Между тем Дезире по-прежнему живет у сестры и намерена жить у нее как можно дольше!

– Есть кое-кто и поопаснее. Мюрат сражался в России как лев и теперь жаждет реванша. Каролина принимает у себя английского посла. Естественно, что ваш друг Меттерних… Бывший друг, – поправился де Нарбонн, увидев, как покраснела Лаура (австрийский канцлер не мог забыть ее и продолжал ей писать), – правит бал с присущей ему ловкостью, которой никак не заподозришь под его меланхоличным видом.

– А что… во Франции?

– Император призвал обратно Талейрана, и тот поставил свои условия: дать ему возможность урегулировать дела в Испании, вернув в Мадрид Фердинанда и отозвав оттуда Жозефа, который только об этом и мечтает. И еще вернуть в Рим папу, которого император практически отстранил от дел. Император отказался. Так что…

– А Фуше?

Де Нарбонн издал невеселый смешок.

– Вы прекрасно знаете, что его постоянно одолевают всяческие болезни. Я бы сказал, что он профессиональный больной. На этот раз, по слухам, он чуть ли не при смерти, – продолжал он, смеясь. – Кажется, нет ни пяди в его тщедушном теле, которая не доставляла бы ему страданий. Поэтому он решил обосноваться в пожалованном ему имении в Экс-ан-Провансе. Спасайся, кто может! – так бы я назвал его болезнь.


Между тем Лаура обнаружила, что беременна. Она была счастлива, зная, что ребенок от Мориса, однако побаивалась реакции Жюно и его страстных приливов любви. Ей было отчего беспокоиться, зная сроки, когда должен родиться ребенок. В Париже тем временем только и говорили, что об армии, которую вновь собирал император – триста тысяч человек во Франции и не меньше в завоеванных странах, – чтобы противостоять врагу, ободренному победой русских.

Лаура больше не виделась с Наполеоном после их последней стычки сразу после его возвращения, и даже де Нарбонн не мог ей сказать, какая роль будет отведена Жюно в сызнова готовящемся спектакле.

Отложив тревоги о будущем, Лаура наслаждалась мыслью, что носит ребенка от Мориса, хотя сам Морис, услышав новость, безумной радости не испытал.

– Будем надеяться, у него достанет ума обойтись без сходства со мной, – сказал он Лауре.

Лауре хотелось бы большей радости, но она уже привыкла к сдержанности возлюбленного. Может, он обрадуется больше, когда увидит собственное дитя? А вот что касается Жюно, она не знала, как ей поступить.

– Не вздумай ничего ему говорить, – посоветовала ей Полина, примчавшаяся из Рима галопом на четверке лошадей, как только узнала, что брат в Париже. – Ты же сама говорила, у Жюно бывают минуты, когда он словно не слышит, что ему говорят?

– Бывают. Он как будто прислушивается к внутренним голосам. Но я не стараюсь выяснить, о чем он думает, хотя иной раз он даже говорит сам с собой вслух.

– И что же он говорит?

– Задает вопросы. Например: «Почему он ничего мне не сообщает?» Или: «Не может быть, чтобы он смирился с поражением. Я уверен, он готовится взять реванш!»

– А ты что на это?

– Ничего. Он и не ждет ничего, от меня во всяком случае. И что я могу ему ответить? Он же, как одержимый, беседует с императором!

– Ну, это для нас не секрет! Вы спите вместе?

– Не всегда. Признаюсь, что близость меня пугает. Он обращается со мной как с девкой, которую подобрал в городе, отданном на разграбление. Потом, бывает, извиняется, говорит, что в нем живет неистовство, с которым он не справляется.

– Знаешь, что я тебе скажу? Скажи Жюно о беременности через месяц. А когда родишь, скажешь, что роды были преждевременными. Вот и все!

– А если император отправится в поход без него, что тогда? К несчастью, нужно предусмотреть и это, если здоровье его не улучшится. Можешь себе представить, как он встретит посланца с такой новостью?

– А если новость сообщит ему сам император? И уже довольно скоро?

– Жюно чуть ли не каждый день ездит в Тюильри, он хочет быть замеченным. Де Нарбонн, когда может, ездит вместе с ним. Он тоже беспокоится за Жюно.

– А ты больше всех! Я попробую тебе помочь. Как-никак, Напо мой брат, а ты лучшая подруга. Я скажу, когда мне что-нибудь удастся из него вытянуть!


Но Полине не понадобилось ничего «вытягивать». Прошло два дня, Жюно вернулся домой из Тюильри очень скоро и поспешил к жене.

– Поцелуй меня, Лоретта! – закричал он с порога, обретя нежданно присущую ему радость жизни. – Император назначил меня губернатором Иллирийских провинций. Мы уезжаем завтра в Лайбах[55], столицу королевства. Само собой, ты тоже едешь!

Лаура, хоть и была застигнута врасплох, не колебалась ни секунды. Она знала, что Иллирийские провинции расположены неподалеку от Венеции вдоль берега Адриатического моря, что это красивые края с хорошим климатом. Маршал Мармон был герцогом Рагузским[56] и как-то рассказывал ей об этом прекрасном городе. Но это так далеко… Очень далеко… Главное, от Мориса… Интересно, из каких соображений «Кот в сапогах» назначил туда Жюно? Но сейчас нужно было срочно отвечать, и Лаура с размаху бросилась в воду.

– Если ты едешь завтра, то я присоединюсь чуть позже. Я не могу ехать сразу, я плохо себя чувствую.

– Ты и выглядишь неважно. Что с тобой, Лоретта? Заболела?

– Не совсем, – ответила она, постаравшись улыбнуться. – Не могу сказать окончательно, но похоже, что я беременна.

Вопреки ее опасениям, Жюно пришел в восторг.

– Еще один малыш Жюно, чтобы послужить императору? Надеюсь, ты не ошиблась. И если это так, то тебе в самом деле стоит поберечься. Ты привезешь его мне, когда встанешь на ноги. Климат там теплый, и жить мы будем во дворце. Все будет так, как раньше…

Раньше чего? Лаура не думала, что за этим «раньше» скрывается что-то определенное… Главное, что Жюно был счастлив. Он снова становился почти что королем, и это приводило его в такой восторг, что он даже не огорчался из-за разлуки с императором, с которым отныне будет общаться только при помощи курьеров. Но Жюно уже воображал себе, как преумножит богатство врученных ему краев, как порадует своего кумира процветающей страной.

Лаура позаботилась, чтобы Жюно забрал с собой Фиссона, она хотела получать достоверные сведения. И первые сообщения были обнадеживающими: в Лайбахе их встретил очень опытный градоправитель граф де Шаброль. А господин герцог стал таким, каким был до Русской кампании и поражения при Вимейро. Как ни трудно в это поверить, но он помолодел и делает все, чтобы завоевать сердце народа, состоящего из множества разных национальностей. Кого тут только нет – хорваты, далматинцы, итальянцы, французы, а кроме того греки, немцы, австрийцы…

Чудеса, да и только! Лаура была очень рада этим чудесам.

Император отбыл 15 апреля 1813 года, чтобы встать во главе коалиционной армии.


Новость о победе при Баутцене в Саксонии обежала Европу с быстротой молнии. Французы в Лайбахе ликовали.

– Мы дадим большой бал в честь нашей победы, – объявил Жюно. – Я никогда не сомневался в счастливой звезде императора!

Фиссон получил особые распоряжения. Теперь он был вместо госпожи герцогини, которая с таким искусством устраивала великолепные приемы.

Прием и впрямь обещал быть великолепным – в красиво убранных гостиных собралась элита здешних мест: самые знатные мужчины, самые красивые женщины в великолепных нарядах беседовали под тихую музыку. Фиссону и Шабролю было с чем себя поздравить – в воздухе веял магический дух торжества. Омрачало лишь опоздание губернатора, он должен был появиться в десять, а на часах уже была половина одиннадцатого…

– Вы его знаете лучше всех, у вас есть предположение, по какой причине он может опоздать? – спрашивал Фиссона Шаброль.

Фиссон уже собирался подняться к Жюно, но тут на верхней площадке парадной лестницы появился мажордом и объявил:

– Господин герцог д’Абрантес, генерал-губернатор и наместник его величества императора и короля!

В огромном зале воцарилась мертвая тишина. Губернатор начал спускаться вниз по лестнице. В белоснежных перчатках, в туфлях с золотыми пряжками, в золотых аксельбантах, с муаровой красной лентой через плечо, на которой переливались бриллиантами орденские звезды, держа в левой руке шляпу с белым плюмажем, а в правой саблю, он сиял золотом волос, торжествующей улыбкой и не оставившей его красотой. Он спускался вниз, и толпа разнаряженных гостей смотрела на него со все возрастающим ужасом. Кроме орденов, на генерал-губернаторе ничего не было…

Миг оцепенения, и нарядная толпа в ужасе бросилась врассыпную, торопясь покинуть зал.

Жюно остановился на последней ступеньке и разразился хохотом. Он хохотал и никак не мог остановиться…

Эпилог

Истина

Мальмезон, 28 июня 1815 года.

Десять дней тому назад 18 июня под Ватерлоо кроваво-красное солнце опустилось за поле, усеянное мертвецами, на котором погибла империя, несмотря на чудеса храбрости императорской гвардии. Не желая сдаваться англичанам Веллингтона, генерал Шамбронн, выкрикнув самое употребительное во французском языке ругательство, прорычал: «Гвардия умирает, но не сдается!»

Париж кипел, переплескиваясь через край, словно котел ведьмы. Переменчивый Париж, похожий на красотку, всегда готовую возмутиться и обидеться. Он уже разлюбил потерпевшего поражение, хоть еще недавно окружал героя ореолом легенды, но, когда тот вернулся с поля боя, в воздухе веяло изменой…

Побежденный Наполеон вернулся 21 июня в восемь часов утра… но в Елисейский дворец. В Тюильри уже заседало «временное правительство» под председательством Фуше. Толпы народа на улицах росли час от часу и требовали криками императора к ответу. Ходили слухи, что Людовик XVIII, укрывшийся в Генте, снова готов вернуться во Францию и царить в ней по-старому.

«Никогда еще, – напишет потом очевидец, – народ, который платит и проливает кровь, не был так к нему расположен».

Наполеону сообщили, что он должен покинуть и этот небольшой дворец и ожидать решения своей участи за пределами Парижа.

Наполеон выбрал Мальмезон, замок своей многообещающей юности, где 29 мая 1814 года умерла Жозефина. Замок теперь принадлежал королеве Гортензии, дочери Жозефины, к которой Наполен относился как к родной дочери и которая приехала к нему в Елисейский дворец, чтобы за ним ухаживать. В Мальмезоне Наполеона встретили с распростертыми объятиями.

Наконец-то среди чудесных цветов, которыми нежная креолка засадила свои сады[57], Наполеон мог насладиться покоем и отдыхом, в которых так нуждался. Прошедший год достался ему нелегко! Он провел его в боях и сражениях. Немецкая кампания так удачно началась под Лютценом и Баутценом и так трагически кончилась под Лейпцигом. В Битве народов он потерпел поражение и был вынужден как можно скорее вернуться во Францию, чтобы укрепить свои и ее позиции, потому что детище Меттерниха Священный союз, объединивший Австрию, немецкие княжества и Россию, спешил упрочить свою победу и свергнуть его с трона. Ему сопутствовала удача, его военный гений помог ему при Монмирайе, Шампобере, Реймсе и Арси-сюр-Об, но потом пришлось возвращаться и спасать от армии союзников Париж… Измена некоторых из его маршалов вынудила его отречься от трона в пользу сына, маленького короля Рима, которого мать, регентша Мария-Луиза, успела тем временем увезти в Австрию.

Наполеон попытался покончить с собой, но смерть отказалась от него. Союзники, а вместе с ними и кое-кто из его маршалов, желавших мирно и спокойно наслаждаться богатствами, которыми он их осыпал, отправили его на остров Эльба, довольно красивый островок между Корсикой и Италией, в то время как старичок Людовик XVIII, брат несчастного Людовика XVI, обосновался в Тюильри, поспешив заменить имперских орлов королевскими лилиями.

На острове Эльба Наполеон попытался сыграть роль сеньора, живя там вместе с Мадам Матерью и Полиной, окружившими его нежностью и любовью. К нему приехала и Мария Валевская с их сыном… Однако ночью 26 февраля 1815 года он с горсткой преданных ему людей поплыл в сторону Прованса и высадился в бухте Жуан, где его встретили с необычайным воодушевлением. Воодушевление сопровождало его до Гренобля[58], а потом и до Парижа. Людовику ничего не оставалось, как сбежать. Он укрылся в Генте. Клубами порохового дыма казались сопровождающие Наполеона восторженные клики, к нему вернулись даже те, кто, как маршал Ней, перешел на сторону врагов. Ней, поклявшийся «привезти императора в клетке», теперь упал в его объятия[59].

Сто дней! Наполеон вернул себе власть ровно на сто дней, а затем была битва при Ватерлоо и крушение всех надежд. Теперь он собирался отправиться в Америку: на рейде в Рошфоре его дожидались два фрегата «Медуза» и «Саал». А сам он дожидался от временного правительства паспорта. Он и представить себе не мог, что паспорт так и останется лежать в ящике у Фуше вместе с его последним воззванием. В нем император так обратился к своим солдатам:


«Солдаты! Я невидимо шагаю рядом с каждым из вас. И отблагодарю каждого из вас по заслугам, если ваше мужество и отвага восторжествуют над врагом. Меня и вас оклеветали! Люди, не сумевшие понять суть наших усилий, сочли вашу привязанность, обращенной ко мне лично. Так пусть ваши грядущие успехи убедят их, что, повинуясь мне, вы служите нашей Родине. Спасите честь и независимость французов! Наполеон узнает вас по отваге, с которой вы будете сражаться…»

В Мальмезон кроме великого маршала Бертрана, генералов Гурго и Монталона, камергера Лас Каза, нескольких адъютантов и слуг, приехавших вместе с Наполеоном, продолжали приезжать все новые и новые гости. Приехали братья – Жозеф, Люсьен и Жером, затем верные сподвижники: Савари (да, представьте себе, Савари!), Ла Валетт, Маре, герцог де Бассано, генералы и, конечно же, женщины – те, в которых он влюблялся и которые не стали его любовницами, например графиня Кафарелли, и те, которые были его любовницами и приехали сказать ему последнее прости. Одна из них, Элеонора де-ла-Плень, привезла с собой сына, которого она от него родила, маленького графа Леона… Так похожего на Римского короля. Своего законного сына Наполеон так ждал, но не дождался…

Лаура приехала последней, вечером накануне отъезда в Рошфор. Закатное солнце пламенело, но жара уже спала. Королева Гортензия приняла ее с большой нежностью.

– Он возле оранжерей, – сказала Гортензия, – я пойду и скажу ему о вашем приезде.

– Не стоит беспокоиться, прошу вас. Он может отказаться меня принять, и вас это поставит в неловкое положение.

– Напротив, я думаю, он примет вас с радостью.

Лаура улыбкой поблагодарила Гортензию и направилась к стоявшей вдали фигуре – такой знакомой и… незабываемой! Наполеон медленно шагал по дорожке, заложив руку за вырез жилета, и вдруг повернул голову, хотя у Лауры была такая легкая походка. Узнав ее, он невольно вздрогнул.

– Госпожа герцогиня д’Абрантес!

– С соизволения императора, я предпочитаю именоваться Лаурой Жюно.

И она плавно присела, сделав грациозный реверанс, образец почтения и изящества. Наполеон с улыбкой смотрел на нее: она нечасто баловала его почтением. И протянул ей руку, помогая подняться.

– Давненько мы с вами не виделись, – произнес он, – но вы по-прежнему обворожительны и безупречно элегантны. Вы снова замужем? – спросил он, окинув благосклонным взглядом ее скромное белое шелковое платье с сиреневым шарфом из муслина, того же цвета, что и ветка сирени на ее маленькой шляпке.

– Я вышла бы только с разрешения императора.

– Как вы, однако, теперь послушны! Я к этому не привык. Сколько времени прошло после смерти Жюно? Но что же мы стоим? Пройдемтесь немного. И смотрите, возле розового куста скамейка. Нам на ней будет удобно, вы наговорите мне гадостей, а я их выслушаю.

– Почему гадостей? Я всегда была вашей покорной подданной, сир!

– Вот как? Ну что ж, предположим. Так сколько времени прошло после смерти Жюно?

– Скоро будет два года, сир. Он умер 9 июня 1813 года, два месяца спустя после припадка в Лайбахе. По-настоящему он так и не пришел в себя. Его отвезли в Бургундию, в Монбар к отцу. И… Он бросился в окно, крича, что он птица.

– Вы тоже туда приехали?

– Приехала к похоронам. Я… я только что родила, и это помешало мне приехать к нему в Иллирию.

Взгляд Наполеона посуровел.

– Да, помню, вы были беременны… Но не от Жюно! И кто же – мальчик или девочка?

– Девочка… Но она прожила недолго, – прибавила Лаура и вытерла слезу, скатившуюся по щеке.

– Соболезную! А ее отец? Что с ним?

– Он женился, и мы больше не видимся. Но я приехала вовсе не за тем, чтобы вспоминать прошлое.

– А за чем же тогда?

– Чтобы упросить ваше императорское величество ответить мне на вопрос, один-единственный, который не дает мне покоя вот уже много-много лет.

– С вашим-то любопытством и молчать много лет? Что-то не верится, – засмеялся Наполеон. – На вас не похоже. Ну что ж, спрашивайте!

– Из всех титулов и званий, которыми вы наградили Жюно, он ценил одно: адъютант императора. Но его-то никак не мог добиться. Он любил ваше величество безмерно, и все почетные должности, как бы лестны они ни были, отдал бы за эту, однако вы держали его всегда на расстоянии. После кампании, завершившейся Тильзитом, вы сделали его губернатором Парижа, потом доверили высокие посты в Португалии и Испании, потом назначили генерал-губернатором Иллирии. Но если Жюно участвовал в битве под Аустерлицем, этой главной из ваших битв, то только потому, что посмел ослушаться вас и сбежал к вам из Сирии, где ему было невыносимо. Почему вы избегали его? Скажите мне правду, сир! Очень вас прошу!

Лаура готова была упасть на колени, но Наполеон удержал ее.

– Так и быть, – вздохнул он. – Открою вам правду. Она не служит к моей чести и, возможно, причинит вам боль, но вы сами этого хотели.

Он встал и сделал несколько шагов по направлению к дому, сиявшему всеми своими окнами, словно там готовился праздник. Лаура поспешила за ним, боясь, что он ускользнет и не откроет правды, которой она так добивалась.

– Это случилось примерно за год до вашей свадьбы… Двадцатого февраля тысяча семьсот девяносто девятого года в Сирии, когда мы вошли в Эль-Ариш. Мы отпраздновали победу, и остались вдвоем у меня в палатке. Нам было весело. Вполне возможно, Жюно выпил лишнего. И тут он сказал мне, что Жозефина в Париже изменила мне у всех на глазах с неким Ипполитом Шарлем. Мне показалось, что мир вокруг меня рухнул. Жозефина и это ничтожество!.. Женщина, которую я обожал, в объятиях паркетного шаркуна, который, как говорят, ее только смешил. Что я перестрадал, не имея возможности вернуться во Францию, описать невозможно! Думаю, вы не забыли, что наш обратный путь на родину был очень долгим. Я помышлял о самоубийстве, но… Франция! Слава! Остальное вы знаете: я вернулся, я был вне себя от ярости, и потом ночь, когда я не мешал Жозефине рыдать и вымаливать у меня на коленях прощение у дверей нашей спальни, где я заперся на ключ. Я мог бы убить ее… Но слишком ее любил. В конце концов я открыл ей дверь… И… Что тут говорить?.. Когда Жюно увидел рядом со мной жену, которую я простил, он взглянул на меня и пожал плечами с видом полнейшего непонимания. С тех пор, как только он оказывался рядом, я снова видел его непонимающее лицо и снова переживал жуткую ночь в Эль-Арише. Но его беспримерная отвага, его преданность заслуживали награды и почестей. И счастья тоже. Я для него не скупился. Я даже позволил ему жениться на вас.

– А по какой причине вы могли бы ему помешать?

– Не знаю. Из мести, быть может. Ему принадлежали все, кого он хотел. Он был так красив. И вы тоже не устояли. И я чуть было не воспротивился.

Она подняла на него недоумевающий взгляд, и на лице его появилась улыбка. Она появлялась так редко и придавала ему столько шарма!

– Вы были обворожительны. Я считал, что он потребовал слишком много. Может быть, потому, что тогда я и сам вас любил.

– Меня?

– Вас. Хотя эта любовь была, наверное, сродни инцесту, потому что вы были для меня моей младшей сестрой. Как Полина…

– А Каролина?

– Нет, нет! Совсем другой характер. Она мужчина в женском обличье и своей красотой пользовалась всегда как приманкой. Тайеран как-то сказал, что она Кромвель с лицом красивой женщины. Я даже не знаю, что с ней теперь…

Наполеон замолчал, Лаура тоже молчала. Опускалось красное закатное солнце, благоухали цветы. Цветы, которыми засадила свой сад Жозефина. Лаура с трудом удерживала слезы, которые щипали ей глаза. Этот необыкновенный человек с фантастической судьбой сотрясал и ее жизнь грозами и одаривал незабываемыми мгновениями. Лаура вдруг почувствовала, что, если он никогда больше не вернется, мир померкнет и будет совсем другим.

Она вздрогнула – Наполеон взял ее за руку.

– А ты? Как ты живешь? Жозефина, Полина и ты были самыми расточительными женщинами империи. И самыми восхитительными модницами тоже. А теперь что?

– Да почти ничего, но я собираюсь приняться за работу! – решительно заявила она, насмешив Наполеона.

– За работу? Ее высочество герцогиня д’Абрантес?

– Я собираюсь писать мемуары. Один мой друг подал мне такую мысль и утверждает, что они будут пользоваться большим успехом.

– И кто этот друг?

– Молодой писатель, его зовут Оноре де Бальзак.

Лаура не стала прибавлять, что он еще и ее любовник.

Наполеон снова рассмеялся, поцеловал ей руку, которую все еще не выпускал, и повлек ее за собой.

– Постарайся вспоминать обо мне не слишком дурно.

– Я пришлю вам их в Америку. Но скорее всего, вы уже вернетесь. Народ ненавидит смехотворное временное правительство Фуше, так что того и гляди взбунтуется.

– Сейчас не до бунтов. Войска противников вот-вот войдут в Париж. Мне лучше уехать. Но я от всего сердца надеюсь, что мы еще увидимся. Самое главное, чтобы в Париж вернулись мой сын и моя жена. Важно, чтобы меня на троне сменил мой маленький Римский король.

Наполеон выпустил ее руку и немного отодвинулся. Лаура поняла, что разговор окончен, что им нечего больше сказать друг другу. Вдалеке под деревьями она увидела белое платье Гортензии, сделала реверанс и тихо сказала:

– Благодарю ваше величество за подаренные мне несколько драгоценных минут. С позволения императора пожелаю ему доброго пути. И скорого возвращения во Францию!

Наполеон задержался на секунду перед женщиной, почти что преклонившей перед ним колени, и спросил:

– Вы искренне желаете моего возвращения? Вы ведь любили Меттерниха?

И Лаура услышала свой ответ, словно кто-то проговорил ее голосом:

– Ради славы нашей Франции больше всего на свете!

Он протянул к ней руки и попросил:

– Поцелуй меня, чертенок!

Поцеловала. Расплакалась. Убежала.


И уже сидя в карете, все плакала и плакала, пока не иссякли слезы. А иссякли они тогда, когда в голове у нее возник вопрос: а для чего она все-таки поехала в Мальмезон? Чтобы узнать ответ на вопрос, который вот уже много лет не давал ей покоя? Или хотела увидеть в последний раз удивительного человека, осенившего славой народ, обессиленный кровавой революцией? Порой она его ненавидела… Или ей только так казалось?.. Из жены сержанта, который стал потом генералом, он сделал герцогиню. Она едва не стала королевой Португалии и уж точно была одной из самых блестящих красавиц при дворе. Почему же после смерти мужа она не переставала мечтать, что в один прекрасный день бросит ему в лицо всю горечь, накопленную за годы нескончаемых войн от имени всех в них погибших? На что она надеялась, приехав в тот самый Мальмезон, где он когда-то будил ее, растирая ей ноги? Она хотела увидеть его оскорбленным? Подавленным? Он ведь собирался даже покончить жизнь самоубийством… Но нет, ничего подобного она не увидела. Он был бодр, горд и готов все начать сначала, лишь бы отобрать у австрийцев сына, которого они украли. Она увидела его более великим, чем в кругу маршалов с белыми плюмажами… И как же она была поражена, узнав, что часть этих маршалов, не побоявшись бесчестья, перешли на сторону врага… Не говоря о Фуше с обагренными кровью руками, который во время Революции расстреливал из пушек народные толпы в Лионе, а теперь, встав во главе временного правительства, требовал расстрельную команду для поверженного орла.

Парижане не ошибались, когда накануне появления в городе казаков и уланов стали требовать возвращения Наполеона, но он с небольшим числом верных уже был в дороге на Рошфор, надеясь пересечь Атлантику и достичь берегов другой великой страны, где ему будет хотя бы позволено жить свободным человеком. Но правительство заставило его понапрасну прождать паспорта, а «таинственно» предупрежденный английский флот выделил для его путешествия вовсе не фрегат, а мощный линейный корабль «Беллерофонт», ощерившийся пушками. И направился он вовсе не в Нью-Йорк, а на Святую Елену, маленький островок, затерянный в океане, где бывшего императора ждал тупой тюремщик[60], превративший остаток его жизни в крестный путь к смерти.

А в Париж, охраняемый иноземными оккупантами, вернулся тем временем Людовик XVIII, который во время Ста дней нашел убежище в Генте.

Герцогиня д’Абрантес, чья карета остановилась, пропуская королевский кортеж, видела, как снова въезжает в Париж обрюзглый старик-подагрик, не осененный ни единым лучом славы, без единого восторженного приветствия. Трудно кричать «Да здравствует король!» после того, как ты кричал «Да здравствует император!».

Внезапно из чьей-то здоровой глотки вырвался крик:

– Да здравствует папашка из Гента!

Кто-то подхватил его, но большинство людей рассмеялись. Лаура тоже.

Многие уже хотели возвращения Наполеона или, по крайней мере, его сына. Поэт[61] написал так:

Сир, вы вернетесь в свою столицу

Без набата, без боя,

Без борьбы, без насилия,

Восьмеркой лошадей под триумфальной аркой

В сюртуке императора!

В самом деле, Наполеон вернулся с необыкновенной торжественностью. В 1840 году король Луи-Филипп отправил своего сына, принца де Жуанвиля, на фрегате «Ля-Бель пуль» на остров Святой Елены за останками императора. Наполеон покоился под одинокой безымянной плитой в Долине гераней. Его похоронили в усыпальнице под куполом Дома инвалидов[62].

Лаура Жюно, герцогиня д’Абрантес, умерла раньше на два года.

Для тех, кто хочет знать больше

Почти разорившись, Лаура Жюно, герцогиня д’Абрантес, переехала сначала в Аббе-о-Буа[63], затем на улицу де Ларошфуко и, наконец, на улицу Рошешуар, где и взялась за перо, погрузилась в писание мемуаров. Восемнадцать томов ее «Исторических мемуаров о Наполеоне I, революции, директории, империи и реставрации» пользовались немалым успехом, зато романы вроде «Альмиранты Кастильской» и «Екатерины II» были забыты. Написала она и «Воспоминания» из жиз