Book: Гибель королей



Гибель королей

Бернард Корнуэлл

Гибель королей

© Павлычева М. Л., перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Посвящается Энни Леклер, писателю и другу, который помог мне написать первую строку

Географические названия

Написание географических названий в Англии времен англов и саксов характеризовалось разнообразием, так как не устоялось само звучание названий. Так, Лондон мог называться Лундонией, Лунденбергом, Лунденном, Лунденом, Лунденвиком, Лунденсестером и Лундресом. Уверен, некоторые читатели предпочтут другие варианты тех географических названий, что приведены в списке ниже, но я обычно использую написание, которое дает «Оксфордский» или «Кэмбриджский словарь английских географических названий» для эпохи около 900 года н. э., хотя и оно не является непреложной истиной. В 956 году название острова Хейлинг писалось как Хейлинсиге и как Хеглингаигге. Я тоже проявил непоследовательность: мне следовало бы вместо Англия писать Англаланд, а еще я предпочел современное Нортумбрия древнему Нортхимбралонд. Я сделал это ради того, чтобы показать, что границы древнего королевства не совпадали с границами современного графства. Так что мой список столь же причудлив, сколь и само написание географических названий.


Баддан Бириг – крепость Бэдбери-Рингз, Дорсет

Бемфлеот – Бенфлит, Эссекс

Беббанбург – Бамбург, Нортумберленд

Беданфорд – Бедфорд, Бердфордшир

Бланефорд – Блэндфорд-Форум, Дорсет

Буккингахамм – Буккингэм, Буккингэмшир

Буккестан – Бакстон, Дербишир

Виграсестер – Вустер, Вустершир

Гегнесбург – Гейнсборо, Линкольншир

Глевесестер – Глостер, Глостершир

Грантасестер – Кэмбридж, Кэмбридшир

Думнок – Данвич, графство Дурхэм

Йофервик – Йорк, Йоркшир (датчане называли его Йорвик)

Контварабург – Кентербери, Кент

Кракгелад – Криклейд, Уилтшир

Кумбраланд – Кумберленд

Лиссельфельд – Личфилд, Стаффордшир

Линдисфарена – Линдисфарн (остров Холи), Нотумберленд

Лунден – Лондон

Медвег, река – река Мидуэй, Кент

Натанграфум – Нотгроув, Глостершир

Окснафорда – Оксфорд, Оксфордшир

Ратумакос – Руан, Нормандия, Франция

Рочесестер – Рокзетер, Шропшир

Сарисбери – Солсбери, Уилтшир

Сент – графство Кент

Сеобириг – Шобери, Эссекс

Сестер – Честер, Чешир

Сефтесбери – Шафтсбери, Дорсет

Сининг Тун – Кингстон-на-Темзе, Большой Лондон

Сиппанхамм – Чиппенхэм, Уилтшир

Сирренсестер – Сайренсестер, Глостершир

Ситринган – Кеттеринг, Нортгемптоншир

Скроббесбург – Шрусбери, Шропшир

Снотенгахам – Ноттингэм, Ноттингэмшир

Суморсет – Сомерсет

Темез, река – река Темза

Твеокснам – Крайстчерч, Дорсет

Торнсета – Дорсет

Тофесестер – Таустер, Нортгэмптоншир

Трент, река – река Трент

Турканден – Теркден, Глостершир

Уилтуншир – Уилтшир

Уимбурнан – Уимборн, Дорсет

Уинтансестер – Уинчестер, Хэмпшир

Фагранфорда – Фейрфорд, Глостершир

Фернхамм – Фарнхэм, Суррей

Фифхидан – Файфилд, Уилтшир

Фугхелнесс – остров Фаулнесс, Эссекс

Хотледж, река – Хадли-Рей, Эссекс

Хрофесестер – Рочестер, Кент

Хумбер, река – река Хамбер

Хунтандон – Хантингдон, Кэмбриджшир

Экзансестер – Экзетер, Девон

Энульфсбириг – Сент-Неот, Кэбриджшир


Гибель королей

Гибель королей

Часть первая

Колдунья

Гибель королей

Глава первая

Гибель королей

– Каждый день похож один на другой, – сказал отец Уиллиболд, – за редким исключением.

Он радостно улыбнулся, словно рассчитывал, что я восприму его слова как нечто важное. Но я ничего не сказал, и он сник.

– Каждый день, – снова заговорил он.

– Я тебя услышал, – буркнул я.

– За редким исключением, – уныло закончил он.

Уиллиболд нравился мне, хотя он принадлежал к церковникам. Во времена моего детства он был одним из моих учителей, и сейчас я считал его своим другом. Серьезный по натуре, он обладал мягким характером, и если кроткие когда-либо действительно унаследуют землю, Уиллиболд будет богатейшим из них.

Каждый день действительно похож один на другой, пока что-нибудь не изменится, и то холодное воскресное утро казалось таким же обычным, как все остальные, пока эти идиоты не попытались убить меня. Было ужасно холодно. Всю неделю лил дождь, но в то утро лужи замерзли, а иней выбелил траву. Отец Уиллиболд приехал вскоре после восхода и нашел меня на лугу.

– Вчера в темноте мы не смогли найти твое поместье, – ежась, объяснил он свое раннее появление, – поэтому переночевали в монастыре Святого Румвольда. – Он махнул рукой в сторону юга. – Как же мы там замерзли, – добавил он.

– Эти монахи – жадные мерзавцы, – сказал я.

По идее я должен был еженедельно привозить в монастырь воз дров, однако я игнорировал эту обязанность. Монахи были вполне в состоянии самостоятельно поработать топорами.

– Кем был Румвольд? – спросил я у Уиллиболда. Я знал ответ, но хотел немного помучить старика.

– Он был очень набожным ребенком, лорд, – сказал он.

– Ребенком?

– Младенцем, – сказал он и вздохнул, догадавшись, куда ведет разговор, – он прожил всего три дня, прежде чем умер.

– Трехдневный младенец стал святым?

Уиллиболд всплеснул руками.

– Чудеса случаются, лорд, – сказал он, – они действительно случаются. Говорят, маленький Румвольд воспевал хвалу Господу, когда сосал грудь.

– Я чувствую нечто подобное, когда хватаюсь за титьку какой-нибудь девки, – сказал я, – но это же не делает меня святым?

Уиллиболда передернуло, и он благоразумно сменил тему.

– Я привез тебе сообщение от этелинга, – сказал он, имея в виду Эдуарда, старшего сына короля Альфреда.

– Ну, говори.

– Он теперь король Сента, – радостно объявил Уиллиболд.

– И он отправил тебя в долгий путь только ради того, чтобы сообщить мне об этом?

– Нет-нет. Я просто подумал, что, возможно, ты об этом не слышал.

– Естественно, слышал, – сказал я.

Альфред, король Уэссекса, сделал своего старшего сына королем Сента. Предполагалось, что когда Эдуард будет учиться править, его учеба и ошибки не принесут особого вреда, потому что Сент как-никак часть Уэссекса.

– Он уже погубил Сент?

– Конечно, нет, – сказал Уиллиболд, – хотя… – Он вдруг замолчал.

– Хотя что?

– О, ничего, – с деланой беззаботностью ответил он и притворился, будто заинтересовался овцой. – Сколько у тебя черных овец? – спросил он.

– Может, мне стоит хорошенько потрясти тебя за ноги, пока я не вытрясу все новости? – предложил я.

– Просто Эдуард, в общем… – Он заколебался, затем решил, что будет лучше все рассказать мне – на тот случай, если я действительно вздумаю схватить его за ноги и потрясти. – Просто он захотел жениться на девушке из Сента, а его отец не соглашается. Но это совсем не важно!

Я расхохотался. Эдуард слишком юн, из него не получается идеальный наследник.

– Эдуард взбесился, да?

– Нет-нет! Все это был юношеский каприз, и он давно стал историей. Отец уже простил его.

Я больше не задавал вопросов, хотя мне и стоило бы внимательнее отнестись к этой новости.

– Так в чем состоит послание Эдуарда? – спросил я.

Мы стояли на нижнем лугу моего поместья в Буккингахамме, которое находилось на востоке Мерсии. По сути, эта земля принадлежала Этельфлед, но я платил ей аренду продуктами, а поместье было настолько большим, что могло прокормить тридцать дружинников, многие из которых в это утро отправились в церковь.

– Кстати, а почему ты не в церкви? – спросил я у Уиллиболда прежде, чем он успел ответить на мой первый вопрос. – Сегодня же праздник, верно?

– День Святого Алнота, – сообщил он с каким-то особенным удовольствием. – Мне нужно было найти тебя! – Его голос зазвучал восторженно. – У меня для тебя новости от короля Эдуарда. Каждый день похож…

– За редким исключением, – грубо перебил я его.

– Да, лорд, – покорно произнес он, потом озадаченно нахмурился, – но чем ты тут занимаешься?

– Смотрю на овец, – ответил я, и это было правдой. Я действительно смотрел на две или больше сотни овец, которые тоже глядели на меня и трогательно блеяли.

Уиллиболд повернулся к отаре.

– Замечательные животные, – сказал он так, будто знал, о чем говорит.

– Всего лишь баранина и шерсть, – сказал я, – и я решаю, какая из них будет жить дальше, а какая умрет.

Это было время забоя овец, тот мрачный период года, когда мы резали наших животных. Несколько штук мы оставляли на развод весной, а большую часть забивали, потому что на всю зиму для всех отар и стад корма не хватало.

– Понаблюдай за их спинами, – сказал я Уиллиболду. – Быстрее всего снег тает на шерсти самых здоровых. Вот они-то и останутся в живых.

Я приподнял его шерстяную шляпу и потрепал старика по седеющим волосам.

– А на твоих волосах снега нет, – весело сообщил я, – иначе мне пришлось бы перерезать тебе горло.

Я указал на овцу со сломанным рогом:

– Бери эту!

– Слушаюсь, лорд, – откликнулся пастух, маленький шишковатый дядька с бородой, закрывавшей пол-лица.

Он приказал своим двум гончим оставаться на месте, врезался в отару, с помощью крюка на своей палке зацепил овцу, подтянул ее к краю поля и погнал к другим животным, собранным в дальнем конце луга. Одна из гончих – драный, покрытый шрамами пес, – принялся покусывать овцу за задние ноги, пока пастух не прикрикнул на него. Вообще-то пастух не нуждался в помощи при выборе тех овец, которым предстояло жить или умереть. Он с детства умел отбирать животных, но лорд, который отдает приказ забивать животных, должен проявить к ним хоть крохотное, но уважение, проведя с ними некоторое время.

– Судный день, – сказал Уиллиболд, натягивая шляпу почти до самых ушей.

– Сколько уже? – спросил я у пастуха.

– Джиггит и мумф, – ответил он.

– Этого хватит?

– Хватит, лорд.

– Тогда режь остальных, – сказал я.

– Джиггит и мумф? – удивился Уиллиболд, все еще ежась.

– Двадцать пять, – ответил я. – Яйн, тайн, тетер, метер, мумф. Так считают пастухи. Не знаю почему. Мир полон тайн. Говорят, что некоторые люди даже верят в то, что трехдневный младенец может быть святым.

– Нельзя насмехаться над богом, лорд, – сказал отец Уиллиболд, стараясь сохранять суровый вид.

– Мне можно, – ответил я. – Так чего хочет юный Эдуард?

– О, это самое замечательное, – с энтузиазмом начал Уиллиболд и замолчал, потому что я поднял руку.

Оба пастушьих пса рычали. Оба припали к земле и смотрели на лес. Шел дождь со снегом. Я вгляделся в деревья, но ничего угрожающего среди черных зимних веток не увидел.

– Волки? – спросил я у пастуха.

– Да я волков не видал аж с тех пор, когда рухнул мост, лорд, – ответил тот.

У собак на загривках шерсть встала дыбом. Пастух пощелкал языком, успокаивая их, потом коротко свистнул, и одна собака потрусила к лесу. Другой пес взвыл, недовольный тем, что его не пускают вперед, но пастух тихим голосом произнес короткую команду, и тот успокоился.

А другая собака все бежала к лесу. Это была сука, и она хорошо знала свое дело. Она перепрыгнула через обледеневшую канаву и исчезла в зарослях остролиста. Один раз гавкнув, она вышла из кустов и снова перепрыгнула канаву. На мгновение она остановилась, оглянулась на лес и побежала. А из лесного мрака вслед ей полетела стрела. Пастух свистнул, и сука во весь опор понеслась к нам. Стрела упала позади нее.

– Разбойники, – сказал я.

– Или охотники на оленя, – сказал пастух.

– На моего оленя, – заметил я, продолжая вглядываться в деревья.

Зачем бы браконьеры стали стрелять в пастушью собаку? На их месте самым правильным было бы убежать. Может, это очень глупые браконьеры?

Дождь усилился, к нему добавился холодный восточный ветер. На мне был толстый меховой плащ, высокие сапоги и лисья шапка, так что холода я не чувствовал, а вот Уиллиболд, несмотря на шерстяную накидку и шляпу, уже по-настоящему дрожал в своем черном одеянии.

– Надо бы увести тебя в дом, – сказал я. – В твоем возрасте вредно мерзнуть.

– Я не ожидал, что польет дождь, – ответил Уиллиболд. Вид у него был жалкий.

– К середине дня пойдет снег, – добавил пастух.

– Ведь у тебя где-то поблизости хижина? – спросил я у него.

Он указал на север.

– Сразу за рощей, – ответил он, вытянув руку в сторону плотно растущих деревьев, между которыми вилась тропинка.

– Там есть очаг?

– Да, лорд.

– Веди нас туда, – сказал я.

Я решил оставить Уиллиболда у огня и съездить за теплым плащом и лошадью, чтобы отвезти его к себе домой.

Мы пошли на север, и собаки снова зарычали. Я оглянулся и увидел каких-то людей у края леса. Они стояли неровной шеренгой и смотрели на нас.

– Ты их знаешь? – спросил я у пастуха.

– Они не местные, лорд, и их эддера-а-диз, – ответил он, имея в виду, что их тринадцать. – Несчастливое число, лорд. – Он осенил себя крестным знамением.

– Что?.. – начал отец Уиллиболд.

– Тихо, – перебил я его. Обе пастушьи собаки скалились. – Разбойники, – догадался я, продолжая смотреть на чужаков.

– Святого Алнота убили разбойники, – обеспокоенно проговорил Уиллиболд.

– Значит, не все, что делают разбойники, плохо, – сказал я. – Но эти – полные идиоты.

– Идиоты?

– Напасть на нас – редкий идиотизм, – пояснил я. – Их поймают и разорвут на части.

– Если они прежде не убьют нас, – сказал Уиллиболд.

– Шевелись!

Я подтолкнул старика к леску и, положив руку на рукоятку меча, последовал за ним. Вместо «Вздоха змея», моего большого боевого меча, я сегодня вооружился клинком поменьше и полегче, тем, который я забрал у датчанина, убитого мною в Бемфлеоте. Хотя это был хороший меч, я пожалел, что сейчас со мной нет «Вздоха змея». Я оглянулся. Все тринадцать чужаков уже перебрались через канаву и следовали за нами. У двоих были луки. Остальные были вооружены топорами, ножами или копьями. Уиллиболд начал задыхаться и замедлил шаг.

– Что это? – с трудом произнес он.

– Бандиты? – предположил я. – Бродяги? Не знаю. Бегом!

Я буквально втолкнул его в лес, вытащил меч из ножен и повернулся лицом к преследователям, один из которых уже доставал стрелу из колчана на поясе. Его действия убедили меня в том, что благоразумнее будет уйти в лес вслед за Уиллиболдом. Кольчуги на мне не было, только толстый меховой плащ, который не мог защитить от охотничьей стрелы.

– Не останавливаться! – крикнул я Уиллиболду и захромал по тропинке.

В битве при Этандуне меня ранили в правое бедро. Ранение не мешало ходить, и я даже мог небыстро бегать, но сейчас мне вряд ли удалось бы оторваться от преследователей. Они уже были на расстоянии полета стрелы от меня. Вторая стрела со свистом пронеслась сквозь ветки. «Каждый день похож один на другой, – подумал я, – кроме тех дней, когда становится интересно». Деревья и плотный кустарник мешали преследователям увидеть меня, но они решили, что я последовал за Уиллиболдом, и тоже ступили на тропу. Я же спрятался в плотных зарослях остролиста и укрылся плащом, чтобы они не заметили мои светлые волосы. Преследователи прошли мимо моего укрытия и даже не посмотрели в мою сторону. Два лучника шли впереди.

Я пропустил их вперед и выбрался из зарослей. Я слышал их разговор и по говору понял, что они саксы, возможно, из Мерсии. Грабители, решил я. Поблизости сквозь густые леса проходила римская дорога, и бесхозные людишки устраивали засады на путников, которые, чтобы защититься, путешествовали большими караванами. Я дважды водил свой военный отряд на охоту за такими разбойниками и был уверен, что мне удалось убедить их не заниматься своим ремеслом рядом с моим поместьем. Вот почему сейчас я никак не мог понять, откуда взялись эти чужаки. Они совсем не были похожи на бродяг, случайно забредших в чье-то поместье. Я ощутил, как по спине пробежали мурашки.

Я осторожно приблизился к краю леса и увидел чужаков рядом с хижиной пастуха, которая больше напоминала стог сена. Пастух построил ее из веток и присыпал землей, а наверху оставил отверстие для дыма. Пастуха нигде видно не было, а вот Уиллиболда чужаки уже успели схватить. Судя по всему, они не причинили ему вреда – вероятно, его защищал статус священника. Уиллиболда сторожил только один человек, остальные, должно быть, догадались, что я все еще в лесу: они внимательно вглядывались в заросли, скрывавшие меня.

А потом неожиданно слева от меня выскочили две пастушьи собаки и с лаем бросились на чужаков. Гибкие и стремительные, они кружили вокруг чужаков, то и дело бросаясь на них, щелкая зубами у их ног и отбегая. Только один из чужаков был вооружен мечом, но по тому, как неуклюже он замахнулся на суку, когда она подскочила к нему, и промахнулся, я понял, что владеть им он не умеет. Один из двоих лучников поднял лук и оттянул тетиву, но вдруг упал, как будто его ударили невидимым молотом. Он повалился на спину, а стрела взвилась в небо и упала между деревьями позади меня, не причинив никому вреда. Собаки припали на передние лапы и, оскалившись, зарычали. Поверженный лучник пошевелился, но встать, по всей видимости, не смог. Остальные испуганно сбились в кучу.

Другой лучник поднял лук и вдруг отпрыгнул, выронил оружие и прижал руки к лицу. Я разглядел струйку крови, яркой, как ягоды остролиста. Кровь окрасила белый снег под ногами лучника, который не отнимал рук от лица и сгибался от боли. Собаки залаяли и ринулись в лес. Пошел мокрый снег, тяжелые ледяные капли громко застучали по голым веткам. Двое из чужаков двинулись к хижине пастуха, но были остановлены окриком вожака. Он был моложе остальных и выглядел более зажиточным, во всяком случае, не таким нищим. Его узкое лицо украшала короткая светлая борода, облик дополнял проницательный взгляд. Он был одет в длинный кожаный жилет, под которым я заметил кольчугу. Значит, он либо воин, либо просто украл кольчугу.



– Лорд Утред! – позвал он.

Я не ответил. Мое укрытие было надежным по меньшей мере сейчас. Я знал, что мне нельзя шевелиться: ведь они наверняка оглядывают заросли, напуганные нападением невидимого противника. Кстати, а кто это был? Скорее всего боги, подумал я, или, возможно, христианский святой. Алнот, вероятно, ненавидит разбойников, если они убили его, а эти чужаки – точно разбойники, и кто-то послал их, чтобы убить меня. В этом не было ничего удивительного, потому что в те годы у меня имелось немало врагов. Враги есть у меня и сейчас, хотя я живу за надежным палисадом в Северной Англии, но в ту далекую зиму восемьсот девяносто восьмого года Англии еще не существовало. Были только Нортумбрия и Восточная Англия, Мерсия и Уэссекс, и в первых двух правили датчане, Уэссекс принадлежал саксам, а в Мерсии царил хаос: одну часть занимали датчане, другую саксы. Я сам себе напоминал Мерсию, потому что родился саксом, а воспитан был датчанином. Я продолжал поклоняться датским богам, но судьба обрекла меня защищать саксов-христиан от вездесущих датчан-язычников. Так что многие датчане могли желать моей смерти, однако мне трудно было представить, чтобы для этого дела кто-то из них нанял бы разбойников из Мерсии. Были еще и саксы, которые с радостью посмотрели бы, как хоронят мой хладный труп. Мой кузен Этельред, лорд Мерсии, даже заплатил бы за то, чтобы увидеть, как забрасывают землей мою могилу. Но он подослал бы ко мне воинов, а не бандитов, ведь так? И все же мне казалось, что скорее всего за этими чужаками стоит именно он. Он был женат на Этельфлед, дочери Альфреда Уэссекского, однако я уже успел наставить Этельреду большие рога, и он, по всей видимости, решил щедро отблагодарить меня за это, послав ко мне тринадцать разбойников.

– Лорд Утред! – снова позвал молодой, но ответом ему послужило лишь испуганное блеяние.

Овцы рекой текли по тропинке через лесок, подгоняемые собаками, которые покусывали их за ноги. Когда овцы добежали до чужаков, собаки разделились и стали сгонять животных так, чтобы они обступили чужаков плотным кольцом. Я от души расхохотался. В то холодное воскресное утро лучшим полководцем показал себя не я, Утред Беббанбургский, человек, который на берегу моря убил Уббу и который разгромил армию Хэстена при Бемфлеоте, а самый простой пастух. Его обезумевшие от страха овцы настолько плотно сгрудились вокруг чужаков, что те не могли и шагу ступить. Собаки завывали, овцы блеяли, и тринадцать разбойников все острее ощущали свое отчаяние.

Я вышел из леса.

– Кто звал меня? – крикнул я.

Молодой предводитель было ринулся ко мне, но тут же натолкнулся на плотное кольцо овец. Он попинал их, потом выхватил меч, но чем энергичнее он пробивал себе дорогу, чем сильнее паниковали овцы, а собаки не пускали их из кольца. Молодой чужак в сердцах выругался и подтащил к себе Уиллиболда.

– Выпустите нас, или мы убьем его, – заявил он.

– Он христианин, – сказал я, показывая ему висевший у меня на шее молот Тора, – так что мне плевать, что вы с ним сделаете.

Уиллиболд ошеломленно уставился на меня, но в следующий момент обернулся, привлеченный полным муки возгласом: это один из разбойников заорал от боли. Снег опять окрасился красным, и на этот раз я увидел, кто все это учудил. Отнюдь не боги, а пастух, который вышел из-за деревьев с пращой в руке. Он достал из мешка камень, вложил его в кожаный ремень и раскрутил пращу. Она со свистом рассекла воздух, он выпустил один конец, и еще один камень полетел в сторону чужаков.

Они в панике пригнулись, и я знаком дал понять пастуху, чтобы он выпустил их из своеобразного загона. Он свистом отозвал собак, и люди и овцы мгновенно разбежались в стороны. Из чужаков на месте остался только первый лучник, он все еще лежал на земле, сраженный камнем в голову. Молодой предводитель – он оказался храбрее остальных – пошел ко мне, вероятно, решив, что товарищи поддержат его. Однако никто за ним не последовал. Его лицо исказил неподдельный страх, он обернулся, и в этот момент сука бросилась на него и вонзила клыки в руку с мечом. Он заорал, попытался стряхнуть собаку, но к ней на подмогу уже мчался другой пес. Парень еще орал, когда я мечом плашмя ударил его по затылку.

– Можешь отозвать собак, – сказал я пастуху.

Первый лучник все еще был жив, но на волосах над правым ухом у него запеклась кровь. Я сильно пнул его в ребра, и он застонал, хотя и не пришел в сознание. Я передал его лук и колчан пастуху.

– Как тебя зовут?

– Эгберт, лорд.

– Теперь ты богач, Эгберт, – сказал я.

Жаль, что он так и не стал богачом. Я бы с радостью вознаградил Эгберта за его труды, но я к тому моменту сам был почти нищим: я потратил деньги на людей, кольчуги, оружие – в общем, на все, что требовалось для разгрома Хестена, – и вступил в зиму практически без средств.

Остальные разбойники исчезли, сбежали. Уиллиболда трясло.

– Они искали тебя, лорд, – произнес он сквозь стиснутые зубы. – Им заплатили, чтобы убить тебя.

Я остановился возле лучника. Камень, выпущенный пастухом, пробил ему череп, и между заляпанных кровью волос виднелись куски кости. Одна из собак обнюхала его, и я похлопал ее по плотной шерсти.

– Хорошие собаки, – обратился я к Эгберту.

– Волкодавы, лорд. – Он взвесил на руке пращу. – Но вот это получше.

– А ловко ты с ней обращаешься, – отметил я. Это было мягко сказано: на самом деле в его руках праща превращалась в смертоносное оружие.

– Все двадцать пять лет отрабатывал удар, лорд. Нет ничего лучше камня, чтобы отогнать волков.

– Значит, им заплатили, чтобы они убили меня? – спросил я у Уиллиболда.

– Так они сказали. Им заплатили, чтобы убить тебя.

– Иди в хижину, – сказал я, – согрейся. – Я повернулся к молодому предводителю, которого стерег пес покрупнее. – Как тебя зовут?

Поколебавшись, он с явной неохотой произнес:

– Верфурт, лорд.

– И кто заплатил тебе, чтобы ты убил меня?

– Не знаю, лорд.

Кажется, он действительно не знал. Верфурт и его люди пришли со стороны Тофесестера, небольшого поселка на севере. Он рассказал мне, как какой-то человек пообещал ему заплатить серебром по моему весу, если он убьет меня. Этот человек сообщил, что напасть на меня лучше всего в воскресенье утром, так как все домочадцы будут в церкви. Для этой работы Верфурт завербовал с десяток бродяг. Вероятно, он понимал, что предприятие рискованное – обо мне ходила определенная слава, – но жажда наживы перевесила.

– Тот человек был датчанином или саксом? – спросил я.

– Саксом, лорд.

– И ты не знаешь его?

– Нет, лорд.

Я задал ему еще несколько вопросов, но он смог добавить лишь то, что незнакомец был тощим и лысым, без одного глаза. Описание ничего мне не дало. Одноглазый и лысый? Да это может быть кто угодно. Я допрашивал пленника, пока не выжал из него все бесполезные сведения, а потом вздернул и его, и лучника.

А Уиллиболд показал мне волшебную рыбку.


Дома меня ждала делегация. Из Уинтансестера, столицы Альфреда, прибыло шестнадцать человек, и среди них было по меньшей мере пять священников. Двое, как и Уиллиболд, приехали из Уэссекса, еще двое, мерсийцы, представляли Восточную Англию. Я был знаком с обоими, хотя и не сразу узнал их. Тридцать лет назад я вместе с этими близнецами, Сеолнотом и Сеолбертом, был в заложниках в Мерсии. Нас, детей, захватили датчане. Меня такая участь порадовала, а близнецы ее возненавидели. Сейчас этим совершенно одинаковым, крепко сбитым, круглолицым и седобородым священникам было под сорок.

– Мы следили за твоими успехами, – сказал один из них.

– С восхищением, – закончил другой.

Сейчас, так же как и в детстве, я не мог различить их. Они всегда заканчивали фразы друг за друга.

– С отторжением, – сказал один.

– С восхищением, – сказал другой.

– С отторжением? – не без раздражения спросил я.

– Известно, что Альфред разочарован.

– Тем, что ты сторонишься истинной веры, но…

– Мы ежедневно молимся за тебя!

Два других священника, оба западные саксы, были людьми Альфреда. Они помогли ему закончить свод законов, и сейчас, судя по всему, приехали ко мне с советами. Остальные одиннадцать были воинами, пятеро из Восточной Англии и шестеро из Уэссекса – все они в пути защищали священников.

И они привезли волшебную рыбку.

– Король Йорик, – сказал то ли Сеолнот, то ли Сеолберт.

– Желает заключить союз с Уэссексом, – закончил его близнец.

– И с Мерсией!

– С христианскими королевствами, как ты понимаешь.

– А король Альфред и король Эдуард, – подхватил нить беседы Уиллиболд, – отправили дары королю Йорику.

– Альфред еще жив?

– Хвала Господу, да, – ответил Уиллиболд, – хотя и болеет.

– Он близок к смерти, – вмешался один из западных саксов.

– Он, когда родился, уже тогда был близок к смерти, – сказал я, – и с тех пор, сколько я его знаю, он всегда умирает. Он проживет еще не меньше десятка лет.

– Дай Боже, чтобы так и было, – сказал Уиллиболд и осенил себя крестом. – Но ему уже пятьдесят, и он угасает. Он на самом деле умирает.

– Вот поэтому он и жаждет заключить этот союз, – продолжал западно-сакский священник, – и поэтому лорд Эдуард обращается к тебе с просьбой.

– Король Эдуард, – поправил своего коллегу Уиллиболд.

– Так кто обращается ко мне? – спросил я. – Альфред Уэссекский или Эдуард Сентский?

– Эдуард, – сказал Уиллиболд.

– Йорик, – хором сказали Сеолнот и Сеолберт.

– Альфред, – сказал западно-сакский священник.

– Все они, – добавил Уиллиболд. – Это важно для них всех, лорд!

Как выяснилось, Эдуард, или Альфред, или они оба хотели, чтобы я поехал к королю Йорику из Восточной Англии. Йорик был датчанином, но принял христианство и прислал близнецов к Альфреду с предложением объединить в великий союз христианские части Британии.

– Король Йорик считает, что переговоры должен вести ты, – сказал Сеолнот или Сеолберт.

– Опираясь на наши советы, – поспешно проговорил один из западных саксов.

– Почему я? – спросил я у близнецов.

За них ответил Уиллиболд:

– А кто знает Мерсию и Уэссекс лучше тебя?

– Многие, – ответил я.

– И эти многие, – сказал Уиллиболд, – пойдут за тобой куда угодно.

Мы сидели за столом, на котором были расставлены кувшины с элем, доски с хлебом и сыром, миски с похлебкой и яблоками. В главном очаге горел огонь, отбрасывая отблески на закопченные балки. Пастух оказался прав: дождь перешел в снег, который изредка залетал в зал через дымовое отверстие. Там, за палисадом, на голой ветке качались Верфурт и лучник, их тела уже стали пищей для голодных птиц. Большая часть моей дружины была в зале и прислушивалась к разговору.

– Не самое подходящее время года для заключения союзов, – заметил я.

– У Альфреда осталось мало времени, – сказал Уиллиболд, – а он очень желает этого союза, лорд. Если все христиане Британии объединятся, лорд, то, когда молодой Эдуард унаследует корону, его трон будет надежно защищен.

В его словах был резон, но вот зачем такой союз Йорику? Сколько я себя помню, Йорик из Восточной Англии всегда метался между двух огней – христианами и язычниками, датчанами и саксами. С чего это вдруг он решил объявить о своей лояльности христианским саксам?

– Из-за Кнута Ранульфсона, – пояснил один из близнецов, когда я задал вопрос.

– Он повел своих людей на юг, – сказал другой.

– В земли Сигурда Торрсона, – сказал я. – Знаю, я передал эту новость Альфреду. И Йорик боится Курта и Сигурда?

– Да, боится, – ответил Сеолнот или Сеолберт.

– Сейчас Кнут и Сигурд нападать не будут, – уверенно заявил я, – но вот весной могут.

Кнут и Сигурд, датчане из Нортумбрии, как все датчане, были одержимы идеей завладеть всеми землями, где говорили на английском. Они снова и снова вторгались на эти территории и снова и снова терпели неудачу, однако новые попытки с их стороны были неизбежны, так как сердце Уэссекса, сильнейшего бастиона всех саксов-христиан, слабело. Альфред умирал, и с его смертью Мерсию и Уэссекс обязательно наводнят язычники, неся с собой кровь и пожары.

– Но зачем Курту или Сигурду нападать на Йорика? – спросил я. – Им не нужна Восточная Англия, им нужны Мерсия и Уэссекс.

– Они хотят иметь все, – ответил Сеолнот или Сеолберт.

– А за истинную веру будут жестоко карать, если мы ее не защитим, – сказал старший из двух западных саксов.

– Вот поэтому мы и молим тебя выковать этот союз, – сказал Уиллиболд.

– На Рождество, – добавил один из близнецов.

– И Альфред отправил Йорику подарок, – с энтузиазмом продолжал Уиллиболд. – Альфред и Эдуард! Они проявили небывалую щедрость, лорд!

Подарок был уложен в серебряный ларец, украшенный драгоценными камнями. Вокруг фигуры Христа с поднятыми руками на крышке шла надпись: «Эдуард деяти ту раку», обозначавшая, что Эдуард приказал изготовить этот ковчег. Однако скорее всего это его отец отдал приказ, а потом отнес подобную щедрость на счет своего сына. Уиллиболд с благоговением поднял крышку. Внутри ковчег был обит красной тканью. На маленькой подушечке размером с ладонь лежал рыбий скелет. Полный скелет без головы, с белым хребтом, с ребрами.

– Вот, – выдохнул Уиллиболд, как будто боялся громким голосом потревожить кости.

– Дохлая селедка? – не веря своим глазам, изумился я. – И это дар Альфреда?

Все священники поспешили перекреститься.

– Может, вам подкинуть еще рыбьих костей? – спросил я. Я посмотрел на Финана, своего ближайшего друга и командира моей дружины. – Ведь у нас есть дохлая рыба, да?

– Целая бочка, лорд, – ответил тот.

– Лорд Утред! – Как всегда, Уиллиболда ошеломила моя колкость. – Эта рыба, – он дрожащим пальцем указал на скелет, – была одной из двух рыб, которыми наш Господь накормил пять тысяч!

– Другая, наверно, оказалась просто огромной, – сказал я. – Что это было? Кит?

Старший из западно-сакских священников устремил на меня суровый взгляд.

– Я советовал королю Эдуарду не возлагать на тебя эту миссию, – заявил он. – Я говорил ему, что нужно послать христианина.

– Так выберите кого-то другого, – парировал я. – Я бы предпочел праздновать Йоль[1] у себя дома.

– Он желает, чтобы это был ты, – с недовольным видом сказал священник.

– Альфред тоже желает этого, – добавил Уиллиболд и улыбнулся. – Он считает, что ты напугаешь Йорика.

– А зачем ему понадобилось пугать Йорика? – удивился я. – Мне казалось, что речь идет о союзе. Я ошибся?

– Король Йорик разрешает своим кораблям грабить наши торговые суда, – пояснил священник, – и должен заплатить репарации, прежде чем мы пообещаем ему свое покровительство. Король считает, что тебе удастся убедить его.

– Как я понимаю, нам придется уехать дней на десять, – сказал я, мрачно оглядывая священников. – И все это время я должен буду вас кормить, так?

– Да, лорд, – радостно ответил Уиллиболд.

Странная это штука, судьба. Я отказался принять христианство, предпочел датских богов, но я всем сердцем полюбил Этельфлед, дочь Альфреда, а она была христианкой, и это означало, что мой меч – на стороне креста.

А из этого, в свою очередь, следовало, что я проведу Йоль в Восточной Англии.


В Буккингахамм прибыл Осферт и привел с собой еще двадцать моих дружинников. Я вызвал их, потому что решил отправиться в Восточную Англию в сопровождении большого отряда. Может, король Йорик и предложил заключить союз, может, он и согласится на все, что от него потребует Альфред, но переговоры лучше вести с позиции силы, поэтому я собирался произвести на всех впечатление мощным эскортом. Осферт и его люди наблюдали за Сестером, римским лагерем на северо-западной границе Мерсии, где нашел убежище Хестен после разгрома при Бемфлеоте. Осферт, в типичной для него манере, торжественно поприветствовал меня. Он редко улыбался, и его лицо всегда выражало неодобрение, как будто он осуждал все, на что падал взгляд. Но, думаю, в глубине души он радовался возвращению домой. Он был сыном Альфреда, рожденным от служанки в те времена, когда Альфред еще не познал сомнительных радостей христианской веры. Тогда Альфред пожелал, чтобы из сына-бастарда воспитали священника, однако Осферт предпочел путь воина. Это был странный выбор – он никогда не испытывал азарта сражения, никогда не поддавался дикой ярости, которая заставляет человека хвататься за меч и затмевает разум, – однако он сумел воспользоваться качествами, унаследованными от отца, себе во благо и стал великолепным воином. Он отличался серьезностью, вдумчивостью и методичностью. Там, где мы с Финаном проявляли упрямство, Осферт действовал ловкостью и умением, что было совсем не плохо для воина.

– Хестен все еще зализывает раны, – сказал он мне.

– Зря мы его не прикончили, – буркнул я.

После того как я при Бемфлеоте разгромил флот и армию Хестена, он отступил в Сестер. Меня так и подмывало последовать за ним и раз и навсегда покончить с ним, но Альфреду понадобилось, чтобы его дружина вернулась в Уэссекс, а у меня не было достаточного количества людей, чтобы осадить римскую крепость в Сестере. Вот поэтому Хестен все еще был жив. Мы наблюдали за ним, искали доказательства тому, что он вербует войско, однако Осферт считал, что на новые атаки сил у него пока не хватает.



– Ему придется наступить на горло своей гордости и принести кому-нибудь присягу верности, – заявил он.

– Сигурду или Кнуту, – сказал я. В настоящий момент Сигурд и Кнут были самыми могущественными датчанами в Британии, хотя ни один из них не был королем. Они имели земли, богатство, скот, серебро, корабли, людей и амбиции. – Только вот зачем им Восточная Англия? – вслух спросил я.

– А почему бы нет? – спросил Финан. Он был для меня самым близким человеком, тем, кому я всецело доверял в сражении.

– Потому что они хотят заполучить Уэссекс, – ответил я.

– Они хотят заполучить всю Британию, – заметил Финан.

– Они ждут, – сказал Осферт.

– Чего?

– Смерти Альфреда, – ответил он. Он практически никогда не называл Альфреда «отцом», словно, как и его отец, стыдился своего статуса.

– О, вот тут и начнется настоящий хаос, – с явным предвкушением произнес Финан.

– Из Эдуарда получится хороший король, – с осуждением сказал Осферт.

– Ему придется побороться за трон, – сказал я. – Датчане будут проверять его на прочность.

– А ты будешь сражаться за него? – спросил Осферт.

– Эдуард мне нравится, – уклончиво произнес я.

Он мне действительно нравился. Когда он был ребенком, я от души жалел его, потому что отец отдал его на воспитание жестоким священникам, чья обязанность заключалась в том, чтобы сделать из него идеального наследника, к которому перейдет христианское королевство Альфреда. Потом мы встретились с ним через много лет – это случилось как раз перед битвой при Бемфлеоте, – и я был потрясен, когда увидел перед собой напыщенного и нетерпимого к чужому мнению молодого парня. Однако в обществе воинов эта напыщенность исчезала. В той битве он отважно сражался, а к настоящему времени, если верить россказням Уиллиболда, успел разобраться в том, что именно можно считать грехом.

– Его сестра наверняка захочет, чтобы ты поддержал его, – многозначительно сказал Осферт, на что Финан от души рассмеялся.

Все знали, что Этельфлед – моя любовница, точно так же, как и то, что ее отец – отец Осферта, но большинство делало вид, будто не знают этого, и Осферт, намекая на мои отношения с его единокровной сестрой, никогда не позволял себе больше, чем вот такие многозначительные замечания. Я бы предпочел провести Рождество с Этельфлед, но Осферт предупредил меня, что ее не пригласили в Уинтансестер. Что до меня, то я знал: никто не обрадуется моему присутствию за столом Альфреда. Кроме того, на меня уже возложили миссию доставить волшебную рыбку Йорику, и я опасался, что Сигурд и Кнут примутся устраивать набеги на мои земли, пока я буду путешествовать по Восточной Англии.

Прошлым летом Сигурд и Кнут отплыли на юг и, пока армия Хестена разоряла Мерсию, подошли к южному побережью Уэссекса. Эти два датчанина задумали отвлечь на себя армию Альфреда и тем самым дать возможность Хестену разгуляться на северных границах Уэссекса, но Альфред послал меня во главе своего войска. Хестен был разгромлен, а Сигурд и Кнут вдруг обнаружили, что у них не хватает силенок захватить хотя бы один бург, укрепленный город, которых было много на земле саксов, и вернулись на свои корабли. Я знал, что они не успокоятся. Ведь они датчане, а это значит, что от них можно ждать любой гадости.

Так что на следующий день я вместе с Финаном, Осфертом и еще тридцатью дружинниками по тающему снегу выступил на север в землю олдермена[2] Беорннота. Беорннот, этот седой и хромой, вспыльчивый донельзя старик, мне нравился. Его земли располагались на самом краю сакской Мерсии, и все территории к северу от него принадлежали датчанам, а это означало, что в течение последних нескольких лет он был вынужден защищать свои поля и деревни от набегов людей Сигурда Торрсона.

– Господь всемогущий! – приветствовал он меня. – Неужто ты надеешься отпраздновать Рождество под моей крышей?

– Я предпочитаю хорошую еду, – ответил я.

– А я – привлекательных гостей, – отпарировал он и закричал слугам, чтобы те взяли у нас лошадей.

Он жил чуть на север и восток от Тофесестера в огромном доме, окруженном амбарами и конюшнями, которые защищал надежный палисад. Сейчас почва между домом и самым большим амбаром пропиталась кровью – там работали забойщики скота. Люди перерезали подколенные сухожилия у испуганных животных, валили их на землю и держали, пока помощники убивали их ударом топора в лоб. Еще дергающиеся трупы оттаскивали в сторону, и там женщины и дети ножами свежевали их, а потом за дело принимался мясник. Собаки внимательно наблюдали за всем этим и дрались за требуху, которую им изредка подбрасывали. В воздухе стоял сильный запах крови и навоза.

– Хороший выдался год, – сказал мне Беорннот. – В два раза больше голов, чем в прошлом году. Датчане оставили меня в покое.

– И не устраивают набеги? И не угоняют скот?

– Ну, было пару раз. – Он пожал плечами. За год, что прошел с нашей последней встречи, у него отнялись ноги, и теперь его повсюду носили на стуле. – Мне много лет, – продолжал он. – Мое тело умирает по кускам. Ты, наверное, хочешь эля?

Расположившись в зале, мы обменялись новостями. Он от души расхохотался, когда я рассказал ему о покушении на свою жизнь.

– Что, теперь принято обороняться овцами? – Он увидел, как в зал вошел сын, и крикнул ему: – Иди сюда, послушай, как лорд Утред овцами выиграл битву!

Сына звали Беортсиг, и он, как и отец, был широкоплеч и носил бороду. Он посмеялся над историей, но его смех показался мне натянутым.

– Говоришь, эти мерзавцы пришли из Тофесестера? – спросил он.

– Так сказал тот ублюдок.

– Это же наша земля, – покачал головой Беортсиг.

– Отверженные, – небрежно бросил Беорннот.

– И глупые, – добавил Беортсиг.

– Их нанял некто тощий, лысый и одноглазый, – сказал я. – Вы не знаете такого?

– Очень похож на нашего священника, – не без удивления произнес Беорннот. Беортсиг промолчал. – Так что привело тебя сюда? – спросил он. – Надеюсь, не желание опустошить мои бочонки с элем?

Я рассказал ему о том, что Альфред поручил мне скрепить договор с Йориком и как посланники Йорика объяснили желание своего короля заключить этот союз страхом перед Сигурдом и Кнутом. Лицо Беорннота приобрело скептическое выражение.

– Сигурда и Кнута не интересует Восточная Англия, – сказал он.

– А Йорик считает, что интересует.

– Он дурак, – заявил Беорннот, – и всегда был дураком. Сигурду и Кнуту нужны Мерсия и Уэссекс.

– Как только они завладеют этими королевствами, лорд, – негромким голосом заговорил Осферт, обращаясь к нашему хозяину, – они захотят заполучить и Восточную Англию.

– Думаю, это верно, – согласился Беорннот.

– Так почему бы сначала не завладеть Восточной Англией? – продолжал Осферт. – И пополнить людьми свои банды?

– Думаю, пока Альфред жив, ничего такого не случится, – сказал Беорннот и перекрестился. – И я буду молиться, чтобы он жил подольше.

– Аминь, – произнес Осферт.

– Итак, ты решил потревожить Сигурда? – спросил у меня Беорннот.

– Я хочу знать, что он собирается делать, – ответил я.

– Готовиться к Йолю, – предположил Беортсиг.

– Что означает, что весь следующий месяц он будет пьян, – добавил его отец.

– Он на целый год оставил нас в покое.

– А у меня нет желания ворошить осиное гнездо, – продолжал Беорннот. Он говорил с наигранной беспечностью, но было ясно, что он тверд в своем намерении. Он понимал: мое продвижение на север может спровоцировать Сигурда, и тогда его поля снова будут топтать подковы датских лошадей, а датские мечи окропят кровью его земли.

– Я вынужден ехать в Восточную Англию, – сказал я, – а Сигурду наверняка придется не по душе идея союза между Йориком и Альфредом. Он может послать своих людей на юг, чтобы все узнали о его недовольстве.

Беорннот нахмурился.

– Или не послать.

– Вот это я и хотел бы выяснить, – сказал я.

Беорннот что-то проворчал себе под нос.

– Лорд Утред, тебе стало скучно? – спросил он. – У тебя руки чешутся убить парочку датчан?

– Я просто хочу их пощупать, – ответил я.

– Пощупать?

– Скоро половина Британии будет знать об этом договоре с Йориком, – пояснил я, – а кто больше всех заинтересован в том, чтобы помешать ему?

– Сигурд, – после паузы признал Беорннот.

Иногда я воспринимал Британию как мельницу. В основании у нее лежит тяжелый и надежный жернов – Уэссекс, сверху – такой же тяжелый бегун из датчан, а Мерсия перемалывается между ними. Мерсия виделась мне тем местом, где саксы и датчане сражаются больше всего. Альфред поступил мудро, распространив свою власть на большую часть юга королевства, однако датчане продолжали править на севере, и до настоящего момента силы были примерно равны, но обе стороны искали себе союзников. Датчане уже пытались соблазнить валлийских королей, однако те, хотя и питали тайную ненависть к саксам, все же опасались гнева христианского бога сильнее, чем датчан, поэтому в большинстве своем валлийцы поддерживали хрупкий мир с Уэссексом. На востоке лежало непредсказуемая Восточная Англия, якобы христианское королевство, где правили датчане. Восточная Англия могла бы склонить чашу весов. Если Йорик отправит своих людей сражаться против Уэссекса, тогда победят датчане, но если он вступит в союз с христианами, датчан будет ждать неизбежное поражение.

Сигурд, размышлял я, захочет помешать подписанию договора, и у него для этого есть две недели. А не он ли послал ту шайку из тринадцати человек, чтобы убить меня? Здесь, перед очагом в доме Беорннота, ответ на этот вопрос казался мне очевидным. И если это он, то каков будет его следующий шаг?

– Значит, хочешь пощупать его, да? – спросил Беорннот.

– Но не провоцировать, – пообещал я.

– Без резни? Без грабежей?

– Я ничего не стану затевать, – снова пообещал я.

– Одному Господу известно, что тебе удастся обнаружить, не прикончив парочки мерзавцев-датчан, – задумчиво произнес Беорннот. – И все же. Иди и вынюхивай. Беортсиг пойдет с тобой.

Он посылал своего сына и дюжину дружинников, чтобы убедиться, что мы не нарушим обещание. Беорннот опасался, что мы собираемся опустошить несколько датских ферм и вернуться обратно с богатой добычей из скота, серебра и рабов, и рассчитывал, что его люди помешают этому. Однако я на самом деле хотел только понять, что творится на датских территориях.

Я не доверял Сигурду и его пособнику Кнуту. Оба мне нравились, но я знал, что они убьют меня с той же легкостью, с какой забивают зимний скот. Из двоих Сигурд был богаче, а Кнут опаснее. Он был молод и уже успел снискать себе репутацию лихого рубаки, человека, чей меч уважали. Все это привлекало к нему множество людей. Они шли к нему даже из-за моря, приплывали в Британию, чтобы последовать за вождем, который обещает им богатую добычу. Весной, думал я, датчане обязательно вернутся или, возможно, дождутся смерти Альфреда, так как знают, что смерть короля несет с собой неопределенность, а неопределенность дает массу возможностей.

Беортсиг думал о том же.

– А Альфред действительно умирает? – спросил он, когда мы уже выехали на север.

– Так все говорят.

– Так говорили и раньше.

– Много раз, – согласился я.

– И ты веришь в это?

– Сам я его не видел, – ответил я.

Я знал, что во дворце меня не ждал бы радушный прием, если бы я захотел повидать короля. Мне сообщили, что на Рождество Этельфлед уехала в Уинтансестер, но скорее всего ее вызвали к одру умирающего короля, а не к пиршественному столу.

– И Эдуард станет преемником? – спросил Беортсиг.

– Так хочет Альфред.

– А кто будет королем Мерсии? – не унимался он.

– В Мерсии нет короля, – ответил я.

– А должен быть, – с горечью произнес он, – причем не западный сакс! Мы же мерсийцы, а не западные саксы.

Я промолчал. Когда-то в Мерсии были короли, но сейчас эта земля подчинялась Уэссексу. Так повелел Альфред. Его дочь была замужем за самым могущественным из мерсийских олдерменов, и все говорило о том, что большинство саксов, проживавших в Мерсии, вполне довольны протекторатом Альфреда. Однако не всем мерсийцам нравилось доминирование западных саксов. Когда Альфред умрет, могущественные мерсийцы начнут поглядывать на свой пустующий трон, и среди них наверняка окажется Беортсиг.

– Наши предки были здесь королями, – сказал он.

– Мои предки были королями в Нортумбрии, – заявил я, – но я не хочу сесть на трон.

– В Мерсии должен править мерсиец, – настойчиво произнес он.

Кажется, ему было неуютно в моем обществе, или, возможно, его тревожило то, что он едет по землям, на которые претендует Сигурд.

Мы двигались прямиком на север, и под низким зимним солнцем наши тени скользили впереди нас. Первая ферма, мимо которой мы проехали, представляла собой сожженные руины. К середине дня мы добрались до какой-то деревушки. Ее обитатели наверняка заметили нас, поэтому я вместе со своими людьми отправился в ближайший лес. Мы рыскали в зарослях, пока не вытащили из укрытия семейную пару. Это были саксы, раб с женой. Они рассказали, что их лорд – датчанин.

– Он дома? – спросил я.

– Нет, лорд. – Мужчина стоял на коленях, дрожал и боялся поднять на меня глаза.

– Как его зовут?

– Ярл Йорвен, лорд.

Я посмотрел на Беортсига, и тот пожал плечами.

– Йорвен – один из людей Сигурда, – сказал он, – и совсем не ярл. У него в подчинении не больше сорока или тридцати дружинников.

– А его жена дома? – спросил я у коленопреклоненного мужчины.

– Там она, лорд, и с нею дружинники, но их немного. Остальные ушли, лорд.

– Куда ушли?

– Не знаю, лорд.

Я бросил ему серебряную монетку. Конечно, мне это было не по средствам, но лорд есть лорд.

– Приближается Йоль, – сказал Беортсиг, – и Йорвен, наверное, уехал в Ситринган.

– Ситринган?

– До нас доходили слухи, что там собираются праздновать Йоль Сигурд и Кнут, – ответил он.

Мы отъехали от деревушки и вернулись на пропитавшийся водой выпас. Теперь солнце было затянуто тучами, и я подумал, что скоро начнется дождь.

– Расскажи мне о Йорвене, – попросил я Беортсига.

Он опять пожал плечами.

– Датчанин, естественно. Заявился два лета назад, и Сигурд отдал ему эту землю.

– Он родственник Сигурда?

– Не знаю.

– Сколько ему?

Снова пожатие плеч.

– Молодой.

А почему он отправился на праздник без своей жены? Я едва не задал этот вопрос вслух, но потом решил, что Беортсиг вряд ли знает ответ, а от его личного мнения мне проку мало, поэтому промолчал. Пришпорив коня, я подъехал к тому месту, откуда мне был виден дом Йорвена, изящный и красивый, с покатой крышей и бычьим черепом на высоком фронтоне. Солома была свежей и не успела покрыться мхом. Дом окружал палисад, и я увидел, как во дворе два человека наблюдают за нами.

– Хороший момент, чтобы напасть на Йорвена, – с беззаботным видом сказал я.

– Они оставили нас в покое, – напомнил Беортсиг.

– Думаешь, так будет всегда?

– Я думаю, что нам нужно вернуться, – сказал он, а в ответ на мое молчание добавил: – Если мы хотим добраться до дома засветло.

Вместо этого я поехал дальше на север, игнорируя жалобы Беортсига. Мы оставили владения Йорвена целыми и невредимыми, перевалили через невысокий хребет и увидели широкую долину. Поднимавшиеся вверх столбы дыма указывали на деревни или фермы, а слабые отблески под пасмурным небом – на реку. Замечательное место, подумал я, плодородная почва, достаточно воды. За такими землями и гоняются датчане.

– Говоришь, у Йорвена тридцать или сорок дружинников? – обратился я к Беортсигу.

– Не больше.

– Получается, одна корабельная команда, – подытожил я. Значит, Йорвен и его приверженцы пересекли море на одном корабле и поклялись в верности Сигурду, который в награду отдал им приграничные земли. При нападении саксов Йорвен наверняка бы погиб, но он сознательно пошел на этот риск, а награда может оказаться больше, если Сигурд решит выступить на юг. – Прошлым летом, когда здесь был Хестен, – спросил я Беортсига, подгоняя лошадь, – он тебе досаждал?

– Он оставил нас в покое, – был ответ. – Он бесчинствовал дальше на западе.

Я кивнул. Отец Беортсига, подумал я, устал от противостояния с датчанами и сейчас платит дань Сигурду. Ничем иным невозможно объяснить тот мир, что пришел на земли Беорннота. Хестен же, продолжал размышлять я, оставил земли Беорннота в покое по приказу Сигурда. Хестен никогда бы не осмелился оскорбить Сигурда и стал обходить стороной земли тех саксов, которые платили за мир. Поэтому для набегов у него осталась большая часть южной Мерсии, и он зверствовал там до тех пор, пока я не разгромил его при Бемфлеоте. А после этого он в страхе бежал в Сестер.

– Тебя что-то беспокоит? – спросил у меня Финан. Мы спускались вниз, направляясь к реке. Накрапывал дождь, дул ветер. Мы с Финаном ускакали вперед, чтобы нас не слышали Беортсиг и его люди.

– С какой стати человек отправляется на празднование Йоля без своей жены? – задал я мучивший меня вопрос.

Он пожал плечами.

– А может, она уродина. Может, для празднеств у него есть кто-то помоложе и покрасивее?

– Не исключено, – согласился я.

– А может, его просто вызвали, – добавил Финан.

– С какой стати Сигурду созывать своих воинов в середине зимы?

– Потому что он знает насчет Йорика?

– Вот это меня и беспокоит, – сказал я.

Дождь усилился, порывы ветра стали резче. День, мрачный и холодный, близился к концу. Тут и там лежали ошметки нерастаявшего снега. Беортсиг все настаивал, чтобы мы повернули обратно, но я продолжал ехать на север и при этом намеренно держался поближе к двум крупным поместьям. Кто бы ни охранял эти земли, они наверняка уже заметили нас, однако никто не счел нужным выехать нам навстречу и выяснить, кто мы такие. Надо же, сорок вооруженных мужчин в кольчугах, со щитами и мечами, едут по их территории, а они не утруждают себя тем, чтобы узнать, что нам здесь надо? Это навело меня на мысль, что поместья охраняются плохо. Кто бы нас ни видел, они предпочли не связываться в надежде, что мы проедем мимо.

А потом впереди обнаружился довольно глубокий рубец в земле, что-то вроде канавы. Я остановил лошадь на краю. Канава уходила в заливные луга на южном берегу реки, водная гладь которой стала рябой от дождевых капель. Я развернул лошадь и поехал прочь, сделав вид, будто меня не заинтересовало утоптанное дно канавы и глубокие отпечатки подков.

– Мы возвращаемся, – сказал я Беортсигу.

Канаву протоптали лошади. Ко мне вплотную подъехал Финан.

– Восемьдесят человек, – сказал он.

Я кивнул. Я доверял его суждениям. Два отряда проехали с запада на восток, и копыта их лошадей протоптали канаву в пропитавшейся влагой почве. И куда же направляются эти два отряда? Я придержал своего коня, чтобы дать возможность Беортсигу догнать нас.

– И где, ты говоришь, Сигурд празднует Йоль? – спросил я.

– В Ситрингане, – ответил он.

– А где Ситринган?

Он указал на север.

– День пути, а может, и два. Там у него дом для празднеств.

Ситринган лежит на севере, а лошадиные следы ведут на восток.

Кто-то лжет.

Глава вторая

Я не осознавал, насколько важен Альфреду этот договор, пока не вернулся в Буккингахамм и не обнаружил там шестнадцать монахов, которые увлеченно поедали мои продукты и пили мой эль. Самые младшие из них были безусыми подростками, старший же, предводитель, – тучным дядькой моего возраста. Его звали брат Джон, и он настолько сильно заплыл жиром, что с трудом поклонился мне.

– Он из Франкии, – гордо объявил Уиллиболд.

– Что он здесь делает?

– Он королевский певчий! Возглавляет хор.

– Хор? – переспросил я.

– Мы поем, – сказал брат Джон раскатистым голосом, который, казалось, звучал из его необъятного брюха. Он повернулся к своим монахам, властно взмахнул рукой и закричал: – «Soli Deo Gloria»[3]. Всем встать! Глубокий вдох! По моей команде! Один! Два! – Они запели. – Рот открыть! – орал им брат Джон. – Шире рот! Громче! Из желудка! Чтоб я вас услышал!

– Хватит! – тоже заорал я, прежде чем они допели первую строку. Я передал свой меч Осви, своему слуге, и подошел к очагу, чтобы согреться. – С какой стати, – обратился я к Уиллиболду, – я должен кормить поющих монахов?

– Нам нужно произвести впечатление, это важно, – ответил он, с сомнением глядя на мою заляпанную грязью кольчугу. – Мы же представляем Уэссекс, лорд, и мы должны показать всю роскошь двора Альфреда.

Вместе с монахами Альфред прислал знамена и хоругви. На одном красовался уэссекский дракон, на других были вышиты святые или другие священные изображения.

– Мы и эти тряпки потащим с собой? – спросил я.

– Конечно, – ответил Уиллиболд.

– А я могу взять с собой знамя с Тором? Или с Одином?

Уиллиболд вздохнул.

– Прошу тебя, лорд, не надо.

– А почему бы нам не взять хоругви с женщинами-святыми? – осведомился я.

– Уверен, мы можем взять их с собой, – сказал Уиллиболд, довольный моим предложением, – если тебе так хочется.

– Одну из тех святых, которую раздели догола, прежде чем убить, – добавил я, и Уиллиболд опять вздохнул.

Сигунн принесла мне рог с элем, и я звонко ее чмокнул.

– Здесь все в порядке? – спросил я у нее.

Она перевела взгляд на монахов и пожала плечами. Я заметил, что она вызвала у Уиллиболда живейший интерес, особенно после того, как я обнял ее и прижал к себе.

– Она моя женщина, – объяснил я всем.

– Но… – начал он и тут же замолчал. Он думал об Этельфлед, однако у него не хватило духу произнести ее имя.

Я улыбнулся ему.

– У тебя ко мне какой-то вопрос, отец?

– Нет-нет, – поспешно проговорил Уиллиболд.

Я посмотрел на самую большую хоругвь, огромный и яркий прямоугольник кремового полотна с вышитым распятием. Она была такой большой, что ее могли нести только двое, а если бы дул сильный ветер, то им на подмогу понадобился бы еще кто-то.

– Йорику известно, что мы ведем с собой целую армию? – спросил я у Уиллиболда.

– Его предупредили, что от нас прибудет сто человек.

– А Сигурда и Кнута он не ждет? – ледяным тоном осведомился я, и Уиллиболд тупо уставился на меня. – Датчане знают о договоре, – пояснил я, – и обязательно попытаются помешать.

– Помешать? Но как?

– А ты как думаешь? – усмехнулся я.

Уиллиболд побледнел.

– Король Йорик отправляет нам навстречу отряд, – сказал он.

– Сюда? – возмутился я, сразу подумав, что тогда мне придется кормить еще большую ораву.

– В Хунтандон, – ответил Уиллиболд, – и оттуда они будут сопровождать нас в Элег.

– Зачем мы едем в Восточную Англию? – спросил я.

– Чтобы заключить договор, естественно, – ответил Уиллиболд, озадаченный моим вопросом.

– Тогда почему Йорик не отправляет своих людей в Уэссекс?

– Йорик уже прислал своих людей, лорд! Он прислал Сеолберта и Сеолнота. Договор – это было предложение короля Йорика.

– Тогда почему бы его не подписать и не скрепить в Уэссексе? – продолжал я задавать вопросы.

Уиллиболд пожал плечами.

– А это имеет значение, лорд? – с долей нетерпения спросил он. – Ведь предполагается, что через три дня мы встретимся в Хунтандоне, – продолжал он, – но если испортится погода… – Он притих.

Я слышал о Хунтандоне, хотя и не бывал там. Я знал, что город расположен где-то за нечеткой границей между Мерсией и Восточной Англией. Я поманил к себе близнецов, Сеолберта и Сеолнота, и они вскочили из-за стола, где беседовали с двумя священниками, приехавшими с Уиллиболдом из Уэссекса, и поспешили ко мне.

– Если бы мне надо было отсюда ехать в Элег, – обратился я к ним, – какую дорогу мне следовало бы выбрать?

Они несколько секунд переговаривались, потом один из них сказал, что кратчайший путь лежит через Грантасестер.

– Оттуда, – продолжил другой, – идет римская дорога прямиком на остров.

– Остров?

– Элег – это остров, – сказал один из близнецов.

– В болоте, – добавил другой.

– С конвентом!

– Который сожгли язычники.

– Хотя церковь уже восстановили.

– Хвала Господу.

– Конвент построила святая Этельреда.

– А она была замужем за нортумбрийцем, – сказал то ли Сеолнот, то ли Сеолберт, решив умаслить меня, потому что я нортумбриец. Я лорд Беббанбурга, хотя в этой мощной крепости на берегу моря уже давно обитает мой злобный дядька. Он украл ее у меня, и я собирался ее вернуть.

– Итак, Хунтандон, – спросил я, – стоит на дороге в Грантасестер?

Мое невежество удивило близнецов.

– Вовсе нет, лорд, – ответил один из них, – Хунтандон гораздо дальше на север.

– Тогда зачем мы туда едем?

– Король Йорик, – начал другой близнец и замолчал. Стало ясно, что ни он, ни его брат не задумывались над этим вопросом.

– Этот путь не хуже любого другого, – сказал первый.

– Лучше, чем через Грантасестер? – грозным голосом осведомился я.

– Почти такой же хороший, лорд, – ответил один из них.

Иногда наступает момент, когда человек чувствует себя диким кабаном, загнанным в лес. Он слышит охотников, слышит лай собак и прикидывает, каким путем убегать, но не может выбрать одно конкретное направление, потому что звуки доносятся отовсюду и ниоткуда. Все, из того что мне было сказано, неправильно. Абсолютно все. Я подозвал Ситрика, который когда-то был моим слугой, а теперь стал дружинником.

– Найди кого-нибудь, – сказал я, – кого угодно, кто знает Хунтандон. Приведи его сюда. Я хочу, чтобы он был здесь к завтрашнему дню.

– Где мне его искать? – спросил Ситрик.

– Откуда я знаю? Иди в город. Поговори с людьми в тавернах.

Ситрик, тощий и узколицый, обиженно посмотрел на меня.

– Мне искать такого человека по тавернам? – спросил он с таким видом, будто я требовал от него невозможного.

– Купца! – заорал я ему. – Найди кого-нибудь, кто много путешествует! И не напейся. Найди и приведи ко мне.

Взгляд Ситрика не прояснился – и правда, кому же захочется идти куда-то в такой холод? На мгновение он стал похож на своего отца, Кьяртана Безжалостного, но все же овладел собой и, резко повернувшись, пошел прочь. Финан, внимательно наблюдавший за Ситриком, успокоился.

– Найди кого-нибудь, кто знает, как добраться до Хунтандона, до Грантасестера и до Элега, – крикнул я вслед Ситрику, однако он ничем не показал, что услышал меня, и вышел из дома.

Уэссекс я знал достаточно хорошо, Мерсию я знал частями и продолжал изучать ее. Я знал все земли, что лежали вокруг Беббанбурга и Лундена, но вот остальная Британия была для меня тайной за семью печатями. Мне нужен был человек, который знал бы Восточную Англию так же хорошо, как я знал Уэссекс.

– Мы знаем все эти места, господин, – сказал один из близнецов.

Я не обратил внимания на его слова, потому что близнецы никогда не смогли бы понять мои страхи. Сеолберт и Сеолнот посвятили себя обращению датчан в христианство, и они воспринимали готовящийся договор с Йориком как доказательство тому, что их бог выигрывает битву против языческих идолов. Так что от них было мало пользы в том, чтобы разрешить мучившие меня сомнения.

– А Йорик, – обратился я к ним, – отправляет своих людей на встречу с нами в Хунтандон?

– Да, в качестве эскорта, лорд. Наверное, его поведет ярл Оссител.

Я слышал об Оссителе. Он был командиром телохранителей Йорика и, следовательно, главным дружинником Восточной Англии.

– И сколько человек он с собою приведет? – продолжал я свои расспросы.

Близнецы пожали плечами.

– Может, сотню? – сказал один.

– Или две? – сказал другой.

– А потом мы все вместе поедем на Элег, – радостно объявил первый.

– И запоем, как маленькие птички, – встрял в разговор брат Джон.

Они что, рассчитывают, что я отправлюсь в Восточную Англию с охапкой ярких хоругвей и в сопровождении команды поющих монахов? Вот Сигурд будет в восторге, подумал я. В его интересах помешать заключению договора, а лучший способ добиться этого – устроить мне засаду где-нибудь на пути в Хунтандон. Я не утверждал наверняка, что он именно это и планирует, я просто предполагал. Насколько мне было известно, Сигурд действительно собирался праздновать Йоль, и зимняя кампания, имеющая целью помешать заключению договора между Уэссексом, Мерсией и Восточной Англией, в его намерения не входила. Однако тому, кто думает, будто его враг спит, долго не выжить. Я легонько шлепнул Сигунн по попе.

– Ты хотела бы провести Йоль на Элеге? – спросил я.

– Рождество, – не удержавшись, поправил меня один из близнецов, но заметил мой взгляд и съежился.

– Я бы предпочла встретить Йоль здесь, – ответила Сигунн.

– Мы едем на Элег, – сказал я, – и ты наденешь золотые цепи, которые я подарил тебе. Важно, чтобы мы произвели впечатление, – добавил я и посмотрел на Уиллиболда. – Не так ли, отец?

– Тебе нельзя брать ее с собой! – зашипел он.

– Нельзя?

Он всплеснул руками. Ему хотелось сказать, что красивая датчанка-язычница своим присутствием запятнает великолепие посольства Альфреда, однако у него не хватило смелости, чтобы произнести это вслух. Он просто уставился на Сигунн, гибкую, стройную девушку с белой кожей, голубыми глазами и сияющими волосами цвета расплавленного золота. В свои семнадцать лет она была вдовой датского воина, убитого нами при Бемфлеоте. Ее красоту подчеркивало пышное бледно-желтое платье с вышитыми драконами по подолу, вырезу и рукавам. Ее шейку и запястья украшало золото – символ того, что она занимает привилегированное положение и является собственностью лорда. Она принадлежала мне, но в своей жизни она общалась лишь с людьми Хестена, а Хестен находился по другую сторону Британии, в Сестере.

Вот поэтому я и собирался взять Сигунн с собой.

То был Йоль восемьсот девяносто восьмого года, и кто-то пытался убить меня.

Я же рассчитывал опередить его.


Хотя Ситрик проявил странное нежелание подчиняться моим приказам, человек, которого он привел ко мне, оказался очень полезным. Молодой – чуть за двадцать, – он назвался магом, что означало, что он действительно путешествует из города в город и продает талисманы и обереги. Он сказал, что его зовут Лудда, однако я усомнился, что имя настоящее. Его сопровождала маленькая девочка по имени Тег с копной темных спутанных волос на голове. Она мрачно уставилась на меня исподлобья и, кажется, что-то бормотала себе под нос.

– Она творит заклинание? – спросил я.

– Она может, лорд, – ответил Лудда.

– Так творит?

– О нет, лорд, – поспешно заверил меня Лудда.

Он, как и девочка, стоял на коленях. Его открытое лицо с распахнутыми голубыми глазами, пухлыми губами и жизнерадостной улыбкой могло ввести в заблуждение кого угодно. За спиной у него висела сума, в которой он, по всей видимости, хранил свои амулеты, наверняка представлявшие собой по большей части «чертовы пальцы»[4] или блестящие голыши. Еще у него была связка кожаных мешочков с одним-двумя ржавыми кусочками железа.

– Что там? – спросил я, наподдавая ногой мешочки.

– Ой, – произнес он и робко улыбнулся.

– Те, кто обманывает людей, живущих на моей земле, наказываются очень строго, – сказал я.

– Обманывают, лорд? – Взгляд у него стал невинным.

– Я их топлю, – сказал я, – или вешаю. Видел там трупы? – На вязе висели трупы тех двоих, что пытались убить меня.

– Их нельзя не заметить, лорд, – сказал Лудда.

Я поднял самый маленький мешочек и открыл его. На ладонь выпало два ржавых гвоздя.

– Ты рассказываешь людям, что, если они положат вот это под подушку и произнесут молитву, железо обратится в серебро?

Его большие голубые глаза стали еще огромнее.

– Но зачем мне рассказывать им такие вещи, лорд?

– Чтобы разбогатеть, продавая куски железа в сто раз дороже их истинной стоимости, – ответил я.

– Если люди будут истово молиться, тогда всемогущий Господь услышит их, не так ли? И это было бы не по-христиански – лишать простых людей надежды на чудо, лорд.

– Мне следовало бы вздернуть тебя, – сказал я.

– Лучше повесь ее, – быстро проговорил Лудда, указывая на девочку, – она валлийка.

Я не удержался от смеха. Девочка продолжала хмуриться, и я отвесил Лудде дружеский подзатыльник. Много лет назад, веря, что молитва поможет мне обратить ржавое железо в золото, я купил такой же чудо-мешочек у такого же проходимца, как этот Лудда. Я велел ему встать и приказал слугам принесли ему и девчонке еды и эля.

– Если бы я решил отправиться отсюда в Хунтандон, – спросил я, – какой дорогой мне следовало бы ехать?

Он несколько мгновений обдумывал вопрос, выискивая в нем подвох, потом пожал плечами.

– Это нетрудное путешествие, лорд. Езжай на восток до Беданфорда, и там есть хорошая дорога до местечка под названием Энульфсбириг. Переправитесь через реку, лорд, и держите путь на север и восток до Хунтандона.

– Какую реку?

– Уз, лорд. – Он заколебался. – Известно, что язычники поднимались вверх по реке Уз до самого Энульфсбирига. Там есть мост. Мост есть и в Хунтандоне, вот по нему вы и переправитесь через реку.

– Значит, мне нужно дважды переправиться через реку?

– Трижды, лорд. Еще и у Беданфорда, но там вброд, естественно.

– То есть мне придется все время перебираться через реки? – уточнил я.

– Если желаешь, лорд, можно продвигаться по северному берегу, тогда не придется переправляться через реку, но времени займет больше, и на берегу нет хорошей дороги.

– А где еще можно перейти реку вброд?

– Только за Беданфордом, лорд, да и там это будет непросто после сильных дождей. Река наверняка разлилась.

Я кивнул. Я поигрывал серебряными монетками, и ни Лудда, ни Тег не могли отвести от них взгляд.

– А скажи-ка мне вот что, – снова заговорил я. – Если бы ты хотел нажиться на обитателях Элега, какой дорогой ты поехал бы туда?

– О, тогда через Грантасестер, – мгновенно ответил он. – Это кратчайший путь, а в Грантасестере все очень доверчивые.

– А каково расстояние от Энульфсбирига до Хунтандона?

– Утро пути, лорд. Совсем рядом.

Я подбросил монетки.

– А на пути есть мосты? – спросил я. – Деревянные или каменные?

– Оба деревянные, лорд, – ответил он. – Раньше были каменные, но римские арки рухнули.

Он рассказал мне о других поселениях в долине Уз, о том, что там больше саксов, чем датчан, хотя фермы все еще платят дань датским лордам. Я позволил ему говорить, а сам думал о реке, через которую придется переправляться. Если Сигурд собирается устроить мне засаду, размышлял я, то лучшего места, чем Энульфсбириг, где нам придется переходить реку по мосту, не найти. Хунтандон он точно не выбрал бы, потому что к северу от реки, на возвышенности, нас будет ждать военный отряд Восточной Англии.

Не исключено и то, что Сигурд вообще ничего не затевает.

Вполне возможно, что я вижу опасность там, где ее нет.

– Ты бывал в Ситрингане? – спросил я у Лудды.

Он удивился, вероятно, потому, что Ситринган находился очень далеко от тех городов, о которых я его расспрашивал.

– Да, лорд, – ответил он.

– А что там?

– Там у ярла Сигурда дом для празднеств, лорд. Он живет в нем, когда охотится в окрестных лесах.

– Он окружен палисадом?

– Нет, лорд. Дом огромный, но большую часть времени пустует.

– Я слышал, Сигурд проведет там Йоль.

– Вполне возможно, лорд.

Я кивнул, спрятал монетки в кошель и увидел разочарование на лице Лудды.

– Я тебе заплачу, – пообещал я, – когда мы вернемся.

– Мы? – нервно выдохнул он.

– Ты, Лудда, едешь с нами, – сказал я. – Любой воин будет рад обществу мага, а маг должен радоваться, что у него эскорт из дружинников.

– Да, лорд, – произнес он с наигранной радостью.

Мы выступили на следующее утро. Монахи шли пешком, что здорово замедляло нас, но я никуда не спешил. Я взял с собой почти всех своих людей, оставив для охраны всего несколько дружинников. В общей сложности нас было около сотни, правда, из них только пятьдесят воинов, остальные же – церковники и слуги, да еще Сигунн, единственная женщина. Мои люди надели свои лучшие кольчуги. Двадцать из них шли в авангарде, остальные формировали арьергард. Монахи, священники и слуги шли или ехали в центре. Шестеро моих людей продвигались на флангах, разведывая обстановку. Я не предвидел никаких неожиданностей на отрезке между Буккингахаммом и Беданфордом, ничего и не случилось. Раньше я в Беданфорде не бывал и сейчас увидел мрачный, полупокинутый город, ужавшийся до размеров напуганной деревушки. Когда-то к северу от реки стояла большая церковь, где, как считалось, был похоронен король Оффа, тиран Мерсии, но датчане сожгли ее и разорили королевскую могилу в поисках драгоценностей. Мы переночевали в холодном, неуютном амбаре. Я почти всю ночь прободрствовал с часовыми, которые мерзли в своих меховых плащах. Утром на плоскую, грязновато-коричневую, пропитавшуюся влагой землю лег туман.

В этом тумане мы переправились через реку, которая вилась по долине плавными, ленивыми изгибами. Я отправил на разведку Финана в сопровождении двадцати человек, он вернулся и сообщил, что противника нигде не видно.

– Противника? – удивился Уиллиболд. – А с какой стати нам ждать противника?

– Мы воины, – объяснил я ему, – и мы всегда предполагаем наличие противника.

Он покачал головой.

– Это земля Йорика. Она дружественная.

Брод оказался довольно глубоким, а вода – холодной до зубовного скрежета, и я переправил монахов на огромном плоту, который мы потом привязали к южному берегу и оставили на всякий случай. После переправы мы двинулись по римской дороге, тянувшейся через широкие заливные луга. Туман растаял, и в свои права вступил ясный, но холодный день. Я был напряжен. Иногда, когда волчья стая начинает доставлять слишком много проблем, но при этом постоянно ускользает от нас, мы ставим ловушки. Привязываем несколько овец на открытой местности, а волкодавов прячем с подветренной стороны и ждем. Если волки приходят, всадники и собаки выскакивают из укрытий, окружают стаю и отстреливают зверюг. И сейчас меня не покидало ощущение, что мы играем роль вот таких овец. Мы продвигались на север с высоко поднятыми хоругвями, во всеуслышание заявляя о своем присутствии, а волки наблюдали за нами. Я в этом не сомневался.

Я взял Финана, Сигунн, Лудду, Ситрика и еще четверых и съехал с дороги, приказав Осферту вести наш отряд дальше, до Энульфсбирига, но через реку там не переправляться.

Мы отправились на разведку. Разведка – это своего рода искусство. В обычной ситуации я пустил бы вперед две пары всадников. Одна пара обследовала бы холмы или леса и, убедившись, что противника поблизости нет, дала бы сигнал другой паре, которая отправилась бы обследовать другой участок местности. Однако сейчас на это времени у меня не было. Поэтому мы просто помчались во весь опор. Я выдал Лудде кольчугу, шлем и меч, Сигунн же, которая ездила верхом не хуже любого мужчины, просто завернулась в плотный плащ из меха выдры.

Мы миновали Энульфсбириг поздно утром и повернули на западную окраину городка. Там, спрятавшись в полумраке зимнего леса, я изучал реку, мост и крохотные хижины с тростниковыми крышами, над которыми поднимался дым.

– Там никого нет, – через какое-то время сказал Финан. В плане зоркости я доверял ему больше, чем себе. – Во всяком случае, нет никого, из-за кого стоило бы беспокоиться.

– Если только они не в домах, – предположил я.

– А лошади? Они бы не спрятали их внутри, – сказал Финан. – Давай, я это выясню?

Я покачал головой. Я сомневался, что датчане там. Возможно, их вообще нет поблизости. Я подозревал, что они наблюдают за Энульфсбиригом, но, вероятно, с дальнего берега реки, где за лугами рос лес, в котором могла спрятаться целая армия. Еще я допускал, что Сигурд позволит нам переправиться через реку, чтобы отрезать путь к отступлению, и только потом атакует. Хотя вполне возможно, что сейчас он сидит у себя дома и пьет мед, а я просто воображаю несуществующие опасности.

– Едем дальше на север, – сказал я, и мы поскакали по полю, засаженному озимыми.

– Чего ты ждешь, лорд? – спросил Лудда.

– Чтобы ты держал свой рот на замке, если нам встретятся датчане, – ответил я.

– Я бы так и поступил, – с долей обиды сказал он.

– И молись, чтобы эти ублюдки нам не встретились, – буркнул я.

Я боялся, что Осферт угодит в засаду, однако внутренний голос подсказывал мне, что враг нам не грозит. Если вообще этот враг существует. Мне казалось, что мост в Энульфсбириге – это идеальное место для засады, однако на этом берегу, насколько хватало взгляда, мы никого не видели, а ведь если бы Сигурд решил устроить засаду, ему пришлось бы расставлять людей по обоим берегам.

Теперь мы продвигались вперед с большей осторожностью, то и дело останавливаясь под прикрытием деревьев. Мы углубились на север гораздо дальше той дороги, на которой Сигурд ожидал бы нашего появления, и если он действительно поставил отряд, чтобы отрезать нам путь к отступлению, я рассчитывал найти его. Я уже стал подумывать, что мои страхи беспочвенны, что никакая опасность нам не угрожает, как вдруг случилось нечто странное.

Мы отъехали примерно на три мили от Энульфсбирига и скакали по заливным лугам с редкими рощицами. Река была справа в полумиле от нас. Неожиданно мы заметили дымок над лесочком на дальнем берегу реки, однако я не придал этому значения, решив, что там стоит дом. А вот Финан увидел нечто большее.

– Лорд! – позвал он. Я осадил лошадь и посмотрел туда, куда он указывал. В том месте река поворачивала на восток, и в дальнем конце изгиба из-под голых веток ив торчали два корабельных носа. Очертания звериных голов были абсолютно четкими. Я разглядел их только после того, как на них указал Финан, этот ирландец, обладавший самым острым на земле зрением.

– Два судна, – добавил он.

У кораблей не было мачт – вероятно, команде пришлось сесть на весла, чтобы пройти под мостом у Хунтандона. Откуда они? Из Восточной Англии? Я вглядывался, но людей не видел. Хотя что можно было разглядеть – ведь корпуса были скрыты под ивовыми ветками. Однако торчащих носов было достаточно, чтобы понять: суда стоят там, где я их не ожидал. Позади меня Лудда опять рассказывал, как датские рейдеры на веслах ходили до самого Энульфсбирига.

– Тише, – велел я ему.

– Да, лорд.

– Может, они просто встали на зимовку? – предположил Финан.

Я покачал головой.

– Они бы вытащили их из воды. И зачем они выставили напоказ звериные морды?

Мы устанавливали на нос голову дракона или волка, только когда находились во вражеских водах, поэтому я был почти уверен, что эти корабли – не из Восточной Англии. Я повернулся в седле, чтобы увидеть Лудду.

– Помни, что ты должен держать рот на замке.

– Да, лорд, – сказал он. Его глаза сияли: судя по всему, нашему магу нравилось быть воином.

– А вы все, – продолжал я, – убедитесь, что ваши кресты спрятаны.

Большинство моих людей были христианами и носили крестики. Я увидел, как они поспешно прячут свои обереги под рубахи. Свой же молот я прятать не стал.

Пришпорив лошадей, мы выехали из леса и поскакали по лугу. Мы не преодолели и половины пути, когда одно из носовых чудовищ шевельнулось, и одно из двух судов, стоявших на якоре у противоположного берега, двинулось через реку. На носу появились три человека. Все трое были в кольчугах. Я высоко поднял руки, показывая, что у меня нет оружия, и заставил свою лошадь идти медленно, как будто она устала.

– Кто ты? – крикнул мне один из троицы.

Он обратился ко мне на датском, но меня удивил крестик, висевший поверх кольчуги, деревянный с крохотной серебряной фигуркой Христа. Может, крестик трофейный? Мне трудно было представить, что среди людей Сигурда есть христиане, однако корабли точно были датскими. Теперь я смог разглядеть и других людей, в общей сложности на обоих кораблях их было человек сорок.

Я остановился, давая окликнувшему меня мужчине рассмотреть меня. Я знал, что он видит перед собой лорда в богатой амуниции и верхом на лошади в серебряной упряжи. От его взгляда точно не укрылись ни сияющие на солнце браслеты, ни молот Тора.

– Кто ты, лорд? – с уважением проговорил он.

– Я Хаакон Хааконсон, – назвался я выдуманным именем, – и служу ярлу Хестену.

Такова была моя легенда – что я один из людей Хестена. Я исходил из того, что никто из приспешников Сигурда не знаком с войском Хестена и, следовательно, не будет донимать меня вопросами. А на тот случай, если бы вопросы возникли, у меня была Сигунн, которая много времени провела в обществе Хестена, – она и предоставит все нужные ответы. Именно для этого я и прихватил ее с собой.

– Иванн Иваррсон, – назвался человек на корабле. Мой датский хоть и слегка успокоил его, но не развеял все опасения. – Какое у тебя дело? – все так же уважительно спросил он.

– Я ищу ярла Йорвена, – ответил я, выбрав имя хозяина того самого поместья, к которому мы подъезжали вместе с Беортсигом.

– Йорвена?

– Он служит ярлу Сигурду, – сказал я.

– А разве он с ним? – спросил Иванн.

Его, кажется, совсем не удивило то, что я ищу одного из людей Сигурда так далеко от территории Сигурда. Это стало для меня первым подтверждением того, что Сигурд неподалеку. Значит, он покинул свои земли и перебрался в земли Йорика, где у него нет никаких дел, кроме как помешать подписанию договора.

– Так мне сказали, – беззаботно произнес я.

– Тогда он на том берегу, – сказал Иванн, и вдруг на его лице отразилось сомнение. – Лорд? – Теперь его голос звучал настороженно. – Позволь задать тебе вопрос.

– Позволяю, – напыщенно сказал я.

– Ты хочешь навредить Йорвену, лорд?

Я расхохотался.

– Я хочу оказать ему услугу, – заявил я, развернулся и сорвал капюшон с головы Сигунн. – Она убежала от него, – пояснил я, – а ярл Хестен считает, что он не прочь заполучить ее назад.

Глаза Иванна расширились. Сигунн, белокожая, хрупкая, была самой настоящей красавицей, а еще ей удалось изобразить страх, пока люди Иванна разглядывали ее.

– Любой захотел бы вернуть ее, – сказал Иванн.

– Йорвен наверняка накажет эту сучку, – с наигранной беспечностью продолжал я, – но может, он сначала даст тебе попользоваться ею? – Я снова накинул капюшон и скрыл лицо Сигунн от внимательных взглядов. – Ты служишь ярлу Сигурду? – спросил я.

– Мы служим королю Йорику, – ответил тот.

В христианском писании есть одна история, только я забыл, о ком она, и не стану звать одного из священников своей жены, чтобы он рассказал мне ее, потому что этот священник наверняка сочтет своим долгом предупредить меня, что я окажусь в аду, если не паду ниц перед его пригвожденным богом. В общем, суть истории в том, что один человек куда-то ехал, и тут яркая вспышка света ослепила его, и он стал видеть все ясно и четко. Вот так я и почувствовал себя в тот момент.

У Йорика был повод ненавидеть меня. Я сжег Думнок, город в Восточной Англии, на побережье, и хотя у меня были веские основания превратить этот замечательный порт в руины, Йорик наверняка не забыл тот пожар. Раньше я думал, что он простил мне обиду, движимый желанием заключить союз с Уэссексом и Мерсией, однако сейчас я увидел его вероломство. Он жаждет моей смерти. Как и Сигурд, только у Сигурда повод более практичный. Он хочет повести датчан на юг, чтобы атаковать Мерсию и Уэссекс, и он знает, кто возглавит армию противника. Утред из Беббанбурга. Это не хвастовство. У меня действительно есть определенная репутация. Люди боятся меня. Если убрать меня с дороги, завоевание Мерсии и Уэссекса значительно упростится.

И еще в тот момент, стоя на заливном лугу, я увидел, какая ловушка мне подстроена. Йорик, изображая из себя доброго христианина, предложил, чтобы переговоры от имени Альфреда вел я. Это было сделано для того, чтобы заманить меня в те земли, где у Сигурда есть возможность устроить мне засаду. Сигурд – и я в этом не сомневался – не упустит такого шанса, а Йорик выйдет сухим из воды.

– Лорд? – произнес Иванн, озадаченный моим молчанием. Я сообразил, что все это время таращился на него.

– Сигурд вторгся в земли Йорика? – спросил я, изображая полнейшего глупца.

– Это не вторжение, лорд, – ответил Иванн и увидел, что я смотрю на противоположный берег реки, хотя там не на что было смотреть, кроме полей и деревьев. – Ярл Сигурд охотится, лорд, – добавил он с лукавым выражением на лице.

– И для этого вы оставили драконьи головы на кораблях, да? – спросил я.

Фигуры, которые мы устанавливаем на носу наших судов, предназначены для того, чтобы напугать противника и остудить его боевой дух, и мы обычно снимаем их, когда находимся в дружественных водах.

– Это не драконы, – покачал головой Иванн, – это христианские львы. Король Йорик требует, чтобы они всегда были на носу.

– Что это за звери такие – львы?

Он пожал плечами.

– Король говорит, что это львы, лорд, – ответил он, явно не зная ответа на мой вопрос.

– Что ж, сегодня замечательный день для охоты, – сказал я. – А ты почему не участвуешь в охоте?

– Мы ждем, когда надо будет переправить охотников на тот берег, – ответил он, – если вдруг добыча переправится туда.

Я притворился обрадованным.

– О, так, значит, ты можешь переправить нас?

– А лошади умеют плавать?

– Куда им деваться, – хмыкнул я. Проще заставить лошадей плыть, чем уговаривать их зайти на корабль. – Мы сейчас приведем остальных, – добавил я, поворачивая коня.

– Остальных? – Успокоившегося было Иванна вновь охватили сильнейшие подозрения.

– Ее горничных, – пояснил я, указывая большим пальцем на Сигунн, – и двоих моих слуг. А еще у нас есть вьючные лошади. Мы оставили их на одной ферме. – Я махнул рукой на запад и дал знак своим товарищам следовать за мной.

– Вы могли бы оставить девушку здесь! – с надеждой предложил Иванн, но я сделал вид, будто не услышал, и поскакал к деревьям.

– Ублюдки, – сказал я Финану, когда мы скрылись под пологом леса.

– Ублюдки?

– Йорик заманил нас сюда, чтобы дать возможность Сигурду разделаться с нами, – объяснил я. – Но Сигурд не знает, каким берегом реки мы пойдем, вот и оставил тут корабли для переправы на случай, если мы окажемся на этом.

Я крепко задумался. Возможно, засада не у Энульфсбирига, а дальше на восток, у Хунтандона. Сигурд позволит мне переправиться через реку и решит атаковать у следующего моста, где силы Йорика станут наковальней для его молота.

– Ты, – указал я на Ситрика, и тот коротко кивнул, – возьмешь с собою Лудду и найдешь Осферта. Скажи ему, чтобы шел сюда со всеми воинами. Монахи и священники пусть остановятся на дороге. Передай, чтобы они стояли на месте и никуда не двигались, ясно? После этого возвращайся сюда, но так, чтобы люди на кораблях тебя не заметили. А теперь вперед!

– Что передать отцу Уиллиболду? – спросил Ситрик.

– Что он круглый дурак и что я спасаю его никчемную жизнь. Вперед! Поторопись!

Мы с Финаном спешились, и я передал поводья Сигунн.

– Отведи лошадей подальше в лес, – сказал я, – и жди.

Мы с Финаном залегли у края леса. Мы сильно обеспокоили Иванна, потому что он несколько минут смотрел в нашу сторону и только потом пошел к кораблю.

– А что будем делать мы? – спросил Финан.

– Крушить эти два корабля, – ответил я.

Я был готов и на большее. Я был готов на то, чтобы полоснуть «Вздохом змея» по жирной шее короля Йорика, однако в настоящий момент дичью были мы, и я не сомневался: у Сигурда и Йорика людей более чем достаточно, чтобы запросто разделаться с нами. Они точно знают, сколько у меня людей. Наверняка Сигурд поставил разведчиков у Беданфорда, и ему уже передали, какое количество всадников движется к его ловушке. Он позаботился о том, чтобы мы заметили его людей. Он хочет, чтобы мы перешли по мосту в Энульфсбириге, а потом собирается зайти нам в тыл, дабы мы оказались между его силами и войском короля Йорика. Если все получится так, как он хочет, не будет никакого сражения. Будет обыкновенная резня. А если бы мы случайно пошли северным берегом реки, корабли Иванна переправили бы людей Сигурда через Уз и они стали бы преследовать нас. Ведь он даже не удосужился надежно спрятать свои корабли. Почему? Он считает, что я не усмотрю ничего угрожающего в том, что два восточно-английских корабля стоят на якоре на восточно-английской реке. Получается, что на каком бы берегу я ни оказался, мне не миновать его ловушки. Весть о резне достигнет Уэссекса через несколько дней, и Йорик будет клясться, что не имеет никакого отношения к этому зверскому преступлению. Он свалит всю вину на язычника Сигурда.

Вместо этого я испорчу жизнь Йорику и поддену Сигурда, а потом отправлюсь праздновать Йоль в Буккингахамм.

Мои люди пришли во второй половине дня. Солнце уже катилось по зимнему небу к закату на западе, а значит, оно будет слепить людей Иванна. Я быстро дал указания Осферту и отправил его в сопровождении еще шести дружинников к монахам и священникам. Я выждал некоторое время, чтобы он успел добраться до них, а затем, когда солнце опустилось еще ниже, раскинул собственные сети.

Я взял Финана, Сигунн и еще семерых. Сигунн ехала верхом, мы же шли пешком. Иванн ожидал увидеть маленькую компанию, вот я ему ее и показал. Пока нас не было, он уже успел вернуться к тому берегу, и сейчас его люди энергично гребли, спеша к нам.

– У него на корабле двадцать человек, – сказал я Финану, прикидывая, какое количество противника нам по силам одолеть.

– По двадцать на каждом, лорд, – заметил Финан. – Над тем леском вьется дымок, – добавил он, – так что не исключено, что людей у него значительно больше.

– Они не станут переправляться через реку, чтобы быть убитыми, – сказал я. При каждом шаге под ногами хлюпала вода. Ветра совсем не было. За рекой на вязах еще держались бледно-желтые листья. – Когда начнем убивать, – обратился я к Сигунн, – ты возьмешь наших лошадей и поскачешь в лес.

Она кивнула. Я взял ее с собой, потому что Иванн рассчитывал ее увидеть и потому что она была красавицей, а это означало, что все его внимание будет отвлечено на нее и он не взглянет в сторону той рощицы, где ждали мои люди. Я надеялся, что они надежно спрятались, но оглядываться и проверять не решался.

Иванн уже успел выбраться на берег и привязать корабль к тополю. Течение отнесло корму вниз, корабль встал корпусом вдоль берега. Это давало возможность людям Иванна в любой момент перепрыгнуть на берег. Нас же было всего восемь, и Иванн внимательно наблюдал за нами. В ту нашу встречу я сказал ему, что приведу с собой слуг. На самом деле никаких слуг у меня не было, но человек видит то, что хочет, а он не сводил глаз с Сигунн. Он спокойно стоял и ждал нас, ничего не подозревая.

Я улыбнулся ему.

– Ты служишь Йорику? – крикнул я, когда мы подошли поближе.

– Да, лорд, я же тебе говорил, – ответил он.

– И он хочет убить Утреда? – спросил я.

На его лице появились первые проблески сомнения. Я же продолжал улыбаться.

– Вам известно о… – начал он свой вопрос, но так и не закончил его, потому что я выхватил «Вздох змея», и это послужило сигналом для моих людей. Они пришпорили лошадей и выскочили из леса. Они мчались ровной шеренгой, из-под копыт взлетали брызги и комья земли. Всадники держали на изготовку копья и топоры и прикрывались щитами. Они олицетворяли собою смерть, ворвавшуюся в унылый зимний день. Я замахнулся мечом на Иванна, рассчитывая отогнать его подальше от корабля, но тот попятился и упал в воду между корпусом и берегом.

На этом все закончилось.

Берег вдруг заполонили всадники, пар, валивший от лошадей, быстро растворялся в холодном воздухе. Иванн молил о пощаде, а его команда, застигнутая врасплох, даже не сделала попытки вытащить оружие. От долгого сидения на корабле они замерзли, от скуки потеряли бдительность, и появление моих людей в боевой амуниции, со сверкающими клинками, острыми, как лед, который еще сохранился в тенистых местах, – все это привело их в ужас.

Моряки другого корабля оцепенело наблюдали за своими товарищами и тоже не спешили бросаться в бой. Саксы и датчане, они были людьми Йорика, главным образом христиане, и ими не двигали те амбиции, что подгоняли голодное войско Сигурда. Я знал, что те датские воины где-то на востоке ждут, когда наши монахи и дружинники переправятся через реку. Эти же люди на кораблях не желали участвовать в чем-то подобном, их работа состояла в том, чтобы ждать, и все они предпочли бы сидеть дома у очага, а не воевать. Когда я предложил им жизнь в обмен на капитуляцию, они так рассыпались в благодарностях, что это тронуло меня до глубины души. К тому же с дальнего корабля им кричали, чтобы те не сопротивлялись. Мы переправились на корабле Иванна на противоположный берег и в конечном итоге овладели обоими судами, не пролив ни капли крови. Мы забрали у людей Йорика кольчуги, оружие, шлемы и перевезли всю эту добычу на наш берег. Команды мы оставили на том берегу, всех, кроме Иванна, которого я взял в плен, а корабли сожгли. Чтобы согреться, моряки развели костер, и мы, взяв из этого костра горящую ветку, подпалили корабли. Я выждал, чтобы убедиться, что огонь охватил оба корпуса, потом полюбовался, как пламя пожирает скамьи для гребцов, и мы поскакали на юг.

Дым от горящих кораблей будет сигналом Сигурду, ясным знаком, что его тщательно продуманная затея провалилась. Вскоре он узнает обо всем от моряков Йорика, но пока его разведчики видят только монахов и священников у моста в Энульфсбириге. Я велел Осферту вывести наш отряд на открытое место на берегу и позаботиться о том, чтобы шум и гам привлек внимание. Конечно, в этом был определенный риск, датчане Сигурда могли напасть на практически беззащитных церковников, но я рассчитывал, что они будут ждать до тех пор, пока не убедятся, что и я там. Они и ждали.

По прибытии в Энульфсбириг мы обнаружили поющий хор. Это Осферт приказал им петь, и они стояли и пели, держа над собою хоругви.

– Громче, ублюдки! – заорал я, когда мы двинулись к мосту. – Пойте громче, мелкие пташки!

– Лорд Утред! – подбежал ко мне отец Уиллиболд. – Что происходит? Что происходит?

– Я решил начать войну, отец мой, – бодро сообщил я. – Война гораздо интереснее мира.

Он ошеломленно уставился на меня. Я слез с седла и увидел, что Осферт выполнил мой приказ и разложил растопку на деревянном покрытии моста.

– Это солома, – сказал он, – и она мокрая.

– Высохнет, когда загорится, – сказал я.

Солома была сложена поперек моста и скрывала низкую баррикаду из досок и бревен. Внизу по течению дым от горящих кораблей сгустился и темным столбом поднимался высоко в небо. Солнце почти село и отбрасывало длинные тени на восток, туда, где находился Сигурд, которому, вероятно, уже доложили о моем приближении.

– Ты начал войну? – снова догнал меня Уиллиболд.

– Стена из щитов! – закричал я. – Строимся здесь! – Я собирался выстроить стену из щитов на мосту. Для нас не имело значения, сколько людей у Сигурда, потому что на узком пространстве между тяжелыми бревенчатыми парапетами нам могла противостоять только жалкая горстка.

– Мы пришли с миром! – попытался остановить меня Уиллиболд.

Близнецы, Сеолберт и Сеолнот, тоже возмущались действиями Финана, который расставлял в боевой порядок наших воинов. Мост был достаточно широким, чтобы на нем шеренгой могли разместиться шестеро мужчин с сомкнутыми вплотную щитами. У нас получилось четыре шеренги.

– Мы пришли, – повернулся я к Уиллиболду, – потому что Йорик предал тебя. Он и не думал о мире. Он думал только о том, чтобы облегчить себе войну. Спроси его. – Я указал на Иванна. – Иди, поговори с ним и оставь меня в покое! Кстати, передай тем монахам, чтобы они прекратили свои завывания.

А потом из рощи на дальнем краю пропитавшегося влагой поля появились датчане. Множество, наверное, сотни две, и над ними развевалось знамя с летящим вороном. Все они были верхом, и вел их Сигурд, скакавший на огромном белом жеребце. Он увидел, что мы поджидаем его и что для атаки ему придется послать своих людей на узкий мост, свернул с пути в сторону, остановил лошадь, спешился и пошел к нам. Его сопровождал молодой человек, но именно Сигурд привлекал к себе внимание: крупный, широкоплечий, с исполосованным шрамами лицом, с длинной бородой, заплетенной в две толстые косы, обмотанные вокруг шеи. В его шлеме отражался красноватый закат. Он не счел нужным прикрыться щитом или обнажить меч, однако с первого взгляда было видно, что это датский лорд в роскошном боевом облачении, в отделанном золотом шлеме, с толстой золотой цепью, сверкавшей из-под бороды, с широкими золотыми браслетами на руках. Золото сверкало и на ножнах, и на рукоятке меча. Украшения молодого человека были из серебра – цепь на шее и серебряное кольцо по верхней части шлема. Вид у юноши был надменный, взгляд наглый и враждебный.

Я переступил через солому и пошел навстречу этой парочке.

– Лорд Утред, – язвительным тоном поприветствовал меня Сигурд.

– Ярл Сигурд, – таким же тоном ответил я.

– Я говорил им, что ты не дурак, – сказал он.

Солнце теперь висело над самым горизонтом, и Сигурду приходилось щуриться, чтобы видеть меня. Он сплюнул на траву.

– Десять твоих против восьмерых моих, – предложил он, – прямо тут. – Он потопал по земле. Он хотел выманить моих людей с моста и знал, что я не приму его предложение.

– Позволь мне сразиться с ним, – заговорил его спутник.

Я пренебрежительно оглядел юнца с ног до головы.

– Мне нравится убивать взрослых противников, которые уже бреются, а не каких-то там юнцов, – сказал я и перевел взгляд на Сигурда. – Ты против меня, – предложил я, – прямо здесь. – Я потопал по скованной льдом дороге.

Сигурд улыбнулся, обнажая желтые зубы.

– Я бы прикончил тебя, Утред, – спокойно произнес он, – и избавил бы мир от бесполезного куска дерьма, но мне придется отложить это приятное занятие.

Он поднял правый рукав и показал шину на предплечье. Шина представляла собой две деревянные планки, туго стянутые льняными полосами. Я также увидел любопытный шрам на его ладони: два пореза, образовывавшие крест. Сигурд не был трусом, однако он не был и дураком. Он понимал, что ему нельзя вступать в поединок, пока сломанная кость не зажила.

– Ты опять сражаешься с бабами? – спросил я, кивая на странный шрам.

Он молча уставился на меня. Я думал, что он переваривает нанесенное ему оскорбление, но оказалось, что он просто размышляет.

– Дай мне сразиться с ним! – опять подал голос юнец.

– Закрой рот, – грозно произнес Сигурд.

Я взглянул на парня. На вид ему было восемнадцать или девятнадцать, он еще не вошел в силу, но уже обрел уверенность в себе и научился заносчивости. У него была очень красивая кольчуга, вероятно, франкская, а руки унизывали браслеты, которые так обожают датчане, однако я подозревал, что все эти украшения он получил не на поле битвы.

– Мой сын, – представил его Сигурд. – Сигурд Сигурдсон.

Я кивнул ему, Сигурд же Младший лишь смерил меня надменным взглядом. Ему ужасно хотелось показать себя, но отец был категорически против.

– Мой единственный сын, – добавил он.

– Похоже, он так и ищет смерти, – сказал я, – и если он так жаждет поединка, я готов пойти ему навстречу.

– Его время еще не пришло, – покачал головой Сигурд. – Я знаю, потому что я говорил с Эльфаделль.

– Эльфаделль?

– Она видит будущее, Утред, – ответил Сигурд, и его голос прозвучал серьезно, без малейшего намека на насмешку. – Она предсказывает будущее.

До меня доходили слухи об Эльфаделль. Туманные, как дым, они плыли над Британией, рассказывая, что на севере есть одна колдунья, которая говорит с богами. Одно упоминание ее имени, которое было созвучно нашему слову, обозначавшему ночной кошмар, заставляло христиан осенять себя крестным знамением.

Я пожал плечами, показывая, что мне нет дела до Эльфаделль.

– И что же эта старуха тебе поведала?

Сигурд поморщился.

– Она говорит, что ни один сын Альфреда не будет править Британией.

– И ты веришь ей? – спросил я, хотя и так видел, что верит, потому что он рассказывал мне об этом спокойно и просто, как если бы называл цену на скотину.

– Ты бы тоже ей поверил, – ответил он, – если бы дожил до встречи с ней.

– Это она тебе сказала?

– Если мы с тобою встретимся, сказала она, твой вождь умрет.

– Мой вождь? – Я сделал вид, будто эти слова меня позабавили.

– Ты, – мрачно произнес Сигурд.

Я сплюнул.

– Как я понимаю, Йорик хорошо тебе заплатил за то, чтобы мы тут почесали языками.

– Он заплатит, – буркнул Сигурд, повернулся и, схватив за локоть своего сына, пошел прочь.

Хотя я и вел себя вызывающе, мне в душу все же закрался страх. А вдруг колдунья Эльфаделль сказала правду? Ведь боги и в самом деле говорят с нами, только необычными словами. Неужели мне суждено умереть здесь, на берегу этой реки? Сигурд верит в это и собирает своих людей для атаки. Если бы ему не предсказали исход этого сражения, он бы никогда не отважился на такую авантюру. Никто, даже самый опытный воин, не будет рассчитывать на то, что ему удастся пробить стену из щитов, выстроенную мною между парапетами. А вот люди, вдохновленные предсказанием, пойдут на любую глупость в уверенности, что их победа предрешена судьбой. Я прикоснулся к рукояти «Вздоха змея», потом дотронулся до молота Тора и вернулся на мост.

– Зажигай огонь, – сказал я Осферту.

Настало время поджечь мост и отступить, и Сигурд, если у него хватит мудрости, оставит нас в покое. Он лишился шанса заманить нас в засаду, наша позиция на мосту оказалась угрожающе прочной, однако в его голове звучало предсказание некой странной колдуньи, и он принялся распалять речами своих людей. Я слышал их разгоряченные выкрики, слышал, как они стучали мечами по щитам. Затем все датчане спешились и выстроились в шеренгу. Осферт принес факел и бросил его в кипу соломы. Все мгновенно заволокло дымом. Датчане взвыли, когда я протолкался через нашу стену из щитов.

– Уж больно сильно он жаждет вашей смерти, лорд, – с усмешкой произнес Финан.

– Он глупец, – ответил я.

Я не рассказал Финану о том, что колдунья предсказала мою смерть. Пусть Финан и христианин, но он верит в то, что в подлеске снуют эльфы и что по ночам на облаках танцуют призраки, и если бы я рассказал ему о колдунье Эльфаделль, он испытал бы такой же страх, как тот, что сжал мое сердце. Если Сигурд атакует, мне придется вступить в бой, потому что нам нужно удерживать мост до тех пор, пока огонь не разгорится – Осферт оказался прав насчет розжига. Это был тростник, а не солома, причем влажный, и пламя пожирало его с большой неохотой. Он дымил, но жара от него не хватало для того, чтобы занялись толстые бревна настила, которые Осферт успел подрубить боевым топором.

Люди Сигурда мрачно смотрели на нас. Они продолжали стучать мечами и топорами по тяжелым щитам и требовали, чтобы их повели в атаку. Они понимали, что их будет слепить солнце, что они задохнутся в удушливом дыму, но все равно настаивали. Слава – это всё. Это единственное, что открывает нам путь в Вальхаллу, и тот, кто повергнет меня, приобретет эту славу. Вот так в свете умирающего дня они и ожесточали себя, жаждая напасть на нас.

– Отец Уиллиболд! – крикнул я.

– Лорд? – услышал я нервный возглас с берега.

– Принеси сюда большую хоругвь! И приведи двух монахов, чтобы они подняли ее над нами!

– Да, лорд, – ответил он. Голос его был удивленным и одновременно довольным.

Двое монахов принесли широкое льняное полотнище с вышитым распятием Христа. Я велел им встать как можно ближе к последней шеренге и дал им в помощь двоих дружинников. Если бы дул хотя бы слабый ветерок, нам бы не удалось поднять эту штуковину. Однако, по счастью, ветра не было, и над нами воспарила яркая картина. Золотые нити засверкали в лучах заходящего солнца. На зеленом, коричневом и синем фоне отчетливо выделялись темно-красные потеки крови в том месте, где солдат копьем пронзил тело Христа. Уиллиболд наверняка решил, что я волшебством его веры хочу поддержать боевой дух в своих людях, и я не стал его разубеждать.

– Это прикроет солнце, лорд, – предупредил меня Финан, имея в виду то, что мы потеряем преимущество и солнце не будет слепить датчан.

– Ненадолго, – сказал я. – Держите крепче! – крикнул я двум монахам, которые с трудом удерживали толстенные жерди.

И в этот момент, вероятно, разозленные реющей хоругвью, датчане с боевым кличем ринулись вперед.

Я вдруг вспомнил, как впервые стоял в стене из щитов. Молоденький, напуганный, я вместе с Татвином и его мерсийцами стоял на почти таком же мосту, как этот, и на нас неслась толпа валлийских скотокрадов. Сначала они осыпали нас градом стрел, потом пошли врукопашную, и на том мосту я впервые испытал азарт битвы.

Сегодня же, уже на другом мосту, я обнажил «Жало осы». Мой большой меч назывался «Вздох змея», а его младший брат – «Жало осы». Он был поменьше, но столь же смертоносный, особенно если приходилось биться в такой обстановке, как сейчас. Когда воины стоят вплотную друг к другу, когда их щиты смыкаются, когда каждый чувствует дыхание товарища и видит блох в его бороде, когда нет возможности замахнуться топором или длинным мечом, вот тогда в дело вступает «Жало осы», острый меч, несущий с собой ужас.

И ужас действительно овладел душами датчан. Перед атакой они видели только кучи розжига и решили, что там лишь влажный, дымящийся тростник. Однако под тростник Осферт подложил доски с крыш, и когда авангард датчан попытался ногами раскидать розжиг, их удары приходились по плотной древесине.

Некоторые из них метнули копья, которые воткнулись в наши щиты. Это, конечно, утяжелило щиты, но для нас особого значения не имело. Задние ряды датчан давили на передние, тех сдерживала баррикада из досок, и многие падали. Одного из таких я ударил в лицо мыском подбитого железом сапога и почувствовал, как хрустнула кость. Датчане так стремились добраться до нашей линии обороны, что шли по телам своих упавших товарищей, а мы их убивали. Двое все же прорвались, несмотря на все преграды, и один из них стал добычей «Жала осы», вынырнувшего из-под края его щита. Он как раз замахнулся топором, удар которого принял на свой щит воин позади меня, так что, когда я пронзил датчанина, он все еще держался за рукоятку. Я увидел, как расширились его глаза, увидел, как злобный оскал на его лице превратился в гримасу отчаяния. Я дернул лезвие вверх, а Сердик, стоявший в шеренге рядом со мной, докончил дело топором. Тут я заметил, что датчанин, получивший от меня удар сапогом в лицо, держит меня за щиколотку. Я стряхнул его, и в этот момент на меня брызнула кровь с топора Сердика. Датчанин у моих ног с воем попытался отползти прочь, но Финан пронзил мечом его ногу, потом еще раз. Другой датчанин зацепил топором мой щит и попытался опрокинуть его, чтобы открыть меня для удара копьем, однако топор соскользнул с полукруглого края, щит выровнялся, и копье, задев его, отлетело в сторону. Я же тем временем снова нанес удар «Жалом осы», снова ощутил, как меч нашел цель, и развернул его в теле противника. Финан, распевая свою безумную ирландскую песнь, тоже вносил лепту в эту резню.

– Сомкнуть щиты! – крикнул я своим людям.

Мы каждый день отрабатывали эту тактику. Если стена из щитов ломается, в свои права вступает смерть, но если стена стоит прочно, тогда гибнет враг. Первые датчане, набросившиеся на нас в диком азарте, вдохновленные предсказанием колдуньи, были остановлены баррикадой и превратились в легкую добычу для наших мечей. Отсутствие боевых навыков и утрата боевого духа после того, как провалилась первая атака, – все это лишило их шанса пробить нашу стену из щитов. Видя, что трое уже лежат в горящем тростнике, а баррикаде из дымящихся досок не причинен ни малейший ущерб, остальные атакующие побежали на берег, спасая свои жизни. Сигурд же уже приготовил новый отряд из двадцати крупных воинов с копьями. Все они были настроены очень решительно, но в отличие от первого отряда действовали хладнокровно и обдуманно. Они были из тех, кто тоже стоял в стене из щитов и убивал противника, кто знает свое дело. Азарт битвы не застилал им глаза, они не собирались опрометью бросаться на нас и применяли другую тактику: медленно выдвинуться вперед и длинными копьями пробить стену, чтобы открыть нас для воинов, вооруженных мечами и топорами.

– Сражайся за нас, Господь! – крикнул Уиллиболд, когда датчане подошли к мосту. Они ступили на настил с большой осторожностью и при этом не сводили с нас глаз. Кто-то выкрикивал оскорбления, но я их едва слышал. Я наблюдал за ними. Мое лицо и кольчуга были забрызганы кровью. Мой щит с воткнувшимся в него датским копьем оттягивал руку. Лезвие «Жала осы» покраснело от крови.

– Низвергни их, Господи! – молился Уиллиболд. – Истреби язычников! Порази их в своем величайшем милосердии!

Монахи опять запели. Датчане оттащили в сторону мертвых и умирающих, чтобы расчистить себе место для атаки. Они были близко, очень близко, но вне пределов досягаемости наших мечей. Я увидел, как сомкнулись их щиты, увидел, как поднялись копья, и услышал короткую команду.

А еще я услышал, как над шумом и гамом прозвучал пронзительный голос Уиллиболда:

– Господь ведет нас, сражайтесь за Господа нашего Иисуса Христа, поражение не для нас!

Я расхохотался.

– Давай! – заорал я тем двоим, что помогали монахам. – Давай!

Огромная хоругвь повалилась вперед. Дамы при дворе Альфреда трудились над ней несколько месяцев, крохотными стежками укладывая на полотно дорогую окрашенную шерстяную нить. Несколько месяцев они возносили молитвы и вкладывали в свою работу всю любовь и умение. И вот сейчас фигура Христа повалилась на первые ряды датчан. Полотно упало на атакующих, как рыболовная сеть, ослепило их и сковало. Я отдал приказ, и мы пошли в атаку.

Легко уклониться от копья, когда копейщик не видит тебя. Я велел второй шеренге вырывать копья у противника, чтобы ничто не мешало нам их убивать. Топор Сердика крушил все вокруг, из-под лезвия летели клочья полотна и мозги. Под боевые кличи мы строили новую баррикаду из датчан. Меч Финана рубил руки копейщикам, и датчане тщетно пытались увернуться от его ударов. Мы рубили их и пронзали насквозь, а огонь позади нас разгорался. Я уже стал ощущать его жар. Ситрик вошел в боевой азарт. Оскалившись, он размахивал длинным топором, обрушивая его на головы датчан.

Я швырнул «Жало осы» в сторону нашего берега и подхватил выпавший у кого-то топор. Я никогда не любил сражаться топором. Уж больно это неуклюжее оружие. Если первый удар оказывается неудачным, на новый замах приходится тратить много времени, которое враг может использовать для удара. Однако сейчас наш враг уже был повержен. Полотнище хоругви покраснело от настоящей крови, пропиталось ею насквозь. Ухватившись за топорище, я вгонял лезвие в плоть противника, разрубая кольчуги и кости. Я задыхался от дыма, датчане вопили, мои люди кричали, и солнце превратилось в оранжевый шар на западе, а земля у моста окрасилась в красный.

Мы отступили от этого ужаса. Я увидел, как на удивление радостное лицо Христа исчезает в огне, пожирающем хоругвь. Осферт подбросил еще тростника и досок, и пламя быстро набирало силу. Люди Сигурда получили сполна. Они тоже отступили и теперь стояли на противоположном берегу, наблюдая, как огонь захватывает мост. Мы перетащили на свою сторону четыре вражеских трупа и содрали с них серебряные цепи, браслеты и ремни с эмалевыми пряжками. Сигурд, сидя верхом на своем белом жеребце, пристально смотрел на меня. Его сынок с мрачным видом – юнец был недоволен тем, что ему запретили участвовать в битве, – сплюнул в нашу сторону. Сигурд же молчал.

– Эльфаделль ошиблась, – крикнул я.

Однако она не ошиблась. Наш вождь умер, возможно, во второй раз, и на обуглившихся кусках ткани еще можно было разглядеть то место, где Он был и где на Него набросился огонь.

Я ждал. Стемнело, прежде чем настил моста, рухнув в реку, выбросил в воздух снопы искр. Каменные опоры, сложенные еще римлянами, сильно пострадали от огня, но не разрушились. На них можно будет построить новый мост, только на это уйдет много времени – ведь уцелевшие бревна уплыли вниз по течению.

Мы тронулись в путь. Ночь была холодной. Мы шли пешком, а монахов и священников я усадил на лошадей, потому что они валились с ног от усталости. Все нуждались в отдыхе, но я запретил делать привал, зная, что Сигурд обязательно последует за нами, как только сумеет переправить своих людей через реку. Под яркими холодными звездами мы дошли до Беданфорда, там я нашел лесистый холм, который счел удобной оборонительной позицией, и мы расположились на ночлег. Костры мы не разводили. Я внимательно оглядывал окрестности, поджидая датчан, но они так и не пришли.

А на следующий день мы вернулись домой.

Глава третья

Наступил и закончился Йоль, бури одна за другой несли с Северного моря снег, который плотным ковром устилал мертвую землю. Отец Уиллиболд, священники – западные саксы, близнецы из Мерсии и поющие монахи – все были вынуждены оставаться в Буккингахамме. Когда погода улучшилась, я выдал им Сердика и еще двадцать копейщиков, которым предстояло сопроводить их домой. Они забрали с собой волшебную рыбку и Иванна, пленника. Альфреду, если он все еще жив, обязательно захочется узнать о предательстве Йорика. С Сердиком я передал письмо для Этельфлед, и по возвращении он заверил меня, что передал его одной из ее доверенных камеристок, однако ответа не привез.

– Мне не разрешили увидеться с госпожой, – сказал Сердик. – Ее держат под замком.

– Под замком?

– Во дворце, лорд. Там все рыдают и причитают.

– Но ведь Альфред был жив, когда ты уезжал, так?

– Он все еще жив, лорд, но священники говорили, что только молитва удерживает его на этом свете.

– Меня бы удивило, если бы они говорили другое.

– И лорд Эдуард обручился.

– Обручился?

– Я присутствовал на церемонии, лорд. Он собирается жениться на леди Эльфлед.

– На дочери олдермена?

– Да, лорд. Ее выбрал король.

– Бедняга Эдуард, – сказал я, вспомнив рассказы отца Уиллиболда о том, что наследник Альфреда хотел жениться на какой-то девушке из Сента. Эльфлед была дочерью Этельхельма, олдермена Суморсета, и Альфред, вероятно, этим браком хотел обеспечить Эдуарду поддержку самых могущественных фамилий Уэссекса. Интересно, спросил я себя, а что случилось с той девушкой из Сента?

Сигурд вернулся в свои земли и оттуда, обозленный, рассылал рейдеров в сакскую Мерсию. Его люди жгли, убивали, уводили в рабство и грабили. Это была обычная пограничная война, ничем не отличавшаяся от постоянных стычек между скотами и нортумбрийцами. На мою территорию рейдеры не посягали, но мои поля лежали к югу от обширных земель Беорннота. Сигурд сконцентрировал свой гнев на олдермене Эльфволде, сыне того человека, который пал, сражаясь рядом со мной при Бемфлеоте, а к территории Беорннота не прикасался, и вот это я считал самым интересным. Так что в марте, когда звездчатка выбелила живые изгороди, я взял пятнадцать человек, и мы отправились на север, к Беорнноту, а в качестве новогодних гостинцев прихватили сыр, эль и соленую баранину. Старик встретил меня сидя в кресле и укутавшись в меховой плащ. Он осунулся, его глаза поблекли, нижняя губа все время дрожала. Он умирал. Беортсиг, его сын, угрюмо смотрел на меня.

– Пора, – сказал я, – проучить Сигурда.

Беорннот нахмурился.

– Хватит ходить туда-сюда, – велел он мне. – Из-за тебя я чувствую себя древним стариком.

– Ты и так старик, – сказал я.

Он поморщился.

– Я как Альфред, – заявил он. – Скоро встречусь со своим богом. Я отправлюсь на судилище, чтобы узнать, кому суждено жить дальше, а кому – гореть. Ведь они пустят его в рай, не так ли?

– Они с радостью примут Альфреда, – согласился я. – А тебя?

– В аду хотя бы не холодно, – хмыкнул он и вытер слюну, налипшую на бороду. – Значит, ты хочешь сразиться с Сигурдом?

– Я хочу прикончить этого ублюдка.

– Перед Рождеством у тебя был шанс, – напомнил Беортсиг. Я проигнорировал его.

– Он ждет, – сказал Беорннот, – ждет смерти Альфреда. Он не нападет, пока Альфред жив.

– Он уже нападает, – возразил я.

Беорннот покачал головой.

– Всего лишь совершает набеги, – небрежно произнес он, – да и весь флот свой в Снотенгахаме вытащил на берег.

– В Снотенгахаме? – удивленно спросил я. Этот город был так же далек, как любой остров, до которого добирались лишь мореходные суда.

– Все это говорит о том, что он не планирует ничего, кроме набегов.

– Это говорит только о том, что он не планирует морских набегов, – заявил я. – Но что помешает ему совершить марш-бросок по суше?

– Возможно, он его и совершит, – уступил Беорннот, – но когда умрет Альфред. А пока он будет просто воровать скот, уводить по несколько голов.

– Тогда я хочу увести несколько голов у него, – сказал я.

Беортсиг бросил на меня злобный взгляд, а его отец пожал плечами.

– Зачем будить лихо, когда оно тихо? – спросил старик.

– Эльфволд не считает, что оно тихо, – ответил я.

Беорннот расхохотался.

– Эльфволд молод, – проговорил он, – и амбициозен, он сам напрашивается на неприятности.

Сакских лордов Мерсии можно разделить на два лагеря: на тех, кого возмущает доминирование западных саксов на их земле, и на тех, что его приветствует. Отец Эльфволда поддерживал Альфреда, Беорннот же тосковал по тем временам, когда в Мерсии был свой король, и, как все его единомышленники, отказывался посылать войска и помогать мне бить Хестена. Тогда он предпочел, чтобы его людьми командовал Этельред, и они встали гарнизоном в Глевесестере, готовясь отразить атаку, которая так и не последовала. Эти два лагеря постоянно противостояли друг другу, однако у Беорннота хватило благоразумия – а может, он слишком близко подошел к смерти, – чтобы не усугублять старую вражду: он пригласил нас переночевать.

– Будешь рассказывать мне сказки, – сказал он. – Я люблю всякие истории. Расскажешь мне о Бемфлеоте.

Этим великодушным предложением он как бы намекал на то, что прошлым летом его люди оказались не в том месте.

Всю историю я ему не рассказал. Вместо этого, когда угли в очаге покраснели, а эль развязал всем языки, я поведал ему, как погиб старший Эльфволд. Как он сражался бок о бок со мной, и как мы разгромили датский лагерь, и как потом к датчанам подошло подкрепление и они пошли в контратаку. Люди внимательно слушали. Почти каждый из тех, кто сейчас сидел в зале, хотя бы один раз стоял в стене из щитов и познал тот страх. Я рассказал, как подо мной убили лошадь, как мы встали спина к спине и, загородившись щитами, отбивались от вопящих датчан, которые неожиданно превзошли нас числом. Я описал ту смерть, о которой мечтал Эльфволд, и рассказал, как он крушил врагов одного за другим, пока чей-то топор не расколол надвое его шлем. Я не стал рассказывать, как он с укоризной смотрел на меня и какой ненавистью сочились его предсмертные слова, а все потому, что он решил, будто бы я предал его. Он умер рядом со мной на рассвете, и в тот момент я готов был последовать за ним, так как знал, что датчане почти наверняка убьют нас всех, но потом подошел Стипа с отрядом западных саксов, и наше поражение неожиданно превратилось в победу. Сторонники Беорннота стучали по столу, хваля таким образом мой рассказ. Людям нравится слушать о битвах, и поэтому мы приглашаем поэтов, чтобы они по вечерам развлекали нас сказаниями о воинах, мечах, щитах и топорах.

– Хорошая история, – сказал Беорннот.

– Гибель Эльфволда на твоей совести, – прозвучал чей-то голос.

На мгновение мне показалось, что я ослышался или что эти слова предназначались не мне. Воцарилась гнетущая тишина – каждый из присутствующих задался тем же вопросом.

– Зря мы тогда вступили в бой! – В разговор вмешался Ситрик. Он встал, и я увидел, что он пьян. – Ты даже не отправил разведчиков в леса! – закричал он. – И сколько погибло только из-за того, что ты этого не сделал?

Я знал, все видят, насколько я ошеломлен. От шока я лишился дара речи. Ситрик когда-то был моим слугой, я спас ему жизнь – он тогда был мальчишкой – взял к себе и сделал из него мужчину и воина. Я дал ему золота, я награждал его так, как настоящий лорд должен награждать своих сторонников. И вот сейчас этот человек смотрит на меня с нескрываемой ненавистью. Беортсиг, естественно, наслаждался моментом, его возбужденный взгляд метался с меня на Ситрика и обратно. Райдер, сидевший на той же лавке, что и Ситрик, взял своего приятеля за руку, но тот оттолкнул его.

– Скольких ты убил в тот день своей беспечностью? – заорал он.

– Ты пьян, – хрипло произнес я, – и завтра ты будешь пресмыкаться передо мной, вымаливая прощения, и возможно, я прощу тебя.

– Лорд Эльфволд был бы жив, если бы у тебя была хоть капля мозгов, – не унимался он.

Мои люди закричали на него и зашикали, но я всех перекричал:

– Ко мне, на колени!

Он лишь сплюнул в мою сторону. В зале поднялся страшный шум. Люди Беорннота громкими воплями поддерживали Ситрика, мои же смотрели на все это в полнейшем ужасе.

– Дайте им мечи! – предложил кто-то.

Ситрик поднял руку.

– Дайте мне оружие! – заорал он.

Я шагнул к нему, но меня остановил Беорннот, дрожащими пальцами ухватив за рукав.

– Только не в моем доме, лорд Утред, – сказал он, – только не здесь. – Он с трудом поднялся на ноги. Чтобы выпрямиться, ему пришлось одной рукой опереться на край стола. Другой же он указал на Ситрика.

– Уведите его! – приказал старик.

– Держись от меня подальше! – крикнул я ему. – И прихвати с собой свою жену-потаскуху!

Ситрик попытался вырваться, но люди Беорннота крепко держали его. Он был сильно пьян, поэтому они просто выволокли его из зала под презрительные насмешки и колкости сторонников Беорннота. Беортсиг от души радовался моему унижению и хохотал. Отец сурово посмотрел на него и сел.

– Сожалею, – буркнул он.

– Это он завтра пожалеет, – мстительно произнес я.

На следующее утро Ситрика нигде не было, и я не спрашивал, где Беорннот спрятал его. Мы приготовились к отъезду, и Беорннот, опираясь на двух своих людей, вышел провожать нас на двор.

– Боюсь, – сказал он, – что я умру раньше Альфреда.

– Надеюсь, ты проживешь много лет, – почтительно произнес я.

– Британия погрузится в страдания, когда Альфреда не станет, – продолжал он. – Уверенность в завтрашнем дне умрет вместе с ним. – Он замолчал. Он все еще был озадачен вчерашним инцидентом. У него на глазах один из моих людей оскорбил меня, а он помешал мне заслуженно наказать провинившегося. Все это разделяло нас, как тлеющие угли. Однако мы оба делали вид, будто ничего не случилось.

– Сын Альфреда – хороший человек, – сказал я.

– Эдуард молод, – сокрушенно проговорил Беорннот, – и никто не знает, каким он станет. – Он вздохнул. – Жизнь – это поэма без конца, – добавил он, – но я все же хотел бы услышать еще несколько строф, прежде чем умру. – Он покачал головой. – Эдуард не будет править.

Я улыбнулся.

– Возможно, он думает иначе.

– Таково пророчество, лорд Утред, – совершенно серьезно сказал он.

Я тут же насторожился.

– Пророчество?

– Есть одна колдунья, – ответил он, – она видит будущее.

– Эльфаделль? – уточнил я. – Ты видел ее?

– Беортсиг видел, – сказал он, переведя взгляд на сына, который, услышав имя Эльфаделль, поспешно перекрестился.

– И что же она сказала? – спросил я у Беортсига.

– Ничего хорошего, – коротко ответил тот.

Я забрался в седло и оглядел двор в поисках Ситрика, но так его и не увидел, поэтому мы отправились в путь без него.

Поведение Ситрика сильно озадачило Финана.

– Наверное, он был пьян до безумия, – удивленно произнес он. Я ничего не ответил. Во многом то, что сказал Ситрик, было правдой, Эльфволд действительно погиб из-за моей беспечности, однако это не давало Ситрику право во всеуслышание обвинять меня. – Он всегда был таким добродушным, – продолжал Финан, – а в последнее время только и делал, что грубил. Я так и не понял, в чем дело.

– Он все больше становится похожим на своего отца, – сказал я.

– На Кьяртана Безжалостного?

– Зря я спас ему жизнь.

Финан кивнул.

– Хочешь, я разберусь с ним?

– Нет, – твердо ответил я, – только один человек может убить его, и этот человек – я. Понятно? Он мой, и пока я не вспорю ему брюхо, я не желаю больше слышать его имя.

Прибыв домой, я прогнал прочь Элсвит, жену Ситрика, и его троих сыновей. Ее подруги и друзья горько рыдали и умоляли меня, но я оставался глух. Она уехала.

На следующий день я стал готовить западню для Сигурда.


Те дни были пронизаны страхом. Вся Британия с содроганием ждала известия о смерти Альфреда, уверенная, что это событие смешает руны. Что новый расклад предскажет Британии новую судьбу, но вот что это будет за судьба, никто не знал. Возможно, ответы имелись только у той колдуньи с кошмарным именем. В Уэссексе все хотели увидеть на троне нового, но такого же сильного короля; в Мерсии одна часть хотела того же, а другая – вернуть собственного короля; весь же север, где правили датчане, мечтал о завоевании Уэссекса. И все же Альфред прожил весну и лето, люди же тем временем ждали и мечтали, а урожаи зрели. Я взял с собою сорок шесть человек и отправился на восток и север, туда, где устроил себе логово Хестен.

Я бы с радостью взял с собой три сотни. Много лет назад мне было предсказано, что однажды я поведу за собой целые армии. Но чтобы содержать армию, у человека должны быть земля, а моей земли хватало только для того, чтобы прокормить и вооружить небольшую дружину. Я собирал оброк, взимал пошлины с купцов, которые пользовались римской дорогой, проходившей по поместью Этельфлед, однако этого дохода было мало, поэтому в Сестер я взял с собою только сорок шесть человек.

Этот город был открыт всем врагам: на западе – валлийцам, а на востоке и севере – датчанам, которые не признавали никаких правителей, кроме самих себя. Когда-то римляне построили в Сестере крепость, и именно в ее развалинах и укрылся Хестен. Были времена, когда одно имя Хестена наводило страх на всех саксов, но сейчас он превратился в собственную тень, его дружина сильно сократилась и насчитывала менее двухсот человек, и преданность даже этих двух сотен вызывала сомнения. В начале зимы у Хестена было более трехсот сподвижников, но люди ждут, что лорд обеспечит их чем-то более существенным, чем еда и эль. Они жаждут серебра, мечтают о золоте и рабах, вот люди Хестена и разбрелись кто куда в поисках других лордов. Многие примкнули к Сигурду или к Кнуту, считая их щедрыми на золото.

Сестер располагался на границе Мерсии, и я обнаружил дружину Этельреда примерно в трех милях к югу от той крепости, где прятался Хестен. Дружина насчитывала более ста пятидесяти человек, чья работа состояла в том, чтобы наблюдать за Хестеном и брать его измором, грабя его фуражиров. Командовал этими людьми молодой парень по имени Мереваль, и мой приезд, судя по всему, его обрадовал.

– Ты приехал убить этого жалкого мерзавца, лорд? – спросил он.

– Только взглянуть на него, – ответил я.

Если честно, я приехал, чтобы дать Хестену взглянуть на меня, хотя я не решался никому рассказывать, какова моя истинная цель. Я хотел, чтобы датчане узнали о моем появлении в Сестере, поэтому я заставил своих людей промаршировать рядом со старой римской крепостью и даже щегольнул своим знаменем с волчьей головой. Я ехал впереди отряда в лучшей, начищенной до блеска моим слугой Осви кольчуге, и приблизился к старым стенам настолько, что один из людей Хестена решил попытать удачу и выстрелил в меня охотничьей стрелой. Я увидел, как в воздухе промелькнуло оперенье, и проследил, как короткая стрела, пролетев дугой, воткнулась в землю в нескольких футах от копыт моей лошади.

– Ему не под силу защитить все эти стены, – задумчиво произнес Мереваль.

Он был прав. Римская крепость в Сестере была огромной, размерами с небольшой город, и жалкой кучке приспешников Хестена не удалось бы организовать оборону на всем протяжении полуразрушенного крепостного вала. Мы с Меревалем могли бы объединить наши силы и ночью пойти в атаку – возможно, мы нашли бы незащищенный участок стены и вступили бы в бой на улицах крепости. Однако от такого рискованного предприятия нас удерживал численный перевес противника, мы не хотели терять людей в попытке победить уже побежденного врага. Так что я удовлетворился тем, что дал понять Хестену: я прибыл, чтобы понасмехаться над ним. Он наверняка люто ненавидит меня. Всего год назад он был самым могущественным из всех скандинавов, а сейчас забился в свою нору, как побитый лис, причем побитый не кем-нибудь, а мною. И все же я знал: этот лис хитер и только и думает о том, как бы вернуть себе былое могущество.

Старая крепость стояла в большой излучине реки Ди. Сразу за южной стеной лежало в руинах громадное здание, которое когда-то было ареной, где, как рассказали мне священники Мереваля, христиан скармливали диким зверям. Это было бы слишком здорово, чтобы быть правдой, поэтому я им и не поверил. Развалины арены могли бы послужить отличной цитаделью для такого маленького войска, как у Хестена, однако он предпочел сосредоточить свои силы в северной части крепости, той, которая была ближе всего к реке. Там у него стояли два корабля, вернее, старых торговых шлюпа, наверняка дырявых, так как они были вытащены на берег. Если бы в случае атаки Хестена отрезали от моста, эти шлюпы стали бы для него единственным средством спасения: он переправился бы на другой берег Ди и скрылся бы в пустошах.

Мое поведение озадачило Мереваля.

– Ты пытаешься спровоцировать его на битву? – спросил он меня на третий день, когда я в очередной раз проехал под старыми стенами.

– Он не хочет биться, – ответил я, – а вот я хочу выманить его. Для него искушение слишком велико, так что он выйдет к нам, никуда не денется. – Я остановился на римской дороге, которая, прямая как стрела, вела к двойной арке ворот в крепость. Сейчас эти ворота были заперты мощным брусом. – А тебе известно, что я однажды спас ему жизнь?

– Я не знал.

– Временами, – сказал я, – я кажусь себе глупцом. Надо было прикончить его при первой же встрече.

– Убей его сейчас, лорд, – предложил Мереваль, потому что Хестен, покинув крепость через западные ворота, медленно направлялся к нам.

Его сопровождали двое, оба верхом. Они остановились у юго-западного угла крепости, между стеной и развалинами арены, затем Хестен поднял руки, давая мне понять, что хочет всего лишь поговорить. Я повернул лошадь и поскакал к нему, но при этом старался держаться подальше от стен, вне пределов полета стрелы. С собой я взял только Мереваля, остальным же приказал оставаться на месте и наблюдать.

Хестен ехал вперед и улыбался, как будто встреча с нами доставляла ему величайшее удовольствие. Он не сильно изменился, только борода поседела, хотя густые светлые волосы сохранили прежний цвет. Его лицо выражало радушие, глаза весело блестели. У него на руках было с десяток браслетов, на плечи, несмотря на теплую погоду, он набросил котиковый плащ. Хестен всегда любил кичиться богатством. За бедным лордом люди не пойдут, и тем более за скаредным, поэтому он вынужден был демонстрировать уверенность в своих силах, если хотел вернуть себе власть.

– Лорд Утред! – воскликнул он так, словно и в самом деле был рад видеть меня.

– Ярл Хестен, – сказал я, с сарказмом произнеся его титул, – кажется, ты уже должен быть королем Уэссекса?

– Удовольствие занять этот трон откладывается, – ответил он, – поэтому позволь мне поприветствовать тебя в моем нынешнем королевстве.

Я рассмеялся, чего он и добивался.

– В твоем королевстве?

Он обвел рукой открытую всем ветрам низкую долину реки.

– Никто не заявил о своем желании быть здесь королем, так почему бы мне не стать им?

– Это земля лорда Этельреда, – сказал я.

– А лорд Этельред очень щедро распоряжается своими владениями, – заявил Хестен, – и даже, как я слышал, благосклонностью своей жены.

Стоявший рядом со мной Мереваль дернулся, и я предостерегающе поднял руку.

– Ярл Хестен шутит, – сказал я.

– Конечно, шучу, – произнес тот без улыбки.

– Это Мереваль, – представил я своего спутника, – и он служит лорду Этельреду. Он может заслужить благосклонность моей кузины, убив тебя.

– Он заслужит гораздо большую благосклонность, если убьет тебя, – отпарировал Хестен.

– Верно, – согласился я и посмотрел на Мереваля. – Хочешь убить меня?

– Лорд! – ошеломленно воскликнул тот.

– Лорд Этельред, – обратился я к Хестену, – желает, чтобы ты покинул его землю. У него и без тебя навоза хватает.

– Буду только рад, – сказал Хестен, – если лорд Этельред сам придет и выпроводит меня.

Весь этот обмен колкостями был таким же бессмысленным, как и ожидаемым. Хестен вышел из крепости вовсе не для того, чтобы пикироваться со мной. Он хотел выяснить, что означает мое прибытие.

– А вдруг, – сказал я, – лорд Этельред поручил мне выпроводить тебя?

– Это с каких же пор ты стал выполнять его приказы? – ухмыльнулся Хестен.

– Возможно, этого желает его супруга, – сказал я.

– Думаю, она предпочла бы мою смерть.

– Это тоже верно, – кивнул я.

Хестен улыбнулся.

– Ты, лорд Утред, приехал с одним отрядом. Мы, естественно, боимся тебя – а кто не боится Утреда Беббанбургского? – Говоря это, он поклонился. – Но одного отряда мало, чтобы исполнить желание леди Этельфлед.

Он ждал от меня ответа, но я ничего не сказал.

– Хочешь, я поведаю тебе, что сильнее всего озадачивает меня? – спросил он.

– Давай, – ответил я.

– Много лет, лорд Утред, ты трудишься во благо Альфреда. Ты убивал его врагов, командовал его армиями, обеспечивал безопасность его королевства, но в награду за эти услуги ты получил только один отряд. У других огромные владения, роскошные дома, у них закрома завалены сокровищами, их женщины обвешаны золотом, они в состоянии повести в битву сотни воинов. Однако же тот, кто обеспечивает их безопасность, так и остается без награды. Почему же ты хранишь верность столь скаредному лорду?

– Я спас тебе жизнь, – сказал я, – и тебя при этом озадачивают вопросы неблагодарности?

Он от души расхохотался.

– Он морит тебя голодом, потому что боится тебя. Ты еще не стал христианином?

– Нет.

– Тогда присоединяйся ко мне. Ты и я, лорд Утред. Мы прогоним Этельреда с его земель и поделим между собою Мерсию.

– Я предложу тебе участок в Мерсии.

Он улыбнулся.

– Длиной в два шага и шириной в один? – осведомился он.

– Да к тому же очень глубоких шага, – добавил я.

– Меня трудно убить, – сказал он. – Боги, очевидно, любят меня так же, как они любят тебя. Я слышал, после Йоля Сигурд клянет тебя на чем свет стоит.

– А что еще ты слышал?

– Что солнце садится и встает.

– Полюбуйся им, – сказал я, – потому что может случиться, что тебе в скором времени не придется восхищаться восходами и закатами.

Я неожиданно пришпорил свою лошадь. Она рванула вперед и заставила жеребца Хестена попятиться.

– Слушай, – резко произнес я. – У тебя есть две недели, чтобы уйти из крепости. Эй, дерьмо собачье, ты понял меня? Если через четырнадцать дней ты все еще окажешься здесь, я сделаю с тобой то же, что сделал с твоими людьми при Бемфлеоте. – Я скользнул взглядом по его двум спутникам и снова посмотрел на Хестена. – Две недели, – повторил я, – а потом придут войска западных саксов, и я превращу твой череп в ковш для воды.

Я, естественно, лгал, во всяком случае, насчет войск западных саксов, но Хестен знал, что именно эти войска помогли мне одержать победу при Бемфлеоте, так что ложь звучала вполне правдоподобно. Он начал что-то говорить, но я повернулся и поскакал прочь, взмахом руки приказав Меревалю следовать за мной.

– Я оставляю тебе Финана и двадцать человек, – сказал я мерсийцу, когда мы отъехали подальше, – потому что в течение этих двух недель ты должен ждать нападения.

– Хестена? – недоверчиво спросил Мереваль.

– Нет, Сигурда. Он приведет с собой как минимум триста человек. Хестену нужна помощь, и он попытается снискать благосклонность Сигурда, послав ему сообщение о том, что я здесь. И тогда Сигурд обязательно придет – уж больно ему хочется прикончить меня. – Конечно, я не был уверен, что все так и случится, но я сомневался, что Сигурду удастся побороть искушение и не попасться на мою наживку. – Когда он придет, – продолжал я, – ты отступишь. Уходи в леса, держись впереди него и доверяй Финану. Пусть Сигурд изнуряет своих людей на пустой земле. Даже не пытайся вступать с ним в схватку, просто маячь у него перед глазами.

Мереваль не стал спорить. Вместо этого после нескольких минут размышлений он вопросительно посмотрел на меня и спросил:

– И вправду, лорд, почему Альфред не вознаградил тебя?

– Потому что он не доверяет мне, – ответил я. Мой ответ так шокировал Мереваля, что он уставился на меня расширившимися от удивления глазами. – Если ты хотя бы отчасти верен своему лорду, – продолжал я, – дай ему знать, что Хестен предложил мне объединиться.

– А еще я скажу ему, что ты отказался.

– Можешь передать, что искушение было велико, – сказал я и тем самым снова шокировал его. Я пришпорил лошадь.

Сигурд и Йорик подстроили мне чрезвычайно хитроумную ловушку, и она почти сработала. Зато теперь я устрою ловушку Сигурду. Я не надеялся убить его – это подождет, – но очень хотел, чтобы он пожалел о своей попытке убить меня. Однако сначала я рассчитывал узнать будущее. Настала пора ехать на север.


Я отдал Сердику свою дорогую кольчугу, плащ и лошадь. Сердик был пониже меня, но так же широкоплеч, поэтому в моей одежде и в моем шлеме с нащечными пластинами, которые закрывали лицо, вполне мог сойти за меня. Я отдал ему свой щит, украшенный волчьей головой, и велел ежедневно показываться на глаза Хестену и его сподвижникам.

– Только не приближайся к стенам, – предупредил я, – пусть думает, будто я наблюдаю за ним.

Свое знамя с волчьей головой я оставил Финану и на следующий день уехал в сопровождении двадцати шести человек.

Мы тронулись в путь до рассвета, чтобы разведчики Хестена не заметили нас. Когда день вступил в свои права, мы стали продвигаться ближе к лесам, но все равно держали направление на восток. Лудда все еще ехал с нами. Мне очень нравился этот плут и мошенник. Лучшим его качеством было великолепнейшее знание Британии.

– Я все время перебираюсь с места на место, лорд, – объяснил он мне, – поэтому и знаю все пути-дороги.

– Перебираешься с места на место?

– Кто рискнет оказаться в пределах досягаемости того, кому вчера продал два ржавых железных гвоздя за кусок серебра, не так ли, лорд? Вот и приходится делать ноги, лорд.

Я расхохотался. Лудда был нашим проводником, и он вел нас на восток по римской дороге, пока мы не увидели поселок с хижинами, над которыми поднимался дым. Чтобы нас не заметили, мы свернули с дороги и обошли его по широкой дуге. Дальше поселений не было, и по козьим тропам мы стали подниматься на холмы.

– Куда он нас ведет? – спросил у меня Осферт.

– В Буккестан, – ответил я.

– А что там?

– Эти земли принадлежат ярлу Кнуту, – сказал я, – и тебе там совсем не понравится, поэтому я и не рассказываю, что там.

Я бы предпочел путешествовать в обществе Финана, но я верил, что ирландцу удастся избавить Сердика и Мереваля от неприятностей. Осферт мне нравился, но временами его осторожность становилась помехой, а не преимуществом. Если бы я оставил в Сестере Осферта, он слишком поспешно стал бы отступать при появлении Сигурда. Он утащил бы с собою Мереваля в глухие леса на границе Мерсии и Уэльса и тем самым отбил бы у Сигурда желание продолжать охоту. Мне же было нужно, чтобы кто-то постоянно дразнил и искушал Сигурда, и я знал, что у Финана это отлично получится.

Начался дождь, не моросящий, а самый настоящий ливень, который к тому же сопровождался резким восточным ветром. Осадки сильно замедлили нас, но зато обеспечили безопасность – мало кому захочется вылезать из дома в такую погоду. Когда же нам кто-то встречался по пути, я представлялся неким лордом из Кумбраланда, который едет к ярлу Сигурду засвидетельствовать свое почтение. Кумбраланд был необжитым районом с небольшим количеством лордов. Я не раз бывал там и знал его достаточно хорошо, чтобы ответить на любые вопросы, однако никто из встречных не задавал их.

Итак, мы поднялись на холмы и через три дня прибыли в Буккестан. Он лежал в долине между холмами и представлял собой довольно большой город, построенный вокруг древних римских зданий, в которых еще сохранились стены, а вот крыши были заменены на тростниковые. Город не был защищен палисадом, однако на границе дорогу нам преградили трое, до этого прятавшиеся в будочке.

– Вы должны заплатить за вход в город, – сказал один.

– Кто вы? – спросил другой.

– Кьяртан, – ответил я. Этим именем – оно было из прошлого, так звали злобного отца Ситрика, – я пользовался в Буккестане.

– Откуда вы? – продолжал расспрашивать второй. Он был вооружен длинным копьем с ржавым наконечником.

– Из Кумбраланда, – ответил я.

Все трое презрительно усмехнулись.

– Из Кумбраланда, да? – проговорил первый. – Имей в виду, у нас тут платят не козьим пометом. – Он расхохотался, довольный собственной шуткой.

– Кому вы служите? – спросил я у него.

– Ярлу Кнуту Ранульфсону, – ответил второй, – и слава о нем дошла даже до Кумбраланда.

– Он знаменит, – с деланым восторгом сказал я, а затем заплатил им нарубленными кусочками серебряного браслета.

Сначала я, естественно, поторговался с ними, правда, не слишком яростно, потому что все же хотел попасть в город и при этом не вызвать ни у кого подозрений. Так что мне пришлось смириться и отдать им серебро, которого у меня и так было мало, и вскоре мы уже ехали по грязным улочкам. Мы встали на постой на одной из ферм в восточной части. Хозяйка, вдова, уже давно отказалась от разведения овец и зарабатывала себе на жизнь тем, что принимала на постой путешественников, которых привлекали в эти места горячие источники, славящиеся своими лечебными свойствами. Только сейчас, добавила она, эти источники охраняют монахи, они требуют плату серебром со всех, кто хочет зайти в старые римские купальни.

– Монахи? – удивился я. – А разве это не земля Кнута Ранульфсона?

– А ему-то что за дело? – отмахнулась она. – Пока поток серебра исправно течет к нему в руки, ему плевать, кто какому богу молится.

Как и большинство жителей города, она была сакской, но говорила о Кнуте с явным уважением. Неудивительно. Он был богат, он был опасен и считался лучшим мечником во всей Британии. Поговаривали, что у его меча самый длинный и смертоносный клинок во всей стране, поэтому его прозвали Кнут Длинный меч. Кроме того, он был горячим сторонником Сигурда. Если бы Кнут Ранульфсон узнал, что я нахожусь на его земле, Буккестан тут же заполонили бы датчане, жаждущие моей смерти. – Так ты приехал сюда на горячие источники? – обратилась ко мне вдова.

– Я ищу колдунью, – ответил я.

Женщина перекрестилась.

– Да храни нас Господь, – поспешно произнесла она.

– Что мне сделать, – спросил я, – чтобы увидеть ее?

– Заплатить монахам, естественно.

Странные они, эти христиане. Утверждают, будто у языческих богов нет могущества и что старые верования – такой же обман, как железо Лудды, и в то же время, когда они заболевают, или когда бывает неурожай, или когда у них нет детей, они идут к ведьме – к колдунье, которая имеется в каждом городе. Священник читает проповеди, направленные против таких женщин, объявляет их порочными и еретичками, а на следующий день платит им серебром, чтобы узнать свое будущее или свести бородавки с лица. Монахи Буккестана были такими же. Они охраняли римские купальни, они распевали псалмы в церкви, и они же брали серебро и золото за то, чтобы устроить желающим встречу с троллихой. Троллиха – это женщина-чудовище, и именно так я воспринимал Эльфаделль. Я боялся ее и одновременно хотел поговорить с ней, поэтому я поручил Лудде и Райперу все организовать. Они вернулись и сообщили, что колдунья требует золота. Не серебра, а именно золота.

В это путешествие я взял ценности и почти все свои деньги. Я был вынужден забрать золотые цепи у Сигунн и двумя из них расплатился с монахами. При этом я мысленно поклялся, что однажды вернусь сюда и заберу у них свои драгоценности.

На второй день нашего пребывания в Буккестане, когда наступили сумерки, я пошел на юг и запад, к холму, который нависал над городом. Этот холм был знаменит тем, что на его вершине располагались могилы древних людей, такие ярко-зеленые курганы на фоне голых склонов. Вокруг таких курганов всегда обитают мстительные призраки, и когда тропа привела меня в лес, где росли ясени, березы и вязы, я ощутил сильный озноб. Мне объяснили, куда идти, и предупредили, что, если я ослушаюсь, колдунья не покажется мне, однако сейчас я страшно жалел о том, что пошел один, без спутника, который оберегал бы мои тылы. Я остановился, но не услышал ничего, кроме дыхания ветра в листьях да шелеста воды в ближайшем ручье. Вдова рассказала мне, что одни вынуждены ждать, когда перед ними появится Эльфаделль, по несколько дней, а к другим, даже к тем, кто заплатил серебром или золотом, колдунья вообще не выходит.

– Она может раствориться в воздухе, – сообщила вдова, перекрестившись. Однажды, добавила она, колдунья отказалась являться самому Кнуту.

– А ярл Сигурд? – спросил я. – Он тоже к ней ходил?

– Он приезжал в прошлом году, – ответила она, – и был очень щедр. Его сопровождал какой-то сакский лорд.

– Кто именно?

– Откуда мне знать? Они ко мне на постой не просились. Они ночевали у монахов.

– Расскажи мне все, что помнишь, – попросил я.

– Молодой, – начала она, – с длинными волосами, как у тебя. Но он точно был саксом. – Большинство саксов в отличие от датчан стригли волосы коротко. – Монахи называли его Саксом, лорд, – продолжала вдова, – но кем он был на самом деле, я не знаю.

– А он точно был лордом?

– Он был одет как лорд.

На мне была одежда из кожи и кольчуга. Я не видел в лесу никакой опасности и поэтому уверенно шел вперед, пока не обнаружил, что тропинка упирается в известняковый утес, рассеченный огромной трещиной, из которой вытекает ручеек и, обегая упавшие осколки, с громким журчанием устремляется в лес. Я огляделся по сторонам, но никого не заметил и ничего не услышал. Мне даже показалось, что и птицы замолкли, хотя наверняка это был плод воображения, разыгравшегося из-за беспокойства. Я различил следы на берегу у самой кромки воды, но потом убедился, что они давние, глубоко вздохнул, перебрался через камни и вошел в пещеру, узкий, похожий на щель вход в которую был обозначен папоротниками.

Меня охватил страх, такой же сильный, как при Синуите, когда люди Уббы выстроились в шеренгу, выставили перед собой щиты и двинулись убивать нас. Я прикоснулся к молоту Тора, висевшему у меня на шее, вознес молитву Хёду, сыну Одина, слепому богу ночи, и только после этого двинулся дальше, пригибаясь в тех местах, где потолок нависал слишком низко. Позади меня быстро таял сумеречный свет. Мои глаза привыкли к полумраку, и я видел, что ступаю по гальке, которая громко хрустела у меня под ногами. С каждым шагом становилось все холоднее. Своим шлемом я не раз чиркал по потолку. Я снова сжал в кулаке молот Тора, уверенный, что эта пещера – один из входов в подземный мир, туда, где раскинулись корни Иггдрасиля и где три норны определяют наши судьбы; что это идеальное обиталище для карликов и эльфов, для этих созданий тени, которые терзают наши жизни и насмехаются над нашими надеждами. Я был напуган до крайности.

Оскальзываясь на камнях, я продвигался вперед почти ощупью. Наконец я почувствовал, что коридор закончился и я нахожусь в просторном зале, в котором любой звук отдавался гулким эхом. Я увидел мерцание света и в первое мгновение решил, что зрение играет со мной плохие шутки. Я снова дотронулся до молота и положил руку на рукоятку «Вздоха змея». Я замер и прислушался. Я смог различить только плеск воды, ни один звук не свидетельствовал о том, что в зале, кроме меня, есть еще кто-то. Крепче сжав рукоять, я взмолился слепому Хёду, чтобы он провел меня по этой кромешной тьме.

А потом появился свет.

Совершенно неожиданно. Это был слабый проблеск ситной свечи, но до этого момента его скрывала ширма, которую вдруг быстро подняли. В непроглядной темноте крохотный, дымящийся язычок пламени показался мне ослепительно ярким.

Ситная свеча стояла на камне с ровной, как у стола, поверхностью. Рядом лежал нож и стояли чашка и миска. Огонь освещал помещение до самого потолка, с которого свисали камни. Они были странной формы и очень светлыми, такими, что было похоже, будто они внезапно застыли, скованные морозом. Все это, в том числе и жидкие камни, подернутые серым и голубым, я увидел в одно мгновение и только потом перевел взгляд на существо, сидевшее у камня-стола и наблюдавшее за мной. В темноте колдунья казалась темным облаком, тенью, силуэтом, чудовищем, но по мере того как мои глаза привыкали к свету, я все отчетливее видел, что она крохотная, хрупкая, как птичка, и древняя, как время. Ее лицо было настолько темным и морщинистым, что выглядело как кусок старой кожи. Подернутые сединой волосы закрывал капюшон от грязного черного плаща. Передо мной было уродство в человеческом обличье, женщина-чудовище, ведунья, Эльфаделль.

Я не двигался, а она не заговаривала. Она просто смотрела на меня не моргая, и я ощущал, как в душу закрадывается страх. А потом она поманила меня похожим на коготь пальцем и прикоснулась к пустой миске.

– Наполни ее, – сказала она. Ее голос напоминал шелест осенних листьев.

– Наполнить?

– Золотом, – ответила она, – или серебром. Но до краев.

– Ты хочешь еще больше? – возмутился я.

– Ты хочешь все, Кьяртан из Кумбраланда, – сказала она, правда, сделав крохотную паузу, прежде чем произнести имя, как будто она догадывалась, что оно ложное, – поэтому да. Я хочу еще больше.

Я едва не отказался, однако меня пугало ее могущество, поэтому я достал все серебро из своего кошеля, пятнадцать монет, и положил их в деревянную миску. Она довольно усмехнулась, когда монеты звякнули.

– Что ты хочешь знать? – спросила она.

– Все.

– Придет время жатвы, – небрежно произнесла она, – потом наступит зима, после зимы настанет пора сева, потом снова будет жатва и новая зима, и так до скончания времен, и люди будут рождаться и умирать, и это все.

– Тогда скажи мне, что я хочу знать, – заявил я.

Она поколебалась и едва заметно кивнула.

– Положи руку на камень, – сказала она и покачала головой, когда я положил левую руку на холодную поверхность камня. – Ту, которой ты держишь меч, – велела она, и я покорно положил на камень правую руку. – Переверни, – бросила она, и я перевернул руку ладонью вверх.

Пристально вглядываясь мне в глаза, она взяла нож. На ее губах блуждала полуулыбка, и мне очень хотелось убрать руку, но едва я шевельнулся, как она резким движением полоснула ножом по ладони, от большого пальца к мизинцу, потом еще раз, крест-накрест. Я смотрел, как из двух надрезов сочится кровь, и тут вспомнил крестообразный шрам на руке Сигурда.

– А сейчас, – сказала она, откладывая нож, – сильно ударь по камню. – Она пальцем указала в самый центр камня. – Вот сюда.

Я со всей силой ударил по камню, и на его гладкой поверхности в окружении кровавых брызг появился отпечаток ладони, обезображенный красным крестом.

– А теперь молчи, – сказала Эльфаделль и движением плеч сбросила плащ.

Оказалось, что под ним она абсолютно голая. Тощая, с бледной кожей, уродливая, дряхлая, дрожащая и голая. Ее груди напоминали пустые кошели, кожа была морщинистой и покрытой желтыми пятнами, а руки костлявыми. Она распустила волосы, которые до этого были собраны на затылке, и серо-черные пряди рассыпались по ее плечам, как у незамужней девицы. Она была пародией на женщину, она была ведьмой, и меня пробивала дрожь омерзения от этого зрелища. Она, казалось, не замечала моего взгляда, внимательно всматривалась в кровь, поблескивавшую в тусклом свете. Внезапно она пальцем размазала кровь по камню.

– Кто ты? – спросила она, и в ее голосе прозвучало искреннее любопытство.

– Ты сама знаешь, кто я, – ответил я.

– Кьяртан из Кумбраланда, – с насмешкой произнесла она. Из ее горла вырвался звук – возможно, это был смех. – И она указала заляпанным кровью пальцем на чашку. – Выпей это, Кьяртан из Кумбраланда, – сказала она, – выпей до дна!

Я поднял чашку и выпил. Вкус был мерзкий, едкий и горький, у меня даже запершило в горле, но я выпил все до дна.

И Эльфаделль расхохоталась.


Я мало что помню о той ночи, и многое из того, что помню, мне хотелось бы забыть.

Я проснулся голый, замерзший и уставший. Щиколотки и запястья были стянуты кожаными ремнями да еще притянуты друг к другу. Из коридора сочился бледно-серый свет, освещая пещеру. Пол был светлым от помета летучих мышей, от меня воняло моей же собственной блевотиной. Эльфаделль сидела скрючившись под черным плащом. Под себя она подгребла мою кольчугу, два меча, шлем, молот и одежду.

– Ты проснулся, Утред Беббанбургский, – сказала она и ощупала мои вещи. – И ты думаешь, – продолжала она, – что было бы проще меня убить.

– Я действительно думаю, что было бы проще тебя убить, женщина, – сказал я. Язык еле ворочался в пересохшем рту. Я натянул ремень, стягивавший руки и ноги, но это ничего не дало, только боль пронзила запястья.

– Я умею вязать узлы, Утред Беббанбургский, – сказала она. Она взяла за кожаный шнурок молот Тора и поболтала им. – Уж больно дешевый амулет для великого лорда. – Она закудахтала. До чего же она была отвратительна: сгорбленная, скрюченная. Похожими на когти пальцами она обхватила рукоять «Вздоха змея» и направила меч на меня. – Мне следует убить тебя, Утред Беббанбургский, – заявила она. У нее не хватило сил удержать на весу тяжелый меч, и она положила лезвие на мои согнутые колени.

– Так за чем дело стало? – поинтересовался я.

Она помолчала, глядя на меня.

– Ты стал мудрее? – спросила она. Я ничего не ответил. – Ты пришел за мудростью, – продолжала она. – Ты ее нашел?

Где-то далеко за пределами пещеры прокричал петух. Я снова попытался разорвать путы, и снова у меня ничего не получилось.

– Разрежь ремни, – сказал я.

Она расхохоталась.

– Я не дура, Утред Беббанбургский.

– Ты не убила меня, – сказал я, – и это, вероятно, было глупостью с твоей стороны.

– Верно, – согласилась она. Она снова приподняла меч и прижала его острием к моей груди. – Так ты нашел мудрость этой ночью, а, Утред? – спросила она и улыбнулась, обнажив гнилые зубы. – Этой ночью наслаждений? – Я отодвинулся от меча, но она ткнула в меня острием, и на моей груди появилась кровь. Это позабавило ее. Сил держать меч у нее не было, поэтому она положила его плашмя мне на бедро. – Ты стонал в темноте, Утред. Стонал от удовольствия. Неужели не помнишь?

Я вспомнил девушку, которая приходила ко мне в ночи. Темнокожую, темноволосую, стройную и красивую, гибкую как ива, девушку, которая улыбалась, сидя на мне верхом и кончиками пальцев гладя меня по лицу и по груди; девушку, которая сладострастно изгибалась, когда мои руки ласкали ее груди. Я вспомнил, как ее колени сжимали мои бедра.

– Я помню сон, – мрачно произнес я.

Эльфаделль принялась двигаться взад-вперед, напоминая мне, что ночью делала темноволосая девушка. Лезвие меча при этом скользило по моему бедру.

– Это был не сон, – насмешливо произнесла она.

Мне захотелось убить ее, и она, поняв это, захохотала.

– Другие тоже пытались убить меня, – сказала она. – Однажды за мной пришли священники. Целая толпа, а вел их старый аббат с горящим факелом. Они громко молились, называли меня ведьмой-язычницей. Их кости все еще гниют в долине. У меня есть сыновья, знаешь ли. Матери очень полезно иметь сыновей, потому что на свете нет более сильной любви, чем любовь матери к своим сыновьям. Ты забыл про эту любовь, Утред Беббанбургский?

– Еще один сон, – сказал я.

– Не сон, – возразила она, и я вспомнил, как ночью меня баюкала моя мама, качала меня в колыбели, давала мне грудь, и я вспомнил удовольствие того момента и свои слезы, когда сообразил, что это сон – ведь моя мать умерла во время родов и я никогда не знал ее.

Эльфаделль улыбнулась.

– Впредь, Утред Беббанбургский, – сказала она, – я буду думать о тебе как о сыне. – Мне снова захотелось убить ее, и она снова поняла это и посмеялась надо мной. – Прошлой ночью, – продолжала она, – к тебе приходила богиня. Она показала тебе всю твою жизнь, и все твое будущее, и весь бескрайний мир людей, и что случится с ним. Ты все забыл?

– Богиня приходила? – спросил я.

Я помнил, как говорил не умолкая, я помнил грусть от того, что моя мать покинула меня, я помнил, как темноволосая девушка сидела на мне верхом, я помнил, как чувствовал себя больным и пьяным, я помнил сон, в котором я летел над миром на гребне ветров точно так же, как корабль – на гребне волны. А вот богини я не помнил.

– Какая богиня?

– Эрсе, естественно, – ответила она таким тоном, будто вопрос был глупейшим. – Ты же знаешь Эрсе? А она тебя знает.

Эрсе была одной из древних богинь Британии, когда наши люди пришли сюда из-за моря. Я знал, что ей – матери-земле, дарительнице жизни, богине – все еще поклоняются в отдаленных уголках страны.

– Я знаю Эрсе, – сказал я.

– Ты знаешь, что есть много богов, – сказала Эльфаделль, – и поэтому ты не настолько глуп. Христиане думают, что один бог будет служить и женщинам, и мужчинам, но как такое может быть? Разве может один пастух защитить каждую овцу в целом мире?

– Старый аббат пытался убить тебя?

Я перекатился на другой бок и оказался спиной к ней. Она не видела, чем я занимаюсь, а я тем временем принялся тереть кожаный ремень об острый камень в надежде, что мне удастся порвать путы. Правда, резких движений я делать не мог, иначе она бы все заметила. А чтобы отвлечь ее, я решил занять ее болтовней.

– Так старый аббат пытался убить тебя? – снова спросил я. – И как же получилось, что сейчас монахи защищают тебя?

– Новый аббат не дурак, – ответила она. – Он знает, что ярл Кнут с него живого сдерет кожу, если он прикоснется ко мне, вот он и служит мне.

– И ему плевать на то, что ты не христианка? – спросил я.

– Он любит денежки, которые ему приносит Эрсе, – хмыкнула она, – и он знает, что Эрсе живет в этой пещере и оберегает меня. А сейчас Эрсе ждет твоего ответа. Ты стал мудрее?

Я ничего не сказал, озадаченный вопросом, и это разозлило ее.

– Я что, неясно сказала? – сердито пробурчала она. – Что, глупость забила тебе уши и размягчила мозги?

– Я ничего не помню, – соврал я.

Она аж затряслась от хохота – при этом меч задергался на моей ноге – и снова задвигала бедрами взад-вперед.

– Семь королей погибнут, Утред Беббанбургский, семь королей и женщина, которую ты любишь. Такова твоя судьба. И сын Альфреда не будет править, Уэссекс умрет, Сакс убьет то, что ему дорого, датчане заполучат все, все изменится, и все останется по-прежнему, как было и будет всегда. В этом, видишь, ты стал мудрее.

– Кто такой Сакс? – спросил я. Я продолжал тереть ремень о камень, однако кожа даже не истончилась.

– Сакс – это король, который разрушит то, чем он правит. Эрсе знает все, Эрсе все видит.

Шаги в коридоре на мгновение дали мне надежду, что это мои люди, но в полумраке пещеры появились три монаха. Их возглавлял старик с взлохмаченными седыми волосами и впалыми щеками. Он уставился сначала на меня, потом на Эльфаделль, потом опять на меня.

– Это действительно он? – спросил он.

– Это Утред Беббанбургский, это мой сын, – ответила Эльфаделль и расхохоталась.

– Господь всемогущий, – произнес монах.

Судя по его лицу, он был страшно напуган, и по этой причине я все еще был жив. И Эльфаделль, и монах знали, что я – враг Кнута, однако они не знали, чего Кнут хочет от меня, и опасались, что, убив меня, они тем самым оскорбят лорда. Седой монах подошел ко мне. Он оробел, неспособный предугадать, что я могу учудить, моя непредсказуемость ужасала его.

– Ты Утред? – спросил он.

– Я Кьяртан из Кумбраланда, – ответил я.

Эльфаделль фыркнула.

– Он Утред, – сказала она. – Напиток Эрсе не лжет. Он болтал как неугомонный ребенок.

Монах боялся меня, потому что моя жизнь и смерть находились за пределами его понимания.

– Зачем ты сюда пришел? – спросил он.

– Разведать будущее, – ответил я. Я ощутил кровь на ладонях – мои усилия освободиться от пут привели к тому, что открылись шрамы от порезов, сделанных Эльфаделль.

– Он узнал будущее, – сказала Эльфаделль, – будущее мертвых королей.

– А в этом будущем была моя смерть? – спросил я у нее и впервые за все время увидел сомнение на морщинистом лице.

– Нужно послать за ярлом Кнутом, – сказал старик.

– Нет, убить, – сказал монах помоложе. Он был высоким и крепко сбитым, на его жестком длинном лице выделялся крючковатый нос, взгляд был безжалостным. – Ярл наверняка захочет покончить с ним.

Старик все еще сомневался.

– Мы не знаем волю ярла, брат Херберт.

– Убей его! Он наградит тебя. Наградит нас всех. – Брат Херберт был прав, однако боги заронили сомнение в умы остальных.

– Это должен решать ярл, – сказал старик.

– На то, чтобы получить ответ, уйдет целых три дня, – язвительно заметил Херберт. – И что с ним делать все это время? В городе его люди. Их там слишком много.

– Может, самим отвезти его к ярлу? – предложил старик. Он явно желал услышать ответ, который избавил бы его от принятия решения.

– Да ради бога, – пренебрежительно бросил Херберт. Он шагнул к моим вещам, наклонился и выпрямился, держа в руке «Жало осы». Короткое лезвие блеснуло в тусклом свете. – Что ты обычно делаешь с загнанным волком? – грозно осведомился он и подошел ко мне.

Я призвал на помощь всю свою силу – ту, которая накопилась в моих мышцах благодаря упражнениям с мечом и щитом, благодаря многим годам тренировок и войн – и резко выпрямил ноги и поднял вверх руки. Мои путы разорвались, я, откатившись в сторону, сбросил со своего бедра лезвие меча и издал крик, громкий боевой клич воина. Изогнувшись, я рванулся к рукояти «Вздоха змея».

Эльфаделль попыталась отодвинуть от меня меч, но она была стара и медлительна. Мой крик наполнил пещеру и эхом отдался от стен. Я схватил меч и пригрозил им колдунье. Она отпрянула, а Херберт, видя, что я вскочил на ноги, весь подобрался. Я едва не упал – ведь мои щиколотки все еще были связаны. Херберт сообразил, что открыт противнику, и быстро занял боевую стойку, направив короткое лезвие меча в мой голый живот. Я отбил его удар и повалился на него. Он упал навзничь и попытался достать мои голые ноги, когда я поднялся, но я опередил его и нанес удар «Вздохом змея» – моим мечом, моим возлюбленным клинком, моим боевым другом, – и он вспорол монаха, будто рыбу – острая, как бритва, сталь. Его кровь хлынула на черную рясу и окрасила пол, белесый от высохшего мышиного помета, а я продолжал вспарывать его плоть, не осознавая, что мой яростный клич все еще разносится под сводами пещеры.

Херберт вопил и дрожал, умирая, а два других монаха уже бежали прочь. Я срезал ремни с ног и побежал за ними. Рукоять «Вздоха змея» стала скользкой от крови, я чувствовал, что меч жаждет крови.

Я настиг монахов в лесу, шагах в пятидесяти от пещеры. Более молодого я свалил, ударив мечом плашмя по затылку, а старика схватил за рясу. Я развернул его лицом к себе и ощутил от него вонь страха.

– Я Утред Беббанбургский, – сказал я, – а ты кто?

– Аббат Деорлаф, лорд, – пролепетал он, падая на колени и протягивая ко мне руки.

Я схватил его за горло и воткнул в него «Вздох змея», а потом еще и дернул меч вверх, вспарывая ему брюхо. Он замяукал, как кошка, и заплакал, как дитя, и стал звать Спасителя Иисуса, умирая в собственном дерьме. После этого я прикончил другого, помоложе, перерезал ему глотку, а затем вернулся к пещере и вымыл меч в ручье.

– Эрсе не предсказывала твою смерть, – проговорила Эльфаделль.

Когда я разорвал путы и схватил меч, она дико заорала, а сейчас же была на удивление спокойна. Она просто наблюдала за мной, не испытывая ни малейшего страха.

– Ты поэтому не убила меня?

– Она не предсказала и мою смерть, – сказала Эльфаделль.

– Тогда, может, она ошиблась, – заявил я и вырвал «Жало осы» из мертвой руки Херберта.

И в тот момент я увидел ее.

Из глубины пещеры, оттуда, где открывается вход в преисподнюю, появилась Эрсе, юная девушка потрясающей красоты, такой, что захватывало дух. Та самая девушка, которая ночью скакала на мне верхом, стройная, белокожая и безмятежная. Она была такой же обнаженной, как клинок в моей руке. От потрясения я не мог шевельнуться, только таращился на нее, а она серьезно смотрела на меня и ничего не говорила. Я тоже молчал, пока ко мне не вернулся дар речи.

– Кто ты? – спросил я.

– Оденься, – сказала Эльфаделль то ли мне, то ли девушке – я так и не понял.

– Кто ты? – снова спросил я у девушки, но она продолжала хранить молчание.

– Оденься, лорд Утред! – велела Эльфаделль, и я подчинился.

Я надел кожаную куртку, сапоги, кольчугу, перевязь с ножнами. Все это время взгляд огромных темных глаз девушки был устремлен на меня. Она была красива, как летний рассвет, и молчалива, как зимняя ночь. Она не улыбалась, ее лицо ничего не выражало. Христиане утверждают, что у нас есть душа – не знаю, что это такое, – но мне казалось, что у этой девушки души нет. В ее темных глазах была пустота. Это и пугало, и манило к ней. Я медленно двинулся в ее сторону.

– Нет! – закричала Эльфаделль. – Тебе нельзя прикасаться к ней! Ты видел Эрсе при дневном свете. Больше никому это не доводилось.

– Эрсе?

– Иди, – сказала она, – иди. – Она преодолела страх и встала передо мной. – Прошлой ночью тебе снился сон, – продолжала она, – и в том сне ты нашел истину. Довольствуйся этим и иди.

– Поговори со мной, – обратился я к девушке, но она оставалась неподвижной и молчала, и взгляд ее был таким же пустым, однако я все равно не мог отвести от нее глаз.

Я готов был смотреть на нее вечно. Христиане толкуют о чудесах, о том, как люди ходят по воде и воскрешают мертвых, и они утверждают, что эти чудеса служат доказательствами их религии, хотя никто из них не умеет творить чудеса. И вот здесь, во влажном воздухе пещеры, я увидел чудо. Я увидел Эрсе.

– Иди, – сказала Эльфаделль. Она обращалась ко мне, но именно богиня повернулась и исчезла в своем подземном мире.

Я не убил старуху. Я ушел. Я оттащил тела монахов в кусты – пусть они станут угощением для диких зверей, – склонился к ручью и напился.

– Что тебе сказала ведьма? – спросил Осферт, когда я добрался до вдовьей фермы.

– Не знаю, – ответил я тоном, который отбил у него желание задавать вопросы. Один он все же задал:

– Куда мы направляемся, лорд?

– Мы едем на юг, – ответил я, все еще не оправившись от потрясения.

И мы поехали в земли Сигурда.

Глава четвертая

Я назвал Эльфаделль свое имя. А что еще я ей рассказал? Говорил ли я об идее отомстить Сигурду? И почему я там много говорил? Ответ дал мне Лудда.

– Есть травы и грибы, лорд, и есть спорынья, что растет на колосьях ржи, и все это способно вызвать у человека грезы. Моя мать использовала все это.

– Она была колдуньей?

Он пожал плечами.

– Во всяком случае, мудрой женщиной. Она предсказывала судьбу и готовила всякие снадобья.

– Такие же, как то, которым напоила меня Эльфаделль? Как то, которое заставило меня назвать свое имя?

– Может, то была спорынья? Если так, то тебе повезло, что ты остался жив. Стоит сделать крохотную ошибку при приготовлении, и тот, кто выпил это пойло, умирает. Но она, видимо, знала, как правильно готовить, поэтому ты, лорд, и трещал как сорока.

Что же еще я открыл этой ведьме? Я чувствовал себя одураченным.

– А она действительно говорит с богами? – Я многое рассказал Лудде об Эльфаделль, однако об Эрсе не упоминал. Я хотел сохранить это в секрете, запрятать это воспоминание глубоко-глубоко.

– Некоторые утверждают, будто им это дано, – последовал туманный ответ.

– И способность видеть будущее?

Лудда поерзал в седле. Он не привык ездить верхом и сейчас мучился от боли в отбитой заднице и бедрах.

– Если бы она действительно видела будущее, лорд, сидела бы она в пещере? Она бы уже переселилась во дворец. И у ее ног ползали бы короли.

– А может, боги говорят с ней только в пещере, – предположил я.

Лудда различил тревогу в моем голосе.

– Лорд, – без доли насмешки произнес он, – если постоянно бросать кости, рано или поздно выпадет нужное тебе число. Если я скажу, что завтра будет светить солнце, или пойдет дождь, или выпадет снег, или тучи затянут небо, или подует сильный ветер, или погода будет тихой и ясной, или нас оглушат мощные раскаты грома, одно из этих предсказаний обязательно окажется правдой, а все остальные ты забудешь, потому что захочешь поверить в то, что я действительно умею предсказывать будущее. – Он ободряюще улыбнулся. – Люди покупают ржавое железо не потому, что я обладаю даром убеждения, а потому, лорд, что им отчаянно хочется верить в то, что оно обратится в серебро.

Я тоже отчаянно хотел верить в то, что он прав в своем скептическом отношении к Эльфаделль. Она сказала, что Уэссекс обречен и что семь королей погибнут, но что это означает? Какие семь королей? Альфред Уэссекский, Эдуард Сентский, Йорик из Восточной Англии? Кто еще? И кто такой Сакс?

– Она знала, кто я, – сказал я Лудде.

– Потому что ты выпил ее пойло, лорд. Это все равно что напиться допьяна и выбалтывать все, что приходит в голову.

– И она связала меня, – продолжал я, – но не убила.

– Слава богу, – облегченно произнес он. Я сомневался в том, что он христианин, во всяком случае, добропорядочный христианин, однако у него хватало ума не ссориться со священниками. – Только вот вопрос: почему не убила?

– Испугалась, – ответил я, – и аббат испугался.

– Она связала тебя, лорд, – сказал Лудда, – потому что кто-то сообщил ей, что ты враг ярла Кнута. Просто она не знала, что ярд Кнут хочет сделать с тобой. Поэтому она послала за монахами, чтобы выяснить это. А они тоже перепугались. Ведь это серьезное дело – убить лорда, тем более когда рядом его люди.

– Один из них не испугался.

– И сейчас об этом сожалеет, – весело подытожил Лудда. – Однако все это странно, лорд, очень странно.

– Что именно?

– Она может говорить с богами. И боги не отдали ей приказ убить тебя.

– А, – протянул я, понимая, что он имеет в виду, но не зная, что еще сказать.

– Боги наверняка знали бы, что с тобой делать, и они обязательно сказали бы ей. Но ведь не сказали. Это говорит мне о том, что она получает приказы не от богов, а от ярла Кнута. А людям рассказывает то, что они хотят от нее услышать. – Он снова поерзал в седле, пытаясь облегчить ноющую боль. – Вон там дорога, лорд, – сказал он, вытягивая руку.

Он вел нас на юг и на восток и искал римскую дорогу, которая переваливает через холмы. «Она ведет к старым оловянным шахтам, – еще перед выездом сообщил он мне, – а после шахт дороги нет». Я тогда велел Лудде довести нас до Ситрингана, где у Сигурда был дом для празднований. Правда, тогда я не рассказал, что именно собираюсь там делать.

Почему я отправился на поиски Эльфаделль? Чтобы найти путь, естественно. Три норны сидят у корней Иггдрасиля и плетут наши судьбы, и в какой-то момент они берут ножницы и обрезают нити. Нам всем хочется знать, когда закончится эта нить. Нам хочется знать будущее. Нам хочется знать, как сказал мне Беорннот, чем закончится история, и вот поэтому-то я и отправился к Эльфаделль. Альфред скоро умрет, возможно, он уже умер, и все изменится, а я не настолько глуп, чтобы думать, что моя роль в этих переменах будет незначительной. Я Утред Беббанбургский. Люди боятся меня. Я не великий лорд с точки зрения земельной собственности или богатства, но Альфред всегда знал: если ему нужна победа, то нужно просто дать мне людей. Именно таким образом он и сломил хребет Хестену при Бемфлеоте. Его сын, Эдуард, кажется, доверяет мне, и я знаю, что Альфред хочет, чтобы я присягнул в верности Эдуарду. Я отправился к Эльфаделль, чтобы хотя бы одним глазком заглянуть в будущее. Зачем связывать себя клятвой с человеком, которому суждено потерпеть неудачу? Не является ли Эдуард тем, кого Эльфаделль назвала Саксом и кому судьбой предназначено погубить Уэссекс? Что такое безопасный путь? Сестра Эдуарда, Этельфлед, никогда не простит меня, если я предам ее брата, но вполне возможно, что и ей суждено предать его. Все мои женщины погибнут. В этом нет ничего неожиданного, мы все умрем, но почему Эльфаделль так сказала? Не предостерегала ли она меня против детей Альфреда? Против Этельфлед и Эдуарда? Мы живем в мире, скатывающемся во мрак, и я все время искал свет, который осветил бы прямую и ровную дорогу, однако не нашел ни того ни другого, лишь увидел Эрсе, и это видение никогда не сотрется из моей памяти. Оно будет преследовать меня до конца моих дней.

– Рок неумолим, – произнес я вслух.

Под влиянием мерзкого пойла Эльфаделль я выболтал свое имя. А что еще? Я никому из своих людей не говорил, в чем состоит мой план. А Эльфаделль я об этом рассказал? Эльфаделль живет на земле Кнута и под его защитой. Она утверждает, что Уэссекс будет разрушен и что датчане заполучат все. Что ж, неудивительно, что она так сказала: ведь это именно то, что хочет внушить всем Кнут Длинный меч. Ярл Кнут хочет, чтобы все датские вожди побывали в пещере и услышали, что победа неизбежна. Он отлично понимает, что такие слова побудят людей сражаться с особой страстью, и именно это обеспечит им победу. Люди Сигурда, атаковавшие меня на мосту, в самом деле верили, что победят, и именно благодаря этому они попались в ловушку.

Сейчас я вел своих людей туда, где нас могла ждать смерть. Сказал ли я Эльфаделль о том, что собираюсь напасть на Ситринган? Если да, тогда она наверняка предупредит Кнута, и Кнут поспешит защитить своего друга Сигурда. Я планировал заехать в Ситринган, Сигурдов дом для празднеств, и очень надеялся, что поместье будет пустым и беззащитным. Я рассчитывал сжечь его дотла, а потом как можно быстрее добраться до Буккингахамма. Сигурд уже попытался убить меня, и я хотел, чтобы он всей душой пожалел об этом. Вот поэтому я отправился в Сестер – чтобы выманить его, и если мой план сработал, значит, сейчас Сигурд спешит туда в надежде заманить меня в ловушку и убить. Я же тем временем планирую сжечь его дом. Но не исключено, что Кнут уже выслал своих людей в Ситринган, и тогда этот город превратится в ловушку для меня.

Надо придумать что-то другое.

– Ситринган отпадает, – сказал я Лудде. – Вместо этого веди меня в долину Трента. В Снотенгахам.

Мы повернули на юг и, преодолевая сопротивление ветра, гонявшего тучи на небе, через два дня и две ночи вошли в долину. Открывшийся вид пробудил во мне массу воспоминаний. В мой первый поход на боевом корабле мы пришли именно сюда, поднявшись по Хумберу, и именно в этой долине я впервые увидел Альфреда. Я тогда был мальчишкой, а он – молодым человеком, и я, шпионя за ним, подслушал, как он сокрушается по поводу того, что его грех стал причиной появления на свет Осферта. Именно на берегах Трента я впервые встретился с Уббой, известным как Убба Ужасный. Он внушал мне страх и благоговейный трепет. Позже, у берегов моря, мне пришлось убить его. Я был мальчишкой, когда в последний раз оказался на берегах этой реки; сейчас я взрослый мужчина, и люди боятся меня точно так же, как я когда-то боялся Уббу. Утредерве – так называют меня некоторые, что означает Утред-Нечестивец. Они дали мне это прозвище, потому что я не христианин, но прозвище мне нравится, только боюсь, что однажды я в своей нечестивости зайду слишком далеко и из-за моей глупости погибнут люди.

Возможно, даже здесь, возможно, даже сейчас, потому что я отказался от идеи разрушить дом в Ситрингане и вместо этого решился на глупость, но такую, которая приведет к тому, что обо мне заговорят по всей Британии. Репутация. Я предпочитаю иметь репутацию, а не золото.

Я оставил своих людей в лагере и в сопровождении одного Осферта поехал по южному берегу реки. Я ничего не говорил, пока мы не добрались до края леса, откуда можно было увидеть город, построенный в крутых излучинах реки.

– Снотенгахам, – сказал я. – Вот здесь я впервые увиделся с твоим отцом.

Он что-то пробурчал. Город стоял на северном берегу и сильно разросся с тех давних пор. Дома появились и за крепостным валом. Воздух над городом был плотным от дыма, поднимавшегося от кухонных очагов.

– Владения Сигурда? – спросил Осферт.

Я кивнул, вспоминая слова Беорннота о том, что Сигурд держит свой боевой флот в Снотенгахаме. Я также вспомнил слова Рагнара Старшего, сказанные мне, когда я был мальчишкой: что Снотенгахам будет датским вечно, хотя большинство тех, кто живет внутри стен, саксы. Город был мерсийским, и стоял он на северной границе королевства, однако всегда, сколько я себя помню, в нем правили датчане, и сейчас местные купцы и церковники, местные шлюхи и кабатчики платили серебром Сигурду. Его дом, построенный на высокой скале в центре города, не был его главной резиденцией, но он все равно считал Снотенгахам своей крепостью, местом, где он чувствовал себя в безопасности.

Чтобы добраться до Снотенгахама со стороны моря, нужно было подняться по Хумберу, а потом идти по Тренту. Именно такое путешествие я в детстве и совершил на «Властелине ветров» Рагнара, и сейчас, с опушки на южном берегу, я видел сорок или пятьдесят всевозможных судов, пришвартованных к противоположному берегу, те самые суда, на которых в прошлом году Сигурд ходил на юг, на Уэссекс. Тот поход ничего ему не принес, он ничего не достиг и разрушил лишь несколько одиноких ферм в окрестностях Экзансестера. Пришвартованные корабли свидетельствовали о том, что Сигурд не затевает еще одну морскую экспедицию. Что следующий его поход будет сухопутным, направленным сначала на Мерсию, потом на Уэссекс с целью захватить все земли саксов.

И все же гордость человека составляет не только земля. Мы оцениваем лорда по количеству корабельных команд, которые он ведет за собой, и эти суда сказали мне, что Сигурд командует целой армадой. Я же командовал одной командой. Да, я был не меньше знаменит, чем Сигурд, однако моя слава не преобразовалась в богатство. Наверное, подумал я, правильно было бы дать мне прозвище Утред Безмозглый. Я служил Альфреду все годы и в награду за это имею поместье, присвоенное чужими, одну дружину и репутацию. Сигурд же владеет городами и обширными поместьями и возглавляет целые армии.

Настало время подразнить его.


Я поговорил с каждым из своих людей. Я сказал им, что они могут разбогатеть, если предадут меня; что если хотя бы один обмолвится какой-нибудь городской шлюхе, что я – Утред, то меня скорее всего будет ждать смерть, и тогда почти все они умрут вместе со мною. Я не напоминал им о данной мне присяге, потому что никому из них напоминать об этом надобности не было. К тому же я не сомневался в том, что ни один из них не предаст меня. Среди них было четверо датчан и трое фризов, но при этом они были моими людьми, связанными со мной дружбой так же прочно, как присягой.

– О том, что мы тут совершим, – сказал я им, – будут говорить по всей Британии. Мы не станем богаче, но, обещаю, мы прославимся.

Меня зовут, предупредил я, Кьяртаном. Этим же именем я назвался, когда пришел к Эльфаделль. Это имя было из моего прошлого, я не любил его, ведь так звали подлого отца Ситрика, однако оно вполне годилось для того, чтобы попользоваться им несколько дней, а пережить эти несколько дней я смогу только в том случае, если никто из моих людей не проговорится и никто в Снотенгахаме не узнает меня. Я встречался с Сигурдом лишь дважды, оба раза встречи были короткими, но некоторые из тех, кто сопровождал его на тех встречах, мог сейчас оказаться в Снотенгахаме, так что я вынужден был рисковать. С бородой, которую я специально отрастил за последнее время, и в старой кольчуге, с которой я намеренно не счистил ржавчину, я выглядел именно так, как и хотел: полнейшим неудачником.

Я нашел таверну на окраине. У нее не было названия. Это было убогое заведение с кислым элем, плесневелым хлебом и изъеденным червями сыром, зато там имелось достаточно места, чтобы мои люди могли выспаться на грязной соломе. Хозяин, угрюмый сакс, был рад даже тем крохам серебра, что я заплатил.

– Зачем ты сюда приехал? – сразу пожелал узнать он.

– Купить корабль, – ответил я и рассказал ему, что мы – отряд из армии Хестена, что мы изголодались в Сестере и мечтаем вернуться домой. – Мы возвращаемся во Фризию, – добавил я.

Такова была моя легенда, и она никому в Снотенгахаме не казалась странной. Датчане всегда следуют за вождем, который приносит им богатство, а когда вождь терпит неудачу, команда разбегается с той же скоростью, с какой снег тает на солнце. Никому не казалось странным и то, что фриз ведет за собой саксов. Корабельные команды викингов обычно состоят из датчан, норвежцев, фризов и саксов. Любой человек, не имеющий хозяина, может наняться к скандинавам, и любому судовладельцу плевать, на каком языке говорит человек, если он умеет владеть мечом, метать копье и грести веслом.

Так что моя легенда ни у кого не вызывала вопросов, и на следующий день после того как мы разместились в Снотенгахаме, ко мне заявился пузатый датчанин по имени Фритьоф. У него не хватало половины левой руки ниже локтя.

– Какой-то ублюдок-сакс отрубил, – бодро сообщил он, – но я снес ему башку, так что мы квиты.

Фритьоф был тем, кого саксы назвали бы главным магистратом Снотенгахама, человеком, ответственным за поддержание мира и спокойствия в городе и за соблюдение интересов лорда.

– Я забочусь о ярле Сигурде, – сказал он, – а он заботится обо мне.

– Хороший лорд?

– Лучший, – восторженно произнес Фритьоф, – щедрый и надежный. А ты почему не присягаешь ему?

– Я хочу домой, – ответил я.

– Во Фризию? – спросил он. – А по говору ты датчанин, а не фриз.

– Я служил Скирниру Торрсону, – пояснил я. Скирнир когда-то пиратствовал на фризском побережье, и я действительно пошел к нему на службу, чтобы заманить его в ловушку и покончить с ним.

– Вот был мерзавец, – сказал Фритьоф, – зато, как я слышал, жена у него была красавица. Как там назывался его остров? – Вопрос был задан не для того, чтобы проверить меня. Я не вызывал у Фритьофа никаких подозрений, он был полон радушия.

– Зегге, – ответил я.

– Точно! Только песок да рыбьи скелеты. Значит, ты перешел от Скирнира к Хестену, да? – Он расхохотался: своим вопросом он намекал на то, что я выбрал себе неправильного лорда. – Что ж, ты хоть так послужил ярлу Сигурду, а ведь могло быть и хуже, – убежденно произнес он. – Он заботится о своих людях, и скоро у них будет и земля, и серебро.

– Скоро?

– Когда Альфред умрет, – сказал Фритьоф, – а Уэссекс развалится на куски. Нам нужно немножко подождать, и мы их все подберем.

– У меня во Фризии есть земля, – сказал я. – И жена.

Фритьоф усмехнулся.

– И здесь баб хватает. А ты действительно хочешь домой? – спросил он.

– Я хочу домой.

– Тогда тебе понадобится корабль, – сказал он, – если, конечно, ты не решишь добираться вплавь. Пойдем, прогуляемся.

Сорок семь кораблей были вытащены из воды на луг рядом с крохотной бухточкой, откуда они могли быть легко и быстро спущены на воду. Корпуса подпирали дубовые колья. Еще шесть судов дрейфовали, четыре из них были торговыми шлюпами, а два – длинными боевыми кораблями с высоким носом и кормой.

– «Птица света». – Фритьоф указал на один из двух боевых кораблей, покачивающихся на воде. – Собственное судно ярла Сигурда.

«Птица света» – гладкая, лоснящаяся, с плоским дном – была истинной красавицей. На причале сидел какой-то человек и рисовал белую полосу по верху обшивки, полосу, которая должна была подчеркнуть и без того грозные обводы корабля. Фритьоф спустился с откоса на причал и уверенно поднялся на корабль, перешагнув через низкий в центральной части борт. Я последовал за ним и ощутил, как «Птица света» легким креном отреагировала на наш вес. Я обратил внимание, что на борту нет ни мачты, ни весел, а наличие двух маленьких пил, тесла, коробки со стамесками говорило о том, что на судне ведутся ремонтные работы. Оно было на плаву, но не готово для похода.

– Я привел ее из Дании, – мечтательно произнес он.

– Ты капитан? – спросил я.

– Был, может, снова стану. Я скучаю по морю. – Он ласково провел рукой по борту. – Красавица, правда?

– Она очень красива, – согласился я.

– «Птицу» построил ярл Сигурд, – сказал он. – Для него только лучшее! – Он похлопал по корпусу. – Зеленый дуб из Фризии. Но для тебя судно слишком велико.

– Оно продается?

– Никогда! Ярл Сигурд скорее продаст своего сына в рабство! Кстати, а сколько весел тебе нужно? Двадцать?

– Не больше, – ответил я.

– А у «Птицы» пятьдесят, – сказал Фритьоф, снова похлопывая корабль по обшивке. Он вздохнул, вспоминая море.

Я перевел взгляд на плотницкие инструменты.

– Ты готовишь ее к походу? – спросил я.

– Ярл ничего не говорил, но я терпеть не могу, когда суда надолго вытаскивают из воды. Древесина сохнет и трескается. Я хочу следующим спустить вон то, – указал он на вершину склона, где на подпорках стоял еще один красивый корабль. – «Победитель морей», – добавил он. – Судно ярла Кнута.

– Он держит свои корабли здесь?

– Только два, – ответил тот. – «Победителя морей» и «Охотника за облаками».

Рабочие конопатили «Победителя», забивали в щели шерсть, обмазанную сосновым дегтем. Им помогали мальчишки, а когда выпадала свободная минутка, ребятня играла на берегу. Котлы для перегонки дегтя дымили, над рекой повис его едкий запах. Фритьоф вернулся на причал и похлопал по голове человека, рисовавшего белую линию. Было совершенно очевидно, что здесь Фритьоф пользуется большим уважением. Мужчина улыбнулся ему и почтительно поприветствовал, Фритьоф радушно ответил. На берегу он принялся угощать детишек кусочками вяленого мяса, которые доставал из мешочка на поясе. Как ни удивительно, он знал всех мальчишек по именам.

– А это Кьяртан, – представил он меня рабочим, конопатившим «Победителя морей», – и он хочет получить от нас корабль. Он возвращается во Фризию, потому что у него там жена.

– Вези бабу сюда! – крикнул кто-то из рабочих.

– Он человек разумный, понимает, что лучше спрятать ее от твоих наглых взглядов, – отпарировал Фритьоф и повел меня дальше, мимо огромной кучи балластных камней.

Сигурд наделил Фритьофа полномочиями покупать и продавать суда, но из всех на продажу было выставлено всего с полдюжины, и из них мне подходило только два. Одно торговое, широкое и добротно сделанное, правда, короткое – его длина составляла всего четыре ширины – и от этого медленное. Другое судно было более старым и более потрепанным, однако его длина была по меньшей мере в семь раз больше, чем ширина, и у него были очень красивые обводы.

– Это принадлежало одному северянину, – рассказал мне Фритьоф, – который погиб в Уэссексе.

– Оно из сосны? – спросил я, ощупывая обшивку.

– Полностью из елки, – ответил Фритьоф.

– Я бы предпочел дуб, – ворчливо произнес я.

– Давай золото, и у тебя будет корабль из лучшего фризского дуба, – сказал Фритьоф. – Но если хочешь пересечь море этим летом, придется довольствоваться елкой. Оно хорошо построено, и у него есть мачта, парус и такелаж.

– А весла?

– У нас куча отличных весел из ясеня. – Он провел рукой по форштевню. – Его нужно немного подлатать, – признался он, – но вообще оно молодчина. «Дочь Тюра».

– Так оно называется?

Фритьоф улыбнулся.

– Вот именно.

Он улыбался потому, что Тюр, бог воинов, которые сражались в единственном бою, лишился, как и Фритьоф, одной руки, правой – ее откусил обезумевший волк Фенрир.

– Его владелец любил Тюра, – добавил Фритьоф, продолжая поглаживать форштевень.

– А у него есть носовая фигура?

– Что-нибудь подыщу.

Мы поторговались, правда, без всякой ожесточенности, вполне миролюбиво. Я предложил за судно остатки своего серебра, а также всех наших лошадей, седла и упряжь. Фритьоф сначала потребовал сумму раза в два больше стоимости всего этого добра, хотя на самом деле он был рад избавиться от «Дочери Тюра». Может, когда-то это судно и отличалось быстроходностью, но сейчас оно было старым и маленьким. Чтобы обеспечить безопасность судна, требуется пятьдесят-шестьдесят человек, а на «Дочери Тюра» команда не могла бы превышать тридцать человек. Зато для моей цели этот корабль подходил идеально. Если бы я не купил его, его, как я подозреваю, разломали бы на дрова, да и, если честно, купил я его дешево.

– Оно доставит тебя во Фризию, – заверил меня Фритьоф.

Мы плюнули на ладони, пожали друг другу руки, и я стал владельцем «Дочери Тюра». Мне пришлось купить дегтя, и мы еще два дня конопатили корабль, забивая в щели густое месиво из горячего дегтя, конского волоса, мха и овечьей шерсти. На луг, где стояли корабли, со склада доставили мачту, парус и бегучий такелаж, и я велел своим людям переселиться из таверны и впредь ночевать на судне. Для этого мы сделали навес из парусов.

Мы, судя по всему, очень полюбились Фритьофу, или он просто радовался тому, что благодаря нам его судно возвращается на воду. Он не раз приносил эль на лужайку, расположенную в четырех или пяти сотнях шагов от крепостного вала Снотенгахама, пил с нами и рассказывал истории о давних битвах, а я в ответ рассказывал о своих путешествиях.

– Как же я скучаю по морю, – снова произнес он.

– Пошли с нами, – пригласил я его.

Он с сожалением покачал головой.

– Ярл Сигурд – хороший лорд, он заботится обо мне.

– Я увижу его перед отходом? – спросил я.

– Сомневаюсь, – ответил Фритьоф, – он с сыном отправился на помощь нашему старому другу.

– Хестену?

Фритьоф кивнул.

– Ты прожил у него всю зиму?

– Он все обещал нам, что к нам присоединятся другие отряды, – сочинил я. – Он говорил, что они придут из Ирландии, но никто так и не пришел.

– Прошлым летом ему сопутствовала удача, – сказал Фритьоф.

– Пока саксы не увели его флот, – мрачно напомнил я.

– Утред Беббанбургский, – так же мрачно произнес Фритьоф, затем прикоснулся к молоту, висевшему у него на шее. – Сейчас Утред взял его в осаду. Ты поэтому ушел оттуда?

– Я не хочу погибать в Британии. Так что да, поэтому.

Фритьоф улыбнулся.

– Утред погибнет в Британии, дружище. Ярл Сигурд отправился убивать этого мерзавца.

Я тоже прикоснулся к молоту.

– Да подарят боги победу ярлу, – с благоговением произнес я.

– Достаточно прикончить Утреда, – сказал Фритьоф, – и Мерсия падет, а когда умрет Альфред, падет и Уэссекс. – Он улыбнулся. – Зачем кому-то спешить во Фризию, когда вокруг творятся такие дела?

– Я скучаю по дому, – ответил я.

– Перенеси свой дом сюда, – с жаром посоветовал Фритьоф. – Присоединяйся к ярлу Сигурду, и вскоре ты сможешь выбрать себе поместье в Уэссексе. Потом заведешь с десяток сакских жен и заживешь как король!

– Но ведь сначала мне придется убить Утреда? – с невинным видом осведомился я.

Фритьоф опять притронулся к амулету.

– Он умрет, – сказал он, и в его голосе не слышалось ни доли сомнения.

– Многие пытались убить его, – продолжал я. – Вот Убба, например!

– Утред никогда не противостоял ярлу Сигурду в бою, – сказал Фритьоф, – да и ярлу Кнуту тоже, а у ярла Кнута меч быстрый, как жало змеи. Утред умрет.

– Все умирают.

– Его смерть предопределена, – продолжал гнуть свое Фритьоф и, увидев мою заинтересованность, снова прикоснулся к молоту. – Есть колдунья, – пояснил он, – и она увидела его смерть.

– Где? Когда?

– Кто знает? – пожал он плечами. – Она-то знает, я полагаю, и именно это она и пообещала ярлу.

Я неожиданно ощутил странную ревность. Что, Эрсе и на Сигурде скакала верхом, как на мне? Но потом я подумал: Эльфаделль предсказала мою смерть Сигурду, но отказалась предсказать ее мне, и это означает, что либо она солгала одному из нас, либо та самая Эрсе, несмотря на ее божественную красоту, совсем не богиня.

– Ярлу Сигурду и ярлу Кнуту судьбой предназначено сразиться с Утредом, – продолжал Фритьоф, – и пророчество говорит, что ярлы победят, Утред погибнет, а Уэссекс падет. И все это означает, что ты, дружище, теряешь величайший шанс.

– Может, я и вернусь, – сказал я и подумал, что, возможно, однажды я действительно вернусь в Снотенгахам: ведь если мечта Альфреда объединить все земли, где говорят по-английски, станет реальностью, придется гнать датчан прочь из этого города и всех остальных между Уэссексом и неспокойной границей с Шотландией.

По ночам, когда затихали любители попеть в тавернах Снотенгахама и переставали брехать собаки, часовые, охранявшие корабли, приходили к нашим кострам и делили с нами еду и эль. Так повторялось три ночи подряд, а на утро следующего дня мои люди с песнями по каткам спустили «Дочь Тюра» на воды Трента.

Понадобился еще день, чтобы загрузить корабль балластом, и еще полдня, чтобы, перераспределив камни, слегка задрать нос судна и тем самым увеличить его скорость в походе. Я предполагал, что в днище обязательно появится течь – ведь все корабли протекают, – но к вечеру второго дня мы так и не обнаружили никаких признаков воды в трюме выше камней. Фритьоф сдержал слово и принес нам весла, и мы поднялись на несколько миль вверх по течению, а затем спустились вниз. Мы уложили мачту на две опоры, сложили на нее свернутый парус и загрузили свои пожитки на крохотную полупалубу на корме. Оставшиеся несколько серебряных монет я истратил на бочонок эля, два бочонка вяленой рыбы, на сухари, соленый бекон и огромную голову твердого, как камень, сыра, завернутую в холстину. Уже в сумерках Фритьоф принес нам вырезанную из дуба голову орлана, которой предстояло занять свое место на носу.

– Это подарок, – сказал он.

– Ты добрый человек, – совершенно искренне сказал я.

Он наблюдал, как его рабы перетаскивают голову на борт моего судна.

– Пусть «Дочь Тюра» служит тебе верой и правдой, – сказал он, дотрагиваясь до молота на шее, – и пусть твои паруса всегда наполняет ветер. Желаю вам целыми и невредимыми добраться до дома.

Я велел рабам установить голову на носу.

– Ты нам очень помог, – с благодарностью обратился я к Фритьофу, – и мне очень жаль, что я не могу должным образом вознаградить тебя. – Я предложил ему серебряный браслет.

– Он мне не нужен, – покачал он головой, – а тебе во Фризии серебро может понадобиться. Ты выходишь завтра утром?

– До полудня, – ответил я.

– Я приду попрощаться, – пообещал он.

– Сколько времени идти до моря? – спросил я.

– Дойдешь за два дня, – ответил он, – и когда выйдешь из Хумбера, иди чуть на север. Держись подальше от побережья Восточной Англии.

– А что, там неспокойно?

Он пожал плечами.

– Там рыщут суда в поисках легкой добычи. Йорик поощряет их. Держи курс прямо в открытое море и никуда не сворачивай. – Он поднял голову и посмотрел в чистое, без единого облачка небо. – Если хорошая погода продержится, ты будешь дома через четыре дня. Может, через пять.

– Есть новости из Сестера? – поинтересовался я.

Я опасался, что Сигурд узнал о моем обмане и уже возвращается сюда, но Фритьоф ничего нового не рассказал, и я решил, что Финан продолжает успешно водить яла за нос.

В ту ночь в небе была полная луна, и часовые снова пришли к причалу. «Дочь Тюра» пеньковыми канатами была привязана к «Птице света». Луна отбрасывала серебристую дорожку на поверхность реки. Мы угощали часовых элем, потчевали песнями и историями и ждали. Низко пролетела сипуха с белыми, как дым, крыльями, и я увидел в этом добрый знак.

Когда наступила глубокая ночь и затихли собаки, я отправил Осферта и еще с десяток человек на поле, где стояли стога.

– Принесите как можно больше сена, сколько сможете унести, – велел я.

– Сена? – удивился один из часовых.

– Чтобы мягче было спать, – пояснил я и сказал Лудде подлить эля часовым.

Гости, по всей видимости, не замечали, что никто из моих людей не пьет, и не ощущали напряжения, владевшего моей командой. Пока часовые наслаждались напитком, я перепрыгнул на борт «Птицы света», перебрался на «Дочь Тюра» и там надел кольчугу и закрепил на поясе ножны со «Вздохом змея». Мои люди последовали моему примеру и тоже оделись для боя. Тем временем вернулся Осферт с огромными охапками сена. Наконец-то одному из четырех часовых наши действия показались странными.

– Что вы делаете? – спросил он.

– Хотим сжечь ваши корабли, – радостно ответил я.

У него отвисла челюсть.

– Что? – уставился он на меня.

Я вытащил «Вздох змея» и сунул обнаженный клинок ему под нос.

– Меня зовут Утред Беббанбургский, – сказал я, наблюдая, как расширяются его глаза. – Твой лорд пытался убить меня, – продолжал я, – и я хочу напомнить ему о неудаче.

Я выделил троих, чтобы они стерегли пленников на причале, а остальные взялись за дело. Мы топорами порубили скамьи для гребцов на вытащенных на берег кораблях и покидали обломки, а также сено в брюхо трюмов. Самый большой костер я сложил в трюме «Победителя морей», того самого корабля, который так высоко ценил Кнут. К тому же он находился в самом центре корабельной стоянки на берегу. Осферт поручил шестерым наблюдать за городом и предупредить, если вдруг кто-то выйдет из ворот, которые на ночь были крепко заперты. Однако никто в Снотенгахаме не отреагировал на шум, когда мы с помощью веревок выдернули подпорки и корабли с грохотом повалились друг на друга.

Город стоял в северной части земель Сигурда и был защищен от остальной части Мерсии его обширным поместьем, а на севере располагались дружественные территории, управляемые Кнутом. Наверное, в Британии не было другого города, который чувствовал бы себя в абсолютной безопасности – иначе вряд ли корабли вытаскивали бы на берег, а Фритьоф вряд ли поставил бы всего четверых, чтобы охранять их. В городе не было войска, которое могло бы отразить нападение, потому что нападения Снотенгахам не ожидал, а четверых часовых вполне хватало для того, чтобы пресекать попытки своровать доски или уголь, который использовался для перегонки дегтя. Сейчас же мы раскидали уголь по кораблям, а один все еще чадящий котел сунули в брюхо «Победителя морей».

Мы подожгли и остальные корабли, а потом вернулись на причал.

Пламя моментально разгорелось, затем опало и снова разгорелось. Повалил густой дым, потому что пока еще горело влажное дерево и уголь. Когда же занялась сухая обшивка, огонь стал стремительно пожирать корпус. Слабый ветерок изредка прижимал дым к земле, но темные клубы, преодолевая сопротивление, упорно рвались ввысь. Жар с каждой минутой усиливался, в ночное небо снопами летели искры, вой пламени быстро набирал силу.

По узкой полосе между рекой, в которой отражался огонь, и горящими кораблями, прибежал Осферт. В этот момент одно из охваченных пламенем судов с грохотом сложилось и осыпало искрами соседние суда.

– Сюда идут люди! – закричал Осферт.

– Сколько?

– Шесть? Семь?

Я взял десятерых и поднялся на берег, а Осферт тем временем стал поджигать корабли, стоявшие на воде. Рев пламени то и дело прерывался треском ломающихся досок. «Победитель морей» был полностью охвачен огнем. Неожиданно у него проломился киль, и он осел. Взвившееся ввысь пламя осветило группу людей, бежавшую от города. Их было человек восемь или девять, они даже не успели одеться, просто накинули плащи поверх нижнего белья. Ни у кого не было оружия. Увидев меня, они остановились, будто наткнувшись на преграду, – неудивительно, ведь я был в кольчуге, шлеме и со «Вздохом змея» в руке. Клинок сверкал в отсветах огня. Я молчал. Я стоял спиной к ревущему пламени, поэтому мое лицо оказалось в тени. Люди увидели шеренгу изготовившихся к бою воинов, развернулись и побежали обратно за подмогой. А подмога уже двигалась им навстречу, и в свете пожара я увидел сверкание клинков.

– Назад, на причал, – сказал я своим.

Мы отступили на причал, который уже дымился от невыносимого жара.

– Осферт! Все сгорели? – Я имел в виду суда, стоявшие на воде, все, кроме «Дочери Тюра» и «Птицы света».

– Горят, – последовал ответ.

– Все на борт! – заорал я.

Я пересчитал своих людей, а затем топором перерубил все, кроме одного, канаты, державшие «Птицу света» у причала. Городские поняли, что я собираюсь украсть любимое судно Сигурда, и те, у кого было оружие, бросились на его спасение. Я прыгнул на борт «Птицы света» и ударил топором по последнему канату, тянувшемуся от носа корабля к берегу, однако сразу перерубить его не получилось. Какой-то человек перескочил через низкий борт судна, приземлился на скамью, выхватил меч и бросился на меня. Лезвие со звоном ударилось о мою кольчугу. Я изо всех сил кулаком врезал ему по физиономии, но двое его товарищей уже спешили к нему на помощь. Один, прыгая на борт, промахнулся и стал падать вниз, однако в последний момент успел зацепиться за доску. Другой же приземлился практически рядом со мной и тут же нацелил мне в живот короткий меч. Я стал отбиваться топором, с нетерпением ожидая, когда до меня добежит Осферт. Первый уже успел очухаться и снова бросился на меня, целясь мне в ноги. Меня спасли полоски железа, вшитые в сапоги. Второй решил устранить угрозу в лице Осферта, но Осферт ловко отбил его удар. Тот, который промахнулся, прыгая на борт, видимо, запаниковал, и я столкнул его в воду. Мне наконец-то удалось перерубить канат, и он рухнул вниз с громким плеском. Я едва не упал, когда «Птица света» дернулась и стала стремительно удаляться от берега. Поверженный Осфертом противник умирал в луже крови, растекавшейся на камнях балласта.

– Спасибо, – поблагодарил я Осферта.

Течение уже несло «Птицу света» и «Дочь Тюра» вниз, все дальше от огня, который с каждым мгновением становился все ярче и яростнее. Поднимавшийся вверх дым застлал звезды. Мы заранее закидали в трюм «Птицы» растопку и уголь и поставили там последний из имевшихся котлов для дегтя, и вот сейчас я опрокинул жаровню, выждал немного, чтобы убедиться, что тлевшие угли разгорелись, и перебрался на «Дочь Тюра». А затем мы перерубили канат, удерживавший «Птицу». Мои люди уже сели на весла и принялись усиленно грести, чтобы увести наш корабль от занимавшегося пожара. Я вставил рулевое весло в уключину и навалился на него, поворачивая «Дочь Тюра» к середине реки. И в этот момент над нами, сверкая лезвием, пролетел брошенный с берега топор и шлепнулся в воду позади нас, не причинив никакого вреда.

– Поднять голову орлана! – закричал я своим людям.

– Кьяртан! – Фритьоф, сидя верхом на высоком вороном жеребце, скакал вдоль берега, стараясь держаться вровень с кораблем. Один из его людей метнул в нас копье, но оно упало в воду. – Кьяртан!

– Меня зовут Утред! – крикнул я в ответ. – Утред Беббанбургский!

– Что? – заорал Фритьоф.

– Утред Беббанбургский! Передай от меня привет ярлу Сигурду!

– Ублюдок!

– Передай говноеду, которого ты величаешь лордом, чтобы он больше не пытался убить меня!

Фритьофу и его людям пришлось осадить лошадей, так как путь им преграждал приток реки. Фритьоф принялся осыпать меня проклятиями, но мы уже не разбирали слов, быстро удаляясь от берега.

Небо над берегом было подсвечено заревом от горящего флота Сигурда. Не на всех кораблях занялся хороший огонь, и я был уверен, что людям Фритьофа удастся спасти одно или два судна, может, даже больше. Еще я был уверен, что они попытаются преследовать нас – именно поэтому я и поджег «Птицу света», которая дрейфовала позади нас. Из ее трюма вырывались языки огня и жадно набрасывались на изящные обводы. Я надеялся, что корабль очень быстро потонет и его остов заблокирует проход по реке.

Я помахал Фритьофу и расхохотался. Сигурд придет в ярость, когда узнает, что его одурачили. Причем не просто одурачили, а выставили круглым идиотом. А его драгоценный флот превратили в пепел.

В воде позади нас отражались красные блики огня, а впереди реку серебрил лунный свет. Течение стремительно несло нас к морю, и нам хватало шести весел, чтобы держать курс. Я вел корабль по центру реки, где было глубже всего, и на поворотах внимательно прислушивался, не чиркнем ли мы днищем по дну, однако боги были на нашей стороне, и «Дочь Тюра» быстро проходила все излучины. Мы продвигались быстрее, чем верхом, и именно поэтому я и купил судно – чтобы облегчить наше бегство. К тому же у нас была огромная фора перед любым кораблем, который отважился бы преследовать нас. Некоторое время «Птица света» дрейфовала на небольшом расстоянии вслед за нами, но через час остановилась. Вскоре всполохи от пожиравшего ее огня пропали, и я решил, что она потонула, как я надеялся, заблокировав проход.

– Чего мы достигли, лорд? – спросил Осферт, стоявший рядом со мной на носу «Дочери Тюра».

– Мы выставили Сигурда полным дураком, – ответил я.

– Но он не дурак.

Я знал, что Осферт не одобряет меня. Он не был трусом, но он, как и его отец, считал, что войны отступают перед разумом и что победы можно достичь благоразумием. Однако в войне, как часто случается, огромную роль играют эмоции.

– Я хочу, чтобы датчане нас боялись, – сказал я.

– Они и так боятся.

– А теперь будут бояться еще сильнее, – уверенно заявил я. – Ни один датчанин не нападет на Мерсию или Уэссекс, зная, что его дому будет грозить опасность. Мы показали, что можем достать их в самом центре их земель.

– Или мы разбудили в них желание отомстить, – задумчиво произнес Осферт.

– Отомстить? – переспросил я. – Думаешь, без этого датчане оставили бы нас в покое?

– Я опасаюсь атак на Мерсию, – уточнил Осферт, – набегов с целью отомстить.

– Буккингахамм будет сожжен, – сказал я, – но я велел им всем уйти оттуда и двигаться к Лундену.

– Вот как? – удивленно произнес он и нахмурился. – Значит, сгорит и дом Беорннота.

Я расхохотался, затем прикоснулся к серебряной цепочке у него на шее.

– Хочешь поспорить на эту цепочку? – предложил я.

– Почему ты считаешь, что Сигурд не будет жечь дом Беорннота? – спросил он.

– Потому что Беорннот и его сын – люди Сигурда, – ответил я.

– Беорннот и Беортсиг?

Я кивнул. У меня не было доказательств, только подозрения, но земли Беорннота, расположенные так близко к датской Мерсии, уже давно не подвергались набегам и разорению, что говорило о наличии каких-то договоренностей. Беорннот, подозревал я, слишком стар для тягот долгой войны, поэтому он заключил свой мир, его же сын слишком ожесточен и полон ненависти к западным саксам, которые, по его мнению, лишили Мерсию независимости.

– Сейчас я не могу доказать это, – сказал я Осферту, – но потом обязательно докажу.

– Пусть так, лорд, – осторожно произнес Осферт, – но все равно, чего мы добились? – Он обвел рукой окрашенный заревом небосклон позади нас.

– Кроме того, что подергали за бороду Сигурда? – уточнил я. Я навалился на весло, поворачивая «Дочь Тюра» к внешней стороне крутой и длинной излучины. На востоке небо просветлело, еще не поднявшееся солнце окрасило в розовый редкие облачка. Пасшиеся на берегах коровы провожали нас бесстрастными взглядами. – Твой отец, – сказал я, зная, что эти слова взбесят его, – всю жизнь держал датчан в узде. Уэссекс – это крепость. Но ты и так знаешь, чего хочет твой отец.

– Все земли, где говорят по-английски.

– А их не соберешь простым строительством крепости. И датчан не разгромишь, просто обороняясь от них. Нужно идти в наступление. А твой отец никогда не атаковал.

– Он отправил экспедицию в Восточную Англию, – проворчал Осферт.

Альфред действительно однажды снарядил морскую экспедицию в Восточную Англию, чтобы наказать датчан Йорика, которые устраивали набеги на Уэссекс. Однако эскадра Альфреда практически ничего не достигла: корабли западных саксов были большими и с низкой осадкой, поэтому они не могли подниматься по рекам. Люди Йорика попрятались на мелководье, а флот Альфреда погрозил им и ушел. Однако угрозы оказалось достаточно, чтобы убедить Йорика придерживаться договора, заключенного между его королевством и Уэссексом.

– Если нам предстоит объединить саксов, – сказал я, – то мы добьемся этого не с помощью кораблей, а через стены из щитов, через копья и мечи и через кровопролитие.

– И с божьей помощью, – сказал Осферт.

– И с божьей помощью, – повторил я. – Твой брат понимает все это, и твоя сестра тоже, и они обязательно будут искать того, кто поведет людей за собой.

– Тебя.

– Нас. Вот поэтому мы сожгли флот Сигурда – чтобы показать Уэссексу и Мерсии, кто может повести их за собой. – Я хлопнул Осферта по плечу и улыбнулся. – Мне надоело, что меня называют щитом Мерсии. Я хочу быть мечом саксов.

Альфред, если он все еще жив, скоро умрет. Но его честолюбивый замысел уже успел стать моим.

Мы сняли голову орлана, чтобы никто не воспринял нас как врагов, и в лучах восходящего солнца продолжили свой путь по Англии.


Я побывал в земле датчан и видел бесплодные земли, видел места, где вместо почвы один песок. И хотя я не сомневался, что датчане забрали себе лучшие территории из тех, что мне довелось повидать, мне стало казаться, что нет края прекраснее, чем тот, через который мы путешествовали на «Дочери Тюра». Река несла нас мимо плодородных полей и густых лесов. Вдоль берегов плотно росли ивы, опустившие ветви до самой воды, где плескались выдры – мы не раз замечали, как они тенью скользили под корпусом. Вокруг стоял громкий птичий щебет, ласточки строили гнезда из сырой земли. Один раз на нас, расправив крылья, зашипел лебедь, и мои ребята, развлекаясь, принялись шипеть на него в ответ. Деревья одевались молодой листвой, возвышаясь над желтыми лугами, поросшими калужницей, по опушкам лесов густо росли колокольчики. Именно это и привело сюда датчан: не золото, не рабы, не даже слава, а именно земля, богатая, плодородная земля, которая давала щедрые урожаи и позволяла человеку растить детей без страха перед голодом. Сейчас на этих самых полях трудились детишки, они выпалывали сорняки и при виде нас выпрямлялись и махали нам. Я смотрел на просторные дома, на сытые деревни, тучные стада и думал: вот оно, настоящее богатство, которое вынуждает людей пускаться в опасное плавание через бурное море.

Мы постоянно проверяли, нет ли преследователей, но никто так и не пустился вдогонку за нами. Мы шли на веслах, правда, всего на шести с каждой стороны, потому что я берег силы своих людей. Со дна, густо заросшего водорослями, поднималась рыба, чтобы покормиться вьющейся над поверхностью поденкой. Когда «Дочь Тюра» проходила мимо Гегнесбурга, я вспомнил, как Рагнар убил там монаха. В этом городе задолго до того, как его захватили датчане, выросла жена Альфреда. Город был окружен крепостным валом и палисадом, правда оба оборонительных сооружения находились в плачевном состоянии: часть палисада разобрали, и дубовые бревна, вероятно, пошли на строительство домов, а крепостной вал во многих местах осыпался в ров. Датчане не считали нужным поддерживать обороноспособность города. Они чувствовали себя в полнейшей безопасности. На них давно не нападал враг и вряд ли нападет. Все встречные приветствовали нас вполне доброжелательно. Единственное судно, стоявшее у городского причала, было торговым, широким и тихоходным. Интересно, спросил я себя, а не появилось ли у города новое, датское, название. Хоть тут и Мерсия, эти территории давно превратились в датское королевство.

К вечеру мы вошли в извилистый Хумбер. Впереди нас ждало море. Мы поставили мачту – для этой работы потребовались усилия всей моей команды, – затем закрепили такелаж на бортах, подняли рей и парус. Юго-западный ветер тут же наполнил его, канаты натянулись, блоки заскрипели, и судно накренилось. Я ощутил удар первой волны, почувствовал, как «Дочь Тюра» отозвалась на эту ласку. Мы налегли на все весла и полетели вперед, в ночь, на восток, преодолевая силу прилива. Постепенно сопротивление волн ослабло, и мы вышли к открытому морю, испещренному белыми бурунами, которые отмечали то место, где река противостояла волнам. Никто нас не преследовал, и мы, спокойно обойдя все мели, вырвались на простор.

Обычно к вечеру все суда идут к берегу. Капитан находит ручей и встает там на ночевку. Мы же упорно шли на восток, и, когда наступила ночь, мы подняли весла и пошли под парусом. Ветер был свежим, и «Дочь Тюра» стремительно летела вперед. Глубокой ночью я повернул ее к югу, а потом, уже ближе к рассвету, пошел спать. Если за нами все же отправили погоню, сейчас преследователям нас уже не найти: ведь суда, шедшие к берегу, не видели, как мы повернули к югу.

Я знал эти воды. Утром, когда горячее, яркое солнце ознаменовало начало нового дня, мы пошли к берегу, и я нашел нужный мне ориентир. Мы увидели два других корабля, но они не обратили на нас внимания, и мы прошли дальше, мимо огромных прибрежных участков, затапливаемых при приливе, обогнули остров Фугхелнесс и вошли в Темез. Боги благоволили нам: ни днем ни ночью ничто не мешало нашему путешествию, и мы добрались до Лундена.


Я завел «Дочь Тюра» в док, находившийся рядом с домом, в котором я когда-то жил в Лундене. Я никогда не думал, что снова окажусь здесь, в доме, где умерла Гизела. Я вспомнил об Эльфаделль и об ее мрачном пророчестве, говорившем, что все мои женщины умрут. Однако я запретил себе долго размышлять над этим и успокоил себя тем, что колдунья не знала, что флот Сигурда сгорит, так откуда она могла знать, что будет с моими женщинами.

Я заранее предупредил своих людей в Буккингахамме о возможном нападении и приказал им перебираться на юг, под защиту Лундена. Поэтому я рассчитывал, что в лунденском доме меня встретит Сигунн или даже Финан, с которым мы тоже договорились встретиться здесь после того, как он закончит свою работу в Сестере. Однако дом казался пустым.

Мы подняли последнее весло и медленно втянулись в док. Кто-то из моей команды перепрыгнул на берег с причальным концом в руке, остальные принялись с грохотом укладывать весла на банки. И в этот момент дверь дома отворилась, и на террасу вышел какой-то священник.

– Здесь нельзя оставлять судно! – крикнул он мне.

– Ты кто такой? – спросил я.

– Это частный дом.

Священник проигнорировал мой вопрос. Это был худой мужчина средних лет с лицом, обезображенным оспинами. Его черная ряса из великолепнейшей шерсти была безупречно чистой, волосы умело подстрижены. И облик, и манеры этого незнакомца говорили о том, что передо мной – не обычный священник, а некто, обладающий немалыми привилегиями.

– Там, вниз по течению, есть пристань, – добавил он, указывая на восток.

– Ты кто такой? – снова спросил я.

– Тот, кто велит тебе искать другой причал для своей лодки, – раздраженно ответил он и расправил плечи, когда я выбрался на причал и встал перед ним. – Я прикажу убрать ее отсюда, – пригрозил он, – и тебе придется заплатить, чтобы вернуть ее себе.

– Я устал, – сказал я, – и никуда я корабль не отведу.

Я ощутил знакомые запахи Лундена, смесь дыма и нечистот, и вспомнил о Гизеле, как она разбрасывала лаванду по плиточным полам. При мысли о ней я снова испытал острое чувство утраты. Она всем сердцем полюбила этот дом, построенный еще римлянами, с комнатами, выходящими на просторный двор, и большим залом, обращенным на реку.

– Тебе нельзя сюда! – строго заявил священник, когда я прошел мимо него. – Все это принадлежит Плегмунду.

– Плегмунду? – спросил я. – Он командует здесь гарнизоном?

Дом предоставлялся тому, кто командовал гарнизоном Лундена. Этот пост унаследовал от меня западный сакс Веостан, мой друг, и я знал, что под крышей его дома меня всегда ждет радушный прием.

– Дом был пожалован архиепископу, – ответил священник, – и пожаловал его Альфред.

– Архиепископу? – изумился я. Плегмунд – очень набожный мерсиец, друг Альфреда, а теперь еще и владелец одного из лучших домов Лундена – был новым архиепископом Контварабурга. – Сюда приходила молодая девушка? – спросил я. – Или ирландец? Воин?

Вот тут священник побелел как полотно. Наверное, он вспомнил, как к дому приходила либо Сигунн, либо Финан, и наконец-то сообразил, кто я такой.

– Ты Утред? – спросил он.

– Я Утред, – ответил я и толкнул дверь.

Продолговатая комната, которая была очень уютной, когда здесь жила Гизела, сейчас превратилась в помещение, где монахи переписывали манускрипты. Вдоль стен стояло шесть высоких столов с чернильницами, перьями и стопками пергамента. За двумя столами работали клирики. Один писал, копируя рукопись, другой же с помощью линейки и иглы накалывал линии на чистом листе. Эти линии предназначались для того, чтобы потом, при переписывании, строчки ложились ровно. Оба клирика нервно глянули на меня и вернулись к работе.

– Так приходила девушка или нет? – спросил я у священника. – Датчанка. Стройная и красивая. С эскортом из полудюжины воинов.

– Приходила, – ответил тот, чувствуя явную робость.

– И?

– Она отправилась в таверну, – напряженно проговорил он. Это означало, что ее грубейшим образом выставили за дверь.

– А Веостан? – спросил я. – Где он?

– Его квартира у верхней церкви.

– Плегмунд здесь, в Лундене? – спросил я.

– Архиепископ в Конварабурге.

– Сколько кораблей у него в собственности? – продолжал я расспросы.

– Ни одного, – ответил священник.

– Тогда ему не нужен этот чертов док, ведь так? Так что мой корабль постоит здесь, пока я его не продам, и если ты, церковник, прикоснешься к нему, если ты только подумаешь о том, чтобы увести его отсюда, я вывезу тебя в море и научу, как быть похожим на Христа.

– Похожим на Христа? – удивился он.

– Он же ходил по воде, верно?

Эта мелкая перепалка очень расстроила меня, потому что напомнила о том, как крепко церковь вцепилась в Уэссекс Альфреда. Кажется, король пожаловал Плегмунду и Верферту, епископу Виграсестера, чуть ли не половину лунденских причальных сборов. Альфред хотел, чтобы церковь была богата, а епископы – могущественны, потому что он опирался на них в распространении и укреплении своих законов. Если бы я помог расширить хватку Уэссекса на север, эти епископы, священники, монахи и монашки быстро рассредоточились бы по новым территориям и принялись бы насаждать свои безрадостные правила. Однако деваться мне было некуда, я был связан по рукам и ногам из-за Этельфлед, которая в настоящий момент находилась в Уинтансестере. Об этом мне рассказал Веостан.

– Король попросил собрать все семейство, – мрачно сообщил он, – и готовиться к его смерти.

Веостан – лысый флегматичный западный сакс, лишившийся почти половины зубов, – командовал гарнизоном Лундена. По идее Лунден подчинялся Мерсии, но Альфред позаботился о том, чтобы каждый, кто обладал хоть какой-то властью в городе, становился лояльным Уэссексу. Веостан был хорошим человеком, усердным, но лишенным воображения.

– Мне нужны деньги для ремонта стен, – пожаловался он мне, – а они ничего не дают. Шлют деньги в Рим, чтобы у папы хватало на эль, а за работы на стенах платить не хотят.

– А ты укради, – предложил я.

– Не получится, я же не могу сослаться на датчан – за много месяцев мы не видели ни одного, – сказал он.

– Кроме Сигунн, – напомнил я.

– Красивая бабенка, – сказал он, одаряя меня беззубой улыбкой.

Веостан приютил ее, пока она ждала меня. Она не получала никаких вестей из Буккингахамма, но я подозревал, что и дом, и амбары, и кладовые превратятся в дымящиеся руины, как только Сигурд вернется из Сестера.

Финан прибыл через два дня, радостный и полный новостей.

– Мы вдоволь подурачили Сигурда, – сообщил он, – и завели его в лапы к валлийцам.

– А Хестен?

– Бог его знает.

Финан рассказал, как они с Меревалем отступили на юг, в леса, и как Сигурд погнался за ними.

– Господи Иисусе, он просто горел жаждой мести. Он послал за нами с десяток всадников в разных направлениях, а мы держались одной группой. – Он отдал мне мешочек с серебром – имущество погибших.

Взбешенный Сигурд, потеряв всякую осторожность, пытался окружить неуловимую добычу и послал людей на запад и на юг, но добился лишь того, что раздразнил валлийцев, которые всегда отличались вспыльчивостью. С холмов скатилась банда вооруженных до зубов валлийских дикарей и собралась убивать северян. Сигурд сдержал их атаку стеной из щитов, а потом неожиданно отступил на север.

– Наверное, до него дошла весть о кораблях, – сказал я.

– Вот бедняга, – радостно заявил Финан.

– А я нищ, – сказал я.

Буккингахамм уже, наверное, превратился в пепел, ренту никто не платит. Семьи всех моих людей в Лундене, а «Дочь Тюра» продана за жалкие гроши. Этельфлед не в состоянии как-то помочь, она в Уинтансестере, рядом с больным отцом. Там же находится и ее муж. Она прислала мне письмо, вполне любезное, но абсолютно неласковое, и это заставило меня предположить, что она знает: вся ее переписка читается. Я рассказывал ей о своем бедственном положении, и в своем письме она предложила мне наведаться в одно из ее поместий в долине Темеза. Управляющий этого поместья сражался вместе со мной при Бемфлеоте и обрадовался встрече. В той битве его сильно покалечили, однако он мог ходить на костылях и ездить верхом. Он одолжил мне денег.

Лудда все это время оставался со мной. Я сказал, что оплачу его услуги, когда снова разбогатею, и что он волен идти куда угодно, но он захотел остаться. Он учился владеть мечом и щитом, а мне было интересно в его компании. Двое из моих фризов ушли, решив, что у другого лорда они заработают больше. Я их не удерживал. Я находился в таком же положении, что и Хестен, мои люди уже задавались вопросом, а не совершили ли они ошибку, присягнув мне.

А потом, к концу лета, вернулся Ситрик.

Глава пятая

Это было лето охоты и патрулирования. Незанятый работой человек несчастен, поэтому на все имевшееся у меня серебро я купил лошадей, и мы отправлялись на север исследовать границы с землями Сигурда. Если Сигурд и знал, что я здесь, то он на это никак не реагировал – возможно, опасался, что я выкину с ним еще один трюк вроде того, как тот, который привел его людей к бессмысленной битве с дикими валлийцами. Однако мы не искали битвы. У меня не было достаточного количества людей, чтобы встретиться лицом к лицу с Сигурдом. Я развертывал свои знамена, однако на самом деле это было всего лишь блефом.

Хестен все еще сидел в Сестере, хотя сейчас численность гарнизона увеличилась в пять раз по сравнению с тем, какой она была весной. Вновь прибывшие не были дружинниками Хестена, они присягали Сигурду и его союзнику Кнуту, и прибыли они лишь для того, чтобы охранять стены крепости по всей протяженности. Они вывесили свои щиты на палисад, а знамена водрузили над южными воротами. Рядом с летящим вороном Сигурда реяло знамя Кнута с изображением топора и расколотого креста. Знамени Хестена не было, и это говорило мне о том, что он подчинился одному из более высоких лордов.

По прикидкам Мереваля, сейчас в крепости насчитывалось порядка тысячи человек.

– Они все время провоцируют нас, – рассказывал он. – Хотят вызвать нас на битву.

– Но ведь ты не вступишь в бой?

Он покачал головой. У него было всего сто пятьдесят дружинников, и он отступал каждый раз, когда гарнизон Сестера устраивал вылазку.

– Я не знаю, сколько еще мы продержимся здесь, – честно признался он.

– Ты просил помощи у лорда Этельреда?

– Просил, – мрачно ответил он.

– И?

– Он говорит, что мы должны наблюдать за ними, – с отвращением произнес Мереваль.

У Этельреда было достаточно людей, чтобы затеять войну, он мог бы захватить Сестер в любой момент, а вместо этого бездействовал.

Я обозначил свое присутствие тем, что, как и в предыдущий раз, проехал под стенами, высоко подняв свое знамя с головой волка. Хестен не смог удержаться от искушения. На этот раз он прихватил с собой целую дюжину человек, однако ко мне подъехал один, причем с распростертыми объятиями. Он все еще улыбался.

– Ловко получилось, дружище, – поприветствовал он меня.

– Ловко?

– Ярл Сигурд был недоволен. Он пришел спасать меня, а ты сжег его флот! Он расстроен.

– А я и не стремился радовать его.

– И он поклялся прикончить тебя.

– Думаю, ты тоже когда-то дал такую же клятву.

– Я исполняю свои клятвы, – сказал он.

– Ты их нарушаешь с той же легкостью, с какой неуклюжий ребенок бьет яйца, – буркнул я. – Так перед кем ты преклонил колена? Перед Сигурдом?

– Перед Сигурдом, – признал Хестен, – а в ответ он отправил ко мне своего сына и еще семьсот человек. – Он указал на всадников, сопровождавших его, и я увидел искривленное злобной гримасой лицо Сигурда Сигурдсона.

– А кто командует здесь? – спросил я. – Ты или мальчишка?

– Я, – ответил Хестен. – Моя задача – научить его уму-разуму.

– Неужели Сигурд рассчитывает, что у тебя получится? – спросил я, и у Хестена хватило благоразумия рассмеяться. Он то и дело посматривал мне за спину, на линию леса, прикидывая, сколько человек я привел к Меревалю в качестве подкрепления.

– Достаточно, чтобы погубить тебя, – ответил я на его невысказанный вопрос.

– Сомневаюсь, – покачал он головой, – иначе ты бы тут не болтал со мной, ты бы уже давно вступил в бой.

Это было правдой.

– Так что Сигурд пообещал тебе в обмен на твою присягу? – спросил я.

– Мерсию, – последовал ответ.

Настала моя очередь рассмеяться.

– Ты получишь Мерсию? А кто будет править Уэссексом?

– Тот, кого выберут Сигурд и Кнут, – беспечно ответил он и улыбнулся. – Может, ты? Думаю, если ты, лорд Утред, немножко полебезишь перед ярлом Сигурдом, он простит тебя. Он предпочел бы, чтобы ты сражался за него, а не против.

– Передай ему, что я бы предпочел убить его, – сказал я и подобрал повод своего жеребца. – Как твоя жена?

– С Брунной все в порядке, – ответил он, удивленный моим вопросом.

– Она все еще христианка? – поинтересовался я.

Брунна крестилась, но я подозревал, что вся церемония была циничным фарсом, нацеленным на то, чтобы унять подозрения Альфреда.

– Она верит в христианского бога, – сказал Хестен не без отвращения. – Она постоянно оплакивает его.

– Молюсь, чтобы ее вдовство было приятным, – сказал я.

Я повернулся к нему спиной, но тут кто-то закричал, и я, резко повернувшись, увидел, как ко мне галопом скачет Сигурд Сигурдсон.

– Утред! – заорал он.

Я сдержал свою лошадь и спокойно ждал его приближения.

– Сразись со мной, – потребовал мальчишка, спрыгивая с седла и выхватывая меч.

– Сигурд! – предостерегающе произнес Хестен.

– Я Сигурд Сигурдсон! – заорал щенок. Он поедал меня глазами и размахивал мечом.

– Пока нет, – спокойно произнес Хестен.

– Послушай, ты, щенок, – обратился я к мальчишке, и он, оскорбленный моими словами, бросился на меня. Я парировал его правой ногой, и клинок со звоном ударился о металл стремени.

– Нет! – закричал Хестен.

Сигурд плюнул в мою сторону.

– Ты старый трус! – Он снова плюнул и заговорил громче: – Пусть люди говорят, что Сигурд Сигурдсон обратил Утреда в бегство!

Он горел жаждой мести, он был молод, он был глуп. Он был достаточно взрослым парнем, и у его меча был отличный клинок, но его амбиции опережали его возможности. Он хотел прославиться, и я помнил, что в его возрасте мечтал о том же, но боги любили меня. А вот любят ли они Сигурда Сигурдсона? Я ничего не сказал, просто вытащил ногу из стремени и спрыгнул на землю. С улыбкой глядя на мальчишку, я неторопливо вытащил «Вздох змея» и увидел тень сомнения на его лице.

– Прошу, не надо! – крикнул Хестен.

Его люди приблизились к нему, мои – ко мне.

Я широко развел в стороны руки, приглашая Сигурда к атаке. Он колебался, но все же ответил на вызов. Мысль, что если он сейчас уклонится от поединка, то навечно прослывет трусом, была для него невыносима. Его меч был быстрым, как жало змеи, и я парировал удар, удивленный такой стремительностью, а потом просто толкнул мальчишку свободной рукой, и тот попятился. Однако он снова нанес удар, и я снова парировал его. Я не мешал ему нападать, не делал ничего, только защищался, и эта пассивность привела его в дикую ярость. Его учили военному мастерству, но бешенство затуманило ему сознание, и он позабыл преподанную ему науку. Он остервенело замахивался мечом и наносил удары, которые ничего не стоило отразить. Я слышал, как люди Хестена наперебой давали ему советы.

– Острием! Коли его!

– Сражайся со мной! – заорал он и снова бросился вперед.

– Щенок, – сказал я.

Он едва не рыдал от ярости. Он нацелился мне в голову, клинок со свистом разрезал летний воздух. Я слегка отклонился назад, и мимо моих глаз промелькнуло острие. Тогда я сделал шаг вперед и, наклонившись, свободной рукой схватил его за левую щиколотку и дернул. Мальчишка повалился, как бычок, которому подрезали сухожилия, и я приставил к его шее «Вздох змея».

– Повзрослей, прежде чем сражаться со мной, – сказал я. Он дернулся и замер, ощутив, как острие вспарывает кожу. – Сегодня не твой день, Сигурд Сигурдсон, – добавил я. – А теперь отдай меч. – Он что-то промяукал. – Отдай меч, – рявкнул я, и он подчинился. – Это подарок отца? – спросил я. Он не ответил. – Сегодня тебе не судьба умереть, – продолжал я, – но я хочу, чтобы ты запомнил этот день. День, когда ты бросил вызов Утреду Беббанбургскому.

Я несколько мгновений пристально смотрел ему в глаза, затем сделал быстрое движение той рукой, которой держал «Вздох змея», и полоснул лезвием по его правой руке. Он сморщился, когда потекла кровь. Я отступил на шаг, нагнулся и подобрал его меч.

– Передай его отцу, что я сохранил жизнь щенку, – обратился я к Хестену.

Я вытер клинок подолом своего плаща, бросил меч мальчишки Осви, своему слуге, затем запрыгнул в седло. Сигурд Сигурдсон прижимал к животу раненую руку.

– Передай наилучшие пожелания своему отцу, – бросил я и пришпорил лошадь.

Я услышал, как Хестен громко выдохнул, – настолько велико было его облегчение от того, что мальчишка остался жив.

Почему я сохранил ему жизнь? Потому что он не стоил того, чтобы его убивать. Я хотел спровоцировать его отца, и смерть мальчишки как нельзя лучше послужила бы моей цели, но у меня не было достаточного количества людей, чтобы вести войну против Сигурда. Для этого мне была нужна армия западных саксов. Поэтому я вынужден был ждать, пока Уэссекс и Мерсия не объединят свои силы. Вот почему Сигурд Сигурдсон остался жив.

Мы не остались в Сестере. У нас не было сил, чтобы захватить старую крепость, а чем дольше мы там оставались, тем больше была вероятность прибытия Сигурда с войском, превосходящим нас по численности. Так что мы уехали, предоставив Меревалю наблюдать за крепостью, и вернулись в поместье Этельфлед в долине Темеза. Оттуда я отправил к Альфреду гонца с сообщением, что Хестен принес присягу Сигурду и что сейчас в Сестере находится полный гарнизон. Я знал, что болезнь помешает Альфреду сосредоточить свое внимание на этой новости, но надеялся, что Эдуард или, возможно, витан[5] ею заинтересуются. Ответа я не получил. Осень плавно сменила лето, и молчание Уинтансестера начало беспокоить меня. От путешественников мы узнали, что король очень слаб, что он почти не встает с кровати и что его семейство постоянно находится при нем. От Этельфлед не было вообще никаких вестей.

– Мог бы хотя бы поблагодарить тебя за то, что ты помешал планам Йорика, – однажды вечером заявил мне Финан. Он имел в виду, естественно, Альфреда.

– Наверное, он был страшно разочарован, – сказал я.

– Тем, что ты остался жив?

Я улыбнулся.

– Тем, что договор так и не был заключен.

Финан в задумчивости уставился на противоположную стену. Огонь в очаге не горел, потому что вечер был теплым. Мои люди тихо сидели за столами, собаки растянулись на камышовых циновках.

– Нам нужно серебро, – наконец произнес он.

– Знаю.

Как получилось, что я так обнищал? Большую часть своих денег я потратил на этот поход на север, к Эльфаделль и в Снотенгахам. У меня еще оставалось немного серебра, но его было мало для моих амбиций, которые состояли в том, чтобы вернуть себе Беббанбург, эту мощную крепость на берегу моря. Ведь чтобы захватить ее, мне понадобятся люди, корабли, оружие, провиант и время. Практически целое состояние. Я же живу в долг и обитаю в убогом домишке на южной границе Мерсии. Я живу на подачки Этельфлед, и этот скудный ручеек, судя по всему, скоро иссякнет, потому что от нее нет писем. Я считал, что она подпала под пагубное влияние родственников и их неугомонных священников, которые так и рвутся научить нас, как правильно себя вести.

– Альфред не заслужил того, чтобы у него был ты, – сказал Финан.

– У него голова занята совсем другими вещами, – усмехнулся я, – к примеру, смертью.

– Если бы не ты, он бы уже давно был мертв.

– Если бы не мы, – поправил его я.

– А что он сделал для нас? – продолжал Финан. – Господь всемогущий, мы истребляем врагов Альфреда, а он обращается с нами как с собачьим дерьмом.

Я ничего не сказал. В углу зала перебирал струны арфист, музыка звучала тихо и вполне соответствовала моему настроению. Смеркалось, и две служанки поставили на столы свечи с фитилем, сделанным из сердцевины ситника. Я увидел, как Лудда засунул руку под юбку одной из девиц, и снова подивился тому, что он остался со мной. Когда я спросил его зачем, он ответил, что богатство приходит и уходит, а он чувствует, что удача снова повернется ко мне лицом. Я надеялся, что он прав.

– Что случилось с той твоей валлийкой? – спросил я у Лудды. – Как ее звали?

– Тег, лорд. Она превратилась в летучую мышь и улетела, – с усмешкой ответил он.

При этих словах многие из моих людей украдкой перекрестились.

– Может, и нам стоит обратиться в летучих мышей, – безрадостно произнес я.

Финан продолжал хмуриться.

– Если Альфред не нуждается в тебе, – сердито сказал он, – тебе следовало бы примкнуть к врагам Альфреда.

– Я давал клятву Этельфлед.

– А она поклялась в верности своему мужу, – вспылил он.

– Я не буду сражаться против нее, – твердо заявил я.

– Я не уйду от тебя, – сказал Финан, причем я знал, что он говорит совершенно искренне, – но не все из тех, кто сидит здесь, останутся с тобой до весны и выдержат голодную зиму.

– Знаю, – сказал я.

– Давай украдем корабль, – предложил он, – и станем пиратствовать.

– Время года не подходящее, – ответил я.

– Одному богу известно, как мы переживем зиму, – пробурчал он. – Надо что-то делать. Убить какого-нибудь богатея.

И в этот момент караульные у дверей объявили о прибытии посетителя. Человек был в кольчуге, шлеме и с мечом, вложенным в ножны. Позади него в сумерках маячили силуэты женщины и двоих детей.

– Я требую, чтобы меня впустили! – закричал мужчина.

– Господи, – произнес Финан, узнав голос Ситрика.

Один из караульных хотел забрать у него меч, но Ситрик сердито оттолкнул его.

– Оставьте меч этому ублюдку, – сказал я, вставая, – и пусть войдет.

Жена и двое сыновей остались у двери, а Ситрик прошел в зал. Царила гробовая тишина.

Финан вскочил, чтобы преградить ему путь, но я остановил ирландца.

– Это мое дело, – тихо сказал я ему, обошел стол и спрыгнул с подиума на застланный циновками пол.

Ситрик замер, увидев, что я иду к нему. У меня не было меча. Мы обычно не брали оружие в зал, потому что оружие и эль сочетаются плохо. Мои люди ахнули, когда Ситрик вытащил из ножен длинный клинок. Некоторые повскакали с мест, но я взмахом руки велел им сесть и остановился в двух шагах от него.

– Ну? – резко произнес я.

Ситрик усмехнулся, а я расхохотался. Я обнял его, он ответил на мое объятие и протянул мне свой меч рукоятью вперед.

– Он твой, лорд, – сказал он, – как и всегда был.

– Эля! – закричал я слугам. – Эля и еды!

Финан с отвисшей челюстью наблюдал за тем, как я, обхватив Ситрика за плечи, подвел его к столу на подиуме. Люди приветствовали его радостными возгласами. Они любили Ситрика и были озадачены его странным поведением. На самом же деле все было подстроено нами. Даже оскорбления были отрепетированы. Я хотел, чтобы его нанял Беортсиг, и Беортсиг вцепился в него, как щука в утенка. Еще тогда я приказал Ситрику служить у Беортсига до тех пор, пока он не выяснит все, что я хотел знать. И вот сегодня он вернулся домой.

– Я не знал, где тебя искать, лорд, – сказал он, – поэтому сначала отправился в Лунден, и Веостан сообщил, что ты поехал сюда.

Беорннот умер, рассказал он. Старик скончался в начале лета, незадолго до того, как люди Сигурда проехали через его земли, чтобы сжечь Буккингахамм.

– Они переночевали в его доме, лорд, – добавил он.

– Люди Сигурда?

– И сам Сигурд, лорд. Беортсиг накормил их.

– Он служит Сигурду?

– Да, лорд, – ответил Ситрик, и это известие не удивило меня. – Причем не только Беортсиг, лорд. С Сигурдом был один сакс, и Сигурд обращался с ним с большим почтением. Такой длинноволосый, зовут Сигебрихт.

– Сигебрихт? – переспросил я. Имя было знакомое, оно отозвалось в моей памяти, но я никак не мог сообразить, кто это, хотя и помнил, как вдова в Буккестане рассказывала, что один длинноволосый сакс приходил к Эльфаделль.

– Сигебрихт из Сента, лорд, – подсказал Ситрик.

– А! – воскликнул я, наливая Ситрику эля. – Отец Сигебрихта – олдермен Сента, так?

– Да, лорд, олдермен Сигельф.

– Значит, Сигебрихт очень расстроен тем, что Эдуарда провозгласили королем Сента? – предположил я.

– Сигебрихт ненавидит Эдуарда, лорд, – рассказал Ситрик. Он от души улыбался, довольный собой. Я запустил его в качестве своего шпиона в окружение Беортсига, и он знал, что хорошо выполнил порученное ему задание. – И дело не только в том, что Эдуард – король Сента, лорд, тут замешана еще и девушка. Леди Эггвинна.

– Он сам тебе все это сказал? – изумился я.

– Он рассказал одной рабыне, лорд. Он спал с ней, а когда он в охоте, у него язык без костей, и он рассказал ей, а та пересказала Алхсвит.

Алхсвит была женой Ситрика. Она с сыновьями уже перебралась в зал и ела. Когда-то она была шлюхой, и я категорически возражал против женитьбы Ситрика на ней. Как теперь выясняется, я ошибался. Она показала себя доброй женой.

– Так кто такая леди Эггвинна? – спросил я.

– Дочь епископа Свитвульфа, лорд, – ответил Ситрик. Насколько я знал, Свитвульф был епископом Хрофесестера в Сенте, однако я ни разу не встречался ни с ним, ни с его дочерью. – И она предпочла Сигебрихту Эдуарда.

Значит, дочь епископа – это та самая девушка, на которой хочет жениться Эдуард? Значит, это ее он должен был бросить, потому что их отношения не одобрял его отец?

– Я слышал, что Эдуарда вынудили бросить девушку, – сказал я.

– Но она убежала с ним, – рассказал Ситрик, – так говорил Сигебрихт.

– Убежала! – улыбнулся я. – И где же она сейчас?

– Никто не знает.

– А Эдуард обручился с Эльфлед, – подытожил я.

Наверное, отец с сыном сильно повздорили, подумал я. Эдуарда всегда преподносили как идеального преемника Альфреда, как безгрешного сына, как принца, обученного и воспитанного для того, чтобы стать следующим королем Уэссекса, но улыбка епископской дочки, очевидно, в одно мгновение разрушила то здание, которое было выстроено на основе проповедей отцовских священников.

– Значит, Сигебрихт ненавидит Эдуарда, – произнес я.

– Именно так, лорд.

– Потому что тот забрал у него епископскую дочку. Но разве этого достаточно, чтобы заставить его присягнуть Сигурду?

– Нет, лорд. – Ситрик так и сиял: свою главную новость он приберег на закуску. – Он присягал не Сигурду, лорд, а Этельволду.

Вот почему Ситрик вернулся ко мне: он выяснил, кто такой Сакс, тот самый сакс, про которого Эльфаделль говорила, что он разрушит Уэссекс. Почему же я сам об этом не подумал, спросил я себя. Я все время считал, что Сакс – это Беортсиг, потому что он хотел стать королем Мерсии. Однако Беортсиг по своему политическому весу был человеком незначительным. Сигебрихт же, вероятно, хотел однажды стать королем Сента, но я сомневался, что у него когда-нибудь хватит влияния, чтобы погубить Уэссекс. И все же ответ был очевиден. Он лежал на поверхности, но я так и не увидел его, потому что Этельволд был слабым глупцом. Хотя у слабых глупцов есть свои амбиции, они бывают хитрыми и решительными.

– Этельволд! – повторил я.

– Сигебрихт присягнул ему, лорд, и Сигебрихт является гонцом Этельволда к Сигурду. Есть и еще кое-что, лорд. Священник Беортсига одноглаз, тощ, как жердь, и лыс.

Я все размышлял об Этельволде, поэтому не сразу вспомнил тот далекий день, когда идиоты пытались убить меня, и мне на помощь пришел пастух со своей пращой и отарой.

– Это Беортсиг хотел убить меня, – проговорил я.

– Или его отец, – предположил Ситрик.

– Потому что так приказал Сигурд, – догадался я, – или, возможно, Этельволд.

Все в один момент стало совершенно ясно. И я понял, что нужно делать. Хотя я не хотел этого делать. Когда-то я поклялся, что больше моей ноги не будет при дворе Альфреда, однако на следующий день я выехал в Уинтансестер.

Чтобы увидеться с королем.


Этельволд. Как же я сразу не догадался! Я же знал Этельволда всю свою жизнь и всегда презирал его. Он – племянник Альфреда и чувствует себя обойденным. Альфреду следовало бы давным-давно убить Этельволда, но чувства – возможно, любовь к сыну своего брата или, что вероятнее, вина, которую так нравится испытывать христианам, – остановили его руку.

Король Этельред, отец Этельволда, был братом Альфреда. Этельволд как старший сын Этельреда рассчитывал стать королем Уэссекса, однако он был малолетним ребенком, когда его отец умер, и витан возвел на трон его дядю, Альфреда. Альфред хотел править и стремился к этому, и до сих пор некоторые считали его узурпатором. Этельволд возмущался тем, что его лишили трона, но Альфред, вместо того чтобы убить своего племянника, как я ему советовал, оправдывал его. Он отдал ему во владение некоторые из отцовских поместий, прощал многочисленные предательства и, без сомнения, молился за него. За Этельволда приходилось молиться денно и нощно: его преследовали неудачи, он был несчастен, много пил. Вероятно, именно поэтому Альфред и терпел его. Вряд ли он видел в этом пьяном глупце опасность для королевства.

И вот сейчас Этельволд ведет переговоры с Сигурдом. Этельволд хочет стать королем вместо Эдуарда, а чтобы заполучить трон, он ищет союза с Сигурдом. Сигурд же будет только рад иметь при себе ручного сакса, который имеет на трон Уэссекса те же права, что и Эдуард, если не большие. И это означает, что вторжение Сигурда в Уэссекс будет украшено фальшивым блеском легитимности.

Мы вшестером ехали на юг через Уэссекс. Я взял с собой Осферта, Ситрика, Райпера, Эдрика и Лудду. Финана я оставил на командовании и успокоил обещанием.

– Если в Уинтансестере мы не увидим благодарности, – сказал я, – то поедем на север.

– Нам надо что-то делать, – в очередной раз повторил Финан.

– Обещаю, – сказал я. – Мы будем пиратствовать. Мы разбогатеем. Но я должен дать Альфреду последний шанс.

Финана не особенно беспокоило, на чьей стороне нам сражаться, главное для него было, чтобы мы сражались с выгодой для себя, и я отлично понимал его чувства. Если моя цель состояла в том, чтобы в один прекрасный день вернуть себе Беббанбург, то его – вернуться в Ирландию и отомстить человеку, который разорил его и погубил его семью. Для этого ему нужно было серебро, он нуждался в нем не меньше, чем я. Да, конечно, Финан был христианином, но никогда не допускал, чтобы религия мешала удовольствию, и он с радостью взялся бы за свой меч, чтобы атаковать Уэссекс, если бы после битвы мог рассчитывать на достаточное количество денег для снаряжения экспедиции в Ирландию. Я знаю: он воспринимал мое путешествие в Уинтансестер как пустую трату времени. Альфред не любил меня, Этельфлед, судя по всему, отдалилась от меня, и Финан считал, что мне придется просить об одолжении людей, которые должны были бы с самого начала показать свою благодарность.

Во время этого путешествия были моменты, когда я начинал думать, что Финан прав. Я много лет сражался за то, чтобы Уэссекс выжил, и нажил себе немало врагов, многие из которых уже упокоились в земле, а в награду за это не получил ничего, кроме пустого кошеля. И все же я не мог пересилить себя и пойти против присяги. В жизни я нарушал клятвы, я переходил с одной стороны на другую, я срывал с себя оковы верности, и все же я был искренен, когда говорил Осферту, что хочу стать мечом саксов, а не щитом Мерсии. Вот поэтому я и решил в последний раз побывать в сердце сакской Британии и понять, нуждаются они в моем мече или нет. А если нет? У меня есть друзья на севере. Например, Рагнар: он мне ближе, чем друг, я люблю его как брата, и он поможет мне. Если ценой, которую мне придется заплатить, станет вечная вражда с Уэссексом, что ж, так тому и быть. Финан ошибается: я еду в Уинтансестер не как проситель, а как мститель.

Когда мы подъезжали к Уинтансестеру, начался дождь. Вода впитывалась в мягкую почву плодородных полей, стекала с крыш домов в деревнях, чье преуспеяние нельзя было не заметить по новым церквям, по толстым тростниковым кровлям, по отсутствию скелетов, свисавших со сгоревших балок. По мере нашего продвижения дома увеличивались в размерах – а все потому, что человеку нравится жить рядом с властью.

В Уэссексе было две власти, король и церковь, и церкви, как и дома, тоже увеличивались в размерах по мере приближения к городу. Неудивительно, что скандинавы жаждали владеть этой землей. Кто бы отказался? Тучные стада, полные амбары, красивые девушки.

– Тебе пора жениться, – сказал я Осферту, когда мы проезжали мимо открытых дверей амбара: там, на току, две светловолосые девушки веяли зерно.

– Я об этом уже думал, – мрачно ответил он.

– Только думал?

На его губах появилась слабая улыбка.

– Ты веришь в судьбу, лорд, – сказал он.

– А ты нет? – спросил я. Мы с Осфертом ехали чуть впереди остальных. – И какое отношение имеет судьба к девушке в твоей постели?

– Non ingredietur mamzer hoc est de scorto natus in ecclesiam Domini, – сказал он и устремил на меня серьезный взгляд, – usque ad decimam generationem.

– И отец Боекка, и отец Уиллиболд пытались научить меня латыни, – усмехнулся я, – и оба потерпели неудачу.

– Это из Священного Писания, лорд, – сказал он, – из книги Второзакония, и означает, что сын блудницы не может войти в общество Господне, и десятое поколение его не может войти в общество Господне.

Я с недоверием уставился на него.

– Тебя же готовили в священники, когда мы встретились!

– И я бросил учебу, – сказал он. – Пришлось. Как я могу быть священником, если Господь изгоняет меня из своей паствы.

– Ладно, ты не можешь быть священником, – сказал я, – зато ты можешь жениться!

– Usque ad decimam generationem, – произнес он. – Мои дети будут прокляты, и их дети тоже, и так целых десять поколений.

– Значит, судьба каждого бастарда предрешена?

– Так говорит Господь, лорд.

– Тогда это жестокий бог, – сердито заключил я и, повернувшись к нему, увидел, что он горюет искренне. – Не твоя вина, что Альфред обрюхатил служанку.

– Верно, лорд.

– Тогда как его грех может влиять на тебя?

– Господь не всегда справедлив, он просто действует по своим правилам.

– Ничего себе, просто! Значит, если я не могу поймать вора, я вместо этого должен отхлестать кнутом его детей – вот так, просто!

– Господь ненавидит грех, лорд, а нет лучшего способа отвратить от греха, чем пригрозить суровым наказанием. – Он направил лошадь к левой стороне дороги, чтобы пропустить вереницу вьючных лошадей. Они шли на север и везли овчину. – Если бы Господь строго не наказывал нас, – продолжал Осферт, – тогда что могло бы помешать греху распространяться?

– А мне нравится грешить, – сказал я и обратился к всаднику, чьи слуги вели вьючных лошадей. – Альфред жив? – спросил я.

– Едва-едва, – ответил мужчина. Он перекрестился и благодарно кивнул, когда я пожелал ему спокойного путешествия.

Осферт продолжал хмуриться.

– Зачем ты привел меня сюда, лорд? – поинтересовался он.

– А почему бы нет?

– Ты мог бы взять с собой Финана, а взял меня.

– Ты не хочешь повидаться с отцом?

Некоторое время он молчал, затем повернулся ко мне, и я увидел слезы в его глазах.

– Хочу, лорд.

– Вот поэтому я и взял тебя, – сказал я.

За поворотом дороги нашим взорам открылся лежащий внизу Уинтансестер с новой церковью, которая возвышалась над морем крыш.

Уинтансестер был, естественно, главным из всех бургов Альфреда, то есть городов, укрепленных против нападения датчан. Он был окружен глубоким рвом с палисадом на высоком берегу. Мало кто решился бы напасть на эту крепость: подобная затея закончилась бы полной катастрофой. Ее защитники, как и люди Хестена, имели бы все преимущества и могли бы обстреливать врага и забрасывать его камнями, а нападающим пришлось бы пробираться через препятствия и забираться по приставным лестницам под угрозой быть сброшенным вниз ударом топора. Именно бурги Альфреда сделали Уэссекс безопасным. Да, датчане совершали набеги на окрестности бургов, но все более-менее ценное находилось в пределах стен, поэтому врагам оставалось лишь выкрикивать тщетные угрозы. Захватить такую крепость можно было только через осаду, чтобы взять гарнизон измором, но на это ушли бы недели или даже месяцы, и все это время осаждающие оставались бы открытыми для нападения войск из других крепостей. Так что единственный способ состоял в том, чтобы бросать людей на стены и смотреть, как они гибнут во рву, а датчане всегда бережно относились к своим людям. Бурги – это цитадели, недостижимые для датчан, подумал я, а Беббанбург тверже, чем любой бург.

Северные ворота Уинтансестера были каменными и охранялись караулом из десяти человек, которые стояли шеренгой в открытой арке. Командовал им маленький седой дядька со свирепым взглядом. Увидев меня, он взмахом руки дал команду своему отряду разойтись.

– Я Гримрик, лорд, – сказал он, очевидно ожидая, что я узнаю его.

– Ты был при Бемфлеоте, – вспомнил я.

– Точно, лорд! – обрадованно воскликнул он.

– Ты был отличным рубакой, – сказал я в надежде, что это так.

– Мы показали этим гадам, как умеют сражаться саксы, правда? – довольно усмехнулся он. – Я не раз рассказывал этим молокососам, что ты можешь по-настоящему дать отпор врагу! – Он через плечо указал на своих людей, большинство которых были молодыми парнями, призванными с ферм или из лавок отслужить несколько недель в гарнизоне бурга. – А у них еще молоко на губах не обсохло, – добавил Гримрик.

Я дал ему монету. Я не мог себе этого позволить, но был вынужден вести себя как лорд.

– Купи им эля, – сказал я Гримрику.

– Обязательно, лорд, – кивнул он. – Я знал, что ты приедешь сюда! Мне, естественно, придется сообщить, что ты здесь, но я знал, что все будет хорошо.

– Все будет хорошо? – переспросил я, озадаченный его словами.

– Я знал, лорд! – Он широко улыбнулся и отступил в сторону, пропуская нас в город.

Я направился в «Два журавля», где хозяин знал меня. Он тут же велел своим слугам забрать у нас лошадей, вынес нам эля и отвел нас в просторную комнату с чистыми циновками на полу в задней части таверны.

Хозяин носил такую длиннющую бороду, что ему приходилось заправлять ее за широкий кожаный ремень. Его звали Синрик, и он лишился левой руки, сражаясь за Альфреда. Таверной он владел уже более двадцати лет и был в курсе практически всех событий, происходивших в Уинтансестере.

– Церковники правят, – сказал он.

– Не Альфред?

– Бедняга немощен, как пьяный пес. Чудо, что он все еще жив.

– А Эдуард под ногтем у клириков? – спросил я.

– Клириков, – подтвердил Синрик, – матери и витана. Но он не настолько набожен, как они думают. Ты слышал о леди Эггвинне?

– О дочке епископа?

– О ней, милашка, таких еще поискать. Юной была совсем, но очень красивой.

– Она умерла?

– Умерла в родах.

Я удивленно уставился на него. События последнего времени приобрели совершенно иной смысл.

– Ты уверен?

– Зуб даю, я знаю женщину, которая принимала у нее роды! Эггвинна родила близнецов, мальчика назвали Этельстаном, а девочку Эдгит, мать-бедняжка умерла в ту же ночь.

– Их отец Эдуард? – спросил я, и Синрик кивнул. – Два королевских бастарда, – тихо произнес я. Синрик покачал головой. – Разве они не бастарды?

– Эдуард утверждает, – понизив голос, заговорил он, – что женился на ней, а его отец считает, что все это было незаконно, и отец в этом споре, естественно, побеждает. Они держали все это в тайне! Один Господь знает, сколько они отвалили повитухе за молчание.

– Дети живы?

– Они в монастыре Святой Хедды, с леди Этельфлед.

Я в задумчивости смотрел на огонь. Итак, идеальный преемник оказался таким же греховодником, как любой другой мужчина. И Альфред убирает прочь плоды этого греха: запрятал детей в монастырь в надежде, что никто не узнает о них.

– Бедный Эдуард, – сказал я.

– А сейчас он женится на Эльфлед, – сказал Синрик, – что очень радует Альфреда.

– У него уже двое детей, – не без удивления произнес я. – Это же какая путаница в королевском семействе. Говоришь, Этельфлед в Святой Хедде?

– Заперта там, – ответил Синрик.

Он знал о моих нежных чувствах к Этельфлед, и по его тону я понял, что ее заперли там, чтобы держать подальше от меня.

– Ее муж здесь?

– Во дворце Альфреда. Все семейство здесь, даже Этельволд.

– Этельволд!

– Приехал две недели назад, рыдает и причитает по умирающему.

А Этельволд оказался храбрее, чем я думал. Он заключил союз с датчанами и при этом внаглую заявился ко двору своего дядьки.

– Он все пьет? – спросил я.

– Нет, насколько я знаю. Сюда он не заходил. Говорят, он все время проводит в молитвах. – В его голосе было столько презрения, что я расхохотался. – Мы все молимся, – печально добавил он, имея в виду, что всех волнует, что будет с королевством после смерти Альфреда.

– А как там Святая Хедда? – спросил я. – Аббатисой там все еще Хильдегит?

– Да, лорд. Она там, она сама святая.

Я взял с собой Осферта, когда поехал в Святую Хедду. От моросящего дождя на улицах было очень скользко. Монастырь стоял на северной окраине города, близко к восточному берегу, рядом с палисадом. К единственному входу в монастырь вел длинный, загаженный проулок, в котором, как и в прошлый раз, когда я здесь был, толпились попрошайки, ожидая милостыню и еду, – обычно монахини раздавали это по утрам и по вечерам. Попрошайки расступились, давая нам дорогу. Они занервничали, увидев, что мы с Осфертом в кольчугах и при мечах. Некоторые протягивали к нам горсти или деревянные плошки, но я не обращал на них внимания. Меня больше интересовали трое солдат, охранявших дверь монастыря. Все трое были в шлемах и вооружены копьями, мечами и щитами. Когда мы приблизились, они преградили нам путь.

– Туда нельзя, лорд, – сказал один из них.

– Ты знаешь, кто я такой?

– Ты лорд Утред, – с уважением произнес стражник, – и тебе туда нельзя.

– Аббатиса – моя старая знакомая, – сказал я, и это было правдой.

Хильд была другом, святой и женщиной, которую я когда-то любил, но мне, кажется, запрещалось навещать ее. Главным в троице стражников был крепкий мужик, немолодой, широкоплечий и, судя по выражению лица, уверенный в себе. Хотя его меч был в ножнах, я не сомневался, что он быстро выхватит его, если я попытаюсь прорваться в монастырь силой. Не сомневался я и в том, что смогу запросто сбить его с ног. Однако их было трое, а Осферт не стал бы нападать на западных саксов, охранявших конвент. Я пожал плечами.

– Я могу передать аббатисе сообщение? – спросил я.

– Это можно сделать через меня, лорд.

– Передай ей, что ее пришел навестить Утред.

Он кивнул. Я услышал, как позади меня охнули попрошайки, и, обернувшись, увидел, что проулок заполняют солдаты. Я узнал их командира, человека по имени Годрик, он служил под началом Веостана. Он вел отряд из семи солдат в шлемах, вооруженных, как и те, что охраняли дверь в монастырь, копьями и щитами. Они были готовы к бою.

– Меня попросили препроводить тебя во дворец, лорд, – поприветствовал меня Годрик.

– И тебе для этого понадобились копья?

Годрик проигнорировал вопрос и жестом указал в сторону выхода из проулка.

– Ты идешь?

– С удовольствием, – ответил я и последовал за ним через город.

Прохожие на улице молча смотрели нам вслед. Хотя мы с Осфертом остались при мечах, мы все равно выглядели как пленные под конвоем. Когда мы подошли к дворцовому парадному, управляющий потребовал, чтобы мы сдали оружие. Это было в порядке вещей. Только личной охране короля дозволялось носить оружие во дворце, так что я передал «Вздох змея» управляющему и последовал за Годриком мимо личной часовни Альфреда к маленькому домику с тростниковой крышей.

– Тебе предложено подождать здесь, лорд, – сказал Годрик, указывая на дверь.

Мы зашли в комнату без окон. Из мебели здесь имелось две лавки и стол, на стене висело распятие. Люди Годрика остались снаружи и, когда я собрался выйти, преградили мне путь копьями.

– Мы хотим есть, – сказал я, – и выпить. А еще нам нужно ведро, чтобы пописать.

– Мы арестованы? – спросил Осферт после того, как нам принесли еду и ведро.

– Похоже на то.

– А почему?

– Не знаю, – ответил я.

Я поел хлеба и твердого сыра, а затем лег на влажный земляной пол и попытался заснуть.

Стемнело, когда вернулся Годрик. Он все еще держался учтиво.

– Пойдем со мной, лорд, – сказал он.

Мы прошли через знакомый двор в один из малых залов, где в очаге ярко горел огонь. На стенах висели кожаные драпировки, на которых были изображены различные святые западных саксов. В дальнем конце зала стоял стол, застланный голубой скатертью, и за ним сидело пять церковников. Трое были мне не знакомы, зато двоих я узнал, и оба не числились среди моих друзей. Один – епископ Эссер, мстительный валлийский священник, наперсник Альфреда, другой – епископ Эркенвальд. Они сидели по обе стороны от узкоплечего человека с седыми волосами вокруг выбритой тонзуры и остреньким, как у голодной куницы, личиком. Облик дополнял длинный нос, умные глаза и тонкие, слегка вздернутые губы, которые открывали кривые зубы. Еще два священника, помоложе остальных, сидели по торцам стола. Перед каждым стояла чернильница с пером и лежала стопка пергамента. Они, судя по всему, оказались здесь, чтобы делать записи.

– Епископ Эркенвальд, – поприветствовал я его и перевел взгляд на Эссера. – Кажется, я тебя не знаю.

– Сними с его шеи молот, – сказал Эссер Годрику.

– Дотронешься до молота, – предупредил я Годрика, – и я поджарю твою задницу на огне.

– Хватит! – Голодная куница хлопнула ладонью по столу так, что чернильницы подпрыгнули. Два священника-писаря стали быстро что-то строчить. – Я Плегмунд, – объявил он.

– Главный колдун Контварабурга? – уточнил я.

Он уставился на меня с явной неприязнью, затем подвинул к себе лист пергамента.

– Тебе придется кое-что объяснить, – сказал он.

– И на этот раз никакого вранья! – сурово предупредил Эссер.

Много лет назад в этом самом зале витан устроил мне допрос по поводу преступлений, в которых, если говорить по правде, я был виновен. Главным свидетелем моих преступлений был Эссер. Во время того допроса я лгал напропалую, и Эссер знал это. С тех пор он презирал меня.

Я хмуро посмотрел на него.

– Как тебя зовут? – спросил я. – Ты напоминаешь мне кое-кого. Он был валлийским негодяем, жалким куском дерьма, но я убил его, так что ты не можешь быть им.

– Лорд Утред, – устало проговорил епископ Эркенвальд, – прошу тебя, не оскорбляй нас.

Мы с Эркенвальдом недолюбливали друг друга, но в былые времена епископ Лундена показал себя эффективным правителем и не стоял у меня на пути в период битвы при Бемфлеоте, более того, своим организаторским талантом он внес немалую лепту в победу.

– Каких объяснений вы хотите? – спросил я.

Архиепископ Плегмунд подвинул к себе свечу, чтобы лучше было видно пергамент.

– Нам рассказали о твоей деятельности этим летом, – сказал он.

– И вы хотите поблагодарить меня, – усмехнулся я.

В меня впился его холодный, острый взгляд. Плегмунд прославился своим аскетизмом, он отказывал себе в любых удовольствиях, будь то еда, женщины или роскошь. Он служил своему богу, создавая себе неудобства, молясь в уединении и ведя отшельнический образ жизни. Почему люди восхищались им, я не знал, но христиане говорили о нем с благоговейным восторгом, особенно когда он отказался от отшельничества, чтобы стать архиепископом.

– Весной, – начал он высоким, визгливым голосом, – у тебя состоялась встреча с человеком, который называет себя ярлом Хестеном, после этой встречи ты поехал на север в земли, которыми владеет Кнут Ранульфсон, а потом ты побывал у ведьмы Эльфаделль. Оттуда ты отправился в Снотенгахам, занятый Сигурдом Торрсоном, а затем снова встретился с ярлом Хестеном.

– Все верно, – беспечно сказал я, – только ты кое-что упустил.

– Вот опять ложь, – фыркнул Эссер.

Я посмотрел на него.

– Тебя мать в детстве табуреткой шандарахнула по голове?

Плегмунд снова ударил ладонью по столу.

– Что мы упустили?

– Один маленький правдивый фактик о том, что я сжег флот Сигурда.

Все это время Осферт ощущал, как усиливается враждебная атмосфера в зале, и его беспокойство росло. Наконец он не выдержал и, не сказав мне ни слова, вышел. Ни от кого из тех, кто сидел за столом, не последовало никаких возражений. Осферт их не интересовал, им нужен был я.

– Да, мы знаем, что флот был сожжен, – сказал Плегмунд, – и мы знаем причину.

– Расскажите-ка.

– Это был знак датчанам, что пути назад у них нет. Сигурд Торрсон уверяет своих сторонников, что их жребий – захватить Уэссекс, и в доказательство этого он сжег собственные корабли.

– И вы верите в это? – поинтересовался я.

– Это правда, – отрезал Эссер.

– Тебе вбили эту мысль в башку топором, поэтому она не может быть правдой, – заявил я. – Ни один северный лорд никогда не сожжет свои корабли. Они стоят целое состояние. Это я сжег их, и люди Сигурда пытались убить меня за это.

– О, никто не сомневается, что ты был там, когда они горели, – сказал Эркенвальд.

– Ты не отрицаешь, что встречался с Эльфаделль? – спросил Плегмунд.

– Нет, – ответил я, – точно так же, как я не отрицаю, что разгромил датские армии при Фернхамме и при Бемфлеоте в прошлом году.

– Никто не отрицает, что ты оказывал услуги королевству, – сказал Плегмунд.

– Когда тебе это было выгодно, – ледяным тоном вставил Эссер.

– Ты отрицаешь, что лишил жизни аббата Деорлафа из Буккестана?

– Я выпотрошил его, как рыбу, – ответил я.

– Ты не отрицаешь этого? – В голосе Эссера слышалось неподдельное изумление.

– Я горжусь этим, – заявил я. – Я прикончил еще двух других монахов.

– Запишите это! – прошипел Эссер клеркам, которые вряд ли нуждались в указании. Они и так все тщательно записывали.

– В прошлом году, – сказал епископ Эркенвальд, – ты отказался присягнуть высокородному Эдуарду.

– Верно.

– Почему?

– Потому что я устал от Уэссекса, – ответил я, – устал от священников, устал выслушивать, что на все воля вашего бога, устал выслушивать, что я грешник, устал от вашей бесконечной чепухи, устал от этого пригвожденного тирана, которого вы называете богом и который хочет только того, чтобы мы все были несчастны. Я отказался присягать, потому что моя цель – вернуться на север, в Беббанбург, и убить тех, кто захватил его, но я не смогу сделать это, если буду связан присягой, а Эдуард вдруг захочет от меня чего-то другого.

Возможно, моя речь была и не самой почтительной, но я и не испытывал никакого почтения. Кто-то, полагаю, Этельред, приложил все силы к тому, чтобы уничтожить меня, и привлек к этому дело церковников, поэтому я вынужден был противостоять этим мерзким ублюдкам. И кажется, я преуспевал, во всяком случае, в том, чтобы сделать их еще более мерзкими. Плегмунд морщился. Эссер крестился. Эркенвальд просто закрыл глаза. Два молодых священника все писали и писали.

– Пригвожденный тиран, – медленно проговаривал один из них, чиркая пером по пергаменту.

– А кому пришла в голову такая великолепная идея отправить меня в Восточную Англию, прямо в лапы Сигурда?

– Король Йорик уверяет нас, что Сигурд приехал без его приглашения и что если бы он знал об этом, то заранее атаковал бы вражеские силы, – сказал Плегмунд.

– Йорик – глист, – сказал я. – На всякий случай, архиепископ, если ты не знаешь, глист – это такая же штука, как епископ Эссер, мерзость, которая выползает из задницы.

– Я научу тебя уважению! – рявкнул Плегмунд, сердито глядя на меня.

– Зачем?

Он захлопал глазами. Эссер что-то настойчиво говорил ему на ухо, мне был слышен свистящий шепот. Что до епископа Эркенвальда, то он пытался накопать что-нибудь полезное для меня.

– Что тебе рассказала ведьма Эльфаделль?

– Что Сакс разрушит Уэссекс, – ответил я, – и что датчане победят и Уэссекс исчезнет.

Мои слова ошеломили всех троих. Пусть они и были христианами, причем важными и могущественными, они все же не без трепета относились к настоящим богам и их волшебству. Они испугались, хотя никто из них не перекрестился, потому что так они признали бы, что языческая предсказательница может иметь доступ к истине, а этого делать они как раз и не хотели.

– А кто такой Сакс? – прошипел свой вопрос Эссер.

– Вот для этого я и приехал в Уинтансестер, – ответил я, – чтобы рассказать королю.

– Так расскажи нам, – потребовал Плегмунд.

– Я расскажу королю, – твердо заявил я.

– Змея! – обрушился на меня Эссер. – Подлый вор! Сакс, который разрушит Уэссекс, – это ты!

Я сплюнул, чтобы показать свое презрение, но плевок не долетел до стола.

– Ты приехал сюда из-за женщины, – устало проговорил Эркенвальд.

– Прелюбодей! – не унимался Эссер.

– Это единственное объяснение твоего появления здесь, – добавил Эркенвальд и посмотрел на архиепископа. – Sicut canis qui revertitur ad vomitum suum.

– Sic inprudens qui iterat stultitiam suam, – в тон ему произнес архиепископ.

В первое мгновение я подумал, что они проклинают меня, однако маленький епископ Эссер не смог удержаться от искушения продемонстрировать мне свою ученость и перевел:

– Как пес возвращается на блевотину свою, так глупый повторяет глупость свою.

– Слова Господа, – сказал Эркенвальд.

– Нам надо решить, что с тобой делать, – сказал Плегмунд, и при этих словах люди Годрика придвинулись ко мне. Я спиной ощутил их копья.

В очаге треснуло бревно, и сноп искр вылетел на циновки, которые тут же задымились. В другой ситуации кто-нибудь из слуг или солдат обязательно поспешил бы затоптать огонь, но сейчас никто не шевельнулся. Они жаждали моей смерти.

– Нам было продемонстрировано, – нарушил молчание Плегмунд, – что ты вступил в сношения с врагами нашего короля, что ты с ними строил против него заговор, что ты делил с ними хлеб да соль. Более того, ты признался в том, что лишил жизни святого аббата Деорлафа и двух его братьев, а также…

– Святой аббат Деорлаф, – перебил его я, – был в сговоре с Эльфаделль, а еще святой аббат Деорлаф хотел убить меня. Что я должен был делать? Подставить ему другую щеку?

– Молчать! – приказал Плегмунд.

Я сделал два шага и затоптал тлеющие циновки. Один из солдат Годрика решил, что я сейчас наброшусь на церковников, и тут же нацелил на меня копье. Я повернулся и пристально посмотрел на него. Просто посмотрел. Он покраснел и медленно опустил копье.

– Я сражался с врагами вашего короля, – сказал я, продолжая смотреть на копейщика, – как хорошо известно епископу Эркенвальду. – Я перевел взгляд на Плегмунда. – Пока другие трусливо прятались за стенами бурга, я вел в атаку армию вашего короля. Я стоял в стенах из щитов. Я рубил врагов, я окрашивал землю кровью ваших врагов, я сжигал корабли, я взял крепость Бемфлеот.

– И ты носишь молот! – взвизгнул Эссер. Он дрожащим пальцем указал на мой амулет и продолжил: – Это символ наших врагов, это главный символ тех, кто будет снова терзать Христа, а ты надеваешь его ко двору нашего короля!

– Чем занималась твоя мать? – спросил я. – Пердела, как кобыла? Тебе это пошло на пользу?

– Хватит, – опять же устало произнес Плегмунд.

Нетрудно было догадаться, кто «надул» им в уши: мой кузен Этельред. Он носил титул лорда Мерсии и по своему положению был ближе всего к королю, однако любой знал, что он – щенок на сворке западных саксов. Он хотел обрезать поводок, и после смерти Альфреда он наверняка попытается завладеть короной. И обзавестись новой женой, потому что старая, Этельфлед, добавила к его привязи еще и рога. Этот щенок на привязи и с рогами жаждет мести и моей смерти, потому что знает: в Мерсии слишком много тех, кто предпочтет последовать за мной, а не за ним.

– Наш долг – решить твою судьбу, – сказал Плегмунд.

– Судьбу решают норны, – сказал я, – сидя под Иггдрасилем.

– Варвар, – прошипел Эссер.

– Королевство должно быть защищено, – продолжал архиепископ, игнорируя нас обоих, – оно должно иметь щит веры и меч праведности, и в королевстве Господа нет места человеку без веры, человеку, который может повернуть против нас в любой момент. Утред Беббанбургский, заявляю тебе…

Но все, что он хотел мне заявить, так и осталось невысказанным, потому что дверь зала со скрипом открылась.

– Король желает видеть его, – объявил знакомый голос.

Я обернулся и увидел Стипу. Доброго Стипу, командира гвардии Альфреда, крестьянина, попавшего в рабство и поднявшегося до великого воина, человека, тупого, как бочонок с дегтем, и сильного, как бык, моего друга и верного товарища.

– Король, – бесстрастно добавил он.

– Но… – начал Плегмунд.

– Я понадобился королю, ты, кривозубый ублюдок, – бросил я ему и перевел взгляд на копьеносца, угрожавшего мне. – Если ты еще раз направишь на меня острие, – пообещал я ему, – я вспорю тебе брюхо и скормлю твои кишки своим собакам.

Норны, вероятно, хохотали от души, когда я шел на встречу с королем.

Часть вторая

Смерть короля

Гибель королей

Глава шестая

Гибель королей

Альфред был укутан множеством одеял и полулежал, привалившись к огромной подушке. Осферт сидел на кровати и держал отца за руку. Другая рука короля лежала на украшенной драгоценными камнями книге – на Евангелии, предположил я. За пределами комнаты, в длинном коридоре, брат Джон и еще четверо монахов пели печальный гимн. Воздух в комнате был пронизан вонью, несмотря на пахучие травы, разбросанные по полу, и свечи, которые горели в высоких деревянных подсвечниках. Некоторые из свечей были часовыми, так высоко ценимыми Альфредом: их круговые метки отмечали часы по мере того, как из короля уходила жизнь. У стены, по обе стороны от изголовья ложа Альфреда, стояли два священника, на противоположной стене висело огромное кожаное полотно с нарисованным на нем распятием.

Стипа втолкнул меня в комнату и закрыл за мной дверь.

Альфред выглядел так, будто уже умер. И в самом деле я решил бы, что передо мной труп, если он бы не вытащил руку из руки Осферта. Осферт беззвучно плакал. Длинное лицо короля было белым как полотно, щеки ввалились, глаза запали, под ними пролегли глубокие тени. Губы обтянули десны, в которых почти не осталось зубов, на отросшей щетине виднелись следы засохшей слюны. Рука, лежавшая на книге, напоминала кости, обтянутые кожей, и рубин в кольце казался теперь слишком крупным для тонких пальцев. Хотя дыхание короля было поверхностным, голос оказался на удивление сильным.

– Рад видеть меч саксов, – приветствовал он меня.

– У твоего сына длинный язык, лорд король, – сказал я, опустился на одно колено и стоял так, пока он не подал мне знак встать.

Он внимательно смотрел на меня со своего ложа, и я смотрел на него с высоты своего роста, а монахи пели за дверью, и над горящими свечами поднимался густой дым.

– Я умираю, лорд Утред, – сказал Альфред.

– Да, лорд.

– Ты выглядишь здоровым как бык, – добавил он. Гримаса, появившаяся на его лице, означала улыбку. – Ты всегда умел доводить меня до бешенства, да? Это бестактно – выглядеть здоровым в присутствии умирающего короля, но я рад за тебя. – Он левой рукой погладил Евангелие. – Расскажи мне, что произойдет, когда я умру, – приказал он.

– Твой сын Эдуард будет править, лорд.

Он слабо усмехнулся. В его запавших глазах светился ум.

– Не надо рассказывать мне то, что я, по твоему мнению, хочу услышать, – съязвил он, как в былые времена. – Рассказывай то, что ты сам думаешь.

– Твой сын Эдуард будет править, лорд, – повторил я.

Он кивнул, поверив мне.

– Он хороший сын, – произнес Альфред так, будто хотел убедить в этом самого себя.

– Он отлично сражался при Бемфлеоте. Ты мог бы гордиться им, лорд.

Альфред опять кивнул.

– От короля ждут так много, – проговорил он. – Он должен быть храбрым в битве, мудрым в совете, справедливым в суждении.

– У тебя были все эти качества, лорд, – сказал я, и это была не лесть, а истинная правда.

– Я очень старался, – признался он. – Господь свидетель, я старался изо всех сил.

Он закрыл глаза и долго ничего не говорил, я уже решил, что он заснул, и подумывал о том, чтобы уйти, но тут он открыл глаза и поднял взгляд к закопченному потолку. Где-то в недрах дворца вдруг пронзительно залаяла собака и так же неожиданно замолчала. Альфред нахмурился, повернул голову и посмотрел на меня.

– Прошлым летом ты много времени провел с Эдуардом, – сказал он.

– Все верно, лорд.

– Он мудр?

– Он умен, лорд, – ответил я.

– Умных много, лорд Утред, а вот мудрых – единицы.

– Люди становятся мудрыми с опытом, лорд, – сказал я.

– Некоторые да, – саркастически произнес Альфред. – Получится ли у Эдуарда? – Я пожал плечами, потому что вопрос был не из тех, на которые я мог дать ответ. – Я опасаюсь, – продолжал Альфред, – что им будут руководить страсти.

Я глянул на Осферта.

– Они и тобою руководили, лорд, однажды.

– Omnes enim peccaverunt, – тихо проговорил король.

– Все согрешили, – перевел Осферт и получил в награду улыбку отца.

– Меня тревожит его упрямство, – добавил Альфред.

Меня удивило, что он так откровенно говорит об Эдуарде, своем преемнике, хотя я отлично понимал, почему это так сильно донимает его в последние дни жизни. Альфред посвятил себя сохранению Уэссекса, и ему очень хотелось иметь гарантии, что преемник не станет разбрасываться его достижениями. Тревога была настолько велика, что он не мог не говорить об этом. Он крайне нуждался в утешении.

– Ты оставляешь ему хороший совет, лорд, – сказал я не потому, что верил в это, а потому, что он хотел это услышать.

Действительно, многие из членов витана были знающими людьми, но в совет входило слишком много церковников вроде Плегмунда, чьим советам я никогда бы не доверился.

– Король вправе отвергнуть любой совет, – сказал Альфред, – потому что в конечном итоге все решения принимает король, и именно король несет ответственность за них. Глуп король или мудр – это имеет огромное значение. Если король глуп, что будет с королевством?

– Ты беспокоишься, лорд, – сказал я, – потому что Эдуард совершил то, что совершают все молодые люди.

– Он не такой, как все молодые люди, – возразил Альфред, – он был рожден для привилегий и долга.

– Девичья улыбка, – сказал я, – способна заставить забыть о долге быстрее, чем пламя растопит лед.

Он внимательно посмотрел на меня.

– Значит, ты знаешь? – спросил он после продолжительной паузы.

– Да, лорд, знаю.

Альфред вздохнул.

– Он говорил, что это страсть, что это любовь. Короли не женятся по любви, лорд Утред, они женятся, чтобы обеспечить защиту королевству. Она не подходила ему в качестве жены, – твердо заявил он. – Вертихвостка! Без стыда и совести!

– Жаль, что я не был знаком с ней, лорд, – сказал я, и Альфред рассмеялся. Однако его смех тут же превратился в стон. Осферт не понимал, о чем мы говорим, и я едва заметным поворотом головы подал ему знак не задавать вопросов. И тут я сообразил, какие именно слова принесут утешение Альфреду. – При Бемфлеоте, лорд, – сказал я, – мы с Эдуардом стояли рядом в стене из щитов – ты же понимаешь, в такой ситуации человек не может утаить свой характер, – и я узнал его как достойного человека. Честное слово, им можно гордиться. – Я поколебался, потом кивком указал на Осферта. – Ты можешь гордиться всеми своими сыновьями.

Я увидел, как пальцы короля сжали руку Осферта.

– Осферт – хороший человек, – сказал Альфред, – и я горжусь им. – Он похлопал своего незаконнорожденного сына по руке и перевел взгляд на меня. – А что еще случится? – спросил он.

– Этельволд предпримет попытку захватить трон, – ответил я.

– Он клянется, что никогда не пойдет на это.

– Эти клятвы ничего не стоят, лорд. Зря ты двадцать лет назад не перерезал ему горло.

– То же самое говорят и о тебе, лорд Утред.

– Возможно, тебе следовало бы прислушаться к этим советам, лорд?

Его губы дернулись в улыбке.

– Этельволд – жалкое создание, – сказал он, – лишенное благоразумия и внутренней дисциплины. Он не опасен, он просто напоминание о наших ошибках.

– Он вел переговоры с Сигурдом, – сказал я, – и у него много сторонников среди недовольных в Сенте и Мерсии. Вот поэтому я и приехал в Уинтансестер, лорд, чтобы предупредить тебя.

Альфред долго смотрел на меня, потом вздохнул.

– Он всегда мечтал стать королем, – задумчиво произнес он.

– Пора покончить и с ним, и с его мечтой, лорд, – твердо проговорил я. – Одно твое слово – и я избавлю тебя от него.

Альфред покачал головой.

– Он сын моего брата, – сказал он, – он слабый человек. Я не хочу замарать свои руки кровью близких, когда мне предстоит предстать перед судом Божьим.

– Значит, пусть живет?

– Он слишком слаб, чтобы представлять опасность. Никто в Уэссексе не поддержит его.

– Это верно, лорд, – согласился я, – поэтому он вернется к Сигурду и Кнуту. Они вторгнутся в Мерсию, а потом в Уэссекс. Придется вступать в бой. – Я поколебался. – И в этих сражениях, лорд, Кнут, Сигурд и Этельволд погибнут, но Эдуард и Уэссекс останутся целыми и невредимыми.

Он обдумал мои слова и опять вздохнул.

– А Мерсия? Не все в Мерсии любят Уэссекс.

– Лордам Мерсии придется выбирать, на чью сторону вставать, – ответил я. – Те, кто поддержит Уэссекс, окажутся на стороне победителей, другие же погибнут. Мерсией будет править Эдуард.

Я сказал ему все то, что он хотел услышать, а еще то, во что я сам верил. Странно: пророчества Эльфаделль озадачивали меня, однако когда меня попросили предсказать будущее, я сделал это без малейших колебаний.

– Откуда у тебя такая уверенность? – спросил Альфред. – Это тебе ведьма Эльфаделль наговорила?

– Нет, лорд. Она напророчила мне совсем противоположное, но она говорила только то, что требовал от нее ярл Кнут.

– Даром пророчества, – жестко произнес Альфред, – не наделили бы язычника.

– А разве ты не просил меня рассказать о будущем, а, лорд? – ехидно спросил я, и он наградил меня еще одной гримасой, которую следовало воспринимать как улыбку.

– Так откуда у тебя такая уверенность? – спросил Альфред.

– Мы научились противостоять скандинавам, лорд, – ответил я, – а вот они не научились противостоять нам. Раз у тебя есть бурги, значит, у тебя есть все преимущества. Они нападут, они будут обороняться, они потерпят поражение, и мы победим.

– У тебя все так просто, – хмыкнул Альфред.

– В сражении все просто, лорд, поэтому-то, возможно, у меня так хорошо получается сражаться.

– Я плохо поступал с тобой, лорд Утред.

– Нет, лорд.

– Нет?

– Я люблю датчан, лорд.

– Но ты же меч саксов!

– Вирд бит фул аред[6], лорд, – сказал я.

Он прикрыл глаза. Он лежал неподвижно, и я испугался, что он умирает. Но потом он открыл глаза и, нахмурившись, посмотрел вверх, на закопченные стропила. Несмотря на все усилия, ему все же не удалось подавить стон, и я увидел, как боль исказила его лицо.

– Как же трудно, – произнес он.

– Есть снадобья, которые облегчают боль, лорд, – чувствуя себя абсолютно беспомощным, сказал я.

Он покачал головой.

– Дело не в боли, лорд Утред. Мы рождены для страданий. Нет, трудна судьба. Неужели все предрешено? Предвидение – это не судьба, мы свободны выбирать свои пути, и в то же время судьба утверждает, что мы не можем их выбирать. И если судьба существует, есть ли у нас выбор? – Я ничего не ответил, предоставив ему гадать над ответом. Он повернулся ко мне. – Какой ты видишь свою судьбу? – спросил он.

– Я бы вернул себе Беббанбург, лорд, чтобы встретить свой смертный час в главном зале поместья под шум моря, который ласкал бы мне слух.

– А мне слух ласкает брат Джон, – усмехнулся Альфред. – Он требует, чтобы они раскрывали рты, как голодные птенцы, и они стараются изо всех сил. – Он накрыл руку Осферта правой рукой. – Они хотят сделать из меня голодного птенца. Они кормят меня, лорд Утред, жидкой кашкой и требуют, чтобы я ел, а я не хочу. – Он вздохнул. – Мой сын, – он имел в виду Осферта, – говорит, что ты нищ. Почему? Разве ты не захватил богатые трофеи при Дунхольме?

– Захватил, лорд.

– И все растратил?

– Я растратил свое богатство на службу тебе, лорд, на людей и оружие. На охрану границ Мерсии. На вооружение армии, которая разгромила Хестена.

– Nervi bellorum pecuniae[7], – произнес Альфред.

– Опять ваша священная книга, лорд?

– Один мудрый римлянин, лорд Утред. Он сказал, что деньги – это движущая сила войны.

– Он знал, о чем говорит, лорд.

Альфред прикрыл глаза, и я увидел, как опять исказилось его лицо. Губы плотно сжались, когда он попытался подавить стон. Неприятный запах в комнате стал резче.

– У меня в желудке шишка, – сказал он, – величиной с камень. – Он помолчал, преодолевая очередной приступ боли. По его щеке скатилась одинокая слеза. – Я наблюдаю за свечными часами, – продолжал он. – Я отмеряю свою жизнь дюймами. Ты завтра придешь сюда, лорд Утред.

– Да, лорд.

– Я дал своему… – Он остановился, потом похлопал Осферта по руке, – … моему сыну, – наконец выговорил он, – задание. – Он открыл глаза и посмотрел на меня. – Моему сыну предстоит обратить тебя в истинную веру.

– Да, лорд, – ответил я, не зная, что еще сказать. Я заметил, как у Осферта на глаза опять навернулись слезы.

Альфред перевел взгляд на кожаное полотно с распятием.

– Ты не видишь ничего необычного в этом рисунке? – спросил он.

Я пригляделся. Иисус висит на кресте, сухожилия и мышцы распростертых рук напряжены, кровь течет, на заднем фоне темнеет небо.

– Нет, лорд, – ответил я.

– Он умирает, – проговорил Альфред. Это было настолько очевидно, что я ничего не сказал. – Я видел и другие изображения смерти нашего Господа, – продолжал он, – и на всех Он улыбался на кресте. На этом же Он не улыбается. На этом Его голова поникла, Ему больно.

– Да, лорд.

– Архиепископ Плегмунд отчитал художника, – сообщил Альфред. – Плегмунд считает, что наш Господь победил боль и поэтому улыбался перед смертью. А мне картина нравится. Она напоминает мне о том, что мои мучения – ничто по сравнению с Его болью.

– Я очень хотел бы избавить тебя от боли, – неловко произнес я.

Он не обратил внимания на мои слова. Он продолжал смотреть на агонизирующего Христа, потом поморщился.

– Он носил корону с шипами, – с благоговейным восторгом сказал он. – Люди хотят править королевствами, но забывают, что у всех корон есть шипы. Я говорил Эдуарду, что носить корону тяжело, очень тяжело. И последнее. – Он отвел взгляд от картины и поднял левую руку, которая все это время лежала на Евангелие. Я заметил, что это движение отняло у него почти все силы. – Ты должен присягнуть в верности Эдуарду. Я умру спокойно, если буду знать, что ты и дальше станешь сражаться за нас.

– Я и так буду сражаться за Уэссекс, – сказал я.

– Присяга, – твердо произнес он.

– Я принесу присягу, – сказал я.

Он внимательно вгляделся в мое лицо.

– Моей дочери? – спросил он, и я увидел, как напрягся Осферт.

– Твоей дочери, лорд, – подтвердил я.

Кажется, его передернуло.

– По моим законам, лорд Утред, прелюбодеяние – это не грех, а преступление.

– Тогда у тебя, лорд, получается, что все человечество состоит из преступников.

Он слабо улыбнулся на это.

– Я люблю Этельфлед, – сказал он. – Она всегда была самой веселой из моих детей, правда, не самой послушной. – Его рука опять упала на Евангелие. – Оставь меня, лорд Утред. Приходи завтра.

Если он будет жив, подумал я. Я преклонил колена перед ним, затем перед Осфертом и ушел. Осферт последовал за мной. Мы молча шли по двору, усыпанному лепестками последних летних роз. Мы сели на каменную скамью и некоторое время слушали пение, доносившееся из коридора.

– Архиепископ хотел разделаться со мной, – сказал я.

– Знаю, – кивнул Осферт, – поэтому-то я и пошел к отцу.

– Удивительно, что они позволили тебе увидеться с ним.

– Мне пришлось полаяться со священниками, охранявшими его, – с полуулыбкой произнес он. – Он услышал наши голоса.

– И позвал тебя?

– Он послал священника за мной.

– И ты рассказал, в какой ситуации я оказался?

– Да, лорд.

– Спасибо, – поблагодарил я. – Ты помирился с Альфредом?

Осферт устремил взгляд вдаль.

– Он сказал, что очень сожалеет, что я тот, кто я есть, что во всем его вина и что он будет молиться за меня на небесах.

– Я рад, – сказал я, не представляя, как реагировать на всю эту чушь.

– А я сказал ему, что, если Эдуарду будет суждено править, тогда ему понадобишься ты.

– Эдуард будет править, – уверенно заявил я и рассказал ему о леди Эггвинне и о двух близнецах, спрятанных в монастыре. – Эдуард всего лишь делает то, что ему велит отец, – закончил я, – и это создаст ему массу проблем.

– Проблем?

– Законны ли дети? – спросил я. – Альфред говорит, что нет, но когда Альфред умрет, Эдуард сможет объявить их законнорожденными.

– О боже, – проговорил Осферт, сразу сообразив, какие сложности могут возникнуть в будущем.

– Главное сейчас, – сказал я, – это придушить маленьких бастардов.

– Господи! – воскликнул Осферт, шокированный моими словами.

– Но никто этого не сделает. Твоим родственникам всегда не хватало жесткости.

Дождь усилился, капли громко шлепались на каменные плиты двора и стучали по крыше дворца. На небе не было ни луны, ни звезд – все это закрывали тучи. Ветер с воем кружился вокруг стоявшей в лесах колокольни новой церкви Альфреда. Я отправился в Святую Хедду. Караула у двери не было, в проулке царила кромешная тьма. Я стучал в дверь до тех пор, пока мне не открыли.


На следующий день короля переместили в больший зал, где Плегмунд и его приспешники решили устроить надо мной суд. В короне, которую водрузили над королевской кроватью, ярко сверкали изумруды, отражая свет свечей. В зале было много народу, и стоял удушливый запах немытых тел и увядающей плоти. Присутствовали епископ Эссер, а также Эркенвальд, что же до архиепископа, то у него, видимо, нашлись другие дела, помешавшие ему участвовать в этом событии. Присутствовали и все западносакские лорды, в том числе и Этельхельм, чьей дочери предстояло выйти за Эдуарда. Он стоял позади Элсвит, жены Альфреда. Элсвит не скрывала своего негодования, но трудно было понять, чем оно вызвано: то ли самим моим существованием, то ли странным фактом, что в Уэссексе не признается статус королевы. Она злобно наблюдала за мной. По обе стороны от нее стояли ее дети. Этельфлед, двадцати девяти лет, была старшей, за ней шел Эдуард, затем Этельгифу и, наконец, Этельверд, которому было всего шестнадцать. Эльфтрит, третья дочь Альфреда, не присутствовала, потому что была замужем за королем по ту сторону канала, во Франкии. Стипа тоже был здесь, он на целую голову возвышался над моим добрым другом, отцом Беоккой, который с возрастом ссутулился и поседел. Брат Джон и его монахи тихо пели. Кстати, хор состоял не только из монахов, но и из мальчиков в белых полотняных одеяниях. Среди них я с огромным изумлением узнал своего сына Утреда.

Если честно, я был плохим отцом. Я любил двух своих младших детей, но вот старший, которого по традиции моей семьи назвали в мою честь, оставался для меня тайной. Вместо того чтобы учиться боевому искусству – владению мечом и копьем, – он принял христианство. Христианство! И сейчас вместе с другими мальчишками из кафедрального хора пел как пташка. Я пристально всматривался в него, но он намеренно избегал моего взгляда.

Я присоединился к олдерменам, которые стояли по одну сторону зала. Вместе с высшими клириками они составляли королевский совет, витан. Они обсуждали текущие дела, однако делали это без особого энтузиазма. Одному монастырю был выделен надел земли, для каменщиков, трудившихся на строительстве новой церкви Альфреда, было учреждено специальное вознаграждение. Человек, который не уплатил штраф за человекоубийство, был прощен, потому что оказал немалые услуги армии Веостана при Бемфлеоте. Некоторые покосились на меня, когда зашла речь об этой победе, но никто не спросил, помню ли я того человека. Король практически не принимал участия в обсуждении, лишь устало поднимал руку в знак своего согласия.

Все это время клерк, стоявший за бюро, усердно писал. Сначала я решил, что он ведет протокол, но этим занимались два других клерка. Этот же, как выяснилось, просто копировал один документ. Его лицо было пунцовым: то ли ему было неуютно под взглядами присутствующих, то ли он просто покраснел от жара огня в очаге. Епископ Эссер хмурился, Элсвит исходила злобой и готова была прикончить меня на месте. Отец Беокка улыбался. Он кивнул мне, и я подмигнул ему. Этельфлед поймала мой взгляд и озорно улыбнулась мне. Я надеялся, что ее отец не заметил этого обмена взглядами. Ее муж стоял неподалеку и, как и мой сын, упорно старался не смотреть на меня. И тут, к своему изумлению, я увидел в дальнем конце зала Этельволда. Он с вызовом уставился на меня, но взгляда не выдержал и, отвернувшись, вновь заговорил со своим собеседником, который был мне не знаком.

Кто-то начал жаловаться, что его сосед, олдермен Этельнот, захватил поля, которые ему не принадлежали. Король жестом остановил жалобщика и что-то прошептал епископу Эссеру, а тот вслух изложил суждение короля.

– Ты примешь арбитраж аббата Осбурга? – осведомился он.

– Приму.

– А ты, лорд Этельнот?

– С радостью.

– Тогда аббату поручается определить границы по предписанию короля, – объявил Эссер. Клерки записали его слова, и совет перешел к обсуждению других вопросов.

Я заметил, что Альфред внимательно смотрит на того самого клерка, который копировал документ. Клерк закончил свою работу, посыпал пергамент песком и, выждав несколько мгновений, сдул песок в огонь. Затем он сложил пергамент, что-то написал на обратной стороне и посыпал чернила песком. Другой клерк принес свечу, воск и печать. Готовый документ поднесли к королевской кровати, и Альфред с огромным усилием подписался под ним и поманил епископа Эркенвальда и отца Беокку, чтобы они подписались в качестве свидетелей.

Как только все формальности были исполнены, совет замолчал. Я решил, что этот документ – королевское завещание, но король, приложив печать к расплавленному воску, жестом подозвал меня.

Я приблизился к его ложу и опустился на колено.

– Я пожаловал кое-какие подарки на память, – сказал Альфред.

– Ты всегда был щедр, лорд король, – солгал я. Но разве я мог иначе ответить умирающему?

– Это тебе, – продолжал он, и я услышал, как Элсвит с шумом втянула в себя воздух, когда я принял пергамент из слабой руки ее мужа. – Прочитай, – приказал он. – Ведь ты умеешь читать?

– Отец Беокка научил, – сказал я.

– Отец Беокка молодец, – сказал король и застонал от боли. Монах тут же подскочил к кровати и протянул ему чашку.

Король пил, а я читал. Это был патент. Большую часть патента клерк просто переписал – ведь все патенты похожи друга на друга, – но от его содержания у меня все равно перехватило дух. Мне жаловали земли, и поместье было необусловленным, как и то у Фифхидена, которое когда-то выделил мне Альфред. Земля передавалась мне в полное владение, и я имел право передать ее либо своим наследникам, либо кому угодно. В патенте были подробно описаны границы надела, и по тому, как много места это описание заняло, я понял, что поместье обширно. Там была и река, и фруктовые сады, и луга, и деревни, и жилой дом в местечке под названием Фагранфорда, и все это находилось в Мерсии.

– Земля принадлежала моему отцу, – сказал Альфред.

Я не знал, что сказать, и неловко забормотал слова благодарности.

Король протянул мне худую слабую руку, и я взял ее и прикоснулся губами к рубину.

– Ты знаешь, чего я хочу, – сказал Альфред. Я продолжал стоять на одном колене со склоненной головой. – Земля отдается безвозмездно, – добавил он, – и она принесет тебе богатство, большое богатство.

– Лорд король, – произнес я дрогнувшим голосом.

Его трясущиеся пальцы сжались на моей руке.

– Дай мне что-нибудь взамен, Утред, – сказал он, – дай мне покой, прежде чем я умру.

Я сделал то, что он хотел, но чего не хотел делать я. Он умирал, он проявил щедрость – как я мог отказать человеку, который стоит у порога смерти? Так что я подошел к Эдуарду, опустился перед ним на одно колено, вложил свои руки в его и принес присягу верности. Кто-то из присутствующих зааплодировал, кто-то хранил гробовое молчание. Этельхельм, старший советник в витане, улыбнулся: он понял, что впредь я буду сражаться за Уэссекс. Моего кузена Этельреда передернуло: он понял, что ему никогда не стать королем Мерсии. Этельволд, должно быть, задавался вопросом, займет ли он когда-либо трон Альфреда, если ради этого ему придется отбивать удары «Вздоха змея».

Эдуард заставил меня подняться и обнял.

– Спасибо тебе, – прошептал он.

То была среда, день Одина; шел октябрь, восьмой месяц года, а год был восемьсот девяносто девятый.

Следующий день принадлежал Тору. Дождь не утихал, напротив, подгоняемый ветром, он косыми струями заливал Уинтансестер.

– Сами небеса рыдают, – сказал мне Беокка. Он плакал. – Король попросил меня в последний раз причастить его. Я все сделал, но руки дрожали.

За этот день Альфред получал последнее причастие несколько раз – настолько велико было его желание закончить жизненный путь очищенным от грехов, и священники и епископы соперничали друг с другом за честь провести обряд и вложить королю в рот кусочек засохшего хлеба.

– Епископ Эссер готов был дать viaticum[8], – добавил он, – но Альфред позвал меня.

– Он любит тебя, – сказал я, – и ты верой и правдой служил ему.

– Я служил Господу и королю, – сказал Беокка. Я подвел его к креслу у огня в большом зале «Двух журавлей» и усадил. – Сегодня утром он съел капельку творога, – сообщил мне Беокка, – совсем чуть-чуть. Две ложки.

– Он не хочет есть, – сказал я.

– Он должен есть, – твердо произнес он.

Бедняга Беокка. Он был священником при моем отце, и секретарем, и моим учителем, и уехал из Беббанбурга, когда мой дядька узурпировал лордство. Он вышел из низов и уродился уродцем: косоглазым, с деформированным носом, парализованной левой рукой и изуродованной стопой. Именно мой дед обратил внимание на то, что мальчишка умен, и отдал его в обучение монахам в Линдисфарене. Так Беокка стал священником, а потом благодаря предательству моего дядьки и изгнанником. Его ум и преданность пленили Альфреда, и с тех пор Беокка верно служил ему. Сейчас он был в преклонных летах, но сумел сохранить острый ум и твердую волю. Жена у него была датчанкой, самой настоящей красавицей и приходилась сестрой моему близкому другу Рагнару.

– Как Тира? – спросил я.

– Она в порядке, слава богу. И у мальчиков все хорошо! Мы счастливы.

– Ты будешь счастлив и мертв, если не перестанешь ходить по улицам под дождем, – сказал я. – Нет дурака хуже, чем старый дурак.

Он хмыкнул и слабо запротестовал, когда я принялся настаивать, чтобы он снял свой мокрый плащ и накинул на плечи сухой.

– Король попросил меня пойти к тебе, – сказал он.

– Королю следовало попросить меня прийти к тебе, – буркнул я.

– Ну и погодка! – покачал головой Беокка. – Таких дождей не было с того года, когда умер архиепископ Этельред. Король не знает, что идет дождь. Бедняга. Его мучают боли. Он долго не протянет.

– Итак, он послал тебя ко мне, – напомнил я ему.

– Он просит тебя об одолжении, – с былой твердостью в голосе сказал Беокка.

– Давай, рассказывай.

– Фагранфорда – большое имение, – заметил Беокка. – Король был очень щедр.

– Я тоже был щедр к нему, – сказал я.

Беокка взмахнул увечной левой рукой, как бы отмахиваясь от моих слов.

– Там сейчас четыре церкви и монастырь, – решительно продолжал он, – и король хочет получить от тебя заверения, что ты будешь содержать все это в должном порядке, как того требует патент и твой долг.

Я улыбнулся.

– А если я откажусь?

– О, прошу тебя, Утред! – устало произнес он. – Сколько же мне можно бороться с тобой!

– Я скажу управляющему, чтобы он выполнял все необходимые работы, – пообещал я.

Он пристально посмотрел на меня, как бы оценивая, насколько я искренен. Кажется, увиденное удовлетворило его.

– Король будет благодарен, – сказал он.

– Я думал, ты пришел просить меня отказаться от Этельфлед, – с лукавой усмешкой признался я.

Среди моих знакомых было очень мало тех, с кем я мог спокойно поговорить об Этельфлед, однако Беокка, который знал меня с колыбели, принадлежал именно к их числу.

Он поежился от моих слов.

– Прелюбодеяние – это смертный грех, – сказал он, правда, без особой страстности.

– А еще и преступление, – весело добавил я. – Ты говорил об этом Эдуарду?

Беокка поморщился.

– То было безрассудство юности, – заявил он, – и Господь наказал девушку. Она умерла.

– Твой бог такой добрый, – съязвил я, – только вот почему ему не пришло в голову убить и ее королевских бастардов?

– Их спрятали, – сказал он.

– Вместе с Этельфлед.

Он кивнул.

– Они прячут ее от тебя, – сказал он. – Ты знаешь об этом?

– Знаю.

– Заперли ее в Святой Хедде, – добавил он.

– Я нашел ключ, – усмехнулся я.

– Господь уберегает нас от нечестивых поступков. – Беокка перекрестился.

– В Мерсии Этельфлед пользуется всеобщей любовью, – сказал я. – А вот ее муженек – нет.

– Это всем известно.

– Когда Эдуард станет королем, – продолжал я, – Мерсия доставит ему массу хлопот.

– Массу хлопот?

– Придут датчане, отец, – пояснил я, – и начнут они с Мерсии. Ты хочешь, чтобы мерсийские лорды сражались за Уэссекс? Ты хочешь, чтобы мерсийский фирд[9] сражался за Уэссекс? Этельфлед – единственный человек, который сможет подвигнуть их на это.

– Ты тоже сможешь, – сказал он.

Я отмахнулся от этого заявления как от полнейшей чепухи.

– Мы с тобой нортумбрийцы, отец. Они считают нас варварами, которые едят своих детей на завтрак. А вот Этельфлед они любят.

– Знаю, – кивнул Беокка.

– Тогда пусть она грешит сколько угодно, если это поможет обеспечить безопасность Уэссекса.

– Мне так и передать королю?

Я расхохотался.

– Так и передай. И передай ему еще кое-что. Скажи, чтобы он убил Этельволда. Без жалости, без родственных сантиментов, без христианского милосердия. Пусть отдаст мне приказ, и с ним будет покончено.

Беокка покачал головой.

– Этельволд глупец, – осторожно проговорил он, – причем по большей части пьяный глупец. Он заигрывает с датчанами, мы не можем этого отрицать, но он признался королю во всех своих грехах и был прощен.

– Прощен?

– Вчера ночью, – ответил Беокка, – он лил слезы у постели короля и клялся в верности его преемнику.

Я не мог не рассмеяться, правда, смех получился грустным. Итак, в ответ на мое предостережение Альфред вызвал к себе Этельволда и поверил в ложь этого недоумка.

– Этельволд попытается захватить трон, – сказал я.

– Он поклялся в обратном, – с горячностью произнес Беокка. – Он поклялся на перышке Ноя и на перчатке святого Седда[10].

Предположительно, перо принадлежало той голубке, которую Ной выпустил с ковчега в те дни, когда небеса разверзлись и обрушили на землю такие же потоки воды, как сейчас. Это перо и перчатку святого Альфред ценил превыше остальных реликвий, поэтому он, без сомнения, поверил бы всему, что было бы подтверждено клятвой на этих предметах.

– Не верьте ему, – предупредил я, – убейте его. Иначе он создаст множество проблем.

– Он принес присягу, – сказал Беокка, – и король верит ему.

– Этельволд – жалкий предатель, – настаивал я.

– Он просто глупец, – беспечно произнес Беокка.

– Но честолюбивый глупец, к тому же у этого дурака есть все законные права на престол, которыми он обязательно воспользуется.

– Он стал добрее, он исповедался, ему отпустили грехи, и он раскаялся.


Какие же мы идиоты. Я вижу, как совершаются те же ошибки из эпохи в эпоху, из поколения в поколение, и все равно мы продолжаем верить в то, во что нам хочется. В ту темную, пронизанную дождем ночь я повторил слова Беокки:

– Он стал добрее, он исповедался, ему отпустили грехи, и он раскаялся.

– И они поверили ему? – бесстрастно произнесла Этельфлед.

– Христиане дураки, – сказал я, – они готовы верить чему угодно.

Она пихнула меня под ребра, и я ойкнул. Дождь стучал по крыше Святой Хедды. Конечно, мне не следовало бы быть здесь, но аббатиса, дражайшая Хильд, делала вид, будто ничего не знает. Я находился не в самом монастыре, где обитали сестры, а в одном из зданий, стоявших во внешнем дворе, куда пускали мирян. В здании располагались кухни, где готовилась еда для нищих, больница, где эти нищие умирали, а еще мансарда, где содержали Этельфлед. Комнатка была маленькой, но не лишенной уюта. Этельфлед прислуживали горничные, но сегодня им было велено ночевать в кладовых внизу.

– Мне сказали, что ты ведешь переговоры с датчанами, – сказала Этельфлед.

– Я действительно их вел. С помощью «Вздоха змея».

– А еще ты вел переговоры с Сигунн?

– Да, – ответил я, – и с ней все в порядке.

– Один бог знает, почему я люблю тебя.

– Бог знает все.

На это ей сказать было нечего, и она просто молча лежала рядом со мной, укутав голову и плечи в овечье одеяло. Ее золотистые волосы касались моего лица. Она была старшим ребенком Альфреда, и я видел, как она из девушки превратилась в женщину, как радость на ее лице сменилась горечью, когда ее отдали в жены моему кузену, как эта радость вернулась. Ее внешность отличали голубые глаза с коричневыми крапинками и маленький вздернутый носик. Я любил это лицо, и сейчас на нем отражалось беспокойство.

– Тебе надо бы поговорить со своим сыном, – сказала она голосом, приглушенным одеялом.

– Утред несет какую-то благочестивую чушь, – сказал я, – так что я предпочту пообщаться с дочерью.

– Она в безопасности, и твой другой сын тоже, они в Сиппанхамме.

– А Утред почему здесь? – спросил я.

– Так пожелал король.

– Они делают из него священника, – сердито произнес я.

– А из меня они хотят сделать монашку, – так же сердито сказала она.

– Неужели?

– Епископ Эркенвальд наложил на меня обет, я плюнула ему в лицо.

Я стащил с ее головы одеяло.

– Они и в самом деле пытались?

– Епископ Эркенвальд и моя мать.

– И что случилось?

– Они пришли сюда, – безразличным тоном начала рассказывать она, – и потребовали, чтобы я прошла в часовню. Епископ Эркенвальд что-то долго и раздраженно говорил по-латыни, потом протянул мне книгу и сказал, чтобы я положила на нее руку и поклялась выполнить только что прочитанный им обет.

– И что ты сделала?

– Я же сказала: плюнула ему в лицо.

Я некоторое время лежал в полном молчании.

– Наверное, их уговорил Этельред, – сказал я.

– Ну, я знаю, что он хочет отодвинуть меня в сторону, но мама сказала, что таково было желание отца – чтобы я приняла обет.

– Сомневаюсь в этом, – покачал головой я.

– В общем, они вернулись во дворец и объявили, что я приняла обет.

– И поставили караул у дверей, – съязвил я.

– Думаю, это для того, чтобы не пускать тебя, – сказала Этельфлед. – Но ты говоришь, что караульных нет на месте?

– Нет.

– Значит, я могу уйти?

– Вчера ты уходила.

– Люди Стипы сопроводили меня во дворец, – сказала она, – а потом привели сюда.

– Сейчас караула нет.

Она задумалась, нахмурившись.

– Жаль, что я не родилась мужчиной.

– Я рад, что ты родилась женщиной.

– Я была бы королем, – сказала она.

– Из Эдуарда получится хороший король.

– Это верно, – согласилась она, – но он бывает нерешительным. Из меня король был бы лучше.

– Да, – сказал я, – это точно.

– Бедняга Эдуард, – сказала она.

– Бедняга? Он скоро станет королем.

– Он потерял свою любовь, – пояснила она.

– А дети живы.

– Дети живы, – подтвердила она.

Наверное, из всех своих женщин я больше всего любил Гизелу. Я до сих пор по ней тоскую. Однако из всех моих женщин Этельфлед по духу мне ближе всего. Она думает, как я. Иногда я начинаю что-то говорить, и она заканчивает предложение за меня. Бывает, что нам достаточно посмотреть друг на друга, и мы знаем, что каждый из нас думает. Этельфлед стала мне верным другом.

В определенный момент день Тора перешел в день Фреи. Фрея – жена Одина, богиня любви, и в течение всего ее дня дождь лил не переставая. После полудня поднялся ветер, он набрасывался на крыши домов и злобно швырял в лица струи воды. Вечером этого дня король Альфред, правивший в Уэссексе двадцать восемь лет, умер на пятидесятом году жизни.


На следующее утро дождь прекратился, а ветер стих. Уинтансестер погрузился в молчание, тишину нарушал только визг свиней, крики петухов, лай собак да стук сапог часовых, вышагивавших по крепостному валу. Люди словно оцепенели. К середине утра зазвонил колокол, его нечастые единичные удары разносились над городом и улетали в долину, к залитым водой лугам, и возвращались обратно глухим гулом. Король умер, да здравствует король.

Этельфлед захотела помолиться в часовне для монахинь, и я, оставив ее в Святой Хедде, шел по тихим улицам к дворцу. У ворот я сдал свой меч и увидел Стипу, который одиноко сидел во внешнем дворе. Его мрачное лицо, вселявшее ужас во врагов Альфреда, было мокрым от слез. Я сел рядом с ним и ничего не сказал. Мимо нас пробежала женщина со стопкой простыней. Король умер, а белье все равно должно быть выстирано, полы подметены, очаги вычищены, дрова сложены, зерно смолото. Несколько уже оседланных лошадей стояли наготове в дальнем конце двора. Я решил, что они предназначаются для гонцов, которые разнесут весть о смерти короля по всем уголкам королевства, но вместо посыльных из дверей появились люди в кольчугах и шлемах и запрыгнули на лошадей.

– Твои ребята? – спросил я у Стипы.

Он бросил на них унылый взгляд.

– Не мои.

Это были люди Этельволда. Сам Этельволд вышел последним. Как и его сторонники, он был в шлеме и кольчуге. Трое слуг вынесли боевые мечи, всадники разобрали их – каждый нашел свое оружие, – застегнули ремни на поясе. Этельволду ремень застегнул слуга, он же помог хозяину взобраться на огромного вороного жеребца. И тут Этельволд увидел меня. Направив лошадь ко мне, вытащил из ножен меч. Я не шевельнулся, и он остановил жеребца в нескольких шагах от меня. Животное ударило копытом по каменной плите, и вверх взвился сноп искр.

– Печальный день, лорд Утред, – сказал Этельволд.

Клинок обнаженного меча пока был направлен вниз. Ему очень хотелось пустить его в дело, но он не решался. Он был тщеславен и слаб.

Я поднял голову и посмотрел ему в лицо, когда-то очень красивое, а сейчас опухшее от выпивки и искаженное гримасой злобы и разочарования. На висках была отчетливо видна седина.

– Печальный день, мой принц, – согласился я.

Он оценивал меня, оценивал расстояние между мной и своим мечом, оценивал, какова вероятность, что ему удастся сбежать после нанесения удара. Оглядевшись по сторонам, он подсчитал, сколько вокруг королевских телохранителей. Их было всего двое. Он мог бы напасть на меня, а его сторонники занялись бы этими двумя, он мог бы напасть и убежать, однако он колебался. Один из его людей подъехал к нему поближе. Он был в шлеме с нащечными пластинами, так что я разглядел только глаза. На заброшенном за спину щите была нарисована голова быка с окровавленными рогами. Его лошадь забила копытом, и он хлопнул ее по шее. Я заметил раны на боках животного в том месте, где всадник вонзал шпоры. Человек наклонился к Этельволду и еле слышно заговорил, но его перебил Стипа: он просто взял и встал. Стипа был огромным, устрашающе высоким и широкоплечим, и ему как командиру королевской гвардии разрешалось появляться во дворце с мечом. Он взялся за рукоятку своего меча, и Этельволд тут же стал засовывать свой меч в ножны.

– Я боялся, – поспешно стал оправдываться он, – что от влажного воздуха лезвие заржавело. Теперь я вижу, что зря волновался.

– А ты смазываешь его бараньим жиром? – поинтересовался я.

– Наверное, слуга смазывает, – рассеянно произнес он.

Этельволд полностью убрал меч в ножны. Человек с бычьей головой на щите пристально смотрел на меня из-под налобника своего шлема.

– Ты вернешься на похороны? – спросил я.

– И на коронацию тоже, – многозначительно сказал он, – но пока у меня есть дела в Твеокснаме. – Он недобро улыбнулся. – Мое поместье там не так велико, как твое в Фагранфорде, лорд Утред, но достаточно большое, поэтому даже в эти печальные дни я не могу лишить его своего внимания. – Этельволд подтянул повод и пришпорил жеребца так, что тот рванул с места в карьер. Его люди последовали за ним.

– У кого на щите голова быка? – спросил я у Стипы.

– У Сигебрихта Сентского, – ответил он, глядя им вслед. – У молодого богатенького дурака.

– Они его сторонники? Или Этельволда?

– У Этельволда свои люди, – сказал Стипа. – У него хватает на это денег. Он владеет отцовскими поместьями в Твеокснаме и Уимбурнане, и доходы от них делают его очень состоятельным.

– Он должен быть мертв.

– Это семейное дело, – сказал Стипа, – оно не имеет отношения к тебе или ко мне.

– Именно мы с тобой будем совершать убийства для семьи, – напомнил я.

– Я слишком стар для этого, – буркнул Стипа.

– Сколько тебе?

– Даже не представляю, – ответил он. – Сорок?

Он проводил меня через калитку в дворцовой стене к старой церкви Альфреда, которая стояла рядом с новой. Новая высокая колокольня, окруженная лесами, как паутиной, еще не была достроена. Люди толпились у дверей старой церкви. Они молчали, просто стояли с потерянным видом. Когда мы со Стипой подошли, они расступились, кто-то поклонился. Сегодня дверь охраняли шесть человек из отряда Стипы, они раздвинули копья, когда увидели нас.

Мы зашли в церковь, и Стипа перекрестился. Внутри было холодно. Роспись на каменных стенах представляла собой сцены из христианского Евангелия, алтарь сиял золотом, серебром и хрусталем. Мечта любого датчанина, подумал я, здесь хватит богатств, чтобы купить целый флот и снарядить целую армию.

– Ему казалось, что эта церковь слишком мала, – удивленно произнес Стипа, оглядывая маячившие где-то под потолком балки и свободно летающих птиц. – В прошлом году здесь устроил гнездо сокол, – добавил он.

Короля уже перенесли в церковь и уложили перед высоким алтарем. В скрытом полумраком углу играла арфа, и пел хор брата Джона. Интересно, спросил я себя, а мой сын там? Священники бормотали молитвы перед боковыми алтарями или стояли на коленях у гроба короля. Глаза Альфреда были закрыты, подбородок был подвязан белой лентой, а между губ торчал кусочек сухого хлеба – вероятно, кто-то из священников сунул в рот усопшего облатку. На короле было белое одеяние раскаявшегося грешника, такое же, как то, что он однажды заставил надеть меня. То было много лет назад, когда нам с Этельволдом приказали пасть ниц перед алтарем. У меня не оставалось иного выбора, кроме как подчиниться, а Этельволд превратил ту отвратительную церемонию в фарс. Он притворился, будто он полон угрызений совести, и стал выкрикивать, обращаясь к небесам: «Господи, больше никаких титек! Никаких титек! Убереги меня от титек!» Я очень хорошо помню, как возмутился Альфред, как он с отвращением отвернулся от племянника.

– Экзансестер, – сказал Стипа.

– Ты тоже вспоминаешь тот день, – сказал я.

– Лил дождь, – добавил он, – и тебе пришлось ползти к походному алтарю в поле. Я хорошо помню.

В тот день я впервые увидел Стипу, грозного и внушающего ужас, а потом мы вместе сражались и подружились. Как же давно это было! Я стоял у гроба Альфреда и думал о том, как быстро промелькнула жизнь. А ведь всю эту жизнь Альфред служил для меня ориентиром. Я сражался против и за него, я проклинал и благодарил его, презирал его и восхищался им. Я ненавидел его религию и характерные для всех христиан холодные осуждающие взгляды, я ненавидел христианскую злобу, прикрытую фальшивой добротой, я ненавидел христианскую приверженность богу, который лишил мир радости, назвав его греховным. Однако именно эта религия сделала из Альфреда хорошего человека и хорошего короля.

Закрытая для радостей душа Альфреда оказалась крепкой, как скала, о которую разбивались датчане. Раз за разом они нападали и раз за разом убеждались в том, что Альфред хитрее и умнее, а Уэссекс тем временем крепчал и богател, и все это благодаря Альфреду. Мы думаем, что король – это привилегированная персона, которая правит нами и вольна вводить и нарушать законы или пренебрегать ими, но Альфред никогда не становился над созданным им же кодексом. Он воспринимал свою жизнь как долг перед своим богом и людьми Уэссекса. Я никогда не встречал лучшего короля, и вряд ли мой сын, мои внуки и их дети когда-нибудь увидят такового. Я никогда не любил его, но и не переставал восхищаться им. Он был моим королем, и всем, что у меня сейчас есть, я обязан ему. Пищей, которую я ем, домом, в котором я живу, и вооружением моих людей. Вся моя жизнь прошла с Альфредом, который временами ненавидел меня, временами любил и был великодушен. Он был дарователем благополучия.

На щеках Стипы блестели слезы. Некоторые священники, стоявшие на коленях у гроба, рыдали не таясь.

– Сегодня для него подготовят могилу, – сказал Стипа, указывая на высокий алтарь, в котором были выставленные многочисленные реликвии, так почитаемые Альфредом.

– Они похоронят его здесь? – удивился я.

– Там есть склеп, – пояснил он, – но его надо открыть. Когда достроят новую церковь, его перенесут туда.

– А похороны будут завтра?

– Может, через неделю. Им нужно время, чтобы люди успели приехать.

Мы долго сидели в церкви, приветствуя тех, кто приходил попрощаться с королем. К середине дня прибыл новый король в сопровождении знатных персон. Эдуард был высоким, узколицым и тонкогубым, очень темные, почти черные волосы он зачесывал назад. Мне он показался ужасно юным. Он был одет в голубую рубаху, подпоясанную кожаным ремнем с золотыми накладками, сверху он набросил длинный, почти до пола плащ. Корону он не надел, так как еще не был коронован, признаком его высокого статуса служил бронзовый венец.

Я узнал многих из тех вельмож, что сопровождали его: Этельнота, Уилфрита и, естественно, будущего тестя Эдуарда, Этельхельма, который шел рядом с отцом Коэнвульфом, исповедником и наставником Эдуарда. В свите было еще с полдюжины незнакомых мне молодых людей, а потом я увидел своего кузена, Этельреда. Он тоже меня увидел и замер как вкопанный. Эдуард, уже успевший подойти к гробу отца, удивился, что зять стоит на месте, и подозвал его. Мы со Стипой опустились на одно колено и почтительно слушали, как Эдуард, сложив руки, молится у гроба. Никто не произносил ни слова. Хор пел, от свечей в пронизанный солнечными лучами воздух поднимался дымок.

Этельред прикрыл глаза и сделал вид, будто тоже молится. Выражение на его лице было печальным и, как ни странно, старческим, наверное, потому, что его снедала болезнь, которая, как и у его тестя Альфреда, проявлялась в периодических приступах. Я наблюдал за ним, пытаясь понять, что им движет. Вероятно, он надеялся, что смерть Альфреда ослабит нить, удерживающую Мерсию при Уэссексе. Должно быть, он надеялся, что состоятся две коронации, одна в Уэссексе, а другая в Мерсии, и, должно быть, знал, что Эдуард об этом догадывается. На его пути стояла только жена, которую очень любило население Мерсии и которую он заточил в Святую Хедду, чтобы лишить власти. Еще одним препятствием был любовник жены.

– Лорд Утред. – Эдуард открыл глаза, но руки не опустил.

– Лорд? – откликнулся я.

– Ты останешься на похороны?

– Если таково твое желание, лорд.

– Мое желание таково, – сказал Эдуард. – А потом ты должен поехать в свое поместье в Фагранфорде, – продолжал он. – Уверен, у тебя там много дел.

– Да, лорд.

– Лорд Этельред, – произнес Эдуард твердо и громко, – останется при мне на несколько недель в качестве советника. Я нуждаюсь в мудрых советах и не вижу никого, кроме него, кто мог бы дать их мне.

Это была ложь. Даже полный идиот давал бы более полезные советы, чем Этельред, и, естественно, Эдуарду не нужны были никакие советы Этельреда. Он просто хотел, чтобы тот постоянно был на виду и не имел возможности устроить беспорядки. Меня же он отправлял в Мерсию, потому что доверял мне и знал, что я удержу Мерсию во власти западных саксов. А еще он знал, что если я поеду в Мерсию, то туда же поедет и его сестра. Я сохранил на лице бесстрастное выражение.

Под сводами церкви пролетела ласточка, и ее белый влажный помет упал на мертвое лицо Альфреда, прямо на нос, и стек на левую щеку.

Это был плохой знак, настолько ужасный, что люди вокруг гроба охнули.

Именно в этот момент в церковь вошел один из гвардейцев Стипы. Подойдя к гробу, он, однако, не преклонил колена. Вместо этого он посмотрел на Эдуарда, потом перевел взгляд на Этельреда, с Этельреда – на меня. Казалось, он в растерянности и не знает, с чего начать. Наконец Стипа не выдержал и рявкнул на него, приказывая говорить.

– Леди Этельфлед, – произнес гвардеец.

– Что с ней? – спросил Эдуард.

– Лорд Этельволд взял ее в заложники, лорд, забрал из конвента. Захватил ее силой, лорд. И увез.

Итак, борьба за Уэссекс началась.

Глава седьмая

Этельред расхохотался. Наверное, это было нервной реакцией, но в старой церкви его хохот прозвучал насмешкой и эхом отдался от высоких каменных стен. А потом наступила тишина, да такая, что я услышал, как с крыши падают капли воды.

Эдуард устремил взгляд на меня, потом на Этельреда, потом на Этельхельма. Он явно был озадачен.

– Куда поехал лорд Этельволд? – задал разумный вопрос Стипа.

– Монашки сказали, что в Твеокснам, – ответил гонец.

– Но ведь он принес мне присягу! – возмущенно воскликнул Эдуард.

– Он всегда был лживым ублюдком, – сказал я и повернулся к гвардейцу. – Это он сказал монашкам, что едет в Твеокснам?

– Да, лорд.

– И мне он сказал то же самое, – задумчиво произнес я.

Эдуард взял себя в руки.

– Я хочу, чтобы все твои люди вооружились и оседлали лошадей, – обратился он к Стипе, – и были готовы выехать в Твеокснам.

– Это у него единственное поместье, лорд король? – спросил я.

– У него есть еще Уимбурнан, – ответил Эдуард. – А что?

– Кажется, его отец похоронен в Уимбурнане?

– Да, там.

– Значит, туда он и поехал, – сказал я. – Он упомянул Твеокснам, потому что хочет нас запутать. Когда похищаешь человека, тогда не говоришь преследователям, куда его везешь.

– А зачем ему похищать Этельфлед? – На лице Эдуарда вновь отразилась растерянность.

– Затем, что он хочет перетянуть на свою сторону Мерсию, – ответил я. – Она с ним в хороших отношениях?

– В хороших? Мы все пытались с ним подружиться, – сказал Эдуард. – Он же наш кузен.

– Он думает, что сможет с ее помощью заставить Мерсию служить его интересам, – предположил я, но не добавил, что на Мерсии все не закончится. Если Этельфлед встанет на сторону своего кузена, это для многих в Уэссексе станет сигналом к тому, чтобы поддержать Этельреда.

– Так мы едем в Твеокснам? – неуверенно спросил Стипа.

Эдуард колебался. Наконец он покачал головой и посмотрел на меня.

– Эти два места расположены очень близко, – с сомнением в голосе произнес он и тут вспомнил, что отныне он король и должен принимать решения. – Мы едем в Уимбурнан, – сказал он.

– Я еду с тобой, лорд король, – сказал я.

– Зачем? – не задумываясь выпалил Этельред. У него не хватило благоразумия промолчать.

Король и олдермены озадаченно посмотрели на него.

Я выждал несколько мгновений, чтобы эхо от этого вопроса успело стихнуть, и улыбнулся.

– Чтобы защитить честь сестры короля, естественно, – гордо заявил я.

Меня все еще разбирал смех, когда мы выезжали из города.


На сборы ушло некоторое время. На сборы всегда уходит определенное время. Надо оседлать лошадей, надеть кольчуги, достать из хранилищ знамена, и пока королевские гвардейцы занимались всем этим, я с Осфертом отправился в Святую Хедду.

Аббатиса Хильдегит была вся в слезах.

– Он сказал, что она нужна в церкви, – объясняла она мне, – что вся семья должна вместе молиться о душе отца.

– Ты ничего плохого не сделала, – сказал я.

– Но он увез ее!

– Он не причинит ей вреда, – заверил я ее.

– Но… – Она замолчала, и я догадался, что она вспоминает свой позор многолетней давности, когда ее изнасиловали датчане.

– Она дочь Альфреда, – сказал я, – и ему нужна ее поддержка, а не неприязнь. Ее помощь дает ему легитимность.

– Но она же заложница, – сказала Хильд.

– Да, но мы вернем ее.

– Как?

Я дотронулся до рукояти «Вздоха змея» и повернул меч так, что Хильд стал виден серебряный крест, вставленный в набалдашник, тот самый, который она давным-давно подарила мне.

– С помощью вот этого, – сказал я, имея в виду меч, а не крест.

– Тебе не следовало бы появляться с мечом в монастыре, – с наигранной суровостью произнесла она.

– Есть много, чего я не должен делать в монастыре, – хмыкнул я, – но я все равно это делаю.

Она вздохнула.

– Чего Этельволд надеется достичь?

Ответил Осферт:

– Он надеется убедить ее в том, что королем должен быть он. А еще он надеется, что она уговорит лорда Утреда поддержать его. – Он посмотрел на меня и в этот момент стал поразительно похож на своего отца. – У меня нет сомнений в том, – сухо добавил он, – что он каким-нибудь способом сделает возможным брак между лордом Утредом и леди Этельфлед, а в качестве приманки посулит трон Мерсии. Он хочет не просто поддержки леди Этельфлед, ему нужна еще и поддержка лорда Утреда.

Я об этом не думал, и его слова застали меня врасплох. Были времена, когда мы с Этельволдом дружили, но то было давно, в годы нашей юности, когда мы вместе негодовали на Альфреда за то, что он помирил нас. С возрастом негодование Этельволда переросло в ненависть, мое же обратилось в вынужденное восхищение, так что дружбы между нами давно уже не было.

– Он дурак, – сказал я, – и всегда был дураком.

– Причем безнадежный дурак, – согласился Осферт, – но этот дурак знает, что сейчас ему выпал последний шанс заполучить трон.

– Он не дождется моей помощи, – пообещал я Хильд.

– Просто привези ее сюда, – попросила она, и мы отправились выполнять ее просьбу.

Наша маленькая армия выдвинулась на запад. Ее костяком был Стипа и королевские гвардейцы, и к ней присоединились все воины Уинтансестера, имевшие в собственности лошадь. День был ясным, небо очистилось от туч. Мы ехали по землям южного Уэссекса, где в лесах и на пустошах обитали олени и дикие пони и где на влажной почве хорошо отпечатались следы банды Этельволда. Эдуард ехал чуть позади авангарда, его сопровождал солдат, несущий королевский штандарт с белым драконом, отец Коэнвульф, заткнувший длинные полы своей рясы под седло, и еще два олдермена, Этельнот и Этельхельм. Этельреду тоже пришлось поехать: он не мог не участвовать в экспедиции, которая отправилась спасать его жену, но он и его сторонники держались поближе к арьергарду, подальше от меня и Эдуарда. Меня не покидала мысль, что нас слишком много, что хватило бы полудюжины человек, чтобы разобраться с таким идиотом, как Этельволд.

По пути к нам присоединилось много народу. Люди покидали домашние очаги, чтобы встать под королевский штандарт, и вскоре мы уже насчитывали три сотни всадников. Стипа высылал вперед разведчиков, но от них не было никаких вестей, и это означало, что Этельволд поджидает нас за стенами своего поместья. В какой-то момент я пришпорил своего коня, съехал с дороги и поднялся на холм, чтобы оглядеть окрестности. Эдуард поспешил за мной, оставив свою охрану позади.

– Мой отец, – сказал он, – говорил мне, что я могу доверять тебе.

– Ты сомневаешься в его слове, лорд король? – спросил я.

– А вот моя мать говорит, что тебе нельзя доверять.

Я расхохотался. Элсвит, жена Альфреда, всегда ненавидела меня, и это чувство было взаимным.

– Твоя мать никогда не любила меня, – сказал я.

– А Беокка говорил, что ты хочешь убить моих детей, – с упреком произнес он.

– Это не мое решение, лорд король, – возразил головой я, и он удивленно уставился на меня. – Твоему отцу, – продолжал я, – следовало бы перерезать Этельволду горло еще двадцать лет назад, но он этого не сделал. Твои главные враги, лорд король, – не датчане, а близкие тебе люди, жаждущие твоей короны. Твои незаконнорожденные дети станут проблемой для твоих законнорожденных сыновей, но это не моя проблема. Она твоя.

Он покачал головой. Мы с ним впервые после смерти Альфреда оказались вдвоем. Я знал, что он хорошо ко мне относится, но еще я знал, что вызываю у него тревогу. Он всегда видел во мне только воина и в отличие от своей сестры так и не сблизился со мной в детстве. Некоторое время он молчал и наблюдал, как внизу наша маленькая армия движется на запад под развевающимися яркими знаменами. В лучах солнца поблескивала вода, не впитавшаяся в землю после дождей.

– Они не незаконнорожденные, – наконец тихо произнес он. – Я женился на Эггвинне. Я обвенчался с ней в церкви, перед Господом.

– Твой отец не принял этот брак, – напомнил я.

Эдуард пожал плечами.

– Он разгневался. И мать тоже.

– А как же олдермен Этельхельм, лорд король? – спросил я. – Вряд ли он обрадуется, когда выяснится, что дети его дочери не будут старшими.

У него на скулах заиграли желваки.

– Его уверили, что я не заключал брак, – ответил он.

Значит, Эдуард сдался под натиском родительского гнева. Он согласился признать правдой ложь о том, что его дети от леди Эггвинны якобы бастарды. И то, что он дал слабину и пошел на уступку, очень расстраивало его, это было очевидно.

– Лорд, – сказал я, – сейчас ты король. Ты можешь воспитывать своих близнецов как законных детей. Ты король.

– Тем самым я оскорблю Этельхельма, – жалобным тоном проговорил он, – и тогда сколько еще я пробуду королем? – Этельхельм был богатейшим из всех вельмож Уэссекса, пользовался горячей любовью всего королевства, его голос был самым весомым в витане. – Мой отец всегда настаивал на том, что витан имеет право назначать и снимать королей, – продолжал Эдуард, – а моя мать настаивает на том, чтобы я слушался ее советов.

– Ты старший сын, – опять напомнил я, – и ты король.

– Я не буду королем, если Этельхельм и Плегмунд откажутся поддерживать меня, – сказал Эдуард.

– Верно, – вынужден был согласиться я.

– Так что с близнецами придется обращаться как с незаконнорожденными, – печально проговорил он, – и считать их бастардами, пока у меня не хватит могущества заявить об обратном. А до этого времени их надо оберегать, вот поэтому они будут находиться на попечении моей сестры.

– На моем попечении, – ровным голосом произнес я.

– Да, – согласился он и вгляделся в мое лицо. – Если ты обещаешь не убивать их.

Я засмеялся.

– Я не убиваю маленьких детей, лорд король. Я жду, когда они вырастут.

– Они должны стать взрослыми, – сказал он и нахмурился. – Ты же не осуждаешь меня за грех, правда?

– Я?! Я же язычник, лорд, – сказал я, – какое мне дело до греха?

– Тогда заботься о моих детях, – проговорил он.

– Хорошо, лорд король, – пообещал я.

– А теперь расскажи, что мне делать с Этельредом, – добавил он.

Я перевел взгляд на отряд своего кузена, который ехал плотной группой в арьергарде.

– Он хочет быть королем Мерсии, – сказал я, – но он знает, что ему понадобится поддержка Уэссекса, поэтому он не возьмет трон без твоего разрешения, а ты это разрешение не дашь.

– Не дам, – подтвердил Эдуард. – Но моя мать утверждает, что и мне понадобится его поддержка.

Вот подлая баба, подумал я. Ей всегда нравился Этельред, а свою дочь она всегда осуждала. Однако в ее словах была доля правды. Этельред мог выставить на поле битвы как минимум тысячу человек, и если Уэссексу когда-либо придется на севере противостоять датским лордам, роль такого пополнения будет неоценима. Но, как я сотню раз повторял Альфреду, всегда нужно помнить о том, что Этельред найдет массу предлогов, чтобы оставить свою дружину дома.

– Так о чем тебя просит Этельред?

Вместо прямого ответа Эдуард поглядел вверх, в небо, потом перевел взгляд на запад.

– Он ненавидит тебя.

– И твою сестру, – напомнил я.

Он кивнул.

– Он хочет, чтобы Этельфлед вернули… – начал он и замолчал, потому что затрубил рог.

– Он хочет, чтобы Этельфлед либо вернули ему, либо заперли в конвенте, – догадался я.

– Да, – подтвердил Эдуард, – именно этого он и хочет. – Рог протрубил во второй раз, и он обратил свое внимание на дорогу. – Я им зачем-то понадобился, – сказал он, увидев, что отец Коэнвульф машет нам.

Двое воинов Стипы поскакали к авангарду. Эдуард вонзил шпоры в бока своего коня, и мы поспешили к голове колонны. Выяснилось, что двое разведчиков доставили какого-то священника. При виде короля тот буквально вывалился из седла и поспешил опуститься на колени.

– Лорд, лорд король! – залепетал он, задыхаясь.

– Кто ты? – спросил Эдуард.

– Отец Эдмунд, лорд.

Он приехал из Уимбурнана, где служил священником, и рассказал, что Этельволд поднял в городе свое знамя и объявил себя королем Уэссекса.

– Что? – не поверил своим ушам Эдуард.

– Он заставил меня прочитать воззвание, лорд, прямо на ступенях Святого Катберта.

– И он называет себя королем?

– Он говорит, что он король Уэссекса, лорд. Он требует, чтобы люди присягали ему.

– Сколько человек было там, когда ты уехал? – спросил я.

– Не знаю, лорд, – ответил отец Эдмунд.

– Ты видел там мою сестру? – спросил Эдуард.

– Леди Этельфлед? Да, лорд, она была с ним.

– Сколько у него людей? – спросил я. – Двадцать человек? Двести?

– Не знаю, лорд. Много.

– Он отправил гонцов к другим лордам? – продолжал я расспросы.

– К танам, лорд. Он отправил меня. Я должен привести к нему людей.

– А вместо этого ты нашел меня, – одобрительно произнес Эдуард.

– Он собирает армию, – сказал я.

– Фирд, – мрачно уточнил Стипа.

Этельволд делает то, что считает мудрым, однако мудрости в его действиях как раз и не хватает. Он унаследовал от отца обширные поместья, и Альфред, проявив величайшую глупость, оставил ему эти земли. Сейчас Этельволд требует, чтобы его арендаторы взялись за оружие и вступили в армию, которая, как он рассчитывает, пойдет на Уинтансестер. Но это будет не армия, а фирд, обычное ополчение, состоящее из горожан, чернорабочих и плотников, кровельщиков и пахарей. У Эдуарда же – самая настоящая армия из великолепно обученных воинов. Фирд хорош для обороны бурга или для запугивания противника числом, но для сражения, для противостояния с вооруженными мечами датчанами или дикими племенами северян нужен воин. Этельволду следовало бы остаться в Уинтансестере, прикончить детей Альфреда и только потом поднять свой штандарт. Он же, как истинный глупец, отправился к себе домой, и теперь наша армия движется к его дому.

Близился вечер, когда мы подошли к Уимбурнану, солнце спускалось к горизонту, и холмы отбрасывали длинные тени на луга, где паслись овцы и прочий скот Этельволда. Мы двигались с востока, и никто не помешал нам подойти к маленькому городку, расположенному между двумя реками. Там, где русла рек сближались, стояла каменная церковь. В этой церкви покоился король Этельред, брат Альфреда и отец Этельволда. За церковью стоял окруженный высоким палисадом дом Этельволда, и над ним был водружен флаг с изображением бегущего белого оленя со свирепым взглядом и двумя крестами вместо рогов. Само полотнище было темно-красным, и на фоне заходящего солнца казалось, будто это кипящая кровь.

Мы обошли город с севера, переправившись через меньшую из рек и поднявшись по пологому склону, на вершине которого стоял один из фортов, построенных древними. Форт был вырублен в меловой породе и, как мне рассказал отец Эдмунд, назывался Баддан Бириг. Местные жители верили, что зимними ночами там танцует дьявол. Три стены форта, сложенные из осколков, поросли травой, в двух воротах паслись овцы. Форт стоял над дорогой, по которой поехал бы Этельволд, если бы решил отправиться на север, к своим датским друзьям. Первым порывом Эдуарда было заблокировать дорогу на Уинтансестер, однако я убедил его, что это ничего не даст, так как город защищают стены и гарнизон, и гораздо большую опасность представляет тот факт, что Этельволд может сбежать из Уэссекса.

Наша армия, над которой реяли королевские знамена, вытянулась в длинную линию. Уимбурнан лежал в паре миль к югу и востоку от нас, и мы казались несокрушимой силой любому, кто видел нас из города. Наше оружие и наши кольчуги сверкали в лучах заходящего солнца на фоне белых стен форта. Правда, то же самое солнце слепило нас, и нам трудно было разобрать, что происходит в городке, однако мне все же удалось разглядеть воинов и лошадей у дома Этельволда, а также обычных людей, собирающихся на улицах.

– Сколько у него людей? – спросил Эдуард.

Он задавал этот вопрос раз десять с тех пор, как мы повстречались с отцом Эдмурдом, и раз десять получал ответ, что мы не знаем, что никто не знает, что их может быть и сорок, и четыреста.

– Не так уж много, лорд, – наконец-то ответил я.

– И что?.. – начал он и вдруг замолчал. Он собирался спросить, что нам делать, но потом вспомнил, что он король и, следовательно, должен сам дать ответ на свой вопрос.

– Что ты хочешь: чтобы он был жив или мертв? – спросил я.

Он пристально посмотрел на меня. Он знал, что должен принять решение, но не знал, какое именно. Отец Коэнвульф, который когда-то был его учителем, собрался дать Эдуарду совет, но тот отмахнулся от него.

– Я хочу, чтобы он предстал перед судом, – сказал он.

– Помни, о чем я говорил тебе, – сказал я. – Твой отец избавил бы нас от множества проблем, если бы просто убил Этельволда. Так почему бы тебе не дать мне возможность прикончить этого ублюдка?

– Или мне, лорд, – вызвался Стипа.

– Он должен предстать перед судом витана, – решил Эдуард. – Я не желаю начинать свое правление с убийства.

– Аминь, хвала Господу, – произнес отец Коэнвульф.

Я перевел взгляд в долину. Если Этельволд и собрал армию, то ее нигде не видно. Я разглядел только кучку лошадей да толпу людей.

– Просто позволь мне убить его, лорд, – сказал я, – и проблема будет решена к закату.

– Позволь мне поговорить с ним, – встрепенулся отец Коэнвульф.

– Вразуми его, – сказал Эдуард священнику.

– Разве можно вразумить загнанную крысу? – осведомился я.

Эдуард проигнорировал мой вопрос.

– Передай ему, что он должен сдаться на нашу милость, – добавил он.

– А если вместо этого он решит убить отца Коэнвульфа, лорд король? – спросил я.

– Я в руках божьих, – сказал Коэнвульф.

– Уж лучше бы ты был в руках лорда Утреда, – буркнул Стипа.

Солнце – ослепительно красный шар, висевший на небе – спустилось к горизонту. Эдуард явно был озадачен моим вопросом, но старался держаться уверенно.

– Пойдете втроем, – твердо объявил он, – а переговоры будет вести отец Коэнвульф.

Пока мы ехали вниз по холму, отец Коэнвульф, бледный как полотно, наставлял меня. Я не должен никому угрожать, я не должен говорить, пока ко мне не обратятся, я не должен прикасаться к своему мечу, а леди Этельфлед, настаивал он, следует препроводить под защиту ее мужа. Отец Коэнвульф был суров – именно таких несгибаемых людей Альфред любил назначать на должности учителя или советника. Он, конечно, был умен – все привилегированные священники Альфреда обладали острым умом и проницательностью, – однако он отличался излишней поспешностью в осуждении за грех или в определении греха как такового, что означало, что нас с Этельфлед он не одобряет.

– Ты понял меня? – грозно спросил он, когда мы добрались до дороги, скорее похожей на тропку между нестрижеными живыми изгородями.

По полям бегали трясогузки, а дальше, за городом, в небо поднялась стая скворцов и темным облаком исчезла в вышине.

– Мне запрещается кому-либо угрожать, – весело повторил я, – с кем-либо заговаривать и прикасаться к своему мечу. А не будет проще, если я перестану дышать?

– И мы вернем леди Этельфлед на ее законное место, – твердо напомнил Коэнвульф.

– А какое ее законное место? – поинтересовался я.

– Это решит ее муж.

– Но он хочет упрятать ее в монастырь, – заметил я.

– Если таково его решение, лорд Утред, – ответил Коэнвульф, – значит, такова ее судьба.

– Думаю, тебе придется усвоить, – мягко произнес я, – что у этой дамы есть свои мозги. Может случиться так, что она не сделает то, что захочет мужчина.

– Она подчинится своему мужу, – продолжал настаивать Коэнвульф, и я просто расхохотался, что вызвало у него недовольство. Бедняга Стипа страшно смутился.

На окраине города мы насчитали с полдюжины вооруженных мужчин, однако они не попытались остановить нас. Здесь не было стен, не было оборонительных укреплений, поэтому мы просто прошли на улицу, где воняло дерьмом и дымом. Все встречные выглядели встревоженными и молча провожали нас взглядами, некоторые даже крестились. Солнце уже село, и опустились сумерки. Когда мы проезжали мимо одной очень уютной на вид таверны, сидевший за столом мужчина отсалютовал нам полным рогом. Я обратил внимание на то, что оружие есть у очень немногих. Если Этельволд не может собрать фирд в родном городе, тогда как он надеется поднять все графство против Эдуарда? При нашем приближении ворота, ведшие в Святого Катберта, со скрипом открылись, и в щель выглянула женщина. В следующее мгновение ворота захлопнулись. У дверей церкви тоже стояла охрана, но и там нас никто не остановил, а лишь проводили угрюмыми взглядами.

– Он уже проиграл, – сказал я.

– Это точно, – согласился Стипа.

– Проиграл? – не понял отец Коэнвульф.

– Это его цитадель, – пояснил я, – и никто здесь не хочет бросать нам вызов.

Во всяком случае, никто не бросил нам вызов, пока мы не добрались до входа в дом Этельволда. Ворота были украшены его знаменем, и их охраняло семь копейщиков. Путь преграждала жалкая баррикада из бочек, на которые было уложено два бревна. Один из копейщиков выступил вперед и направил на нас свое копье.

– Дальше нельзя, – объявил он.

– Убери бочки, – сказал я, – и открой ворота.

– Назовитесь, – потребовал он.

Это был мужчина средних лет, крепкого телосложения, седобородый и очень ответственный.

– Это Матвей, – сказал я, указывая на отца Коэнвульфа, – я Марк, а он Лука, четвертый же напился, и мы его с собой не взяли. Ты же отлично знаешь, кто мы такие, черт побери, так что открывай ворота.

– Впусти нас, – строго произнес отец Коэнвульф, бросив на меня испепеляющий взгляд.

– С оружием нельзя, – сказал стражник.

Я посмотрел на Стипу. Слева у него был пристегнут длинный меч, справа – короткий, за спиной висел топор.

– Стипа, – обратился я к нему, – скольких ты убил в сражении?

Его озадачил мой вопрос, однако он задумался над ответом. Наконец он помотал головой.

– Сбился со счета, – сказал он.

– Я тоже, – кивнул я и повернулся к стражнику. – Можешь забрать у нас оружие, – сказал я ему, – а можешь остаться в живых и пропустить нас.

Он решил, что ему лучше остаться в живых, поэтому он приказал своим людям убрать бочки и бревна и открыть ворота. Мы въехали на двор. В свете недавно зажженных факелов оседланные лошади отбрасывали дрожащие тени. Я насчитал тридцать воинов, все были в кольчугах и при оружии, однако ни один не встал у нас на пути. Зато было видно, как сильно они нервничают.

– Он готовится к бегству, – сказал я.

– Тебе запрещается разговаривать здесь, – раздраженно произнес отец Коэнвульф.

– Умолкни, святоша, – бросил я ему.

Подошли слуги, чтобы забрать наших лошадей, и управляющий, как я и ожидал, потребовал от нас со Стипой сдать мечи, прежде чем мы войдем в дом.

– Нет, – сказал я.

– Мой меч останется со мной, – угрожающе проговорил Стипа.

Управляющий заволновался, засуетился, но отец Коэнвульф уверенно прошел вперед мимо него, и мы последовали за ним. Мы оказались в просторном зале, освещенном огнем камина и свечами, расставленными на двух столах по обе стороны от трона – по-другому назвать это огромное кресло на подиуме было нельзя. На троне сидел Этельволд, при нашем появлении он вскочил и в два шага приблизился к краю подиума. Рядом с троном стояло еще одно кресло, поменьше, и в нем сидела Этельфлед. По обе стороны от нее замерли копейщики. Она мрачно улыбнулась мне и подняла руку, показывая, что ей ничего не угрожает.

В зале было около пятидесяти человек, большей частью вооруженные, несмотря на усилия управляющего. И опять же ни один из них не сделал попытки остановить нас. Наше появление, кажется, стало причиной для внезапного молчания. Эти люди, как и те, во дворе, нервничали. Я знал некоторых из них и догадывался, что мнения разделились. Более молодые, стоявшие у подиума, поддерживали Этельволда, старшие – все они были его танами – выражали недовольство происходящим. Даже собаки притихли. Одна из них взвыла, когда мы вошли, и тут же убежала в дальний угол и там легла.

Этельволд стоял на краю помоста. Он сложил на груди руки, желая выглядеть величественно, но мне он показался таким же испуганным, как собаки. А вот светловолосый парень рядом с ним был полон энтузиазма.

– Возьми их в плен, лорд, – подбивал он Этельволда.

Есть люди, которых можно заставить поверить и в самую безнадежную затею, и в самую безумную идею, и в самое нелепое утверждение. Светловолосый был именно из таких. Интересы Этельволда он воспринимал как свои собственные. Красивый и ясноглазый, он обладал брутальной внешностью, которую подчеркивал квадратный подбородок и широкие плечи. Его длинные волосы были собраны в хвост и повязаны кожаной лентой. Еще одна лента была повязана вокруг шеи, напоминая узенький шарф, и выглядела на нем неестественно, потому что была сшита из драгоценного розового шелка, завезенного в Британию торговцами из дальних стран. Кончики розовой ленты свисали на великолепную кольчугу, вероятно, сработанную дорогими кузнецами Франкии. Его ремень украшали квадратные золотые накладки, а рукоятку меча – хрустальное навершие. Он был богат, уверен в себе и смотрел на нас с ожесточением.

– Ты кто? – пренебрежительно произнес отец Коэнвульф, обращаясь к парню.

– Меня зовут Сигебрихт, – гордо объявил тот. – А для тебя, церковник, лорд Сигебрихт.

Ага, значит, это тот самый гонец, который возил послания Этельволда датчанам, тот самый Сигебрихт Сентский, который любил леди Эггвинну, но потерял ее из-за ее любви к Эдуарду.

– Не разрешай им говорить, – наставлял он своего покровителя. – Убей их!

Этельволд растерялся, не зная, что делать.

– Лорд Утред, – приветствовал он меня просто потому, что ему больше нечего было сказать.

Ему следовало бы приказать своим людям порубить нас в капусту, а потом возглавить армию и пойти в наступление на Эдуарда, однако ему не хватило на это мужества. К тому же он, вероятно, знал, что за ним последует только горстка сторонников.

– Лорд Этельволд, – суровым тоном начал отец Коэнвульф, – мы прибыли сюда, чтобы вызвать тебя на суд короля Эдуарда.

– Нет такого короля, – вякнул Сигебрихт.

– Тебе будут оказаны все почести, полагающиеся по ранту, – продолжал отец Коэнвульф, игнорируя Сигебрихта и обращаясь только к Этельволду. – Ты нарушил покой короля, и за это тебе придется ответить перед королем и витаном.

– Здесь король я, – сказал Этельволд и еще сильнее отвел назад плечи, чтобы добиться царственной осанки. – Я король, – повторил он, – и я буду жить или умру в своем королевстве!

На мгновение мне стало жаль его. Дядя Альфред обманом лишил его трона и отодвинул в сторону, а потом вынудил наблюдать, как он превращает Уэссекс в самое мощное королевство Британии. Этельволд нашел утешение в эле, медовухе и вине. Пьяным он всегда был приятным в общении, однако его никогда не покидало стремление исправить ту великую несправедливость, что была учинена по отношению к нему в детстве. И вот сейчас он изо всех сил пытается держаться по-королевски, но за ним не готовы следовать даже его собственные сторонники, за исключением молодых дураков вроде Сигебрихта.

– Ты не король, лорд, – без обиняков заявил отец Коэнвульф.

– Он король! – Сигебрихт метнулся к отцу Коэнвульфу с таким видом, будто собрался сбить священника с ног, и Стипа сделал шаг вперед.

В жизни я повидал немало людей устрашающего вида, но Стипа был самым ужасным из них. Высоченный, на целую голову выше других мужчин, с широким, ничего не выражающим лицом, он выглядел свирепым и безжалостным, а на самом деле обладал нежной душой, отличался добротой и способностью глубоко сострадать другим людям. Когда-то его прозвали Стипа Снотор, что означало Стипа-дурачок, только вот я уже давно не слышал, чтобы кто-то так о нем отзывался. Он родился рабом, но поднялся до командира королевских гвардейцев, и хотя он не отличался сообразительностью, его главными чертами были преданность, усердие и основательность. В Уэссексе не было воина, которого боялись бы так, как его, и сейчас, когда он положил руку на рукоять своего огромного меча, Сигебрихт замер как вкопанный, и я увидел страх на его надменной физиономии.

А еще я увидел улыбку Этельфлед.

Этельволд понял, что проиграл, но все еще пытался сохранить лицо.

– Отец Коэнвульф, не так ли? – спросил он.

– Да, лорд.

– Уверен, твои советы полны мудрости. Возможно, ты дашь мне один?

– Именно для этого я и здесь, – ответил отец Коэнвульф.

– И прочитаешь молитву в моей часовне? – Этельволд рукой указал на дверь позади него.

– Для меня это было бы честью, – сказал отец Коэнвульф.

– Ты с нами, моя дорогая, – обратился Этельволд к Этельфлед.

Вид у него был смиренный. Он поманил к себе человек шесть, своих ближайших сподвижников, в том числе и Сигебрихта, и все прошли в маленькую дверцу за подиумом. Этельфлед вопросительно посмотрела на меня, и я кивнул, потому что собирался идти в часовню вместе с ней. Она прошла вслед за Сигебрихтом, но как только мы шагнули вперед, Этельволд поднял руку.

– Только отец Коэнвульф, – сказал он.

– Куда он, туда и мы, – возразил я.

– Ты хочешь помолиться? – язвительно осведомился у меня отец Коэнвульф.

– Я хочу обеспечить твою безопасность, – ответил я, – хотя одному богу известно, зачем мне это нужно.

Коэнвульф перевел взгляд на Этельволда.

– Ты даешь мне слово, лорд, что в твоей часовне я буду в полной безопасности?

– Это ты, отец, гарант моей безопасности, – с удивительным смирением произнес Этельволд, – и мне нужен твой совет, нужна твоя молитва. Поэтому да, я даю тебе слово, что ты будешь в полной безопасности.

– Тогда жди здесь, – высокомерно бросил мне Коэнвульф. – Ждите оба.

– Ты доверяешь этому ублюдку? – спросил я достаточно громко, чтобы услышал Этельволд.

– Я доверяю всемогущему Господу, – величественно произнес Коэнвульф, проворно забрался на помост и последовал за Этельволдом.

Стипа дотронулся до моей руки.

– Пусть идет, – сказал он, и мы остались ждать.

К нам подошли двое из тех, кто был постарше, и заявили, что это была не их идея и что они пошли за Этельволдом только потому, что он заверил их: витан Уэссекса поддержал его претензии на трон. Я сказал им, что им нечего бояться, поскольку они не поднимали оружие против своего законного короля. Того самого короля, который, как мне было известно, все еще ждал нашего возвращения в старом форте к северу от города, все ждал и ждал, несмотря на то, что на землю опустилась ночь и в небе зажглись звезды. Мы тоже ждали.

– Сколько времени занимает молитва? – спросил я.

– Я знаю, что она может длиться и два часа, – угрюмо ответил Стипа, – а проповедь – и того дольше.

Я повернулся к управляющему, тому, который хотел забрать у нас мечи.

– Где часовня? – спросил я.

На лице человека отразился ужас.

– Нет никакой часовни, лорд, – запинаясь произнес он.

Я выругался и поспешил к двери в задней части зала. Распахнув ее, я увидел альков для сна. Здесь лежали шкуры и шерстяные одеяла, стояло деревянное ведро и высокая незажженная свеча в серебряном подсвечнике. В противоположной стене была еще одна дверь, и она вела на крохотный дворик. Дворик был пуст, а открытую калитку охранял одинокий копейщик.

– В какую сторону они поехали? – заорал я стражнику, который тут же указал на западную часть улицы.

Мы бегом вернулись на главный двор, где нас ждали лошади.

– Езжай к Эдуарду, – сказал я Стипе, – передай ему, что ублюдок сбежал.

– А ты? – спросил он, взлетая в седло.

– А я на запад.

– Одному опасно, – предупредил Стипа.

– Поезжай, – сказал я.

Стипа, конечно, был прав. Ехать одному в ночную темень было действительно неразумно, но я не хотел возвращаться к меловым стенам Баддан Бирига, зная, что еще как минимум два часа уйдут впустую на обсуждение дальнейших действий. Интересно, что случилось с отцом Коэнвульфом, спрашивал я себя, надеясь, что он жив. Я стремительно несся по слабо освещенной факелом улице и то и дело пришпоривал коня.

Этельволд потерпел неудачу в своей жалкой попытке стать признанным королем Уэссекса, однако он не сдался. Жители собственного графства отказались поддержать его, в распоряжении бунтовщика была лишь маленькая горстка сподвижников, поэтому он решил бежать туда, где можно найти воинов, вооруженных мечами, щитами и копьями. Он наверняка поехал на север, к датчанам, а пути туда только два: по суше, в обход небольшой армии, что Эдуард привел в Уимбурнан, либо по воде. Если по воде, то тогда он должен был направиться на юг, где его, вероятно, ждал корабль. Правда, я сразу же отбросил эту мысль. Датчане не знали, когда умрет Альфред, и ни один датский корабль не рискнул бы болтаться в водах западных саксов, так что маловероятно, чтобы Этельволда поджидало какое-нибудь судно. Он вынужден выпутываться самостоятельно, поэтому он скорее всего выбрал сухопутный путь.

Я преследовал его, ощупью пробираясь сквозь мрак. В небе светила луна, но проезжая часть оказалась в тени. И я, и моя лошадь с трудом разбирали дорогу. Иногда мне казалось, что я вижу свежие отпечатки подков, но уверенности в этом у меня не было. Дорога тянулась между живыми изгородями и высокими деревьями и обычно использовалась для перегонки скота. После речной долины она круто поворачивала на север.

По пути мне попалась деревушка, и в хижине кузнеца я заметил свет. Как оказалось, подмастерье поддерживал огонь в горне. Такова была его работа – всю ночь не давать огню гаснуть. Он ужасно испугался, когда увидел меня в боевом облачении: в шлеме, в кольчуге и с освещенными пламенем ножнами.

Я осадил лошадь и заговорил с мальчишкой.

– Когда я был в твоем возрасте, – зазвучал мой голос из-под нащечных пластин, – я тоже следил за горном. Моя работа состояла в том, чтобы затыкать щели и дыры мхом или влажной землей в тех местах, где просачивался дым. Я занимался этим долгими ночами. Я знаю, как тебе одиноко.

Он лишь кивнул, слишком напуганный, чтобы говорить.

– Но у меня была девочка, которая приходила и наблюдала за горном вместе со мной, – продолжал я, вспомнив Бриду. – А у тебя есть девочка?

– Нет, лорд, – ответил он, упал на колени и подобострастно склонил голову.

– Девочки – это лучшая компания в одинокую ночь, – сказал я, – даже несмотря на то, что они слишком много болтают. Взгляни на меня, парень, и ответь мне на один вопрос, – попросил я. – Здесь проезжали люди? И женщина с ними?

Мальчишка ничего не сказал, лишь молча таращился на меня. Моя лошадь забеспокоилась: то ли ей не нравился жар от горна, то ли раздражал едкий дым. Я похлопал ее по шее.

– Эти люди велели тебе молчать, – сказал я. – Они предупредили, что ты должен хранить тайну. Они угрожали тебе.

– Он сказал, что он король, лорд, – еле слышно прошептал мальчишка.

– Настоящий король здесь, поблизости, – сказал я. – Как называется эта деревня?

– Бланефорд, лорд.

– Похоже, милое местечко. Значит, они поехали на север?

– Да, лорд.

– Давно?

– Не очень, лорд.

– И эта дорога ведет в Сефтесбери? – спросил я, пытаясь вспомнить названия этих важных районов богатого Уэссекса.

– Да, лорд.

– Сколько их было? – спросил я.

– Дик и мимп, лорд, – ответил мальчишка, и я понял, что он считает по-другому, не так, как я. Парень оказался смышленым и тоже догадался об этом, поэтому растопырил все пальцы на обеих руках, а потом поднял вверх только одну руку. Пятнадцать.

– С ними был священник?

– Нет, лорд.

– Ты молодчина, – сказал я, и он действительно был отличным парнем, потому что ему хватило ума сосчитать их. Я бросил ему кусочек серебра. – Утром, – добавил я, – передай своему отцу, что ты виделся с Утредом Беббанбургским и что ты выполнил свой долг перед новым королем.

Его глаза расширились от изумления, а я направил лошадь к броду, где дал ей напиться, а потом послал в галоп.

В ту ночь я вполне мог не дожить до утра. У Этельволда было четырнадцать человек, если не считать Этельфлед, и он наверняка знал, что я брошусь в погоню. Вероятно, он решил, что за ним погонится вся армия Эдуарда. Если бы он знал, что преследовать его будет одинокий всадник, он обязательно устроил бы засаду, и тогда я встретил бы свою смерть под яркой луной. Хотя такая смерть лучше, размышлял я, чем та, которой умер Альфред. Лучше умереть в бою, чем лежать с огромной, как камень, шишкой в брюхе в провонявшей комнате, мучиться от страшной боли и давиться слезами. Но потом, в другой жизни, все равно приходит облегчение, и человек заново рождается к радости. Христиане называют это раем и пытаются загнать нас в его мраморные залы страшными сказками об адском огне, который горячее огня в горне кузнеца. А вот я отправлюсь в снопе света в главный зал Вальхаллы, где меня будут ждать друзья, и не только друзья, но и враги, люди, которых я убил в битвах, и мы будем пировать, и пить, и биться, и развлекаться с женщинами. Такова наша судьба, но ежели мы умираем неправильно, тогда нам предстоит вечно обитать в холодных залах богини Хель.

Как все это странно, думал я, в ночи преследуя Этельволда. Христиане говорят, что наша кара – это преисподняя, а датчане говорят, что те, кто умирает неправильно, отправляются в Хель, где правит богиня с таким же именем. Только преисподняя и Хель не одно и то же. Хель – не преисподняя. Там люди не горят в огне, а лишь влачат жалкое существование. Достаточно умереть с мечом в руке – и ты никогда не увидишь разлагающееся тело Хель, не испытаешь голод в бескрайних ледяных пещерах. Однако во владениях Хель нет наказания. Там человек вечно ведет обычную жизнь. Христиане же обещают кару или вознаграждения, как будто мы малые дети, хотя на самом деле то, что будет потом, – это то же самое, что было раньше. Все изменится, сказала мне Эльфаделль, и все будет по-прежнему, так было и так будет. Воспоминание об Эльфаделль повернуло мои размышления к Эрсе, к ее стройному телу, изгибающемуся на мне, к ее сладостным стонам, к радости соития.

С рассветом окрестности огласил рев оленей. Стоял сезон гона, время, когда стаи скворцов черными тучами застилают небо и опадают листья. Я остановил уставшую лошадь на небольшом подъеме дороги и огляделся, но никого не увидел. Мне казалось, будто я один на всей земле встречаю рассвет, будто в этой золотисто-желтой тишине нет ничего, кроме рева оленей, и даже этот звук быстро стих. Я посмотрел на восток и юг, но людей Эдуарда тоже видно не было. Пришпорив лошадь, я двинулся на север, к едва заметным в небе столбикам дыма, которые обозначали город Сефтесбери за холмом.

Сефтесбери был одним из бургов Альфреда, укрепленным городом, который защищал монетный двор и любимый монастырь Альфреда. Этельволд никогда бы не решился постучать в закрытые ворота и потребовать, чтобы его впустили, и не рискнул бы ждать, когда ворота откроют, чтобы просто въехать в город. Комендант бурга, кем бы он ни был, наверняка соблюдает крайнюю осторожность, и это означает, что Этельволд скорее всего объехал город. Но какой дорогой? Я поискал следы, но ничего не нашел. Меня так и подмывало прекратить погоню, хотя я знал, что это глупая идея. Мне хотелось найти в бурге таверну, поесть, заплатить шлюхе, чтобы она согрела мне постель. В этот момент дорогу мне перебежал заяц, с востока на запад, что я воспринял как знак богов. И свернул с дороги на запад.

Вскоре туман рассеялся, и я увидел лошадей на вершине мелового холма. Между мной и холмом лежала лесистая долина, и я поспешил к зарослям, так как понял, что на холме меня тоже заметили. Один из тех, что были наверху, указывал на меня. В следующее мгновение они сорвались с места и поскакали на север. Я насчитал девять человек, но все равно не сомневался, что это люди Этельволда.

Въехав под сень леса, я уже не мог видеть тех, за кем гнался, к тому же низко нависшие ветки замедлили мое продвижение, так как я был вынужден пригибаться. На земле плотным ковром рос папоротник, весело журчал ручеек. Полусгнивший ствол упавшего дерева порос мхом и грибами. Кусты ежевики, плющ и падуб настойчиво теснили подлесок по обе стороны от тропы. Сама же тропа была испещрена свежими следами. В лесу царила полнейшая тишина, и в этой тишине я вдруг ощутил страх. По спине пробежали мурашки. Откуда-то появилась четкая, порожденная ничем иным, кроме опыта, уверенность, что опасность близко.

Я спешился и привязал лошадь к дереву. Правильнее было бы, сказал я себе, вскочить в седло, доехать до Сефтесбери и поднять тревогу. Правильнее было бы сменить лошадь на свежую и повести за собой гарнизон города. Однако ради этого мне пришлось бы повернуться спиной к тому, что угрожало мне. Я вынул из ножен «Вздох змея». Прикосновение к знакомой рукояти успокаивало.

Я медленно пошел вперед.

Кто кого увидел первым: я – всадников на холме, или они – меня? Вероятнее всего, они. Я был слишком погружен в свои размышления, когда ехал по дороге, полугрезил, полудумал. И что, если они первыми увидели меня? Тогда они поняли, что я один, и наверняка сразу узнали меня. Я насчитал девять человек – значит, остальные остались в лесу, в засаде. Возвращайся, убеждал я себя, возвращайся и поднимай гарнизон. В тот момент, когда я уже почти решил, что именно так и сделаю, потому что в этом заключается мой долг и потому что это просто разумно, в пятидесяти шагах от меня из зарослей выскочили два всадника и понеслись навстречу. Один держал на изготовку копье, другой – меч. Оба были в шлемах с нащечными пластинами, в кольчугах и со щитами, и оба были полными идиотами.

Невозможно биться верхом в густом, старом лесу: слишком много препятствий. Эти два всадника не могли ехать шеренгой, потому что тропа была узкой, а подлесок по обе стороны от нее – густым. Так что копейщик выдвинулся вперед. Он, как и его товарищ, был правшой, следовательно, его копье оказалось слева от меня. Я решил подпустить их к себе. Почему их всего двое, спросил я себя и тут же отказался от поисков ответов на эту загадку: первый всадник был уже так близко, что я видел его глаза в узкой щели над пластинами. Я просто шагнул вправо, в заросли ежевики, за ствол мощного дуба. Как только копейщик на полном скаку пронесся мимо, я вернулся на тропу, замахнулся и рубанул лошадь другого всадника по морде. Во все стороны полетели зубы, брызнула кровь. Животное закричало и, отпрянув, свернуло с тропы, а всадник упал, но его нога застряла в стремени, и лошадь поволокла его через заросли. Тем временем первый всадник пытался развернуться на узкой тропе.

– Нет! – прозвучал голос из-за деревьев. – Нет!

К кому он обращается? Ко мне? А, не важно. Второму всаднику удалось высвободить ногу из стремени, и сейчас он лежал на спине, пытаясь подняться. Я подошел и наступил на щит, в петли которого все еще была продета его левая рука, – тем самым обездвижив его, – а затем пронзил его мечом. Одним мощным движением.

На лесную подстилку из листьев хлынула кровь. Умирающий стал судорожно хватать ртом воздух, его тело задергалось, правая рука опустилась.

Тем временем копейщик справился со своей лошадью и направил ее на меня. Он ткнул в мою сторону копьем, но я лишь отклонился в сторону, ухватился за ясеневое древко и сильно дернул. Всадник был вынужден выпустить копье, иначе он вывалился бы из седла. Лишившись копья, он решил выхватить меч, но его лошадь вдруг попятилась, и он замешкался. Именно в это мгновение я и вонзил «Вздох змея» ему в правое бедро, под кольчугу. Почувствовав, как лезвие рассекло мышцы и наткнулось на кость, я быстрым и мощным движением надавил на меч и повернул. И опять из глубины леса донесся голос:

– Нет!

Но да. Копейщик успел только наполовину вытащить свой меч из ножен. Из раны по его ноге текла кровь. Я левой рукой ухватил его за правый локоть и сдернул с лошади.

– Идиот, – рявкнул я и убил его точно так же, как убил его товарища, а потом быстро повернулся в ту сторону, откуда раздавался голос.

Тишина.

Где-то далеко затрубил рог, в ответ ему протрубил другой. Звуки доносились с юга, и я понял, что Эдуард на подходе. Начал звонить колокол, вероятно, в Сефтесбери, в конвенте или в церкви. Раненая лошадь жалобно ржала. Копейщик умер, и я вытащил меч из его горла. Мои сапоги потемнели от крови. Я ощущал страшную усталость. Я мечтал о еде, о мягкой кровати и о теплой шлюхе, но был вынужден пойти по тропе туда, откуда на тропу выскочили эти два идиота.

В том месте тропа делала поворот, и густая листва мешала разглядеть, что впереди. Через несколько шагов я увидел поляну и широкий ручей. В лучах восходящего солнца трава казалось необычайно зеленой, а многочисленные маргаритки – необычайно яркими. На поляне стоял Сигебрихт и еще трое мужчин, а также Этельфлед. Все сидели верхом. Наверняка тем двоим кричал кто-то из этих людей, но кто именно и зачем, определить я не смог.

Я вышел из укрытия. Мое лицо было закрыто нащечными пластинами, кольчуга и сапоги забрызганы кровью, та же кровь запеклась и на клинке «Вздоха змея».

– Кто следующий? – спросил я.

Этельфлед рассмеялась. Позади нее пестрый зимородок вспорхнул над ручьем и исчез в лесу.

– Лорд Утред, – сказала она и, пришпорив лошадь, направила ее ко мне.

– Тебе не причинили вреда? – спросил я.

– Они все были чрезвычайно вежливы, – ответила она и с насмешкой посмотрела на Сигебрихта.

– Их всего четверо, – сказал я. – Кого мне убить первым?

Сигебрихт выхватил свой меч с хрустальным навершием. Я уже готов был отступить к лесу, где у меня имелось преимущество перед всадником, но, к моему изумлению, тот отшвырнул меч. Оружие тяжело упало на землю в нескольких шагах от меня.

– Я сдаюсь на твою милость, – сказал Сигебрихт. Остальные трое последовали его примеру и бросили мечи на землю.

– Слезайте с лошадей, – велел я. – Все четверо. – Я дождался, когда они спешатся. – На колени. – Они опустились на колени. – А теперь найдите хоть одну причину, почему мне не надо убивать вас.

– Мы сдались тебе, лорд, – сказал Сигебрихт, склоняя голову.

– Сдались, – усмехнулся я, – потому что твоим двум идиотам не удалось убить меня.

– Это не мои идиоты, лорд, – униженно произнес Сигебрихт. – Они люди Этельволда. Мои люди вот эти трое.

– Кто отдавал приказ тем двум недоумкам? Он? – обратился я к Этельфлед.

– Нет, – ответила она.

– Они хотели славы, лорд, – сказал Сигебрихт. – Они хотели прославиться как те, кто сразил Утреда.

Я приставил окровавленное острие «Вздоха змея» к щеке Сигебрихта.

– А ты чего хочешь, Сигебрихт Сентский?

– Заключить мир с королем, лорд.

– С каким королем?

– В Уэссексе есть только один король, лорд. Король Эдуард.

Я лезвием меча приподнял его волосы, собранные в хвост. Как же легко перерубить ему шею, подумал я.

– Зачем тебе мир с Эдуардом?

– Я ошибался, лорд, – смиренно произнес Сигебрихт.

– Сударыня? – позвал я, не спуская с него взгляда.

– Они увидели, что ты преследуешь их, – пояснила Этельфлед, – и этот человек, – она указала на Сигебрихта, – предложил отвезти меня к тебе. Он сказал Этельволду, что я смогу уговорить тебя примкнуть к нему.

– И Этельволд поверил в это?

– Я сказала ему, что попытаюсь, – ответила она, – и мне он поверил.

– Он дурак, – сказал я.

– А вместо этого я посоветовала Сигебрихту самому заключить мир, – продолжала она, – сказала, что он сможет дожить до сегодняшней ночи только при условии, что уйдет от Этельволда и присягнет в верности Эдуарду.

Я сунул меч под выбритый подбородок Сигебрихта, поднял его голову и посмотрел в его чрезвычайно красивое лицо, в его ясные глаза. В этих глазах я не увидел даже намека на коварство, один страх. Однако я понимал, что мне придется убить его. Я передвинул меч к шелковой ленте вокруг его шеи.

– Расскажи мне, почему я не должен перерезать тебе глотку, – приказал я.

– Я сдался тебе, – ответил он, – я попросил о пощаде.

– Что это за лента? – спросил я, перерезая ленту. Острие меча оставило на его коже царапину.

– Подарок одной девушки, – ответил он.

– Леди Эггвинны?

Он пристально посмотрел на меня.

– Она была красавицей, – с тоской произнес он, – она была ангелом, она свела меня с ума.

– И предпочла Эдуарда, – сказал я.

– Она мертва, лорд, – продолжал Сигебрихт, – и король Эдуард, думаю, сожалеет об этом так же, как и я.

– Сражайся за живых, – вмешалась Этельфлед, – а не за мертвых.

– Я ошибался, лорд, – сказал Сигебрихт.

Я все никак не мог поверить ему и вдавил острие лезвия ему в шею. В его голубых глазах отразился ужас.

– Это решение моего брата, – спокойно произнесла Этельфлед, отлично понимая, что у меня на уме.

Я сохранил ему жизнь.

В ту ночь, как мы узнали потом, Этельволд пересек границу и вошел в Мерсию. Он ехал на север до тех пор, пока не добрался до дома Сигурда, где ему уже ничего не угрожало. Ему удалось сбежать.

Глава восьмая

Альфреда похоронили.

Церемония затянулась на пять часов и состояла из молитвенных песнопений, причитаний и проповедей. Старого короля уложили в гроб из вяза, расписанный сценами из жизни святых, на крышке был изображен возносящийся к небесам Христос, почему-то с удивленным выражением на лице. В руки мертвого короля вложили кусочек истинного креста, голова усопшего покоилась на Евангелии. Деревянный гроб поместили в свинцовый короб, а тот, в свою очередь, в еще один, на этот раз кедровый, на котором были вырезаны образы святых, бросающих вызов смерти. Одного святого сжигали, однако языки пламени не причиняли ему вреда, другого, вернее, другую, пытали, но она с улыбкой прощала своих мучителей, третьего кололи копьями, а он продолжал читать проповедь. Этот тяжелый саркофаг перенесли в крипту старой церкви и дверь запечатали. Альфред пролежал там до тех пор, пока не достроили новую церковь, а затем его перенесли в склеп. Помню, Стипа рыдал как ребенок. Беокка тоже плакал. Даже Плегмунд, этот суровый епископ, утирал слезы, читая проповедь. Он говорил о лестнице Иакова, которая якобы явилась ему во сне такой, какой ее описывают в священных книгах, и о том, что Иаков лежал на камне-подушке под этой лестницей и слышал голос Господа.

– «Землю, на которой лежишь, Я дам тебе и потомству твоему, – голос Плегмунда дрогнул, когда он читал эти слова, – и будет потомство твое, как песок земный; и распространишься ты и к западу, и к востоку, и к северу, и к югу, и благословятся в тебе и потомстве твоем все племена земные». Альфред тоже мечтал об этом. – Плегмунд слегка охрип. – И сейчас Альфред здесь, в этом городе, и эта земля будет дана его детям и детям его детей до Судного дня! И не только эта земля! Альфред мечтал, чтобы мы, саксы, несли свет Евангелия во все уголки Британии и в другие страны до тех пор, пока все голоса земли не воспоют хвалу Господу.

Помню, после этих слов я мысленно улыбнулся. Я стоял в старой церкви и смотрел, как дымок от ладана поднимается к позолоченным балкам. Меня забавляла уверенность Плегмунда в том, что мы, саксы, должны распространить песок земный на север, юг, восток и запад. Нам бы очень повезло, если бы мы смогли удержать те земли, что у нас есть. Однако паству до глубины души тронули его слова.

– Язычники давят на нас, – заявил Плегмунд, – они подвергают нас гонениям! И все же мы будем взывать к ним и молиться за них, и мы увидим, как они преклоняют колена перед всемогущим Господом, и тогда мечта Альфреда сбудется, и мы возрадуемся в раю! Да сохранит нас Господь!

Мне следовало бы более внимательно слушать эту проповедь, но я думал об Этельфлед и о Фагранфорде. Я попросил у Эдуарда разрешения поехать в Мерсию, и он передал мне свой ответ через Беокку, который пришел в «Два журавля». Мой давний друг сел у очага и принялся корить меня за то, что я игнорирую своего старшего сына.

– Я его не игнорирую, – возразил я. – Я был бы рад, если бы он тоже поехал в Фагранфорду.

– А что ему там делать?

– То, что положено, – ответил я. – Учиться боевому мастерству.

– Он хочет быть священником, – сказал Беокка.

– Тогда он не мой сын.

Беокка вздохнул.

– Он хороший мальчик! Очень хороший мальчик!

– Скажи ему, чтобы поменял имя, – буркнул я. – Если он станет священником, он не достоин называться Утредом.

– Как же ты похож на своего отца, – покачал головой Беокка. Его слова удивили меня, потому что я всегда боялся своего отца. – А Утред так похож на тебя! – продолжал мой друг. – Он и внешне похож на тебя, и такой же упрямый. – Он хмыкнул. – В детстве ты был ужасно упрямым.

Меня часто называли Утредерве, то есть Утредом-Нечестивцем, ярым врагом христианства, однако многие из тех, кого я любил и кем восхищался, были христианами, и Беокка занимал среди них первое место. Беокка, его жена Тира, Хильд, Этельфлед, умница отец Пирлиг, Осферт, Уиллиболд и даже Альфред – список был бесконечным. Думаю, все они хорошие люди, потому что их религия требует от них определенного образа поведения, а вот моя от меня такого не требует. Тор и Один не настаивают ни на чем, кроме уважения и некоторого самопожертвования, они никогда не дойдут до идиотизма требовать, чтобы я полюбил своего врага или подставил другую щеку. И все же такие христиане, как Беокка, ежедневно бьются над тем, чтобы стать хорошими. Я никогда не пытался стать таковым, хотя и не считаю себя нечестивцем. Я просто такой, какой есть, Утред Беббанбургский.

– Утред, – снова заговорил я, имея в виду своего старшего сына, – будет после меня лордом Беббанбурга. Он не сможет удержать крепость молитвами. Ему нужно научиться сражаться.

Беокка устремил задумчивый взгляд в огонь.

– Я всегда надеялся, что еще раз увижу Беббанбург, – с тоской проговорил он, – но теперь сомневаюсь в этом. Король сказал, что ты можешь ехать в Фагранфорду.

– Хорошо, – сказал я.

– Альфред был щедр к тебе, – твердо заявил Беокка.

– Не отрицаю.

– И в этом есть и моя заслуга, – не без гордости добавил Беокка.

– Спасибо.

– А знаешь, почему он согласился?

– Потому что Альфред был в долгу передо мной, – ответил я, – потому что без «Вздоха змея» у него не получилось бы править целых двадцать восемь лет.

– Потому что Уэссексу нужен сильный человек в Мерсии, – сказал Беокка, проигнорировав мою похвальбу.

– Этельред? – съехидничал я.

– Он хороший человек, и ты опозорил его, – с горячностью произнес Беокка.

– Может быть, – сказал я, не желая ссориться с ним.

– Этельред – лорд Мерсии, – продолжал он, – и у него все права на трон этой земли, однако он не предпринимал попыток захватить корону.

– Потому что он боится Уэссекса, – сказал я.

– Он лоялен к Уэссексу, – поправил меня Беокка, – но не может слишком рьяно подчиняться ему, потому что тогда те лорды Мерсии, которые жаждут полной самостоятельности для своей страны, отвернутся от него.

– Этельред правит в Мерсии, – сказал я, – потому что он богатейший человек в стране, и если какой-нибудь лорд лишается скота, рабов или дома из-за набегов датчан, он знает, что Этельред возместит ему потери. Он платит за свое лордство, а ему следовало бы громить датчан.

– Он следит за границей с валлийцами, – важно произнес Беокка, как будто защита от валлийцев была веским основанием для потворства датчанам, – и это заслуживает высокой оценки, – он помолчал, как бы проверяя, правильно ли подобраны слова, – высокой оценки, потому что он не воин. Он великолепный правитель, – добавил он и, дабы пресечь любой смех с моей стороны, поспешно закончил: – Его управление безупречно, однако у него нет способностей к ведению военных действий.

– А у меня есть, – сказал я.

Беокка улыбнулся.

– Да, Утред, у тебя есть, но у тебя нет умения уважать других. Король рассчитывает, что ты проявишь уважение к лорду Этельреду.

– Максимум того уважения, что он заслуживает, – пообещал я.

– И его жене будет разрешено вернуться в Мерсию, – объявил Беокка, – но после того, как будет достигнута договоренность о том, что она пожертвует средства, вернее, построит монастырь.

– Ей суждено стать монашкой? – сердито спросил я.

– Пожертвует средства и построит! – повторил Беокка. – Она будет вправе выбирать, где строить монастырь.

Я не мог не рассмеяться.

– Мне предстоит жить по соседству с монастырем?

Беокка нахмурился.

– Мы не знаем, где она выберет место.

– Конечно, – сказал я, – не знаем.

Итак, христиане проглотили грех. Вероятно, Эдуард обнаружил новые допуски для греха: теперь он не так страшен, а это означает, что Этельфлед вольна жить более-менее по своему усмотрению, и монастырь послужит Этельреду основанием утверждать, будто его жена избрала путь благочестивого созерцания. По правде, Эдуард и его совет отлично понимают, что в Мерсии им без Этельфлед не справиться, да и я им нужен. Мы оба – щиты Уэссекса, однако, кажется, нам не суждено стать мечом саксов, потому что, прежде чем покинуть таверну, Беокка передал мне строгое предупреждение.

– Король всем сердцем желает, чтобы датчан оставили в покое, – сказал он. – Их нельзя провоцировать! Это приказ.

– А если они нападут на нас? – встревоженно спросил я.

– Конечно, ты можешь защищаться, но король не желает, чтобы началась война. Во всяком случае, до его коронации.

Я лишь кивнул в ответ. Я понимал, что желание Эдуарда жить в мире, пока он не упрочит свою власть, вполне разумно, но я сомневался, что датчане окажут ему такую услугу. Я был уверен: они хотят войны и попытаются развязать ее до коронации Эдуарда.

Так как церемония должна была состояться только в новом году – почетным гостям давалось время, чтобы подготовиться к путешествию и добраться до столицы, – я решил наконец-то отправиться в Фагранфорду. Я тронулся в путь, когда осенние туманы стали холоднее, а дни короче.

То был благодатный край пологих холмов, неторопливых рек и богатых почв. Альфред и в самом деле проявил щедрость. Управляющим оказался угрюмый мерсиец по имени Фальк. Появление нового лорда его ничуть не обрадовало, что совсем не удивило меня: ведь он прекрасно жил на доход от имения, и в этом ему помогал священник, ведший бухгалтерские книги. Этот священник, отец Синрик, попытался убедить меня, что в последнее время урожаи были скудными, что вырубка в лесах производилась исключительно из-за болезни деревьев, а не для продажи древесины. Отец Синрик выложил передо мной документы, до последней черточки похожие на те, что я привез из казначейства в Уинтансестере, и радостно улыбнулся при виде такого совпадения.

– Как я говорил тебе, лорд, – сказал он, – имение было передано нам в полное доверительное владение, и мы трудились как для самого короля Альфреда. – Он так и лучился, этот пухлый, круглолицый церковник с быстрой улыбкой.

– И никто ни разу не приезжал из Уэссекса, чтобы проверить твои счета?

– А разве в этом была надобность? – спросил он, всем видом показывая, до какой степени его удивила и позабавила эта идея. – Церковь учит нас быть честными тружениками в виноградниках господних.

Я взял все документы и бросил их в очаг. Отец Синрик и Фальк лишились дара речи и с изумлением наблюдали, как пергаменты корчатся и сгорают в огне.

– Вы мошенничали, – сказал я, – а теперь этому пришел конец. – Отец Синрик открыл было рот, чтобы запротестовать, но потом сообразил, что лучше этого не делать. – Или мне стоит вздернуть одного из вас? – спросил я. – А может, обоих?

Финан обыскал жилища Фалька и отца Синрика и нашел у них немалый запас серебра. Этим серебром я расплатился за строительный лес и вернул долг тому управляющему, который одолжил мне денег. Мне всегда нравилось строить, а Фагранфорде нужен был новый хозяйский дом, новые склады, новый палисад, и все это следовало закончить к зиме. Я отправил Финана патрулировать земли между саксами и датчанами, и он взял с собой наших новых людей, тех, которые пришли ко мне, услышав, что я богат и раздаю серебро. Финан присылал сообщения каждые несколько дней, и во всех говорилось, что датчане ведут себя на удивление тихо. Раньше я был уверен, что смерть Альфреда спровоцирует их на нападение, но они нас не атаковали. Сигурд, кажется, разболелся, а у Кнута не было желания идти на юг без своего товарища. Я считал, что сейчас нам открылась отличная возможность выдвинуться на север, и изложил свои соображения в письме Эдуарду, но письмо осталось без ответа. До нас доходили слухи, что Этельволд уехал в Йофервик.

Брат Гизелы умер, и на смену ему королем в Нортумбрии стал датчанин, который правил только потому, что ему позволял Кнут. У Кнута по какой-то причине отсутствовало желание быть королем, его вполне устраивало, что трон занимает свой человек, и Этельволда отправили в Йофервик – вероятно, потому, что город располагался далеко от Уэссекса и глубоко в датской территории, следовательно, там Этельволд был в безопасности. Наверное, Кнут считал, что Эдуард может направить армию против Этельволда, и решил спрятать свой трофей в Йофервике, за прочными стенами римской крепости.

Итак, Этельволд праздновал труса, Кнут выжидал, а я строил. Я построил дом такой же высокий, как церковь, с толстыми балками, и окружил его палисадом. На тот фронтон, что выходил на утреннее солнце, я прибил волчьи черепа и нанял людей, чтобы мне изготовили столы и лавки. У меня появился новый управляющий, человек по имени Херрик. При Бемфлеоте его ранило в бедро, и он больше не мог сражаться, зато отличался честностью и трудолюбием. Он предложил построить мельницу на ручье, и я счел его предложение дельным.

Как раз в тот период, когда я искал удобное место для строительства мельницы, прибыл священник. День был таким же холодным, как тот, когда отец Уиллиболд приехал ко мне в Буккингахамм, и вода в ручье вдоль берегов покрылась хрупким ледком. С северных нагорий принесло сильный ветер, а с юга – священника. Он ехал верхом на муле и мгновенно сполз с седла, едва увидел меня. Он был молод и значительно выше меня. Тощий как скелет, он был одет в черную ужасно грязную рясу, чей подол коробился от засохшей глины. На длинном лице выделялись ясные глаза удивительного зеленого цвета и похожий на клюв нос. Скошенный подбородок заканчивался жалкой бороденкой. С тощей шеи, которая, казалось, едва поддерживает голову, свисал большой серебряный крест с одной отломанной перекладиной.

– Ты и есть великий лорд Утред? – на полном серьезе спросил он.

– Да, это я, – ответил я.

– А я отец Катберт, – представился он, – и я счастлив познакомиться с тобой. Мне поклониться?

– До земли, если хочешь.

К моему изумлению, он опустился на колени, склонил голову почти до подернутой инеем травы, затем распрямился и встал.

– Вот, – сказал он, – я поклонился до земли. Тебе привет, лорд, от твоего нового капеллана.

– Что?!

– Твой капеллан, твой священник, – бодро повторил он. – Это мое наказание.

– Мне не нужен капеллан.

– Уверен, что не нужен, лорд. Я знаю, что я никому не нужен. Во мне никто не нуждается, я паразит на теле вечной церкви. Катберт Ненужный. – Он вдруг улыбнулся, и я догадался, что его осенила какая-то идея. – Если я когда-нибудь войду в сонм святых, – сказал он, – я буду святым Катбертом Ненужным! Это отделит меня от другого святого Катберта, правда? Это будет великолепный отличительный признак! – Он аж затанцевал, высоко подбрасывая тощие ноги. – Святой Катберт Ненужный! – запел он. – Покровитель всего бесполезного. Как бы то ни было, лорд, – он придал своему лицу серьезное выражение, – я твой капеллан, бремя на твоем кошеле, и мне требуется еда, серебро, эль и, главное, сыр. Я обожаю сыр. Ты, лорд, говоришь, что я тебе не нужен, но я все равно здесь, к твоим услугам. – Он снова поклонился. – Хочешь исповедаться? Хочешь, чтобы я вернул тебя в лоно матери-церкви?

– Кто сказал, что ты мой капеллан? – спросил я.

– Король Эдуард. Я – его дар тебе. – Он блаженно улыбнулся и принялся крестить меня. – Да благословит тебя Господь, лорд.

– Зачем Эдуард послал тебя? – спросил я.

– Подозреваю, лорд, что у него есть чувство юмора. – Он задумался и неожиданно нахмурился. – Или потому, что я ему не нравлюсь. Только я думаю, что это не так, по сути, я ему не совсем не нравлюсь, он очень любит меня, хотя и считает, что мне нужно поучиться сдержанности.

– Ты несдержан?

– Ой, лорд, у меня столько ипостасей! Я ученый, священник, любитель сыра, а теперь еще и капеллан лорда Утреда, язычника, который убивает священников. Так мне рассказывали. Я буду тебе всемерно благодарен, если ты не станешь убивать меня. Ты дашь мне служанку? Пожалуйста.

– Служанку?

– А кто будет стирать? И делать прочие дела? И ухаживать за мной? Юная девушка стала бы для меня благословением. Такая красивая, с очаровательными грудками, а?

Я уже не мог сдерживать улыбку. Невозможно было испытывать к святому Катберту Ненужному иные чувства, кроме симпатии.

– С очаровательными грудками, говоришь? – с наигранной суровостью осведомился я.

– Если тебе так будет угодно, лорд. Меня предупреждали, что ты скорее всего убьешь меня, сделаешь из меня мученика, но я все же предпочел бы грудки.

– А ты и в самом деле священник? – спросил я.

– Ой, в самом деле, лорд. Можешь спросить епископа Свитвульфа! Это он сделал меня священником! Наложил на меня руки и произнес все необходимые молитвы.

– Свитвульф из Хрофесестера? – уточнил я.

– Именно оттуда. Он мой отец, и он ненавидит меня!

– Твой отец?

– Да, мой духовный отец, а не настоящий. Мой настоящий отец был каменщиком, да будет благословен его молоточек, но епископ Свитвульф дал мне образование и воспитал меня, да благословит его Господь, и сейчас он питает ко мне отвращение.

– Почему? – спросил я, догадываясь, каков будет ответ.

– Мне запрещено рассказывать, лорд.

– И все равно расскажи, ведь ты не сдержан.

– Я обвенчал короля Эдуарда с дочерью епископа Свитвульфа, лорд.

Значит, близнецы, которых передали на попечение Этельфлед, законнорожденные, и этот факт очень расстроит олдермена Этельхельма. Эдуард притворяется, будто венчания не было, на тот случай, если витан Уэссекса решит предложить трон кому-то еще, и забота о свидетеле его первого брака возложена на меня.

– Господи, ну ты и дурак, – сказал я.

– Вот и епископ сказал то же самое. Святой Катберт Безрассудный? Но я был другом Эдуарда, и он умолял меня, а она была такой восхитительной. Такой красивой. – Он вздохнул.

– У нее были очаровательные грудки? – съязвил я.

– Они были как два молодых оленя, лорд, – опять же серьезно ответил он.

Я изумленно уставился на него.

– Как два молодых оленя?

– Священные книги описывают идеальные груди как молодых оленей, лорд. Должен признаться, я тщательно изучал этот аспект. – Он помолчал, обдумывая только что сказанное, затем одобрительно кивнул. – Очень тщательно! И все же до сих пор не понял, в чем схожесть. Только кто я такой, чтобы подвергать сомнению написанное в священных книгах.

– Значит, сейчас, – проговорил я, – все утверждают, что венчания никогда не было.

– Вот поэтому-то я и не могу рассказать тебе, что я сделал, – заявил Катберт.

– И все же венчание состоялось, – сказал я, и он кивнул. – Значит, близнецы законнорожденные, – добавил я, и он опять кивнул. – А ты разве не знал, что Альфред не примет этот брак? – спросил я.

– Эдуард так хотел жениться, – просто ответил он.

– Ты поклялся хранить молчание?

– Они пригрозили, что сошлют меня во Франкию, – сказал он, – в какой-то монастырь, но король Эдуард предпочел отправить меня к тебе.

– В надежде, что я убью тебя?

– В надежде, лорд, что ты защитишь меня.

– Тогда, ради бога, не разбалтывай кому ни попадя, что Эдуард женился.

– Я буду хранить молчание, – пообещал он. – Я буду святым Катбертом Молчаливым.


Близнецы жили с Этельфлед, которая строила конвент в Сирренсестере, недалеко от моего нового поместья. Во времена, когда Британией правили римляне, Сирренсестер был большим городом, и сейчас Этельфлед жила в одном из древних домов, красивом здании с просторными комнатами, выходившими на дворик с колоннадой. Раньше дом принадлежал старшему Этельреду, олдермену Мерсии и мужу сестры моего отца, и я подолгу жил там в детстве после того, как сбежал на юг от своего другого дядьки, узурпировавшего Беббанбург. Старший Этельред расширил дом, и теперь в нем сакская тростниковая крыша сочеталась с римской черепицей, но он был очень уютным, а защиту ему обеспечивали стены города.

В качестве строительного материала для конвента люди Этельфлед использовали римские развалины: они разбирали остатки древних зданий и складывали из камня новые стены.

– Зачем все это? – спросил я у нее.

– Затем, что таково было желание моего отца, – ответила она, – и затем, что я дала слово. Монастырь будет посвящен святой Вербург.

– Той женщине, что напугала гусей?

– Да.

Воздух в доме Этельфлед буквально звенел от голосов детей: ее собственной дочери, Эльфинн, двоих моих младших, Стиорры и Осберта. Мой старший, Утред, все еще был в школе в Уинтансестере, откуда писал мне почтительные письма, которые я даже не считал нужным читать, потому что знал: они преисполнены скучным благочестием. Самыми младшими в Сирренсестере были близнецы-младенцы Эдуарда. Помню, как я смотрел на спеленутого Этельстана и думал, сколько бы проблем решилось одним взмахом «Вздоха змея». В этом я был и прав, и не прав: со временем Этельстан вырос в молодого человека, которого я полюбил всей душой.

– Ты знаешь, что он законнорожденный? – спросил я у Этельфлед.

– Если верить Эдуарду, то нет, – ответила она.

– У меня в доме живет священник, который обвенчал их, – сказал я.

– Тогда прикажи ему держать язык за зубами, – посоветовала она, – иначе ему несдобровать.

Мы находились в Сирренсестере, который располагался недалеко от Глевесестера, где у Этельреда имелся дом. Он ненавидел Этельфлед, и я опасался, что он поручит своим людям захватить ее, а потом либо убьет, либо заточит в монастырь. Ведь она лишилась защиты и покровительства своего отца. Однако Этельфлед отмахнулась от моих страхов.

– Может, Эдуарда он и не боится, – сказала она, – но вот ты наводишь на него ужас.

– А он решится провозгласить себя королем Мерсии? – спросил я.

Она наблюдала за тем, как каменщик обтесывает римскую статую. Бедняга пытался сделать из орла гуся, но пока ему удалось лишь добиться сходства с возмущенной курицей.

– Нет, – ответила она.

– Почему?

– Слишком многие из могущественных людей Мерсии хотят защиты Уэссекса, – пояснила она, – и, по сути, Этельреда не очень интересует власть.

– Не интересует?

– Во всяком случае, в настоящий момент. А раньше интересовала. Сейчас он каждые несколько месяцев страдает от приступа болезни и очень боится смерти. Он хочет заполнить то время, что ему осталось, женщинами. – Она с сарказмом посмотрела на меня. – В некоторых аспектах он очень похож на тебя.

– Чепуха, женщина, – возразил я. – Сигунн – моя экономка.

– Ага, экономка, – пренебрежительно усмехнулась Этельфлед.

– И она боится тебя до ужаса.

Ей понравились мои слова, и она рассмеялась, а потом, увидев, как неловким ударом деревянного молотка каменщик отбил у курицы клюв, сокрушенно вздохнула.

– Я всего лишь просила сделать статую Вербург и одного гуся.

– Ты хотела слишком многого.

– Я хочу того, что хотел мой отец, – тихо проговорила она. – Англию.

Это название всегда вызывало у меня удивление, когда бы я его ни услышал. Я хорошо знал Мерсию и Уэссекс, я часто бывал в Восточной Англии и еще чаще в Нортумбрии, на своей родине. Но Англия? Раньше это была мечта, мечта Альфреда, но сейчас, после его смерти, мечта стала призрачной и расплывчатой. Если бы четыре королевства когда-нибудь объединились, то они, вероятнее всего, назывались бы Данией, а не Англией. Как бы то ни было, мы с Этельфлед разделяли мечту Альфреда.

– Мы англичане? – спросил я.

– А кто же еще?

– Я нортумбриец.

– Ты англичанин, – твердо произнесла она, – а постель тебе согревает датчанка. – Она сильно пихнула меня под ребра. – Передай Сигунн, что я желаю ей счастливого Рождества.


Йоль я отпраздновал в Фагранфорде. Мы смастерили из дерева огромное, шириной шагов десять, колесо, обмотали его соломой и водрузили плашмя на дубовый столб, а штырь, на который его надели, смазали бараньим жиром, чтобы оно могло вращаться. Потом, когда стемнело, мы его подожгли. Мужики раскручивали его граблями или копьями, и оно вертелось, разбрасывая вокруг искры. Мои двое младших детей были со мной, и державшая меня за руку Стиорра во все глаза таращилась на огромное пылающее колесо.

– А зачем ты его поджег? – спросила она.

– Это знак богам, – ответил я, – мы показываем, что помним их, и просим дать новую жизнь в новом году.

– Это знак Иисусу? – уточнила она.

– Да, – ответил я, – и другим богам тоже.

Колесо рухнуло, и все встретили это восторженными воплями, а потом мужчины и женщины стали прыгать через костер. Я взял обоих детей на руки и прыгнул вместе с ними. Мы пролетели сквозь дым и искры. А потом я стоял и смотрел, как искры улетают в холодную ночь, и спрашивал себя, сколько еще таких же колес горит там, на севере, где датчане мечтают об Уэссексе.

Если они на самом деле мечтали об Уэссексе, то ничего для своей мечты не делали. И в этом заключалось самое удивительное. Казалось бы, смерть Альфреда должна была стать для них сигналом к нападению, но у них не было лидера, который смог бы объединить всех. Сигурд все еще болел, Кнут, как мы слышали, занимался подчинением скоттов, а Йорик все выбирал, чью сторону принять: датского севера или в христианского юга. Хестен все еще прятался в Сестере, но был слаб. Этельволд сидел в Йофервике, но без позволения Кнута атаковать Уэссекс не решался. В общем, размышлял я, пока нас оставили в покое, но надолго ли – неизвестно.

Меня так и подмывало – уж больно велико было искушение – отправиться на север и снова поговорить с Эльфаделль, однако я понимал, что это глупость, я знал, что увидеть мне хочется вовсе не Эльфаделль, а Эрсе, ту странную, молчаливую красавицу. Ни на какой север я, конечно, не поехал, но все новости узнал от Оффы, когда тот приехал в Фагранфорду, и я, усадив его перед очагом в своем новом доме, подбросил в огонь дров, чтобы согреть его старые кости.

Мерсиец Оффа когда-то был священником, но его вера ослабела. Он отказался от священства и стал путешествовать по Британии со стаей дрессированных терьеров, которые развлекали публику на ярмарках, танцуя на задних лапах. Тех нескольких монет, что Оффе зарабатывали его собаки, не хватило бы, чтобы платить за его замечательный дом в Лиссельфельде, но богатым его сделал другой дар: умение узнавать, каковы надежды, чаяния и намерения других людей. Его забавные собачонки открывали ему двери самых великих домов, сакских и датских, и Оффа всегда держал глаза открытыми, а ушки на макушке и слушал, задавал вопросы, а потом продавал то, что ему удавалось узнать. Его использовал не только Альфред, но и Кнут с Сигурдом. Именно Оффа рассказал мне, что произошло на севере.

– Кажется, болезнь Сигурда не смертельная, – сказал он, – он просто ослаб. У него начинается лихорадка, он выздоравливает, и лихорадка возвращается.

– А Кнут?

– Он не пойдет на юг, пока не убедится, что Сигурд присоединится к нему.

– А Йорик?

– Обоссался от страха.

– А Этельволд?

– Пьет и трахает служанку.

– А Хестен?

– Ненавидит тебя, улыбается и грезит о мести.

– А Эльфаделль?

– А-а, – произнес он с усмешкой. Оффа, отличавшийся мрачным характером, редко улыбался и отлично умел владеть своим лицом. Он отрезал ломоть сыра, сделанного на моей сыроварне. – Слышал, ты строишь мельницу?

– Верно.

– Разумно, лорд. Хорошее место для мельницы. Зачем платить мельнику, когда можно самому молоть зерно.

– А Эльфаделль? – повторил я, кладя на стол серебряную монету.

– Слышал, ты побывал у нее?

– Ты слышал слишком многое, – недовольно произнес я.

– Это комплимент, – сказал Оффа, сгребая монету. – Значит, ты виделся с ее внучкой?

– Эрсе.

– Так ее называет Эльфаделль, – сказал он, – и я завидую тебе.

– Кажется, у тебя молодая жена. Или я ошибся?

– Не ошибся, – помотал он головой, – только старикам не следует брать в жены молодых.

Я расхохотался.

– Ты устал?

– Я становлюсь стар для того, чтобы бродить по дорогам Британии.

– Тогда сиди дома в Лиссельфельде, – предложил я. – Ведь ты же не нуждаешься в серебре.

– У меня молодая жена, – сказал он, – и я нуждаюсь в том спокойствии, которое дарует дальняя дорога.

– Эльфаделль? – снова спросил я.

– Много лет назад, – наконец ответил он на мой вопрос, – она была шлюхой в Йофервике. Там Кнут и нашел ее. Она торговала собой и одновременно предсказывала судьбу. Наверное, она предсказала Кнуту нечто такое, что сбылось, и он взял ее под свой щит.

– Это он дал ей пещеру в Буккестане?

– Он пустил ее на свою землю, значит, да, дал.

– И она предсказывает людям то, что ему надо, чтобы они услышали?

Оффа заколебался, а это всегда было признаком того, что за его ответ нужно немного заплатить. Я вздохнул и выложил на стол еще одну монету.

– Она повторяет его слова, – подтвердил мою догадку Оффа.

– И что же она говорит сейчас? – спросил я, и он снова заколебался. – Послушай, ты, засохший кусок собачьего дерьма, – возмутился я, – я уже и так хорошо тебе заплатил. Рассказывай.

– Она говорит, что новый король юга появится на севере.

– Этельволд?

– Они используют его, – мрачно произнес он. – Как-никак он законный король Уэссекса.

– Он пропойца, да к тому же еще и идиот.

– А когда все это мешало человеку быть королем?

– Значит, датчане воспользуются им, чтобы умиротворить саксов, – задумчиво проговорил я, – а потом убьют.

– Естественно.

– Тогда почему они ждут?

– Потому что Сигурд болеет, потому что скотты угрожают землям Кнута, потому что звезды еще не выстроились в нужном порядке.

– Значит, Эльфаделль может только посоветовать дождаться нужного расположения звезд?

– Она говорит, что Йорик будет королем моря, Этельволд – королем Уэссекса, а все великие земли юга будут переданы датчанам.

– Королем моря?

– Это всего лишь причудливый способ сказать, что Сигурд и Кнут не займут трон Йорика. Они беспокоятся, что он вступит в союз с Уэссексом.

– А Эрсе?

– Неужели она действительно так красива, как люди говорят? – спросил он.

– Ты ее не видел?

– В пещере – нет.

– Когда она обнажена, – ответил я, и Оффа вздохнул. – Она даже больше, чем красива, – добавил я.

– Так я и слышал. Но она немая. Она не может говорить. У нее с головой не в порядке. Не знаю, безумна она или нет, но она как ребенок. Красивый, немой ребенок-недоумок, который сводит мужчин с ума.

Я задумался. До меня доносился стук металла по дереву: это во дворе мои люди тренировались на мечах, защищаясь липовыми щитами. Они тренировались дни напролет и каждый день, они готовились к войне, совершенствуя свое владение мечом и щитом, топором и щитом, копьем и щитом. Они готовились к тому дню, когда придется встретиться лицом к лицу с датчанами, которые тоже отличаются мастерством владения оружием. Пока этот день отсрочивался из-за болезни Сигурда. Нам следовало бы атаковать, размышлял я, но чтобы вторгнуться в северную Мерсию, мне нужны войска из Уэссекса, а витан советует Эдуарду хранить в Британии хрупкий мир.

– Эльфаделль опасна, – ворвался в мои мысли Оффа.

– Старуха, тупо повторяющая слова своего хозяина?

– Люди верят ей, – сказал он, – а тот, кто думает, будто знает свою судьбу, не боится рисковать.

Я вспомнил, с какой безрассудностью Сигурд атаковал нас на мосту при Энульфсбириге, и понял, что Оффа прав. Пусть датчане и ждут, когда наступит подходящий момент для нападения, но все это время они слышат магические пророчества, в которых им предрекается победа. И слухи об этих пророчествах достигают и земель саксов. Вирд бит фул аред. Мне в голову пришла одна идея, и я уже открыл рот, собираясь заговорить, но в последнее мгновение все же решил промолчать. Если человек хочет что-то сохранить в тайне, Оффа – последний человек на земле, которому можно что-то рассказать, потому что он зарабатывает себе на жизнь тем, что выдает чужие секреты.

– Ты хотел что-то сказать, лорд? – поинтересовался Оффа.

– Что ты слышал о леди Эггвинне? – спросил я.

На его длинном лице отразилось удивление.

– Я думал, тебе известно о ней больше, чем мне.

– Я знаю, что она умерла, – сказал я.

– Она была очень легкомысленной, – неодобрительно покачал головой Оффа, – но очень миловидной. Миниатюрной и проказливой, как эльф.

– Она вышла замуж?

Он пожал плечами.

– Я слышал, какой-то священник провел церемонию, но между Эдуардом и ее отцом договор не заключался. Епископ Свитвульф не дурак! Он категорически отказался разрешить этот союз. Был ли этот брак законным?

– Если его заключил священник.

– Для брака необходим договор, – твердо сказал Оффа. – Они же не какие-то крестьяне, которые трахаются как кролики на земляном полу в жалкой хижине, они король и епископская дочка. Естественно, должен быть контракт, а еще выкуп за невесту! Как без этого? Тогда это просто королевский перепих.

– Значит, дети незаконнорожденные?

– Так утверждает витан Уэссекса, а значит, это наверняка правда.

Я улыбнулся.

– Эти дети очень болезненные, – солгал я, – и вряд ли проживут долго.

Оффа не смог скрыть интереса.

– Серьезно?

– Этельфлед не может заставить мальчишку сосать грудь кормилицы, – продолжал я лгать, – а девчонка ужасно слабенькая. Хотя какая разница, умрут они или нет, если они все равно незаконнорожденные.

– Их смерть решила бы множество проблем, – сказал Оффа.

В общем, я оказал Эдуарду одну маленькую услугу, распространив слух, который очень понравится Этельхельму, его тестю. На самом же деле близнецы были крепенькими и здоровенькими, орали во всю глотку, и проблемы, связанные с ними, никуда не девались, – правда, с их решением можно было подождать, как решил подождать Кнут со своим вторжением в южную Мерсию и Уэссекс.

В нашей жизни бывают периоды, когда кажется, что ничего не происходит, когда над сожженными городами или фермами не поднимается дым, когда над мертвыми проливается мало слез. Я научился не доверять спокойствию таких периодов, потому что убедился: если вокруг затишье, значит, кто-то готовится к войне.


Пришла весна. Коронация Эдуарда состоялась в Сининг Туне, королевском городе, расположенном к западу от Лундена. Я считал выбор этого места странным. Ведь главный город Уэссекса – Уинтансестер, именно там Альфред построил огромную новую церковь, именно там стоит королевский дворец. Однако Эдуард предпочел Сининг. Да, это было крупное королевское поместье, но в последнее время им практически не пользовались, потому что оно располагалось слишком близко к Лундену. К тому же, до того как я отбил Сининг Тун у датчан, он почти непрерывно подвергался разграблению.

– Архиепископ говорил, что здесь короновали некоторых из древних монархов, – объяснил мне Эдуард, – а еще здесь есть камень.

– Камень, лорд?

Он кивнул.

– Королевский камень. Древние короли либо стояли на нем, либо сидели, я не знаю точно. – Он пожал плечами: очевидно, он и сам не очень хорошо понимал назначение этого камня. – Плегмунд считает это важным.

Меня вызвали в королевское поместье за неделю до церемонии с приказанием привезти с собой как можно больше дружинников. Со мной прибыло семьдесят четыре человека, все верхом и при полном снаряжении. Эдуард добавил к ним еще сотню своих и попросил нас защищать Сининг Тун во время церемонии, так как он боялся нападения датчан. Я с радостью согласился. Мне было гораздо приятнее сидеть в седле под открытым небом, чем на скамье в христианской церкви. Так что пока Эдуард стоял или сидел на королевском камне и подставлял свою голову под помазание миром и под украшенную изумрудами отцовскую корону, я объезжал опустевшие окрестности города.

Никакие датчане не нападали. Прежде я был уверен, что смерть Альфреда принесет войну, но она принесла тот странный период, когда мечи покоятся в ножнах. Так что коронация Эдуарда прошла спокойно, а потом он отправился в Лунден и вызвал меня туда на большой совет. Улицы старого римского города были завешены стягами в честь коронации, а на мощных крепостных валах плотными шеренгами стояли солдаты. Во всем этом не было ничего удивительного, кроме одного: там обнаружился Йорик.

Король Йорик из Восточной Англии, который устроил заговор, чтобы убить меня, находился в Лундене по приглашению архиепископа Плегмунда, отдавшего двоих своих племянников в качестве заложников для гарантии безопасности этого короля. Йорик и его приближенные прибыли по Темезу на трех кораблях, украшенных львиными головами, и были расквартированы в большом мерсийском дворце, который стоял на вершине холма в самом центре древнего римского города. У Йорика, крупного, сильного, как бык, мужчины с огромным, как у беременной, брюхом, были крохотные глазки, а его взгляд отличался подозрительностью. Сначала я увидел его на крепостном валу – он прогуливался там в обществе своих людей. Он держал на поводках трех волкодавов, и эти псы очень нервировали городских собак, которые непрестанно лаяли. Гостей сопровождал Веостан, командир гарнизона: вероятно, Эдуард приказал ему показать королю Восточной Англии все, что тот пожелает увидеть.

Я был с Финаном. Мы поднялись на крепостной вал по лестнице в одной из римских привратных башен. Эти ворота в народе называли Епископскими. Было утро, и солнце быстро нагревало старый камень. Ото рва внизу, куда сваливали отбросы и куда стекались нечистоты, поднималась противная вонь. У кромки воды копошились дети.

С десяток западно-сакских солдат расступились, чтобы пропустить Йорика и его свиту. Только мы с Финаном остались стоять, поджидая, когда восточные англичане подойдут к нам. Веостан выглядел встревоженным, наверное, потому, что мы с Финаном были при мечах, хотя и без кольчуг и без шлемов. Я поклонился королю.

– Ты знаком с лордом Утредом? – спросил Веостан у Йорика.

Маленькие глазки уставились на меня. Один из волкодавов зарычал, но тут же затих.

– Поджигатель кораблей, – произнес Йорик. Он явно был удивлен.

– Он сжигает и города, – не удержался Финан, чем напомнил Йорику о том, что я сжег его крупный порт Думнок.

Губы Йорика сжались, однако он не заглотил наживку. Вместо этого он перевел взгляд на город.

– Замечательное место, лорд Утред.

– Позволь спросить, что привело тебя сюда, лорд король? – почтительно осведомился я.

– Я христианин, – ответил Йорик. Его низкий, раскатистый голос звучал очень внушительно. – И святейший папа в Риме говорит мне, что Плегмунд – мой духовный отец. Архиепископ пригласил меня, вот я и приехал.

– Для нас это честь, – сказал я. А что еще можно было ответить королю?

– Веостан говорит, что этот город захватил ты. – Тон у Йорика вдруг стал скучающим, как у человека, который понимает, что нужно поддерживать беседу, но которого не интересует, что скажет собеседник.

– Я, лорд.

– А те ворота? – Он указал на ворота Лудда[11].

– И их тоже, лорд.

– Ты должен рассказать мне, как все было, – сказал он. Я понимал: все это – всего лишь проявление вежливости.

Мы оба проявляли вежливость. Передо мной стоял человек, который пытался убить меня, и ни один из нас не упоминал об этом, вместо этого мы чопорно обменивались дежурными фразами. Я знал, о чем он думает. Он думал о том, что стена у Епископских ворот – наиболее уязвимая часть всего римского крепостного вала, который тянется на три мили; что наступать проще всего здесь, хотя ров с вонючей водой – это серьезное препятствие; что к востоку от ворот известняк во многих местах раскрошился, и его заменили частоколом из дубовых бревен; что вся стена между Епископскими и Старыми воротами пришла в негодность. Когда я командовал гарнизоном, я выстроил палисад, но сейчас он нуждался в ремонте, поэтому захватить Лунден было проще всего с этой стороны, и Йорик все это отлично понимал.

Он указал рукой на человека рядом с собой.

– Это ярл Оссител, – представил он.

Оссител оказался именно таким, каким я и ожидал бы увидеть командира домашней дружины Йорика: крупным, с грубыми манерами. Я кивнул ему, и он кивнул мне в ответ.

– Ты тоже приехал помолиться? – спросил я у него.

– Я приехал потому, что мой король велел мне ехать, – ответил он.

И зачем, сердито подумал я, Эдуард допустил такую глупость? Ведь Йорик и Оссител могут запросто стать врагами Уэссекса, а их принимают в Лундене как почетных гостей.

В ту ночь состоялось большое пиршество, и один из любимых арфистов исполнил длинную поэму в честь Йорика и воспел его героизм, хотя на самом деле Йорик ничем не прославился в битвах. Он был хитрым и коварным человеком, который правил силой, избегал сражений и выжил только потому, что его королевство находилось на краю Британии и армиям не надо было идти через его земли, чтобы добраться до своих врагов.

И все же Йорика нельзя было сбрасывать со счетов. Он мог выставить по меньшей мере две тысячи хорошо вооруженных воинов, и если бы датчане вдруг сорвались с места и пошли в атаку на Уэссекс, люди Йорика стали бы для них ценным пополнением. Те же две тысячи воинов не помешали бы и христианам, если бы они решили пойти в наступление на северных язычников. Обе стороны пытались заманить Йорика в свои союзники, а Йорик принимал дары, давал обещания и ничего не делал.

Йорик ничего не делал, но он был ключом к великой идее Плегмунда объединить всю Британию. Архиепископ утверждал, что эта мысль пришла к нему во сне и была ниспослана Господом. Британия будет объединена Господом, а не мечом, и самый подходящий для этого год девятисотый. Плегмунд верил – и убедил в этом Эдуарда, – что Христос вернется в тысячном году и что божественная воля состоит в том, чтобы последние сто лет христианского миллениума были потрачены на обращение датчан и их подготовку ко второму пришествию. «Война потерпела неудачу, – вещал Плегмунд с кафедры, – так что теперь нашей верой должен стать мир!» Он считал, что настала пора обращать язычников, и хотел, чтобы датские христиане Йорика стали его посланцами к Сигурду и Кнуту.

– Чего он хочет? – спросил я у Эдуарда.

Меня вызвали к королю на следующее утро после празднества, и я еще некоторое время слушал, как Эдуард разъясняет чаяния архиепископа.

– Он хочет обращения язычников, – ответил король.

– А они хотят Уэссекс, лорд.

– Христиане не пойдут против христиан, – заявил Эдуард.

– Скажи это валлийцам, лорд король.

– Они соблюдают мир, – сказал он, – по большей части.

Эдуард уже некоторое время был женат. Его жена, фактически девочка лет тринадцати или четырнадцати, уже забеременела и сейчас играла со своими придворными дамами и котенком в том самом садике, где я так часто встречался с Этельфлед. Окно королевских покоев выходило как раз на этот садик, и Эдуард, увидев, куда я смотрю, вздохнул.

– Витан верит, что Йорик покажет себя верным союзником.

– Твой тесть тоже в это верит?

Эдуард кивнул.

– Мы ведем войну уже три поколения, – сказал он, – и все равно не достигли мира. Плегмунд говорит, что нужно испробовать молитвы и проповеди. Моя мать согласна с этим.

Я расхохотался. Неужто нам предстоит победить наших врагов молитвами? Кнуту и Сигурду, подумал я, придется по душе такая тактика.

– А чего хочет от нас Йорик? – спросил я.

– Ничего! – Казалось, Эдуарда удивил мой вопрос.

– Он ничего не хочет, лорд?

– Он хочет только благословения архиепископа.

В те первые годы своего правления Эдуард находился под сильным влиянием матери, тестя и архиепископа, и всех троих возмущало, что война требует больших расходов. На строительство бургов и вооружение фирда уходили огромные суммы в серебре, а отправить армию на поле боя стоило еще дороже, а эти деньги поступали от церкви и от олдерменов. Им же не хотелось тратить свое серебро. Война – дорогое удовольствие, а молитвы ничего не стоят.

Эдуард оборвал меня взмахом руки, когда я выразил свое скептическое отношение к подобной идее.

– Расскажи мне о близнецах, – велел он.

– Они растут.

– Моя сестра сказала то же самое, но я слышал, что Этельстан не хочет сосать грудь? – Было видно, что Эдуард искренне переживает за сына.

– Этельстан сосет как теленок, – ответил я. – Это я распустил слух, будто он слабенький. Ведь именно это хочется услышать твоей матери и твоему тестю.

– А, – произнес Эдуард и улыбнулся. – Я вынужден отрицать, что они законнорожденные, – добавил он, – но они очень дороги мне.

– Они в безопасности, лорд, и прекрасно себя чувствуют, – заверил я его.

Он дотронулся до моей руки.

– Береги их! И еще, лорд Утред, – он сжал мою руку, подчеркивая важность того, что собирался сказать, – я не желаю, чтобы датчан провоцировали! Ты понял меня?

– Да, лорд король.

Он вдруг сообразил, что держит меня за предплечье, и отдернул руку. Он чувствовал себя очень неловко в моем обществе то ли из-за того, что превратил меня в няньку при королевских бастардах, то ли из-за того, что я был любовником его сестры, то ли из-за того, что приказал мне соблюдать мир, хотя знал, что я считаю это спокойствие обманчивым. Как бы то ни было, но провоцировать датчан запрещалось, а я поклялся подчиняться Эдуарду.

Так что я отправился провоцировать датчан.

Часть третья

Ангелы

Гибель королей

Глава девятая

Гибель королей

– Священники совсем прижали Эдуарда к ногтю, – пожаловался я Лудде, – а его мамаша вообще распоясалась. Безмозглая сука.

Мы уже успели вернуться в Фагранфорду и сейчас ехали на север, на холмы, откуда можно было понаблюдать за гористой территорией Уэльса, расположенной за широкой рекой Сеферн. Шел дождь, и солнце отражалось в водах реки ломаным грошом.

– Они думают, будто с помощью молитв смогут избежать войны, – продолжал я, – и все из-за этого идиота Плегмунда. Он считает, что бог ослабит датчан.

– Молитвы могут сработать, лорд, – бодро заявил Лудда.

– Черта с два они сработают, – отрезал я. – Если бы твой бог хотел, чтобы они сработали, почему он не сделал этого двадцать лет назад?

Лудда был слишком благоразумным, чтобы ответить на поставленный вопрос. Мы с ним были вдвоем. Я кое-что искал и не хотел, чтобы люди знали, что именно я ищу, так что мы с Луддой отправились на гребень без сопровождения. Мы обшаривали окрестности, расспрашивали рабов на полях и танов в их жилищах, и на третий день я нашел то, что искал. Правда, не совсем то. На мой вкус, оно находилось слишком близко к Фагранфорде и слишком далеко от датской земли.

– Но на севере ничего подобного нет, – сказал Лудда, – во всяком случае, я не слышал, чтобы было. Таинственных камней на севере навалом, а вот погребенных нет.

Таинственные камни – это странные круги из огромных валунов, созданные древними людьми, вероятно, в честь их богов. Обычно, когда мы находили такое место, мы начинали копать под камнем и находили там клады. Погребенные же камни лежат в курганах, которые имеют либо полукруглую, либо вытянутую форму и являются гробницами древних. Мы и их раскапываем, хотя некоторые люди думают, будто лежащие внутри скелеты защищены духами или даже огнедышащими драконами. Я находил в таких гробницах золотые украшения, а однажды раскопал там кувшин, наполненный черным и желтым янтарем.

Курган, что мы обнаружили в тот день, находился на высоком кряже, с которого во все стороны открывался вид до самого горизонта. На севере мы даже разглядели датскую территорию, и хотя до нее было далеко, слишком далеко, я все же решил, что это древнее захоронение нам подойдет.

Место называлось Натанграфум и принадлежало одному мерсийскому тану по имени Эльволд, который пришел в восторг, когда узнал, что я собираюсь раскапывать его курган.

– Я дам тебе рабов для этой работы, – предложил он мне, – мерзавцы совсем обленились, им до жатвы совсем нечего делать.

– Я возьму своих, – сказал я.

У Эльволда тут же возникли всякие подозрения, но я был Утредом, а он не хотел восстанавливать меня против себя.

– Ты поделишься тем, что найдешь? – с беспокойством спросил он.

– Поделюсь, – ответил я и положил на стол золото. – Это, – сказал я, – за твое молчание. Никто не знает, что я здесь, и ты не должен никому говорить. Если я узнаю, что ты нарушил молчание, я вернусь и похороню тебя в этом кургане.

– Я никому не скажу, лорд, – пообещал он. Седой, с обвислыми щеками, он был значительно старше меня. – Господь свидетель, я не хочу проблем, – продолжал он. – В прошлом году урожай был плохой, датчане неподалеку, и я молюсь только о спокойствии. – Он взял золото. – Но ты ничего не найдешь в этом кургане, лорд. Мой отец уже копал его много лет назад и не нашел там ничего, кроме скелетов. Даже бусины не нашел.

На вершине кряжа были две гробницы, одна на другой. Круглый курган как бы стоял на продолговатом, который тянулся с востока на запад и был примерно десять футов в высоту и шестьдесят шагов в длину. Длинный курган представлял собой насыпь из земли и осколков меловой породы, но в его восточной части были проделаны пещеры, вход в которые закрывался валуном и смотрел на восходящее солнце.

Я отправил Лудду в Фагранфорду за десятком рабов, и они сдвинули валун и расчистили вход. Мы вошли в длинный, выложенный камнями коридор, в конце которого нам открылось четыре зала, по два с каждой стороны. Мы осветили помещения просмоленными факелами и отвалили тяжелые валуны, закрывавшие входы в залы. Там, как и предупреждал Эльфолд, мы не нашли ничего, кроме скелетов.

– Сойдет? – спросил я у Лудды.

Он ответил не сразу. Несколько мгновений он с ужасом таращился на скелеты.

– Они вернутся и будут преследовать нас, лорд, – тихо проговорил он.

– Нет, – сказал я, но все же ощутил холодок в желудке. – Нет, – повторил я, хотя и сам не верил в это.

– Не прикасайся к ним, лорд, – взмолился Лудда.

– Эльволд сказал, что его отец уже побеспокоил их, – напомнил я, пытаясь убедить самого себя, – так что нам ничего не грозит.

– Раз он побеспокоил их, лорд, значит, мы их разбудили. Теперь они ждут момента, когда можно будет отомстить.

Скелеты были детские и взрослые, пустые глазницы с ухмылкой смотрели на нас. В одном черепе была глубокая рана с левой стороны, на другом еще сохранились клоки волос. Один детский скелет сидел на коленях у взрослого, другой по полу тянул костлявую руку к нам.

– Их души здесь, – прошептал Лудда, – я чувствую их, лорд.

Я снова ощутил холодок и поежился.

– Езжай в Фагранфорду, – сказал я ему, – и привези сюда отца Катберта и мою лучшую собаку.

– Собаку?

– Приведи Молнию. Жду тебя здесь завтра.

Мы выбрались наружу, и рабы, вернув валун на место, вновь отгородили мертвых от живых. В ту ночь небо было освещено бледно-голубым и мерцающим белым светом, который затмевал звезды. Я и раньше видел такие сияния, правда, зимой и всегда на северном небе, но это точно не было совпадением – то, что сияние появилось на небесах в день, когда я своим светом потревожил мрак подземного жилища мертвых.

Я арендовал у Эльволда жилье. Это был римский дом, большей частью разрушенный, и стоял он на небольшом расстоянии от деревни, называвшейся Турканден. Жилье устроило меня в полной мере, потому что от него до гробницы нужно было немного пройти на юг. Вокруг дома разрослась ежевика, разрушенные стены плотно обвил плющ, но два больших зала, где когда-то заседали правившие в округе римляне, в последнее время использовались в качестве укрытия для скота, и для этого там укрепили стропила и починили тростниковую крышу.

Мы убрались в этих залах и легли спать, а утром я вернулся к гробнице. Над длинным курганом клубился туман. Я стоял и ждал, а рабы жались друг к другу в нескольких шагах позади меня. К полудню, когда приехал Лудда, туман так и не рассеялся. Лудда привел с собою Молнию, мою лучшую шотландскую борзую, и отца Катберта. Я забрал поводок Молнии у Лудды, собака заскулила, и я погладил ее по голове.

– От тебя требуется следующее, – обратился я к Катберту. – Убедись, что духи в этой гробнице не станут мешать нам.

– Позволь спросить, лорд, чем ты тут занимаешься?

– Что тебе сказал Лудда?

– Что я нужен тебе и что нужно захватить собаку.

– Значит, больше тебе знать не надо. И позаботься о том, чтобы духи ушли.

Мы отвалили валун. Катберт вошел в пещеру и стал нараспев читать молитвы и брызгать водой. Потом он воткнул в земляной пол крест, который сам же и сделал из веток.

– Мы должны дождаться полуночи, лорд, – сказал он, – чтобы убедиться, что молитвы сработали.

Вид у него было озадаченный, и он слишком много жестикулировал, и это позволило мне предположить, что он не очень рассчитывает на успех. У него были огромные руки, я таких в жизни не видел, и когда он нервничал, то не знал, куда их девать.

– Подчинятся ли мне духи? – спросил он. – Не знаю! Днем они спят и, когда проснутся, должны быть в цепях и беспомощными. Но вдруг они окажутся сильнее, чем мы думаем? Вот это мы и выясним сегодня ночью.

– Почему ночью? Почему не сейчас?

– Они спят днем, лорд, они проснутся только ночью и будут вопить, как души грешников. А если они разорвут цепи? – Его передернуло. – Я буду бодрствовать всю ночь и призывать ангелов.

– Ангелов?

Он сосредоточенно кивнул.

– Да, лорд, ангелов. – Он увидел сомнение у меня на лице и улыбнулся. – Ой, не воспринимай ангелов в виде милых девушек, лорд. Простые люди думают, будто ангелы – это очаровательные сияющие создания с прекрасными, – он замолчал и своими ручищами изобразил груди, – молодыми оленями, – договорил он, – но на самом деле они воины Господа. Между прочим, яростные и грозные существа! – Он помахал руками, изображая крылья, и вдруг замер под моим внимательным взглядом. Я довольно долго не отрываясь смотрел на него, пока он не задергался. – Лорд? – дрожащим голосом спросил он.

– Ты хитрый, Катберт, – сказал я.

Он засмущался, но был явно доволен, приняв мои слова за похвалу.

– Я такой, лорд.

– Святой Катберт Хитрый, – с восхищением произнес я. – Дурак, – сказал я, – но какой хитрый дурак!

– Благодарю, лорд, ты так добр.

В ту ночь мы с Катбертом сидели у входа в гробницу и смотрели, как разгораются звезды. Молния устроился рядом, положив голову мне на колени, и я гладил его. Он был огромным и полным энергии, бесстрашным и свирепым, как воин. Над полями поднялся месяц. Воздух был наполнен звуками: кто-то ползал в ближайшем леске, кричала вышедшая на охоту сова, где-то далеко взвизгнула лисица. Когда месяц добрался до высшей точки на небосклоне, отец Катберт повернулся лицом к гробнице, пал на колени и принялся беззвучно молиться, при этом его губы шевелились, а руки сжимали поломанный крест. Если ангелы и прибыли, я их не увидел, хотя и допускаю, что они были рядом, эти крылатые и прекрасные воины христианского бога.

Я оставил Катберта молиться, а сам взял Молнию и поднялся на вершину кургана, опустился на колени и обнял пса. Я рассказывал ему, какой он хороший, как он отважен и предан мне. Я гладил его и зарывался лицом в его жесткую шерсть, я говорил ему, что он величайшая борзая на свете, что таких больше не будет. Продолжая обнимать его, я одним сильным движением перерезал ему горло ножом, который наточил еще днем. Я почувствовал, как его крупное тело дернулось и стало заваливаться на бок. Последний вой быстро растворился в тишине, кровь залила мои ноги. Я плакал, прощаясь с ним, я обнимал его дрожащее тело и рассказывал Тору о своей жертве. Я не хотел совершать жертвоприношение, но именно принесение в жертву того, что нам дороже всего, трогает умы богов.

Я обнимал Молнию, пока он не умер. Его смерть была милосердно быстрой. Я обратился к Тору с мольбой принять мою жертву, а в ответ заставить молчать тех мертвых в гробнице.

Я отнес тело Молнии к ближайшему дереву и с помощью ножа и каменного осколка вырыл могилу. Я опустил в нее собаку и положил рядом с телом нож, затем пожелал Молнии счастливой охоты в другом мире. Я засыпал могилу и завалил ее камнями, чтобы до пса не добрались падальщики. Я закончил, когда почти наступил рассвет. Я был несчастным и грязным, заляпанным кровью с головы до ног.

– Господи, что случилось? – ошарашенно уставился на меня отец Катберт.

– Я молился Тору, – коротко ответил я.

– А собака? – прошептал он.

– Охотится в другом мире, – ответил я.

Он поежился. Другие священники отругали бы меня за то, что я приношу жертвы ложным богам, но Катберт лишь перекрестился.

– Духи вели себя спокойно, – сказал он.

– Значит, одна из молитв сработала, – сказал я, – либо твоя, либо моя.

– Либо обе, лорд, – заключил он.

Когда встало солнце, пришли рабы, и я велел им открыть гробницу, а затем вынести мертвых из одного из дальних залов. Они сложили кости в зале напротив, и мы запечатали вход в него огромным камнем. Черепа мы сложили в двух нишах возле входа, чтобы они приветствовали своими мертвыми ухмылками любого, кто войдет в пещеру. Самым трудным оказалось замаскировать вход в северный зал, тот, который мы очистили от костей, потому что для нашей затеи Лудде нужно было постоянно входить в это рукотворное помещение и выходить из него. Решение нашел отец Катберт. У своего отца он научился ремеслу каменщика, и сейчас он обтесал известняк так, что он стал похож на тонкий щит. На это у него ушло два дня, но получилось отлично, и мы установили каменную пластину на плоский камень так, чтобы ее можно было поворачивать. Теперь Лудда мог, повернув ее, вползти в зал, и другой человек вернул бы ее на место. Когда Лудда сидел притаившись за пластиной, его не было видно, зато его голос звучал приглушенно, но довольно громко.

Мы снова запечатали гробницу, засыпали низ валуна землей и мелкими камнями и вернулись в Фагранфорду.

– А теперь едем в Лунден, – сказал я Лудде. – Ты, я и Финан.

– В Лунден! – Он был чрезвычайно рад. – А зачем мы туда едем, лорд?

– Чтобы найти двух шлюх, естественно.

– Естественно, – повторил он.

– Я могу помочь! – тут же встрепенулся отец Катберт.

– Кажется, я поручил тебе собирать гусиные перья, – заявил я ему.

– Гусиные перья? – Он изумленно уставился на меня. – Ой, лорд, ну, пожалуйста!

Шлюхи и гусиные перья. Плегмунд молится о мире, я же готовлюсь к войне.


В Лунден я взял с собой тридцать человек – не потому, что нуждался в них, просто лорд должен путешествовать с помпой. Мы пристроили дружину и лошадей на ночлег в римском форте, который охранял северо-западный угол города, а потом я вместе с Финаном и Веостаном обошел остатки римской стены.

– Когда ты здесь командовал, тебя ограничивали в средствах? – спросил Веостан.

– Нет, – ответил я.

– Я вынужден вымаливать каждый грош, – проворчал он. – Они строят церкви, а я не могу убедить их в том, что нужно отремонтировать стену.

А стена действительно нуждалась в серьезном ремонте: огромный участок между Епископскими и Старыми воротами осыпался в ров с вонючей водой. Проблема была не новой. Когда я командовал гарнизоном, я заделал эту брешь дубовым палисадом, но сейчас бревна потемнели и некоторые даже сгнили. Король Йорик видел все эти разрушения и взял их себе на заметку, я в этом уверен. После его визита в Лунден я предложил провести срочные ремонтные работы, но ничего так и не было сделано.

– Взгляни, – сказал Веостан, неуклюже вскарабкался на остатки каменной кладки и толкнул бревно. Я увидел, что оно закачалось, как мертвый зуб. – Они не выделяют деньги на то, чтобы заменить их, – мрачно произнес он. Он ударил мыском сапога по нижней части бревна, и во все стороны разлетелись ошметки гнилой древесины.

– У нас мир, – с сарказмом напомнил я, – разве ты не слышал?

– Скажи об этом Йорику, – буркнул Веостан, спрыгивая вниз. Вся территория на северо-востоке принадлежала Йорику, и Веостан рассказывал, что датские патрули подходили довольно близко к городу. – Они наблюдают за нами, – добавил он, – а мне всего-то и разрешается, что помахать им рукой.

– У них нет надобности подходить вплотную, – сказал я, – их купцы расскажут им все, что они пожелают узнать.

В Лундене всегда было много купцов – датских, сакских, франкских и фризских, – и они несли новости в свои земли. Йорик – и я в этом не сомневался – знал, насколько уязвима оборона Лундена: ведь он видел все это собственными глазами.

– Но Йорик – осторожный ублюдок, – добавил я.

– А Сигурд нет.

– Он все еще болеет.

– Моли бога, чтобы он умер, – яростно произнес Веостан.

В тавернах города я узнал много нового. Там проводили время капитаны судов со всех побережий Британии, и за кружку эля они с готовностью пересказывали слухи, в том числе и правдивые. Как ни странно, ни в одном из слухов не упоминалось о войне. Я узнал, что Этельволд все еще прячется в Йофервике и все еще претендует на трон Уэссекса, но у него не хватает силенок для каких-либо действий, и он рассчитывает, что датчане дадут ему армию. Почему же они затихли? Это озадачивало меня. Я был абсолютно уверен, что они нападут сразу после смерти Альфреда, а они вместо этого ничего не предпринимают.

Как выяснилось, ответ знал епископ Эркенвальд.

– Это божья воля, – сказал он мне, когда мы случайно встретились на улице. – Господь велит нам любить наших врагов, – пояснил он, – и через свою любовь мы сделаем из них миролюбивых христиан.

Помню, я тогда с изумлением уставился на него.

– Ты действительно веришь в это? – спросил я.

– Мы должны верить, – с горячностью ответил он и перекрестил женщину, которая присела перед ним в реверансе. – Итак, – обратился он ко мне, – что привело тебя в Лунден?

– Мы ищем шлюх, – ответил я. Он захлопал глазами. – У тебя нет подходящих, а, епископ? – поинтересовался я.

– О Господи, – прошипел он и пошел своей дорогой.

Я решил не искать шлюх в Лунденских тавернах, так как была велика вероятность того, что девиц узнают, поэтому я повел Финана, Лудду и отца Катберта в рабский док, который располагался выше по реке от старого римского моста. Лунден так и не обзавелся процветающим рынком рабов, но торговля все же шла, и торговали молодежью, захваченной в плен в Ирландии, Уэльсе и Шотландии. У датчан было больше рабов, чем у саксов, и те, которые у нас имелись, обычно работали на фермах. Человек, у которого не было денег на вола, мог запрячь в плуг пару рабов, правда, борозда у рабов была не такой глубокой, как у вола. К тому же волы доставляли меньше проблем, хотя в прежние времена хозяин мог безнаказанно убивать тех рабов, которые создавали проблемы. Сейчас же все изменил закон, принятый Альфредом. И очень многие стали отпускать своих рабов, веря, что этим они заработают одобрение бога. Хотя большой потребности в рабах в Лундене не было, их всегда можно было купить в доке у Темеза. Торговцы приезжали из Ратумакоса, города во Франкии, и почти все они были северянами, так как именно скандинавы завоевали весь регион в окрестностях этого города. Они приезжали, чтобы купить молодых рабов, захваченных во время наших вылазок на приграничные территории, а некоторые покупали рабов, чтобы потом перепродать их богачам из Уэссекса и Мерсии, которые, как им было известно, высоко ценили экзотичных девушек. Церковь смотрела на эту торговлю с неодобрением, но рыночек процветал.

Причал располагался за речной стеной, а рабов содержали в сырых хижинах в пределах стен. В то время в Лундене было четыре торговца, их охрана сразу заметила нас и предупредила хозяев, что идут богатые покупатели. Торговцы сразу вышли на улицу и поклонились нам в пояс.

– Вина, милорды? – спросил один. – Или эля? Все, что пожелают высокие лорды.

– Женщин, – сказал отец Катберт.

– Затихни, – рыкнул я на него.

– Иисус и Иосиф, – еле слышно произнес Финан, и я понял: он вспоминает долгие месяцы, когда мы с ним оказались в рабстве и попали на одно из судов Сверрира, где нас приковали к веслам и заклеймили на предплечье буквой «Р», что означало «раб». Сверрир давно умер, как умер и его прихвостень Хакка – их обоих зарубил Финан, – но ирландец продолжал люто ненавидеть рабовладельцев.

– Ищете женщин? – уточнил один из торговцев. – Или девушек? Что-нибудь юное и нежное? У меня есть то, что вам нужно. Качественный товар! Неиспорченный. Сочный и ценный! Господа? – Он поклонился и жестом указал на грубо сколоченную дверь, которую вставили в римскую арку.

Я посмотрел на отца Катберта.

– Убери улыбку с рожи, – велел я ему и добавил потише: – И отправляйся на поиски Веостана. Скажи, чтобы привел десяток или даже дюжину человек. Быстро.

– Но, лорд… – начал он, не скрывая своего желания остаться.

– Иди! – заорал я.

Он исчез.

– Это мудро с твоей стороны, лорд, избавиться от священника, – сказал торговец, решив, будто я прогнал Катберта из-за того, что церковь не одобряет его торговлю.

Как я ни старался, дружелюбного ответа на эти слова у меня не получилось: во мне поднялся тот же самый гнев, что наполнял Финана. Я тоже хорошо помнил все унижения и мучения рабства. Мы с Финаном тоже когда-то сидели на цепи в такой же сырой хибаре. Меня охватили такие бурные эмоции, что я даже ощутил боль в шраме на предплечье – во всяком случае, мне так показалось, когда я вслед за торговцем прошел в низкую дверь.

– Я привез из-за моря с полдюжины девиц, – сказал торговец. – Как я понимаю, вам нужны отнюдь не доярки и не посудомойки?

– Нам нужны ангелы, – напряженным голосом произнес Финан.

– Именно такой товар я и поставляю! – бодро объявил торговец.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– Халфдан, – ответил он.

Это был мужчина под сорок, плотный, высокий, лысый, как коленка, и с бородой до пояса, к которому был пристегнут меч в серебряных ножнах. Комнату, в которой мы оказались, охраняли четыре человека, двое были вооружены дубинками, а двое – мечами. Они охраняли закованных в цепи рабов, сидевших на покрытом слоем нечистот земляном полу. Задней стеной хижины служил речной крепостной вал, в слабом свете, падавшем сквозь дыры в крыше, были видны черно-зеленые камни кладки. Рабы угрюмо наблюдали за нами.

– Здесь в основном валлийцы, – беспечно произнес Халфдан, – но есть и парочка из Ирландии.

– Ты отвезешь их во Франкию? – спросил Финан.

– Если вам они не понадобятся, – ответил Халфдан.

Он отпер еще одну дверь, постучал по створке, и я услышал, как с той стороны отодвигают щеколду. Дверь открылась, и за ней оказался еще один охранник, с мечом. Он сторожил самый ценный товар, девушек. Он добродушно усмехнулся, когда мы переступили через порог.

В полумраке трудно было понять, что собой представляют девушки. Они забились в угол, одна, кажется, была больна. Я разглядел, что среди светлокожих рабынь есть и темнокожая.

– Шесть, – сказал я.

– Ты умеешь считать, лорд, – сострил Халфдан.

Он запер дверь, которая вела в большую комнату, где содержались мужчины, на щеколду.

Финан понял, что я имею в виду. Двое нас и шесть рабынь, мы разозлены, и мы давно ни с кем не сражались, и нас обуревает нетерпение.

– Шесть – это ничто, – сказал Финан.

Лудда понял подтекст и занервничал.

– Тебе нужно больше шести? – спросил Халфдан. Он с трудом открыл ставень, чтобы впустить уличный свет, и девушки зажмурились, ослепленные. – Шесть красавиц, – гордо заявил он.

Эти шесть красавиц были тощими, грязными и испуганными. Темнокожая девушка отвернулась, но прежде я успел увидеть, что она действительно красива. Две из остальных рабынь были светловолосыми.

– Откуда они?

– В основном из Франкии, – ответил Халфдан. – А вот эта? – Он указал на темнокожую. – Она с края земли. Только боги знают, откуда она взялась. Может, упала с луны. Я купил ее у торговца с юга. Она говорит на причудливом языке, но вполне привлекательна для тех, кто любит мясо позажаристее.

– А кто не любит? – спросил Финан.

– Я хотел оставить ее, – продолжал Халфдан, – но эта сучка не переставая плачет, а я терпеть не могу плакс.

– Они были шлюхами? – поинтересовался я.

– Они не девственницы, – ответил Халфдан. – Я не буду обманывать тебя, лорд. Если тебя что-то не устраивает, я найду тебе другой товар, но на это может уйти месяц или два. Вон те две – нет. Темная и фризска работали в таверне, но ими не злоупотребляли, они только успели войти в курс дела. Они все еще красивы. Позволь, я покажу тебе. – Он крепкой ручищей схватил темнокожую и потянул. Она закричала и стала вырываться, и он наотмашь ударил ее по лицу. – Хватит орать, глупая сучка! – рявкнул он и повернулся ко мне. – Что ты думаешь, лорд? У нее причудливый цвет кожи, но она миленькая.

– Это точно, – согласился я.

– Она вся такая темная, – добавил он, усмехаясь, и в доказательство рванул на ней платье, чтобы обнажить грудь. – Да что ты воешь, сука! – взревел он и еще раз ударил ее, а затем приподнял одну грудь, подсунув под нее ладонь. – Видишь, лорд? Титьки тоже коричневые.

– Дай мне, – сказал я.

Я вытащил нож, и Халфдан, решив, что я собираюсь разрезать остатки платья, отступил на шаг.

– Смотри, сколько влезет, лорд, – сказал он.

– Я так и сделаю, – пообещал я.

Девушка все еще рыдала, когда я повернулся и всадил нож в брюхо Халфдана. Однако под его туникой оказался металл, который преградил путь ножу. Я услышал, как Лудда выхватил меч из ножен, и краем глаза увидел, что Халфдан собирается боднуть меня, но я успел левой рукой схватить его за бороду. Выставив нож острием вверх, я изо всех сил дернул его голову вниз и насадил на лезвие. Девушки кричали, а один из охранников в другой комнате колотил в запертую дверь. Халфдан взревел, и в следующее мгновение, когда нож пронзил ему горло, его рев превратился в бульканье. На пол брызнула кровь. Финан – ирландец действовал с быстротой молнии – уже разделался со своим противником и полоснул мечом по ногам Халфдана, прямо под колени, подрезая сухожилия. Торговец рухнул на колени, и я прикончил его. Его длиннющая борода вся пропиталась кровью.

– А ты зазевался, – усмехнулся Финан.

– Давно не практиковался, – сказал я. – Лудда, вели этим девицам затихнуть.

– Еще четверо, – напомнил Финан.

Я убрал нож в ножны, вытер окровавленные руки об тунику Халфдана и вытащил «Вздох змея». Финан отпер дверь и распахнул ее. В комнату сунулся было охранник, увидел направленный на него клинок и попятился, но Финан втолкнул его внутрь, и я насадил его на меч, затем, обхватив за затылок, ударил о свое колено. Он повалился на пропитавшийся кровью пол.

– Прикончи его, Лудда, – велел я.

– Господи, – пробормотал тот.

Остальные три охранника были осторожнее. Они ждали в дальней части комнаты и уже успели позвать на помощь других работорговцев. Все торговцы «живым товаром» были заинтересованы в том, чтобы помогать друг другу, поэтому на зов прибежало еще четыре или пять вооруженных и готовых к бою мужчин.

– Осферт постоянно говорит, что мы сначала ввязываемся в драку, а только потом думаем, – сказал Финан.

– Ведь он прав, не так ли? – сказал я.

И тут снаружи донесся громкий крик. Это прибыл Веостан в сопровождении солдат гарнизона. Солдаты ворвались в хижину и выгнали работорговцев на улицу. Двое торговцев принялись жаловаться Веостану на нас, называя нас убийцами. Веостан взревел, требуя тишины, затем вошел в хижину и осмотрелся. Он поморщился от жуткой вони, заглянул в меньшую комнату и устремил взгляд на два трупа.

– Что произошло?

– Эти двое поссорились, – ответил я, указывая на Халфдана и охранника, которого так молниеносно убил Финан, – и они прикончили друг друга.

– А этот? – Веостан кивнул на охранника, который скрючился на полу и стонал.

– Я же велел тебе прикончить его, – обратился я к Лудде и выполнил задачу за него. – Его одолела тоска по тем двоим, – объяснил я Веостану, – и он пытался убить себя.

Два работорговца, последовавшие за нами в хижину, принялись яростно протестовать и обзывать нас лжецами и убийцами. Они стали кричать, что их торговля вполне законна, что им была обещана защита закона. Они потребовали, чтобы я предстал перед судом за человекоубийство и заплатил серебром штраф за отнятые мною жизни. Веостан все это терпеливо выслушал.

– Вы принесете присягу на суде? – спросил он у них.

– Принесем! – ответил один из них.

– Вы под присягой расскажете, как все было?

– Он должен возместить нам ущерб!

– Лорд Утред, – повернулся ко мне Веостан, – ты оспоришь показания, данные этими людьми под присягой?

– Оспорю, – ответил я.

Однако оказалось, что упоминания моего имени было достаточно, чтобы унять воинственный дух у этой парочки. Они ошеломленно уставились на меня, а потом один из них пробормотал, что Халфдан всегда был несговорчивым дураком.

– Значит, вы не будете давать присягу в суде? – спросил Веостан, но торговцы уже пятились прочь. Через секунду их и след простыл.

Веостан усмехнулся.

– Предполагается, – сказал он, – что сейчас я должен арестовать тебя за человекоубийство.

– Я ничего не делал, – покачал головой я.

Он перевел взгляд на красное от крови лезвие «Вздоха змея».

– Я вижу, лорд, – сказал он.

Я шагнул к Халфдану, разрезал на нем тунику и увидел под ней кольчугу, а еще, как я и ожидал, кошель. Именно этот кошель, набитый монетами, причем золотыми, и встал на пути моего ножа.

– Что нам делать с рабами? – поинтересовался Веостан.

– Они мои, – сказал я. – Я только что купил их. – Я протянул ему кошель, предварительно взяв оттуда несколько монет. – Этого должно хватить на бревна для палисада.

Он пересчитал монеты и восторженно посмотрел на меня.

– Ты – ответ на мои молитвы, лорд, – сказал он.

Мы отвели рабов в одну таверну в новом городе, сакском поселении к западу от римского Лундена. Монетами, взятыми из кошеля Халфдана, я расплатился за еду, эль и одежду. Финан поговорил с только что освобожденными нами рабами и заключил, что из шестерых из них получатся хорошие воины.

– Если только нам нужны воины, – добавил он.

– Ненавижу мир, – сказал я, и Финан расхохотался.

– Что будем делать с остальными? – спросил он.

– Пусть идут куда хотят, – ответил я. – Они молоды, выживут.

Пока мы с Луддой разговаривали с девушками, отец Катберт во все глаза смотрел на них. Он был очарован темнокожей, которую, как выяснилось, звали Мехразой. Она казалась старше остальных: на вид ей было лет шестнадцать или семнадцать, остальным же – года на три-четыре меньше. Когда девицы поняли, что им ничего не грозит или что опасность хотя бы на время отодвинулась, они заулыбались. Итак, у нас было две сакски – их захватили на побережье Сента во время налета франков, две девушки из Франкии, таинственная Мехраза и больная фризска.

– Девицы из Сента могут отправляться домой, – сказал я Лудде и отцу Катберту, – остальных вы отвезете в Фагранфорду. – Отберите из них двоих. Научите их всему, что они должны знать. Остальные смогут работать на ферме или на кухне.

– С удовольствием, лорд, – сказал отец Катберт.

Я устремил на него многозначительный взгляд.

– Если будешь дурно обращаться с ними, – предупредил я, – тебе не поздоровится.

– Да, лорд, – покорно произнес он.

– А теперь в путь.

Я отрядил Райпера и еще десяток дружинников для охраны девушек во время путешествия, мы же с Финаном остались в Лундене. Я всегда любил этот город, и только здесь можно было разузнать обо всем, что творилось в остальной Британии. Я поговорил с торговцами и с путешественниками и даже выслушал одну из бесконечных проповедей Эркенвальда – не потому, что нуждался в его совете, я просто хотел знать, что церковь рассказывает своей пастве. Епископ говорил хорошо, в его послании содержалась именно та мысль, которую хотел донести до людей архиепископ Плегмунд.

– Мы подавлены войной, – говорил Эркенвальд, – мы плаваем в море слез вдов и матерей. – Он знал, что я нахожусь в церкви, и посмотрел туда, где я стоял, а потом указал на недавно расписанную стену, где Мария, мать Христа, рыдала у подножия креста. – Когда мы убиваем, мы вынуждены нести бремя той же вины, что несли римляне! Мы дети Господа, а не агнцы, идущие на заклание!

Были времена, когда Эркенвальд проповедовал кровопролитие и призывал к мести датчанам-язычникам, но наступление девятисотого года каким-то образом убедило церковь в необходимости обязать нас хранить мир, и, кажется, эти молитвы были услышаны. Хотя рейдеры и устраивали набеги на приграничные территории и уводили скот, датские армии не шли нас завоевывать.

В середине лета мы с Финаном отправились в плавание на одном из кораблей Веостана и, спустившись вниз по реке, дошли до широкого устья, где я когда-то провел немало времени. Мы подошли вплотную к Бемфлеоту и увидели, что датчане даже не попытались отстроить сгоревшие форты. В Хотледж-Крике не стояло ни одного корабля, лишь чернели остовы сожженных нами судов. Мы спустились дальше на восток, туда, где Темез впадает в великое море, обследовали мелководье возле Сеобирига, городка, где датские команды устраивали засады для торговых судов, шедших в Лунден или из него. Любимое место их стоянки также оказалось пустым. Такую же ситуацию мы обнаружили и на южном берегу эстуария. Там не было ничего, кроме птиц и глины.

Мы на веслах поднялись вверх по излучинам реки Медвег до бурга, расположенного недалеко от Хрофесестера, и там я увидел, что бревна некогда мощного палисада на высоком укрепленном берегу сгнили точно так же, как в Лундене. Правда, огромный штабель свежих дубовых бревен говорил о том, что кто-то собирается ремонтировать оборонительное сооружение. Мы с Финаном причалили к пристани у старого римского моста, сошли на берег и направились к дому епископа рядом с высокой церковью. Управляющий поклонился нам, а когда услышал мое имя, не решился просить, чтобы мы сдали мечи. Он сразу проводил нас в уютную комнату и велел слугам принести нам эля и еды.

Епископ Свитвульф и его жена прибыли час спустя. Епископ – седой, с длинным лицом и трясущимися руками – выглядел обеспокоенным, его миниатюрная жена тоже нервничала. Она поклонилась мне, наверное, раз десять, прежде чем сесть.

– Что привело тебя сюда, лорд? – спросил Свитвульф.

– Любопытство, – ответил я.

– Любопытство?

– Я вот все гадаю, почему датчане затихли, – пояснил я.

– Потому что они что-то затевают, – сказал Свитвульф. – Никогда не доверяй молчащему датчанину. – Он повернулся к жене: – Кажется, ты хотела дать указания кухаркам?

– Кухаркам? Ах да! – Она встала, потопталась на месте и ушла.

– Так почему датчане затихли? – спросил у меня Свитвульф.

– Сигурд болеет, – предположил я. – Кнут занят своей северной границей.

– А Этельволд?

– Напивается в Йофервике, – сказал я.

– Зря Альфред не придушил его, – буркнул Свитвульф.

Епископ с каждым мгновением вызывал у меня все большую симпатию.

– Надеюсь, ты не проповедуешь мир, как остальные? – спросил я.

– О, я проповедую то, что мне велят, – ответил он, – но одновременно я углубляю ров и заново строю стену.

– А олдермен Сигельф? – поинтересовался я. Сигельф был олдерменом Сента, военным предводителем графства и его самым выдающимся дворянином.

В глазах епископа тут же появилось подозрение.

– А при чем тут он?

– Как я слышал, он хочет быть королем Сента.

Свитвульф опешил.

– Его сын носился с этой идеей, – хмурясь, осторожно произнес он. – Я не уверен, что Сигельф придерживается того же мнения.

– Но Сигебрихт ведет переговоры с датчанами, – сказал я. Тот самый Сигебрихт, который сдался мне при Сефтесбери, он сын Сигельфа.

– Это точно?

– Точно, – ответил я. Епископ промолчал. – Что происходит в Сенте? – спросил я, но епископ продолжал молчать. – Ты же епископ! – воскликнул я. – Ты же многое узнаешь от своих священников. Расскажи.

Он все еще колебался, но в конце концов его прорвало, как дамбу, и он поведал мне о бедах Сента.

– Когда-то мы были самостоятельным королевством, – сказал он. – Сейчас же Уэссекс обращается с нами, как с мусором. Вспомни, что произошло, когда у нас высадились Хестен и Харальд! Нас кто-нибудь защитил? Нет!

Хестен тогда высадился на северном побережье Сента, а ярл Харальд Рыжеволосый привел более двух сотен судов к южному побережью, напал на недостроенный бург и убил всех, кто там находился. После этого он выдвинулся в глубь графства и устроил самую настоящую оргию, сжигая, убивая, грабя и уводя в рабство. Чтобы дать отпор захватчикам, Уэссекс послал армию под предводительством Этельреда и Эдуарда, но эта армия ничего не делала. Этельред и Эдуард завели свои войска на вершину лесистого кряжа и долго спорили, куда нанести удар: на север, где был Хестен, или на юг, где был Харальд. Харальд же тем временем продолжал жечь дома и убивать.

– Я убил Харальда, – напомнил я.

– Верно, – согласился епископ, – но уже после того, как он разграбил все графство.

– Значит, люди хотят, чтобы Сент снова стал самостоятельным королевством? – спросил я.

На этот раз он колебался довольно долго, и ответ у него получился расплывчатым.

– Никто этого не хотел, пока Альфред был жив, – сказал он, – но вот сейчас?

Я встал и подошел к окну, откуда были видны причалы. Над водой с криками летали чайки. Два крана на причале грузили лошадей на пузатое торговое судно. Трюм судна был поделен на денники, в которые и заводили испуганных животных.

– А куда везут этих лошадей? – спросил я.

– Лошадей? – удивился Свитвульф. Мой неожиданный вопрос озадачил его. – Их отправляют на рынок во Франкии. У нас тут разводят породистых лошадей.

– Вот как?

– Олдермен Сигельф, – сказал он.

– Интересно, – проговорил я. – Сигельф здесь правит, а его сын ведет переговоры с датчанами.

Епископ поежился.

– Ну, это ты так утверждаешь, – осторожно произнес он.

Я повернулся к нему.

– И его сын любил твою дочь, – добавил я. – И у него есть повод ненавидеть Эдуарда.

– Господи, – тихо проговорил Свитвульф и перекрестился. В его глазах стояли слезы. – Она была глупышкой, глупенькой, но так радовалась жизни.

– Сожалею, – сказал я.

Он сморгнул слезы.

– Ты заботишься о моих внуках?

– Да, они на моем попечении.

– Я слышал, мальчик хворый. – В его голосе звучала тревога.

– Это все слухи, – успокоил я его. – Они оба здоровенькие, но будут еще здоровее, если олдермен Этельхельм поверит в обратное.

– Этельхельм – неплохой человек, – сухо произнес епископ.

– Но он обязательно перерезал бы твоим внукам горло, выпади ему такой шанс.

Свитвульф кивнул.

– В кого они пошли?

– Мальчик темненький, как отец, а девочка светленькая.

– Как моя дочь, – прошептал он.

– Тот, кто обвенчал этелинга Уэссекса, сейчас отрицает все это, – сказал я. – И Сигебрихт, ее отвергнутый поклонник, отправился к датчанам исключительно из ненависти к Эдуарду.

– Да, – тихо произнес епископ.

– Но потом, когда Этельволд сбежал на север, он присягнул Эдуарду.

Свитвульф кивнул.

– Я слышал.

– Ему можно доверять?

Свитвульфу не понравилась моя прямолинейность. Он нахмурился и заерзал в кресле, затем перевел взгляд на окно, на лужайку, где бродили вороны.

– Я бы ему не доверял, – тихо произнес он.

– Я тебя не слышу, епископ.

– Я бы ему не доверял, – громче повторил он.

– Но ведь олдермен здесь его отец, а не Сигебрихт.

– Сигельф – тяжелый человек, – опять тихо проговорил епископ, – но не дурак. – Он с несчастным видом посмотрел на меня. – Я не признаю, что у нас с тобой состоялся этот разговор, – заявил он.

– А ты слышал, что у нас тут ведется какой-то разговор? – обратился я к Финану.

– Ни слова, – ответил он.

Мы переночевали в Хрофесестере, а на следующий день с приливом отправились в Лунден. От воды тянуло холодом, в воздухе ощущался первый привкус надвигающейся осени. Я прошелся по городским тавернам и собрал своих людей, и мы оседлали лошадей. Я намеренно держался подальше от Фагранфорды, потому что поместье находилось слишком близко к Натанграфуму, так что я повел свое маленькое войско на юг и на запад по знакомым дорогам, и мы прибыли в Уинтансестер.

Эдуард удивился при виде меня, но наша встреча его обрадовала. Он знал, что большую часть лета меня не было в Фагранфорде, и не спросил, как дела у близнецов. Вместо этого он рассказал мне, что получил новости от своей сестры.

– С ними все хорошо, – сказал он и пригласил меня к столу. – Мы не подаем блюда моего отца, – заверил он меня.

– Это радует, лорд, – сказал я.

При Альфреде к столу подавали безвкусное и жидкое варево из мясного бульона и овощей, Эдуард же по крайней мере знал, что мясо полезно.

За столом присутствовала его новая жена, округлившаяся, с довольно большим животом, и ее отец, олдермен Этельхельм, наиболее доверенный советник Эдуарда. Хотя сейчас священников было меньше, чем во времена Альфреда, их все равно насчитывалось не меньше дюжины, и среди них я увидел своего друга Уиллиболда.

– А мы боялись, что ты провоцируешь датчан, – весело поприветствовал меня Этельхельм.

– Кто? Я?

– У них тишина, – сказал он, – и лучше не будить их.

– А ты хотел бы разбудить их? – внимательно глядя на меня, спросил Эдуард.

– Отправить сотню твоих воинов в Сент – вот чего я хотел бы, лорд, – ответил я. – А потом я отправил бы еще сотни две или три в Мерсию и построил бы там бурги.

– В Сент? – удивился Этельхельм.

– В Сенте неспокойно, – сказал я.

– Они всегда доставляли кучу хлопот, – отмахнулся Этельхельм, – но они ненавидят датчан так же сильно, как мы.

– Сент должен защищать фирд, – сказал Эдуард.

– А бурги может строить лорд Этельред, – объявил Этельхельм. – Если датчане нападут, мы будем готовы встретить их, но все равно нет надобности провоцировать их. Отец Уиллиболд!

– Лорд? – Уиллиболд, сидевший за одним из нижних столов, привстал.

– У нас есть вести от наших миссионеров?

– Обязательно будут, лорд! – ответил Уиллиболд. – Я уверен, что будут.

– Миссионеры? – удивился я.

– Они у датчан, – пояснил Эдуард. – Мы их обращаем.

– Мы перекуем датские мечи на орала, – сказал Уиллиболд.

И сразу после того как было сделано это оптимистическое заявление, прибыл гонец. Заляпанный грязью священник приехал из Мерсии, в Уэссекс его отправил Верферт, епископ Виграсестера. В зале воцарилась тишина. Эдуард поднял руку, и арфист прекратил щипать струны своей арфы.

– Лорд. – Гонец опустился на колени перед подиумом, на котором стоял верхний стол, ярко освещенный свечами. – Великая новость, лорд король.

– Этельволд мертв? – спросил Эдуард.

– Господь велик! – произнес священник. – Эпоха чудес еще не закончилась!

– Чудес? – удивился я.

– Есть одна древняя гробница, лорд, – начал священник, глядя на Эдуарда, – в Мерсии, и в ней объявились ангелы, чтобы предсказывать будущее. Британия будет христианской! Ты будешь править от моря до моря! Там ангелы! Они несут пророчества с небес!

Со всех сторон посыпались вопросы, но Эдуард жестом велел всем замолчать и вместе с Этельхельмом принялся допрашивать гонца. Они выяснили, что епископ Верферт отправил доверенных священников к древней гробнице, и те подтвердили, что произошло сошествие с небес. Гонец не мог сдерживать ликование.

– Ангелы говорят, что датчане повернутся ко Христу, лорд, и ты будешь править королевством всех ангельциннов!

– Видишь? – Отец Коэнвульф, оказавшийся запертым в деннике в ту ночь, когда ушел молиться вместе с Этельволдом, не удержался от искушения устремить на меня торжествующий взгляд. – Видишь, лорд Утред! Эпоха чудес еще не закончилась!

– Хвала Господу! – произнес Эдуард.

Гусиные перья и портовые шлюхи. Хвала Господу!


Натанграфум стал местом паломничества. Сюда приходили сотни людей, и большинство уходило разочарованными, потому что ангелы являлись далеко не каждую ночь. Целыми неделями в гробнице не загорался свет и оттуда не доносилось странное пение, но вот ангелы снова появлялись, и по долине под курганом снова разносились молитвы людей, ищущих помощи.

В гробницу пускали не всех, их отбирал отец Катберт и вел внутрь мимо вооруженных людей, охранявших вход. Это были мои люди, и ими командовал Райпер, но знамя, развевавшееся на вершине кургана рядом со входом, принадлежало Этельфлед. На нем был изображен неуклюжий гусь, державший в одной перепончатой лапе крест, а в другой – меч. Этельфлед была убеждена, что святая Вербург защитит ее точно так же, как эта святая однажды защитила пшеничное поле, прогнав стаю голодных гусей. Предполагалось, что тогда случилось чудо, и из этого следовало, что я был творцом чудес, однако благоразумие мешало мне рассказать об этом Этельфлед. То, что знамя принадлежит Этельфлед, говорило о том, что она же отрядила охрану, и любой, кого впускали в гробницу, считал, что захоронение находится под протекцией Этельфлед. Это ни у кого не вызывало удивления, и вряд ли кто-нибудь поверил бы в то, что священное для христианских паломников место охраняет Утред-Нечестивец.

Пройдя мимо стражников, посетитель попадал в коридор, который по ночам был слабо освещен ситными свечками, и сразу видел две кучи черепов по обе стороны от входа. Катберт вместе с посетителями преклонял колена, молился вместе с ними, а потом приказывал снять оружие и кольчуги. «Никто не может идти туда, где присутствуют ангелы, в военном снаряжении», – строго говорил им Катберт, и когда они покорно выполняли его приказ, подавал им питье в серебряной чаше. – «Выпейте до дна», – требовал он.

Я даже не пробовал этот напиток, сваренный Луддой. Мне достаточно было воспоминаний о том пойле, что мне дала Эльфаделль.

– Он вызывает у них видения, лорд, – объяснил мне Лудда во время одного из моих редких наездов в Турканден.

Этельфлед приехала вместе со мной и настояла на том, чтобы понюхать питье.

– Видения? – спросила она.

– Ну, еще и один-два приступа тошноты, леди, – сказал Лудда, – но видения обязательно.

Хотя видения не были так уж необходимы. Люди выпивали напиток, и когда в их глазах появлялась пустота, Катберт позволял им проползти до конца длинного коридора. Там они в тусклом свете свечи видели каменные стены, каменный пол, каменный потолок и по обе стороны залы со сваленными в кучу костями, а впереди – ангелов. Три ангела – не два – стояли вплотную друг к другу, и их окружал ореол перьев на расправленных крыльях.

– Я выбрал троих, потому что три – это священное число, лорд, – сказал Катберт, – по ангелу на каждого члена Троицы.

Гусиные перья были наклеены на стену в форме больших вееров, и в полумраке их вполне можно было принять за крылья. На эту работу у Лудды ушел целый день, потом еще половина месяца на обучение девиц. Когда посетитель заходил в пещеру, они начинали тихо петь. Это Катберт научил их петь тихо и призрачно, чуть громче шепота и без слов, только издавать звуки, которые эхом отдавались от каменных стен.

Центральным ангелом была Мехраза. Темная кожа, черные волосы и гагатовые глаза делали ее таинственной, а Лудда усилил это впечатление, добавив в белые гусиные перья немного черных вороновых. Все три девицы были одеты в белые туники, а у Мехразы на шее висела золотая цепь. Мужчины таращились на ангелов с благоговейным восторгом, что неудивительно: ведь все три девицы были красавицами, к тому же франков природа наделила очень светлыми волосами и огромными голубыми глазами. В полумраке гробницы они действительно походили на видения, но обе, как мне рассказывал Лудда, постоянно хихикали в самые неподходящие моменты.

Посетители, вероятно, не замечали это хихиканье, потому что их заглушал голос – голос Лудды, – шедший из, казалось бы, каменной скалы. Лудда нараспев призывал посетителя предстать перед ангелом смерти и двумя ангелами жизни, задать им свои вопросы и ждать ответа.

Все эти вопросы имели огромное значение, потому что они рассказывали нам, что хотели узнать люди. Вопросы по большей части были тривиальными. Оставит ли родственник наследство? Каковы перспективы на урожай? Кто-то умолял сохранить жизнь жене или ребенку, и у тех, кто слышал это, просто разрывалась душа; кто-то просил помочь в судебном разбирательстве или в споре с соседом, и этим Лудда помогал как мог. Три же девицы тем временем вели свою тихую, заунывную песнь.

Иногда приходили с более злободневными вопросами. Кто будет править в Мерсии? Будет ли война? Нападут ли датчане и захватят ли земли саксов? Шлюхи, перья и гробница представляли собой что-то вроде сети, которой мы ловили интересную рыбу. Например, Беортсиг, чей отец платил дань Сигурду, однажды пришел в гробницу и захотел узнать, захватят ли датчане Мерсию и посадят ли на трон ручного мерсийца. В другой раз в слабо освещенный каменный тоннель, пропахший горящими благовониями, заполз Сигебрихт Сентский и стал расспрашивать о судьбе Этельволда.

– И что ты ему ответил? – спросил я у Лудды.

– То, что ты и велел, лорд, что все его надежды и мечты станут явью.

– И они осуществились в ту ночь?

– Сеффа выполнила свою роль, – без всякого выражения на лице ответил он. Сеффа была одной из светловолосых.

Этельфлед обернулась и посмотрела на девушку. Лудда, отец Катберт и три ангела жили в римском доме в Туркандене.

– Нравится мне этот дом, – как-то заявил мне отец Катберт. – Думаю, мне следовало бы жить в большом доме.

– Святой Катберт Благополучный?

– Святой Катберт Довольный, – поправил он.

– А Мехраза?

Катберт с обожанием посмотрел на нее.

– Она и в самом деле ангел, лорд.

– Вид у нее счастливый, – сказал я, и это было правдой. Я сомневался, что она хорошо понимает, о чем ее просят, но она довольно быстро осваивала английский и была довольно сообразительной. – Я мог бы найти ей богатого мужа, – поддразнил я Катберта.

– Лорд! – На его лице промелькнуло страдание, он нахмурился. – Прошу твоего разрешения, лорд, на то, чтобы взять ее в жены.

– А она этого хочет?

Он хихикнул, по-настоящему хихикнул, а затем кивнул.

– Да, лорд.

– Тогда она не так умна, как кажется, – усмехнулся я. – Но сначала нужно закончить здесь. А если она забеременеет, я замурую тебя в этой гробнице, и будешь лежать с остальными костями.

Гробница выполняла именно ту функцию, на которую я и рассчитывал. Заданные вопросы показывали нам, что у людей на уме. Так, тревога Сигебрихта насчет судьбы Этельволда подтвердила, что он не отказался от надежды стать королем Сента в том случае, если Этельволду удастся скинуть с трона Эдуарда. Другая задача ангелов состояла в том, чтобы бороться с порожденными предсказаниями Эльфаделль слухами о том, что датчане будут главенствовать по всей Британии. Раньше эти слухи приводили в уныние людей как в Мерсии, так и в Уэссексе, но сейчас, после получения совершенно иного пророчества о том, что победу одержат саксы, они, я точно знал, воодушевлялись, а датчане приходили в бешенство. Именно этого я и добивался. Я хотел нанести им поражение.

Я предполагал, что однажды, через много лет после моей смерти, у датчан найдется вождь, который сможет объединить их, и тогда мир охватит огонь пожаров, и залы Вальхаллы наполнятся пирующими мертвыми, но пока я жив, и любим, и сражаюсь с датчанами, они будут оставаться разобщенными и ссориться друг с другом. Священник моей нынешней жены, полнейший идиот, утверждает, что это потому, что бог посеял между ними рознь, однако я всегда считал, что дело в упрямстве датчан, в их гордыне и тяге к независимости, в их нежелании преклонить колена перед кем-то одним, тем, у кого на голове корона. Они следуют только за тем, у кого есть меч, но стоит ему потерпеть неудачу, и они сбегают в поисках нового предводителя. Так и получается, что их армии собираются, распадаются и собираются вновь. Я знал датчан, которым почти удавалось удержать мощную армию и подвести ее к полной победе. Это Убба, Гутрум, даже Хестен. Все они предпринимали такие попытки, но в конечном итоге все заканчивалось неудачей. Датчане не сражаются за идею или за страну, они не гибнут за убеждения. Они сражаются только за самих себя, и когда терпят поражение, их армии исчезают, а люди идут искать другого лорда, который приведет их к серебру, женщинам и землям.

Мои ангелы были той самой приманкой, с помощью которой я хотел убедить людей, что слава создается в бою.

– А кто-нибудь из датчан приходил к гробнице? – спросил я у Лудды.

– Двое, лорд, – ответил тот, – и оба купцы.

– И что ты им сказал?

Лудда поколебался, посмотрел на Этельфлед и перевел взгляд на меня.

– Я сказал им то, что ты мне велел, лорд.

– Вот как?

Он кивнул и перекрестился.

– Я сказал им, что ты умрешь, лорд, и что один датчанин прославится тем, что сразит Утреда Беббанбургского.

Этельфлед тихо охнула, а затем, как и Лудда, перекрестилась.

– Что ты им сказал? – спросила она.

– То, что мне велел сказать лорд Утред, леди, – ответил тот.

– Ты искушаешь судьбу, – покачала головой Этельфлед, глядя на меня.

– Я хочу, чтобы сюда пришли датчане, – объяснил я, – и мне нужно забросить наживку.

А все потому, что Плегмунд ошибается, и Этельхельм ошибается, и Эдуард ошибается. Мир – это замечательная штука, но мир мы получим только тогда, когда наши враги будут бояться затеять войну. Датчане сидят тихо вовсе не потому, что христианский бог угомонил их, а потому, что они заняты другими вещами. Эдуард хочет думать, будто они отказались от мечты завоевать Уэссекс, но я-то знаю, что они обязательно придут. И Этельволд не отказался от своей мечты. Он тоже придет, и с ним придут дикие орды датчан, вооруженных мечами и копьями. И я хочу, чтобы они пришли. Я хочу с ними разделаться. Я хочу стать разящим мечом саксов.

А они все не приходили.


Я так и не понял, почему датчанам понадобилось столько времени, чтобы воспользоваться теми преимуществами, что им давала смерть Альфреда. Наверное, если бы Этельволд оказался вдохновенным и сильным лидером, а не жалкой тряпкой, они пришли бы раньше, но они так долго выжидали, что весь Уэссекс поверил: их бог услышал молитвы и сделал датчан миролюбивыми. А тем временем мои ангелы пели две песни, одну для саксов, другую для датчан, и это привело к определенному результату. Появилось множество датчан, которые жаждали прибить мой череп на фронтоне своего дома.

Однако они все еще сомневались.

Архиепископ Плегмунд торжествовал. Через два года после коронации Эдуарда меня вызвали в Уинтансестер, и мне пришлось выслушать проповедь в новой огромной церкви. Плегмунд, суровый и неистовый, заявил, что Господь одержал победу там, где потерпели неудачу мечи человечества.

– Еще немного, – вещал он, – и мы увидим рассвет царства Христова.

Я запомнил тот приезд в Уинтансестер, потому что тогда я в последний раз виделся с Элсвит, вдовой Альфреда. Она собиралась уйти в монастырь, причем приняла это решение под давлением, как я слышал, Плегмунда. Об этом мне сообщил Оффа.

– Она поддерживает архиепископа, – рассказывал он, – но он ее не выносит! Она извела его.

– Мне жаль монашек, – сказал я.

– О, они у нее еще попрыгают! – со смешком произнес Оффа. Он состарился. Прежние собаки все еще были при нем, а новых он так и не выдрессировал. – Они мои друзья, – сказал он, почесывая за ушами одного из терьеров, – и мы старимся вместе. – Мы с ним сидели в «Двух журавлях». – Меня мучают боли, лорд, – добавил он.

– Сочувствую.

– Господь скоро приберет меня, – сказал он, и в этом он оказался прав.

– Ты путешествовал этим летом?

– Да, – ответил он, – хотя пришлось нелегко. Я побывал на севере, потом на востоке. Сейчас я иду домой.

Я выложил на стол деньги.

– Расскажи, что творится на свете.

– Они собираются атаковать.

– Я знаю.

– Ярл Сигурд выздоровел, – продолжал Оффа, – и через море идут корабли.

– Корабли всегда идут через море, – усмехнулся я.

– Сигурд распустил слух, что здесь есть земля, которой можно овладеть.

– Уэссекс.

Он кивнул.

– Вот команды и отправились в путь, лорд.

– И куда?

– Они собираются в Йофервике, – ответил Оффа.

Я уже слышал эту новость от торговцев, которые побывали в Нортумбрии. О том, что подошли корабли с амбициозными и алчными воинами. Однако все торговцы утверждали, что армия собирается для нападения на скоттов.

– Они хотят, чтобы ты так думал, – сказал Оффа. Он кончиком пальца обвел голову Альфреда, вычеканенную на серебряной монете. – Хитро ты все придумал, там, в Натанграфуме, – с бесстрастным выражением на лице добавил он.

Я промолчал. Мимо таверны пронеслась стая гусей, оглашая окрестности злобными криками. На них залаяла собака.

– Не знаю, что ты имеешь в виду, – наконец сказал я.

– Я никому не рассказывал, – заверил меня Оффа.

– Ты фантазируешь, Оффа, – сказал я.

Он мгновение пристально смотрел на меня, а потом перекрестил тощую грудь.

– Даю слово, лорд, я никому не говорил. Но ловко ты все придумал, честь тебе и хвала. Это так разозлило ярла Сигурда! – Он хмыкнул и костяной ручкой ножа расколол орех. – Что сказал один из твоих ангелов? Что Сигурд – мелкая сошка без существенных доходов. – Он снова хмыкнул и покачал головой. – Это жутко разозлило его, лорд. Возможно, именно поэтому Сигурд дает Йорику деньги, много денег. Йорик примкнет к остальным датчанам.

– Эдуард говорит, что Йорик дал торжественное обещание соблюдать мир, – напомнил я.

– Ты сам знаешь, чего стоят обещания Йорика, – отмахнулся Оффа. – Они собираются сделать то, что должны были бы сделать двадцать лет назад, лорд. Они собираются объединиться против Уэссекса. Все датчане и все саксы, которые ненавидят Эдуарда.

– А Рагнар? – спросил я. Рагнар был моим давним и близким другом, и я воспринимал его как брата. Правда, мы не виделись с ним много лет.

– Он не очень хорошо себя чувствует, – ответил Оффа, – во всяком случае, не настолько, чтобы отправиться в военный поход.

Эта весть расстроила меня. Я налил себе эля, и одна из служанок поспешила проверить, не опустел ли наш кувшин. Я жестом отослал ее прочь.

– А что насчет Сента? – спросил я.

– А что насчет Сента, лорд?

– Сигебрихт ненавидит Эдуарда, – ответил я, – и хочет иметь собственное королевство.

Оффа покачал головой.

– Сигебрихт – молодой дурак, лорд, отец быстро осадил его. Хлыст выполнил свою задачу, так что Сент останется лояльным. – Его голос звучал очень уверенно.

– Сигебрихт больше не ведет переговоры с датчанами? – спросил я.

– Если и ведет, я об этом ничего не слышал, – ответил Оффа. – Нет, лорд, Сент лоялен. Сигельф знает, что самому ему Сент не удержать, а Уэссекс для него лучший союзник, чем датчане.

– Ты рассказывал все это Эдуарду?

– Я рассказывал отцу Коэнвульфу, – ответил он. Теперь уже Коэнвульф был ближайшим советником Эдуарда. – Я даже сказал ему, где начнется атака.

– И где же?

Он посмотрел на мои монеты, лежащие на столе, и промолчал. Я вздохнул и добавил еще две. Оффа подвинул монеты к себе и выстроил в одну линию.

– Они хотят, чтобы ты думал, будто нападение начнется из Восточной Англии, – наконец нарушил он молчание, – но на самом деле все не так. Они атакуют из Сестера.

– Откуда ты знаешь? – удивился я.

– От Брунны, – ответил он.

– От жены Хестена?

– Она истинная христианка, – пояснил он.

– Серьезно? – Я всегда считал, обряд крещения жены Хестена был циничным спектаклем, призванным одурачить Альфреда.

– Она видела свет, – с насмешкой произнес Оффа. – Да, лорд, честное слово, и она доверяет мне. – Он устремил на меня грустный взгляд. – Тот, кто когда-то был священником, остается им навсегда, и ей захотелось исповедаться и причаститься. Вот я, да поможет мне Господь, все это ей предоставил, а сейчас, да поможет мне Господь, выдал те тайны, которыми она со мной поделилась.

– Датчане соберут армию в Восточной Англии?

– Все это ты увидишь своими глазами, я в этом уверен, но ты не увидишь, как армия будет собираться под Сестером, а ведь именно эта армия двинется на юг.

– Когда?

– После жатвы, – уверенно ответил Оффа. Он говорил так тихо, что я его с трудом расслышал. – Сигурд и Кнут хотят собрать огромную армию, какой еще не видели в Британии. Они утверждают, что настало время покончить с войнами навсегда. Они выступят, когда соберут урожай для пропитания своей орды. В Уэссекс вторгнется величайшая армия.

– Ты веришь Брунне?

– Она обижена на своего мужа, поэтому да, верю.

– А что в последнее время пророчествует Эльфаделль?

– Она повторяет то, что ей велит Кнут, что нападение начнется с востока и что Уэссекс падет. – Он вздохнул. – Хотелось бы мне пожить подольше, чтобы увидеть, чем все закончится, лорд.

– Ты, Оффа, протянешь еще лет десять, – сказал я.

Он помотал головой.

– Я чувствую, что ангел смерти уже близко, лорд. – Он помолчал. – Ты всегда был добр ко мне, лорд. – Он склонил голову. – Я в долгу перед тобой за твою доброту.

– Ты ничего мне не должен.

– Должен, лорд. – Он поднял глаза, и я, к своему удивлению, увидел в них слезы. – Не все были ко мне доброжелательны, – сказал он, – а вот ты всегда отличался великодушием.

Я был озадачен.

– Ты был мне полезен, – пробормотал я.

– Так что из уважения к тебе, лорд, и в благодарность за все я даю тебе мой последний совет. – Он снова помолчал и вдруг подвинул все монеты ко мне.

– Нет, – возразил я.

– Сделай мне приятное, лорд, – сказал он. – Я хочу отблагодарить тебя. – Он придвинул монеты еще ближе ко мне. По его щеке скатилась слеза, и он вытер ее рукавом. – Никому не доверяй, лорд, – тихо проговорил он, – и остерегайся Хестена, лорд, остерегайся армии с запада. – Он посмотрел на меня и осмелился длинным пальцем прикоснуться к моей руке. – Остерегайся армии из Сестера и не допусти, чтобы язычники погубили нас, лорд.

Он умер тем же летом.

Пришло время жатвы, и был собран богатый урожай.

А после этого пришли язычники.

Глава десятая

Я понял все позже, хотя это знание не принесло мне утешения. В Натанграфум пришел вооруженный отряд, а так как многие воины были саксами, это никому не показалось странным. Они прибыли однажды вечером, когда гробница опустела – к тому моменту мы уже слишком долго жили в мире, и ангелы стали появляться редко. Однако отряд отлично знал, куда ехать. Они направились прямиком к римскому дому на окраине Туркандена. Охрану они застали врасплох, поэтому быстро всех перебили. Я приехал только на следующий день и увидел кровь, море крови.

Лудда был мертв. Думаю, он пытался защитить дом, его изуродованное тело лежало на пороге. Лицо было искажено гримасой боли. Еще восемь моих людей тоже были мертвы, с них содрали кольчуги, браслеты и все, что представляло хоть какую-то ценность. На одной из стен, на той, где на кирпичах еще сохранились остатки римской штукатурки, кто-то кровью нарисовал летящего ворона. Вся надпись была в кровавых потеках, под сильно загнутым клювом ворона я разглядел кровавый отпечаток ладони.

– Сигурд, – с горечью произнес я.

– Его знак, лорд? – спросил Ситрик.

– Да.

Девушек мы так и не нашли. Я решил, что их увезли нападавшие, но потом выяснилось, что Мехразу, темнокожую, они так и не нашли. Она и отец Катберт спрятались в близлежащем лесу и вышли оттуда, когда убедились, что дом окружен моими людьми. Катберт плакал.

– Лорд, лорд, – причитал он, не в силах вымолвить больше ни слова.

Он упал передо мной на колени и заломил свои ручищи. Мехраза держалась более стойко, хотя и отказалась переступить порог залитого кровью дома, где над открытым ртом Лудды уже вились мухи.

– Что случилось? – спросил я у Катберта.

– О Господи, лорд, – дрожащим голосом произнес он.

Я ударил его по щеке.

– Что случилось?

– Они пришли на закате, лорд, – заговорил он. Его руки дрожали. – Их было много! Я насчитал двадцать четыре человека. – Он замолчал. Его страшно трясло, и прежде чем снова заговорить, он издал дикий мяукающий звук. Увидев гнев в моих глазах, он сделал глубокий вздох и пересилил себя. – Они охотились на нас, лорд.

– В каком смысле?

– Они рыскали вокруг дома, лорд. В старом фруктовом саду, у пруда.

– Вы же прятались.

– Да, лорд. – Он заплакал, и его голос стал тише шепота. – Святой Катберт Трусливый, лорд.

– Не дури, – рявкнул я. – Что ты мог сделать против орды?

– Они забрали девушек, лорд, и убили всех остальных. Мне так нравился Лудда.

– Мне он тоже нравился, – сказал я, – но сейчас нам придется его хоронить.

Лудда мне действительно нравился. Умный и хитрый, он сослужил мне хорошую службу, но худшее заключалось в том, что он доверял мне, а теперь лежит с распоротым животом, и над его внутренностями вьются мухи.

– Так что вы делали, пока он умирал? – спросил я у Катберта.

– Мы любовались закатом на холме, лорд.

Я невесело рассмеялся.

– Любовались закатом!

– Да, лорд! – обиженно произнес Катберт.

– А потом вы все время прятались?

Он оглядел кровавое месиво из тел и вдруг сотрясся от сильнейшего спазма. Его вырвало.

Сейчас, подумал я, два ангела уже раскрыли весь обман, и датчане смеются над нами. Я посмотрел на северо-восток в поисках столбов дыма – верного знака того, что началась война, – но ничего не увидел. Очень хотелось верить, что убийцы – это всего лишь маленький отряд бандитов, которые уже убрались восвояси. Только был ли это обычный набег? Может, это месть за корабли в Снотенгахаме? Если это действительно месть, как мерзавцы узнали, что ангелы – моя идея? Или настал момент, когда столь превозносимый Плегмундом мир разваливается на куски? Ведь бандиты не подожгли римский дом, они не хотели привлекать к себе внимание.

– Говоришь, среди них были саксы? – обратился я к Катберту.

– Я слышал, как они переговаривались, – ответил он, – да, среди них были саксы.

Люди Этельволда? Если это сторонники Этельволда, тогда точно началась война, а это значит, что нападение начнется с Сестера, если Оффа был прав.

– Ройте могилы, – велел я своим людям.

Прежде чем хоронить наших мертвых, я отправил Ситрика и еще троих в Фагранфорду с приказом, чтобы все мои домочадцы отступили в Сирренсестер и забрали с собой скот.

– Передай леди Этельфлед, чтобы она ехала на юг, в Уэссекс, – добавил я, – и скажи, чтобы она передала новость Этельреду и своему брату. Чтобы она убедилась, что весть дошла до Эдуарда! И скажи ей, что мне нужны люди, что я еду на север к Сестеру. Пусть Финан ведет всех людей сюда.

У меня ушел день, чтобы собрать своих людей. Мы похоронили Лудду и остальных в церковном дворе в Туркандене, и Катберт прочитал молитвы над свежими могилами. Я то и дело поглядывал вдаль, но столбов дыма не видел. По лазурному летнему небу лишь лениво плыли редкие облачка. Мы выехали на север, не зная, ждет нас впереди война или нет.

В моем распоряжении было всего сто сорок три человека, и я предполагал, что датчан, если они все же решили идти в наступление, будет несколько тысяч. Сначала мы заехали в Виграсестер, самый северный бург сакской Мерсии, и управляющий епископа страшно удивился нашему появлению.

– Я слышал новость о нападении датчан, лорд, – сказал он.

На улице перед большим домом епископа шла оживленная рыночная торговля. Сам епископ, как выяснилось, находился в Уэссексе.

– Убедись, что твои кладовые полны, – сказал я управляющему. Тот поклонился, но я видел, что он все еще сомневается. – Кто здесь командует гарнизоном? – спросил я.

Командиром оказался некто Вленка, один из сторонников Этельреда, и он возмутился, когда я попытался убедить его в том, что начинается война. Он поднялся на стену бурга, оглядел небо на севере и дыма не увидел.

– Мы бы давно знали, если бы действительно началась война, – сухо произнес он, и я обратил внимание на то, что он не обратился ко мне «лорд».

– Я не знаю, началась она или нет, – честно признался я, – я только предполагаю, что начинается.

– Лорд Этельред наверняка известил бы меня, если бы датчане пошли в атаку, – продолжал настаивать он.

– Этельред чешет себе задницу в Глевесестере, – сказал я. – Кажется, и ты этим занимался, когда к нам в последний раз вторгся Хестен? – Он сердито зыркнул на меня, но промолчал. – Как мне отсюда добраться до Сестера? – спросил я.

– Езжай по римской дороге, – ответил он, указывая куда-то пальцем.

– Езжай по римской дороге, лорд. – Последнее слово я произнес с нажимом.

Он поколебался, прикидывая, не выразить ли мне свое пренебрежение, но здравый смысл все же одержал в нем верх.

– Да, лорд, – проговорил он.

– Ну-ка ответь, где тут в дне пути есть хорошо укрепленное место?

Он пожал плечами.

– Может, в Скроббесбурге, лорд?

– Поднимай фирд, – сказал я, – и позаботься о том, чтобы на всех позициях были люди.

– Я знаю свои обязанности, лорд, – сказал он, однако я по его резкому тону понял, что он не собирается усиливать численность защитников на стенах.

Чистое, невинное небо убедило его в том, что никакой опасности нет, и наверняка после моего отъезда он тут же отправит гонца к Этельреду с сообщением, что я впал в панику.

Возможно, я и в самом деле зря паникую. Ведь единственным свидетельством войны является резня в Туркандене. Однако я верю своей интуиции. Война должна начаться, она слишком долго пряталась, и я убежден, что нападение, во время которого был убит Лудда, – это искра огромного пожарища.

Мы поехали на север по римской дороге, которая шла через долину Сеферна. Я скучал по Лудде, и мне не хватало его удивительных познаний в дорогах Британии. Нам приходилось расспрашивать встречных, и большинство из тех, кому мы задавали вопросы, лишь указывали направление к ближайшей деревне или городу. Скроббесбург находился к западу от того, что считалось кратчайшей дорогой на север, так что я туда не поехал и переночевал в римских руинах в местечке под названием Рочесестер. Эта деревушка изумила меня. Когда-то здесь был большой римский город, почти такой же огромный, как Лунден. Сейчас же от прежнего величия остались одни развалины: осыпавшиеся стены, развороченные тротуары, упавшие колонны и осколки мрамора. Здесь жило всего несколько человек, они обитали в глинобитных хижинах, прилепившихся к остаткам римских стен, и их овцы и козы паслись на поросших травой развалинах. Тощий священник оказался единственным, с кем можно было общаться. Он молча кивнул, когда я сказал ему, что опасаюсь наступления датчан.

– Куда бы ты пошел, если бы они напали? – спросил я.

– Я бы пошел в Скроббесбург, лорд.

– Тогда сразу иди туда, – приказал я, – и скажи остальным жителям, чтобы шли за тобой. Там есть гарнизон?

– Только те, кто там живет. Там нет тана. Последнего убили валлийцы.

– А если я хочу отсюда добраться до Сестера? Какой дорогой мне идти?

– Не знаю, лорд.

Такие местечки, как Рочесестер, наполняли меня отчаянием. Я люблю строить, но я смотрю на то, что построили римляне, и понимаю, что нам никогда не создать такой красоты. Мы строим крепкие дома из дубовых бревен и кладем стены из камня, мы привозим каменщиков из Франкии, и они возводят церкви или пиршественные залы с необработанными колоннами. А вот римляне строили как боги. По всей Британии все еще стоят их дома, мосты, залы и храмы, а ведь они были построены сотни лет назад! Да, у них провалились крыши, и отслоилась штукатурка, но они стоят! Интересно, как получилось, что люди, которые смогли создать такое чудо, потерпели поражение? Христиане твердят нам, что мы непреклонно движемся к лучшим временам, к царству божьему на земле, мои же боги обещают нам хаос конца света, и человеку достаточно оглядеться вокруг, чтобы убедиться: все рушится и приходит в упадок. И это действительно доказывает, что грядет хаос. Мы не поднимаемся по лестнице Иакова к какому-то неземному совершенству, а катимся вниз к Рагнарёку.

На следующий день небо затянули тучи. Мы поднялись на небольшой холм, оставив позади долину Сеферна. Дыма пожарищ нигде видно не было, вверх поднимались лишь тонкие струйки от кухонных очагов. На западе высились Валлийские холмы, их вершины исчезали где-то в облаках. Если бы датчане и пошли в атаку, подумалось мне, я бы уже об этом услышал. Нам по пути попадались бы гонцы, спешащие доставить весть, или беженцы, убегающие от захватчиков. Мы же ехали мимо мирных деревень, мимо полей, на которых жнецы спокойно вязали снопы, и все это время продвигались по римской дороге с верстовыми камнями.

Дорога стала полого спускаться вниз, к Ди. Ближе к середине дня начался дождь, и в тот вечер мы нашли укрытие в одном из домов рядом с трактом. Дом был небогатым, его стены почернели от огня, которому, вероятно, все же не удалось поглотить его полностью.

– Они пытались, – рассказала нам хозяйка, вдова. Ее мужа убили люди Хестена, – но Господь ниспослал дождь, и у них ничего не получилось. Правда, ущерб мне получился большой.

Датчане, добавила она, никогда не уходят далеко.

– А если не датчане, тогда валлийцы, – с горечью сказала она.

– Тогда почему ты живешь здесь? – спросил Финан.

– А куда мне идти? Я прожила здесь больше сорока лет. Как мне начать все сначала? Кто купит у меня эту землю?

Всю ночь шел дождь, и сквозь тростниковую крышу капала вода. К рассвету небо очистилось. Мы были голодны, потому что у вдовы не хватало продуктов для всех. Чтобы накормить нашу ораву, ей пришлось бы забить всех своих петухов, которые так воодушевленно кукарекали, и свиней, которых она собиралась увести в ближайшую березовую рощу. Мы принялись седлать лошадей. Осви, мой слуга, затягивал подпругу на моем жеребце, а я прошел к канаве, прорытой на северной стороне участка, и стал мочиться, глядя вдаль. Над горизонтом висели низкие, тяжелые тучи. А что там за темное пятно?

– Финан, – позвал я, – вон то – дым?

– Кто его знает, лорд. Будем надеяться, что да.

Я расхохотался.

– Надеяться, что это дым?

– Если мир затянется, я сойду с ума.

– Если он затянется до осени, мы поедем в Ирландию, – пообещал я, – и прикончим парочку твоих врагов.

– Не в Беббанбург?

– Для Беббанбурга мне нужно не менее тысячи человек, а чтобы вооружить тысячу человек, мне нужны военные трофеи.

– Всем нам мечты доставляют страдания, – с тоской произнес он и устремил взгляд на север. – Думаю, это дым, лорд. – Он нахмурился. – Или просто грозовая туча.

И тут прибыли всадники.


Их было трое, и они галопом скакали с севера. Увидев нас, они съехали с дороги и, пришпорив своих заляпанных грязью, уставших лошадей, направились к дому. Это были люди Мереваля, он отправил их предупредить Этельреда о том, что датчане атакуют.

– Их тысячи, лорд, – возбужденно рассказывал один из гонцов.

– Тысячи?

– Их трудно сосчитать, лорд.

– Где они?

– В Вестуне, лорд.

Название ни о чем мне не говорило.

– А где это?

– Недалеко.

– В двух часах езды, лорд, – ответил другой.

– А Мереваль?

– Отступает, лорд.

Они пересказали мне сообщение, которое Мереваль передал Этельреду. Оно состояло лишь в том, что армия датчан налетела со стороны Сестера и что их оказалось слишком много, чтобы небольшой отряд Мереваля мог сдержать напор или хотя бы вступить в бой. Датчане продвигались на юг, и Мереваль, помня, какую тактику я применял против Сигурда, решить отступать к валлийской границе в надежде, что с холмов спустятся дикие племена и атакуют захватчиков.

– Когда они напали? – спросил я.

– Вчера, лорд. В сумерках.

Странное время, подумал я, хотя, с другой стороны, самое подходящее, чтобы застать людей Мереваля врасплох. И если они рассчитывали именно на это, то их план провалился. Мереваль был начеку, разведчики предупредили его, поэтому он успел отойти.

– Сколько у него сейчас человек? – спросил я.

– Восемьдесят три, лорд.

– А кто возглавляет датчан? Какие знамена ты видел?

– С вороном, лорд, и еще одно с топором, разрубающим крест, и еще с черепом.

– Там еще были драконы, – добавил второй гонец.

– И два с волками, – сказал третий.

– И олень с крестами на голове, – сказал первый.

Он показался мне самым умным и внимательным из троих.

– Там был летящий ворон? – спросил я у него.

– Да, лорд.

– Это Сигурд, – сказал я. – Топор – это Кнут, а череп – Хестен.

– А олень, лорд? – спросил гонец.

– Этельволд, – с горечью ответил я.

Выходит, Оффа был прав: датчане атаковали из Сестера, а это означает, что они направляются на юг, и ведет их, по всей видимости, Этельволд. Я перевел взгляд на север и сказал себе, что датчане могут быть очень близко.

– Лорд Этельред, – обратился я к первому гонцу, – скорее всего отправит тебя к королю Эдуарду.

– Вполне возможно, лорд.

– Потому что ты видел датчан, – продолжал я. – Так что передай королю Эдуарду, что мне нужны люди. Скажи ему… – Я замолчал, пытаясь принять такое решение, которое не будет погублено ходом времени. – Скажи ему, что они должны ждать меня в Виграсестере. А если окажется, что Виграсестер осажден, пусть ищут меня в Сирренсестере.

Я уже понимал, что нам придется отступать, и к тому моменту, когда Эдуард ответит и пошлет людей – если вообще пошлет, – может получиться так, что датчане выдавят меня на юг, к Темезу.

Гонцы поскакали на юг, а мы стали пробираться на север, выслав вперед и по флангам дозор. Теперь я знал: то темное пятно в утреннем небе было не грозовой тучей, а дымом от горящих крыш.

Уже и не сосчитать, сколько раз за свою жизнь я видел этот знак войны, эти черные клубы дыма, поднимающегося над деревьями, и понимал, что еще одна деревня или еще один дом превращен в пепел.

Мы медленно продвигались на север, и я своими глазами видел, что миру, за который так ратовал Плегмунд, пришел конец. То был мир, размышлял я, недоступный пониманию. Это фраза из священной книги христиан, и мир Плегмунда действительно оказался выше понимания. Датчане затихли очень надолго, и это заставило Плегмунда поверить в то, что его бог ослабил его врагов. Сейчас же они разрушили трудное для понимания спокойствие, и уже вовсю горят деревни, фермы, стога и мельницы.

Через час мы увидели датчан. Вернулись разведчики и доложили, где находится враг, хотя на это и без того четко указывали столбы дыма, тянущиеся в небо, и толпы беженцев на дороге. Мы поднялись на гребень невысокого лесистого холма и смотрели, как пылают жилые дома. На склоне холма была ферма с амбарами и сараями, и между постройками толпились люди. У дома стояла крытая повозка, и в нее поспешно загружали недавно собранный урожай.

– Сколько их там? – спросил я у Финана.

– Три сотни, – ответил он, – как минимум.

Еще больше людей было у подножия холма. Отряды датчан рыскали по лугам, выискивая беженцев. Я увидел кучку женщин и детей, которых вооруженные мечами датчане вели куда-то, наверняка на рынок рабов, к морю. Еще одна крытая повозка, загруженная горшками, вертелами, граблями, мотыгами, ткацким станком и всем, что может оказаться полезным, уже ехала на север. Вслед за ней брели захваченные в плен женщины и дети, несколько человек гнали огромное стадо домашнего скота. Кто-то уже сунул горящий факел в тростниковую крышу. Откуда-то из долины донесся звук рога, и датчане, пешие и верховые, потянулись к дороге.

– Господи Иисусе, – произнес Финан. Я увидел человеческий череп, насаженный на длинный шест. – Хестен, – добавил он.

Я взглядом искал Хестена, но внизу было слишком много всадников. Других знамен я не увидел, во всяком случае, таких, которые были мне знакомы. Меня так и подмывало поднять своих людей, галопом скатиться с холма и порубить отставших датчан, однако я преодолел искушение. Отставшие были недалеко от основных отрядов, и нам бы тут же дали отпор, а потом одолели бы нас числом. Датчане продвигались неспешно, у них были отдохнувшие и сытые лошади, и сейчас моя задача состояла в том, чтобы обогнать их и наблюдать за тем, что они делают и куда направляются.

Мы вернулись вниз, на дорогу. Весь день мы отступали, и весь день датчане наступали позади нас. Дом той самой вдовы уже горел, на востоке и на западе небо потемнело от густого дыма, и это говорило о том, что захватчики разоряют окрестности. Они даже не удосужились выставить дозоры, они знали, что при их численности им по силам справиться с любым противником. Моим же разведчикам приходилось постоянно держаться на расстоянии, так что я был практически слеп. Я не представлял, какое количество датчан движется на юг, я просто знал, что их сотни и что они оставляют после себя пепелища. Я был зол, настолько зол, что мои люди старались не встречаться со мной взглядами. А вот Финана моя злость не пугала.

– Нам нужен пленный, – сказал он.

Но в этом датчане соблюдали осторожность: они держались группами, слишком большими, чтобы мы могли справиться хотя бы с одной.

– Они никуда не спешат, – озадаченно произнес Финан, – и это странно. Ни малейшей спешки.

Мы поднялись на следующий холм, продолжая наблюдать за противником. Мы сошли с дороги, потому что по ней продвигались датчане. А еще по ней шли беженцы, спасаясь от захватчиков. Они пошли было за нами, стараясь держаться поближе к нам, но я велел им продолжать свой путь на юг – их присутствие делало нас более уязвимыми, – и мы переместились к востоку, где нам было удобнее наблюдать за датчанами. К концу дня я был полностью сбит с толку. Как заметил Финан, датчане никуда не спешили. Они рыскали по округе, как крысы по пустому амбару, обыскивали каждую хижину, каждый дом, каждую ферму и забирали с собой все мало-мальски полезное. Однако этот край был бедным, он уже не раз подвергался разграблению, потому что находился в непосредственной близости от датской Мерсии, так что трофеи захватчиков были скудными. Основная добыча была южнее. И почему же они не торопятся? Ведь черный дым предупреждает об их приближении, и люди успевают спрятать ценности или взять их с собой. Здесь датчане собирают объедки, а главное пиршество – впереди, но они туда не спешат. Так что они затевают?

Они же знают, что мы наблюдаем за ними. Невозможно спрятать сто сорок три человека на практически безлесной местности. Они наверняка давно заметили нас, но не знают, кто мы такие, так как я намеренно не развернул свое знамя. Если бы они узнали, что Утред Беббанбургский близко и что он ведет за собой небольшой по численности отряд, они, возможно, и предприняли какие-то действия.

Ближе к вечеру датчане попытались выманить нас на бой, но тоже без особого энтузиазма. Семь их всадников выдвинулись на юг по опустевшей дороге. Они ехали рысью и нервно поглядывали на лес, в котором скрывались мы.

– Заблудились, – усмехнулся Ситрик.

– Это наживка, – сказал я.

То, что это наживка, было совершенно очевидно. Они хотели, чтобы мы атаковали их, и собирались тут же повернуть вспять, галопом поскакать к своим и тем самым заманить нас в ловушку.

– Не обращать внимания, – приказал я.

Мы снова тронулись в путь, пересекли водораздел, и вскоре, когда на землю опустился обманчиво тихий вечер, впереди показался Сеферн. Я спешил найти такое место, где мы могли бы переночевать в относительной безопасности, подальше от датчан. Но внезапно я увидел едва заметный отблеск среди длинных теней вдали, слева от нас, и долго смотрел в ту сторону. Когда я решил, что мне это почудилось, отблеск появился снова.

– Ублюдки, – процедил я, потому что понял, почему датчане не проявляли особого энтузиазма, преследуя нас. Оказывается, они выслали отряд, который обошел нас с востока и перед которым стояла задача отрезать нас. Но заходящее солнце отразилось либо от шлема, либо от наконечника копья, и теперь я увидел их, далеко-далеко, людей в кольчугах среди деревьев.

– Вперед! – заорал я своим людям.

Шпоры и страх подгоняют лошадей. Сумасшедший галоп вниз по склону, стук копыт, щит, бьющий по спине, ножны со «Вздохом змея», колотящиеся о седло. Слева от меня из-за деревьев вылетели датчане. Они тоже гнали своих лошадей во весь опор. Я знал: если мы успеем добраться до Сеферна, у нас будет шанс. Мы загоним лошадей в воду, переплывем реку и потом, если выживем, станем защищать дальний берег. Я велел Финану скакать туда, где мы в последний раз видели отблески солнца на воде. Я пропустил своих людей вперед и поехал за ними, не обращая внимания на комья грязи, летящие из-под тяжелых копыт.

Тут Финан издал предупредительный возглас, и я увидел всадников впереди нас. Я чертыхнулся, но лошадь не осадил и выхватил «Вздох змея».

– В атаку! – закричал я.

Больше ничего нам не оставалось. Мы оказались в ловушке, и другого выхода, кроме как пробиться сквозь датчан, у нас не было. К тому же мы, по всей вероятности, превосходили их числом.

– Рубить не останавливаясь! – отдал я приказ и пришпорил лошадь, чтобы возглавить атаку.

Дорога – раскисшая, взрытая копытами, с двумя глубокими колеями от телег – была близко, нас от нее отделяли домики, огороды, кучи навоза и свинарники.

– К дороге! – отдал я приказ, едва оказался во главе отряда. – Рубить не останавливаясь!

– Они свои! – вдруг закричал Финан. – Лорд, они свои! Они свои!

Это был Мереваль, спешивший нам навстречу.

– Сюда, лорд, – крикнул он мне, указывая на дорогу.

Его люди соединились с моими, и мы поскакали по старым камням римской дороги. Я оглянулся через левое плечо и увидел позади нас датчан, а впереди был пологий холм, и на его вершине – палисад. Крепость. Древняя, разрушенная, но крепость, и я устремился к ней. Оглянувшись еще раз, я увидел, что с полдюжины датчан вырвались вперед, опередив остальную часть отряда.

– Финан! – заорал я, натянул повод и повернул жеребца.

Часть моих людей увидела, что я делаю, и тоже повернула своих лошадей. Я пришпорил своего жеребца и шлепнул его по крупу развернутым плашмя «Вздохом змея». К своему изумлению, я обнаружил, что шестеро датчан повторили мой маневр, только развернулись в другую сторону. У одного из них лошадь поскользнулась и упала прямо под копыта своих товарок, а ее всадник вылетел на дорогу, шмякнулся на камни, с трудом поднялся, ухватился за стремя ближайшего к нему всадника и побежал рядом с лошадью, когда шестерка устремилась к своим.

– Стоять! – закричал я, но не датчанам, а своим людям, потому что вдали показался более многочисленный отряд датчан, и он быстро приближался. – Назад! – крикнул я. – Назад и вверх на холм!

Холм вместе с разрушенной крепостью располагался на перешейке, образованном большой петлей Сеферна. В самой петле, где участки, поросшие невысоким кустарником, перемежались с болотами, стояла деревушка с церковью и кучкой домишек. Сюда уже успели добраться беженцы, и их крупный рогатый скот, свиньи, гуси и овцы сгрудились возле лачуг.

– Где мы? – крикнул я Меревалю.

– Это место называется Скроббесбург, лорд, – крикнул он в ответ.

Это место было создано для обороны. Ширина перешейка составляла триста шагов, и для его защиты у меня имелся мой отряд в сто сорок три человека, а также отряд Мереваля. Кроме того, среди беженцев было немало мужчин, которые служили в фирдах. У них нашлись топоры, копья, охотничьи луки и даже несколько мечей. Мереваль уже выстроил их в шеренгу по перешейку.

– Сколько у тебя людей? – спросил я у него.

– Триста, если не считать моих восемьдесят три воина.

Датчане наблюдали. Их было примерно сто пятьдесят, к ним с севера шло подкрепление.

– Расставь сотню из фирда в крепости, – сказал я Меревалю.

Крепость стояла на южной стороне перешейка, поэтому оборонять предстояло длинную северную часть. Рядом с рекой земля была болотистой, и я сомневался, что кому-то из датчан удастся преодолеть эти участки, поэтому я построил стену из щитов между подножием холма и краем болота.

Солнце быстро опускалось за горизонт. Вот сейчас, размышлял я, датчанам следовало бы атаковать, но они не атакуют, несмотря на преобладающую численность. Кажется, нашим смертям придется подождать до завтрашнего утра.

Мы почти не спали. Я разжег костры по всему перешейку, чтобы видеть, если датчане пойдут в атаку ночью. Мы наблюдали, как на севере разжигаются все новые и новые бивачные костры по мере того, как прибывают новые отряды. К тому моменту, когда опустилась ночь, костров стало столько, что они подсвечивали небо. Я приказал Райперу обследовать деревушку и выяснить, какие продукты у нас имеются. В Скроббесбурге оказались запертыми не менее восьми сотен человек, и я не представлял, сколько еще нам придется оставаться здесь. Вряд ли нам хватило бы еды больше, чем на несколько дней, даже если бы мы забили весь скот.

Взяв с собой десять человек, Финан принялся разбирать хижины, чтобы из бревен строить барьеры на перешейке.

– Самым разумным, – сказал мне Мереваль в ту долгую, беспокойную ночь, – было бы переплыть на лошадях реку и поспешить дальше на юг.

– И почему же ты так не поступил?

Он улыбнулся и кивнул в сторону детишек, спавших на земле.

– И отдать их датчанам, лорд?

– Я не знаю, сколько мы тут продержимся, – предупредил я его.

– Лорд Этельред отправит армию, – уверенно заявил Мереваль.

– И ты веришь в это?

Он усмехнулся.

– Ну, тогда, может, король Эдуард.

– Может, – согласился я, – но пройдет два или три дня, прежде чем твои гонцы доберутся до Уэссекса; еще два-три дня они будут пересказывать всем сообщение. К этому времени мы уже будем мертвы.

Мереваль вздрогнул, услышав горькую правду. Он тоже понимал: на что-то надеяться мы можем лишь при условии, что армия уже выступила, в противном случае мы обречены. Крепость – это жалкие остатки какой-то древней войны против валлийцев, которые всегда грабили западные земли Мерсии. У крепости есть ров, который не остановит и калеку, и палисад, прогнивший настолько, что бревна можно свалить рукой. Сооруженная нами преграда смехотворна, эта свалка стропил и потолочных балок способна задержать человека, но никогда не остановит решительную атаку.

Я знал, что Мереваль прав, что наш долг – перебраться через Сеферн и спешить на юг к тому месту, где назначен сбор армии. Но тогда пришлось бы бросить на произвол судьбы людей, нашедших убежище в этой деревушке. А датчане уже, возможно, переправились через реку. К западу было несколько бродов, и они наверняка захотели бы окружить Скроббесбург, чтобы помешать подкреплению добраться до нас. По сути, размышлял я, нам остается надеяться только на то, что датчане решат двигаться дальше и не станут растрачивать свои силы на бой с нами. Надежда была хлипкой, и к рассвету, когда на востоке небо слегка просветлело, я ощутил безграничное отчаяние приговоренного. Три норны не оставили мне никакого шанса, кроме как развернуть свое знамя и погибнуть со «Вздохом змея» в руке. Я подумал о Стиорре, своей дочери, и мне очень захотелось еще раз увидеть ее. А потом наступил рассвет, который принес с собой туман, низкие тучи и мелкий моросящий дождь.

Сквозь туман я увидел датские знамена. В центре было знамя Хестена, череп на длинном шесте. У слабого ветерка не хватало сил раскрыть полотнища, поэтому я не разглядел, изображены ли на них орлы, вороны или кабаны. Я просто их сосчитал. Их было как минимум тридцать, часть закрывал туман, и под этими знаменами датчане строили стену из щитов.

У нас было два знамени. Мереваль водрузил над крепостью стяг Этельреда – скачущая белая лошадь. Свое знамя с волчьей головой я установил чуть пониже и к северу и велел Осви, своему слуге, срезать молодое деревце, чтобы с его помощью растянуть полотнище во всю ширину и показать датчанам, с кем им придется иметь дело.

– Это же прямое приглашение, лорд, – сказал Финан и топнул ногой по мокрой земле. – Помнишь, ангелы сказали, что ты умрешь. Им всем охота прибить твой череп над своей дверью.

– Я не собираюсь от них прятаться, – сказал я.

Финан перекрестился и перевел взгляд на вражеские полчища.

– Что ж, зато все будет быстро, – произнес он.

Туман медленно рассеивался, а дождь продолжал моросить. Датчане сформировали линию длиной в полмили между двумя рощицами. Линия была настолько плотной, что у меня возникло впечатление, будто она уходит в лес. Странно, подумал я, но в этой непредвиденной войне все было странно.

– Семьсот человек? – прикинул я.

– Примерно, – ответил Финан, – в общем, много. И еще больше среди деревьев.

– А зачем?

– Может, ублюдки хотят, чтобы мы атаковали их? – предположил Финан. – Чтобы потом взять нас в клещи?

– Они знают, что мы не станем атаковать, – сказал я.

Они значительно превосходили нас по численности, а наши люди не были обученными воинами. Датчане наверняка это знали просто потому, что фирды редко вооружали щитами. Ну, выстроили бы мы стену из щитов, но они увидели бы, что по обеим сторонам стоят люди без щитов. Они стали бы для них легкой добычей – ведь при наступлении противника фирд сломался бы, как сухая веточка, в этом я не сомневался.

Однако датчане зачем-то разместили своих людей среди деревьев. Время от времени они били мечами по щитам, чтобы устрашить нас, и я слышал их боевые кличи, хотя они и находились довольно далеко.

– Почему они не наступают? – жалобным тоном спросил Финан.

Я не мог дать ответ, потому что не представлял, что задумали датчане. Мы в их полной власти, а они стоят на месте, вместо того чтобы наступать. Вчера они медленно продвигались на юг, а сегодня стоят недвижимо? И это великое вторжение? Я разглядывал их, гадая, и вдруг над головой у меня пролетело два лебедя, громко хлопая крыльями. Знак, но вот что он означает?

– Если они убьют нас всех до одного, сколько людей они потеряют? – спросил я у Финана.

– Сотни две, – прикинул он.

– Вот поэтому они и не атакуют, – сказал я, и Финан озадаченно посмотрел на меня. – Они прячут людей в лесу не в надежде на то, что мы будем наступать, – пояснил я, – а чтобы мы не поняли, сколько их. – Я замолчал, чувствуя, что мысль начинает обретать четкие очертания. – Если точнее, – добавил я, – то как их мало.

– Мало? – удивился Финан.

– Это не великая армия, – ответил я, неожиданно ощутив, что моя догадка верна. – Это только видимость. Сигурда здесь нет, Кнута тоже.

Это было единственное объяснение, которое я мог найти. У того, кто командовал этими датчанами, было меньше тысячи человек, и он не хотел потерять две-три сотни в сражении, которое не имело отношения к главному вторжению. Его задача состояла в том, чтобы задержать нас здесь и оттянуть другие силы саксов в долину Сеферна на то время, пока страну будут захватывать главные силы. Только вот откуда они двинутся? С моря?

– Кажется, Оффа говорил тебе… – начал Финан.

– Гаденыш плакал, – ожесточенно процедил я, – рыдал горючими слезами, чтобы убедить меня, будто говорит правду. Он сказал мне, что хочет отплатить мне за мою доброту, но я никогда не был добр с ним. Я платил ему, как и все остальные. А датчане, должно быть, заплатили гораздо больше за то, чтобы он вывалил на меня гору лжи.

Я опять не мог понять, прав ли я в своей догадке, но тогда почему датчане не выступают, чтобы уничтожить нас?

В центре их линии началось какое-то движение, щиты разомкнулись, и вперед выехало три всадника. Один держал ветку с листьями, знак того, что они хотят провести переговоры, у другого на голове был высокий шлем с серебряным гребнем и с плюмажем из перьев ворона. Я подозвал Мереваля и вместе с ним и Финаном прошел через нашу хлипкую линию обороны и по чавкающей земле направился к датчанам.

Человек с плюмажем оказался Хестеном. Его шлем был истинным произведением искусства, его опоясывал змей Миргарда[12], чей хвост опускался вниз и защищал шею, а пасть образовывала гребень, из которого и торчали перья.

– Ты надел шляпку своей женушки, – сказал я.

– Это подарок ярла Кнута, – сказал он, – того самого, который будет здесь к ночи.

– А я-то гадал, чего вы ждете, – хмыкнул я. – Теперь знаю. Вам нужна помощь.

Хестен улыбнулся, показывая, что прощает мне мои оскорбления. Человек с зеленой веткой держался в нескольких шагах позади него, а рядом с ним стоял третий парламентер. На нем тоже был шлем тонкой работы со множеством украшений, только нащечные пластины были выдвинуты вперед так, что я не видел его лица. Зато я обратил внимание на дорогую кольчугу, седло и ремень, отделанные серебром, а также на множество толстых, дорогих браслетов. Его лошадь нервничала, и он сильно ударил ее по шее, от чего животное попятилось. Хестен наклонился и погладил жеребца.

– Ярл Кнут несет с собой «Ледяную злость», – сообщил он.

– Ледяную злость?

– Свой меч, – пояснил Хестен. – Ты, лорд Утред, и он будете биться между ветвей лещины. Это мой подарок ему.

Кнут Ранульфсон считался величайшим мечником среди датчан, магом меча, человеком, который убивал с улыбкой. Кнут гордился своей репутацией. Признаться, я ощутил холодок страха. Поединок на пятачке, ограниченном ветками лещины, – это ритуальный бой, и он должен закончиться чьей-то смертью. Такой поединок превратится в демонстрацию мастерства Кнута.

– Для меня будет огромным удовольствием убить его, – сказал я.

– Но разве твои ангелы не предрекали, что умереть придется тебе? – с наигранным удивлением произнес Хестен.

– Мои ангелы?

– Умная идея, – сказал он. – Младший Сигурд привез их к нам. Двух очень красивых девиц! Он в полной мере насладился ими! И почти все наши люди.

Значит, всадник, пришедший с Хестеном, это сын Сигурда, тот самый щенок, который хотел биться со мной в Сестере. Значит, налет на Турканден был его рук делом, его затеей как командира, хотя я не сомневался, что отец отправил с ним более опытных и мудрых людей, чтобы те уберегли мальчишку от роковых ошибок. Я вспомнил, как мухи вились над телом Лудды, я вспомнил грубо нарисованного ворона на римской штукатурке.

– Когда ты сдохнешь, щенок, – обратился я к нему, – я позабочусь о том, чтобы в твоей руке не оказалось меча и чтобы ты отправился к Хель. А потом погляжу, как тебе там понравится.

Сигурд Сигурдсон стал вытаскивать меч. Он вытаскивал его медленно, как бы показывая, что вызов брошен, но отвечать на него не обязательно немедленно.

– Его зовут «Огненный дракон», – сказал он, выставляя меч острием вверх.

– Меч для молокососов, – презрительно скривился я.

– Я хочу, чтобы ты знал, как зовут меч, который пронзит тебя, – сказал он и пришпорил своего жеребца, как будто хотел затоптать меня. Однако животное попятилось, и Сигурду пришлось вцепиться в гриву, чтобы не вывалиться из седла. Хестен опять наклонился и взял жеребца за повод.

– Убери меч в ножны, лорд, – сказал он мальчишке и улыбнулся мне. – У тебя до вечера есть время, чтобы сдаться, – предупредил он, – и если ты не сдашься, – его голос зазвучал жестче, – тогда вы умрете все до одного. Но если ты сдашься, лорд Утред, мы пощадим твоих людей. До вечера! – Он развернул свою лошадь и потянул за собой жеребца Сигурда. – До вечера! – повторил он и ускакал.

Эта война действительно выше понимания, подумал я. Зачем ждать? Есть только одно объяснение: Хестен боится потерять четверть или треть своих сил. Но если это действительно авангард великой датской армии, тогда ему незачем болтаться без дела в окрестностях Скроббесбурга. По идее он должен был бы стремительно войти в мягкое подбрюшье сакской Мерсии, затем переправиться через Темез, чтобы разорить Уэссекс. Каждый день, пока датчане выжидают, дает саксам возможность собрать фирд и вызвать подкрепление из сакских графств. Однако все недоумение исчезает только в одном случае: если мое предположение верно и это выступление датчан – способ обмануть противника и скрыть настоящее время и место атаки.

Прибыли еще датчане. Поздно утром, когда дождь прекратился и сквозь тучи проглянуло бледное солнце, мы увидели на западе столбы дыма. Сначала дым был жиденьким, но быстро сгущался. Спустя час вверх поднялось еще два столба. Итак, датчане грабят близлежащие деревни, и еще один отряд переправился через реку и патрулирует огромную петлю, которая стала для нас ловушкой. Осферт нашел две лодки, утлые суденышки из кожи, натянутой на ивовый каркас, и захотел соорудить большой плот, примерно такой, как мы нашли на Уз. Однако присутствие датских всадников убило на корню его идею. Я велел своим людям укрепить баррикаду поперек перешейка и надстроить ее бревнами от хижин, чтобы защитить людей из фирда и направить атаку в сторону стены из щитов. У меня было мало надежды на то, что мы переживем эту атаку, но я должен был занять людей каким-нибудь делом. Так что они принялись разбирать шесть домов и таскать бревна на перешеек. Баррикада медленно росла и превращалась в основательную преграду. Священник, укрывшийся в Скроббесбурге, обошел нашу линию обороны и дал каждому по кусочку хлеба. Люди вставали перед ним на колени, и он вкладывал облатку им в рот, а затем добавлял щепотку земли.

– А зачем он это делает? – спросил я у Осферта.

– Мы пришли из земли, лорд, туда мы и вернемся.

– Мы никуда не денемся, пока Хестен не атакует, – сказал я.

– Он боится нас?

Я покачал головой.

– Это ловушка, – ответил я.

Сколько же было таких ловушек с того момента, когда меня попытались убить на День святого Алнота! А сколько событий произошло! Я отправился к Йорику подписывать союзнический договор, который он якобы хотел заключить с Альфредом; я сжег флот Сигурда, я создал ангелов. На этот раз, подозревал я, датчане заготовили самую крупную ловушку. И она, по всей видимости, сработала: примерно в полдень началась внезапная паника, и датчане, патрулировавшие берег реки, вдруг пришпорили своих лошадей и ускакали на запад. Их что-то испугало. А через несколько мгновений на берег прибыл еще более крупный отряд всадников, и над ними развевалось два знамени, одно с крестом, а другое с драконом. Это были западные саксы. Итак, Хестен действительно выманивал наших людей к Скроббесбургу, и я был твердо убежден, что этот отряд нужнее в другом месте, там, где разворачивается настоящая атака датчан.

Вновь прибывших вел Стипа. Он спешился, спустился с берега к воде и рупором приставил руки к лицу.

– Где нам перебраться?

– Дальше к западу, – крикнул я в ответ. – Сколько вас?

– Двести двадцать!

– У нас тут семьсот датчан, – крикнул я, – но я сомневаюсь, что это их армия.

– На подходе еще много наших! – закричал Стипа, не обратив внимания на мои слова.

Я смотрел, как он взбирается на крутой берег. Его отряд двинулся на запад в поисках брода и исчез за деревьями. Я вернулся к перешейку и увидел, что датчане все еще стоят в линии. Они наверняка извелись от безделья, но все равно не делали попытки спровоцировать нас. Наступил вечер. Хестен знал, что я просто так не сдамся, однако тоже не предпринимал шагов, чтобы исполнить свою утреннюю угрозу. В датском лагере запылали костры, мы поглядывали на запад в ожидании, когда Стипа переправится через реку. Мы наблюдали и ждали. Пришла ночь.

А на рассвете датчан на месте не оказалось.


Этельфлед приехала через час после восхода и привела сто пятьдесят воинов. Как и Стипе, ей пришлось искать брод на западе, и мы собрались только к полудню.

– Я думал, ты движешься на юг, – поприветствовал я ее.

– Кто-то же должен дать им отпор, – усмехнулась она.

– Только вот они ушли, – сказал я.

Земля к северу от перешейка была испещрена черными пятнами бивачных костров, на восток вела широкая полоса отпечатков копыт. У нас теперь имелась армия, но нам не с кем было сражаться.

– Хестен никогда и не собирался биться со мной, – сказал я, – он просто хотел оттянуть сюда наших людей.

Стипа озадаченно посмотрел на меня, а Этельфлед сразу сообразила, что я имею в виду.

– И где же они?

– Мы на западе, – сказал я, – значит, они на востоке.

– И Хестен присоединился к ним?

– Думаю, да, – ответил я.

Мы, естественно, ничего не знали наверняка, нам было известно лишь то, что люди Хестена выступили на юг из Сестера, а потом по какой-то таинственной причине ускакал на восток. Эдуард, как и Этельфлед, откликнулся на мое первое предостережение и выслал людей на север, чтобы выяснить, вторгся неприятель или нет. Стипе предстояло подтвердить или опровергнуть мое первое сообщение и вернуться в Уинтансестер. Этельфлед проигнорировала мой приказ укрыться в Сирренсестере и вместо этого привела ко мне своих дружинников. Как она сообщила, другие мерсийские войска были вызваны в Глевесестер.

– Вот удивительно, – с сарказмом произнес я.

Точно так же, как в прошлый раз, когда Хестен вторгся в Мерсию, Этельред и теперь будет защищать собственные земли, а остальной стране предоставит выкручиваться самостоятельно.

– Я должен вернуться к королю, – сказал Стипа.

– Какой у тебя приказ? – спросил я. – Найти, где вторглись датчане?

– Да, лорд.

– Ты нашел?

Он покачал головой.

– Нет.

– Тогда ты и твои люди едете со мной, – сказал я, – а ты, – я указал на Этельфлед, – должна отправиться в Сирренсестер или присоединиться к своему младшему брату.

– А ты, – сказала она, указывая на меня, – не командуй мной, я буду делать то, что хочу. – Она с вызовом посмотрела на меня, но я промолчал. – Почему бы нам не разгромить Хестена? – спросила она.

– Потому что у нас не хватает людей, – терпеливо ответил я, – и потому что мы не знаем, где остальные датчане. Ты хочешь начать сражение с Хестеном и потом обнаружить у себя в тылу три тысячи захмелевших от меда датчан?

– Тогда что нам делать? – спросила она.

– То, что я сказал, – ответил я.

Мы отправились на восток по следам Хестена и обратили внимание на то, что по пути датчане не сожгли ни один дом и не разграбили ни одну деревню. Это означало, что Хестен спешит, игнорируя возможность разжиться трофеями, потому что, как я считал, ему был отдан приказ соединиться с главными силами датчан, где бы они ни находились.

Мы тоже спешили, и на второй день подошли к Лиссельфельду. У меня там было одно дело. Я въехал в городок – у него не было стен, зато он мог похвастаться огромной церковью, двумя мельницами, монастырем и величественным епископским домом. Большая часть жителей ушла на юг в поисках какого-нибудь бурга, чтобы укрыться от датчан, и наше появление вызвало панику. Мы увидели, как люди со всех ног бросились к лесу, решив, что мы – враг.

Мы напоили лошадей в двух ручьях, что текли через город, и я отправил Осферта и Финана покупать продукты. Мы с Этельфлед взяли тридцать человек и отправились во второе величественное здание города, стоявшее у северной окраины Лиссельфельда. Вдова, жившая там, никуда не убежала при нашем появлении. Напротив, она ждала нас в зале, окруженная десятком слуг.

Ее звали Эдит. Она была молода, очень красива и отличалась жестким характером, хотя на первый взгляд казалась нежной и кроткой. Круглолицая, с вьющимися рыжими волосами, довольно полная, она была одета в полотняное платье золотого цвета, с шеи у нее свисало множество золотых цепочек.

– Ты вдова Оффы, – сказал я, и она молча кивнула. – Где его собаки?

– Я утопила их, – ответила она.

– Сколько ярл Сигурд заплатил твоему мужу, чтобы он соврал нам? – спросил я.

– Не знаю, что ты имеешь в виду, – сказала она.

Я повернулся к Ситрику.

– Обыщи дом, – велел я ему. – Забирай все продукты.

– Ты не имеешь права… – начала Эдит.

– Я имею право делать то, что считаю нужным! – оборвал я ее. – Твой муж продал датчанам Уэссекс и Мерсию.

Она стояла насмерть, оказываясь что-то признавать, однако в этом недавно построенном доме было слишком много свидетельств богатства его обитателей. Она завопила, вцепилась в меня, когда я снял золото с ее шеи, а потом принялась изрыгать проклятия нам вслед, когда мы ушли. Я покинул город не сразу, сначала заехал на кладбище у собора, и там мои люди выкопали тело Оффы из могилы. Он заплатил серебром священникам за то, чтобы его похоронили поближе к останкам святого Чада – он считал, что через эту близость ему откроется дорога на небеса в тот день, когда Христос вернется на землю, – но я сделал все возможное, чтобы переправить его грязную душу в христианский ад. Мы перетащили его гниющее тело, обмотанное бесцветным саваном, на край города и бросили в реку.

После этого мы поехали на восток выяснять, обрекло ли его предательство Уэссекс на гибель.

Часть четвертая

Смерть зимой

Гибель королей

Глава одиннадцатая

Гибель королей

Деревни больше не было. Дома превратились в дымящиеся кучи головешек и пепла, трупы четырех зарубленных собак лежали посреди грязной улицы, с запахом дыма смешивалась вонь поджаренного мяса. В пруду плавало тело женщины, голое и вздутое. На ее плечах сидели вороны и рвали мертвую плоть. На постирочном камне у воды чернела засохшая кровь. Огромный вяз, возвышавшийся над деревней, с одной стороны был обожжен огнем, который поглотил крышу церкви. Дерево выглядело так, будто в него ударила молния: одна половина зеленая, а другая черная, сухая, расщепленная. Остатки церкви все еще горели, и вокруг не было ни одного живого, кто мог бы сказать нам, как называется это место. Десятки черных столбов дыма вокруг говорили нам о том, что не только эта деревня превратилась в руины.

Всю дорогу мы ехали на восток по следам Хестена. В какой-то момент следы повернули на юг и соединились с другими, более многочисленными. Эти следы оставил отряд в сотни лошадей, а может, и в тысячи, и столбы дыма в небе указывали на то, что датчане продвигаются на юг к долине Темеза и к богатому трофеями Уэссексу, расположенному чуть дальше.

– В церкви тоже трупы, – сказал Осферт. Его голос звучал спокойно, но я чувствовал, что он разгневан. – Много трупов, – добавил он. – Наверное, они загнали их туда, заперли двери и подожгли церковь.

– Так же, как поджигают дома, – сказал я, вспоминая, как горел в ночи дом Рагнара Старшего и как страшно кричали люди, запертые внутри.

– Там есть и дети, – уже более эмоционально сказал Осферт. – Их тела съежились до младенческих!

– Их души с Господом, – попыталась утешить его Этельфлед.

– Хватит жалости, – решительно произнес Осферт, глядя в небо, серое от туч и дыма.

Стипа тоже посмотрел в небо.

– Они движутся на юг, – сказал он.

Он помнил о приказе вернуться в Уэссекс и очень переживал из-за того, что я задерживаю его в Мерсии, когда датские орды угрожают его родной земле.

– А может, в Лунден? – предположила Этельфлед. – Может, на юг до Темеза, а потом вниз по реке до Лундена?

Она думала о том же, о чем и я. Я же думал об обвалившихся стенах, о Йорике, который внимательно изучил оборону города. Альфред понимал важность Лундена и поэтому попросил меня захватить его, но понимают ли это датчане? Тот, кто владеет Лунденом, контролирует Темез, а Темез ведет в глубь Мерсии и Уэссекса. Лунден является центром активной торговли, в него сходится множество дорог, и тот, кто владеет Лунденом, тот держит в руках ключ от южной Британии.

Я посмотрел на юг, где в небо поднимались клубы черного дыма. Там прошла датская армия, возможно, только вчера, но единственная ли это армия датчан? А вдруг еще одна уже осаждает Лунден? Или уже захватила город? Меня так и подмывало сорваться с места и поскакать прямиков в Лунден, дабы убедиться в надежности его обороны, но для этого пришлось бы отказаться от преследования армии датчан, чей путь обозначался пожарами.

Этельфлед наблюдала за мной и ждала ответа, но я ничего не сказал. Мы вшестером находились в центре сожженной деревни и сидели в седлах, в то время как мои люди поили своих лошадей в пруду, где плавал раздувшийся труп. Этельфлед, Стипа, Финан, Мереваль и Осферт смотрели на меня, а я пытался мысленно поставить себя на место командующего датчанами. Кнута? Сигурда? Йорика? Мы даже не знали, кто ведет их.

– Мы последуем за этими датчанами, – наконец решил я и кивнул в сторону юга.

– Я должен присоединиться к своему лорду, – жалобным тоном произнес Мереваль.

Этельфлед улыбнулась.

– Давай, я расскажу тебе, что будет делать мой муж, – предложила она, скривившись при слове «муж», словно от него воняло как от сгоревшей церкви. – Он будет держать все свои силы в Глевесестере, – сказала она, – как он сделал в прошлый раз, когда к нам вторглись датчане. – По лицу Мереваля она поняла, что в нем кипит внутренняя борьба. Он был порядочным человеком и, как все порядочные люди, стремился выполнять свой долг, который обязывал его быть рядом с лордом. И в то же время он понимал, что Этельфлед права. – Мой муж, – добавила она, на этот раз без пренебрежения, – разрешил мне отдавать приказы любому из его сторонников, если я встречусь с таковым. Поэтому сейчас я приказываю тебе оставаться со мной.

Мереваль знал, что она лжет. Мгновение он пристально смотрел на нее, затем кивнул.

– Слушаюсь, госпожа.

– Что делать с погибшими? – спросил Осферт, глядя на церковь.

Этельфлед наклонилась и легонько дотронулась до руки своего единокровного брата.

– Пусть мертвые хоронят своих мертвецов, – сказала она.

Осферт понимал, что у нас нет времени, чтобы похоронить мертвых по христианскому обряду, что их придется оставить как есть, но это ни в коей мере не умаляло бушевавший в нем гнев. Он спрыгнул с седла, подошел к церкви, где языки пламени все еще лизали балки, и вытащил из руин две обгоревшие палки, одну футов в пять длиной, другую покороче. Затем он принялся рыться в развалинах домов, пока не нашел кусок кожи, возможно, ремня. Связав этим куском кожи палки, он сделал крест.

– С твоего разрешения, лорд, – обратился он ко мне, – я хочу иметь собственный штандарт.

– У сына короля должно быть знамя, – сказал я.

Он ударил основанием креста о землю, и вверх поднялось облако пепла, а поперечина наклонилась в одну сторону. Все это выглядело бы забавно, если бы не вызывало столько горечи.

– Вот мой штандарт, – сказал он и, подозвав своего слугу, глухонемого Уита, приказал ему нести крест.

Мы поехали дальше по следам через сгоревшие деревни, мимо некогда богатых особняков, сейчас превратившихся в груду почерневших деревяшек, через поля, где жалобно мычали коровы, потому что их никто не доил. Если датчане не забрали коров, значит, они уже награбили огромное стадо, слишком большое, чтобы им можно было управлять в походе. Они наверняка ведут с собой женщин и детей, чтобы потом продать их на рынке рабов. Так что все эти живые трофеи сильно тормозят их. Вместо быстрой, опасной, мобильной армии диких захватчиков они наверняка превратились в растянувшийся на несколько миль караван, отягощенный пленными, повозками, стадами и отарами. Они не отказывают себе в удовольствии время от времени совершать набеги, выделяя для этого небольшие партии, но каждый раз эти отряды пригоняют новые трофеи, которые еще больше замедляют продвижение основных сил датчан.

Они переправились через Темез. Мы узнали об этом на следующий день, когда добрались до Кракгелада, где я когда-то убил Эльдхельма, человека Этельреда. Сейчас этот городок уже превратился в бург с крепкими каменными стенами, а не с земляным валом и палисадом. Фортификационные работы были проведены благодаря усилиям Этельфлед, она приказала строить стены не только потому, что этот маленький городок контролировал место переправы через Темез, но и потому, что здесь она однажды стала свидетельницей чуда, когда, как она твердо верила, ее коснулась рука одного мертвого святого. Так что к настоящему моменту Кракгелад превратился в мощную крепость с глубоким рвом и надежными стенами, и ни у кого не вызвал удивления тот факт, что датчане прошли мимо гарнизона и устремились прямиком к дамбе, которая вела через болота на северном берегу Темеза к римскому мосту, отремонтированному примерно тогда же, когда стали возводить каменные стены города. Мы тоже прошли по дамбе, остановились на северном берегу Темеза и наблюдали за тем, как над Уэссексом поднимаются дымы пожарищ. Итак, королевство Эдуарда подверглось разграблению.

Может, Этельфлед и превратила Кракгелад в крепость, но над городом, над его южными воротами, все еще развевалось знамя ее мужа, а не ее собственный флаг с гусем и крестом.

Из ворот вышло человек десять. Они поспешили к нам, и среди них я узнал одного, священника, отца Кинхельма. Именно от него мы и узнали важную новость. Этельволд, сказал он, с датчанами.

– Он подъехал к воротам, лорд, и потребовал капитуляции.

– Ты узнал его?

– Я никогда раньше его не видел, но он назвался. Я полагаю, он сказал правду. Он пришел с саксами.

– Не с датчанами?

Отец Кинхельм покачал головой.

– Датчане остались вдали. Мы видели их, но все те, кто подошел к воротам, были саксами. Их было много, они кричали, чтобы мы сдались. Я насчитал двести двадцать.

– И одна женщина, – добавил кто-то.

Я проигнорировал это замечание.

– Сколько было датчан? – спросил я у отца Кинхельма.

Он пожал плечами.

– Сотни, лорд, они заполонили все поле.

– На знамени Этельволда изображен олень с крестами вместо рогов, – сказал я. – Другие знамена были?

– Одно с черным крестом, лорд, и еще с кабаном.

– С кабаном? – уточнил я.

– С раненым кабаном, лорд.

Значит, Беортсиг примкнул к своим хозяевам, и это означает, что армия, грабящая Уэссекс, частично состоит из саксов.

– Какой ответ ты дал Этельволду? – спросил я.

– Что мы служим лорду Этельреду, лорд.

– У тебя есть вести от лорда Этельреда?

– Нет, лорд.

– У тебя хватит продуктов?

– На целую зиму, лорд. Урожай был хорошим, хвала Господу.

– Какие у тебя силы?

– Фирд, лорд, и двадцать два воина.

– Сколько человек в фирде?

– Четыреста двадцать, лорд.

– Держи их здесь, – сказал я, – потому что датчане скорее всего вернутся.

Когда Альфред лежал на своем смертном одре, я сказал ему, что скандинавы не научились сражаться с нами, а мы научились их громить, и это было правдой. Они не предприняли попытки захватить Кракгелад, лишь потребовали, и то без особой настойчивости, чтобы город сдался. Если тысячи датчан не смогли захватить один маленький бург, пусть и хорошо укрепленный, значит, у них нет шансов одолеть гарнизон более крупного бурга, а если они не смогут захватить крупные крепости и разбить силы Эдуарда, размещенные внутри, значит, рано или поздно им придется отступать.

– Какие датские знамена ты видел? – спросил я у отца Кинхельма.

– Никаких, лорд.

– Какое знамя у Йорика? – обратился я ко всем, кто был поблизости.

– Лев и крест, – ответил Осферт.

– Там был лев? – спросил я. Я хотел знать, примкнули ли восточные англичане Йорика к датчанам, однако у отца Кинхельма не было ответа.

На следующее утро снова пошел дождь, Темез, протекавший мимо стен, покрылся рябью от часто падающих капель. Из-за низких туч трудно было разглядеть дымные столбы, но у меня сложилось впечатление, что пожары недалеко к югу от реки. Этельфлед заехала в конвент Святой Вербург и помолилась, Осферт нашел в городе плотника, который гвоздями надежно закрепил палки на его кресте, а я вызвал двоих из отряда Мереваля и двоих – Стипы. Мерсийцев я отправил в Глевесестер с сообщением для Этельреда. Я знал, что, если это сообщение поступит от меня, он полностью проигнорирует его, поэтому я велел своим гонцам сказать, что это требование короля Эдуарда, чтобы тот привел свои войска, причем все, в Кракгелад. Великая армия, пояснил я, переправилась через Темез возле бурга и почти наверняка будет отступать тем же путем. Конечно, датчане могут выбрать и другой брод или мост, но у людей есть привычка пользоваться известными им дорогами и маршрутами. Если Мерсия соберет свою армию на северном берегу Темеза, а Эдуард приведет с юга западных саксов, мы сможем взять датчан в клещи. Люди Стипы понесли такое же сообщение Эдуарду, только на этот раз сообщение было от меня и содержало настойчивое предположение, что, когда датчане начнут отступать, ему следует собрать свою армию и преследовать их, но не атаковать до тех пор, пока они не переправятся через Темез.

Было позднее утро, когда я отдал приказ седлать лошадей и быть готовыми тронуться в путь, хотя я и не сказал, куда именно. Когда мы уже собрались выступать, прибыли два гонца от епископа Эркенвальда из Лундена.

Эркенвальд никогда мне не нравился, а Этельфлед ненавидела его после того, как он, не сводя с нее взгляда, прочитал проповедь об адюльтере, однако епископ знал свое дело. Он разослал гонцов из Лундена по всем римским дорогам с приказом искать мерсийские или западносакские силы.

– Он сказал, что нужно внимательно приглядывать за тобой, лорд, – заявил один из гонцов.

Он был из гарнизона Веостана и сообщил нам, что датчане уже у стен Лундена, но численность их невелика.

– Если мы пригрозим им, они отступят.

– Чьи это люди?

– Короля Йорика, лорд, и еще кучка под знаменем Сигурда.

Значит, Йорик примкнул к датчанам, а не к христианам. В сообщении Эркенвальда говорилось еще и о том, что датчане собрались у Йофервика и оттуда на кораблях отправились в Восточную Англию, и пока я бездельничал в Сестере, эта огромная армия, подкрепленная воинами Йорика, переправилась через Уз и стала продвигаться в глубь суши, сея вокруг себя смерть и пожарища.

– Что люди Йорика делают у Лундена? – спросил я.

– Наблюдают, лорд. Их слишком мало, чтобы идти в наступление.

– Но достаточно, чтобы не выпускать гарнизон за пределы стен, – заметил я. – Так что хочет епископ Эркенвальд?

– Он надеется, что ты придешь в Лунден, лорд.

– Передай ему, чтобы прислал мне половину людей Веостана, – сказал я.

Просьба епископа Эркенвальда – я подозревал, что это был приказ, просто гонцы смягчили формулировку до предложения, – показалась мне маловразумительной. Да, верно, Лунден нуждается в обороне, но армия, которая угрожает городу, находится здесь, к югу от Темеза, и если мы поспешим туда, мы можем попасть в ловушку. Задача вражеских сил, стоящих у Лундена, вероятно, состоит в том, чтобы держать в городе его большой гарнизон, чтобы помешать ему вырваться оттуда и встретиться лицом к лицу с главными силами. Я ожидал, что датчане будут грабить и сжигать, но со временем им придется либо осадить какой-нибудь бург, либо на открытой местности вступить в бой с армией западных саксов, и поэтому для нас было важно понять, где они и каковы их намерения, кроме стояния под Лунденом. Нельзя разгромить датчан, не сражаясь с ними. Бурги, конечно, могут предотвратить полное поражение, но победа приходит только в открытом бою, и я подумывал о том, чтобы спровоцировать датчан на сражение, когда они будут вновь, правда, в обратном направлении переправляться через Темез. Одно я знал наверняка: нам придется выбирать поле битвы, и Кракгелад с рекой, дамбой и мостом отлично подходит для этого, так же хорошо, как мост в Фернхамме, где я разгромил армию Харальда Рыжеволосого, предварительно заманив его в ловушку. Тогда через реку переправилась всего половина его войска.

Я дал гонцам Эркенвальда свежих лошадей и отправил их обратно, в Лунден, хотя у меня не было особой надежды на то, что епископ пришлет подкрепление, если не получит прямой приказ от Эдуарда. После этого я повел наши силы через реку. Мереваль остался в Кракгеладе. Я велел Этельфлед остаться с ним, но она проигнорировала мой приказ и поехала со мной.

– Война, – пробурчал я, – не женское дело.

– А что тогда женское, лорд Утред? – с насмешкой осведомилась она. – Ой, прошу вас, расскажите!

Я выискивал западню, спрятанную в вопросе. А западня явно была, хотя я ее и не видел.

– Женское дело, – строго ответил я, – заниматься домом.

– Убирать? Подметать? Ткать? Готовить?

– Руководить слугами, да.

– И растить детей?

– И это тоже, – согласился я.

– Другими словами, – саркастически проговорила она, – женщина должна делать все то, что не может мужчина. В настоящий момент мужчины, кажется, не могут сражаться, вот и я буду этим заниматься. – Она торжествующе улыбнулась, а потом расхохоталась, увидев мрачное выражение на моем лице.

Если честно, я был рад ее обществу. И дело было не только в том, что я любил ее, просто ее присутствие всегда вдохновляло мужчин. Мерсийцы обожали ее. Ее мать была мерсийкой, и она воспринимала Мерсию как свою родину, хотя и принадлежала к западным саксам. Она славилась великодушием, и в Мерсии практически не было конвентов, которые не зависели бы от доходов, поступавших от обширных поместий Этельфлед. Она унаследовала эти земли, а средства от них направляла на помощь вдовам и сиротам.

Переправившись через Темез, мы оказались в Уэссексе. Та же широкая полоса следов указывала, куда именно на юг двинулась великая армия. Первая же деревня на нашем пути была сожжена, и зола уже успела посереть под ночным дождем. Я выслал Финана и пятьдесят человек вперед на разведку и предупредил их, что дымные столбы – гораздо ближе, чем я ожидал.

– А чего ты ожидал? – спросила Этельфлед.

– Что датчане пойдут прямиком на Уинтансестер, – ответил я.

– И нападут на него?

– Или нападут, – сказал я, – или примутся грабить и разорять окрестности города, чтобы выманить Эдуарда на битву.

– Если Эдуард там, – неуверенно произнесла она.

Но вместо нападения на Уинтансестер датчане просто рыскали по землям к югу от Темеза. Это были богатые земли с процветающими фермами и благополучными деревнями, хотя сейчас большая часть богатств уже была переправлена или перенесена в бурги.

– Им придется осадить какой-нибудь бург или уйти, – сказал я, – но у них никогда не хватало терпения для осады.

– Тогда зачем было приходить?

Я пожал плечами.

– Может, Этельволд думал, что жители поддержат его? Может, они надеются, что Эдуард выставит против них армию и они разгромят ее?

– А он выставит?

– Нет, потому что у него пока не хватает сил, – ответил я, искренне желая, чтобы это было правдой. – В настоящий момент, – продолжал я, – датчан задерживают пленные и повозки с награбленным, и они наверняка отошлют часть трофеев в Восточную Англию.

Именно так и поступил Хестен во время своего великого грабежа Мерсии. Его армия продвигалась быстро, но ему приходилось то и дело выделять отряды для сопровождения в Бемфлеот людей, захваченных в рабство, и мулов, нагруженных трофеями. Если мои предположения верны, датчане будут периодически посылать своих людей по той же дороге, что они пришли, но в обратную сторону. Именно поэтому я и ехал на юг, выискивая датские отряды, которые сопровождают награбленное в Восточную Англию.

– Для них было бы разумнее отправлять их другой дорогой, – заметила Этельфлед.

– Для этого нужно хорошо знать страну. Гораздо проще ехать домой по своим же следам.

Нам не понадобилось далеко отъезжать от моста, потому что датчане оказались на удивление близко, прямо у нас под носом. Через час Финан вернулся с новостью о том, что большие отряды датчан рассредоточились по окрестностям. К югу местность поднималась, дымы от пожарищ застилали почти всю линию горизонта, пленных же, скот и трофеи собирали в низине.

– Впереди у дороги есть деревня, – продолжал Финан, – вернее, была, и они собирают трофеи именно там. Их там не больше трехсот.

Меня беспокоил тот факт, что датчане не выставили охрану у моста в Кракгеладе, но объяснить это я мог только тем, что они не опасаются никакого нападения из Мерсии. Я выслал разведчиков на восток и на запад по берегу реки, но они не нашли никаких доказательств присутствия датчан. Создавалось впечатление, что враг сосредоточен только на сборе трофеев и не боится атаки с противоположного берега Темеза. Это было либо беспечностью, либо хорошо продуманной западней.

Наша численность составляла почти шесть сотен человек. Если это западня, тогда нас не так-то просто будет убить. И я решил расставить собственную ловушку. Я уже почти уверился в том, что датчане, понадеявшись на свое численное преимущество, стали беспечны. Мы же находились у них в тылу и имели все пути для отступления, так что возможность была самой подходящей.

– Среди тех деревьев можно спрятаться? – спросил я у Финана, указывая на довольно густой лес на юге.

– Там можно спрятать и тысячу человек, – ответил он.

– Мы будем ждать там, – сказал я. – Ты поведешь всех наших людей, – добавил я, имея в виду тех, кто присягнул мне, – и атакуешь ублюдков. А потом заманишь их к остальным.

Западня была простой, настолько простой, что я сомневался, что она сработает, но сейчас шла война, недоступная пониманию. Во-первых, она запоздала с началом на три года, и сейчас, после попытки выманить меня в Сестер, датчане, кажется, совсем позабыли о моем существовании.

– У них слишком много вождей, – заметила Этельфлед, когда мы с ней шагом ехали по римской дороге, начинавшейся от моста, – и они все мужчины, поэтому ни один не уступит. Они ссорятся между собой.

– Будем надеяться, что ссориться они не перестанут, – сказал я.

Оказавшись в лесу, мы рассредоточились. Люди Этельфлед расположились справа, и я отправил Осферта для ее охраны. Люди Стипы разместились слева, а я – в центре. Я спешился, бросил повод Осви и вместе с Финаном отправился на южную окраину леса. Наше появление обеспокоило голубей, которые устроили страшный гвалт, но датчане не обратили на него внимания. Они были в двух-трех сотнях шагов от нас, рядом со смешанным гуртом овец и коз. За ними я разглядел строения, целые, не сгоревшие, и между ними толпу людей.

– Пленные, – сказал Финан, – женщины и дети.

Там тоже были датчане, на их присутствие указывал огромный табун оседланных лошадей в загоне. Подсчитать лошадей не удалось, но их там было не меньше сотни. Еще я заметил датчан за жилым домом, в полях, где, как я предположил, они собирали домашний скот.

– Я бы предложил устроить налет на жилой дом, – сказал я, – убить как можно больше, привести пленных и их лошадей.

– Давно мы их не били, аж руки чешутся, – кровожадно произнес Финан.

– Заманивай их на нас, – продолжал я, – и мы расправимся с этими сучьими детьми. – Финан собрался уйти, но я, продолжая смотреть на юг, остановил его, положив руку на его прикрытое кольчужным рукавом предплечье. – Это не ловушка, а?

Финан тоже посмотрел на юг.

– Они дошли сюда без единой битвы, – сказал он, – и думают, что никто не осмелится противостоять им.

На мгновение меня охватило отчаяние. Если бы у меня в Кракгеладе была мерсийская армия, если бы Эдуард с юга привел армию Уэссекса, мы могли бы разгромить эту беспечную армию. Но я знал, что мы – единственная боевая сила саксов в непосредственной близости от датчан.

– Я хочу держать их здесь, – сказал я.

– Держать здесь? – не понял меня Финан.

– У моста, чтобы король Эдуард мог привести своих людей и разгромить датчан.

У нас было достаточно людей, чтобы удерживать мост в том случае, если датчане атакуют. Мы даже могли захлопнуть свою ловушку без помощи мерсийцев Этельфлед. Это было то самое поле битвы, которое я искал.

– Ситрик!

Выбор этого места для разгрома датчан был настолько очевидным и заманчивым и сулил нам столько преимуществ, что не хотел ждать, когда Эдуард убедится в моей правоте.

– Сожалею, что тебе придется пропустить битву, – сказал я Ситрику, – но дело срочное.

Ситрику и еще троим предстояло ехать сначала на запад, потом на юг, то есть вслед за моими первыми гонцами, и сообщить королю, где находятся датчане и каким образом их можно разгромить.

– Передай ему, что враг только и ждет, когда его прикончат. Передай ему, что это может стать его первой великой победой, передай, что поэты будут веками воспевать его, а потом скажи ему, чтобы поторопился!

Я дождался, когда Ситрик уедет, и снова перевел взгляд на противника.

– Приведи как можно больше лошадей, – велел я Финану.

Финан повел моих людей на юг, стараясь держаться ближе к лесу, который рос к востоку от дороги, а я собрал всех оставшихся всадников и сказал им, что они должны не только убивать врага, но и ранить его. Раненые тормозят армию. Если у Сигурда, Кнута или Йорика будет много раненых, их войска не смогут передвигаться быстро и потерпят поражение. А я именно этого и хотел – замедлить их армию, заманить ее в ловушку, удерживать ее до тех пор, пока не подойдут силы Уэссекса, чтобы окончательно разделаться с противником.

Я наблюдал, как птицы вспархивают с деревьев там, где проходил отряд Финана. Датчане этого не замечали или просто не обращали внимания. Рядом со мной стояла Этельфлед. Я вдруг ощутил радостное возбуждение. Датчане в ловушке. Они об этом еще не знают, но они обречены. Епископ Эркенвальд был прав в своей проповеди, война, конечно, ужасная вещь, но она также может доставлять радость, и нет большей радости, чем вынуждать врага делать то, что тебе нужно. Сейчас наш враг там, где мне нужно, и там, где ему придет конец.

Я громко расхохотался, и Этельфлед с любопытством посмотрела на меня.

– Что смешного? – спросила она, но я не ответил, потому что в этот момент люди Финана вышли из укрытия.

Они налетели с востока, да так стремительно, что датчан ошеломило их внезапное появление. Из-под копыт летели комья земли, солнце отражалось в клинках. Я увидел, как датчане побежали к дому, но люди Финана настигали их и сбивали с ног. Сверкали мечи, кровь лилась рекой, люди падали, метались в панике, а Финан настойчиво продвигался к загону с лошадьми датчан.

Протрубил рог. Датчане побежали к жилому дому и стали спешно разбирать щиты, однако Финан не обращал на них внимания. Вход в загон перегораживал переносной плетень, и Сердик быстро наклонился и повалил его на землю. Датские лошади устремились к проему и поскакали за моими людьми. С юга к датчанам уже спешила подмога, вызванная рогом, Финан же вел обезумевший табун к лесу, к нам. Путь, по которому он прошел, был выложен телами, я насчитал двадцать три. Некоторые из этих людей были ранены, они корчились на земле и истекали кровью. Испуганные овцы разбежались во все стороны. Тут снова протрубил рог, его тревожный звук разорвал воздух. Датчане уже пришли в себя и строились в боевой порядок, но они пока еще не заметили нас за деревьями. Они видели, что табун из лошадей уводят на север, и, вероятно, решили, что на них напали люди из гарнизона Кракгелада и что лошадей переправят через Темез под защиту каменных стен крепости. Так что небольшая горстка бросилась в погоню. Однако к этому моменту Финан уже успел скрыться в лесу. Я обнажил «Вздох змея», и мой жеребец запрядал ушами, услышав шорох клинка по ножнам. Он дрожал от возбуждения, бил тяжелым копытом. Его звали Брога, и он слышал, как лошади ломятся через подлесок. Он заржал, и я отпустил повод, позволяя ему пройти вперед.

– Убивать и ранить! – закричал я. – Убивать и ранить!

Брога, а его имя означало «ужас», рванул с места в карьер. У края леса появились всадники с обнаженными мечами, и мы с победным кличем атаковали датчан. Все звуки заглушил топот копыт.

Большая часть датчан повернула обратно. Самые разумные продолжали отбиваться, зная, что выжить они смогут только в том случае, если прорвутся через наши ряды и зайдут нам в тыл. Со щитом, закинутым на спину, и с поднятым «Вздохом змея» я устремился к человеку на лошади серой масти и увидел, что он готов пронзить меня мечом, однако один из людей Этельфлед лишил его этой возможности. Меч выпал из его руки. Я проскакал мимо него и обрушил «Вздох змея» на плечи пешего датчанина. Он пошатнулся, а я понесся дальше и полоснул еще одного бегущего датчанина по голове. Его длинные волосы моментально окрасились кровью.

Безлошадные датчане у жилого дома уже выстроили стену из щитов. Сорок или пятьдесят человек ожидали нашего приближения, прикрываясь круглыми щитами. Заманив датчан на нас, Финан повернул обратно и повел своих людей к ферме, безжалостно рубя врагов по пути. И вот сейчас он оказался в тылу у тех, кто стоял в стене из щитов. Он издал свой ирландский боевой клич – эти слова ничего не означали для нас, но от них все равно кровь стыла в жилах, – и датчане, увидев всадников впереди и позади, разбежались в стороны и тем самым разрушили стену из щитов. Пленные, главным образом женщины и дети, жались к надворным постройкам, и я крикнул им, чтобы шли на север к реке.

– Вперед, быстрее!

На пути у Броги возникли двое датчан, один попытался рубануть жеребца по морде, но тот был хорошо натренирован, встал на дыбы и забил копытами, однако датчанин увернулся. Обхватив Брогу за шею, я дождался, когда он опустится на все четыре ноги, и, обрушив меч на голову другого датчанина, рассек ему шлем вместе с черепом. Услышав крик, я повернулся и увидел, что Брога уже успел укусить в лицо первого датчанина. Я пришпорил своего коня. Собаки лаяли, дети вопили, а «Вздох змея» насыщался кровью. Из дома, шатаясь, выбежала обнаженная женщина с распущенными волосами и окровавленным лицом.

– Туда! – крикнул я ей, указывая клинком на север.

– Мои дети!

– Ищи их! Быстрее!

Вслед за ней из дома выбежал датчанин с мечом в руке, в ужасе огляделся по сторонам и бросился обратно, но Райпер мгновенно подскочил к нему, схватил за длинные волосы и вытащил на двор. Два копья пронзили ему брюхо, затем по нему копытами прошелся крупный жеребец. Он корчился и стонал, но мы не стали его добивать.

– Осви! – крикнул я своему слуге. – Труби в рог!

С юга подходили все новые и новые датчане, их было много, и для нас настала пора уходить. Мы нанесли большой урон противнику, но не могли противостоять орде, значительно превосходящей нас по численности. Для меня было важно, чтобы датчане остались здесь, отрезанные рекой, чтобы Эдуард успел привести армию Уэссекса и, как скот, погнать их на мои мечи. Осви продолжал настойчиво трубить в рог.

– Назад! – кричал я. – Все назад!

Мы отходили довольно медленно. В своей дикой атаке мы убили и ранили как минимум сотню человек, и трупы черными точками испещряли поля. Раненые лежали в канавах или под изгородями, и мы не трогали их.

Стипа довольно ухмылялся. Он представлял собой устрашающее зрелище: огромные зубы, длиннющая борода, красный от крови меч.

– Твои люди в арьергарде, – сказал я ему, и он кивнул.

Я оглядел Этельфлед и убедился, что она цела и невредима.

– Позаботься о беженцах, – попросил я ее.

Освобожденных из плена предстояло вернуть домой. Я увидел ту самую обнаженную женщину – она вела за руки двух маленьких детишек.

Я выстроил своих людей у края леса, на том месте, откуда началась наша атака. Мы ждали, на этот раз прикрывшись щитами и обнажив мечи. Мы предполагали, что датчане атакуют нас, но они были полностью дезорганизованы и понесли большие потери, поэтому не хотели рисковать, пока не подойдет подкрепление.

Увидев, что беженцы в безопасности ушли на север, я приказал своим людям следовать за ними.

Мы потеряли пятерых: двух мерсийцев и трех западных саксов. Финан взял в плен двоих, и я отправил их вперед вместе с беженцами. Пока люди и лошади переправлялись на тот берег, я вместе со Стипой охранял подступы к мосту, а потом мы забаррикадировали северный конец, соорудив преграду из бревен. Тем самым мы приглашали датчан ступить на мост и быть убитыми между римскими парапетами. Однако никто не отозвался на это приглашение. Собравшись в огромном количестве на южном берегу, они наблюдали, как мы работаем, но мстить нам не спешили. Я оставил Стипу и его людей для охраны моста, уверенный, что пока великан там, ни один датчанин не перейдет мост.

А после этого я принялся допрашивать пленных.


Пленных датчан охраняли шестеро мерсийцев Этельфлед, защищая их от разъяренной толпы, что собралась перед конвентом Святой Вербург. Когда я подъехал, толпа замолчала, возможно, напуганная грозным видом Броги, чья морда все еще была измазана кровью. Я спешился и бросил повод Осви. Я так и не убрал в ножны «Вздох змея», его клинок был красным от крови.

Рядом с конвентом находилась таверна, на вывеске которой был нарисован гусь. Я велел привести пленных на двор таверны. Их звали Лейф и Хакон, оба были молоды, напуганы и старались не показывать свой страх. Ворота, ведшие со двора, закрыли и заперли. Пленные стояли в центре двора, окруженные шестью нашими. Лейф, которому на вид было не больше шестнадцати, не мог отвести взгляд от окровавленного клинка «Вздоха змея».

– У вас есть выбор, – заявил я этой парочке. – Либо вы ответите на мои вопросы и умрете с мечом в руке, либо, если вы проявите упрямство, я сорву с вас одежду и брошу на растерзание людям за забором. Первое: кто ваш лорд?

– Я служу ярлу Кнуту, – ответил Лейф.

– А я – королю Йорику, – сказал Хакон таким тихим голосом, что я едва расслышал его.

Крепкий, длиннолицый юнец, он был одет в старую кольчугу с продранными на локтях рукавами. Кольчуга была ему велика, и я решил, что она отцовская. Еще у него на шее висел крест, в то время как у Лейфа – молот.

– Кто командует вашей армией? – спросил я у них.

Оба заколебались.

– Король Йорик? – предположил Хакон неуверенным голосом.

– Ярл Сигурд и ярл Кнут, – ответил Лейф, но тоже неуверенно.

И это многое объясняет, подумал я.

– Не Этельволд? – спросил я.

– И он тоже, лорд, – сказал Лейф. Его трясло.

– А Беортсиг с армией?

– Да, лорд, но он служит ярлу Сигурду.

– А ярл Хестен служит ярлу Кнуту?

– Служит, лорд, – ответил Хакон.

Этельфлед права, сказал я себе. Слишком много командиров и ни одного главнокомандующего. Йорик слаб, но его одолевает гордыня, и он не захочет подчиняться Сигурду или Кнуту, а эти двое, вероятно, презирают Йорика, однако вынуждены обращаться с ним как с королем, если хотят пользоваться его войсками.

– И насколько велика армия? – спросил я.

Ни один из них не знал. Лейф предполагал, что десять тысяч, и это было нелепостью, а Хакон просто сообщил, как их уверяли, будто это самая большая армия, когда-либо атаковавшая саксов.

– И куда она движется? – спросил я.

И они опять не знали. Им было сказано, что Этельволд станет королем Уэссекса, а Беортсиг – Мерсии, и что эти два монарха наградят их землей. Когда же я спросил, идут ли они на Уинтансестер, у обоих на лицах появилось непонимающее выражение, и я догадался, что они никогда не слышали этого названия.

Я позволил Финану убить Лейфа. Тот умер отважно и быстро, с мечом в руке, а вот Хакон принялся умолять, чтобы к нему перед смертью привели священника.

– Ты датчанин, – сказал я ему.

– И христианин, лорд.

– Что, в Восточной Англии никто не молится Одину?

– Есть такие, лорд, но их мало.

Это вселяло тревогу. Я знал: некоторые датчане переходили в христианство, потому что так было удобно. Хестен настоял, чтобы его жена и дочери прошли обряд крещения, однако он сделал это только потому, что так мог выторговать у Альфреда более выгодные условия. Хотя, если Оффа солгал не во всем, жена Хестена стала истинно верующей.

Сейчас, когда я стою перед лицом смерти, когда преклонный возраст затмевает красоты мира, я оглядываюсь по сторонам и вижу только христиан. Возможно, на дальнем севере, где лед летом сковывает землю, и остались те, кто приносит жертвы Тору, Одину и Фрее, но в Британии я таких не знаю. Мы скользим во мрак, к хаосу Рагнарёка, когда моря запылают огнем, земля расколется, а боги умрут.

Хакона не волновало, будет ли он держать в руке меч, для него главным было произнести свои молитвы, и когда он договорил их до конца, мы снесли ему голову с плеч.

Я отправил новых гонцов к Эдуарду, на этот раз я послал Финана, так как знал, что король обязательно выслушает ирландца. Вместе с ним я послал еще семь человек. Им предстояло ехать на запад, переправиться через Темез, а затем скакать во весь опор к Уинтансестеру или туда, где находится король. Они везли с собой письмо, которое я написал собственноручно. Люди всегда удивлялись, когда обнаруживали, что я умею читать и писать – этому меня научил Беокка, когда я был ребенком, и с тех пор я не утратил навыков. Альфред, естественно, требовал, чтобы его лорды научились читать, главным образом для того, чтобы он мог посылать нам свои наставительные письма, но после его смерти мало кто утруждал себя этим учением. В письме я написал, что датчане страдают от излишнего количества вождей, что они слишком надолго застряли к югу от Темеза, что я осложнил им жизнь, забрав у них лошадей и оставив со множеством раненых. Иди в сторону Кракгелада, призывал я короля. Собирай всех воинов, настаивал я, созывай фирд и выступай на датчан с юга, а я выступлю в качестве наковальни, чтобы ты мог разгромить армию противника и превратить ее в пищу для ворон. Если датчане двинутся дальше, писал я, я последую за ними по северному берегу Темеза и блокирую им пути к отступлению, но вряд ли они уйдут далеко. «Мы их держим в кулаке, лорд король, и теперь тебе нужно сжать этот кулак».

А после этого я приготовился ждать. Датчане никуда не двигались. Мы видели черные столбы дыма вдали на юге, и это говорило нам о том, что их набегам подверглись новые территории Уэссекса, однако главные их силы оставались к югу от Кракгеладского моста, который мы превратили в крепость. Теперь никто не мог пройти по мосту без нашего разрешения. Я ежедневно брал пятьдесят-шестьдесят человек, и мы патрулировали небольшой участок на южном берегу, чтобы убедиться, что датчане сидят на месте, и я ежедневно возвращался в Кракгелад, недоумевая, почему датчане так облегчают нам жизнь. По ночам мы видели отблески их бивачных костров, а днем – дым от пожарищ. За четыре дня не менялось ничего, кроме погоды. Дождь то лил, то прекращался, ветер поднимал рябь на реке. Однажды утром первые осенние туманы накрыли крепостные валы, а когда дымка растаяла, датчане оказались на месте.

– Почему они никуда не движутся? – спросила у меня Этельфлед.

– Потому что не могут договориться куда.

– А если бы их вел ты, – спросила она, – куда бы ты двинулся?

– На Уинтансестер, – ответил я.

– И осадил бы его?

– Захватил бы, – сказал я.

В этом и состояла их проблема. Они знали, что люди будут гибнуть во рве вокруг бурга и на высоких стенах, однако не это являлось поводом для того, чтобы не предпринимать попытку. Бурги Альфреда превратились для противника в загадку, которую они не могли решить, и мне тоже пришлось бы искать решение, если бы предстояло вновь брать Беббанбург, крепость, более неприступную, чем любой другой бург.

– Я бы пошел на Уинтансестер, – сказал я ей, – и я бы бросал людей на стены, пока крепость не пала бы, а потом посадил бы Этельволда на трон и потребовал, чтобы за мной пошли западные саксы, и мы бы двинулись на Лунден.

Однако датчане ничего не делали. Они ссорились. Потом мы узнали, что Йорик хотел, чтобы армия пошла на Лунден, а Этельволд считал, что нужно атаковать Уинтансестер; что Кнут и Сигурд ратовали за то, чтобы опять переправиться через Темез и захватить Глевесестер. Получалось, что Йорик мечтал включить Лунден в границы своего королевства, Этельволд – вернуть данное ему по рождению право, а Кнут и Сигурд – просто расширить подконтрольные им территории на юг до Темеза. Из-за их споров армия прозябала в бездействии, а я представлял, как посланцы Эдуарда скачут от города к городу, созывают воинов и собирают армию саксов, которая навсегда разгромит датчан и изгонит их из Британии.

А потом вернулся Финан вместе с другими гонцами, которых я отправлял в Уинтансестер. Они переправились через Темез западнее, обошли датчан и подъехали к Кракгеладу на взмыленных, покрытых пылью лошадях. Они привезли письмо от короля. Его написал один из дьяков, но Эдуард подписал его и скрепил своей печатью. Король приветствовал меня во имя христианского бога, бурно благодарил за мои послания и приказывал мне немедленно оставить Кракгелад и все вверенные мне силы вести в Лунден. Я читал и не верил своим глазам.

– Ты сказал королю, что мы заманили датчан в ловушку? – спросил я у Финана.

Тот кивнул.

– Сказал, лорд, но он хочет видеть нас в Лундене.

– Он понимает, какая перед ним открывается возможность?

– Он собирается в Лунден, лорд, и хочет, чтобы мы присоединились к нему там, – ровным голосом ответил Финан.

– Зачем? – Это был тот самый вопрос, на который никто не мог дать ответ.

Я не мог заниматься благотворительностью. Да, у меня были люди, но для этого их было мало. Я нуждался в подкреплении из двух или трех тысяч воинов, которое подошло бы с юга, но теперь мне рассчитывать на это не стоило. Эдуард, кажется, вел свою армию в Лунден, двигался по пути, очищенном от любой угрозы со стороны датчан. Я выругался и тут же напомнил себе, что поклялся подчиняться королю Эдуарду, и сейчас мой сюзерен дал мне приказ.

Так что мы открыли ловушку, оставили датчан в живых и выдвинулись к Лундену.


Король Эдуард уже был в Лундене, а по улицам толпами ходили воины. Каждый двор использовался в качестве конюшни, лошадей загнали даже в старый римский амфитеатр.

Эдуард разместился в старом мерсийском королевском дворце. Хотя Лунден располагался на территории Мерсии, он находился под управлением западных саксов с тех пор, как я захватил его для Альфреда. Я нашел Эдуарда в большом римском зале с колоннами, куполом, треснутой штукатуркой и разбитыми плитками на полу. Заседал совет, и по обе стороны от короля сидели архиепископ Плегмунд и епископ Эркенвальд, а напротив них полукругом, на лавках и стульях, восседали церковники и с десяток олдерменов. В дальнем конце зала стояло знамя Уэссекса. Шла оживленная дискуссия, но голоса мгновенно стихли, едва мои каблуки застучали по полу. Когда-то пол украшала мозаика, но со временем камень раскрошился, и от затейливого рисунка остались одни воспоминания.

– Лорд Утред, – тепло приветствовал меня Эдуард, хотя в его голосе я услышал нервозность.

Я преклонил перед ним колено.

– Лорд король.

– Добро пожаловать к нам, – сказал он.

Я не чистил свою кольчугу, между кольцами запеклась кровь, и люди заметили это. Олдермен Этельхельм приказал принести стул и поставить его рядом с ним, а потом пригласил меня сесть.

– Сколько человек ты нам привел, лорд Утред? – спросил Эдуард.

– Со мной Стипа, – ответил я, – и если считать его людей, то у нас пятьсот шестьдесят три человека. – Я потерял несколько человек в стычках при Кракгеладе, и еще несколько отстали по пути в Лунден из-за захромавших лошадей.

– И что получается в общем? – обратился Эдуард к священнику, сидевшему за столиком возле одной из стен.

– Три тысячи четыреста двадцать три человека, лорд король.

Было очевидно, что он имеет в виду профессиональных воинов, а не фирд. Армия получалась внушительной.

– А у противника? – спросил Эдуард.

– От четырех до пяти тысяч человек, лорд, насколько мы можем судить.

Этот высокопарный диалог был явно предназначен для моих ушей. Архиепископ Плегмунд, с искривленной физиономией, как будто он наелся яблок-кислиц, внимательно наблюдал за мной.

– Вот видишь, лорд Утред, – повернулся ко мне Эдуард, – у нас не хватает людей, чтобы противостоять врагу на берегах Темеза.

– К нам присоединились бы люди из Мерсии, лорд король, – сказал я. – Глевесестер не так уж далеко.

– Сигизмунд выступил из Ирландии, – принял эстафету архиепископ Плегмунд, – и занял Сестер. Лорд Этельред вынужден приглядывать за ним.

– Из Глевесестера? – уточнил я.

– Оттуда, откуда считает нужным, – напряженно ответил Плегмунд.

– Сигизмунд, – сказал я, – северянин, которого местные дикари прогнали из Ирландии, и едва ли он представляет серьезную угрозу для Мерсии. – Я никогда раньше не слышал о Сигизмунде и не понимал, с какой стати он решил оккупировать Сестер, однако мое объяснение выглядело вполне вероятным.

– Он привел с собой корабельные команды язычников, – сказал Плегмунд. – Их толпы!

– Нам до него нет дела, – вмешался Эдуард. Ему не понравилась резкость, с которой были высказаны последние замечания. – Наше дело – одержать победу над моим кузеном Этельволдом. Вот сейчас, – он внимательно посмотрел на меня, – ты согласишься с тем, что наши бурги хорошо укреплены?

– Надеюсь на это, лорд.

– Мы твердо верим, – продолжал Эдуард, – что бурги покажут врагу всю тщетность его усилий, и он вскоре уйдет прочь.

– А мы вступим с ним в сражение, когда он будет отступать, – сказал Плегмунд.

– Тогда почему бы не сразиться с ним к югу от Кракгелада? – спросил я.

– Потому что люди Сента не смогли бы подойти туда вовремя, – ответил Плегмунд, явно раздраженный моими вопросами, – а олдермен Сигельф пообещал нам семь сотен воинов. Когда они присоединятся к нам, – добавил архиепископ, – мы будем готовы противостоять врагу.

Эдуард выжидающе смотрел на меня: ему очень хотелось, чтобы я все это одобрил. Однако я промолчал.

– Разве это не разумно, – наконец заговорил он, – дождаться, когда у нас будут силы Сента? С ними наша армия станет по-настоящему грозной.

– У меня есть предложение, лорд король, – с почтением произнес я.

– Мы всегда рады выслушать твои предложения, лорд Утред, – сказал Эдуард.

– Я думаю, что вместо хлеба и вина церковь должна подавать эль и перезревший сыр, – сказал я, – еще я предлагаю читать проповеди в начале службы, а не в конце, еще мне кажется, что священникам следовало бы раздеваться во время церемонии, и…

– Молчать! – заорал Плегмунд.

– Если твои священники могут вести твои войны, лорд король, – продолжал я, – почему бы воину не командовать церковью?

Раздались нервные смешки, однако совет продолжил свою работу. Вскоре мне стало совершенно ясно: у нас та же проблема с вождем, что и у датчан. У христиан есть поговорка про слепца, ведущего слепца, так вот сейчас эти самые слепцы противостояли слепцам. Альфред главенствовал бы на этом совете, Эдуард же разрывался между своими советниками, а люди вроде Этельхельма проявляли величайшую осторожность. Они предпочитали ждать, когда к нам подойдут войска Сигельфа Сентского.

– А почему люди из Сента еще не подошли? – спросил я.

Сент располагался недалеко от Лундена, и за то время, что я со своими людьми пересекал чуть ли не половину саксонской Британии, войско Сента могло уже дважды пройти туда и обратно.

– Они будут здесь, – ответил Эдуард. – Олдермен Сигельф дал мне слово.

– Но что он тянет? – не отступал я.

– Враг выдвинулся в Восточную Англию на кораблях, – снизошел до ответа архиепископ Плегмунд, – и мы опасаемся, что он может на тех же кораблях спуститься до побережья Сента. Олдермен Сигельф решил выждать, пока не убедится, что угроза миновала.

– А кто командует нашей армией? – спросил я, и этот вопрос всех озадачил.

Наступило гробовое молчание, архиепископ Плегмунд сердито нахмурился.

– Наш лорд король, естественно, – сказал он.

А кто командует королем, спросил я себя, но вслух свой вопрос не задал.

В тот вечер Эдуард послал за мной. Стемнело, когда я пришел к нему. Он отпустил слуг, и мы остались вдвоем.

– Архиепископ ничем не руководит, – с упреком произнес он, помня мой последний вопрос, заданный на совете, – но я считаю его рекомендации очень полезными.

– Чтобы ничего не делать, лорд король?

– Чтобы собрать все силы, прежде чем мы вступим в битву. И совет с ним согласен.

Мы находились в просторной верхней спальне. Между двумя напольными канделябрами стояла огромная кровать. Эдуард подошел к широкому окну, выходившему на старый город, к тому самому окну, возле которого так часто стояли мы с Этельфлед. Я же повернул голову к другому окну, западному, выходившему на новый город. На его гранях играли отблески огня в камине, а за ним царили мрак, чернота.

– Близнецы в безопасности? – спросил Эдуард.

– Они в Сирренсестере, лорд король, – ответил я, – так что да, они в безопасности.

Близнецы, Этельстан и Эдгит, вместе с моей дочерью и младшим сыном были в надежных руках в Сирренсестере, в таком же надежно укрепленном бурге, как Кракгелад. Как я и ожидал, Фагранфорда сгорела, но мои люди тоже были в безопасности под прикрытием стен Сирренсестера.

– А мальчик в добром здравии? – обеспокоенно спросил Эдуард.

– Этельстан крепкий малыш, – ответил я.

– Жаль, что я не могу взглянуть на него.

– За ними присматривают отец Катберт и его жена, – сказал я.

– Катберт женился? – удивился Эдуард.

– На очень красивой девушке.

– Бедняжка, – усмехнулся Эдуард, – он же заездит ее до смерти. – Он улыбнулся и сразу помрачнел, не увидев ответной улыбки на моем лице. – Моя сестра здесь?

– Да, лорд король.

– Ей следовало бы быть с детьми, – строго произнес он.

– Сам ей и скажи об этом, лорд король, – пробурчал я. – Она привела к тебе почти сто пятьдесят мерсийских воинов, – заметил я. – А вот почему Этельред никого не прислал?

– Он опасается ирландских скандинавов, – ответил Эдуард. Я скептически хмыкнул, и он пожал плечами. – Почему Этельволд не пошел в глубь Уэссекса? – спросил он у меня.

– Потому что у них нет лидера, – ответил я, – и потому что никто не встал под его знамена. – Мой ответ явно озадачил Эдуарда. – Думаю, их план был добраться до Уэссекса, провозгласить Этельволда королем и дождаться, когда к ним присоединятся местные силы, но никто так и не присоединился.

– И что они будут делать дальше?

– Если не смогут взять какой-нибудь бург, – сказал я, – они вернутся туда, откуда пришли.

Эдуард снова повернулся к окну, за которым в темноте мелькали летучие мыши, то и дело пересекая полосу света, лившегося из комнаты.

– Их слишком много, лорд Утред, – сказал он, имея в виду датчан, – слишком много. Мы должны быть полностью уверены, прежде чем идти в наступление.

– Если ты, лорд король, будешь ждать от войны какой-то определенности, – сказал я, – ты умрешь от этого ожидания.

– Мой отец советовал мне держаться за Лунден, – сказал Эдуард. – Он говорил мне, что мы не должны никому отдавать город.

– И позволить Этельволду завладеть всеми остальными землями? – мрачно осведомился я.

– Он умрет, но мы нуждаемся в людях олдермена Сигельфа.

– Он ведет семь сотен?

– Так он обещал, – ответил Эдуард. – И тогда у нас будет более четырех тысяч. – Это число успокаивало его. – А еще, – продолжал он, – у нас теперь есть твои люди и мерсийцы. Мы станем достаточно сильными.

– И кто нами командует? – спросил я.

Этот вопрос удивил Эдуарда.

– Я, конечно.

– А не архиепископ Плегмунд?

Эдуард напрягся.

– У меня есть советники, лорд Утред, – сказал он, – и только глупый король откажется слушать их советы.

– Глупый король тот, – возразил я, – кто не знает, кому можно доверять. А архиепископ посоветовал тебе не доверять мне. Он думает, будто я симпатизирую датчанам.

Эдуард поколебался и кивнул.

– Да, его это очень тревожит.

– Однако же, лорд король, я единственный из твоих людей, кто убивает этих ублюдков. Странное поведение для человека, которому нельзя доверять, не так ли?

Эдуард лишь пристально посмотрел на меня и вдруг отпрянул, когда мимо его лица пролетел крупный мотылек. Где-то вдали раздавалось пение. Слуга снял мантию с плеч Эдуарда, затем снял с его шеи золотую цепь. За открытой дверью, в соседней комнате, погруженной в полумрак, я разглядел девушку. Не жену Эдуарда.

– Спасибо, что пришел, – сказал король, заканчивая аудиенцию.

Я поклонился ему и удалился.

На следующий день прибыл Сигельф.

Глава двенадцатая

Драка произошла на улице у большой церкви, стоявшей рядом со старым мерсийским дворцом, где разместился Эдуард и его свита. Люди из Сента прибыли утром, они длинной вереницей прошли по старому римскому мосту, а затем под разрушенной аркой в стене, окружавшей Лунден со стороны реки. Над головами шестисот восьмидесяти шести человек, ведомых олдерменом Сигельфом и его сыном, Сигебрихтом, развевались знамена Сигельфа со скрещенными мечами и Сигебрихта с бычьей головой, рога которой были покрыты кровью. Было еще с десяток других знамен, по большей части с крестами или со святыми; всадников сопровождали монахи, священники и повозки, груженные припасами. Не все воины Сигельфа были верхом, пешие составляли как минимум сотню, и эта сотня последней вошла в город, сильно отстав от верховых.

Эдуард приказал сентийцам найти квартиры в восточной части города, но те захотели первым делом изучить город, и драка началась, когда с десяток человек Сигельфа заявились в таверну «Красный поросенок», популярную среди людей олдермена Этельхельма, и потребовали эля. Поводом для драки стала шлюха. Вскоре куча-мала вывалилась из дверей таверны на улицу. Мерсийцы, западные саксы и сентийцы спешно выхватывали мечи и ножи.

– Что происходит? – Эдуард прервал заседание совета и выглянул в окно. Он слышал крики и звон металла. На мостовой лежали мертвые и раненые. – Это датчане? – обеспокоенно спросил он.

Я проигнорировал вопрос короля.

– Стипа! – крикнул я, выбежал из зала и приказал управляющему немедленно нести мой «Вздох змея». Стипа уже созывал своих людей.

– Ты! – Я схватил за плечо одного из королевских гвардейцев. – Найди веревку. Длинную.

– Веревку, лорд?

– Там каменщики ремонтируют крышу дворца. У них точно есть веревка! Неси ее! Быстро! И найди кого-нибудь, кто может трубить в рог!

Я и еще десять моих человек выбежали на улицу. Там уже была сотня дерущихся, и еще больше народу наблюдало за дракой и болело за одних или других. Я мечом шлепнул первого попавшегося драчуна по голове, сбил с ног другого и заорал во все горло «Стоять!», но меня никто не услышал. Один, крича что-то, даже подбежал ко мне с мечом на изготовку, но потом, видимо, сообразил, что перепутал меня с кем-то, и исчез.

Тот самый гвардеец отыскал веревку, она была привязана к тяжелому деревянному ведру, и я воспользовался ведром как грузом, чтобы забросить в