Book: Смертный страж. Тетралогия



Смертный страж. Тетралогия

Алексей Прозоров Смертный страж. Тетралогия


Смертный страж – 1

БЕЛЫЙ ВОЛК


Потому что участь сынов человеческих и участь животных — участь одна; как те умирают, так умирают и эти, и одно дыхание у всех…


Екклезиаст. гл. 3 ст. 19


Пролог


Потом был только тихий полумрак. Серая комната, железная дуга над головой с пузырьками для капельницы, равномерное попискивание каких-то приборов и воткнутая в горло толстая холодная трубка. Сумрак, невероятная слабость, из-за которой он не мог шевельнуть даже пальцем, редкое появление медсестры, втыкающей что-то в левое бедро, мерный шелест непонятного ящика у стены. Он не заметил, в какой миг ему причудился Игорь, в белом халате и матерчатой шапочке на голове. Рядом с бывшим десантником шевелилось нечто невообразимое, похожее на вставшую на дыбы бетонную скамейку с головой на боку и торчащими сверху и снизу осьминожьими щупальцами.

— Рома, ты как? — тихо спросил Игорь. — Ты меня слышишь?

Варнак не к месту вспомнил, что случилось все это с ним из-за жалких полутора тысяч долларов. Полутора тысяч зеленых фантиков, которые он к тому же принял за подозрительно большие деньги! Ему стало смешно — но трубка не позволила издать ни звука, и только тело слегка задрожало.

— Я не хочу, чтобы он умирал, Укрон, — прошептал Игорь. — Ты должен его спасти. Неправильно, когда умирают такие хорошие парни. Сделай что-нибудь, Укрон. Ты же можешь, я знаю! Верни ему жизнь!

— В этом мире нет моей власти, сын мой, — с низким хрипом ответило чудище. — У него совсем нет сил. Его должен выкармливать медведь, лось или хотя бы волк. Где я найду ему брата в этом одичавшем каменном лесу? Здесь меня не слышат ни люди, ни твари.

— Попробуй. Попробуй сделать хоть что-нибудь, Укрон! Ведь он старался для тебя, ради твоего дела! Мы не можем бросить его таким.

— Хорошо, сын мой, я попытаюсь призвать ему брата. Но откликнется ли на зов хоть кто-нибудь?

Щупальца чудища зашевелились, какое-то из них жгучим холодом опоясало лоб Варнака. Серый полумрак начал сгущаться в его глазах, сгущаться в непроглядную кладбищенскую тьму. Нечто тихое и покойное, разрываемое только резким, кисло-горьким запахом крадущейся перед норой крысы…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯРекомендация


Глава 1


— Ну давай, приятель, открывай глазки, — попросил кто-то, слабо пахнущий сиренью и оружейной смазкой, и сильно — мужским потом, мятно-хлорной синтетикой, скорее всего зубной пастой, спиртовым мускусом (наверняка порожденным каким-то недешевым дезодорантом) и силиконом с воском, которым пропитывают губки для обуви. — Давай, просыпайся. Доктор сказал, что ты уже почти живой и через неделю за бабами начнешь бегать. А еще через три тебя даже на работу можно будет выписывать. У тебя есть работа, приятель?

Варнак приподнял веки, покосился на гладко выбритого, ухоженного мужика лет тридцати в правильном, хорошем, но неброском сереньком костюме, в правильном коричневом галстуке и с правильной короткой прической, с правильной доброжелательной, но не дружеской улыбкой и правильно отремонтированными зубами. Если бы не пара слабых шрамиков под глазом, один ниже другого, гость был бы классическим «прохожим без особых примет среднего телосложения». Хотя подобное «телосложение» обычно достигается долгими и тяжелыми тренировками. Еремей Варнак знал это очень хорошо, поскольку не раз видел точно таких же «инкубаторских» ребят в деле, когда обеспечивал их операции на Кавказе. И вся их сущность определялась одним-единственным словом: «Контора». Именно его и попытался произнести бывший лейтенант, однако из горла вырвалось неразборчивое:

— В-ва-у-у-у… Ва-ва!

— Отличная попытка! — весело расхохотался «инкубаторский». — Давно готовился? Честно говоря, закос под «шизика» вполне мог бы тебе и пригодиться… Если бы мы взяли тебя всего на десять минут раньше. Но поскольку аккурат перед арестом ты ухитрился по факту пожертвовать жизнью, закрыв собой Батарейку от пули, то теперь из разряда подозреваемых, Еремей, ты плавно перемещаешься в категорию свидетелей, и лепить «дурку» тебе совершенно ни к чему. Отмазка у тебя такая крутая, что никакой прокурор щелки для подозрения не найдет. Доктор сказал, выжил ты даже не чудом, а просто вопреки всей медицинской науке. Такие раны не имитируются, не симулируются, не наносятся для снятия подозрений. Тебя реально хотели убить и этого почти добились. Так что давай, завязывай с воем и гавканьем и разъясняй мне, грешному, откуда ты взялся такой весь из себя положительный на мою несчастную голову?

— Ав-в… Ау-у… — Варнак прокашлялся, сделал еще попытку и наконец смог превратить в связные звуки слова, мелькающие в сознании: — Что за батарейка?

— Ага, процесс исцеления завершился успешно, — обрадовался гость. — «Батарейка» — это не «что», а «кто». Белокотов Константин Викторович, ведущий специалист НИИ Материаловедения и энергетики, одного из институтов Росатома. Грубо говоря, псевдоним охраняемого лица. Как ты понимаешь, лейтенант, в целях конспирации оперативным работникам лишнего знать ни к чему, в общей документации чрезмерные подробности тоже излишни. Непосвященным хватит и псевдонима. Мало ли кому документы на глаза попадаются или по какой связи оперативная информация передается? Ах, да, совсем забыл, я же не представился! Широков Сергей Васильевич, Федеральная служба безопасности, Отдел физической защиты. И я в этом отделе заместитель начальника. На такого уникума, как ты, дружище, не поленился самолично посмотреть. Ну что, сам расскажешь, как ты оказался добровольным помощником нашей службы, или тебя «колоть» понадобится, словно карманника из трамвая?

— Я случайно там оказался, — после короткого раздумья ответил Варнак. — Увидел, что человека убить хотят, и попытался предотвратить.

— Поня-а-атно, — ничуть не расстроился гость. — Придется «колоть». Это мне, лейтенант, совсем не трудно, ибо материала было собрано немало. Посему я тебе кое-что расскажу. Просто чтобы ты не думал, будто кого-то выдаешь, предаешь или закладываешь. Итак… — Он извлек откуда-то снизу пахнущую ванилью и силиконом папку для документов, похожую на кожаную, оглушительно затрещал «молнией». — Итак, с Игорем Шавариным вместе вы впервые были зафиксированы в одной камере КПЗ… Точнее, совместно задержаны патрульным нарядом после сигнала о правонарушении. Вспоминаем?




* * *


Апрель 2011

Свернув с Клязминской на Ангарскую, мотоциклист добавил газу и даванул пяткой на рычаг переключения, снова переходя на четвертую передачу, разогнался по вечерней улице, отделяющей светлые спальные кварталы от сонного, уже утонувшего в сумраке парка. Ветер засвистел в ушах, хлестнул по лицу. И хотя весна в этом году случилась ранняя, снег давно сошел, асфальт высох, а в скверах появились первые листочки и зеленая трава, на скорости «восемьдесят» воздух все равно казался зимним и колючим — как наждачкой по щекам.

Пролетев мимо трех домов, он сбросил газ, собираясь развернуться на площади вокруг незасаженного газона и умчаться к улице Софьи Ковалевской, но краем глаза заметил у продовольственного магазина, за низким черным кустарником, какую-то свару. Пожалуй, даже — драку. Нет, скорее — избиение. Несколько фигур собрались полукругом, напирая… Напирая на кого-то одного — больше одного бедолаги перед ними поместиться не могло.

— Проклятье… — Мотоциклист сделал по площади полный круг, снова глянул за магазин. Компания из пяти рыл зажимала одинокую жертву. Не очень успешно зажимала, судя по тому, что еще не пинала добычу ногами — но и не выпускала ее из круга. В свете фонарей сразу в двух местах радостно мигнул белый зайчик — и Еремей Варнак понял, что бандиты взялись за ножи. — Вот, черт!

Умом он понимал, что нужно сворачивать, уноситься через парк к дому Семы Чакалина, что лезть в чужие ссоры ему совершенно ни к чему — но пальцы уже выжимали сцепление, тело качнулось вправо, уводя двухколесного друга на парковку перед «Пятерочкой». На первой передаче он перекатился через бордюр, затормозил у осветительного столба, прислонил старенький «Восход» к нему и, на ходу снимая шлем, побежал за дом.

Разумеется, его не ждали. Но заметили. Трудно не заметить прохожего ростом метр девяносто семь, добротно сложенного, да еще вдобавок и одетого в «дутую» китайскую куртку. А как в холод на мотоцикле без куртки? Разумеется, коротко стриженных темных волос и голубых глаз левый драчун заметить не успел. Как и крупных ладоней с пальцами, иссеченными мелкими шрамами. Потому что ладони и пальцы были крепко сжаты. Едва выскочив из-за угла, правый кулак Еремей тут же впечатал в челюсть ближнего парня. Бедолага после неожиданного удара тут же обмяк и рухнул безвольным кульком. Его место занял вполне приличный с виду мужик в костюме-тройке, попытался нанести удар ножом. Куда — выяснить не удалось, поскольку клинок Варнак поймал на шлем и тут же одарил оппонента щедрым пинком в пах. Тот упал поверх своего юного товарища, а Еремей тряхнул шлем с застрявшим в нем ножом и сделал шаг вперед, наконец-то спросив:

— Что тут происходит?

— Русская свинья! — кинулся к нему один из трех оставшихся хулиганов, сверкнул ножом, но напасть не рискнул. Плечистый мужичок в тельняшке и джинсах тем временем мягко скользнул вправо, крутанулся, и самый дальний из его противников улетел в кустарник.

Итого — хулиганов осталось всего двое. Но оба — с ножами. Впрочем, маленькие железные клинки имели скорее психологическое значение. У Варнака в руках оставался шлем, незнакомец с похожими на зубную щетку усами особой робости тоже не выказывал. Раз уж против пятерых удержался, то один на один, тем более с подонками — управится, никакой нож его не остановит.

— Трусы! Шакалы! Русские свиньи! — закричал тот шибзик, что был ближе к парню в тельняшке. — Мы вас найдем!

И тут, очень вовремя для шпаны, в кустарник у газона уткнулись бамперами сразу две машины, переключили свет на «дальний», над крышами закрутились синие проблесковые маячки. Шантрапа кинулась наутек — даже у тех, что ползали по земле, и то откуда-то взялись силы. Варнак и незнакомец остались на месте — никакой вины за собой они не чувствовали.

— Стоять! Кому сказано, стоять! — Из машин не торопясь выбрались полицейские. — А вы, двое, идите сюда…

Пачкать форменные ботинки в земле истоптанного газона стражи порядка отнюдь не собирались.

— В чем вопрос, мужики? — зевнул и сладко потянулся незнакомец в тельняшке. — Переход дороги в неположенном месте?

— Порча зеленых насаждений, — отозвался один из полицаев. — Иди сюда, сказано. Документы есть?

— Откуда у меня документы? — искренне удивился незнакомец. — Я, вон, в кабаке квасил, вышел покурить. А парень мимо ехал, решил, что я ссу под стену. Захотел меня остановить, да оказалось, что ошибся. Еле извиниться за подозрение успел, как вы подъехали.

— А пока извинялся, трое свидетелей о драке успели в отделение позвонить? — громко хмыкнул страж порядка. — Выползайте сюда, кому сказано!

— Идем, идем… — Мужик в тельняшке подмигнул Варнаку и двинулся вдоль дома к ментам.

— А права за документы сойдут? — громко поинтересовался Еремей. — Я ведь за рулем. Паспорта нет, зато трезвый.

— Иди-иди, — посоветовал ему полицай. — Не выпьешь — понюхаем, не уколешься — проверим. И руки подними. С касочкой осторожнее… Давай ее сюда от греха.

Варнак, выбравшись с газона на тротуар, протянул свой головной убор стражу порядка. Тот громко хмыкнул, подмигнул:

— А нож этого ухаря где? Видел, куда скинул?

— Какой нож?

— А пробоина сквозная и свежая у тебя на макушке откуда? На веточку в кустах накололся?

— Старая уже дыра, — пожал плечами Еремей. — Мотоцикл на него уронил неудачно. Вот откидной ножкой и пробило.

— Однако изрядно ты свою ножку точишь, — хмыкнул полицейский. — Колбасу, что ли, ею режешь? Ладно, давай сюда документы и залезай в «жигуленка». Разберемся. А ты, морячок, — в «УАЗик». Там сзади дверь аккурат по твоим габаритам.

Варнак отдал сражу порядка бумажник с правами и техпаспортом, полез в машину. Полицаи побродили вокруг с четверть часа, после чего, наконец, вернулись в авто и завели моторы. Еще через десять минут оба задержанных оказались в небольшом помещении, похожем на комнату отдыха в караулке: побеленный потолок, обшарпанные масляные стены и деревянный топчан от стены до стены.

— Ка-пэ-зэ… — словно пробуя красивое звукосочетание на вкус, раздельно произнес Варнак, снял куртку, бросил ее на доски и вытянулся во весь рост, закинув руки за голову.

— Спасибо, брат, выручил, — кивнул ему незнакомец, наклонился к раковине и, открыв воду, плеснул себе в лицо. — Вовремя ты угадал. Одному на пятерых хреново мне намечалось. Думал, почикают в капусту и заквасят на месте.

— Как тебя угораздило-то? — поинтересовался Еремей, глядя в потолок.

— Да эти дебилы паренька хотели отмудохать. Сперва к девице его начали клеиться, потом, когда заступился, на разговор стали звать. Ну, я с ними и вышел. Куда малолетке одному против этих сук? Они ведь смелые до пупа, только пока пятеро на одного. Ну, я вышел, пацан куда-то смылся… — Мужик в тельняшке хмыкнул. — По-ихнему аккурат и получилось.

— Вот и заступайся за таких.

— Да говорю же тебе, малолетка. Лет пятнадцать от силы. Небось, месяц на мороженом копил, чтобы одноклассницу во взрослом заведении лимонадом угостить. Хорошо хоть, позвонить докумекал. «Моя милиция меня бережет — сперва поймает, потом стережет». Он это вызвал, больше некому. Ну чего, давай знакомиться? Игорь, войска дяди Васи, дембель девяносто шесть. — Мужичок присел на край топчана, протянул загорелую руку.

Еремей тоже сел, оценивая сокамерника. Если тот дембельнулся пятнадцать лет назад, значит, сейчас ему тридцать пять. Однако выглядит Игорь мясистым и крепким, как бык для корриды. Можно подумать, только что форму скинул. Не разжирел, не обрюзг, не расслабился. В общем, явно в руках себя держит человек. Спортсмен? Или другие интересы?

Однако руку он все-таки протянул:

— Рема. Можно просто Рома. Или Варнак. А причем тут дембель? Мы же не в армии.

— Ты же военный, брат! Сразу видно. Кто из штатских сейчас за своих заступается? Если уж от армии под мамкиной юбкой отсиживаются, то и в остальном сопли жевать будут. За бабу свою никогда голоса не поднимут, не то что земляка незнакомого в драке прикрыть. Стрижка уставная, драться умеешь, своих не бросаешь. Десант, наша выучка. Угадал?

— Тебе просто повезло, воздушная пехота, — откинулся обратно на куртку Еремей. — Настроение у меня было хреновое. Очень хотелось морду кому-нибудь набить. Тут ты и подвернулся.

— Не я, слава богу, — рассмеялся бывший десантник, — не я. А в чем проблема, брат? Может, помогу?

— Что, своя база по жителям есть?

— Естественно.

— Ага… В метро, на двух дисках за четыре сотни купленная?

— На «Горбушке» за двести пятьдесят… — Мужик поморщился, почесал за ухом. — Понятно… Уже проверял?

— Приятеля попросил. Нету ее там.

— Ну, значит, или замуж вышла, или за пределы кольцевой переехала. Что, не дождалась?

— Да и не ждала, — покачал головой Варнак. — Просто одноклассница. Вернулся, думал навестить. Узнать, как дела, как живет. Чего в этом такого?

— Ничего, — широко ухмыльнулся бывший десантник. — Вот только ради просто одноклассниц не шерстят базы данных и не лезут на нож, когда понимают, что давняя знакомая в отчем доме больше не обитает.

— Настроение просто плохое было.

— Еще бы… — Мужик тяжело ухнулся на топчан в полуметре от собеседника. — Меня самого телка так же кинула. Клялась, плакалась, все два года через день писала. А как вернулся, оказалось, что она уже полгода замужем, с-сучка… — Он брезгливо сплюнул в сторону раковины. — Бегала потом еще ко мне. И меня кинула, и мужа… — Игорь громко цыкнул зубом. — И хрен с ней. Бабы, они все… Еще никого и ни одна не дождалась. Сам удивляюсь, как я тогда никому шею не свернул? Повезло, наверное. Так что, брось ты эти мысли, забудь. Пропала и пропала, и хрен с ней. Хватит нам баб на белом свете. А хочешь — и найдем? Дурное дело не хитрое.

— Как ты ее найдешь? Знакомые в полиции есть?

— Экий ты… — Игорь опять почесал за ухом. — Имеются и другие способы. Э-эх, а у меня на столике еще полграфинчика осталось. Холодненькой… Теперь водка греется, пицца стынет, а я тут ребра отлеживаю. Если все три часа продержат, как по закону, кабак и вовсе закроется.

— Ага, три часа. Они, может, «глухаря» выбирают, чтобы на нас повесить. И будет нам «восьмерка» «строгача». Каждому.



— Где это ты таких слов нахватался, служивый? — удивился мужик. — Девушка перед разлукой научила?

— Да, как же! — Еремей даже усмехнулся. — У нее бы от такого сразу брови в дугу, губки бантиком и носик кверху: «Как ты можешь, Рэми?! Ты же не в подворотне!».

— Видать, «породистая» леди. Из новых русских?

— Да какая новая? — Варнак закрыл глаза, вспоминая Леночку. — Обычная девчонка. Жила в «хрущобе», мама — инженер, папа — моряк. Вечно в рейсах. К тому же и развестись родители у нее успели. Однако мамочка ее воспитала так, словно в принцессы готовила. Думаю, горошину под периной она бы почувствовала сразу. Самая красивая у нас в классе была. Взгляд у нее… Как воды в жару глотнуть. И одевалась всегда… Одно слово, принцесса. Я из-за нее в седьмом классе курить бросил. Она считала, что это «не комильфо». Дым, копоть, запах.

— Вот тебе и одноклассница, — скривился и вздохнул бывший десантник. — Блин, как водки хочется!

— К ней никто из ребят и подходить-то не решался, так себя держала.

— А ты подошел?

— Да я, Игорь, тоже не дурак был. И не хлюпик. Так что три года до выпускного мы ходили вместе.

— А потом?

— А потом день был такой… С-с-серьезный. Поговорили.

— Другого нашла?

— Нет, не нашла. Но Лена попросила ей не мешать, чтобы она могла спокойно… В общем, мужа поискать.

— Это как? — приподнялся на локтях мужик.

— Откровенно. Она ведь принцесса — ей нужен принц. А я с мамой и сестрой в однокомнатной квартире в «корабле». И ничего, кроме студенческой стипендии, впереди лет пять не светит. Ну, то есть вообще. Ноль. Леночка просила оставить ее в покое года на три, чтобы она могла найти себе достойного спутника жизни. «Упакованного», в общем. Машина, квартира, бизнес. На мотоцикле ей по вечерам, дескать, холодно. Ну, а если за три года мужа не найдет, обещала вернуться. Если, конечно, я смогу для нее достойную жизнь обеспечить.

— Ни хрена себе!

— А чего ты хочешь? — Еремей невольно скрипнул зубами. — Принцесса. Принцессы по любви замуж не выходят. Они выходят замуж так, как нужно.

— И что ты ей? Я бы… Я бы за такое…

— Ничего. — Варнак глубоко вдохнул и выдохнул. — Я сказал, что мне нужно отлучиться. И ушел. В армию.

— В армию призывают, — поправил Игорь. — И всегда невовремя. Если сам — значит, поступил куда-то.

— Поступил, — признался Еремей.

— В десантное?

— Да достал ты своим десантом! — не выдержал Варнак. — В пехотное! В пехоте я служил, в обычной мотострелковой бригаде в Каменке. Потом на юг перевели, для разносторонности.

— А чего, в пехоте тоже неплохо, — примирительно кивнул Игорь. — На танках покататься можно. И это… В блиндажах тепло.

— Сам ты блиндаж, — скривился Еремей. — Палатка и мешки с песком. Если повезет — могут и кунгом осчастливить с бетонными блоками.

— Это на юге, что ли?

— На нем, — согласился Варнак.

— Странно.

— Что?

— Да три часа, вроде, прошли уже. Чего не выпускают? Жмуриков у кафешки не было, ножей гопники не сбрасывали, с собой унесли. Крови пустить никому не успели.

— Статью выбирают.

— Ерунда. Если бы собирались сажать, в одну бы камеру не сунули. Дабы не сговорились в показаниях. Так загребли, для отчетности. Забыли, что ли?

— Какая разница? Все равно ночь на дворе. Спи. Солдат спит, служба идет.

— Это у тебя служба идет! А у меня водка греется. — Игорь раскинул руки и громко прокричал: — Свободу невинно осужденным!

— А «демократизатором» по почкам ты не хочешь?

— Нет, не хочу. — Бывший десантник перекатился на живот. — А почему ты с «правами»? Показал бы им свой «военный», тебя бы отпустили. Менты ведь вояк не загребают.

— Я в запасе.

— Где-е?! — изумился Игорь и даже сел на топчане. — Тебе ведь, по годам, от силы старшего лейтенанта дать должны! Еще служить и служить, как медному котелку. Или квартира с неба свалилась, и теперь без погон куда слаще живется? Как мама с сестренкой?

— Живут, — вяло ответил Варнак.. — Все нормально.

— Все так же, — сделал вывод мужик. — Мама с дочкой в комнате, а у тебя матрасик на кухне под столом. Чего тебе не служилось?

— Надоело.

— Ну да. Портупея на пятках жать начала. Выгнали, что ли? За пьянку, или учудил чего? Блиндаж на учениях утопил?

— Отвяжись.

— Значит, за пьянку… — вывел мужик. — А по виду не скажешь. Подшился, что ли?

— Не твое дело.

— Ладно, не комплексуй, со всяким бывает. Коли завязать смог, значит все в порядке. Воля есть.

— Под трибунал я попал. Со всей группой. Так что заткнись. До сих пор тошно.

— Всей группой? — Игорь уселся на топчане удобнее, поджав ноги под себя. — Это как же вы ухитрились?

— Никак… — Варнак погладил подбородок. — В общем, мужик к нам пришел. Местный, колхозник. У него дочку украли. Пять лет всего малышке. Эти ублюдки с него два миллиона долларов требовали. А чтобы отдал, видеокассеты присылали. Как ей волосы выдергивают. Знаешь, так, наматывают прядь на палец и рвут со всей силы. У нее вся голова была в проплешинах. Пальцы ей крышкой сундука давили. Малышка совсем. Тощая, глазки голубые, огромные на маленьком личике. Слезы текут постоянно, кричит. Волосы совсем белые, будто поседела уже. Снимали, значит, они это на камеру и присылали. Папе. А откуда у него такие деньги? Вот он к нам и пришел, собрать пытался. Ну, по солдатам, офицерам. Хоть что-то. С ума уже почти сошел. Там же прикормленные все у бандитов. Менты, прокуратура, комендатуры местные. Короче, мы узнали поподробнее, кому платить нужно, а когда на патрулирование нас выдвинули, «коробочку» в трех километрах оставили, пришли тихо в аул, да банду всю в ножи и взяли. Сперва обоих караульных, а потом и тех, кто внутри. Рыл семь было, ублюдков. В общем, освободили девчонку. Еще двух рабынь русских там нашли, и трех наших ребят, пленных. Тоже выпустили, естественно. Но тут уже тихо не получилось. Пока выходили, пока оружие бандитское выволакивали, «коробочку» ждали, чтобы вывезла, — местные вокруг собрались. Угрожали, ругались. Требовали, чтобы мы чужих рабов не трогали. Но нас ведь четверо было, со стволами. Особо не забалуешь. Уехали мы оттуда вместе со всеми, кого в подвалах нашли. Ну, а как вернулись в часть, нас всех под арест взяли и начали прессовать. Отклонение от маршрута патрулирования, нападение на населенный пункт, убийство, ограбление. В общем, полный букет. Прокуратура обещала всем от восьми до десяти лет отмерить. Повезло, капитан на себя все взял. Отмазал нас от тюрьмы. А самому ему «пятнашку» влепили. Мы же, как вышли, все рапорта написали. В жопу такую службу. Не хочу.

— Лихо тебя поломало… — Игорь похлопал себя по карманам, сплюнул: — Ничего нет! Господи, как водки хочется. А ты, Рома, не дрейфь. Найду я твою девчонку, найду. Дай мне восемь дней — и отведу к самой двери. Не проблема. Только я так и не понял, как тебя звать? Рома, Рема, Рэми?

— Еремой меня звать. — Варнак тоже сел. — Отец решил, что к нашей фамилии только такое имя в пару и подойдет. Потом получилось, что сокращенно это значит Реми. Но в школе стали звать Ромкой. Проще произносить. Я привык.

— Спецназ?

— Чего?

— Да я сразу не врубился. Группа, «коробочка», «в ножи». Так ты спецназовец, что ли?

— Какая теперь разница? Валить там всех нужно было. Все они заодно. Нет свидетелей — нет проблем. Честными офицерами сейчас бы числились. — Варнак передернул плечами. — Правильно пиндосы делают: засекли со спутника, что дух в деревню вошел, подняли «Б-52», да дня через три эту деревню с камнями и перемешали. И ни у кого никаких вопросов. «Бомбер» высоко, снимки давно в архиве. Высыпали тонн пятьдесят «осколочных» — и полный ажур. Нет свидетелей, нет проблем. А у нас одни подставы. Там депутаты, там правозащитники, там менты, там бандиты. И все заодно против тех, кто за страну сражается. Сплошной дебилизм.

— Подожди, Рома. — Игорь наклонился вперед и понизил голос. — А на меня поработать не хочешь? Мне люди с твоей подготовкой нужны.

— Кем? Вышибалой в ресторане?

— Зачем? Это будет, как микроскопом гвозди забивать. У тебя квалификация повыше, если не ошибаюсь. Подожди, не перебивай. Ты ведь старлеем был? Это значит, что у тебя в районе двух тысяч оклад, плюс накрутки. «Пайковые» там, за выслугу, за должность. Это тысяч семь-восемь примерно. Плюс «боевые». То есть, все утраивается. В общем, в сумме что-то около «штуки» баксов получается. Давай так: положу тебе для начала полторы «штуки», плюс жилье. Согласен?

— Полторы тысячи долларов? — Варнак поднялся, подтянул к себе куртку, отряхнул, словно собирался выходить. — Интересно, за что? На «стрелки» ездить, или просто кого-то завалить?

— Почти угадал. И ездить, и «валить», возможно, придется. Да только не по заказу. Есть у меня такое хобби: телохранительством заниматься. Охраняю одного пузатенького чинушу с улицы Удальцова. Думаю, напарник бы мне пригодился. Что скажешь?

— Так сразу? С улицы, незнакомого человека? На полторы тысячи долларов и в телохранители? — Варнак презрительно сплюнул. — И я должен поверить в такое безоблачное счастье?

— У тебя очень хорошие рекомендации, Рома, — широко улыбнулся бывший десантник. — Просто исключительные.

— Откуда?

— От меня.

— Откуда? — не понял сразу Еремей.

— Забыл, как мы сюда попали, приятель? — подмигнул ему Игорь. — Если ты без раздумий заступился за незнакомого человека, то уж охраняемый объект точно не бросишь. Исключено. Девяносто процентов гарантии. И совесть не позволит, и профессионализм. Ты ведь все же офицер, белая кость. Не каратист из подпольного клуба. Как раз то, что нам нужно.

— Кому вам?

— А тебе не все равно? — ухмыльнулся новый знакомый. — Я ведь тебя не на уголовку подбиваю — ларечников крышевать или гопстопом заниматься. Вполне благородное дело предлагаю. Жизнь невинного гражданина защищать от злобных посягательств всякой шушеры. Причем не авторитета какого, а честного работягу, научного работника, исследователя из солидной лаборатории. И вдобавок — за хорошие деньги. Ты, если честно, не производишь впечатление племянника Абрамовича. И профессии, кроме как воевать, наверняка не имеешь. Судьба только что сдала тебе клевый джокер. Честная работа по основной специальности. По рукам?

— Больно складно получается, — не стал пожимать протянутой ладони Варнак. — Как по нотам.

— Ты еще скажи, что я специально твой маршрут вычислял, чтобы драку в нужном месте устроить, — хмыкнул десантник. — И телепатически внушил в свару ввязаться. И полицаев разнять заранее нанял. Ты, брат, не Чемберлен, чтобы по Москве на тебя охоту устраивать. Обычный естественный отбор. Золото тонет — говно плавает, ссыкачи мимо едут — честные рядом к плечу встают. Вот нас друг к другу само собой и прибило. Ничего странного. Судьба. Тебя прибило — мальца, наоборот, отнесло. Это ведь тебя не удивляет? Так что, по рукам?

— Темнишь ты чего-то, — недоверчиво мотнул головой Еремей. — Хобби, судьба… Платит-то кто за охрану? Чинуша? Контора?

— А никто не платит, — отмахнулся Игорь. — Мы на общественных началах это тянем.

— Полторы тысячи долларов в месяц на общественных началах?!

— Тебе какая разница, служивый? Под статью тебя никто не подводит. Да ты и сам не дурак, не пойдешь. А при честной работе беспокоиться ни к чему. Меньше знаешь, крепче спишь.

— Не пойдет, — уселся обратно на топчан Варнак. — Недомолвки, недосказы. Явно авантюра какая-то. Хватит мне и военной службы — голову в петлю ни за что совать. Всех денег не заработаешь. Переживу.

Тут как раз загремел засов двери, и в ответ его новый знакомый ничего сказать не успел.

— Кто из вас Варнак? — поинтересовался из-за двери молодой худощавый сержантик. — Выходи.

В дежурке находились всего трое сотрудников. Усатый, расплывшийся от сидячей работы старший лейтенант что-то заносил в журнал — его сальные шевелящиеся губы отражались в стекле перед столом, — еще двое сержантов сидели на стуле у окна и смотрели в темную московскую ночь.

— Варнак? — хмуро спросил старлей, открывая бумажник и вытаскивая закатанную в пластик карточку водительского удостоверения. — Отчество, место и дата рождения?

Еремей ответил, и милиционер засунул «права» обратно в отделение портмоне.

— Ну, рассказывай. Что у вас там случилось, из-за чего возникла ссора, кто участвовал в драке, как познакомились?

— Ничего не случилось, — пожал плечами Варнак и коротко повторил версию бывшего десантника: — Ехал мимо, увидел, как мужик в кустах торчит. Решил, что он помочиться под стеной захотел. А там завтра дети будут бегать, опять же вонь днем на солнце поднимется. Вот и решил его оттуда шугануть. А он, оказывается, просто курил. Не верите — двигатель на «Восходе» потрогайте. Он еще горячий. Если бы долго там торчал, знакомился с кем-то или выпивал, «горшки» давно бы остыли.

— То есть, никаких драк, никаких ссор, никаких споров у вас и находящихся возле кафе граждан не возникало? Никаких неприязненных отношений, никаких конфликтов?

— Ничего не было, — уверенно подтвердил Еремей.

— Ты уверен?

— Абсолютно.

— И никаких врагов у тебя там нет, никто ни за что мстить не станет?

— Нет.

— Уверен?

— Сколько можно одно и то же долдонить? — начал злиться Варнак.

— Ну, как знаешь, — невозмутимо повторил старший лейтенант. — Посиди чуть-чуть, я твои объяснения в протокол занесу. То есть, остановился без особых причин, ничего подозрительного не видел, ни с кем никаких ссор не возникало, неприязненных отношений ни с кем в данном районе не имею… Я правильно записал?

— Правильно.

— Распишись в протоколе… — Старлей дождался, пока задержанный поставит внизу бланка короткую закорючку, и вручил ему бумажник: — Проверь содержимое и свободен. После того, как выйдешь за дверь, никакие жалобы не принимаются.

Варнак кивнул, заглянул в отделение для прав, для техталона, пошевелил пальцами три стольника, сунул все в карман:

— А каска?

— Вон, с подоконника возьми. Претензий нет? Распишись вот здесь. Все, спокойной ночи. Желаю больше к нам не попадать.

— Я и не рвался. — Руки Еремей протягивать не стал, вышел за дверь, сделал пару глубоких вдохов, наслаждаясь прохладой, и направился в просвет между домами, за которым виднелись уличные фонари.

Везли их в отделение минут десять. Значит, возвращаться назад придется не менее часа. Ну, да ему к длинным переходам не привыкать….

Однако уже минут через десять возле тротуара перед ним притормозила потрепанная «восьмерка», пассажирская дверца распахнулась, и наружу выглянул Игорь:

— Банзай, служивый! Меня тоже выпустили. Садись, чего ноги зря топтать? Нам все равно в одно место.

Глава 2


Связываться со странным мужиком Варнаку совсем не хотелось — но еще меньше хотелось топать пешком еще два-три километра. Поэтому, после короткого колебания, он кивнул:

— Спасибо, — и полез мимо бывшего десантника на заднее сиденье.

— И почему у нас никто никому на слово не верит, Рома? — удивился мужик и прихлебнул пиво из банки с какими-то черными иероглифами. — Они ведь, гады, мурыжили меня, пока им паспортные данные из Кравотыни не подтвердили. А потом еще полчаса спрашивали, какого лешего я в Москве делаю? Воблу вялю! Нечто не ясно, что у нас в деревне рабочих мест всего два лесника, три рыбинспектора и один коровник. Вот в столице не пропадешь. Здесь для крепкого мужика завсегда славное дело найдется.

Варнак промолчал. Сам он уволился уже два месяца назад, но занятия по душе так и не выбрал.

— Смотрите, пожарники, — притормозил в десяти шагах от коричнево-красного «Зила» водитель. — Шланги сворачивают. Никак, горело что?

— Чему тут гореть, асфальт да столбы кругом. — Игорь опрокинул банку над раскрытым ртом, выливая в горло последние капли, смял тонкую жестянку, кинул в окно, сунул руку в карман, вытянул стольник, отдал водителю и полез наружу.

— Чего мусоришь? — упрекнул его Варнак, выбираясь следом.

— Банка денег стоит, подберут, — невозмутимо ответил десантник и сплюнул: — Вот козлы! Попадутся еще — руки повыдергиваю и в задницу воткну.

— Чего там? — Еремей обогнул мужика и тут же почувствовал, как по спине прокатилась холодная волна ненависти, перемешанной с тоской и безнадежностью. Вместо его только что чисто вымытого «Восхода» у столба лежала сальная головешка, местами покрытая пеной, местами выпирающая черными боками. От бывших покрышек во все стороны торчали стальные волосы корда, колеса покорежились, «бардачки» и сиденья исчезли вовсе, оставив только ребра каркаса. — Вот, с-суки… То-то полицаи с меня расписку взяли, что у меня тут знакомых нет. Не хотели «криминалом» статистику портить.

Пожарный «Зил» пыхнул сизым дымком, низко зарычал, развернулся через дорогу и укатил куда-то к Клязминской улице. На парковке перед универсамом сразу стало пустынно. На дверях кафе тоже висел заметный издалека, тяжелый амбарный замок. Видимо, чтобы зря не стучали.



— Жалко твою технику, служивый, — кашлянул Игорь. — С этими подонками всегда так. С тобой не справятся — так на том, кто сопротивляться не способен, зло сорвут. Или на том, что не способно. Новый мотик был?

— Лет двадцать уже. От дядьки достался, царство ему небесное, — подошел ближе к обгорелому железному скелету Варнак. — Я еще в школе был, в девятом классе.

Судя по тому, что столб закоптился метра на два в высоту, «Восход» горел жарко. Наверное, мстители не просто срезали бензошланг и дали натечь топливу, а набрали его в какую-то емкость и щедро полили мотоцикл сверху, дали бензину слегка впитаться в поролон, попасть в ящички для инструмента, и только потом кинули спичку.

— Ублюдки! Резать их нужно всех сразу, никого не отпускать, — сжал кулаки Еремей. — Чтобы ни свидетелей не оставалось, ни крыс.

— Тут моя вина тоже есть, — положил ему руку на плечо десантник. — Ты же из-за меня в это ввязался? Знаешь что… Давай сейчас ко мне смотаемся и попытаемся чего-нибудь придумать. Ты теперь все равно без колес, правильно? Так что поехали. Нервы подлечишь, заодно посмотришь, какая служебная жилплощадь нашему брату положена. Пошли, не смотри на него. Все равно теперь ничего уже не изменить.

— Столько лет! Ублюдки, — никак не мог прийти в себя Варнак.

Всего пару часов назад он был свободным человеком, который способен с ветерком помчаться в любое время в любую сторону света. А теперь — что? Метро, трамвай, троллейбус? За город — только на электричке, девчонку знакомую не прокатить, самому на рыбалку к глухому озерцу не уехать. За что? За то, что не дал человека зарезать?

— Ничего. Бог даст, мы с ними еще свидимся, — словно подслушал потаенные мысли Игорь. — Поехали. Поехали-поехали, служивый. У меня дома маненько есть. Взбодришься, чтобы не так тоскливо было. Давай.

Чуть не силой Игорь повел его за собой, поднял руку. Через пару минут рядом притормозила синяя «шестерка».

— В начало улицы Удальцова, дом четыре, — наклонился к открытому окошку бывший десантник. — Едем? Давай, Рома. Садись.

Четвертым домом оказалась длиннющая панельная девятиэтажка, что вытянулась вдоль тихой полуночной улицы, накрытой, словно сетью, тонкими ветвями деревьев, на которых только-только начали набухать почки. Правда, двери на лестницы были почему-то сделаны не с улицы, а со стороны обширного пустыря, лишь кое-где поросшего кустами.

— Вон, рыжий «Паджеро» видишь? — указал Игорь на высокий джип цвета застарелой ржавчины. — Нашего клиента машина.

— Твоего, — мимоходом поправил его Еремей.

— Какая разница? — так же легко отказался тот от намека и свернул ко второй парадной, вынимая из кармана ключ. — Пешком поднимемся, ты не против? Гляну, как он там.

— Какой этаж?

— Девятый, — ухмыльнулся его новый знакомый. — Все отказываются.

— Легко, — фыркнул Варнак. — Ты бы по горам со мной побегал, глупых бы вопросов не задавал. Мне этот девятый этаж — как тебе до лифта дойти.

— Я, кстати, ему в машину маячок поставил. Когда зажигание включает, начинает работать. — Десантник пропустил Еремея вперед и тихо прикрыл дверь подъезда. — И нагнать всегда можно, если отстал. Нам сперва на четвертый.

Квартиру охраняемого чинуши закрывала железная дверь, выкрашенная под красную вишню с якобы выжженным ромбом вокруг выпуклого глазка.

— У меня там камера стоит, — указал куда-то в стык стены и потолка Игорь. — И еще одна внутри, сразу за дверью. Дальше лазить не стал, мало ли чего? Дело молодое, чего мне за ним подглядывать? Девица его ладная навещает, грудастенькая, рыжая, в цвет машины. Сам бы с такой покувыркался, да работать надо.

— А сейчас за ним кто смотрит? — кивнул на дверь Варнак.

— Никто, — зевнул десантник, подмигнул в невидимую камеру и двинулся дальше вверх по лестнице. — Одному совсем неудобно. Сигнализация на двери есть, камеры на ресивер все пишут, но один фиг неудобно. Я ведь не робот — сутки напролет сычом у экрана сидеть. У меня свои дела бывают, отлучиться иногда нужно. В магазин там за продуктами, али еще куда. Иногда не мешает и квартиру, и его самого караулить — а как одному? С тобой на пару куда проще выйдет работать.

Еремей мотнул головой, снова отрицая свое согласие, по вслух сказал о том, что его удивило:

— Как же ты клиента совсем одного бросил?

— Сегодня, вроде, ничего случиться не должно, — не оглядываясь, ответил бывший десантник. — Еще два дня должно быть спокойно. Так что можно дух перевести. А бывает, что и спать некогда. О, уже восьмой этаж. Последний рывок…

Игорь звякнул ключами, неожиданно перешел на бег, а когда Варнак его догнал — мужчина уже открывал дверь.

— Заходи. — В небольшой прихожей включился свет. — Ванная справа, комнаты слева, кухня прямо. Проходи, осматривайся. Сосиски будешь? Кроме них, у меня в холодильнике только кофе и пельмени.

— Не откажусь. А зачем кофе в холодильнике держать?

— А почему бы и нет? — С кухни послышался шум воды. — Он ведь все равно пустой.

— Логично, — хмыкнул Варнак и свернул налево.

Проходная комната выглядела весьма аскетично. Вместо люстры из потолка торчали крюк и кусок проволоки, свет давали два торшера по сторонам разложенного дивана, у противоположной стены, на широком комоде, стоял телевизор, а рядом с ним — небольшой монитор, на котором попеременно была видна то пустая лестничная площадка, то пустой коридор, посередине которого стояли черные ботинки. А может, и не черные — просто картинка была одноцветной. Еще у окна имелся журнальный столик. В одном углу стопкой лежали пять тетрадей, в другом — гордо стояла пустая консервная банка с торчащей из нее вилкой.

— Верю, — тихо признал Еремей. — Так не живут. Типичная дежурка.

Он пересек комнату, толкнул вторую дверь — и увидел застеленный матрацами пол, шведскую стенку в углу, качающуюся перед ней тяжелую боксерскую грушу.

— Три часа в день, — громко сообщил сзади Игорь.

— Что «три часа»? — не понял Варнак.

— Занимаюсь минимум три часа. Знаешь, чем отличается вольный человек от вояки, служивый?

— Чем?

— Тем, что вам все приходилось делать из-под палки, чтобы начальство не ругалось. А вольный человек вынужден лупить себя палкой сам. Только зазевайся — и тебя уже съели.

— Плевать мне было на начальство, — огрызнулся Варнак. — Мне служба нравилась. И тренировался я для души.

— Устав, рабочее место, расписание, графики, отчеты, стоящие над душой командиры, — перечислил бывший десантник. — Можно подумать, я сам в твоей шкуре не бывал. А знаешь, как трудно гонять себя до седьмого пота, когда хочется спать, пива и на диван перед телевизором? Когда знаешь, что никто тебя не отругает и даже не осудит, хоть ты весь день пластом лежи? Когда про старания твои никто не узнает, не оценит, не похвалит? Проще вместе с ротой с рампы высыпаться, чем одному вкалывать, что бешеному ишаку. Ну что, по рюмашке или по тонику?

— По тонику, — решил Еремей.

— Вот и я чего-то перегорел. Какой смысл водкой нажираться, коли все равно сейчас спать ляжем? Ни подурить, ни кайфа словить. В другой раз нажремся. Тут такое дело, Рома. Диван, как видишь, один. Придется тебе сегодня на матах переночевать. Завтра диван купим — будешь нормально спать.

— Не собираюсь я тут спать! — возмутился Варнак. — Сегодня просто деваться некуда. А завтра наши дорожки разойдутся.

— Да я не заставляю, служивый, — пожал плечами Игорь. — Однако здесь удобнее. Всегда рядом с клиентом. Чуть сигнализация сработает — сразу рядом оказаться можно. Ну, и вообще приглядывать. Нас же здесь не батальон, друг друга три раза в день менять. Приходится на месте обживаться… — Он вышел на кухню и вскоре вернулся с двумя алюминиевыми банками. Одну протянул гостю, вторую открыл с громким хлопком, тут же присосался к дыхнувшему белым облачком отверстию. Выпив не меньше половины, он перевел дух: — Хорошо! Кстати, сколько лет твоему аппарату было?

— Говорил же, двадцать лет мотоциклу.

— Достойный дедушка. — Игорь поставил свою банку между телевизором и монитором, отодвинул верхний ящик комода, достал пачку пятисотрублевок в банковской упаковке, надорвал рубашку, немного отсчитал, переложил в карман, остальную стопку выложил на журнальный столик. — Сорок пять тысяч. Это, если в баксах, как раз полторы тысячи получается. Аванс за первый месяц. Купишь себе другой аппарат. И тебе на душе приятно будет, и для дела полезно.

— Я же сказал, — вздохнул Еремей, — не стану я этим делом заниматься.

— Утро вечера мудренее, Рома. — Хозяин невозмутимо положил рядом с деньгами связку ключей: — Это твои. От дома и квартиры.

— Мне это не нужно. Да и «Восход» мой нынче и тысячи рублей не стоит. Старье. Память о дяде, и больше ничего.

— Что ты одно и то же долдонишь? — Игорь снова взялся за банку. — Я тебя что, уговариваю? Вот твой временный дом, коли согласишься. Вот твоя зарплата. Что делать, ты понял. Подумай, до завтра время есть. В крайнем случае, испытательный срок можешь взять. Первый месяц отработаешь, потом решишь. Ну, и я на тебя посмотрю. А теперь пошли сосиски есть, пока не выкипели. Раздавим еще по баночке — и спать.

Через полчаса Варнак, закинув руки за голову, лежал под боксерской грушей на поролоновом матрасе. Бывший десантник выдал ему чистую простыню и какое-то покрывало — но спецназовцу, не раз ночевавшему в горах вообще на сырой земле и камнях, под дождем, в промозглом тумане, подобные условия спартанскими отнюдь не казались. Скорее, наоборот. Вот только…

«Больно гладко все получается, — опять мелькнуло у него в голове. — Жить негде — жилье предлагают. Работы нет — работу. Профессии — так нужно от меня именно то, что я и так получше многих умею. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Подвох. Наверняка где-то есть какой-то хитрый подвох…».

Но подвоха вычленить никак не удавалось, и мысли невольно сползали к тому, что он теперь сможет не только избавить маму и сестренку от своего присутствия в и без того тесной комнате, но и помочь им деньгами. Все же, сорок пять тысяч рублей — это не жалкие лейтенантские копейки… Которых он, к тому же, больше не имеет.

Сорок пять тысяч… Нормальная квартира… Нормальная служба… Нормальная жизнь…

Варнак не заметил, когда мысли сменились сном. Просто по ушам вдруг ударил щелчок дверного замка, он вскочил — и понял, что настало утро.

Хозяин ушел, не удосужившись ни попрощаться, ни что-либо пояснить, ни оставить записку. Еремей побродил по квартире, открыл холодильник, набитый только пивом и тоником. Ничего удивительного, что кофе находилось здесь же — вместе с прочими напитками. Еда отсутствовала как класс.

— Дежурка, — захлопнул дверцу Варнак. — Жратву все приносят только на одну смену. Прямо как в караул попал.

Он вернулся в комнату, поискал пульт от телевизора, не нашел, остановился возле стола, на котором все еще ждали его решения сорок пять тысяч рублей и связка ключей.

— Ведь не боится, что заберу деньги и сбегу куда подальше, — поморщился Еремей. — А может, он и прав. Лучше один раз полторы «штуки» потерять, чем потом опасаться, что напарника перекупят какие-нибудь духи…

Избавить родных женщин от постоянного присутствия уже взрослого, успевшего обрести свои привычки мужика, от которого никуда не уединиться, в присутствии которого ни парня не привести, ни дурацких сериалов не посмотреть, ни в подушку о своем не поплакать. Подкинуть им деньжат, чтобы не так грустно было. Самому хоть как-то приподняться, приодеться, «жирок» накопить. Вернуть себе «колеса», без которых сразу чувствуешь себя ущербным существом. Червяком, еле ползающим по миру.

На мониторе сменилась картинка, он увидел трех малолеток, затеявших перекур перед знакомой дверью.

— В конце концов, — выдохнул он, — через месяц я могу это бросить и найти себе другое занятие.

Еремей сгреб со стола ключи, пачку красно-коричневых бумажек, решительно вышел из квартиры, захлопнув за собой дверь, стремительно сбежал по лестнице до четвертого этажа, притормозил, рыкнул на «курилок»:

— Ну-ка, поджигатели, хабарики в карман и пошли вон отсюда!

— Твое какое дело, дятел? — недружелюбно отозвался один: коротко стриженный, конопатый, в ботинках с высокой шнуровкой — и демонстративно затянулся цигаркой.

— Мое? — Варнак качнулся вниз вдоль перил, сцапал его за шкирку и резко согнул руку, сдергивая вдоль пролета. Грубиян сдавленно хрюкнул и скатился по ступенькам, гулко врезавшись головой в стену. — Еще вопросы есть?

Пацаны тут же побежали вниз. Задержался лишь первый, погрозив кулаком с третьего этажа:

— Мы еще увидимся, козел!

— Не советую, — покачал головой Варнак. — Полотенцем бриться заставлю.

Хотя, московская шантрапа могла и не знать, как можно использовать в воспитательных целях обычное вафельное полотенце.

Глава 3


— …После чего объект Вепс стал проживать в квартире подозреваемого постоянно, — закончил читать короткий отчет его гость и спрятал бумажку обратно в папку. — Псевдоним «Вепс», как понимаешь, присвоен тебе, Еремей. Ну-с, теперь я готов выслушать твою версию событий.

Сергей Широков заученно улыбнулся и откинулся было назад, забыв, что сидит на больничном табурете. На миг на его лице мелькнул испуг — однако в последний момент равновесие удержать удалось, и улыбка вернулась на лицо гостя.

— Случайное знакомство, — еще более лаконично, нежели бумажка, сообщил Варнак. — Пообщались в камере, признали друг в друге приличных людей. Разве другие в КПЗ попадают? Погостевал немного у знакомого. У меня, Сергей Васильевич, с жильем проблема. Вот и напрашиваюсь пожить к кому только получается. А в чем Игорь подозревается? Кого-нибудь ограбил или обокрал?

— Не совсем, — поморщился фээсбэшник. — На тот момент он подозревался только в подготовке убийства.

— Убийства кого?

— Белокотова Константина Викторовича, ведущего специалиста НИИ Материаловедения и энергетики.

— Кота?! — поперхнулся смехом Варнак, и грудь мгновенно отозвалась острой болью. — У-у-у, не смешите меня больше!

— Разве я сказал что-то смешное? — вскинул брови Широков.

— Игорь? Хотел убить гражданина Белокотова? Полный бред!




* * *


Апрель 2011

Неожиданные, легко доставшиеся деньги немного вскружили голову отставника, и вместо простенького и недорогого маломощного мотоцикла он купил один из трех оказавшихся на рынке «Уралов»: «Урал-соло» двенадцатилетнего возраста с высоким ветровым стеклом. Мотоциклы ведь возраста не боятся. Это не машины, гнить нечему. Рама и мотор — вот и вся конструкция. Двигатель, на его взгляд, тянул отлично, на все сорок пять лошадиных сил. Сизого дыма, показывающего износ колец, не наблюдалось, мотор заводился с одного «кика», тарахтел ровно, показывая хорошую регулировку и карбюраторов, и зажигания.

На первое время Варнак взял с владельца доверенность, после чего помчался домой, наслаждаясь оказавшейся в руках мощью: «Урал» летел под полторы сотни, со свистом проскакивая между колоннами машин, уверенно держал дорогу и низко, солидно рычал. Куда там малолитражным, воющим от натуги таракашкам! В «Урале» чувствовалась сила, настоящая неодолимая мощь. И все удовольствие — всего лишь восемьсот пятьдесят долларов! Чуть больше половины от содержимого его кошелька.

Впервые в своей жизни Еремей почувствовал себя полноценным, уверенным в себе человеком. Не экономить каждую копейку, высчитывая дни до зарплаты, а брать именно то, что нравится — и не бояться остаться потом голодным на целый месяц.

Из оставшихся денег половину он отвез матери — пусть тоже немного дух переведет. Потом слетал к Аркаше на дачу в Жуковку — теперь это получилось именно «слетать», а не тарахтеть больше часа по запруженному шоссе, — и к восьми вечера он позвонил в дверь квартиры на девятом этаже.

— Игорь? Это я!

— У тебя же ключ есть? — без всякого удивления встретил его бывший десантник.

— Мало ли чего? Может, ты голый.

— Ну да. Занимаюсь любовью с телевизором, — посторонился мужчина. Теперь, получалось — работодатель. — Ты православный?

— Наверное, — пожал плечами Еремей.

— Крещеный? Крест носишь?

— Нет.

— Зря. Полезная очень вещь — эти нательные крестики.

— Я считаю, — снимая кроссовки, ответил Варнак, — если веры нет, нечего и носить. Это же не просто безделушка…

— Правильно считаешь. — Игорь отправился на кухню и почти сразу вернулся, стряхивая землю с похожего на мотоциклетное колесо амулетика из темного металла: круг, к которому из центра тянулись лучики, подломанные в самом конце. — Вот, будешь носить на шее. В ванной после того, как побреешься или помоешься, всегда зеркало тряпкой закрывай, она там на крючках закреплена. В туалете всегда опускай крышку. У входных дверей под ковриком у порога спрятана ветка рябины, ее не трогай. На подоконниках лежит по ветке полыни — тоже не выброси.

— Зачем все это? — не понял Варнак.

— Затем, что тебе за это платят.

— Я думал, мне платят за охрану чиновника.

— В армии тебе тоже говорили, что платят за защиту Родины. Но при этом требовали форму носить и устав соблюдать. Так вот амулет — это твоя форма. А полынь, рябина, тряпки на зеркалах — это устав. Коли задержишься здесь, потом поймешь, что к чему. Не задержишься — так и знать тебе не надо. Перекусить ничего не купил?

— В голову не пришло…

— Тогда тоник в холодильнике бери и хлеб, коли есть хочешь, и усаживайся. Сейчас футбол начнется.

— А когда мне приступать, чего делать?

— Ты про клиента? Так сегодня он уже спит, если не ошибаюсь. Не слышно и не видно. Ты мотоцикл купил? Ну, так завтра оформляй, а в среду за нашим чинушей покатаешься. Посмотришь, попривыкнешь. Работа простая: не дать его убить, побить или ограбить. В общем: защищать. Подвохов нет, Рома. На что тебя нанимали, то самое делать и придется.

— Странно все это… — Пить Варнаку не хотелось, и он просто сел на диван рядом с Игорем. — Полторы тысячи только за то, чтобы я ездил за одним человеком?

— Не просто ездил, — поправил его тот. — На нашего парня наложено проклятие. Поэтому с ним постоянно случаются всякие неприятности. Работать, Рома, придется на совесть. Впрочем, через пару дней сам убедишься. Увидим, на что ты годишься в реале.

Игорь ошибся всего на день. В среду Варнак без особых происшествий прокатился за ржавым «Паджеро» до Большой Ордынки, весь день слонялся там из конца в конец, изучая витрины и меню ресторанов. Однако приемник от встроенного в машину «маячка» в кармане не пищал и не пищал. Утомившись бродить, Еремей засел в ресторанчик и выпил там четыре чашки кофе с восемью пирожками, пока, наконец, чиновник не наработался. В семь часов вечера он притащился вслед за медлительным джипом обратно на улицу Удальцова, устав так, словно разгрузил вагон картошки.

В четверг день оказался еще более длинным: клиент после работы отправился в ресторан и исчез за массивными дубовыми дверьми, которые охраняли сразу двое молодых плечистых швейцаров. Еремей долго и мучительно размышлял: идти ему следом или ждать снаружи? Решил подождать: не рискнул ломиться в явно престижное заведение в потрепанной курке и с облезлой битой каской. Швейцаров бы он, разумеется, раскидал. Но нужно ли прорываться такой ценой? Шум, гам, скандал, полиция…

— Придется еще и одежду новую покупать, — сделал Варнак печальный вывод. — Этак из аванса вовсе ничего не останется.

Около полуночи его чинуша выбрался на воздух вместе с лысым боровом, узким в плечах и широким в бедрах. На фоне товарища «клиент» — слегка упитанный, лопоухий и стриженный под «горшок», — казался настоящим Аполлоном. Парочка забралась в «Паджеро» и покатила в сторону Каширского шоссе. Еремей, мчась следом на удалении в полторы сотни метров, начал уже преисполняться презрением — но чиновник всего лишь высадил борова на углу Шипиловского проспекта, развернулся и отправился домой. Варнак отстал еще дальше, чтобы не мозолить человеку глаза на полупустых улицах. Мотоциклов в Москве ведь не так много. Если один из них постоянно торчит позади — его трудно не заметить. Поэтому на улицу Удальцова новоявленный охранник вывернул лишь тогда, когда джип уже заезжал во двор. Еще несколько минут ушло, чтобы припарковать «Урал» возле столба и надежно прихватить его цепочкой, продетой через спицы обоих колес. Когда же Варнак направился к парадной, то увидел, что его «клиента» уже обступают четверо парней, издалека в сумерках похожих на темно-коричневые тени.

— Вот, проклятье! — Он ускорил шаг, пряча ключи в карман и перехватывая шлем за нижнюю дугу.

— Пары сигарет жалко хорошим соседям? — Кто из гопников вел вкрадчивые разговоры, Варнак не понял. Двое в свитерах стояли к нему спиной. Еще один, в брезентовой ветровке — боком. Между скамейкой и чинушей занял позицию четвертый, весь в черном, с тонкими усиками — отрезая жертву от двери парадной. — Ну, тогда купи клумбу. Хорошая клумба, бетонная.

— Позвольте пройти? — Еремей перевел дух и попытался протиснуться между гопниками в свитерах. Те и правда слегка разошлись, не успев от неожиданности ничего отчебучить. — Спасибо…

Заступив за противников, он со всего размаха ударил левого гопника шлемом в лицо, тут же двинул руку назад, вгоняя локоть в нос второго, сделал шаг вперед, взмахнул ногой. Парень в куртке, открывший рот, сказать ничего не успел — согнулся от удара в пах и, хватая воздух, на полусогнутых побрел к скамеечке. Варнак перебросил шлем в левую руку, правой резко рубанул назад, вметелив самому первому противнику по горлу. Тот ведь почти не пострадал, просто растерялся на секунду от неожиданного удара. Гопник с разбитым носом хрипел, потеряв всю самоуверенность, прижимал ладони к лицу и то и дело взглядывал на окровавленные ладони. Однако Варнак все равно добил его носком левой ноги в солнечное сплетение. Это было на уровне рефлекса: не оставлять врага за спиной.

— Три секунды, — удовлетворенно прошептал бывший спецназовец.

— Ах ты, с-сука! — Тонкоусый паренек только теперь осознал происходящее, дернул откуда-то из-за спины нож, кинулся в атаку. — Всех порежу!

Варнак обыденно поймал лезвие в шлем, качнулся вперед и встретил храбреца прямым в челюсть. Тот клацнул зубами — голова пошла назад, нога, продолжая движение, взметнулись в воздух, и бедолага плашмя грохнулся на спину. Застонал, ошалело хлопая глазами.

— Набегался? — усмехнулся Еремей, наклонился, забрал у него из руки нож, покрутил перед глазами. — Странная конструкция…

Широкое, чуть изогнутое вороненое лезвие в две ладони длиной, с острым кончиком и зазубринами на обратной стороне, замотанная черной изолентой рукоять, перед которой шли приваренные одна к другой четыре ржавые водопроводные гайки. Варнак попытался взять орудие в руку. Под гайки пальцы не пролезли, а вот в отверстия — вошли в самый раз. Несмотря на уродливый внешний вид, в руке нож держался плотно и удобно.

— Это, — кашлянул за спиной «клиент». — Вы… Спасибо.

— Не за что, — пожал плечами спецназовец. — Мы же соседи. Должны выручать друг друга.

— Да, конечно, — кивнул чиновник. — Если что… — Он опять кашлянул и пошел к парадной.

— Ну ты сука… — наконец смог заговорить тот, что получил удар между ног. — Мы же тебя…

— Так я здесь. Жду, — развел руками Варнак. — Есть желание поквитаться?

— Чтоб ты сдох, урод! — Парень, полусогнувшись, побрел вдоль припаркованных машин. Трое его товарищей продолжали елозить по асфальту, не делая попыток подняться.

— Я боялся, ты их совсем завалишь, — послышался знакомый голос из-за потрепанной темно-зеленой «Ауди». — Но, раз обошлось, будем считать испытание зачтенным.

— Игорь? Так это была проверка?

— Это была работа, — выбрался на свет бывший десантник. — Не мог же я клиента без подстраховки с новичком оставить.

— Мальчишки твои?

— Нет.

— Подожди, — мотнул головой Варнак. — Откуда тогда ты узнал, что они здесь окажутся, что страховка нужна?

— Расскажу. Все расскажу, Рома, — обнял его Игорь за плечо. — Только не сразу. У тебя пока допуска нет. Пошли, я на ужин мороженого купил. А то все пельмени да пельмени. Ножик, смотри, какой забавный. Нож-кастет. Хорошая штука, если надо с кем разобраться. Только громоздкая, в кармане не поносишь.

— Ерунда, — перешагнул через тонкоусого Варнак. — Чего-нибудь придумаю.

Странный клинок ему определенно начинал нравиться. Словно специально по руке был сделан. Пальцы закрыты, хороший упор, в ладони не провернется. Мастер заботился не о красоте, а именно об удобстве этого оружия. Настоящая вещь. Нормальный мужчина с такой игрушкой не расстанется ни за что и никогда.




* * *


— По-одо-озре-ва-емый… — растягивая буквы, произнес фээсбэшник, перелистывая пальчиками шуршащие и пахнущие сухой щепой бумажки из папки. — Ага, вот она, аналитическая сводка. «Подозреваемый установил видеокамеры на лестничную площадку перед квартирой охраняемого объекта и в его прихожую, выведя защищенную линию к себе в квартиру, регулярно вел слежку за объектом Батарейка, следуя за ним на некотором расстоянии пешком или на наемной машине, что доказывает его явственный интерес к объекту. Семь дней назад…» — Широков запнулся и уточнил: — За семь дней до написания сводки. «Семь дней назад подозреваемый установил контакт с гражданином Еремеем Варнаком, ныне безработным, бывшим сотрудником частей специального назначения, имеющим боевой опыт и лично уничтожившим значительное количество живой силы бандформирований, а также подозреваемым в незаконных действиях. После этой встречи гражданин Варнак приобрел себе новый мотоцикл, одежду, передал своей матери некоторую сумму денежных средств и начал слежку за объектом Батарейка, выясняя маршруты его движения. Из вышеизложенного можно сделать вывод, что подозреваемый полностью подготовил план устранения охраняемого объекта и нанял специалиста. Рекомендую принять в разработку гражданина Варнака как основного возможного исполнителя…».

Пальцы гостя разжали бумажку, и она скользнула в папку ко всем прочим.

— Вот так ты и стал объектом Вепс в оперативной документации, Еремей… Ну что, приятель, можешь пояснить, откуда у тебя внезапно появились деньги на столь серьезные покупки, и с какой целью ты постоянно следовал за Батарейкой?




* * *


Апрель 2011

— У нашего чинуши по прогнозу два трудных дня и завтра днем большая бяка в дороге. Поскольку до нюня я за старшего, Рома, отдуваться придется тебе. Собирайся, клиент выезжает примерно через четверть часа.

— Почему до июня? — глянул на часы Варнак.

— Планы есть на отпуск. Ты же не думаешь, что я тут, как на цепи, неотлучно сидеть собираюсь? Коли сойдемся характерами, за меня на месяцок-другой останешься. Не сойдемся — значит, не судьба. Ты за месяц аванс получил? Вот до следующей получки, думаю, и разберемся с этим вопросом.

— А что у нас за начальство? Кащей Бессмертный?

— Закрытая информация, — подмигнул ему Игорь. — Всего три дня на службе, а уже все и вся прознать хочешь. Ничего не скажу. Кстати, пять минут прошло.

— Ч-черт… — Варнак быстрым шагом оказался в ванной, ополоснулся до пояса, наскоро вытерся, влез в бадлон, джинсы, куртку, схватил с вешалки каску. Уже через семь минут, перепрыгивая по целому пролету, помчался вниз по лестнице.

К тому времени, когда джип чиновника выкатился со двора, он успел не просто завестись, но и прогреть двигатель, а потому со спокойной совестью тронулся следом.

Возможно, для «клиента» день выдался и трудным, но у Еремея никаких проблем не возникало. Убедившись, что тот отправился на работу в дом на Большой Ордынке, Варнак спокойно позавтракал в кафе на соседней улице, затем не торопясь выбрал себе в подвальчике «Секонд-хэнд» опрятную рубашку, кожаный галстук и джинсы из плотной черной ткани, которые могли при нужде сойти просто за брюки. Заодно купил задешево куртку из толстой кожи — пригодится, как потеплеет. Вечером выяснилось, что прибарахлиться он успел вовремя: вечер чинуша провел в ресторане с симпатичной круглолицей девушкой с подстриженными в каре каштановыми волосами. Варнак занял прижатый к дальней стенке столик и наблюдал за парочкой почти до полуночи — и ни разу никто на его костюм не покосился. В начале первого «клиент» привез красотку к себе домой — Еремей с чистой совестью пристроил «Урал» к облюбованному столбу и отправился отдыхать. Проследить за квартирой вполне могла и потайная камера.

Утром Варнаку досталось: сигнализация сообщила об открывшихся на четвертом этаже дверях чуть не в семь утра. Телохранителю пришлось одеваться на ходу, прямо в лифте, чтобы успеть к «Уралу» до того, как ржавый «Паджеро» сгинет в неизвестности. К счастью, «клиент» уважал свою машину и не сорвался с места, едва запустив двигатель, как делают некоторые торопыги. Три минуты, пожертвованные чинушей на прогрев мотора, позволили Варнаку добежать до мотоцикла и запрыгнуть в седло. Практически вместе они выкатились со двора, через пятнадцать минут высадили возле Каширского шоссе девушку и помчались дальше, на восток, в пригороды, к подмосковной Мещере. Спустя полтора часа джип остановился у проходной завода «Электросталь», а Еремей остался скучать через улицу напротив. Он подозревал, что «клиент» здесь всего лишь в командировке и может выйти в любой момент. Рванет по шоссе на ста пятидесяти — попробуй его потом догони.

Ждать пришлось долго. Чинуша не появился за воротами даже во время обеда, когда рабочие из ближних домов растекались по кварталам довольно широкими ручьями. Возможно, на заводе была столовая — а вот Варнак остался голодным. Только в половину третьего «клиент» появился на улице с большущей картонной коробкой. Сунул ее в багажник, завелся, выкатился с парковки, медленно проехал по улицам на юг. Но едва джип миновал знак окончания населенного пункта, внезапно сорвался с места, улетая куда-то в сторону Раменского. Еремей тоже до упора открыл заслонки карбюраторов — но чертов «Урал», рыча от натуги, как поднятый из берлоги медведь, все равно никак не хотел поднять стрелку спидометра выше ста сорока километров. «Паджеро» плавно ушел вперед, скрылся за пологим поворотом, но минутой спустя вновь показал свое запасное колесо в замызганном брезентовом чехле. Варнак выиграл метров триста — но джип улучил момент, обошел прыгающую по кочкам «Газельку» и усвистел так, словно все прочие машины на дороге стояли на якорях.

Мотоциклист стиснул зубы, пригнулся к рулю, уменьшая лобовое сопротивление, перестал обращать внимание на встречных, нагло проскакивая в узкую щель между разъезжающимися автомобилями. Налетая на пологие, невидимые взгляду кочки, «Урал» то и дело взмывал в воздух, двигатель срывался на визг, колесо при приземлениях проворачивалось, оставляя сизые облака в воздухе и черные пунктиры на асфальте.

— Быстрее, быстрее… Ну, давай же, ишак, гони! — Он готов был пришпорить двухколесную машину, наддать плетью, но рычащий кусок железа не боялся боли и готов был отдавать лишь ту мощность, на какую хватало его шестисот пятидесяти кубиков. — Знал бы, хоть бензин девяносто пятый налил!

На несколько минут далеко впереди опять показался ржавый квадрат с черным кругом запаски, прыгнул влево, затевая новый обгон, тут же вернулся. По встречной полосе длиннющими синими сараями закачались две фуры. Далекий джип мигнул красными «стопами», несколько раз вспыхнул желтый поворотник… Правый поворотник!

Дорога нырнула вниз, в просеку между высокими березами, на черных ветвях которых светились зеленые, только вылезшие из почек листочки, опять забралась на взгорок. Джипа видно не было… Варнак сбросил газ, привстал на подножках.

— Есть! — Справа мелькнул знак примыкания второстепенной дороги. Мотоциклист ударил носком ноги по педали заднего тормоза, выжал сцепление. Полсотни метров — он упал вправо, проходя поворот, бросил сцепление, добавил газ. «Урал» выпрямился, вписавшись на относительно узкую трассу, уходящую под уклон к чахлым осинам и вербам. — Как бы в болото не влететь…

Двухполосное шоссе описывало широкую дугу, опускаясь все ниже и ниже. Справа и слева под деревьями то и дело поблескивала вода.

Р-р-р-ау-у! — промелькнул слева синий «мерин» и, величаво покачиваясь, ушел вперед.

— Ну, ты и вправду ишак! — в сердцах обругал свой мотоцикл Варнак, но тот все равно не добавил ни единого километра скорости.

Дорога спрямилась, вильнула влево, вправо. Еремей прошел повороты, падая набок так низко, что едва не чиркал цилиндрами по покрытию. Стрелка спидометра, упрямо указывающая сто тридцать, даже не дрогнула. Что же, метров триста он на этих виражах наверняка выиграл. Только что это дава…

— От, япона сила!!! — Рука и нога одновременно со всей силы зажали тормоза. Они схватились на юз, мотоцикл завилял, прикидывая, в какую сторону падать — Варнак приотпустил ручной, давая прокрутиться колесу, поймал равновесие и снова зажал колодки. «Урал» клюнул носом, заскользил. На миг показалось, что сейчас он встанет на переднюю вилку, но инерции не хватило, и двухколесный зверь замер в десятке метров от занимающих всю правую полосу машин.

Рыжий «Паджеро» застыл на обочине, «Мерседес» — слева, чуть впереди и наискосок, загораживая джипу проезд. Чинуша стоял, полувыбравшись из-за руля и закрываясь пассажирской дверцей, перед ним ожесточенно жестикулировали трое бритых наголо, откормленных борова в одинаковых черных майках. «Клиент» на их фоне казался не худощавым — он выглядел натуральным червяком.

— Что за блин?! — откинув подножку, громко закричал Варнак. — Вы чего, другого места для беседы найти не могли?! Я из-за вас, мудаков, чуть не убился! — Он сдернул шлем, повесил его на руль и направился к компании. — Вы хоть думаете, чего творите, мужики?

— Это две штуки баксов, говнюк, ты понимаешь? Пластик не лечится, его нужно менять целиком… — Ребята из «мерина» впаривали что-то чиновнику, на которого было жалко смотреть. — Две штуки, плюс ремонт, и еще мы к шефу опаздываем.

— Вы бы хоть знак какой поста… — уже почти подошел к толпе Варнак, когда задняя дверца машины распахнулась, и кто-то без слов ударил его в солнечное сплетение. Дыхание моментально перехватило, в глазах запрыгали цветные искры. Тело сложилось пополам, а пассажир «Мерседеса», выйдя на дорогу, с замаха, как футбольный мяч, пнул его в голову.

Варнак отлетел, упал на спину, снова согнулся, отчаянно пытаясь продышаться. Пассажир не отставал, заходил с одной стороны, с другой и продолжал зло его пинать, приговаривая:

— Тебя звали? Тебя сюда звали, козел? Тебя звали, сука? Звали? Вали давай, чтобы и духу не было…

Избиение наконец-то прекратилось. Пассажир вернулся в машину. Еремей, полежав еще несколько секунд, с трудом поднялся на колени. Поймал на себе взгляд «клиента». В глазах чинуши читался откровенный ужас. Варнак сделал два глубоких вдоха и выдоха, встал на ноги и сунул руку под куртку. Пальцы легко и уверенно вошли в широкие проемы водопроводных гаек, черная изолента согрела ладонь. И губы сами собой изогнулись в улыбке. Варнак качнулся, уперся левой рукой о багажник «мерина», а правая опустилась из-под куртки.

Острие ножа легко пробило лакированное крыло «Мерседеса» и со сводящим зубы скрежетом двинулось вперед, вспарывая краску, грунт, глубоко вминая тонкое железо, а местами — и продирая его насквозь. Братки, «прессовавшие» чиновника, обернулись — и замерли. Видать, к подобному повороту, к такой наглости готовы не были. Два шага — нож, раскроивший крыло, заскользил по дверце. Та распахнулась — Еремей повернулся вправо, увлекая руку, и когда голова пассажира появилась над окном, кастетная рукоять впечаталась ему точно в лоб.

— Ах ты… — Крайний браток метнулся на неожиданного противника, попытался ударить кулаком в лицо. Варнак прикрылся ножом, позволяя ему распороть пальцы о клинок, ударил ногой в пах, выждал миг, пока тот согнется, и добил рукоятью в затылок.

— С-сука! — Очередной хлопец дернул штанину вверх, схватился за пристегнутый к голени металлический прут. Обычная арматурина, которую всегда можно «случайно» найти или потерять на дороге.

— Чего стоишь, олух? — крикнул чиновнику Варнак. — Уезжай! Не видишь, это «подставлялы»?! Вали отсюда!!!

— Получи!

Еремей откачнулся, уходя с линии атаки, обеими руками махнул слева направо, сметая чужие лапы и оружие прочь, присел и обратным движением резанул клинком бандита поперек живота, под ребрами. Поднял взгляд на «клиента». Тот, слава Богу, в ступор не впал, уже сидел за рулем и на что-то отчаянно давил пальцами. Наверное, заводился.

Последний из «подставлял» кинулся вокруг машины к водительской дверце. Варнак перекатился через капот, но не успел — у «мерина» взревел двигатель. Удар кастета превратил боковое стекло в мелкую белую крошку — «Мерседес» с визгом покрышек сорвался с места, ринулся вперед по дороге, обогнал медлительный «Паджеро» и быстро исчез впереди.

— Кровь… У меня кровь… Кровь у меня! — Из трех оставшихся на шоссе «подставлял» в сознании оставался только один. Стоя на коленях, он недоверчиво разглядывал мокрые красные ладони.

— Никаких свидетелей, братан… — Проходя мимо, Варнак наотмашь ударил его рукоятью. — Больше никаких свидетелей.

Он спрятал нож под куртку, надел шлем, оседлал мотоцикл, убрал подножку и медленно тронулся вперед, на минимальных оборотах прокатываясь мимо раскиданных в беспамятстве тел.

Хорошо, что у мотоцикла только один номер, и тот сзади. Смотреть вслед одинокому телохранителю было совершенно некому.

Варнак привычно толкнул левой ногой сектор переключения передач, до упора вытянул дроссельные заслонки. «Урал» недовольно гавкнул и прыгнул вперед.

Догнать «Паджеро» так и не удалось. Влетев в Москву, Еремей смирился с неудачей и отправился «на базу» — на Удальцова. Поставил мотоцикл на место, скользнул взглядом по выставленным вдоль проезда машинам, сплюнул, побежал к парадной, пешком поднялся на девятый этаж, открыл дверь:

— Игорь, ты здесь? Клиент появлялся? Был, не был? Я его потерял!

— Был, был, Рома, не шуми… — Бывший десантник вышел навстречу из дальней комнаты, прижал палец к губам. — Тише, Зоримиру отвлекаешь. Вернулся твой чинуша, целый и здоровый. Я за ним даже след собрать успел. Видок, правда, у него был… Как из-под поезда. Чего случилось?

— За городом братки выпотрошить попытались… Надо, кстати, нож помыть. А что за след?

— Обычный след. Когда человек идет, за ним следы остаются. Их можно собрать и порчу на человека навести, или будущее его посмотреть. Не слыхал, что ли, никогда?

— Нет. А тебе зачем?

— А откуда, по-твоему, я знаю, когда у нашего друга все хорошо, а когда его «пасти» нужно? След его собираю, несколько волос беру, полотенце. Отдаю Зоримире, она в воду на его будущее смотрит. Потом мне расписание по дням оставляет. Раз в две недели гадает.

— Бред какой. «След собираю», «в воду смотрит», — хмыкнул Еремей. — Ты чего, во все это веришь?

— Нет, не верю, — мотнул головой напарник. — Но пользуюсь, раз уж она никогда не ошибается.

— Извини, меня немного помяли… — махнул рукой Варнак и повесил куртку на вешалку. — Пойду помоюсь.

Прохладная вода не только смыла с него пыль и грязь, но и окончательно успокоила нервы. Было — не было, убил — не убил. Какая разница? Тот, кто хочет жить — не промышляет грабежом на дорогах. Если кого и прикончил — туда ему и дорога. Главное — чтобы прокуратуре сдать не смогли. Следов он, вроде, не оставил — значит, и беспокоиться не о чем. Варнак еще раз ополоснул лицо, осмотрел себя в зеркало. Новенькая рубашка оказалась разорвана ниже ворота, с разбитой губы и разодранной щеки натекло на воротник, еще одна кровавая полоса шла по животу. В общем — на выброс. Левый глаз медленно затекал опухолью.

— Вот тебе и «полторы тысячи за нефиг делать», — подмигнул он отражению здоровым глазом. — Если работать не заставят, так морду лица попортят. Ладно, где наша не пропадала…

— Только не нужно, пожалуйста, рассказывать про внезапное бабушкино наследство или подвернувшуюся доходную работу, — попросил фээсбэшник. — Пока ты был в разработке, мы успели сосчитать каждую твою копейку. До встречи с подозреваемым ты был гол как сокол, но едва переселился в его квартиру, деньги у тебя появились. А сам ты стал заменять своего дружка на его постоянных маршрутах. Так что либо признавай, что он тебе платил, либо покажи налоговую декларацию, где указаны другие источники доходов. Ты ведь не утаиваешь доходы от государства и его налоговой инспекции, правда? — И лицо гостя опять озарила солнечная улыбка.

— Я не ношу налоговой декларации с собой в больницу, — повинился Варнак.

— Молодец, нашелся, — ничуть не обиделся Широков. — Тогда мы перейдем к следующему объекту разработки. Псевдоним «Осина». Предположительно источник финансирования, выдает себя иногда за экстрасенса, иногда за ведьму, чаще за гадалку. Гонорары редки и незначительны. Заметно ниже расходов. Посещает подозреваемого не реже двух раз в месяц, после чего тот демонстративно выносит на улицу таз с водой и выливает на газон, окуривает двери травяными смесями или рисует на них руны и иероглифы. В общем, всячески изображает из себя участника колдовского обряда. В наше время во всякую мистику верят многие. Но ведь мы не относимся к числу таких ненормальных? Правда, Еремей?

— Конечно, нет. Не верил никогда в жизни. — Варнак устало закрыл глаза.

Глава 4


Апрель 2011

— Пошли, у нас еще полтора часа, — поторопил его Игорь.

— А что будет потом?

— Потом работать стану я. А ты — прикрывать.

— Что нужно будет делать?

— Там увидишь…

— И все же?

— Увидишь… Амулет не потерял?

— Нет.

— Вот и хорошо.

— А зачем амулет?

— Там увидишь…

— Но я же должен знать, что нужно делать!

— Будешь меня прикрывать. Не вмешивайся, чего бы я ни делал, и не позволяй мешать мне другим… Если такие будут. Пошли, а то поесть не успеем.

Бывший десантник, как оказалось, купил большую коробку развесного мороженого: множество разноцветных шариков, плотно набитых в пластиковую емкость. С орешками, курагой, черносливом. Оранжевые — абрикосовые, желтые — банановые, красные — вишневые. Все — с вкраплениями мякоти ягод, мармелада и желе.

— Тебе с сиропом или с коньяком? — поинтересовался Игорь, столовой ложкой раскладывая мороженое по одноразовым тарелкам.

— Если нам на задание, лучше идти трезвыми.

— Правильный выбор.

— Проверяешь, что ли?

— Само собой, — ухмыльнулся тот, открыл бутылку с сиропом шиповника и щедро залил угощение. — Ты ведь на испытательном сроке. Не забыл?

— Если я простужусь, — оценил груду мороженого Варнак, — это будет на твоей совести.

— Если ты простудишься, нас уволят, — серьезно ответил Игорь. — Амулет, главное, не снимай.

— Какая связь?

— Пока на улице сухо — то никакой.

— Не понял? — опустил ложку Варнак.

— Дело в том, Рома, — перемешивая сироп с подтаявшим мороженым, ответил Игорь, — что у тебя на груди знак коловорота. Ярила, Хорса, солнца. Пока на улице день — там и так царит его власть. Когда вокруг ночь или дождь — Коло остается только там, где есть его знак.

— Что это за бред?

— Бред как бред, не хуже любого другого, — пожал плечами бывший десантник. — Ты гляди, стекло уже все в каплях. Значит, нам пора. Подожди, я на минуту.

Он торопливо выхлебал из своей тарелки растаявшую жижу и нырнул в ванную. Еремей пожал плечами, отнес все со стола в холодильник, обулся, накинул на плечи куртку. Через минуту из ванной вышел его «шеф». На обоих запястьях мужчины были повязаны красные ниточки, низко на лоб натянута черная вязаная шапочка.

— Мы идем грабить банк? — съязвил Варнак.

— Дождь не кончился? — не обратил внимания на шутку Игорь. — Пошли вниз. Как бы не опоздать.

Внизу было темно и сыро. Частый мелкий дождь стучал по покрытым пыльной пеной лужам, заставлял дрожать ростки молодой травы, тонкими струйками сочился по стволам деревьев. Ближний фонарь перегорел, свет от двух других, стоящих посередине и в конце дома, отражался от кустарников, словно те были ледяными скульптурами, а не живыми растениями. Из окон подвала вырывались бледные струйки пара.

— Присаживайся, — кивнул на скамейку Игорь.

— Она же мокрая!

— Воды боишься? — ухмыльнулся бывший десантник, и Варнак, поморщившись, опустился на влажные доски.

— Что дальше?

— Сиди, отдыхай… — Игорь вернулся к парадной, двумя решительными движениями начертал на двери свастику.

— Ты чего делаешь?! — приподнялся возмущенный Еремей.

— Знак жизни и огня, — ответил тот. — Он совсем не виноват, что один ублюдок выбрал его для своей партии.

— Мы будем по ночам разрисовывать дома?

— Хватит одного… — Игорь сунул мелок в карман, достал из него охотничий нож, взрезал им травяной слой справа и слева от асфальтированной дорожки, потом соединил надрезы тонкой полоской земли из замшевого мешочка. Облегченно опустился на скамью рядом с Варнаком.

— Что теперь? — поинтересовался Еремей.

— Сиди, Рома, отдыхай. Наслаждайся погодой.

— Ну, спасибо, начальник… Загорать можно?

— Можно. — Игорь откинул голову, подставляя лицо каплям. — Чем ты недоволен? Дождик теплый, весенний. Не сахарные, не растаем. Дом рядом, потом согреемся.

— Долго нам тут торчать?

— Пока сырость не кончится.

— А если эта пакость на неделю затянет?

— Не затянет. Сегодня до рассвета все должно решиться.

— Что?

— Увидишь… Если не прохлопаем.

— Чего?

На этот раз напарник промолчал. Еремей помотал головой, наклонился чуть вперед, застегнул ворот куртки. Однако капли все равно стекали с мокрых волос за шиворот и неприятно ползли по спине. Не то чтобы он не умел ждать, не то чтобы боялся слякоти или вечерней прохлады. Просто, знай он об этом заранее, мог бы прихватить более подходящий костюм.

Момент, когда под погасшим фонарем появилась старуха, он не заметил. Услыхал стук палки по асфальту, повернул голову и увидел, как по дорожке к парадной бредет древняя карга: сгорбленная, замотанная в темные лохматые платки, с кривой коричневой клюкой в узловатых мокрых пальцах с длинными ногтями. Шаги полуночной гостьи чавкали по лужам, выдохи скрипели, как закисшие тормоза, деревяшка мелко постукивала. Старуха протащилась мимо скамейки. Игорь вдруг качнулся вперед, в его руке оказался мешочек, и тонкая полоска земли перечеркнула влажный асфальт от бордюра до бордюра. Карга тем временем добрела до первой полоски, остановилась, вытянула вперед руку, пощупала воздух, словно не видя ничего перед собой, повернула вправо, к скамье.

— Вьюнош пригожий, сделай милость малую… — Она была всего в полуметре, но под намотанным на голову платком Варнак все равно не мог разглядеть лица женщины. Это было бурое пятно, в котором поблескивали зрачки, угадывался кончик носа, край подбородка. — Помоги бабушке сесть отдохнуть…

Она потянула свои пальцы к Еремею, тот начал подниматься навстречу, но тут сбоку поднялся Игорь:

— Мою руку возьми! — Он раскрыл перед старухой кулак, и та отпрянула, закрылась, как от яркого света, попятилась и засеменила назад.

Бывший десантник обежал земляную черту, опять вскинул ладонь. Варнак увидел, как в ней покачивается золотая фигурка: голова с несколькими змеиными хвостами. Старуха заскрипела, крутанулась. Еремей ощутил на себе тяжелый взгляд, услышал все те же слова:

— Вьюнош пригожий, помоги, сделай милость…

— Ромка, амулет! — крикнул Игорь.

Варнак мигом дернул шнурок, знак солнца выскочил поверх куртки. Карга закрутилась, побежала вдоль земляной черты. Десантник выступил с другой стороны, показывая свою безделушку, которая заставляла странную старуху скрипеть и выть. Иногда в своем забеге она натыкалась на Еремея и тоже шарахалась от его амулета — как вдруг споткнулась, рухнула об асфальт и в мгновение рассыпалась на какие-то гнилые тряпки, метнувшихся в стороны мышей, мелких пичуг, мух. Медленно поползли в траву слизняки, запрыгали лягушки.

— Что… что это было? — сглотнул Варнак.

— Про лихоманку когда-нибудь слышал?

— Нет…

— Поймать ее легко. Но коли упустишь, изведет насмерть. Вместе с семьей и соседями. Никаких шансов. Если в дом попадет, то все…

— И… а… Как теперь?

— Никак. Если рассыпалась, больше не придет. Пару месяцев — точно не появится. Пошли спать.

— Но… Этого не может быть!

— Пошли, Рома, пошли… — Игорь положил ему руку на плечо и повел к дому. — Утром проснешься, все покажется куда проще. Такие вещи объяснить все равно невозможно. Плюнь и забудь. Считай, у тебя еще нет допуска.

— Но как же… Почему… — В голове Варнака творился полный сумбур. Он не знал даже, о чем спрашивать.

— А ты сам подумай, что бы было, если бы меня тут за этим занятием какой-нибудь поздний прохожий застал? Я бы получил в морду, а тварь пробралась бы в дом. И аут, прикрывать больше некого. Потому тебя и взял. Ты пока про это все забудь. Когда свыкнешься, тогда спрашивать и начнешь. Оберег, главное, не снимай. Понял? А все вопросы потом. Я все равно в этом не больше тебя разбираюсь.

— Как же ты ее тогда?!

— Научили, показали, дали инструмент, — пожал плечами напарник. — Расслабься. У тебя пока испытательный срок, не забыл? Знать тебе этого пока не положено. Допуска нет.

— Подожди… Так это, что, было по-настоящему?

— А ты как думаешь?

— Какая разница, что я думаю?! — стряхнул с себя руку «шефа» Варнак. — Я спрашиваю тебя, что было на самом деле?! Ты меня дуришь?! Что это за фокусы? Это… Это скрытая камера? — Он закрутился, внимательно вглядываясь в ближайшие кусты и машины.

— За кого ты меня принимаешь? — опять успокаивающе положил ему ладонь на плечо Игорь. — Какие могут быть приколы? Все позади, все хорошо. Мы можем возвращаться домой.

— Хватит полоскать мне мозги! — оттолкнул его Еремей. — Я же видел! Я все сам видел, собственными глазами!

— Это ты перестань морочить мне голову! — разозлился Игорь. — Если видел, значит видел. Пошли спать, завтра тяжелый день. Если не веришь, считай, что тебе померещилось, и выброси это из своей башки нафиг! Я тебе ничего доказывать не собираюсь. Каждый когда-то видит подобное в первый раз. Соглашается он признать это, не соглашается — это уже его личное дело.




* * *


— Так что ты можешь сказать про Осину, Еремей? — продолжал расспрашивать гость. — Последний раз она приходила к подозреваемому при тебе.

— Никакого финансирования от нее Игорь не получал, — решил отмазать хотя бы девушку Варнак. — Все как раз наоборот. Она его любовница, он ее финансово поддерживает.

— Не уточнишь, — улыбнулся гость, — в чем же это заключаются отношения, после которых на улицу приходится выносить таз с водой?




* * *


Апрель 2011

Влетев в Москву, Еремей смирился с неудачей и отправился «на базу» — на Удальцова. Поставил мотоцикл на место, скользнул взглядом по выставленным вдоль проезда машинам, сплюнул, побежал к парадной, пешком поднялся на девятый этаж, открыл дверь:

— Игорь, ты здесь? Клиент появлялся? Был, не был? Я его потерял!

— Был, был, Рома, не шуми… — Бывший десантник вышел навстречу из дальней комнаты, прижал палец к губам. — Тише, Зоримиру отвлекаешь. Вернулся твой чинуша, целый и здоровый. Я за ним даже след собрать успел. Видок, правда, у него был… Как из-под поезда. Чего случилось?

— За городом братки выпотрошить попытались… Надо, кстати, нож помыть. А что за след?

— Обычный след. Когда человек идет, за ним следы остаются. Их можно собрать и порчу на человека навести, или будущее его посмотреть. Не слыхал, что ли, никогда?

— Нет. А тебе зачем?

— А откуда, по-твоему, я знаю, когда у нашего друга все хорошо, а когда его «пасти» нужно? След его собираю, несколько волос беру, полотенце. Отдаю Зоримире, она в воду на его будущее смотрит. Потом мне расписание по дням оставляет. Раз в две недели гадает.

— Бред какой. «След собираю», «в воду смотрит», — хмыкнул Еремей. — Ты чего, во все это веришь?

— Нет, не верю, — мотнул головой напарник. — Но пользуюсь, раз уж она никогда не ошибается.

— Извини, меня немного помяли… — махнул рукой Варнак и повесил куртку на вешалку. — Пойду помоюсь.

Скинув рубашку, он ополоснул тело, растерся, отправился к своему рюкзаку за футболкой — и едва не сбил с ног высокую русую девушку с кожей странного янтарного оттенка. Глаза незнакомки были пронзительно-голубые, и в каждом бегали по три крупных темных точечки. Сатиновое платье с рюшечками придавало ей совершенно детский вид. Переросток из детского сада.

— Какие у тебя, Игорек, постояльцы завелись! — Девушка, отстранившись, склонила голову набок, глядя на полуголого Варнака. Не на тело, а в одну точку, чуть ниже шеи. — Почему прячешь?

— Да я тебе про него рассказывал! — возмутился десантник. — Знакомую он хочет найти.

— А надо ли, добрый молодец? — От ее взгляда между ключицами появился зуд. — Коли прошлое сильно искать, можно без будущего остаться. Чем я тебе теперь не знакомая?

— Это одноклассница… — кашлянул Варнак.

— А из вещей ее у тебя что-нибудь есть? Или хотя бы фотография?

— Есть, — кивнул Варнак. — Дома.

— Ну, значит, в другой раз приноси. Найдем. А хочешь, ко мне приезжай. У Игоря телефон мой есть. Все тебе на месте и расскажу. И про нее, и про тебя. Про нас только толковать уж более не стану.

— Спасибо, Зоримира. Я… Я подумаю.

— Думай, — разрешила деточка-переросток. — Только не промахнись. Не везет тебе в этом ремесле.

— В каком? — не понял Варнак.

— В том самом, — ничуть не более понятно ответила девушка и наконец-то отвела свой взгляд. — Я пошла, Игорек. Коли выживет, звони.

— Спасибо тебе, Зоря.

— Не за что, милый, не за что…

За гостьей закрылась дверь, и бывший десантник с видимым облегчением отер лоб:

— Вот ведьма! Вроде, и симпатичная девчонка, а поговоришь с ней — и будто неделю не спал, так себя чувствуешь.

— Кто должен выжить? — напомнил ему о предпоследней фразе гадалки Варнак. — О ком это она?

— О нашем клиенте, Рома, — вздохнул Игорь. — Накаркала она чиновнику дальнюю дорогу в город на Неве. И там смерть лютую от казенного человека. Лютую, да не совсем, ибо кровь его куда-то пасть может. В общем, два дня у нас разгрузочных, ничего опасного на его судьбе в этот срок не предвидится. Потом едем вместе с клиентом в Петербург. Придется его опекать плотно и старательно. Наверное, ты поездом поедешь, будешь за его купе приглядывать, а я на машине. Ну, чтобы было на чем за ним в городе следить.

— Какой поезд, земляк? — покачал головой Варнак. — Ты на мою рожу посмотри, куда я такой на глаза людям полезу? Лучше ты поездом, а я на мотоцикле. На нем и следить сподручнее.

— Можно и наоборот, — согласился Игорь. — Ты посиди, я таз с водой вынесу. Зоримира в канализацию лить не разрешает. Говорит, обязательно под куст какой во двор нужно. А хочешь, пива в ларьке захвачу? В кафешку тебя точно с таким бланшем не пустят. Ладно, уговорил. С меня пиво и пельмени. Так сказать, в качестве благодарности от лица службы. Сегодня ты нашего клиента чисто отмазал, без травм. Бог даст, и в Питере справимся.

— Нужно только как-то разведать, каким поездом он отправляется.

— Легко! — Десантник достал из кармана тетрадный лист, развернул. — Где тут дальняя дорога? Перед самым полуднем. Сейчас позвоним в справочную и узнаем рейсы… Кстати, у тебя сотовый есть? Нужно купить. А то как бы не потеряться между столицами.

— Ты это всерьез, Игорек? — не поверил своим ушам Варнак. — Собираешься мчаться в Питер только потому, что гадалке дальняя дорога на картах выпала? Ты, часом, не «того»? Может, хоть что-нибудь о чем-нибудь пояснишь? Или опять начнешь гнать пургу про «закрытую информацию» и «испытательный срок»?

— Тебе хочется узнать правду? Всю-всю? — поднял на него глаза напарник. — Хорошо, расскажу все, что знаю. Ты когда-нибудь изучал математику? Ты знаешь, что такое «точки экстремума»? Это такое хитрое математическое изобретение из области интегралов и дифференциалов, позволяющее определить в линиях функций точки перегиба. Например, если крыло прямое, подъемная сила у него маленькая. Если изогнутое — то больше. Если сильно изогнутое, то опять же маленькая. И нужный изгиб есть интеграл от пачки функций, просчитывающих аэродинамику. Если ты бросишь в человека маленький камушек, то он не причинит никакого вреда. Если бросишь очень большой, то он до врага не долетит. И тут тоже нужно считать интеграл с учетом прочности противника и скорости ветра. Понятно излагаю?

— Пока да. Непонятно, к чему сейчас все это словоблудие?

— Понимаешь, Рома, — погладил тетрадный листок бывший десантник. — Я ни хрена не понимаю в аэродинамике, но это ничуть не мешает мне летать на самолетах. И я ничего не соображаю в баллистике, но это не мешает мне метко стрелять, используя рассчитанные кем-то на прочность стволы, веса зарядов и пуль и подогнанные под дугу их полета прицельные планки и мушки. Я ни хрена не понимаю, как Зоримира определяет точки перегиба в человеческих судьбах, как считает их интегралы и дифференциалы, но поскольку неприятности с клиентом случаются всегда и непременно именно в отмеченные ею дни, я не вижу смысла не пользоваться этим ее мастерством. Так понятно излагаю? Она мне объяснить пыталась, я не врубился. Хочешь попробовать сам — милости прошу, расспрашивай в свободные дни хоть днем, хоть ночью. Однако вспомни про это после возвращения из Питера, хорошо? А сейчас думай о деле!

— Нужно купить рации, — после короткой заминки сказал Еремей. — Телефон — это долго, муторно, пишется, и его могут отключить. Обычная пара бытовых раций позволит стабильно оставаться на связи на удалении нескольких километров, незаметно передавая клиента из рук в руки.

— Принято, — кивнул Игорь. — Иди покупай. Фирма платит.




* * *


— Вы постоянно задаете вопросы, Сергей Васильевич, — не выдержал Варнак, — а сами не объясняете ничего! Это нечестно! Давайте тоже ответьте хоть на один. Если вы подозревали нас с Игорем в подготовке убийства, то почему не арестовали? Почему не взяли сразу, как только почуяли неладное?

— Хороший вопрос, лейтенант, — невозмутимо кивнул гость. — Очень важно, что его задал именно ты. Дело в том, приятель, что мы стоим на страже закона, а не занимаемся набегами на лиц, показавшихся нам подозрительными, или субъектов, пусть даже самых неприятных, на которых поступил одиночный сигнал о неблагонадежности. Документы, с которыми ты ознакомился, называются «доказательной базой», на основании которой суд должен был вынести свой вердикт о вашей виновности. А взять вас с напарником мы собирались в Питере. Взять с поличным, поскольку оперативная информация из дополнительных источников предупреждала, что объект Батарейка подлежал ликвидации именно здесь. Ты был под плотным аккуратным «колпаком», тебя постоянно снимали и слушали, и тебя надлежало вязать в тот самый миг, когда только ты попытаешься сблизиться с объектом и достать «ствол» или иное оружие. Так что все случившееся отснято не то что от первой и до последней секунды, но и даже с изрядным запасом «от» и «до»… Твоя прогулка по Северной столице, должен признать, получилась короткой, но весьма и весьма насыщенной…


ЧАСТЬ ВТОРАЯПитер


Глава 5


В дорогу Варнак отправился ранним утром, когда «клиент» еще сладко посапывал в кроватке. Семьсот верст — это, если не давить на всю гашетку, часов восемь пути. Плюс — возможные накладки, плюс — покушать-отдохнуть. Вот и получалось, что, если поезд должен прибыть в семь вечера, то мотоциклисту, для гарантии, нужно отчалить хотя бы в восемь утра. Правда, уже в час дня, в Новгороде, выяснилось, что Еремей очень сильно перестраховался. Ведь для «Урала» проблем с пробками не существовало в принципе, обгонять медленные машины тоже ничего не мешало. Посему, как он выжал сто километров на Ленинградском проспекте — так больше скорости и не сбрасывал.

Зато отставной лейтенант получил возможность побродить по одному из самых древних городов, полюбоваться на могучий кремль, на собранные за торговыми рядами храмы, появившиеся еще во времена язычества и ныне глубоко утонувшие в земле, погулять по крохотной вечевой площади, на которой века назад принимались судьбоносные для всего мира решения. Хорошенько подкрепившись и прихватив бутылочку минералки, в четыре часа Варнак снова поднялся в седло — и без пятнадцати семь затормозил у Московского вокзала, пристроившись рядом с потрепанной синей «Окой», что совершенно тонула между двумя джипами. Почти сразу в кармане пискнула рация.

— Я на месте, — коротко ответил он, нажав копку вызова.

— И мы подъезжаем, — сообщил Игорь.

— Здесь платная парковка, — обошел «Оку» одетый в ватник и оранжевую жилетку паренек. — Триста рублей в час.

— А я и не паркуюсь, — спрятал рацию Варнак. — Видишь, не слезаю? А ты чего тут шляешься? Тебе, по возрасту, в армии быть положено, а ты тут дурака валяешь.

— Ага, а там бы я чем другим занимался… — буркнул себе под нос вымогатель, но предпочел уйти подальше от подобных вопросов.

Прошло минут десять, и рация снова подала голос:

— Его встретили, Рома. Идут с седым стариком к главному входу. Если у них там машина, перезвони, куда поедут.

— Понял… — Еремей завелся, медленно покатился по Литовскому проспекту, вывернул на площадь и притормозил у крайней машины на стоянке.

Чиновник был уже здесь — укладывал сумку в багажник сверкающей от воска черной «Волги». Уселся на заднее сиденье, машина сдала назад, покатила вокруг стелы. Следом за ней Варнак развернулся, выехал обратно на Литовский и помчался в сторону Москвы. Поток машин был довольно плотным, поэтому далеко он не отставал, держась примерно в пяти машинах, рядом с потрепанным синим «гольфом».

«Волга» промчалась под железнодорожным мостом, развернулась напротив завода с рекламой «Аиста», вырулила на Витебский проспект. Здесь дорога стала свободнее, и мотоциклист отстал на полторы сотни метров. К его удивлению, «гольф» поступил точно так же, и маячил всего в десяти метрах впереди.

«Неужели хвост?» — усмехнулся про себя Варнак.

Впрочем, они двигались в одном из самых оживленных транспортных потоков, и не было ничего удивительного, что кто-то выкатывается из центра в Московский район тем же путем, что и они.

За Благодатной улицей «Волга» по стрелке повернула вправо. «Гольф» последовал за ней, потом за ней же свернул на проспект Гагарина. Опять совпадение?

Еще несколько светофоров, машина «клиента» медленно уходит в узкий проулок. За ней туда же ныряет «Гольф», следом поворачивает «Урал».

Две сотни метров — засаженная деревьями разделительная полоса заканчивается, «Волга» сворачивает влево и тормозит перед широким крыльцом. Синий потрепанный «немец» тоже уходит влево и тормозит за крыльцом, на парковке.

Варнак остался на своей стороне, нажал кнопку рации:

— Игорь? Они выгружаются у гостиницы «Турист». Возможно, мне мерещится, но за клиентом, кажется, хвост.

— Сходи за ним, — попросил Игорь. — Мало ли в гостинице чего случится? Ну, и номер узнай. Попытаемся поселиться рядом.

— Понял, сделаю… — Варнак опустил подножку, повесил шлем на руль, прихватил его велосипедным замком, оттянул вниз молнию куртки, открывая для окружающих тонкий кожаный галстук и безупречно отглаженную бежевую рубашку. Сразу видно приличного человека, а не зачуханного байкера.

Он пересек дорогу, поднялся по ступеням — тут навстречу распахнулась дверь, и на крыльцо вышел чинуша вместе с седовласым мужчиной. Еремей отвернул, остановился перед рекламным плакатом конно-спортивной школы, заинтересованно покачал головой.

— Проще всего до нас от метро «Звездная» на двести девяносто шестом автобусе добраться. У него аккурат напротив проходной остановка. Тут рядом. Ну, а коли на такси, то просто «Ижорский завод» скажите. Нас в Питере все знают.

— Вас, Иван Федорович, во всем мире знают, — ответил чиновник. — Завтра к десяти буду.

Варнак увидел, как у «гольфа» открылась пассажирская дверца, наружу вышел плюгавый горбоносый паренек в расстегнутой почти до пояса свободной кожаной куртке. Мальчишка с глубоко посаженными глазами и морщинами вокруг рта. Он глянул Еремею за спину, стремительно огляделся и захлопнул дверцу. Сунул руку за пазуху и тут же вынул обратно. Снова глянул Варнаку за спину. Нехорошо, оценивающе.

«Зачем вылез, чего хочешь? — в душе бывшего спецназовца шелохнулось скверное предчувствие. — Почему никуда не уходишь?».

— Может быть, все-таки машину прислать, Константин Викторович?

— Спасибо, не нужно. Авось, получится в незнакомом месте выспаться. — В голосе «клиента» чувствовалась улыбка.

— А-а… Ну, тогда доброго отдыха. До завтра.

— До завтра, Иван Федорович.

Мальчишка снова быстро стрельнул глазами по сторонам, повернулся, стремительно сунул руку за пазуху.

— Ч-черт! — Варнак прыгнул назад, опрокинул чинушу. Тут же послышались два почти одновременных стеклянных звяка. — Дуплетами бьет, сволочь!

— Вы с ума сошли?! — «Клиент» попытался спихнуть с себя незваного телохранителя. — Какого черта?!

Бывшему лейтенанту было не до него. Он видел как паренек, держа пистолет с глушителем в вытянутой руке, обошел «Гольф», приблизившись на несколько шагов. Варнак толкнул приподнявшегося чиновника, накрыл его своим телом. Донеслись легкие хлопки, и Еремея словно ударили по спине молотком четыре раза подряд. Слева под ребрами возникло ощущение сильнейшего ожога, молодой человек вдруг понял, что больше уже не дышит — не может сделать вдоха. На лестнице слышались частые шаги.

«Сейчас подойдет, — понял Варнак, — откинет меня в сторону и пристрелит обоих в упор».

Собрав волю в кулак, он сунул руку под куртку, нащупал рукоять ножа и, когда пинком его перевернули на спину, со всей силы ударил врага снизу вверх, в пах и выше, насколько хватило руки, а потом хорошенько провернул лезвие. Мальчишка выпучил глаза, выронил пистолет, свалился набок и покатился вниз по ступеням. Розовые искры, что скакали в глазах от нехватки воздуха, слились для Еремея в единую яркую радугу, и он перестал что-либо различать вокруг.

Потом был только полумрак. Серая комната, железная дуга над головой с пузырьками для капельницы, равномерное попискивание каких-то приборов и воткнутая в горло толстая холодная трубка. Сумрак, невероятная слабость, из-за которой он не мог шевельнуть даже пальцем, редкое появление медсестры, втыкающей что-то в левое бедро, мерный шелест непонятного ящика у стены. Он не заметил, в какой миг ему причудился Игорь, в белом халате и матерчатой шапочке на голове. Рядом с бывшим десантником шевелилось нечто невообразимое, похожее на вставшую на дыбы бетонную скамейку с головой на боку и торчащими сверху и снизу осьминожьими щупальцами.

— Рома, ты как? — тихо спросил Игорь. — Ты меня слышишь?

Варнак не к месту вспомнил, что все это случилось с ним из-за жалких полутора тысяч долларов. Полторы тысячи зеленых фантиков, которые он к тому же принял за подозрительно большие деньги! Ему стало смешно — но трубка не позволила издать ни звука, и только тело слегка задрожало.

— Я не хочу, чтобы он умирал, Укрон, — прошептал Игорь. — Ты должен его спасти! Неправильно, когда умирают такие хорошие парни. Сделай что-нибудь, Укрон. Ты же можешь, я знаю! Верни ему жизнь!

— В этом мире нет моей власти, сын мой, — с низким хрипом ответило чудище. — У него совсем нет сил. Его должен выкармливать медведь, лось или хотя бы волк. Где я найду ему брата в этом одичавшем каменном лесу? Здесь меня не слышат ни люди, ни твари.

— Попробуй. Попробуй сделать хоть что-нибудь, Укрон! Мы же не можем бросить его таким!

— Хорошо, сын мой, я попытаюсь призвать ему брата. Но откликнется ли на зов хоть кто-нибудь?

Щупальца чудища зашевелились, какое-то из них жгучим холодом опоясало лоб Варнака. Серый полумрак начал сгущаться в его глазах, сгущаться в непроглядную кладбищенскую тьму. Нечто тихое и покойное, разрываемое только резким, кисло-горьким запахом крадущейся перед норой крысы. Подобной наглости он вынести не смог и одним быстрым движением метнулся вперед, щелкнул клыками и скрылся назад в нору. Перемолотая могучими клыками серая добыча не успела даже пискнуть, как уже отправилась к нему в желудок. В бок ткнулись теплыми тупыми мордами щенята, но Вывей лишь покатал их с боку на бок, тихо зашипел, предупреждая об осторожности. Потом выбрался из-за темной коробки, пахнущей плесенью и старыми перегнившими костями, и потрусил по трубе к ослепительному кругу света. Здесь, у выхода из укрытия, он остановился, пережидая.

Сверху доносились семенящие шаги женщин, широкие и размашистые — молодых мужчин, протяжный шелест велосипедных колес, мелкий топот детей, неспешная уверенная поступь мужчин взрослых. Наконец шуршание песка над головой ненадолго стихло — Вывей выскользнул из трубы, вдоль самой воды, скрываясь за прибрежными камышами, пробрался до ивовых зарослей и уже за ними вышел на газон, низко опустил голову и повесил хвост, труся по густой и сочной, пахнущей дождем и прелостью, молодой траве. Слабый ветерок доносил от тропинки сладковато-конфетные ароматы гуляющих дам, слабо перебитый мускусом и сиренью пот их кавалеров, вонь обувной смазки и острую резь горелого пластика, который многие из людей зачем-то вдыхали из подожженных палочек. Однако всех двуногих объединяло одно: им были глубоко безразличны хлопоты зверя, бегущего в безопасном удалении и смотрящего в другую сторону. Не поднимай голову, не гляди, не издавай лишних звуков — и ты останешься невидимкой. Вот и вся тайна выживания в здешних странных каменных лесах.

Поначалу Вывею было очень трудно привыкнуть к близости такого количества людей у своей норы и охотничьих троп. Но, увы, у него не оказалось выбора. Всего зиму назад он жил в прекрасном чистом, тихом и спокойном осиннике, полном зайцев, лис и других мелких жирных зверьков. Правда, попал он туда вместе со своей Белошейкой не по своей воле, а спасаясь от облавы, учиненной на родную стаю, жившую еще дальше, в лесах сухих и сосновых. Вдвоем с молодой волчицей они смогли прокрасться совсем рядом с толстым, пахнущим смолой и дымом, тяжело дышащим человеком, до пота в ладонях сжимающим ружье и слепо уставившимся на подрагивающие от ветра заросли лещины. Двуногий их не заметил, хотя, отступи на пару шагов, мог бы отдавить им лапы.

Потом они с Белошейкой долго кружили, дожидаясь остальную стаю — но больше никто за пределы бора, к густому от молодой лозы, безопасному болоту, так и не вышел. Они тоже не рискнули возвращаться к разоренному двуногими логову и ушли в свободную сторону, через несколько дней осев в роще, в которой люди пока не оставили ни следов, ни запаха. Пара старательно искала место, где будет безопасно, где пережитый ужас не повторится больше уже никогда. И вот поди же ты, как оно вышло…

Обогнув вдоль воды куцый прудик, по которому люди катались кругами, как посаженные на цепь псы, Вывей замедлил шаг, принюхиваясь к ничем не приметной кочке, повел ушами. Шаги, шаги, шелест велосипедных колес, слабо пахнущих болотной слизью, и едкий спиртовой дух… Дождавшись промежутка, он вышел на дорожку, по ней перемахнул по пологому мосту через небольшую влажную канаву, повернул вдоль сетки, за которой обильно воняющие потом люди с громкими хлопками метали друг в друга мячиком, и через густой бурьян пробрался к человеческой трапезной. Она шумела всегда — и днем и ночью; пахла горелым мясом, травяной кислятиной, дымом, паром и спиртом, здесь всегда сидели люди и ели, ели, ели, сменяя друг друга. Но Вывей направлялся, разумеется, не за столик. Он осторожно подкрался к двум длинным мусорным бакам, за которыми шла плотная стена высокой полыни и крапивы. Шорохи между бачками слышны были издалека, доказывая, что людей рядом нет, а добыча — есть, и Вывей без задержки прыгнул на дичь, одну из крыс сцапав клыками, другую же попытавшись достать лапой. Увы, вторая оказалась слишком увертливой и, оставляя кровавую полосу, шустро забилась в узкую щель под баком.

Над помойкой повисла мертвая тишина. Ни шороха, ни дыхания, ни писка. Вывей неспешно обежал баки, принюхиваясь. Здесь явно прятался кто-то еще — но парной запах свежей крови дразнил нюх и сбивал со следа. Смирившись с неудачей, он нырнул обратно в бурьян, протрусил вдоль сетки, свернул к скамейкам, возле которых люди часто подкармливали птиц. А когда двуногие уходили — здесь же нередко появлялся и кое-кто еще, покрупнее и поинтереснее, охотясь уже на самих птичек. Однако сегодня ему не повезло: на траве играл с мелкой собачкой какой-то пахнущий молоком малыш в шелестящих штанах. Приближаться к нему Вывей не стал, сразу повернул к дальним прудам, окружающим несколько высоких холмов. За ними тоже стояло несколько странных сооружений, в которых люди прыгали, потели, дымили и питались, разбрасывая вокруг всякий съедобный мусор, привлекающий птиц, крыс и бездомных собак.

Он привычно отвернул на траву, вяло труся за кустами и развалинами непонятных строений, быстро перескочил поперечную дорожку, остановился перед высокой стеной колючего барбариса, прислушался, пропуская двух пахнущих гуталином и конфетами медлительных старушенций, приподнялся, выглядывая из-за бетонного основания памятника. Вслед за женщинами грустно брела с коляской маленькая девочка, пахнущая точно так же, как и они. Ее понурый взгляд подсказал Вывею, что опасности можно не ждать, и он, привычно опустив морду, направился через аллею к кустам напротив.

— Смотрите! Да это же волк! Настоящий волк! — крикнул кто-то очень, очень далеко, Вывей еле расслышал.

На таком удалении даже люди при всей их опасности вреда причинить не способны — однако тон возгласа, сам голос все же вызвали у опытного зверя тревогу, и он, так и не поднимая головы, несколько ускорил шаг, чтобы быстрее скрыться за спасительной стеной кустарника. Здесь Вывей перешел на бег, повернул влево и, описав широкую дугу вокруг площадки с весело гомонящей человеческой малышней, снова вышел к аллее, но уже в другом месте, ближе к фонтану. Прилег, приглядываясь и прислушиваясь из-под ножек скамейки.

— Я вам клянусь, это был волк! — торопясь мимо с легким пришаркиванием, слабо задевая землю подошвой на середине шага, громко говорил уже знакомым голосом мужчина, пахнущий терпким, с легкой горчинкой, потом.

— Да брось, Сергей, откуда здесь? — не верил ему другой, воняющий мокрой кожей и чабрецом. — Центр города, считай!

— Но ведь я видел! — упрямо повторял первый.

Так вместе они и прошли дальше к каруселям. Вывей же, убедившись в безопасности, перебежал аллею в обратном направлении и свернул к павильону на берегу озера. Помойки возле него не было, но людей там кормили, а потому и добыча поблизости попадалась. И хотя бы здесь волку повезло: он застал под корнями крупную храбрую крысу, которая решила защищаться! Видимо-в своей стае считалась самой сильной. И это было хорошо: ее не понадобилось ловить.

Вывей отнес добычу домой, отдав в норке щенятам, положил морду на лапы и прикрыл глаза, погружаясь в дремоту. До сумерек высовываться наружу не стоило. Вот когда люди разойдутся, а парк опустеет — тогда можно будет выбраться с малышами на прогулку. А пока…

Волк не видел, как щенята испуганно шарахнулись от него, подрагивающего и повизгивающего во сне, подергивающего лапами, словно в попытке спастись бегством. Ведь в это время мысленно он снова находился там, в осиновой роще, что совсем ненадолго стала прибежищем для беглой молодой пары. Не успели они толком отъесться и привыкнуть к покою и безопасности — как вдруг в один из дней через их лесок поползли громадные железные чудовища, дышащие сажей и дымом, воняющие соляркой и маслом, оглушительно ревущие и лязгающие. Чудовищ не смогли остановить ни ямы, ни деревья, ни ручьи, ни болота. Широкими гусеницами они перемалывали в грязь все, что попадалось на их пути, заливали вонючим маслом, опрокидывали и распихивали по сторонам. А позади или даже вперемежку с этими чудищами шли все те же люди, спокойные и даже веселые, пахнущие дымом и потом, солярой и дегтем. Они что-то громко обсуждали, указывали чудищам, куда ползти и что ломать и затаптывать. Следом же подъезжали другие монстры, которые засыпали перемолотую гусеницами грязь песком и мелкими камнями, топили в глубине следы своего разбоя, трамбовали колесами.

Вывей и Белошейка по наивности сперва хотели затаиться и переждать — но чудища никуда не уходили с захваченных мест. Наоборот — наступали дальше и дальше, и в один из дней волкам пришлось выскакивать из-под самых гусениц и спасаться со всех ног, улепетывая под веселое улюлюканье двуногих.

Путь назад был отрезан железными монстрами, и поэтому пара повернула от опасности еще дальше в неизвестные земли, перескакивая асфальтовые ленты и перебегая железные дороги, пробираясь между бетонными коробками и гниющим среди склизких луж мусором. Спасало бездомную пару только обилие крыс. Чем реже среди травы встречались следы зайцев или лис — тем чаще попадались голохвостые крысиные выводки.

После нескольких дней, проведенных в поисках спокойного приюта, Вывей и Белошейка оказались и вовсе в невероятном лесу, в котором деревья стояли лишь изредка и далеко друг от друга, а вместо них высились огромные скалы, пестрящие норами двуногих — светящимися, шумящими, изрыгающими самые невероятные запахи. Под лапы теперь чаще попадал серый камень, чем мягкая сырая земля; здесь люди встречались так часто, что прятаться от них стало некогда и некуда, а между скалами постоянно носились железные чудища — пусть и не такие страшные, как напавшие на осиновую рощу бульдозеры.

Беглецы продвигались вперед и вперед в надежде на то, что это ужасающее место все же где-то закончится, уступив землю лесам, рощам и болотам — но чем дальше, тем страшнее был мир вокруг, теснее стояли каменные скалы, уже становились дороги, меньше встречалось деревьев. И когда, наконец, впереди показался небольшой уголок зелени, хоть немного похожий на родные чащи — Вывей и Белошейка тут же кинулись к нему, пролезли в узкую щель под забором, напились из прудика освежающей воды и быстро нашли укрытие для отдыха: длинную, темную и почти сухую бетонную трубу, в которой был навален всякий хлам, закрывая происходящее в глубине от посторонних взглядов.

Думали просто переждать и отдохнуть — но застряли надолго. Убежище оказалось удобным и надежным, обилие крыс и иной ленивой, не привыкшей к опасностям живности позволило набраться сил и обещало сытость в будущем. Возвращаться было некуда, идти куда — неизвестно. А люди… Волки вскоре привыкли и к ним. Здесь они не стреляли, не развешивали лент и флажков, никого не гоняли, не ломали деревья бульдозерами, не гоняли туда-сюда других железных чудовищ. Здесь они вообще не обращали внимания ни на что вокруг — если их самих первыми не побеспокоить.

Выбираясь поначалу только по ночам, Вывей быстро заметил, что двуногие шарахались, потели и напрягались, злились, только если он, оказавшись недалеко, останавливался и смотрел прямо на них. Если глядел в сторону — они словно не замечали волка, даже пробегая в нескольких шагах. Так было ночью, так было по утрам и вечерам. Невидимкой он оставался и днем, научившись правильному поведению. Поэтому зимой он уже снова выходил на охоту средь бела дня — почти не таясь и особо не опасаясь. Хотя, конечно, самую главную волчью заповедь он соблюдал неукоснительно: скрывать место логова от чужих глаз и охотиться только в удалении от него.

На душе стало мирно и спокойно, Вывей приоткрыл глаза, повел ушами, принюхался. Пока он дремал, вокруг не изменилось ничего. Чуть шелестела вода, накатываясь на вход в трубу слабыми волнами, посапывали сытые малыши, привалившись к его боку. Двое. Всего два щенка.

По весне Белошейка принесла четверых. Она была крепкой и здоровой, такими же крепышами оказались малыши. И пара уже перестала считать свой дом неудобным временным пристанищем. Оказалось — здесь можно жить, охотиться, растить детей. А потом…

Потом в теплый весенний день, когда снег оставался на газонах лишь мелкими седыми проплешинами, а трава успела поднять к небесам сочные зеленые листики, еще пахнущие землей, но уже хрусткие и совсем не горькие, они с Белошейкой пошли на охоту и у первой же помойки заметили нескольких неподвижных, хотя еще и теплых, крыс. Вывей мертвечиной мараться не захотел, не притронулся, ушел искать добычу в ближние дворы. Белошейка же, что выкармливала щенят молоком, была куда голоднее и поторопилась заглотить сразу всех…

К вечеру ее не стало. А вместе с нею, долго мучаясь от боли в животиках, умерли двое малышей. Двое других, пища от страданий днем и ночью, постоянно потея каким-то чесночным духом и жадно отпиваясь — все же выжили. Может статься — их спасло парное мясо. К этому дню они сосали молока уже куда меньше братьев, предпочитая приносимую в логово свежую добычу.

Вывей резко поднялся и встряхнулся. Еще никогда раньше у него не возникали догадки о санэпидстанциях, о травлении крыс и пищевых ядах. Он вообще не мог понять: что это такое и откуда взялось в его голове? Волк ощущал себя странно, и это его очень беспокоило.

Малыши от таких резких движений проснулись, тихонько затявкали, легко прикусывая отца за лапы. Вывей послушался, не спеша прошел к выходу, взглянул на звездное небо и святящиеся окна в скалах-домах-норах-квартирах… Снова тряхнул головой от странного, накатившегося вдруг понимания того, кто и что находится там — в чуждом мире двуногих. И от воспоминания о том, что и как вокруг называется в их понимании. Будь он двуногим — подумал бы, что заболел. Но волки не знают о таких хитростях — и Вывей лишь еще раз тряхнул головой, обращаясь в слух и нюх. Он убедился, что никаких посторонних, незнакомых запахов рядом не появилось, шагов и шелеста колес с тропинки над головой не доносится, тихо тявкнул, подзывая щенят, и, показывая им правильное поведение, стал медленно и осторожно красться через камыши, отгибая растения, но не ломая их. Добрался до кустарника, миновал и только после этого спокойно и уверенно вышел на влажный от вечерней росы газон.

Малышня весело выскочила следом, гоняясь друг за другом, Вывей же вытянулся во весь рост и прикрыл глаза. Со стороны могло показаться, что он опять спит — но волк оставался настороже, прислушиваясь и принюхиваясь к происходящему вокруг, готовый в любой момент встретить опасность.

Однако ночной парк был тих и спокоен. Никто не перемещался по его дорожкам, никто не крался в траве. Пара молодых волков уже очень давно отбила желание появляться возле аттракционов и у бродячих собак, и у излишне нахальных ворон. Крысы же, если и забегали… то ненадолго.

Устав гоняться друг за другом, малыши залезли ему на спину и принялись охотиться за ушами. Один — за одним ухом, другой — за другим. Маленькой, но дружной стаей. Как играть с детьми, Вывей не знал, а потому просто терпел царапанье маленьких клыков и прижимал уши, надеясь, что щенятам это занятие вскоре надоест. Однако парочка трепала их довольно долго и отвлеклась лишь тогда, когда он догадался пошевелить хвостом в траве. Зубастики тут же ринулись в атаку, схватив его почти одновременно — но прокусить густую шерсть их маленьким клыкам было не по силам. Едва Вывей смог поднять уши, как сразу уловил что-то странное и непривычное. Звук осторожных редких шагов, каковые никогда не звучали в этом парке.

Волк привстал, вслушиваясь в окружающий мир. Как назло, по улицам вдруг пронеслись одна за другой несколько машин с плохими глушителями…

«Глушитель? Интересно, что это означает? Железка под машиной?» — Вывей мотнул головой, опять стряхивая странные мысли, предупреждающе тявкнул. Но разыгравшаяся детвора словно не слышала команды и продолжала кидаться на хвост. А когда волк попытался его убрать — только сильнее развеселились, стремясь поймать мохнатую добычу в прыжке. Он угрожающе тявкнул снова — и малыши опять не обратили никакою внимания, теперь уже носясь по влажной траве друг за другом.

Вывей поднялся, прошел несколько шагов к воде…

Нет, больше, кажется, никаких звуков. Может, и правда от машин из-за забора донеслось?

Оставаясь настороже, он позволил детям побегать еще немного и отвел их в логово. Лишь когда щенки устали и запыхались, сам опять выбрался под звезды, по широкой дуге пробежался вокруг норы, обогнул площадку с аттракционами — и вдруг ощутил от угла открытой деревянной будки пугающе знакомый запах, свернул туда и… Да, это был он: терпкий, с легкой горчинкой аромат. Замеченный днем опасный двуногий заходил сюда и довольно долго толкался.

Вывей закрутился, выбирая след, пробежал по нему почти до самых угловых ворот парка, сейчас закрытых, отвернул под кроны. Остановился в раздумье.

Случись подобное в лесу — он бы ушел немедленно, прямо сейчас и как можно дальше. Если возле норы появились чужие следы — то из укрытия она превращается с ловушку. Но куда идти здесь?! Он успел изучить парк вдоль и поперек и знал, что его окружают только улицы и дома, дома и улицы со всех сторон. Куда там идти, где скрываться, на кого охотиться? И как там, в самой суете, не утихающей даже ночью, может оказаться спокойнее?

И потом — здесь мимо их логова люди ходили постоянно, даже не подозревая о его существовании, не делая попыток его разорить. Нужно ли беспокоиться оттого, что сегодня мимо, причем не так уж близко, прошел еще один двуногий? Причем прошел довольно далеко. Ведь от будки рядом с аттракционами его норы даже не видно!

Нужно ли впадать в панику?

Вдоль пруда он протрусил до своей норы, оглянулся в последний раз и спустился в уютную темноту.

Глава 6


За три спокойных дня он успел почти забыть о случившемся беспокойстве, когда вдруг, пересекая аллею с фонтаном, Вывей вдруг услышал этот голос снова:

— Видишь, я же говорил. Самый настоящий волк.

От неожиданности он даже остановился и, вопреки привычке, посмотрел прямо на двуногого. Тот, розовощекий и пузатый, в красной куртке и синих джинсах, сидел на скамейке довольно далеко еще с одним мужчиной — небритым, в зеленой ветровке и выцветшей шляпе.

— Смотри, как на тебя уставился, — с хрипотцой ответил второй. — Прямо как слышит.

Вывей спохватился, опустил голову, перебежал аллею до конца и, скрываясь за кустами, подобрался к излишне любопытным двуногим ближе. Но те уже поднялись и спокойно уходили к фонтану, за которым был выход на самую оживленную из улиц. Похоже, о замеченном волке они успели забыть так же быстро и легко, как и изумиться его появлению в городском парке.

Впрочем, таково свойство памяти у всех. И у людей, и у волков. Вывея печаль о погибшей подруге тоже тревожила все реже и реже. Беда осталась в прошлом. Неделя уходила за неделей, унося далекую зиму и короткие дни, весна набирала силу, все выше поднимая траву на газонах и бурьян у помоек и заброшенных свалок, крыс становилось все больше, что позволяло волку встречать закаты в сытости, а его двум малышам — быстро набирать вес.

Жизнь вновь казалась простой и спокойной, будущее — благополучным, когда Вывей, в очередной раз промчавшись через аллею и потрусив в тени кустов к каменному дому за летней эстрадой, внезапно наткнулся на едко пахнущую анисом, трясущуюся ленту, что тянулась от дерева к дереву сразу в три ряда. Не желая рисковать, волк повернул влево, двигаясь в нескольких шагах от препятствия, когда вдруг впереди послышался лай, громкие человеческие голоса, свист, и сразу множество людей и собак заступили ему путь, быстро двигаясь навстречу.

Память резануло давнишним ужасом: когда точно так же его родную стаю согнали с привычных угодий, и в грохоте оглушительных выстрелов бесследно сгинули и родители, и братья, и сестры. Вывей сорвался со всех лап, спасаясь, пока его еще не успели заметить безжалостные враги, промчался через кустарник к аллее — но и тут заметил впереди едко пахнущую ленту, повернул вдоль нее, холодея от предчувствия смерти, припустил к единственному тихому месту, где еще не появились двуногие, где еще оставалась последняя надежда спастись…

И как уже не раз случалось в последние дни — он ощутил в себе чужие, непонятные и незнакомые мысли и чувства. Очень сильные мысли и чувства. Но в этот раз они кричали, что в самом тихом месте всегда и стоят стрелки. А потому кинуться даже на загонщиков — и то надежнее и безопасней. И что справа — всего лишь лента. Да, она пахнет человеком и еще какой-то гадостью, да, она — знак присутствия двуногих врагов, признак опасности, которой следует всячески избегать. Но все равно это — всего лишь тонкая красно-белая ленточка.

Это было безусловной глупостью — но близкая гибель, страх за малышей, что рисковали остаться сиротами и сгинуть от голода, дыхание преследователей чуть ли не в затылок и мысль о стрелках впереди, уже поднимающих ружья… Все это вместе взятое, подкрепленное острым позывом, почти приказом, исходящим от странного и чужеродного мышления внутри, миг слабости — и тело словно само по себе совершило великую глупость.

Волк вдруг свернул прямо на ненавистный запах, прямо на опасность, о которой буквально кричал весь его опыт, все его инстинкты и… И перепрыгнул ленточку, едва не коснувшись ее брюхом, пулей промелькнул через аллею, промчался вдоль дорожки к кафе и затаился у постамента, под летчиком в меховой шапке и рукавицах, устало взирающим на вездесущих голубей. Возвращаться сейчас к норе он не мог — дабы на собственном хвосте не привести преследователей к логову и беззащитным малышам.

Прождав примерно половину дня, Вывей выбрался из укрытия, но все равно направился не к дому, а в обратную сторону, обогнув пруд с утками и добежав до фонтана. Здесь он опять затаился, прислушиваясь к происходящему по ту сторону аллеи. Из-под крон доносились голоса, детский смех, оттуда пахло углями, дымом, жареным мясом и хлебом. Но не было ни лая, ни криков мужчин, ни металлических лязгов, что в лесу почти всегда издалека выдают двуногих врагов. Похоже, загон, устроенный ими в здешнем куцем лесу, уже успел завершиться. И в ближайшие дни крыс там, наверняка, не будет. Охотники извели всех…

Волк уже в который раз тряхнул головой, избавляясь от ощущения, что половина его существа смеется над этой мыслью, а другая ею весьма серьезно озабочена. Он пробежался вдоль аллеи с безопасной стороны, продолжая прислушиваться и принюхиваться, и, только окончательно убедившись, что опасность миновала, отвернул к аттракционам. Он уже собирался привычным, тайным путем — мимо кустов и через камыша — пробраться в их семейное убежище, когда нос волка вдруг ощутил щекочущий знакомый запах пота — терпкий, с горчинкой… Он застыл — голова буквально взорвалась от тревоги за детей, от ощущения опасности, от ненависти к двуногим убийцам. Забыв про скрытность, волк скакнул вниз прямо с мостка, кинулся в трубу, ощущая, как запах нарастает все сильнее и сильнее, помчался в темноту и… И опять двойственность мыслей заставила Вывея поступить неправильно, не так, как всегда. Увидев впереди мокрый лист картона, он не пробежал по нему, а замер, принюхиваясь, а потом попятился.

Этого листа не было тут никогда, и ничего похожего не лежало даже близко! Причем пах он — барсучьим жиром и медвежьей мочой. Запах, что показался бы естественным в лесу — но откуда мог взяться здесь?! Часть его существа ничего не могла понять, другая — отступила, закрутилась. Заметив неподалеку мятую велосипедную раму, Вывей взял ее зубами, поднес к картону, поднял как мог высоко и разжал клыки. Ржавая железка упала, сминая коричневую бумагу — и та вдруг внезапно разлетелась в клочья! Оглушительно лязгнули, смыкаясь, железные челюсти, взметнулся стальной тросик, удерживающий капкан.

Волк кинулся дальше, к убежищу — и завыл от бессилия и острой душевной боли.

Дети исчезли. Оба малыша пропали, от них не осталось никакого следа. Даже запаха — они настолько пропитались в логове единым общим ароматом, что различить их путь в запахе своих лап он не смог бы при всем желании.

Зато проклятую горчинку Вывей очень хорошо ощущал!

Вовсе забыв об осторожности, волк выскочил наружу, покрутился в траве, помчался по дорожке, задевая людей и распугивая малышню, описал петлю, другую, вдоль аттракционов помчался назад к широкой аллее, свернул в ворота, перебежал асфальтовую дорожку, газон… И остановился. След обрывался, резко и окончательно. Так, словно враг, разоривший его дом, сел в машину и уехал. Ниточка, способная привести Вывея к детям, была жестоко оборвана… Однако в той части его существа, с которой он постепенно начал свыкаться, возникла подсказка, что оборванная нить была совсем не единственной… Понурив голову и повесив хвост, всем своим видом выражая беспородность и апатию, Вывей отправился обратно в парк, протрусил мимо колеса обозрения, забрался под скамейку за ним, влез под ветви кустов и затих, приготовившись к долгому ожиданию.

Пролежал он в засаде до самого утра. Только на рассвете, когда парк еще пребывал в ночной туманной тишине, от ворот у колеса обозрения послышались шаги с легким пришаркиванием, ветер на миг донес знакомый запах. Вывей вспомнил даже имя охотника, услышанное много дней назад: Сергей.

Двуногий пересек площадку перед аттракционами, обогнул мостик, спустился за ним, несколько минут чем-то звякал, потом поднялся обратно, достал из кармана телефон, пискнул кнопкой, поднес к уху:

— Привет, Леха!.. Нет, не нужно… Ушел зверюга, капкан только раму какую-то поймал… Ну, ничего, все равно дело важное сделали. Представляешь, волк матерый в городе жил! Задрать кого-нибудь мог запросто. Детей загрызть или старика какого-нибудь. Сам понимаешь, что это за твари… Нет, нету. Не поверишь, но всех уже раздал. В смысле, обоих. Их там всего два и было… Угу, буду иметь в виду… Ага, договорились… Нет, сейчас домой заскочу, переоденусь. Думал ведь, тушу придется тащить… Вот именно… Да, переоденусь — и на работу… Нет, теперь точно не вернется. После такого волки в логово больше не приходят… Ага… Ага… Договорились… Да… До встречи… — Уже проходя мимо колеса обозрения, охотник выключил телефон, сунул в карман и ускорил шаг.

Вывей поднялся, побежал следом, держась на удалении и по возможности скрываясь за кустами и скамейками. Однако старания оказались излишни: двуногий ни разу даже не оглянулся. При желании волк мог бы легко нагнать его, прыгнуть на спину и порвать горло. Но при всей праведности такого поступка — смерть разбойника не могла бы вернуть детей. А потому Вывей крался и таился, выслеживая врага.

За воротами охотник сел в зеленый «УАЗ» с ребристыми колесами, с выведенной на крышу трубой воздухозаборника и наклейками «Ладога 2010» на борту. В этот раз Вывей уже не запнулся на мысли о том — откуда он все это знает и понимает. К своему новому состоянию он начал потихоньку привыкать.

«УАЗ» плюнул сизым, сальным дымком, почти сразу скрежетнул коробкой, вывернул на улицу и помчался к светофору. Вывей, уже не таясь, вышел на проезжую часть, глядя вслед машине. Она промчалась несколько светофоров, мигнула левым поворотником, стремительно юркнула к домам. Как волк и ожидал, охотник жил где-то недалеко. Раз двуногий нередко бывал в парке, проходил его насквозь и удалялся через калитки, не самые нахоженные и далекие от транспорта — значит, до его норы пешком недалеко…

Вывею стало немного не по себе от мелькнувшего в памяти образа метро: глубокой подземной норы, тесно-тесно набитой двуногими. Он даже поежился и, повинуясь внутреннему позыву не лезть под колеса, вернулся на газон, побежал вперед по траве вдоль самого поребрика. Разногласия между его сущностями, направившими свои стремления к одной цели, окончательно стерлись, и волк не особо протестовал, когда у него возникало желание остановиться у красного светофора и дождаться зеленого сигнала, не выскакивать на проезжую часть, огибать стороной пропахшие мочой и какашками лужайки, на которых толпились собачники и выгуливающие их псы, опускать голову или отворачиваться, когда на встречу попадались женщины с детьми, или пристраиваться в людском потоке чуть сзади и почти под рукой самых крупных мужчин — теперь уже гордо вскидывая морду, поднимая хвост и всем своим видом демонстрируя, что он не сам по себе, а ручная домашняя собачка вот этого двуногого.

Людской муравейник был густ, тесен и очень, очень велик. Хотя Вывей и смог примерно заметить, куда именно поворачивал «УАЗ», однако найти его во множестве проездов, двориков, проулков и площадок оказалось не так-то просто. Тем более, что, скрывшись с глаз, автомобиль мог еще проехать в ту или иную сторону по «карману» невесть на какое расстояние или пронырнуть через дворы до следующего проспекта. Так что волк петлял, петлял и петлял, наматывая длинные километры и суя свой нос к каждой парадной. И пока — безуспешно.

Во время очередной такой петли, проскакивая через заросли барбариса, приторно пахнущего тяжелой сладковато-тухлой кислятиной, он наскочил на кареглазую пигалицу в длинной зеленой куртке, двух белых бантах, с рюкзаком за спиной и мороженым в руках. Именно пломбирный запах, частью подзабытый, частью и вовсе незнакомый, резко ударил Вывею по ноздрям, сжал спазмами пустой уже два дня желудок — и вопреки обыкновению волк остановился, вперив взгляд в пахнущее имбирем и подснежниками, с очень слабой примесью чеснока, человеческое дитя.

— Собачка, бедненькая, — ласково произнесла она. — Какие у тебя грустные глаза! Ты хочешь кушать?

Вывей затоптался и сглотнул слюну.

— А хочешь мороженого? Вот у меня еще больше половины осталось! — протянула она вафельный брикетик. Волк приоткрыл пасть, осторожно принял угощение на язык и проглотил, изумившись оставшемуся во рту обильному приятному послевкусию. Так изумился, что не шарахнулся в сторону и даже не вздрогнул, когда детская рука погладила его по толстому могучему загривку. — Хорошая собачка! Милая собачка! Нет у меня больше для тебя ничего… Я бы угостила, но нет совсем… А хочешь, я тебе колбасы из дома принесу? Пошли со мной, тут совсем рядом.

Слово «колбаса» Вывею тоже понравилось. Желудок волка мелкой подачки почти не заметил, да и что-то внутри подсказывало о длительности некоего странного и непонятного «рабочего дня», а потому он рискнул немного отвлечься, повернув вслед за столь аппетитной маленькой девочкой. Тем более, что бежать пришлось совсем немного. Уже у ближней пятиэтажки она свернула к дому, заскочила в дверь, соваться в которую Вывей не стал, и очень скоро вышла назад, удерживая в руках холодный влажный сверток:

— Вот, кушай!

Отказываться от угощения волк не стал, слизнув с рук девочки и кусок странной мякоти, пахнущей пенькой и рыбой, и бумагу примерно такого же вкуса. И даже стерпел поглаживание по шерсти, которое явно было неотъемлемой частью столь легко достающейся еды. Однако, когда малышка ушла, Вывей отвернул к ближней помойке, без труда различаемой по запаху в любом месте земли, и, разумеется, быстро застукал поблизости крысу, что, не таясь, с попискиванием и громким шевелением в бумажном коконе, предавалась отдыху после сытной трапезы.

На вкус сырая крыса была, само собой, куда сочнее и приятнее любой колбасы — но сравниться с мороженым она никак, и даже близко, не могла.

Впрочем, Вывей гнался не за вкусом.

Расставшись с дитем, волк продолжил свои поиски и очень скоро ощутил след слабой, с горчинкой, терпкости. Отступив к забору из досок, окружающему какое-то низкое на общем фоне, белое здание, зверь залег в тени крупных лопухов и затаился.

Вывей надеялся лишь проверить, как часто бывает его враг в здешних местах — но еще задолго до вечера чуть не к самому его укрытию внезапно подкатил «УАЗ» с успевшими запомниться наклейками, а весело посвистывающий охотник, выйдя из машины, подпрыгивающей трусцой бодро добежал до второй от проспекта парадной.

Волк осторожно перебежал следом, обосновавшись под чахлым крыжовником у двери — и до темноты смог заметить, что из людей, к запаху которых примешивалась знакомая горчинка, в дом вошли всего двое: женщина и малый ребенок, вдобавок появившиеся парой.

Утро полностью подтвердило правоту его догадки: женщина и ребенок вышли вместе, а чуть позже — забрался в машину и уехал сам охотник. И все трое — пахли почти одинаково.

Убедившись, что враги покинули логово, и догадываясь, что это — надолго, Вывей выбрался из укрытия, сбегал к знакомому дому, встретил на пороге парадной кареглазую девочку, проводил ее через два двора до школы. Судя по возрасту, сидеть на уроках долго она не могла, а потому, после трех неспешных прогулок между храмом знаний, помойкой и логовом врагов, первой на его пути попалась малышка. Точнее — попался он, когда увидал, как, выйдя с крыльца, малышка свернула к ларьку с надписью «Мороженое».

— Собачка, это ты? — удивилась она, увидев Вывея. — Тебе понравился брикет?

Вывей коротко тявкнул, всячески выражая согласие.

— Ну, ладно… — Она торопливо обкусала мороженое по краям. — Вот, бери.

Пломбир молниеносно переместился волку в желудок. Вывей, желая хоть как-то возместить жертву малышки, позволил ей потрепать себя за холку и за уши, погладить спину, а потом пристроился рядом и проводил до дома, отпугивая своим видом прохожих, а запахом — случайных бродячих собак.

Расставшись с девочкой, он быстро перебежал к месту засады и стал дожидаться охотника, прикидывая, как проще всего донести до него свои требования. Никаких удачных идей в голове не появилось — но сама судьба решила преподнести волку подарок. Еще засветло Вывей увидел, как знакомый, с надписями, «УАЗ» въехал во двор, и что внутри вместе с врагом находятся его подруга и ребенок. Не медля ни мгновения, волк промчался через газон, взметнулся на капот машины и замер перед ветровым стеклом, вглядываясь водителю в глаза. Человек от неожиданности тоже замер. Подобного сюрприза он явно никак не ожидал. Недолгой заминки вполне хватило, чтобы Вывей демонстративно перевел взгляд на жену охотника, на его дочь, что сидела на заднем сиденье — и, спрыгнув на газон, стремительно скрылся в переплетении ветвей сирени, уже вовсю набирающей цвет.

Остановился у подвального окна за соседней парадной, развернулся, навострив уши.

— Сережа, что это было? Что за псина, откуда?

— Собака какая-то… — В голосе охотника уверенности отнюдь не прозвучало. — Играли, наверное, тут, скакали. Вот одна и запрыгнула.

Вывей тихо рыкнул: двуногий, опознавший волка на немалом удалении в парке, не мог не признать зверя, увидев его в упор. И если охотник врал — значит, догадывался, что их поединок еще только-только начался.

— Папа, а почему эта собака так смотрела на тебя и на меня? — прозвучал детский голос.

— Испугалась, наверное. Мы ведь ее чуть не задавили.

«Скоро мы узнаем, — нехорошо оскалился волк, — кто из нас умеет бояться лучше».

Новым утром двуногий выглядел уже не так бодро, как накануне. Вместо пиджака на его плечах висела толстая пятнистая куртка, пахнущая жиром и костром, карманы оттягивало что-то тяжелое. Двуногий долго озирался, прежде чем сесть в машину, обошел ее кругом, заглянул под днище, осмотрел салон. В конце концов успокоившись, он уехал. Но когда спустя примерно полчаса из дома вышли его подруга и ребенок — волк, протрусив неторопливой походкой от кустов сирени, сцапал клыками край детской юбки, порвал ее резким рывком — и скрылся в кустах по другую сторону. Девочка даже испугаться не успела — но пугать именно ее в планы Вывея вовсе не входило.

Волк не знал, что и когда говорила подруга охотника своему мужу — этого звонка он не слышал. Однако обратно во двор семья двуногого вернулась вся вместе, в салоне «УАЗа». Едва тот запарковался, Вывей с огромным удовольствием снова запрыгнул на капот, замерев перед человеком и глядя ему прямо в глаза.

— Это он, папа! Это был он! — истошно завопила девочка с задней сидушки.

— Иди сюда, малыш, — не выказав никакого испуга, выскочил из-за руля охотник.

Выяснять, что такое тяжелое он держал в своей руке, Вывей не стал: спрыгнул налево, обежал машину, подпрыгнул у дверцы, громко и внушительно лязгнул клыками у стекла, перед самым лицом ребенка. Девочка завизжала, вцепившись в дверцу, двуногий кинулся ей на помощь — и волк метнулся в сторону. К чему рисковать? Он уже добился всего, чего хотел.

Ответ двуногого последовал на удивление быстро: поздно вечером, когда солнце еще колеблется — садиться ему за горизонт, или уже пора подниматься снова, — на газоне возле парадной и на асфальте под машиной появилось много крупных и сочных кусков мяса. Особого интереса у Вывея они не вызвали: он и так-то не любил мертвечины, а после смерти Белошейки и половины своих детей не тронул бы ее, даже умирая от голода. Но оставить такую подлость без ответа волк тоже не захотел.

От дома охотника он со всех ног побежал к пустырю между пахнущей лекарствами двухэтажкой и заведением, куда на день собирали местных детей. Собачники бродили там всегда, и некоторые из них гуляли даже ночью или ранним утром, а псы носились без поводков и намордников постоянно. Даже в эти ранние часы там уже собрались шестеро двуногих, между ними резвились две овчарки, крупный дог, пара мохнатых пуделей и какой-то мопсик. Он-то и поднял истошный лай, когда Вывей, показавшись на краю истоптанной площадки, не спеша прогулялся вдоль старого, полуразвалившегося штакетника.

Почуяв волчий дух, к лаю мелкой таракашки подключились и крупные собаки, сбиваясь в стаю и подступая ближе. Вывей повернул к ним голову, испуганно поджал хвост и кинулся наутек. Вынести этого зрелища псарня, разумеется, не смогла — и дружно ринулась в погоню, не слушая сердитых воплей двуногих. Припустив сильнее, Вывей просвистал до самой парадной врага, сделал полукруг вокруг отравы, вышел на собственный след, резко отпрыгнул вбок, за припаркованные машины, и вдоль них прокрался в обратном направлении.

Что произойдет по другую сторону укрытия, он отлично знал, даже не выглядывая. По его следу стая домчится до парадной охотника, здесь след потеряет и начнет кружить в поисках жертвы, тщательно обнюхивая все вокруг. Разумеется, сочное, ароматное мясо будет тут же найдено, и свора, непривычная к свежей парной добыче, не упустит такой возможности подкрепиться мертвечиной…

Переждав в отдалении самый лай и крики, Вывей вернулся и притаился за глянцевой темно-синей «Ауди», пахнущей лавандовым шампунем и еловой смолой, прислушался. У парадной охотника людей было много, кричали все — и потому разобрать смысл разговора было невозможно. Зато до машины доносился слабый запах пота с горчинкой: значит, виновника уже вычислили и вытащили на правый суд. Пару раз громко визгнула сирена, доказывая, что полиция тоже принимает участие в разбирательстве. Волку же среди такой толпы ловить было нечего — и он отвернул к другому месту. Не столь важному, но и не столь противному.

Юная имбирная кареглазка на этот выскочила без куртки, только в длинном сером свитере грубой вязки и высоких сапожках. Рюкзак она несла в руке, помахивая им и что-то весело насвистывая. Вывей, показавшись из зарослей крапивы, выбрался на асфальт и тут же удостоился поглаживания по голове:

— Милая собачка… А у меня для тебя сюрприз! — Она полезла в рюкзак, достала пакетик с порезанной колбасой, стянула полиэтилен: — На, попробуй!

В угощении странно перемешивались запахи травы, бумаги, дымка, мяса и каких-то пряностей. Волк знал, что даже самая больная крыса вкуснее самой лучшей колбасы — но обижать девочку не стал, угощение прожевал и проглотил, мимолетом удивившись тому, что отдельные кусочки и вправду вкусны, ничуть не хуже заловленной у помойки вороны.

— Моя хорошая, — потрепала волка за шерсть малышка, — добрая собачка, милая собачка. Я тебя после школы мороженым угощу. Хочешь?

По уму, в ответ на это предложение Вывею полагалось радостно завилять хвостом — но не получилось. Этого волк не умел.

— Вижу, что хочешь, — тем не менее догадалась кареглазка. — Но только потом. Я в школу опаздываю.

Высоко вскинув голову, Вывей проводил ее до ворот школы, там отвернул и потрусил к девятиэтажкам, далеко окрест воняющим тухлятиной и гнилью. А где тухлятина — там крысы. Жирная и вкусная еда, почти не умеющая уходить от погони или прятаться от умелого охотника. Хорошенько подкрепившись, через несколько часов Вывей вернулся за десертом и еще издалека услышал знакомый голос, с надрывом оправдывавшийся:

— А зачем ты списывал?! Откуда я знала, что там неправильно?!

Волк сорвался на бег, прыжком перемахнул школьную ограду, промчался через стадион и увидел впереди, на углу школы, трех ребят, обступивших его кареглазку:

— Я из-за тебя пару получил! Теперь ты должна ее исправить.

— Как я ее тебе исправлю? Она же в журнале!

— А мне плевать, как ты это сделаешь! Из-за те…

Не сбавляя бега, Вывей с ходу врезался говоруну мордой в живот — благо по высоте он получился аккурат на нужной высоте, — развернулся, прыгнул на второго, опрокинув на дорожку, лязгнул клыками перед самой физиономией, не поранив, но хорошо обслюнявив нос и губы, зарычал на последнего храбреца, показав ему полный набор крепких и длинных зубов, способных перекусить любую кость. И судя по появившемуся запаху — этого намека вполне хватало. Вывей обошел девочку, по-кошачьи притерся к ней боком, скользнул под рукой и еще раз многозначительно оскалился на мальчишек, что даже не пытались подняться на нош.

— А если еще хоть раз попробуешь у меня списать, — закончила свою мысль кареглазка, — будешь работать колбасой в кормушке. Жужа, пойдем!

«Жужа?!» — опешил от подобного прозвища волк, но… Но сказать, хоть слово в ответ был, увы, не в силах. Пришлось стерпеть. Напоследок он еще раз рыкнул на хулиганистую мелюзгу и побежал за девчонкой. На сегодня он был совершенно свободен.

Однако уже на рассвете волк обошел дорожки и газоны перед домом, внимательно изучая следы. Терпким потом с горчинкой пахло практически везде. Двуногий облазил буквально каждый клочок земли, заглянул в подвальные окна, прополз под зарослями кустов, порыскал под всеми машинами. То ли его так решительно заставили собирать отраву, то ли искал, где прячется Вывей. А может — еще надеялся, что волк стал одной из жертв, и его достаточно просто найти.

Ничего, скоро он все узнает…

Убедившись, что люди не оставили новых ловушек, волк залег в тени лакированной «Ауди», положил голову на лапы и закрыл глаза. Дом же тем временем просыпался и оживал. То в одном, то в другом окне звенели, пищали, грохотали и распевали классические мелодии будильники, забормотали разноголосицей каналов, глуша друг друга, телевизоры, взвыли нервной музыкой радиоприемники. Захлопала дверь, выпуская то цокающих высокими каблуками и воняющих фруктовой сладостью девушек, то шуршащих кроссовками, едко пахнущих спиртом и потом любителей утреннего бега, то лощеных перегарных интеллигентов, спешащих на работу с вытертыми портфелями, то еле волочащих ноги работяг, бритых под бессмертный «Шипр» и насмерть замотанных компьютерными игрушками. В общем потоке проскочил мимо пришаркивающий охотник, забрался в свой «УАЗ» и сорвался с места, почти не прогрев мотора.

Затем еще долго возвращались с пробежек юные леди и престарелые отцы семейств, выветрив в спортивном азарте остатки дезодорантов и вернув подмышечный запах своей породы.

Снова хлопнула дверь, застучали каблуки, шаркнули детские ботинки, по воздуху пронеслась знакомая горчинка — Вывей сорвался с места, мелькнул между покрытыми росою машинами, пробил головой кусты, сбил малышку с ног, зарычал в лицо, рванул зубами ворот и отпрыгнул, разворачиваясь к ее матери. Та завизжала с такой силой, что он едва не оглох, кинулась вперед, заслонила плачущую девчонку. Волк тоже перебежал и встал на дорожке, загораживая им путь. Зарычал, медленно наступая. Двуногие попятились к двери, женщина трясущимися руками нащупала ключи. Замок призывно пискнул, и они мигом запрыгнули в сумерки подъезда.

Вывей опустил шерсть на загривке, подступил ближе. Изнутри доносились голоса. Плачущие — женские. Суровый — мужской. Снова запищал замок. Волк скакнул в сторону и затаился за цветником.

— Где собака? — удивился кто-то, пахнущий, словно шпала, густым крепким дегтем. И табаком. — Нет тут никого…

Мужчина прошел. Вывей поднялся, подбежал к двери и молча оскалился перед выглянувшими наружу женщинами. Створка моментально захлопнулась — он отбежал к проезду и снова залег за машинами. Заметят его жертвы еще раз или нет — теперь значения не имело. Им все равно нужно идти домой и переодеваться. А вот случайно попасться на глаза другим жильцам, что отправляются на работу — не хотелось. Вдруг женщины охотника захотят вызвать полицию или санэпидстанцию? Лишние свидетели в этом деле вовсе ни к чему. Если волка видят всего три человека во всем доме — после двух-трех вызовов эту троицу будут сразу посылать в «дурку», а не отправлять в помощь наряд.

Что интересно, термин «дурка» уже не вызвал у волка никакого отчуждения или удивления. Ну, знает он про такое человеческое учреждение — и знает. Чего в этом такого? Он вообще очень умный и многоопытный зверь.

Вывей как в воду глядел: очень скоро по проезду медленно прокатилась серая машина с синей раскраской, остановилась у парадной. Дожидаться продолжения волк не стал — скользнул вдоль кустарника и убежал в сторону далекой школы.

Врагу он напомнил о себе только вечером: ведь двуногий должен знать и помнить, с кем имеет дело. И не забывать, кто и за что продолжает войну. Поэтому Вывей дождался возвращения «УАЗика», запрыгнул на капот, на миг замер, глядя глаза в глаза, потом скакнул дальше на крышу, пробежал по ней, спрыгнул и тут же юркнул между припаркованными машинами, дабы надежно исчезнуть с глаз.

Новый день привел в квартал между проспектами, на угол от парка, бригаду живодеров. Слегка припахивающие портвейном и постоянно шмыгающие носами мужики ездили от проулка к проулку, раскидывали мясо и колбасу, ловили сачками выскочивших на дармовое угощение собак и закидывали их в фургон, в одну клетку вместе с дурными кошками, что тоже имели наивность полюбопытствовать — чем угощают зверюшек заезжие доброжелатели. Волк совершенно не представлял, как можно было попасться таким глупым ловцам. Ведь от фургона за несколько домов разило кровью, страхом, мочой и мокрой шерстью. Он пах гнилыми останками, он пах падалью и вел себя как падальщик, из его нутра далеко разносился жалобный скулеж и визги боли. Фургон был настолько ярким воплощением ужаса и смерти, что Вывей, не отходя от школы, мог точно сказать по этим шумам и запахам, в каком именно уголке квартала сейчас остановилась проклятая машина. И разумеется, предпочитал держаться от нее подальше — валяясь в траве, дрыгая лапами и позволяя чесать свое упитанное брюхо кареглазой повелительнице пломбиров.

— Жу-ужа… Жужа любит загорать, — приговаривала девочка.

Вывей жмурился, дрыгал лапами и тихонько подтявкивал, поскольку иначе не умел. Ему было хорошо. И вдвойне приятно от этого состояния, потому что постоянно пребывать в ненависти он был не способен. Лишь благодаря имбирной кареглазке мог он проявлять не только злобу, не только решительность — но и заботу, и природную волчью нежность. А проводив девочку домой и убедившись, что вонючая развозчица смерти скрылась из квартала, Вывей спокойно отправился к логову жертвы, запрыгнул на еще теплый капот «УАЗика» и долго, внимательно изучал окна наверху, надеясь на то, что двуногий убийца тоже смотрит вниз и понимает: кара неминуема. Возмездие есть, и оно не дремлет.

Поутру он опять оттер дочь охотника и его подругу обратно в парадную и не давал выйти до тех пор, пока не примчался на машине сам двуногий, красный и потный, и не погнался за Вывеем прямо через кусты, размахивая какой-то палкой. Сманив человека в сторону, волк описал широкую дугу, вернулся к входной двери и снова загнал женщин в подъезд.

— Я тебя пристрелю!!! — заорал охотник, нагоняя зверя. Но Вывей только презрительно оскалился и освободил проход.

В этот раз двуногий повел себя умнее: не погнался, а постучал в дверь, провел дочку и подругу до машины, сел сам и, яростно газанув, уехал. Однако волк понимал, что так просто это не закончится — и все свободное время исследовал окрестности, готовя пути отступления и выискивая укрытия на случай внезапной опасности.

Несколько дней подряд охотник сам выводил своих женщин, сажал в «УАЗ» и увозил. Вывей неизменно встречал их у дверей грозным рыком и пытаясь цапнуть за одежду, вынуждая девочку прятаться за родителей. Но однажды утром двуногий вышел один, держа в руке телефон и, довольно осклабившись, сообщил:

— Вот тебе и конец! — и нажал на кнопку.

Волк чуть наклонил голову, прислушался, пока ничего не понимая.

— Жди-жди, — посоветовал двуногий. — Я ведь знаю, возле дома ты все проверяешь, тут тебя не заловить. Так что обложили мы тебя издалека. Но кругом и крепко. Сейчас ты сдохнешь. Понял?

Вот теперь Вывей сообразил, отчего сегодня собаки ведут себя так странно: сбились вместе в нескольких местах и не пустобрешат, а перелаиваются. И отчего их оказалось так много, несмотря на недавний набег живодеров. И почему лай вдруг начал приближаться сразу со всех сторон. Волк осел на задние лапы, разворачиваясь, и резво кинулся бежать: стремглав между машинами, сквозь шипастые кусты боярышника, в прыжке через забор, по детской площадке, потом вокруг трансформаторной будки и — с прыжком в сторону от тропы — снова вдоль дома.

— Он здесь, здесь! Я видел! — громко предупредил кто-то от деревьев.

Вывей тут же отвернул, слыша, как неуклонно приближается азартный лай, перемахнул очередной проезд, прыгнул через забор, скользнул под темно-красный «Бентли», промчался мимо будки охранников парковки, припустил дальше, петляя между машинами и кустами и пытаясь запутать след.

— Здесь, здесь! Он здесь… — Похоже, двуногий расставил загонщиков чуть не на каждом проулке. А собаки лаяли и рычали уже совсем рядом, почти за спиной.

Вывей снова повернул, перескочил еще одну площадку. Тяжело дыша, нырнул в разбитое окно подвала, промчался наискосок, пролез в щель за полуоторванной сеткой с другой стороны и чуть замедлил шаг, переведя дух. Перебежал садик со скамейками и песчаными дорожками.

— Он здесь!!! — закричал кто-то совсем молодой от дальнего края дома.

Вывей опять сорвался во весь опор, молниеносно проскакивая открытое место до кустов — но уже понимал, что обнаружен. Оставалось одно — таиться среди клумб и бежать вдоль дома, полагаясь на скорость и слух.

Писк замка!!!

Он крутанулся, в несколько огромных прыжков преодолел пространство и успел влететь в темную щель еще до того, как неторопливый доводчик закрыл дверь за юной леди в такой короткой юбке, что она больше походила на широкий пояс. Девушка вскрикнула, ощутив мимолетное прикосновение к своим ногам, но пока оглядывалась — волк успел взметнуться на второй этаж, забежать за шахту лифта и притаиться.

Девушка, так ничего и не поняв, отправилась в свою квартиру, мерно позевывая на каждом шагу. С улицы доносился лай, голосов становилось все больше. Это означало, что его укрытие почти найдено, что вот-вот двуногие начнут обыскивать дом, поднимутся по лестницам, заглядывая в каждый уголок. Толпой и с собаками — найдут, обязательно найдут. А значит, оставалось только одно…

Вывей вышел из-за шахты, привстал на задние лапы, зубами ухватил ручку мусоропровода, повернул защелку, поднял крышку, оттолкнул в сторону, подпрыгнул, забираясь на край и, прижав морду к лапам, медленно заскользил в темный зев. Крышка теранула его по холке, опора исчезла, он ухнулся вниз, в неразличимую бездну… И почти сразу бухнулся на что-то мягкое, шуршащее и очень, очень, очень вонючее. Однако невыносимое амбре на этот раз зверя только порадовало: среди этих миазмов различить его дух не сможет ни одна собака.

— Ну, и где?! — возмущенно переговаривались двуногие снаружи.

— Говорю тебе, я его видел! Он тут через площадку перебегал.

— Куда?

— Сюда! Кусты кругом! Я что, брат стекольщика? Собаки у вас на что?! След взяли?

— Взяли! Да проку от этого? Следы вдоль всего дома. Вот и гадай, что хочешь!

— Может, в парадную какую заскочил?

— Может, и заскочил! Сейчас посмотрим. Мужики, петли только возьмите. Если правда в доме, порвать может. Матерый. Так что осторожнее!

— Проклятье, ничего не понимаю! Как сквозь землю провалился… Ищеек нужно было брать, а не охотничьих!

— Ищейка на волка не пойдет, они на людей натасканы.

— Да хоть бы нашла!

— Ключи от парадных есть у кого?

— Нужно подождать, пока кто местный появится… И собак отведите, напугаете зазря — фиг кто выйдет, фиг пропустит…

— Подвал! Подвал тоже проверить нужно!

— С той стороны посмотрите, по окнам. Он, когда уходил, один дом так проскакивал, через подвальные окна. Может, и здесь насквозь пробежал.

— С собаками проверьте! Может, с той стороны след возьмут!

Охотники долго суетились, ходили, искали. Обшарили все лестницы сверху донизу, а кто-то даже и в мусоропровод заглянул:

— Может, туда спрыгнул?

— Ага, конечно. Зубами защелку повернул, крышечку открыл, с парашютом спрыгнул и за собой аккуратненько затворил, — ответили ему. — А внизу замок с радиокодом, по которому его на свободу выпускают. Это же волк, а не землеройка. Зверюга лесная, сама в капкан не полезет. Стряхнул наверняка собак со следа и уже обратно к Серегиному дому чешет. Полезет он в парадняк, как же! Это как тебе в медвежью нору вместо собаки заползать. Зря мы тут топчемся, ушел он уже давно. Может, Стас тут вообще не волка, а овчарку увидел? Поди издалека различи.

— Нет его здесь, мужики. Пошли…

Глава 7


Свободы Вывей дожидался два дня. Он уже отчаялся, когда худощавый мужик с коричневым лицом, наряженный в просторную робу, наконец заскрежетал замком, отодвинул створку и, подперев ее лопатой, взялся за большие пластиковые ведра. Волк скользнул на свет вдоль самой стены и, вроде бы, остался незамеченным.

Вонь пропитала густую шкуру до такой степени, что Вывей уже не ощущал сам себя и первым делом помчался на пустыри — кувыркаться в траве, вытираться об нее, впитывать ее ароматы, избавляясь от привязчивой дряни. Даже к имбирной кареглазке он рискнул подойти только на следующий день, когда следы долгого пребывания на помойке, по его ощущениям, окончательно выветрились.

— Жужа, моя хорошая! — радостно кинулась к нему девчонка и крепко обняла за шею. — А я уже испугалась, что ты пропала! Хочешь мороженого? Я без тебя его не покупала! Копила денежку и тебя ждала. Пойдем, ты, наверно, совсем голодная!

Отдохнув, Вывей тщательно проверил подходы к дому охотника, но ни ловушек, ни просто каких-либо изменений не обнаружил. Тогда он подобрался ближе к парадной, исследовал «УАЗ» и соседние машины и уже в последнюю очередь обнюхал подступы к самой двери. Тут она внезапно запищала и открылась, выпуская какого-то мальчугана. Волк, пользуясь шансом, шмыгнул внутрь, поднялся по этажам, принюхиваясь к дверям, и очень скоро нашел искомую — в самом торце коридора, пахнущую знакомой горчинкой, мокрой кожей и очень слабо, с кислинкой — горелым порохом. Внутри было тихо. Вестимо — все уже спали. Вывей последовал их примеру, поднявшись на этаж и затаившись за лифтом.

Утром волка ждал сюрприз: двуногий ушел из дома в одиночестве. В том смысле, что после его отъезда в квартире царила такая же мертвая тишина, как и глубокой ночью. Похоже, охотник предпочел спрятать близких куда-нибудь подальше.

Это тянулось довольно долго: он один возвращался, один уезжал, иногда пропадая на два-три дня. Нора оставалась тихой и пустой — и волк не видел никакого смысла за ней следить. Поиски новой лежки двуногого следовало начинать с самого начала — но Вывей пока не знал, как к этому подступиться, с чего начинать? Подслушивать под дверью, надеясь, что человек проболтается в разговоре? Попытаться раздобыть какие-нибудь бумаги, побегать за «УАЗом» по следу, разведывая его маршруты, — или просто спрятаться в машине, когда охотник будет уезжать, и узнать, как далеко он отправляется? Ведь наверняка к подруге и дочери ездит, не просто же так он днями напролет исчезает!

Но вдруг, совершенно неожиданно, когда «УАЗ» с наклейками в очередной раз зарулил на стоянку, волк заметил, что внутри, кроме водителя, кто-то есть! И еще до того, как двуногий успел заглушить двигатель, он пробежал вдоль ряда машин, заскочил сзади и, когда девочка открыла дверцу — скакнул вперед, крепко прихватил ее за ворот пальто, закинул на спину и потрусил, особо не спеша, мимо капота.

Крик, разумеется, поднялся такой, что небу стало жарко. Кричала от страха девчонка, визжала ее мать, вопил двуногий, ринувшийся куда-то назад через сидушки:

— Убью! Убью, тварь! Пристрелю!!!

Отнеся ребенка на десяток шагов, Вывей разжал зубы и остановился, ожидая продолжения. Охотник даже не вышел, а вывалился из машины, судорожно загоняя патроны в двустволку. Волк торопливо перебежал дальше и встал на фоне полированной «Ауди», на этот раз источающей аромат жасмина. Двуногий вскинул ствол. Вывей напрягся, готовясь отскочить при первом движении пальца — но, при всем внешнем безумии человека, тот сообразил, что первой жертвой картечи окажутся стекла и бока дорогой иномарки, и потому ринулся на сближение.

Волк рисковать не стал — отступая, запрыгнул на машину, пробежал по крыше и багажнику, перепрыгнул на соседнюю. Одна за другой заулюлюкали сигнализации.

— Что тебе надо, тварь?! — остановившись, выкрикнул двуногий. — Вот он я! Это я разорил твое логово! Это я выгнал тебя из парка! Хочешь отомстить — мсти! Иди сюда и отомсти, если сможешь. Мсти мне, а не ей! Зачем тебе моя дочь?!

Вывей резко остановился, спрыгнул на асфальт, вышел на середину проулка и сел напротив него, уже в который раз глядя человеку в глаза.

— Дочь? — опустил ружье тот. — Ты из-за этого пугаешь мою дочь? Я забрал твоих детей, а ты собираешься отобрать моего?

Волк слегка оскалился, показав передние клыки.

— Но ведь с ними ничего не случилось! Они живы! Они живы, целы и здоровы!

Вывей снова тихонько зарычал.

— Что такое, Сергей?! — прижимая к себе дочь, крикнула женщина. — Что происходит?!

— Это волк из Парка Победы! — громко ответил он. — Помнишь, мы с Коляном и Тришкой разорили там логово? Мы забрали двух волчат, а самого матерого так и не нашли. Теперь он не трогает меня, но преследует Оленьку. Он мстит! Он делает то же самое, что сделали с ним мы.

Волк снова подтвердил ответ рыком, не сводя взгляда с ружья, готовый в любой миг скрыться между машинами, едва только ствол качнется вниз.

— Ну, так верни их ему!!! — с надрывным криком потребовала женщина. — Отдай всех! Отдай немедленно! Я так больше не могу. Больше никаких облав! Ты слышишь?! Отдай щенков немедленно!

— Я отдам, — согласно кивнул двуногий. — Отдам. Потерпи только пару дней. До выходных. В субботу отдам.

Вывей поднялся и не спеша, с достоинством, скрылся за автомобилями.

— Он что, понял? — свистящим шепотом спросила женщина. — Он вправду понял, что именно ты сказал?

— Я уже ничему не удивляюсь, — устало ответил тот, убирая ружье в машину. — Ведь это настоящий дикий волк.

Вывей не очень разбирался в днях недели, но отсчитать два утра смог без особого труда. И, разумеется, готовился к встрече весьма тщательно, ожидая от двуногих вполне возможного подвоха. Однако вокруг дома ничего не менялось: не появлялись незнакомые люди, не возникали заграждения, не заводились новые охотничьи псы.

В субботу, незадолго до полудня, возле «УАЗа» одновременно остановились две легковушки. Водители вышли, закурили. Вскоре из дома появился и охотник — на этот раз просто в трениках и футболке, — пожал им руки, коротко спросил:

— Привезли?

— Конечно, брат, — ответил один. — Раз ты говоришь, что надо, значит надо. Какой разговор? Но только не верю я во всю эту мистику.

— Ты просто волков не знаешь, — сказал второй. — Они могут. Это те твари, с которыми порою проще договориться, нежели на принцип идти.

— А еще проще пристрелить нахрен, — бодро добавил первый.

— Это если получится… — многозначительно уточнил второй. — Иногда они успевают первыми.

— Так вы привезли? — снова спросил Сергей.

— Да здесь они, здесь, не беспокойся… — Гости разошлись по машинам и выпустили из салонов большеголовых и вислоухих, но уже порядком подросших зверят. На асфальте щенки увидели друг друга и моментально устроили возню, пытаясь один другого повалить.

— Ты смотри, вон идет, — толкнул второй первого. — Он правда ждал.

— Жалко отдавать барбоску-то, — нахмурился тот. — Может, я, пока он в сторону смотрит, ружьишко вытяну? Оно у меня собрано. Тут, под ковриком.

— Я уже пробовал, — сказал охотник. — Он сразу к машинам жмется. Причем самые дорогие выбирает, поганец. У тебя есть желание «мерина» после картечи за свой счет восстанавливать? Этот кадр от всего нашего клуба за полчаса на ровном месте бесследно скрылся. А как он целую собачью выставку к отраве привел… — Как ни странно, в голосе двуногого прозвучало что-то вроде восхищения. — В общем, я наелся по ухи. Но ты можешь попробовать.

— Смотря какой «мерин», — ответил гость, но про ружье больше не вспоминал.

Вывей подступал шаг за шагом, вглядываясь в детей. Это были они — и все же звери совсем иные. Они были упитанные, веселые и радостные, у них лоснился мех: густой и чистый, словно пуховой, явно недавно вычесанный, от них пахло молоком, копченостью и колбасой, вкуса которой Вывей так и не распробовал. У них появился свой запах, они не таились и не ждали опасности. Это были его малыши — но уже совсем другие волчата. Волки из чужой стаи.

Веселая парочка подскочила к отцу, узнавая, потыкалась мордами в бока, попыталась поймать уши и тут же продолжила возню между собой. Один отскочил к человеку, с которым приехал, вцепился в штанину, зло зарычал, крутя головой, потом скакнул обратно к брату. Они снова набежали на отца — и опять шарахнулись.

И все у них было счастливо и хорошо.

Вывей тихонько тявкнул — но ответа не дождался. Потерся мордой об одного, другого, вытерпел ответный укус. Отступил. Потом дальше и дальше. Но ни один из щенков за ним так не побежал.

Оказывается, они совершенно не нуждались в его спасении. И даже — в его отцовской заботе. Он стал для них лишь памятью. Памятью доброй — но далекой и уже совершенно не интересной.

Волк повернулся и потрусил вдоль проезда, больше не ожидая ничьих шагов позади. Прежний мир уплыл в прошлое для волчат. Теперь он мирно растворялся в памяти и для него.

Где-то там зазвенел телефон, охотник снял трубку, послушал и тяжело вздохнул:

— Не бойся, милая, все хорошо. Клянусь тебе, все хорошо. Он больше не придет. Все кончено. Этому волку больше не за что нам мстить.

Вывей приподнял веки, покосился на гладко выбритого, ухоженного мужика лет тридцати в правильном, хорошем, но неброском сереньком костюме, в правильном коричневом галстуке и с правильной короткой прической, с правильной, доброжелательной, но не дружеской улыбкой и правильно отремонтированными зубами. Попытался поздороваться, однако из горла вырвалось неразборчивое:

— В-ва-у-у-у… Ва-ва!

Он снова закрыл глаза, пытаясь понять, где, в каком мире находится, опять открыл. С одной стороны — он видел палату, увешанную пакетами держалку для капельницы. С другой — вроде как провожал после школы имбирную кареглазку, и язык все еще ощущал вкус сливочного пломбира.

— Отличная попытка! — весело расхохотался сидящий рядом гость. — Давно готовился? Честно говоря, закос под «шизика» вполне мог бы тебе и пригодиться… Если бы мы взяли тебя всего на десять минут раньше. Но поскольку аккурат перед арестом ты ухитрился по факту пожертвовать жизнью, закрыв собой Батарейку от пули, то теперь из разряда подозреваемых, Еремей, ты плавно перемещаешься в категорию свидетелей, и лепить «дурку» тебе совершенно ни к чему.


ЧАСТЬ ТРЕТЬЯПо следу волка


Глава 8


— Ладно-ладно, я понимаю, ты устал, — захлопнул папку гость, и ароматы кожи и смазки взметнулись вверх легким облачком. — Тревожить тебя докторами не велено. Хотя, если честно, они то же самое говорят, даже если насморк у подозреваемого случается. Но ты, я вижу, натурально в беспамятство временами проваливаешься. С завыванием и дрыгоножеством. Впрочем, теперь это уже не моя проблема. Если сотрудничать со мной ты не желаешь, то и прочие проблемы пойдут уже не по моему ведомству. Протокол же мы таким как есть, по данным наблюдения, подмахнем. Согласен?

— Подмахивайте, — согласился Вывей. — Главное, чтобы моей подписи там не было… Как там меня зовут?

— Только не говори, что у тебя опять провалы в памяти! — предупредил, грозя пальцем, мужчина. Судя по запаху, побрился он совсем недавно. Наверное, как раз перед поездкой в больницу.

— Нет-нет, никаких провалов, — честно ответил Вывей. — Но только все-таки, как меня зовут?

— Еремей Варнак, — прищурившись, сказал мужчина. — Это ты. А я — Широков Сергей Васильевич, Федеральная служба безопасности, заместитель начальника Отдела физической защиты. Как ты сюда попал, тебе тоже рассказать?

— Нет, я все вспомнил. Я спас вашу Батарейку от бандитской пули. Просто после этого у меня был очень длинный и запутанный сон.

— Как-нибудь расскажешь, — кивнул гость. — Доктор уверен, что это воспоминания о бытии душ по другую сторону жизни.

— Но он же не знает, что я видел?

— Зато знает, в каком ты был состоянии. Давай попробуем еще раз, коли у тебя случился приступ пробуждения склероза: ты можешь сказать, почему ты закрыл от пули гражданина Белокотова?

— Я стремился исполнить свой гражданский долг!

— Молодец, — хмыкнул Широков. — Больного головой изображаешь на пятерку.

— Неправда ваша, Сергей Васильевич, все как раз наоборот. Если я Константина Белокотова спас, то подозреваемым быть не могу, и расследовать вам тут совершенно нечего. Зачем допрашиваете? Расколоть пытаетесь?

— Ну, тут все как раз просто, — широко и дружелюбно улыбнулся гость. — Делопроизводство у нас так устроено, что, коли папочка открыта, все вопросы, в ней заданные, надобно закрыть и только после этого в архив отправить. А правильно ее открывали, неправильно — это уже момент второстепенный. В любом случае довести до конца следует. Порядок есть порядок. Этим я, собственно, теперь и занимаюсь. Закрываю вопросики. А там дальше уж как заведено: передам отчет по ведомственной принадлежности, они дело сверстают, далее в прокуратуру, в суд — и вперед по долгой одноколейке к заснеженным сопкам.

— К каким сопкам?

— Ну, ты прям как маленький, гражданин Варнак! — развел руками фээсбэшник. — Ты, когда гражданина Белокотова от смерти собою закрывал, убийце раны, несовместимые с жизнью, нанес? Нанес. А как нанесение таких ран Уголовным кодексом трактуется, знаешь? Знаешь. Убийство при отягчающих обстоятельствах, от пятнадцати до пожизненного. Или ты думал это как, лапкой затереть?

— Но ведь я же этого… вашего Батарейку спасал!

— Ты, лейтенант, часом, не с Луны свалился? У нас в Уголовном кодексе даже статьи о самообороне по факту не существует! Сроки лепятся только так, даже если жизнь свою защищаешь. А ты за постороннего человека вступился. Сам, не по долгу службы, без приказов, без договоров. В общем, не имея для сего поступка ни единой отмазки. Для тебя не то что оправдания, даже смягчающего обстоятельства в Кодексе никем не придумано. Так что, убийство без вариантов и разночтений. Получишь полный срок. — Теперь гость был уже не дружелюбным, а жестким и холодным. — Но есть шанс оформить случившееся как действия агента нашей службы. Если ты, конечно, проявишь необходимую лояльность. Так что, ничего рассказать не хочешь?

— Нечего мне говорить, — откинул голову на подушку Еремей. — Попал по дурости. Не первый раз. Видно, так уж на роду всем русским написано.

— Да уж не первый, не первый, — голосом ледяной статуи подтвердил Широков. — Объект Батарейка, давая показания, отметил, что именно ты был тем мотоциклистом, который спас ему жизнь на Мещерском шоссе. Остановил вымогателей. Тройное убийство, чистый «глухарь». А тут вдруг для полицейских такая радость! Итого, лейтенант, на тебе уже четыре трупа. Если получишь пожизненные хотя бы за каждый второй, то их у тебя будет уже два. Не упускай шанс. Расскажи, на кого работаешь, и я запишу тебя двойным агентом, с риском для жизни выполнявшим задание Отдела физической защиты. И вместо тюрьмы ты получишь орден. Или два, по одному за каждый эпизод.

— Мне говорить нечего, — отрезал Варнак.

— А жаль, лейтенант, очень жаль, — причмокнул гость. — Если ты не желаешь помогать себе сам, то я тем более не смогу ничего сделать. На днях сюда должен приехать гражданин Белокотов, мы проведем опознание — и все… Я ему объяснил, что у нас есть хорошая возможность упечь в тюрьму по совокупности очень опасного преступника, и Батарейка проникся. Весьма. Просто рвется помочь следствию. Так что… Думай. Не стану больше отвлекать. Ты, главное, себя береги. И выздоравливай.

Физически Еремей Варнак восстанавливался довольно быстро: как только дырки зарубцевались — молодое тело стало легко набирать вес и силу. А вот умственно… Умственно Ерема никак не мог избавиться от ощущения, что продолжает вполглаза смотреть на мир из души волка, бегающего где-то по городским кварталам, играющего с девочкой, ловящего крыс и наслаждающегося текущей в горло парной кровью. Порою впечатления становились настолько сильны, словно он больше находился там, а не здесь, привязанным к больничной койке.

Правда, докторам он про свои галлюцинации предпочитал не говорить. Опасался, что залечат галоперидолами до полного растительного состояния или просто переведут в психлечебницу, и все — будет с клеймом на всю оставшуюся жизнь. И это — если дешево отделается. Могут ведь и скальпелем в мозгах покопаться. Поэтому о волке и крысах он молчал, всего лишь сладко причмокивая иногда без всякого повода, и отъедался супами и кашами, что выделяли ему по нормативу усиленного питания.

Веселье закончилось, когда через неделю после визита господина Широкова за ним и вправду приехал конвой, заковал в наручники и в зарешеченном броневичке, пахнущем типографской краской, покатил куда-то по городу. Через час они вышли во дворе, насквозь пропитанном ароматами жженой бумаги и свежего цемента, а легкий болотный дух выдавал близость большой проточной реки. Сами болота ощущаются чуток иначе — почти тот же запах на них тяжелый и стоячий, без свежести…

— Руки за спину, — скомандовал конвойный, — голову вниз. Под ноги смотреть!

Его завели на тесную лестницу, на третьем этаже велели свернуть в коридор и препроводили в кабинет, владельца которого с головой выдавал мятный, со спиртово-мускусной примесью, аромат.

— Здравствуйте, Сергей Васильевич, — поднял голову Варнак.

— Ну, я-то ладно, — ответил тот, как и положено — аккуратно бритый, выглаженный и причесанный, словно вылизанный любящей кошкой-мамочкой. — Я пока не жалуюсь. Главное, что ты теперь на ногах. Ладно, не будем отвлекаться. С этими проклятыми пробками вечно ничего не успеваем. К опознанию все готово, выбирай место между понятыми…

В кабинете на диванчике у стены уже сидели двое таких же плечистых, высоких и коротко стриженных молодых ребят в полурасстегнутых потертых куртках и рубашках с кожаными галстуками. Просто новообретенные близнецы какие-то. Еремей, не мудрствуя, сел сбоку.

— Оч-чень хорошо! — кивнул Широков. — Сейчас пригласим пострадавшего.

Он вышел, старательно затворив тяжелую дверь, но сквозь нее все равно были хорошо слышны и шаги по мягкому ковру, и разговоры курильщиков у дальнего окна. По сочащемуся запаху Варнак мог даже сказать, что один из них курит легкие сигареты, а другой — натуральный «Беломор».

— Очень рад, что вы приехали, Константин Викторович, — остановился перед дверью Широков. — Сейчас мы проведем опознание. Прошу вас не бояться, ни о чем не беспокоиться и говорить всю правду. Я понимаю, что подозреваемый спас вам жизнь и принял в себя предназначенные вам пули. И за этот поступок начальник Управления даже решил наградить его почетной грамотой за своей подписью. Но при этом подозреваемый убил человека, и за это преступление он должен получить свои пятнадцать лет колонии строгого режима или пожизненное заключение. Так что не волнуйтесь. Давайте посадим этого негодяя, и наша совесть будет чиста.

Ручка ушла вниз, дверь открылась, и Сергей Васильевич пропустил вперед чинушу, в ФСБ более известного, как Батарейка: все такого же лопоухого, сытого и холеного, но только теперь бритого почти наголо и пахнущего дрожжевым тестом, ванилью и совсем чуть-чуть — хлорной известью.

— Подождите, сперва подойдите сюда, распишитесь, что предупреждены об ответственности за дачу ложных показаний. — Широков поманил свидетеля к столу. — Вот здесь и здесь. А теперь посмотрите внимательно на этих людей. Скажите, пожалуйста, вам знаком кто-нибудь из них?

— Да, конечно, — уверенно кивнул Белокотов. — Вот этого я видел много раз…

Он указал пальцем на Еремея.

— Вы уверены, не ошибаетесь?

— Абсолютно уверен! Видел несколько раз совсем близко. Но вот имени и фамилии, к сожалению, не знаю.

— Прекрасно. Татьяна, запишите, пожалуйста в протокол, что свидетель указал на гражданина Варнака. Поясните, пожалуйста, Константин Викторович, где, как и при каких обстоятельствах вы видели этого человека?

— Он мой сосед по дому, живем на одной лестничной площадке.

Сергей Васильевич громко хрюкнул, схватился за горло, мотнул головой:

— Простите, поперхнулся. Так когда и где вы познакомились с гражданином Варнаком?

— Он живет на той же лестнице, что и я. Мы несколько раз сталкивались в подъезде.

— Тань?

— Я записала, — ответила девушка, что скромно сидела в уголке за ноутбуком.

— Прошу вас уточнить, гражданин Белокотов: опознанный вами гражданин имеет какое-либо отношение к событиям у гостиницы «Турист»?

— Да, возле гостиницы он оказался одной из первых жертв перестрелки. Получил несколько пуль в спину и упал.

— Однако в прошлый раз вы указали, что именно он нанес смертельные удары гражданину Станиславу Никольски. Как вы объясните подобное расхождение в показаниях?

— Оказавшись в центре перестрелки, я испытал сильный нервный шок и плохо осознавал происходящее. Разумеется, меня сильно удивило присутствие моего соседа по дому среди жертв, и мне врезалось в память его лицо. Именно поэтому, находясь в состоянии сильного душевного волнения, я и указал на него, как на убийцу. Хотя на самом деле, конечно же, преступники дрались между собой и стреляли во все стороны. — Свидетель толкал свою речь настолько гладко и правильно, без запинок, что Варнак понял: он успел проконсультироваться с хорошим адвокатом. — Чего только не примерещится со страху, когда вокруг стреляют, размахивают ножами, а тебе на руки падает без сознания окровавленный сосед по дому?

— Он был без сознания?

— Да, — кивнул свидетель.

— Вы уверены? После первых прозвучавших выстрелов гражданин Варнак потерял сознание?

— Абсолютно уверен! — кивнул Белокотов. — Правда, я не медик.

Он явно заранее прорепетировал все возможные вопросы.

— Хорошо, тогда давайте вернемся к эпизоду на Мещерском шоссе.

— Это был не он, — не дал даже спросить чинуша. — Просто мне показалось знакомым лицо пострадавшего от убийц у гостиницы, и поначалу я решил, что это именно он преследовал на мотоцикле «БМВ» преступников, но потом сообразил, что это просто мой сосед по дому. Потому знакомым и показался. И к событиям на шоссе он отношения не имеет.

— Таня, ты записала марку мотоцикла? — скривился Сергей Васильевич.

— Да.

— Гражданин Белокотов, вы хорошо разбираетесь в мотоциклах?

— Ничего в них не понимаю.

— Тогда почему вы решили, что мотоцикл был марки «БМВ»?

— Большой, с черным бензобаком, синенькая эмблемка, цилиндры мотора торчат в разные стороны. Разве они не все такие?

Настроение Еремея с каждой минутой становилось все лучше. Его зеленый потасканный «Урал» из-под такого описания выпадал начисто, не придерешься.

— Хорошо, гражданин Белокотов, — задумчиво произнес Сергей Васильевич. — Итак, вы опознаете в гражданине Варнаке человека, который проживает с вами в одном доме и который во время криминальной разборки возле гостиницы был ранен и упал на вас в бессознательном состоянии после первых выстрелов. Я правильно понял ваши слова? На Мещерском шоссе вы его не видели, а о преступнике можете сообщить только то, что тот передвигался на мотоцикле марки «БМВ» с черным бензобаком?

— Да.

— Тогда у нас получается отдельно протокол опознания и отдельно протокол допроса со вновь открывшимися обстоятельствами, — решил хозяин кабинета. — Таня, распечатай, пожалуйста.

— Гражданин Белокотов, подойдите сюда, — позвала девушка. — Посмотрите, правильно ли записаны показания с ваших слов? Сперва опознание, там короче.

Чинуша отошел в угол, глянул ей через плечо, кивнул:

— Опознал соседа по домашнему подъезду, пострадавшего в перестрелке. Да, все правильно.

Что-то зашуршало — девушка опустила руки вниз, достала распечатку, подала ручку:

— Здесь распишитесь и здесь, пожалуйста. С расшифровкой фамилии.

— Ага, — с готовностью поставил закорючку Белокотов.

— Понятые, распишитесь, пожалуйста, — пригласила она.

«Близнецы» Варнака подошли к столику.

— Это понятые? — удивился Еремей.

— А ты полагаешь, они не видели всего происходящего? — усмехнулся Сергей Васильевич. — Благодарю, лейтенанты, свободны.

Парни щелкнули каблуками и вышли из кабинета.

— Таня, покажи, пожалуйста, гражданину Белокотову, где у нас можно попить кофе. А я тут с нашим героем парой слов перемолвлюсь. Возможно, нам еще какие-нибудь дополнения в протокол внести придется. Не беспокойтесь, Константин Викторович, мы вас надолго не задержим. Минут на сорок самое большее.

Чинуша кинул на Еремея многозначительный взгляд и первым выплыл в коридор. Девушка скрылась следом.

— О чем же нам с вами теперь говорить, Сергей Васильевич? — широко ухмыльнулся Еремей. — Все же ясно, я тут везде ни при чем, никого не трогал. Невинная жертва.

— Не ёрничай, — серьезно ответил Широков. — А то я включу в материалы дела оперативную видеосъемку, сличу следы орудий преступления у гостиницы и на Мещерском шоссе, сверю отпечатки колес, которые есть в материалах дела, с протектором твоего мотоцикла — и будет тебе в подарок билет на столь любимый нашими бардами поезд Воркута-Магадан.

— Чего же тогда не включаете?

— Даже сам не знаю, Еремей, — задумчиво потер виски тот. — Наверное, потому, что все это будет предельно законно, но как-то не очень справедливо. Не совсем по совести. Я, поступая на службу, давал клятву служить своей Родине, а не букве закона. Для моей Родины ты опасности не представляешь.

— Зачем же тогда, Сергей Васильевич, вы служите закону, если со справедливостью он никак не стыкуется?

— Как забавно… — Хозяин кабинета отступил и присел на край стола. — Мир меняется, люди приходят и уходят, все кричат о необратимых переменах и о том, что молодежь давно не та… Но каждый год у всех лейтенантов неизменно возникают одни и те же вопросы… Разница между законом и справедливостью в том, Ерема, что закон един для всех, а справедливость — у каждого своя. Вокруг полно человечков, которые считают, что будет справедливо, если люди перестанут есть мясо, носить шкуры, жечь бензин, а лучше всего вообще передохнут все до единого, предоставив травкам и зверькам жить весело и счастливо, и экологично жрать друг друга под корень без нашего вмешательства. А другие уверены, что справедливо — это если все поделить, разровнять и заасфальтировать, а всяких зверьков показывать только в зоопарке да по телевизору. Для кого-то справедливо, если копеечную водку в магазинах за копейки же и продавать будут, а для другого — если ее вообще запретят начисто, закатав в бетон вместе с производителями. Для кого-то справедливо, когда все молятся Аллаху всемогущему, а для кого-то — когда на Ивана Купалу можно купаться голышом в центре города. А для того, чтобы все эти разные справедливости уживались в одном обществе, и придуман его величество Закон. В законах нет, не было и никогда не будет никакой справедливости. Он придуман не для этого. Закон существует для того, чтобы все члены общества соблюдали одинаковые правила совместного проживания, а не грызли друг другу глотки ради высшей справедливости.

— И поэтому того, кто остановил убийцу или работорговца, нужно сажать на пятнадцать лет?

— Ты меня что, не слышал, Еремей? В законе нет справедливости. Это просто свод правил, набор буковок и запятых. И по букве закона, человек, поставивший капкан на вора, сядет в тюрьму. А человек, который хранит дома снаряженный капкан на том же самом месте, не получит даже порицания. Буква закона: нет умысла — нет преступления. Именно поэтому человек в форме, застреливший насильника, получает премию за честное исполнение своего долга, а простой прохожий, сделавший то же самое, получает пятнадцать лет за самосуд. Именно поэтому отряд спецназа, выполняя приказ освободить пленных и уничтожить банду, получает медали и ордена, а сделав то же самое самостоятельно, все спецназовцы немедленно оказываются под следствием за превышение служебных полномочий. Да-да, именно про тебя и твою группу я сейчас и говорю! Вашу группу пытались посадить не за то, что вы освобождали украденных детей, а за то, что делали это вопреки положенным для такого подвига правилам. В законодательстве нет справедливости, Варнак! Это свод правил, направляющих поведение людей в интересах всего общества. Закон требует, чтобы люди не вершили самосуд, а задерживали преступников и карали их гласным судом. Если это не получается — чтобы преступников карали или задерживали специально облеченные правом на такое действие люди в форме. Закон запрещает случайному прохожему вступаться за девушку, которую насилуют на улице. Он должен вызвать полицейский патруль. Полезет сам — сядет в тюрьму.

— Но ведь это сумасшествие, а не законодательство!

— Варнак, наше законодательство развивается в этом направлении уже не первый век! От вывешивания воров на столбах и дуэлей чести — к судебным прениям и компенсации морального вреда. И на тебя, д'Артаньяна всего в белом со сверкающей шпагой, приходится десять тысяч обывателей, которых этот закон вполне устраивает.

— Согласных с тем, чтобы их безнаказанно резали на улице?!

— Это уже который раз… — загнул пальцы Сергей Васильевич. — Пятый? Пятый раз я тебе говорю, что в законе справедливости нет. Каждый день многие десятки детей насилуются и убиваются, многие девушки сходят с ума, многие сотни взрослых людей гибнут исключительно потому, что закон запрещает им сопротивляться преступникам. Однако, раз такой закон продолжает существовать, раз никто не пытается его изменить, никто не требует изменений — значит, общество готово платить такую цену за общее спокойствие. Или, может, ты слышал о митингах протеста против запрета на владение «короткостволами» и статьи о превышении пределов самообороны? Нет? Вот то-то и оно. Мы живем в индустриальном мире, Еремей Варнак, в мире с высокой степенью разделения труда и узкой специализацией. И уничтожением преступности должны заниматься специально обученные специалисты: полицейские, ОМОН, ФСБ — а не токари, пекари или балерины. Поэтому бороться с преступниками обывателям закон запретил. Я могу думать об этом все, что угодно — но закон есть закон.

— Блин, Сергей Васильевич, как же вы служите-то тут с такими мыслями?

— Я ловлю преступников, Еремей, если ты забыл, и защищаю людей. Так что у меня с этим парадоксом никаких проблем не возникает. Меня, если честно, самого удивляет, почему людям у нас запрещено сопротивляться насилию. Но я на службе и обязан выполнять требования общества, которому служу. А оно считает обязательным именно это.

— Ну, и почему тогда, Сергей Васильевич, вы не доводите мое дело до конца? Почему срок не лепите?

— Потому, что справедливости нет у закона, — вздохнул Широков. — А я всего лишь человек. В настоящий момент воспользовался обстоятельствами и позволил себе слабость. Только ты не думай, что это хорошо. Ведь на моем месте вполне мог оказаться кто-нибудь другой, с иным чувством справедливости. Развелось ныне вокруг изрядно горлопанов, которые уверены, что права человека существуют только и исключительно у насильников, убийц и грабителей, но отсутствуют у их жертв. И за то, что ты прирезал стрелка вместо того, чтобы, прохаркавшись кровью, зачитать ему его права, напоить кофе и проводить к оборудованной кондиционером машине, такой справедливец быстро бы содрал с тебя живого шкуру, натянул на барабан и таскал по улицам под радостную мелодию Марсельезы. Это плохо, когда мы поступаем не по закону, а по справедливости. Это очень плохо. Такого быть не должно. Но иногда трудно удержаться. Будем считать, что в этот раз тебе просто повезло.

— Я учту.

— Учти, учти… Что-то мы не о том заболтались. Я ведь хотел о другом поговорить. Впрочем, теперь, когда я выпустил из рук главное средство воздействия, ты уже точно не признаешься, кто вам платил и почему. Сегодняшний план ведения допроса у меня накрылся. Впрочем, учитывая твой дурной характер, буйную биографию и изрядное упрямство, видимся мы, я так полагаю, не в последний раз. Можно и отложить. На сегодня в управлении запарка, так что торопить никто не станет. Оставлю твою загадку на десерт. Ты у нас не ядовитый, ничего конторе не испортишь. Скажу, что завербовал, никто и теребить не попытается, и другому дело не передаст. Про чужих агентов в службах спрашивать не принято.

— Я не буду на вас работать, — покачал головой Варнак. — Мне знакомства с его величеством Законом хватило на всю оставшуюся жизнь. Больше не хочу. Предпочитаю справедливость. Самую дикую и бескультурную.

— Да куда ты денешься, Еремей? — дружелюбно улыбнулся Широков. — Не хочешь сотрудничать по согласию — буду использовать «втемную». Точнее, именно так и буду. Я ведь тебе, заметь, сотрудничества и не предлагал.

— Даже не надейтесь!

— Что, бросишь Батарейку без охраны?

— А при чем тут он?

— Ты забыл? Наша служба должна обеспечивать ему охрану. Если этим занимаешься ты, я своих людей снимаю и перевожу на другие направления. А в отчете ссылаюсь на твое содействие. Ну что, Варнак, бросишь ради понтов своего знакомого без охраны, или как? — Широков чуть помолчал, словно дожидаясь ответа. — Вот видишь… Никуда-то ты не денешься. Нравится, не нравится — но лямку тянуть будешь. Работать на контору и на закон. Тот самый, что тебе не нравится. Да и не только тебе. Но закон есть закон. Утешу тем, что ты об этом хотя бы знаешь. Большинство тебе подобных обычно ничего и не подозревают. Хотя трудятся как пчелки.

— Тоже телохранители?

Сергей Васильевич вскинул указательный палец и предупреждающе покачал:

— Ай-я-яй! Не нужно задавать таких вопросов. Много будешь знать, скоро состаришься. Неужели в детстве не учили?

— Я двоечник. Мне такие уроки не впрок. С детства хроническим любопытством страдаю. Раз уж я вашим внештатным агентом оказался, Сергей Васильевич, может, подскажете, отчего гражданина Белокотова так часто шлепнуть пытаются? Мне ведь это при работе пригодиться может. Если он такой ценный субъект, почему вы ему нормальной охраны не дадите, почему этим любители вроде меня должны заниматься?

— Расскажу, Еремей. Вот это как раз расскажу. — Хозяин кабинета наконец-то слез со стола, обошел его и сел в кресло, ужасно воняющее древним дерматином. — Понимаешь, тут такая штука получается, что… Что есть силы, которые очень хотят нас уничтожить.

— Да я наслышан, — пожал плечами Варнак. — И про либералов, и про гражданское общество.

— Как бы тебе это объяснить, чтобы под статью о разглашении не попасть?.. — В задумчивости Сергей Васильевич пропустил его ответ мимо ушей. — Пожалуй, проще всего на чужом примере. Как только войска США вторглись в Ирак, там стали происходить странные несчастные случаи. Там стала гибнуть, словно от чумы, вся научная элита страны. Лингвисты, химики, физики, математики, биологи, филологи. Многие, конечно, эмигрировали от ужасов войны в США. А тех, кто не захотел, вдруг стали забивать религиозные фанатики, они травились плохой водой и попадали под шальные взрывы, их резали хулиганы и убивали шальные пули… По странному стечению обстоятельств, несколько раз на месте их гибели заставали агентов спецслужб одной очень активной страны. Но там, в неразберихе — поди проверь. Впрочем, даже сами американцы признали, что арестованные ими несколько десятков профессоров пропали без вести, что профессора Мухаммада аль-Измирли, химика с мировым именем, в тюрьме забили палками до смерти. Профессора географии Сабри Аль-Байати просто расстреляли, профессора Ибрагима Загира расстреляли, профессора Абдель-Латиф Аль-Майяхи тоже. В Иране поначалу тоже было много похожих несчастных случаев с научной элитой, но… Но, видать, борцы за демократию таким методом с планом не справлялись, поэтому сбросили маску и начали тупо, но эффективно отстреливать и взрывать всех, кто смог защитить хотя бы докторскую диссертацию. Профессор Маджид Шахриари взорван заложенной в машине бомбой с радиовзрывателем. Доктор Ферейдун Аббаси взорван заложенной в машине бомбой с радиовзрывателем. Профессор Масуд Али Мохаммади застрелен. И так далее, и так далее… В общем, там за минувшее десятилетие погибло или пропало без вести больше трехсот наиболее известных ученых.

— Ч-черт!

— Ага, — подтверждающе кивнул Широков. — Именно так. Физически уничтожаются в первую очередь физики, химики, историки. Думаю, не нужно объяснять, что это значит? Страна без науки, без ученых — это толпа голозадых папуасов. Если страшно начинать войну открыто — уничтожь научную элиту врага. А дальше противник быстро протухнет сам. Не сможет делать открытия и вести передовые разработки, проиграет конкуренцию в промышленности, в экономике, сможет изготавливать только устаревшее вооружение… Ну, а потом — «бесполетная зона», «восстание против тирании», расстрел всех, кто желает сохранить страну. Это я к чему? К тому, что после прихода к власти великого преобразователя и самого известного секретаря райкома товарища Ельцина у нас в стране погибло от рук хулиганов, отравилось некачественной водкой, были ограблены и убиты или поскользнулись без свидетелей на сухой дорожке четыре с половиной тысячи научных работников, отказавшихся эмигрировать в страны Запада. Ровным счетом погибало по серьезному ученому каждый день. После прихода Путина этот процесс удалось решительно переломить, но попытки потенциальных друзей уничтожать наших перспективных ученых продолжаются. Попытки, увы, порой удачные. Система сознательной дебилизации народов заключается не только в пропаганде водки и ток-шоу, Еремей. Воздействие идет по всем уровням, идет нагло и постоянно. А приставить охранника к каждому ботанику, сам понимаешь, мы не способны. Приходится делать упор на агентурные данные.

— На Белокотова объявили охоту?

— Не совсем, — покачал головой хозяин кабинета. — Скажи, ты знаешь, что такое Большой андронный коллайдер?

— Знаю. Всемирный суперускоритель.

— Почти правильно, — после короткой заминки кивнул Сергей Васильевич. — А ты в курсе, что у нас, в России построен его аналог?

— Того самого, на который вся планета скидывалась? — недоверчиво склонил голову Варнак.

— А куда денешься, если половина мировой ядерной физики — это как раз Россия и есть! Пришлось строить свой, в Институте ядерной физики. ПИК.[1] На тепловых нейтронах, с отдельным реактором. Запущен в Гатчине две недели назад. Событие мирового значения. В марте же, за месяц до того, просочилась информация, что в связи с этим прорывом русскую физику предполагается слегка проредить. Дабы просадить ее уровень к общему европейскому знаменателю. А желательно и еще ниже. Константин Белокотов — ведущий специалист по физике низких температур, занимается сверхпроводимостью, принимал активное участие в строительстве. Посему именно он и попал в разработку как одна из самых вероятных кандидатур. Как видишь, не ошиблись. Беда в том, что на прицеле может оказаться еще не одна сотня человек. И на всех нас крайне не хватает. Теперь я оставлю его на тебя, сниму с наблюдения троих людей, переведу на другие направления — и мне станет хоть чуточку легче.

— Вот, блин! — только и смог ответить Варнак.

— Ага, — опять подтвердил Широков, открывая ящик. — Вот, возьми мою визитку. Ты можешь на меня не работать, твое право. Но чисто по-человечески, если вдруг соберешься его бросить, позвони. Чтобы я успел вернуть охрану до того, как появятся стрелки из Империи Добра.

— «Втемную», — буркнул Еремей, пряча визитку. — Вечно вы на чужом горбу выехать норовите.

В дверь постучали.

— Сорок минут, — отметил Сергей Васильевич. — Как часы!

Кофе в конторе, как понял Варнак, был растворимый. Еще от чиновника крепко несло солеными крекерами, а вот к запаху девушки явственно добавился мускусный дух. Похоже, Константин Белокотов смог чем-то возбудить ее интерес. Впрочем, сам он, кажется, никакого интереса к чужой секретарше не испытывал.

— Думаю, гражданина Варнака нам придется все же освободить, — признал Широков. — Поскольку с санкцией на его арест, по причине пребывания в коме, никто не обращался, то и формальности с этим особые не нужны. Документы твои у меня, выпишу пропуск — и свободен. Гуляй. И вы, Константин Викторович, тоже свой пропуск давайте.

— А где мой мотоцикл, кто-нибудь знает? — спохватился Еремей.

— Это вещдок, — не поднимая головы, сообщил хозяин кабинета. — Дело еще не закрыто, посему он опечатан.

— Но владелец имеет право взять транспортное средство или иную ценность на ответственное хранение, — вдруг вмешался чинуша, и от него тоже пахнуло мускусом. Видать, от гордости за находчивость.

— Имеет, — не стал спорить Широков. — Тань, распечатай ему форму заявления, пусть подпишет. Потом я наложу на ходатайство резолюцию, отдам начальнику, тот спустит к экспертам, те завизируют, что все положенные тесты сделаны, вернут назад, он тоже завизирует, направит ко мне, я передам Тане… И месяца через полтора вам, гражданин Варнак, позвонят.

— Блин, — высказал свое мнение Еремей.

— Пустяки, — рассмеялся Сергей Васильевич. — Тебе все равно управлять машиной ближайший месяц крайне не рекомендуется. Тем более мотоциклом. Не мною — медиками из Джанелидзе. А уж за месяц я всяко за недоказанностью дело закрою… Если ты опять чего не отчебучишь, конечно же. Но ты уже знаешь, как можно обойтись без тяжелых последствий в подобной ситуации. Вот ваши пропуска. Большое спасибо за содействие следствию.

Они с Белокотовым вышли вдвоем, и за дверью тот сразу остановился, повернулся к Варнаку:

— Хочу сказать вам спасибо. Вы спасли мне жизнь. Я… Я не представляю даже, как можно отблагодарить за такое. Если я что-то могу… В общем, все что угодно.

— Не напрягайтесь, Константин Викторович. Я человек служивый, лезть под пули — моя работа. Я не вайнах какой-нибудь — за чужую жизнь плату требовать.

— Костя, — поправил его чинуша. — Просто Костя. Не нужно на «вы».

— Рома, — кивнул Варнак и пожал протянутую руку.

— Очень приятно. Я на машине, могу подвезти. В смысле, вообще домой отвезти, в Москву. Или вы сейчас на работе?

— Давай уж тогда на «ты», раз так решили. С работой и не знаю пока. Но, думаю, поехать вместе будет проще для нас обоих.

Они спустились вниз, забрали с парковки джип, выехали на Литейный проспект, встали в пробку. Пауза затянулась, и Еремей спросил:

— Я слышал, тебя поздравить можно? Вы какой-то безумно крутой ПИК запустили?

— Спасибо за поздравление, конечно, — недоуменно повернулся к нему Костя, — но только мы его три месяца назад загрузили.

— Широков сказал, две недели тому.

— А-а, вот оно что, — ухмыльнулся Белокотов. — Не, он тебя обманул. Две недели назад ленточку резали. А физический пуск ПИКа случился аж двадцать восьмого февраля. Дело в том, что ядерный реактор-не магазин. И его пуск не по ленточке исчисляется, а по первому поцелую.

— Чего? — не понял Варнак.

— Того, — улыбнулся Белокотов, продвинувшись к светофору на несколько шагов. — По первому поцелую жизнь реактора отсчитывается. Двадцать восьмого февраля к реактору подвезли первые сборки. В два часа три минуты великий Кир Александрович Коноплев в белых перчатках поднял одну из них, торжественно поцеловал, передал техникам, ее подвесили к штанге, и она медленно поехала вниз, в бирюзово-светящуюся воду. С этого мгновения реактор и дал свою первую мощность. Аж целых три ватта. Как раз потянет, чтобы запитать подсветку у меня на приборном щитке. Это при том, что полной мощности у реактора целых сто мегаватт! Хватит, чтобы осветить ночью весь этот город. Правда, основная задача реактора — это выработка не света, а медленных тепловых нейтронов. Они используются как подсветка у обычного микроскопа. Так что, по сути, мы построили этакую большую лупу для разглядывания атомов. Знал бы Левенгук…

Машина тем временем медленно проползла по Литейному проспекту, по Загородному, повернула на Звенигородскую улицу. Варнак слушал, отвечал, смотрел в окна — но никак не мог избавиться от ощущения, что сейчас, в эти самые минуты, лежит за полудохлым кустом барбариса, пахнущим нестиранными носками, и дожидается из школы повелительницу пломбиров. Галлюцинация была столь ясна и отчетлива — что он даже попытался встать. И волк — поднялся!

Еремей тряхнул головой, избавляясь от наваждения, и побежал навстречу знакомому имбирному запаху.

— Чего дергаешься? — покосился на него Белокотов.

— Больницу вспоминаю.

— Ну да, представляю, — усмехнулся тот. — Почти месяц на искусственном питании. Сейчас из города выкатимся — у «Ленты» тормознем. Водички и чего-нибудь пожевать купим в дорогу. Кофейку выпьем. Это ничего, что я тебя без спросу сразу в Москву везу? Никаких планов не срываю?

— У меня по планам было два пожизненных, — криво усмехнулся Варнак. — Немножко сорвалось — но хрен с ними, с такими планами. Лучше я в джипе внезапно покатаюсь.

— И это правильно! — согласился Костя.

Варнак опять поежился — на этот раз от того, что девочка потрепала его по загривку, но теперь Белокотов уже ни о чем не спросил.

На выезде из города они завернули на парковку, зажатую между несколькими магазинами, купили минералки, сухариков и чипсов, выпили кофе с пирожными, двинулись дальше. Садясь, Еремей заметил на заднем сиденье ноутбук, указал пальцем:

— Можно?

— Конечно, — не стал возражать Белокотов.

— А интернет есть?

— Еще километров пятьдесят должен быть. Потом из зоны покрытия выйдем.

— Ну, за полчаса успею, — открыл он крышку компьютера… И где-то в его галлюцинациях девочка увидела, как волк, приподняв лапу, попытался нажать на кнопки несуществующей клавиатуры. — Как тут поисковик включить?

— В правом верхнем углу в окошке запрос набери.

— Вижу, гугл… — Еремей ненадолго задумался, как лучше спросить, потом набил: «Погиб профессор». И чуть не крякнул от вывалившейся ленты новостей: — Вот козлы! Только штаны за казенные деньги просиживать умеют.

— Ты чего? — стрельнул взглядом на экран Белокотов, отвернулся, снова стрельнул: — Не понял… У нас что, внезапный мор на профессуру случился?

Он проехал еще метров триста — и внезапно затормозил, свернул на обочину, выхватил ноутбук из рук Варнака, забегал глазами по экрану, открыл одну ссылку, вторую, третью. Лицо его пошло пятнами, от тела запахло мускусом, голос осип:

— Подожди… Ты хочешь сказать, что это не случайности?! Что на меня охотятся? Меня хотят убить?

— С чего ты взял, Костя?

— Ни хрена себе — «с чего»?! Ты меня совсем за дурака держишь?! Ты сам-то посмотри, что тут наоткрывал от безделья! «Сброшен с лестницы профессор химии и биоорганики Александр Шкроб». «Убийца профессора Проскуряковой не найден». «Зарезан кухонным ножом профессор-математик МГУ Вячеслав Федоров». «Зарезан кухонным ножом профессор Николай Валягин». «Бесследно исчез известный ученый-химик профессор Сергей Бахвалов». «Профессору Бугаенко неизвестные проломили голову». «Убит профессор Артемьев». «Отравлен Сергей Вовк, доктор технических наук, лауреат Государственной премии». «Профессору Чичурину проломили череп». «Найден мертвым известный генетик Леонид Корочкин». «Погиб физик-ядерщик Аркадий Муллин». «Убит известный специалист по вопросам ядерного вооружения Александр Пикаев». «Убит профессор Бияков». «В машину профессора Бажанова врезалась иномарка, ученый скончался». «Профессор Страчунский убит в своем номере». «Забит битами микробиолог профессор Валерий Коршунов», «забит битами профессор Брушлинский», «убит профессор Дружинин». Убит, зарезан, зарезан, убит, найден мертвым, забит хулиганами. Они же… Они же не от старости в постельке скончались! Это же… — Он пролистал страницы ссылок. — Это же десятки убитых! Много десятков. У нас что, миллион профессоров в стране, чтобы именно с ними постоянно смертельные случайности происходили? Ой-ё-о-о…

Он схватился руками за голову, закрыв глаза и слегка покачиваясь.

— А я все думал: что за невезуха? — уставился он на Ерему. — То хулиганы, то подставлялы, то стреляют, вино подменяют… Это же ты, только ты меня уже три раза в последний момент от смерти спасал! Если бы не ты, меня бы тоже… уже нашли. Что же это творится-то, Рома? Какого черта это творится?! Они что, Рома, будут за мной гоняться, пока не убьют?

— Выловим раньше, — пообещал Варнак.

— Так ведь это только профессура у тебя в поиск вбита. А если по академикам поискать? Или просто научным работникам?

— Что же нам теперь, не жить, что ли? — отобрал ноутбук Еремей и закрыл крышку. — Прорвемся, не впервой. Нас хоронить любителей всегда хватало. Да только обломались жестоко все до единого.

Однако огромный список убитых ученых поразил его не меньше Белокотова. Ведь это только те, что попали в широкое обсуждение и в печать. А сколько еще тихо похоронено в грудах полицейских сводок? Сколько благополучно списано на несчастные случаи или на болезни? Судя по всему, контора Сергея Васильевича со своей работой ни хрена не справлялась!

Хотя, конечно, с другой стороны — Варнак не знал, сколько покушений удалось предотвратить. Может, не будь конторы, счет убитым ученым шел бы не на десятки имен, а на многие сотни.

— Костя, поехали. Не бери в голову. Твоя безопасность — это моя забота. Пока, вроде, до тебя еще никто не добрался. Ты только у авторынка за перекрестком притормози, я схожу монтажку куплю.

— Зачем? На московской трассе ремонт шин на каждом углу.

— Хорошо подобранная монтажка, Костя, — потягиваясь, пояснил Еремей, — одним ударом легко ломает руку или ногу, или сносит череп. Но за оружие при этом не считается. Так что настоятельно рекомендую. Чего-то после твоего интернета мне без монтажки стало очень уныло…

К счастью, за время поездки с ними никаких неприятностей не случилось. Около полуночи, когда волк из галлюцинаций Еремея уже давно спал, рыжий «Паджеро» закатился во двор за девятиэтажкой и приткнулся бампером к столбу. Мужчины вместе вошли в подъезд, поднялись на четвертый этаж, вышли из лифта на площадку.

— Ну что, рад знакомству, — протянул руку Белокотов. — Если что — звони, заходи. Всегда буду рад. И вообще…

— И я рад. Ни о чем не беспокойся, Костик. Все будет хорошо.

— Я постараюсь…

Еремей вернулся в лифт, поднялся наверх.

— Тада-да-да-ах!!! — с громким хлопком открыл перед ним банку джин-тоника Игорь, облаченный в джинсы и тельняшку. — С возвращением воскресшего! Извини, шампанского не было.

От острого спиртового духа, едкого запаха хинина и шипения пузырьков Варнак даже проснулся, отпрянул назад и уперся спиной в лифтовую дверь.

— Ты чего? — встревожился десантник. — Качает?

— Утром из больницы, забыл? — по стеночке обошел банку тоника Еремей. — А как ты угадал, что я в лифте?

— А камеры на этаже зачем? Все видел, все слышал… Ты давай, аккуратнее, — забеспокоился он, открывая дверь. — Проходи. Что, слабость? Есть хочешь?

— У тебя что, есть еда?

— Пельмени. И не просто пельмени, а с кетчупом!

— Коли так, то давай.

— Вот сюда, сюда, на диванчик, — поддержал его Игорь. — Садись. Сейчас сварю. Тоник, как понимаю, тебе нельзя? Ладно, тогда кофейку сделаю.

Он ушел, прихлебывая из шипящей банки, и Варнак наконец смог с облегчением закрыть глаза, положить голову на лапы и снова погрузиться в сон, оберегаемый от возможных напастей треснутой бетонной плитой, что отгораживала уголок под лестницей диспансера от прочего мира. Телевизор ему ничуть не мешал, выстрелы из черно-белого вестерна настолько отличались от настоящих, что не вызывали в памяти никаких ассоциаций.

Еремей посмотрел на руки. Вроде, нормальные. Однако подбородок явственно ощущал теплую густую шерсть лап, на которых лежала его голова. Из интереса он приподнял лапу — и она шевельнулась. Причем рука осталась неподвижной.

— Неплохо, — скривился Варнак. — Я уже умею отличать одну от другой.

В этот момент волк мотнул головой из-за зачесавшегося уха — и Еремей невольно повторил его движение. От неожиданности вскочил, ударился о бетон, тут же опустился обратно, потер затылок, посмотрел наверх. Потолок был высоко. Однако голова болела по-настоящему.

«Кажется, с этим нужно быть поосторожнее…» — одновременно подумали сразу два существа по разные стороны реальности.

— Все, пельмени варятся! — вернулся в комнату Игорь, поставил на стол чашку кофе, сунулся под подоконник, вытянул из тайника толстую пачку купюр, зашуршал деньгами. — Так, месяц больничного с производственной травмой, аванс еще за месяц, э-э-э-э… Э, ладно! Еще десятку для поправки здоровья. Вот, сто тысяч. Недельку отдохни, подкрепись. Покушай нормальной еды в ресторанах, а не моих пельменей, с матерью встреться. В общем, как положено. В ближайшие дни клиенту ничего не грозит. Надеюсь, теперь ты не станешь читать мне лекции о суевериях Зоримиры? А потом все как прежде. Ну, и самое интересное: в середине следующей недели покажешься моему работодателю. Ты только это… Крышу заранее гвоздями прибей.

Игорь многозначительно подмигнул и побежал накладывать пельмени.

Свободная неделя пригодилась Еремею очень и очень сильно. Ему было не так-то просто привыкнуть к тому, что, когда волк рвет крысе голову — горячая кровь струится словно ему прямо в рот, он ощущает ее тепло, соленость, липкость. Равно как волку было странно ощущать на языке вкус пельменей, бифштекса или жареной рыбы. При том, что реально он этого не ел никогда в жизни и даже не знал об их существовании, при том, что эта еда всего лишь мерещилась — как и то, что он вдруг стал двуногим и высоким.

Поначалу у человека даже возникало желание сдаться: вызвать скорую, запросить у докторов лекарство, которое избавит от безумия, сделает мир прежним — простым и привычным. Обколоться, отключиться, забыться… Но волк, мучаясь не меньше его, стоически переносил это раздвоение, был полностью уверен в себе — и часть этой уверенности передавалась и Варнаку, и он все оттягивал, оттягивал звонок, надеясь самостоятельно справиться с болезнью.

А потом пришло привыкание. Самое обычное, обыденное привыкание. Зная, что крыса не попадает к нему в живот — Варнак стал куда спокойнее относиться к звериной охоте. Воспринимал ее как картинку в телевизоре. В работающем тихим фоном телевизоре, стоящем в углу комнаты и не мешающем заниматься своими делами. Небольшая часть реальности, внутри которой происходят самостоятельные, никак не связанные с ним и не очень важные события. Он привык к бегу, к движениям, к жизни волка, как к своему дыханию, как к движениям рук и ног. Конечно, о них можно задуматься, обратить на них внимание, ими можно управлять. А можно забыть — и они вполне уверенно, самостоятельно выполнят все, что нужно, не нуждаясь в особом понукании. Человек дышит, не задумываясь об этом, и ходит, не задумываясь, как это делать. Мастерит что-то руками, не вникая в точность движения каждого пальца. Так и Варнак привык к тому, что после комы и пережитого шока ему теперь постоянно мерещится волк, который живет где-то рядом, где-то внутри. Зверь занят своими заботами, радуется своим удачам, ест и спит, дружит с девочкой. Но жизнь, мир этого волка никак не пересекается с реальным миром Варнака. И ничуть ему не мешает.

Правда, забавная галлюцинация все же отложила сильный отпечаток на его привычках. Он больше на дух не переносил ни тоника, ни пива, ни лимонада, не говоря уж про водку — слишком резкий запах этого зелья не позволял ему даже просто рюмку до губ донести. Он больше не мог есть острых или пряных блюд, не пользовался кетчупами и соусами — их вкус для нежной волчьей глотки казался чересчур острым, даже болезненным.

А еще — теперь его страшно раздражали слабые шорохи, доносившиеся ночами из шахты мусоропровода. Он понимал, что там кормятся крысы. И ему невыносимо хотелось их сожрать!

К концу недели Еремей Варнак выглядел совершенно обычным, нормальным человеком. Он больше не дергал ни головой, ни руками, ни ногами, не притирался шеей к углам и деревьям, не вздрагивал от невидимых для окружающих машин и не пытался, поддавшись порыву, поймать птичку. Он больше не забывал своего имени, не взрыкивал на официанток и не принюхивался к встречным собакам на поводке. Ему не нужно было себя сдерживать. Он действительно снова стал самим собой. Стал таким же, как прежде.

Почти.

Глава 9


Двадцать второго июня — в день летнего солнцестояния — Игорь завел свою лохматую, как болонка, «шестерку» — изначально белую, но теперь покрытую пятнами ржавчины, отчего она обрела откровенно лишайный окрас. Если десантника не тормозили на каждом посту гаишники — то явно потому, что боялись заразиться. Ибо получить на такую мусорку «техосмотр» владелец не смог бы никогда в жизни. Однако пыхтела машинка трудолюбиво, шустро разгонялась, а тормозила так, что из-под всех четырех колес вырывался сизый дым.

Добравшись до кольцевой, бывший десантник отвернул в сторону Истры, старательно притаптывая педаль газа. Превысить скорость Игорь ничуть не боялся — спидометр на его машине тоже давным-давно не работал.

— Далеко ехать? — поинтересовался Еремей, задумчиво погладив то место, где по идее должен крепиться ремень безопасности.

— В принципе, деда можно в любую точку позвать. Но коли он кличет и место указывает, лучше не спорить. Все же, это он нам платит, а не мы ему. Так что имеет право маленько покуражиться и власть показать. И вообще… Коли повезет, узнаешь.

— И как он кличет? — поинтересовался Варнак.

— Зоримира предупреждает и место на карте булавочкой накалывает.

— Хороший способ, — хмыкнул Еремей. — Натуральный джи-пи-эс.

— Через триста метров вам следует повернуть налево, через триста метров вам следует повернуть налево, — дурным голосом продекламировал десантник и тут же свернул вправо, на узкую грунтовку, петляющую по полям. — Скоро будем. Теперь вот что, земляк. Ты, самое главное, ничему не удивляйся, шибко умного из себя не корчи, пальцем у виска не крути.

— Что, сильно захочется?

— Именно так, Ерема, — кивнул напарник. — Все оттягивал, не знал, как тебе объяснить. Но теперь уже некуда дальше рассусоливать. Все это смахивает на то, как бульдозер чешет по лесу, ломая просеку для ЛЭП, а муравей сговаривается с мухой, сидящей на капоте, о том, чтобы бульдозер его любимый одуванчик объехал. И шарик вкусной пыльцы за эту помощь предлагает.

— Не понял? — посерьезнел Варнак. — Мы кого-то кидаем на деньги?

— Нет, не кидаем. В том-то и дело, что все исполняется честно. Муравей платит мухе, чтобы она жужжала трактористу возле левого уха. Муха честно жужжит. Вопрос: насколько сильно это влияет на поведение бульдозера? Муравей уверен, что влияет.

— А ты можешь сказать то же самое, но без загадок, намеков и иносказаний? — попросил Еремей. — Просто и прямолинейно?

— Как хочешь, — пожал плечами Игорь, прибавляя газу перед очередной глинистой лужей. — Есть некая сила, которая не любит, когда на земле появляются лишние водоемы. Ей не нравится, что люди делают прудики, озера, каскады, гидроэлектростанции и водохранилища. Она предпочитает, чтобы люди осушали болота, спускали и распахивали озера и ловили рыбу в море, а не в прудах.

— Странная сила, — зевнул Еремей, вдыхая перемешанный с бензиновым выхлопом, дегтярно-смолистый запах леса, прислушиваясь к попискиванию птенцов в невидимых гнездах, перекрикиванию далеких уток, потрескиванию качаемых ветром стволов.

— И ты знаешь, земляк, мне кажется, что про муху и муравья я все-таки перегнул, — вдруг поправился Игорь. — Сам вспомни, что у нас в прошлом с этим делом творилось. То кампания по осушению болот — и толпы народа вдруг с гиканьем и уханьем копают канавы, уводя воду. То вдруг кампания по орошению — и толпы копают канавы в другую сторону. Потом опять — осушение. Потом — оводнение… И каждый раз все с хитрыми подковырками, с научными обоснованиями. Не иначе — муха нажужжала!

— Мы ничего не копаем, Игорь. Какое к нам имеет отношение проблема осушения болот?

— Да там же все по-взрослому! — саркастически хихикнул десантник. — Одна нечисть хочет осушения, другая — орошения. И они между собой, прям как демократы с республиканцами, насмерть дерутся и пакости всякие друг другу строят. И потому выходит, что этого чинушу нашего защищать надобно, потому что он наш, из «сухопутчиков». А «мокрые» его всячески хотят извести. Мы, соответственно, его защищаем. Зоримира тоже из наших, кто-то типа младшего сержанта. У нее еще кто-то вроде нас есть в подчинении, но она не хвастается. И начальники есть, но немного. Ибо иерархия маленькая, самого главного генералиссимуса мы сегодня увидим.

— Игорь, — нравоучительно сообщил Варнак, — наш клиент не имеет никакого отношения ни к зарыблению, ни к осушению. Он ученый-атомщик, специалист по сверхпроводимости.

— Да? — удивился десантник. — Надо же! Никогда не интересовался. Но мне все это вообще с самого начала дурдомом казалось. Война «мокрых» лихоманок против «сухих» леших на территории человечества. Ква-ква… — Он красноречиво покрутил пальцем у виска. — А чтобы ты не сказал что-нибудь этакое нашему главному шефу, сразу напомню, что при общем маразме ситуации, работа у нас вполне разумная, прикладная и логичная: мы охраняем человека от покушений на его жизнь. И я на этом деле уже два раза нож успел поймать. Потом, как Рэмбо, суровыми нитками заштопывался. Я тебе, знаешь, что скажу: ты не задумывайся. Это ведь не люди. Эти существа думают совсем по-своему, не как мы. Ни хрена нам с тобою их идей и логики не понять. Зато и могут они намного больше, чем мы с тобою. Много хитрого и странного. Лихоманок тех же ловить. Людей оборотнями делать. Талантами, как Зоримиру награждать. От смерти спасать. Тебя, вишь, спасли? Никто понюшки не давал, а Укрон — вытащил и на ноги поставил. Так что не надо хихикать над их фантазиями. Делай, что приказывают, усваивай советы, получай плату. И все будет хорошо… — Он вдавил педаль тормоза. — Все, дальше пешком.

«Шестерка» проскользила юзом несколько метров и аккуратненько сползла с грунтовки под высокий орешник, над которым на сосне сидела, задрав облезлый хвост, храбрая до полной невозмутимости белка. Игорь повернул ключ в замке и выбрался первым, не потрудившись закрыть дверцы. Все же у старой и ржавой машины есть неоспоримое преимущество: не нужно бояться, что с ней что-нибудь случится или что ее украдут.

В лесу было хорошо. Храбрая белка пахла, почему-то, ржаными сухарями, орешник пах лещиной, сосны — дегтем, а земля — теплым квасом. Десантник, бодро преодолев опушку, рванул через влажный луг, ударивший в нос густым ароматом свежей травы, полевых цветов, прелой листвы, наполнивший воздух звоном комаров, жужжанием пчел и шмелей, треском стрекоз и верещанием кузнечиков. Насекомые разлетались из-под ног в разные стороны, некоторые, развернувшись, пытались спикировать на незваных гостей, но без особого азарта, засчитывая себе победу, едва люди уходили на пару шагов дальше.

Перемахнув луг, Игорь остановился на берегу ручейка, чертыхнулся, сверившись с картой.

— Давай посмотрю!

— Не ссы, спецназ, десантура выведет, — пообещал Игорь, ухватился за ствол березки чуть выше головы, толкнулся вперед, перелетел ручеек и рванул дальше. Варнак, хорошенько разбежавшись, несчастный ручеек просто перепрыгнул.

Берег пошел выше, зеленый прибрежный ивняк быстро сменился сосновым лесом. Игорь снова сверился с картой, сложил ее и сунул в карман, вытянул свой талисман, зажал в кулаке. Приподнял на уровень лица и тихо позвал:

— Укро-он!

Ничего не произошло, если не считать того, что разом вдруг замолкли все птицы.

— Укро-он! — опять окликнул десантник, оглядываясь по сторонам.

И опять лишь шелест ветра между стволами был ему ответом.

— Укро-о-он! — позвал он в третий раз.

И вдруг что-то изменилось. Пахнуло перепрелыми листьями и дождевыми червяками, запищали, разбегаясь, мыши, зашевелилась земля, хлестнули по стволам сосновые корни, затрещали ветки, посыпалась хвоя. Корни, трава, подлесок сползлись, закручиваясь в единое целое, поднялись выше, уплотнились, обретая некие понятные очертания. Что-то похожее на тяжелую садовую скамейку, вставшую на дыбы. Вместо рук она размахивала щупальцами и на щупальца же опиралась. Голова тоже была. Почти человеческая. Торчала где-то сбоку, словно воткнутая создателем не глядя, наугад.

— Возьми амулет в руку! — предупредил Игорь. — Пусть он тебя почувствует.

Варнак вытянул за веревочку знак солнца, выданный десантником еще в первые дни их знакомства, сжал в кулаке. Существо зашевелилось, раскачиваясь и приближаясь. Как ни странно, оно пахло пылью и сухой древесиной. Голова его оказалась с обратной стороны фантасмагорического переплетения.

— Это ты, обретший брата? — заговорило чудище. — Я рад твоей жизни.

— Я тоже рад, Укрон, — кивнул Варнак.

Чудище резко придвинулось, голову человека оплели щупальца, вблизи оказавшиеся обычными гибкими сосновыми корнями.

— Ты совсем не боишься, смертный.

— Ты спас мне жизнь. Зачем мне бояться тебя теперь?

— Ты благодарен?

— Конечно.

— Я не чувствую твоей благодарности.

— Ты в зеркало никогда не смотрелся? Встретившись с тобой, трудно думать о чем-то еще.

— Ты радостен. — Корни зашелестели, опадая в стороны. — Ты честен. Ты чист. Ты прошел испытание.

— Какое?

— Неважно. Не по воле моей свершилось сие деяние, но коли ты испытание прошел, то назначу тебе иное. — Чудище заиграло корнями, поворачиваясь, и наконец показало ему лицо, словно вырезанное игривым ребенком на старой дубовой коре. — Ты станешь служить мне?

— Смотря что тебе нужно.

— Деяние важное на плечи твои возложу. Для смертных всех важное, для нас, для цели великой. — Корни все разом зашевелились, словно языки пламени в разгоревшемся костре. — Ведомо нам, напасти новые готовят глупцы для лесов и лугов, для наволоков и дубрав. Потопить все желают, изничтожить, водой новой налить. И несть в безумцах понимания, что беды все роду людскому исконно от водяного избытка идут! Лихоманки, анчутки, хвори и лихорадки, русалки и комары, навки и болотницы… Все, все из воды сырой к вам лезет, извести пытается, отравить, погубить, гнилью сожрать, плесенью заползти. Все от нее! И лишь в царствии нашем воздух целебным и легчайшим бывает, грибы да ягоды сладкие растут, зверье доброе плодится. Радость сию супротив болотницы защитить надобно! Остановить окаянное безумие!

— И что я должен делать? — уточнил Варнак, начиная понимать всю весомость Игоревых предупреждений.

— Человека смертного сбереги, что на пользу нашу старается. Ведом он тебе, ты уж для него постарался.

— Хорошо, я буду его охранять!

— О службе делу моему я тебя испрашивал, а не о сбережении смертного простого. Согласен ли ты службу мою должно справлять, с водяной напастью сражаясь и земли сухие и добрые от сырости сберегая, — али иную думу имеешь?

В этот раз Варнак серьезно задумался, опасаясь попасться на какую-нибудь уловку. Увидев тварь, самое место которой в фильме ужасов, поневоле вспомнишь все детские сказки и то, сколь хитра бывает нечистая сила на разного рода обманки против простого смертного человека.

— На службу, согласно которой я стану делать все, от меня зависящее, чтобы оберегать хорошие земли от подтопления… Ныне же для этого охранять Константина Белокотова, — размеренно повторил он условия чудища. — Да, на такое я согласен. Такую службу буду нести.

Существо зашевелилось, по голове Варнака опять поползли сосновые корни, и один из них вдруг вручил ему лист папоротника.

— Вперед иди, ни на что не оглядывайся, — вкрадчивым шепотом подсказало чудовище. — За папоротником следи. Как зацветет — становись и копай. Там тебе и награда…

После всего увиденного Варнак ничуть не засомневался: пошел вперед, как и было указано. Зажатый между пальцами лист оказался гибким и по мере движения отклонялся то в одну, то в другую сторону. Следуя его намекам, Еремей послушно поворачивал, продираясь через можжевельник и дикую малину, иногда стукаясь о деревья — но ни на миг не отвлекаясь от живого указателя. Наконец тот вдруг закрутился, сложился в бутон, через мгновение превратился в тончайшую золотистую пыльцу и развеялся в воздухе. Варнак присел, разгреб старую хвою до песка и принялся рыться в нем, мысленно ругая Игоря за то, что тот не предупредил взять лопату. Однако на глубине всего в локоть его пальцы вдруг ощутили препятствие, и вскоре он достал на свет небольшой, с три кулака, глиняный горшочек. Горшочек такой старый и дряхлый, что, когда Еремей закрутил его в руках, разглядывая — тот просто развалился, осыпав колени скромным дождиком из старых золотых и серебряных монет. Внутри было что-то еще — но сгнившее в труху. Даже непонятно, что.

Выбраться назад к машине оказалось не так просто — блуждая за листом папоротника, Еремей изрядно закружился. Но где-то после получасовых поисков он наткнулся на ручей, по нему вышел к месту переправы, а уж там и машина была рядом.

— Банзай, земляк, — подмигнул ему десантник, отдыхающий на пороге машины. — Ну, и как тебе настоящий лесной леший? Понравился? Ты ничего, молодец. Я, как первый раз его увидел, чуть не обделался.

— Когда я первый раз его увидел, мне было не до таких пустяков, — ответил Варнак. — А нынче уже не первый. Да и ты по дороге столько успел порассказать, что я нечто подобное и ожидал.

— Ну, я тоже с третьего-четвертого раза привык, — поднялся Игорь. — Сам даже потом вызывал, договаривался. Раны он классно лечит, с растениями помогает. Ну, тебя вылечил.

— Я помню. — Еремей сунул руку в карман, достал горсть монет.

— А-а, вон тебе чего досталось… — тут же вытянул шею десантник. — Ну, серебро это сейчас ничего не стоит, этого добра в древности наклепали много, а вот про пробу ничего не знали. В общем, сейчас это и за серебро не считается. «Сплав с большой примесью серебра» на ценниках пишут. Хорошо, если по пятьсот рэ за монету дадут. А вот золотые — ценные. Ты их больше, чем по две-три, не сдавай и вообще не показывай. И лучше на толкучках у нумизматов меняй, а не в магазинах. В магазинах отслеживают, можешь спалиться. Вот. А в общем, так: можно считать, начальник тебя на довольствие принял, должное содержание оформил. Отныне у тебя своя зарплата, а у меня своя. Прежний договор можешь забыть.

— Но ведь это клад! Его сдавать надо.

— Клад — это когда ты нашел, — напомнил ему десантник. — А когда в кассе заплатили — это уже премиальные.

— Но это же была не касса!

— Касса-касса, — утвердительно заявил Игорь, забираясь за руль. — Просто такая вот хреновая тут у них касса сделана! Чего ты от нечисти лесной хочешь? Ведомость с занесением в компьютер? Не парься, ты все это заслужил. Поехали.

У дома на скамеечке, вместо неизменных бабулек, обнаружилась русая девушка в полотняном сарафане с ручной вышивкой. Она пахла сеном, душистым и ломким, полынью и вкусным грибным маринадом. Хотя внешней хрупкостью своей на домовитую хозяйку ничуть не походила.

— Привет, гадалка, — обнял ее Игорь.

— Привет! — Девушка поцеловала его в щеку. — Чего-то друг твой какой-то совсем не не удивленный. Неужто Укрон не пришел?

— Пришел, Зоримира, пришел, — ответил ей сам Варнак. — Просто я уже догадался, что все еще лежу в больнице в глубокой коме, а происходящее вокруг — это яркая и красочная галлюцинация. Сон. Разве во сне нужно чему-то удивляться? Вот я только что шнауцеру холку порвал, чтобы у гаражей за мной не гонялся. Веришь?

— Что поделать, Еремей, весь мир иллюзия, — пожала плечами девушка. — И все мы — всего лишь сон великого Создателя. Это еще в древних Ведах записано.

— Да? — Варнак испытал сильное разочарование. Он и правда все чаще переставал верить в реальность происходящего и очень надеялся, что его разубедят. Но, похоже, проблемы Еремея с галлюцинациями никого, кроме него самого, не волновали. — И ты тоже сон?

— Конечно, Ерема, — улыбнулась Зоримира.

— Ну, если так… — Варнак обнял ее за талию, наклонился и крепко поцеловал в губы. Шепотом поинтересовался: — Ведь во сне можно все?

Девушка не отстранилась. И даже ответила на поцелуй. Сказала с легкой усмешкой:

— Но даже во сне поцелуи должны быть страстными и искренними. Поэтому больше так не делай… Без искренности. — Она легким движением отодвинула его в сторону и вошла в дом.

— Кажется, это галлюцинацией не было, — вздохнул Варнак. — Позорище получилось очень натуральным.

Он проводил взглядом удирающего окровавленного пса. Наверное, в ближайшие дни от гаражей лучше держаться подальше. Хозяин собаки может попытаться отомстить. У двуногого, конечно, ничего не получится… Но зачем рисковать? Он ведь не желает затевать войну. Он хочет просто мирно и спокойно жить.

— Тьфу ты, черт! — Еремей, излишне отвлекшийся трудностями Вывея, встряхнулся и, войдя в парадную, догнал девушку у лифта. Он, конечно же, уже был здоров и крепок, но на девятый этаж без одышки пока не забегал. Так что Игорь помчался по лестнице один.

Когда закрывшиеся двери оставили их наедине, Зоримира вдруг подступила, прильнула к нему губами. Варнак несколько растерялся, потом попытался ответить, потом… Она шагнула назад, покачала головой:

— Нет, не получается.

— Это из-за шнауцера, — ответил бывший лейтенант. — Влез не вовремя, отвлекает.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что не предлагаешь просто покувыркаться. Для удовольствия. Ведь многим достаточно удовольствия. Единение чувств интересует немногих. Значит, у тебя остается шанс. И у меня.

Двери расползлись, не дав Варнаку времени ответить. Девушка вышла первой, оглянулась:

— Ты ведь, помнится, интересовался подружкой из прошлого? Школьной любовью? Что-нибудь для гадания принес?

— Прости, последний месяц мне было немножко не до гаданий, — оскалился Вывей.

— Это ты прости, я совсем забыла, — улыбнулась она. — У тебя хорошие клыки. Колгейт?

— Парное мясо, — ответил Варнак, усилием воли задвигая излишне возбужденного волка дальше в глубину сознания. — Неужели так заметно?

— У тебя свой талант, у меня свой, — многозначительно постучала пальчиками по двери девушка. — Главное — не закапывать.

— Да-да, — спохватился он, достал ключи. — И много вокруг таких талантов?

— Да почти все, — вошла в квартиру Зоримира. — Но таланта мало. Нужно его открыть. Нужно его не испугаться. Нужно в него поверить. Нужно приспособиться с ним жить. А получается это не у всех. К тому же, современная медицина успешно лечит от чего угодно. От любых отличий отдельного чудотворца от общей серой массы.

— Если каждого появившегося чудотворца лечить, общая масса всегда останется серой.

— Молодец. Быстро схватываешь, — похвалила девушка.

— А ты, значит… — запнулся Еремей, не зная, как закончить начатую мысль.

— Не гордись напрасно, смертный, — резко обернулась к нему Зоримира и легко присела на подоконник. — Ни ты, ни я ничем не лучше прочих людей. Просто у нас с тобой была фора. Мы не открыли своих талантов сами. Наш дар пробудил в нас Укрон. А увидев Укрона, намного легче поверить и во все остальное. Может статься, здесь, вокруг нас, в соседних квартирах, живут люди, в сотни раз способнее меня к прозрениям, в тысячи раз более чувственные, в миллионы раз более контактные… Но их некому разбудить. А пробудившихся самостоятельно окружающие считают странными и лечат галоперидолом. Кстати, галоперидол — это очень хороший стимул к предельной скромности. Это я так, на всякий случай.

— Да я и сам догадался, — рассмеялся Варнак.

— Правда? — Она спрыгнула с подоконника и подошла ближе.

Еремей, поддавшись порыву, поцеловал ее снова. Она ответила на поцелуй и улыбнулась:

— Уже лучше. На троечку. Уровень искренней и непорочной дружбы. Наверное, нам нужно больше тренироваться.

На лестнице послышались шаги, Игорь толкнул дверь:

— У клиента все в порядке. И я нашел его ноготь. Сломал вчера перед выходом. Сам видел на камере, как он, выходя, скусил что-то на пальце и сплюнул. Я не искал, потому что фиг его знает. А тут взгляд как-то упал, пока глазки и двери проверял, смотрю — лежит. Ну, я его сразу в бумажку — и сюда.

— Молодец. Теперь с тебя кофе, ковшик и тазик.

Как и во всяком нормальном доме, населенном одними мужиками, ковшика на кухне не нашлось, но зато обнаружились пассатижи и пара прочных ножей, с помощью которых в ковшик была превращена банка из-под тоника, спешно опорожненная Игорем. Над тазом с водой Зоримира нашептала какие-то наговоры, сыпанула сушеной травы, капнула что-то из принесенного с собой пузырька. В поставленный на огонь ковшик девушка кинула желтые комья воска, к тазику придвинула стул, кивнула на него Варнаку:

— Садись, яхонтовый, карму твою смотреть станем.

— Это как?

— Это не больно. Не бойся, я не доктор, ничего не отрежу. Смотри прямо перед собой и думай о том, чего тебе больше всего желается.

В эти минуты Еремею больше всего желалось есть — но признаться он не рискнул, попытался найти более ценную и возвышенную мечту, принялся лихорадочно копаться в мыслях, и она вдруг явилась во всей красе: тушка пахнущей лесом и кровью, сочной молодой косули, лежащей среди изумрудной травы.

— Смотри прямо, не отвлекайся. — Гадалка вытянула ковшик и пролила из него воск прямо через взгляд молодого человека. Тут же выловила из тазика получившуюся отливку, закрутила в руках: — Та-а-ак. Порчи, сглазов, приворотов нет, в этом деле все гладко. Со здоровьем все хорошо, тайных пороков нет, на душе покой… Ха, ну, надо же! В него стреляли, лечили, колдовали, с Укроном встретился — а на душе покой!

— Это все сон! — напомнил Варнак.

— Я помню, — ответила девушка. — Судьба ровная, с нежданными опасностями… Но это почти у всех такое, в Москве даже по пешеходному переходу улицу перейти — и то смертельная опасность. А вот это больше всего похоже на долгожданную встречу… Интересно, с кем? Я не гожусь, я уже здесь. На подружку школьную пока не гадали. Значит, не встретится. Тогда кто? Эй, слуга лешего, признавайся, о ком с такой страстью мечтаешь?

— Как, как ты меня назвала?

— Леший ты у нас отныне, яхонтовый мой. Али служить Укрону верой и правдой не поклялся? Вот оно так и выходит. Он у нас леший, всем лесам главный — а ты так, из молодых и мелких. Но ты мне зубы не заговаривай! — спохватилась гадалка. — А ну, в глаза мне посмотри: о ком ты с такой страстью мечтаешь, что у тебя при сердце целый горб на отливке вырасти ухитрился?

— О молодом зайце на вертеле, политом гусиным жиром, с коричневой румяной корочкой. И чтобы снизу угольки березовые, и от падающего жира скворчали и огоньком пыхали.

Десантник зашевелился. Громко хлопнула дверца морозилки, и Игорь недовольно выругался:

— Что за гады все пельмени слопали? Хоть бы полпачки оставили, прежде чем за новой сходить.

— Мурло твое бессовестное, Еремей! — покачала головой Зоримира. — У самого зазноба на сердце размером с Эверест, а ко мне целоваться лезет!

— Да где зазноба?! — возмутился Варнак. — Нету у меня никого!

— А вот это видишь? Вот это? — сунула она ему под нос продолговатый восковой слепок. — Вот здесь — видишь? Если слепок весь в торчащих шипиках — это порчу означает, али проблему тайную со здоровьем или тяготами душевными. А когда гладкий, как у тебя, — это все нормально. Здесь у тебя пусто с позорными тайнами, вот у тебя судьба протяжная вся в мелких бугорках, эта сторона — на встречу, эта — на память, а эта — на дела сердечные. Раз они бугром пересекаются, значит, быть долгожданной встрече, на все линии завязанной.

— Воск как воск. Застыл криво, только и всего. Ничего это не значит!

— Я как-то доктору про кардиограмму то же самое сказала. А он почему-то обиделся.

— Так то кардиограмма!

— А это отливка! Люди врут, а отливки — никогда. Все, иди давай отсюда! Только время на тебя зря потратила. Игорь, ноготь!

Десантник передал гадалке бумажный сверток, заботливо придвинул табуретку, положил на нее страницу календаря. Зоримира, сняв босоножки, поставила ноги в воду, развернула бумажку, стряхнула обломок ногтя на ладонь, прикрыла второй, опустила веки, что-то нашептывая. Резко развела ладони, уронив находку в воду, закинула голову назад. Игорь подсунул ей в руку карандаш, и она, не глядя, принялась торопливо чиркать по бумаге. Потом вдруг резко затряслась, руки расслабленно обвисли, но зато голова поднялась, и девушка открыла глаза. Застонала:

— Изрядно сегодня торкнуло… Не надо было дважды на одной воде гадать. Игорь, вынесешь?

— Конечно, не беспокойся. — Десантник взял исчирканный листок. — Ого, почти весь месяц изрисовала! Вот тут на послезавтра зубец лихой вижу, потом канитель низкая на две недели, потом еще пара зубцов, и канитель пошла вверх.

Еремей глянул ему через плечо. Карандашная линия ровной не была нигде, вся состояла из мелких штрихов — некоторые из них выпирали чуть выше или чуть ниже, а в отдельных местах зубцы вырывались вверх на два-три сантиметра. Поскольку рисовала Зоримира поверх календарного листа, было хорошо понятно, на какие дни и недели месяца приходятся эти всплески и даже, хотя и очень примерно — на какую часть дня.

— Дешифруешь? — спросил у гадалки Игорь.

— А ничего особенного, — мельком глянула на листок она. — Пологих зигзагов нет, дальней дороги не случится. Жизнь как жизнь. Послезавтра риск смерти есть и в конце месяца. После второй беды постоянная опасность в его судьбе возникнет. Но с этим вы уже сами разбирайтесь. Он, как я понимаю, только благодаря вам и выживет. На самотек пускать не стоит.

— Может, и мне погадаешь? — подмигнул Игорь.

— Легко, — ответила девушка, надевая обувь. — Ждет тебя дальняя дорога к желанному порогу и большие радости.

— А как это ты так определила?! — вскинулся десантник. — Без воды, без наложения рук?

— А разве не ты мне все уши про свой летний отпуск прожужжал? Ну вот, сменщик твой вернулся. Лети.

— Он же только после госпиталя. Может не потянуть.

— Дело твое. Ладно, мальчики, я побежала… И не думай! — Она предупреждающе ткнула пальцем в сторону Еремея. — И даже близко ко мне не подходи!

Она вышла на площадку и громко хлопнула дверью.

— Обиделась, — ухмыльнулся Игорь. — Обиделась, и к гадалке не ходи! А поначалу, вроде, глаз клала, приворожить собиралась. Интересно, почему ведьмы всегда одинокими остаются?

— Слишком много про своих мужиков знают, — ответил Варнак. — Даже больше знают, чем есть на самом деле. Правильно я никогда гадалкам не верил…

Он потянулся к телефону, набрал номер:

— Костя? Привет, это Еремей. У нас тут шевеления какие-то отметились… Нет-нет, не беспокойся. Ничего серьезного. Но ты не против, если я в ближайшие дни вместе с тобой поезжу?.. Ну и отлично, завтра перед выходом из дома меня предупреди, поедем вместе.

— Оп-па! — вытянулось лицо Игоря. — Что, так просто?

— Просто, — пожал плечами Варнак. — Нафига мне устраивать клоунаду со слежкой, рискуя его потерять, если мы можем спокойно сесть в одну машину? После стрельбы у «Туриста» он все равно знает, что я его охраняю. К тому же, внимательный просмотр интернета порой невероятно повышает сговорчивость даже у самых капризных людей. А Костя парень, вообще-то, нормальный. Вполне даже разумный и покладистый.

— Если так, то это финиш, — почесал в затылке десантник. — Мне с моими камерами и сигнализациями ловить нечего. Он тебе сам о приходе и уходе звонить будет, вместе с тобой ездить и об отлучках предупреждать. Ты знаешь, наверное, Зоримира, как всегда, права… А не свалить ли мне в отпуск? Имею я право пару месяцев развеяться?! Справишься без меня, младший леший?

— Сам ты леший, — беззлобно ответил Еремей.

— Знаю, — широко осклабился Игорь.

Из дома они с Белокотовым выходили по всем правилам: Еремей встретил его у квартиры, первым спустился, вышел из дома, огляделся. Следом, через четверть минуты, появился Костя, открыл и завел джип. Варнак запоздало принюхался, но ничего похожего на взрывчатку не ощутил. Хотя, с другой стороны, если бы была — почуял бы сразу. Как то, что в квартире на втором этаже подгорела молочная каша, а на третьем развесили сушиться белье с лавандовой отдушкой. На первом пахло только мусоркой и крысами. Да пищал компьютер в угловой квартире, имитируя визг шин на виражах автогонок. Так что в машине младший леший расположился уже расслабленно, поглядывая из окна на прохожих. Потянулся, зевнул:

— Костя, скажи, а ты к строительству водохранилищ какое-нибудь отношение имеешь?

— Забавный вопрос… — искренне удивился Белокотов. — А чего тебя это заинтересовало?

— Да тут разговор был. Я сказал, что ты атомный сверхпроходимец, и на этом вроде затихло. Вот, по случаю решил переспросить. Вдруг обманул?

— А чего это вы вдруг меня обсуждали? Я что, киноактриса какая-нибудь с голыми титьками?

— Ты охраняемое лицо, — опять зевнул Варнак. — Так что хочешь не хочешь, а говорить про тебя нам приходится. И по делу, и из любопытства тоже. Да ты не бери в голову. Не имеешь — и ладно. Я так и сказал.

— Надеюсь, ни на что не спорили?

Зевота Еремея мгновенно прошла:

— Ты что, строишь водохранилища?! Но, блин горелый, ты же мне сам тут неделю назад вещал, как вы на пару с академиками реакторы запускаете и линию ЛЭП сверхпроводимую строите!

— Не линию, а просто кабель, — поправил его Белокотов, — и не ЛЭП, а экспериментальный отрезок двести метров длиной, и не я, а НИИ Кабельной промышленности в соавторстве с Московским авиационным институтом. До реальных сверхпроводимых ЛЭП у нас в России еще лет десять не дойдет. А вот отдельные приборы и рабочие узлы для ускорителей, микроскопов и реакторов мы на основе криоэлементной базы делаем давно. У них нет внутреннего сопротивления, и поэтому они имеют на порядки большую точность в работе. Ну, и расход энергии опять же меньше выходит. Я же кабельщиков всего лишь консультировал.

— И при чем тут водохранилища?

— Сейчас попробую рассказать, — выкатился на проспект Белокотов. — Ты знаешь, сколько нужно времени, чтобы в штатном режиме остановить атомную электростанцию? Даже не остановить, а просто снизить мощность с рабочей до минимальной? Сутки! Понимаешь? Сутки! А как думаешь, сколько времени нужно, чтобы остановить угольный блок электростанции мощностью в жалкие триста мегаватт?

— Ну, не знаю, — прищурился Варнак. — Представляю, какого размера там котлы. Пока топливо прогорит, пока сами остынут… Сутки?

— В этом отношении лучше всего газовые станции. Но у них тоже имеется полный комплект своих заморочек, начиная от выбега турбин и заканчивая проблемами газовых магистралей, в которых возникают скачки давления при снижении выработки и проблемы падения оного при запуске. В общем, в идеале, для предельной экономичности любые тепловые станции должны работать в режиме стабильной нагрузки. Потому как всякая попытка их включения и выключения связана с гигантскими проблемами как технологического характера, так и банального перерасхода топлива. Единственная система, которая позволяет легко маневрировать мощностью, — это гидроэлектростанция. Там все просто: задвижку открыл — электричество пошло, закрыл — не пошло. Приоткрыл наполовину — турбина крутится с половинной мощностью. Для рек это, конечно, беда. Уровень воды то повышается, то понижается, нерестилища заболачиваются или пересыхают, берега подтапливаются, пашни засаливаются — но технически эти циклы эффективны и оперативны. Это считается «маневренная мощность».

— Ну, наконец-то мы заговорили о водохранилищах, — кивнул Варнак.

— Подожди. Теперь выгляни в окно и вспомни, как мы живем. Ночью везде тишина, никому ничего не надо. Утром толпа встает и включает свет. Бдзинь! — потребление электричества скачет. Потом поднимается солнце, народ выползает к машинам — потребление падает. Потом они приезжают на завод, включают станки, и нагрузка на сеть — пи-и-у! — в несколько раз к потолку. А вечером станки везде выключили, и она сразу — кирпичом вниз. А потом стемнело, все сели к телевизорам, и ага: дядя, давай электричество! Получается в итоге, что днем у нас есть три серьезных пика потребления, не считая пары десятков маленьких, а ночью АЭС и «угольники» работают вхолостую, поскольку нагрузки на них нет, но загасить их с такой скоростью, с какой скачут запросы потребителей, физически невозможно. И что нам в такой ситуации делать?

— Что? — терпеливо переспросил Варнак.

— Мы строим гидроаккумулирующую электростанцию. Перегораживаем какую-нибудь речушку, ставим в плотину турбину и ночью, когда электричества в сети, как блох на обезьяне, закачиваем воду наверх, за плотину, затапливая там все вокруг: леса, луга, нерестилища, пляжи. А днем через те же турбины сливаем воду вниз, отдавая обратно в сеть примерно треть от затраченной на перекачку энергии. В реальности такие перекладывания на закачку-слив случаются по двадцать раз на дню, но суть от этого не меняется. Таких гидроаккумулирующих станций сегодня в России строится… — Белокотов прищурился, вспоминая: — Ленинградская, Загорская, Зеленчугская, Владимирская, Курская, Волоколамская… Ну, общим счетом около десятка узлов гигаваттной мощности.

— Значит, ты все-таки строишь водохранилища?

— Да все наоборот! — чуть не выкрикнул Белокотов. — Я хочу запретить это мракобесие раз и навсегда! Ты даже представить себе не можешь, что за маразм там творится! Ты понимаешь, не прудик, не два — десятки километров! Десятки квадратных километров нормальной, полноценной плодородной земли собираются тупо затопить! Вот взять — и затопить! Леса, поля, деревни. Хрясь — и под воду. Вбить в этот кошмар миллиарды рублей, залить километры бетона. И все ради чего? Ради банальной маневренной мощности! Вместо того, чтобы поставить компактную и дешевую станцию на сверхпроводимых аккумуляторах, которая будет иметь на порядок больший КПД, не станет портить природу и может быть втиснута в любую инфраструктуру, — они банально закапывают деньги в землю! И ничем это твердолобое упрямство не пробить! Везде сидят махровые старперы, которые сделали в детстве диссертации на «гидре» и рогом упираются, ничего менять не дают! Никаких новых технологий, никакой сверхпроводимости, никакой природы, никакой компактности. Они… — Он отпустил руль и затряс обеими руками. — Они просто не соображают ничего в современной физике и энергетике! Высидели себе задницей посты еще при Берии и ничего менять не позволяют!

Они покосился на ошалевшего от такой горячности телохранителя и замолчал. Через минуту поинтересовался:

— Мы о чем говорили-то?

— Спасибо, ты ответил во всех подробностях, — кивнул Варнак. — Повторять не нужно.

— А почему вопрос-то такой возник, я не понял?

— Ты не поверишь, Костя! Главный леший всех русских лесов крайне высоко оценил твою работу по спасению его зверей, грибов и ягод и очень просил передать его большую благодарность.

Белокотов расхохотался:

— Ну да, само собой! Если бы белочки и ежики знали, как я дерусь за их сухие квадратные километры, давно бы поставили мне памятник из шишек. Бьюсь, как зверь! Надо это, грамоту такую нарисовать. Буду награждать отличившихся сотрудников. «Благодарность русского лешего» с поощрением из фонда заработной платы. А что, хорошая идея!

— Хорошая, — согласился Еремей. В отличие от развеселившегося товарища он пребывал в слегка ошарашенном состоянии. Такого поворота событий он точно не ожидал. Итак, лесной леший Укрон платит ему золотыми кладами за защиту ученого, который борется против затопления больших лесных площадей. Все логично. Но вот только каким образом леший узнал про эти исподние научно-технические дрязги?! Может, у него еще и в Думе собственное лобби имеется? И друзья в аппарате президента?

— У меня есть заманчивое предложение, — повернулся к нему Белокотов. — Я, чтобы парковку не искать, перед управлением выскочу, а машину тебе оставлю. У тебя наверняка дела какие-нибудь есть, хлопоты. Съездишь, разберешься. А я, как вечером домой соберусь, тебе звякну, и ты меня заберешь. В Росатоме внутри безопасно, а наружу я выходить не буду. Честное пионерское! Согласен?

Еремей похлопал себя по нагрудному карману. Его документы и права были с собой.

— Давай попробуем.

Вечером Костя встретил машину, стоя рядом с уже знакомой Еремею круглолицей девицей. Все вместе они отправились в ресторан. Правда, Варнак, решив следовать профессии, устроился отдельно, за самым дальним столиком — дабы в личную жизнь Белокотова не встревать. Когда же голубки наелись — занял место за рулем, предоставив им ворковать на заднем сиденье и всячески изображал из себя наемного водителя. И вроде бы — получилось. Девица ни одного вопроса не задала, Костя тоже делал вид, что все так и должно быть. И даже ненавязчиво придержал гостью на улице, чтобы Варнак смог войти в парадную первым.

Утром они вместе отвезли гостью к Каширскому шоссе, потом Еремей повернул к чиновнику на работу. Тот сидел, молчал и вел себя, словно все так и должно быть: личный водитель, согласованный маршрут.

— Что, зуб болит? — не выдержал Варнак.

— А? — встрепенулся Костя и тут же сообразил: — Нет, ничего. Просто Таня сегодня была… Очень уж прощалась трудно. Вроде, раньше все было легче. Может, ждала чего-то, а я не сообразил?

— Все они одного хотят. Да только надо ли нам такое?

— Ты о чем?

— О том, — уклончиво ответил Варнак. — Я тут познакомился с одной… Хочет ответного чувства, без этого даже обижается.

— Я ее понимаю… — кивнул Белокотов. — Когда от радости, доставленной любимой, получаешь большее наслаждение, чем от удовольствий для себя, это и есть то, ради чего стоит постараться. А просто надыбать симпатяшку… Ну, это как обложку из «Плейбоя» на стене приклеить. Может, и красиво — да толку что от этой красоты? Урок прикладной физиологии?

На этот раз Варнак предпочел промолчать. Так уж сложилось, что в своей не самой длинной биографии он успел провести больше удачных полевых выходов, нежели сладких поцелуев. И делиться опытом ему было рановато.

Ордынка оказалась перекрыта еще на подъезде. Там стояли несколько автобусов ОМОНа, охапка железных перил разграждения, кучковались в нескольких местах одетые в каски и «бронники» полицейские. Чертыхнувшись, Еремей припарковался почти сразу за автобусом, рассчитывая через несколько минут уехать прочь, вышел, огляделся.

— А вы куда? — тут же повернул к ним один из полицейских.

Белокотов полез в портфель и показал пропуск, Варнак спросил:

— В честь чего митинг?

— Опять, наверное, Гринпис буянит, — ответил Костя. — Им как серпом по одному месту, что мы с французами все тендеры на новые реакторы перехватываем. У японцев-то в марте именно американские кастрюльки после землетрясения подорвались. Вот США с их кривыми блоками теперь во всем мире лесом и посылают. И с реакторами, и с ТВЭЛами. Все контракты наши.

— Они там у ограды себя пристегнули и плакатами машут, — вроде как подтвердил полицейский. — Кирпичи поначалу прохожим раздавали, вроде как из золота. Потом кричали, что радиоактивные, но никто не вернул. Сейчас просто песни поют. Про Карелию.

Еремей глянул вперед. «Зеленые» столпились густой кучей возле самых ворот, размахивали плакатами с желтыми черепушками и тощими оранжевыми скрещенными косточками, что-то кричали про торговцев смертью. Наверное, в песне закончились куплеты. Со стороны Гринписа пахло пивом, хорошими сигаретами и хлоркой. Наверное, они обеззараживались ею от радиации. А может — это Росатом так обеззараживался от них.

— Костя, а давай ты сегодня не пойдешь? — предложил он подопечному.

— Ты чего, у меня же работа, — изумился Белокотов. — Они тут каждую неделю околачиваются. Их слушать — так вообще никогда ничего не построишь. Портфель только нужно держать крепче, чтобы не выдернули, да протискиваться.

— Ну, ты тогда его хоть на уровне живота держи… — Еремей пропустил чиновника вперед, сам стал двигаться следом, внимательно глядя по сторонам.

Горлопаны с плакатами были все примерно одного возраста, с безмятежным выражением лица и пахли, как молочные поросята… Выпившие пива и закусившие его «Кэмелом». По виду — старшеклассники, нашедшие прикольный повод прогулять школу. Или у них сейчас каникулы? Во всяком случае, юнцам было весело, они попали в безопасное приключение и ни о чем более не задумывались. И потому на общем фоне Варнак легко вычленил паренька чуть старше общего возраста, который улыбался не беззаботно, а натянуто, и несмотря на жару был одет в просторную джинсовую ветровку. Пах он слабым перегаром, каковой остается от выпитого накануне вечером стакана, и курил явно что-то более крепкое и дешевое, нежели детишки. Смотрел он тоже странно — не на чиновника, который прорывался сквозь толпу, а в сторону и вверх. А чего ты тогда тут делаешь, если тебе не интересен сотрудник Росатома, пришедший на работу?

Еремей тоже отвернулся от странного типа, отрывая руки детей от одежды Белокотова и подталкивая подопечного вперед. Свой портфель Костя оборонял сам. Краем уха в общем топоте Варнак различил шаги спокойные и уверенные: человек обогнул общую кучку «протестантов» и подбирался слева сзади.

— Зачем ты нас убиваешь?! — весело кричали Белокотову дети. — Мы хотим жить! Отдай нашу жизнь!

Шаги слышались совсем быстро, запах перегара и курева нарастал, как снежный ком. И когда к этому запаху вдруг примешался едкий запах пота — Еремей резко вскинул локоть и со всей силы ударил им назад. Потом, поворачиваясь, еще раз — уже падающего парня, наклонился, за ворот поддернул его к себе и добавил еще несколько прямых, стараясь бить полуоглушенную жертву так, чтобы голова, отлетая, врезалась в асфальт.

Детишки, завизжав, кинулись в стороны. Омоновцы, наоборот, к нему. Еремей быстро дернул вниз молнию чужой куртки, раздернул полы в стороны и крикнул полицаям:

— Он назвал Путина дураком! Вы слышали? Он назвал Путина дураком! — Омоновцы чуть замедлили шаг, осмысливая предупреждение, и Варнак успел охлопать парню карманы, облегченно вздохнул: — Да у него заточка… Это террорист, у него заточка! Зовите старшего!

И он, не дожидаясь стандартного отношения, вскинул руки и заложил их за голову.

Полицейские жест лояльности оценили, укладывать мордой вниз не стали, только ощупали по бокам. Проверили и мычащего паренька.

— Отпечатки осторожно! — торопливо предупредил Ерема. — Отпечатки на заточке! Она вещдоком пойдет, не запорите!

— Ты чего раскомандовался? — подошел старлей, оказавшийся еще шире Варнака в плечах.

— А руки опустить можно?

— В автозак обоих, — решил иначе омоновец.

Жертву, которая только-только начала шевелиться, пришлось тащить под руки, Варнак зашел сам, оглянулся:

— Теперь опустить можно?

— Валяй, — разрешил старлей.

Ерема с облегчением повел руками, нащупал портмоне с документами, достал визитку и протянул ее омоновцу:

— Позвоните, пожалуйста, и скажите, что Вепс взял на Батарейке исполнителя.

— Вот мне больше делать нечего… — заржал тот.

— Лейтенант, не усложняй себе жизнь, — предложил Еремей. — Пробей телефон по базе, потом позвони. Дальше решай сам, как тебе интереснее.

Омоновец хмыкнул, захлопнул дверцу. Варнак выглянул в зарешеченное окно. Без него и Белокотова митинг оказался никому не интересен, и дети уже разошлись. Остались лишь несколько брошенных у ворот плакатов и забытая кем-то на ограде полупустая бутылка лимонада.

Дверца хлопнула, внутрь легко запрыгнули два омоновца и старлей. Офицер склонился над все еще пускающим кровавые пузыри парнем, зачем-то пощупал пульс, раздраженно сплюнул:

— Хрен редьки не слаще. Теперь я, оказывается, за него головой отвечаю! Проще было вообще не звонить. — И он небрежно кинул через плечо: — Эй, ты, шпион! У тебя амнистия наступила, свободен.

Спрятавшись в джип, Варнак для очистки совести все же перезвонил Белокотову, убедился, что с ним все в порядке, и только после этого поехал отпиваться кофе: единственным крепким напитком, против которого не очень возражала его волчья галлюцинация.

За четыре дня Игорь твердо убедился, что леший-новобранец легко управляется с охраной подопечного в одиночку. Десантник оставил ему телефон Зоримиры, ключи от своей «шестерки» — и укатил в сторону Рязани, обещая вернуться назад к началу учебного года. Но едва только поезд тронулся от перрона — в кармане Варнака завибрировал телефон.

— Молодец, отличная работа. Разумно и эффективно. Был бы ты у меня на службе, получил бы благодарность с занесением и материальное поощрение.

— Вот только не надо думать, Сергей Васильевич, что я ради вашей конторы криворукой что-то делаю, — тут же предупредил Еремей. — Мне за державу обидно. Посмотрел я в инете, сколь успешно вы свою службу исполняете. Счет на многие десятки идет, блин горелый! Сталина на вас нет, он бы вас научил Родину любить!

— Ну, там еще и обычные несчастные случаи были, — явно смутился Широков. — Кто-то сам на встречную полосу выскочил, где-то все руководство университета на рыбалке утонуло.

— Ну да, я уже верю. Один за другим, как пингвины в лунку попрыгали. Мышей не ловите, а на несчастные случаи сваливаете!

— Вот все-таки жаль, что ты у меня не на службе. Сейчас бы я тебе строгача влепил с занесением, да матпоощрение и снял!

— Вот потому и не на службе. Я один больше сделал, чем вся ваша контора вместе взятая.

— А моя контора отчетов о проделанной работе в инете не вывешивает! Так что хватит качать права, у тебя нос не дорос истерики мне закатывать. Дело твое закрыто за недоказанностью, мотоцикл можешь забрать хоть завтра. Перед приездом позвони, я тебе сам все передам. Ты, как-никак, на моей шее числишься, крикун несчастный. Все, жду звонка.

По составленному Зоримирой пророчеству, в ближайшую неделю Косте Белокотову ничего серьезного не угрожало. Поэтому Варнак не стал откладывать дела в долгий ящик и тем же вечером сел в ленинградский поезд. Утром же прямо у вагона поезда его встретил Широков — в длинном драповом пальто, одетом ради утренней прохлады.

— Здравствуй, Еремей, — протянул он лешему руку. — Я решил тебя подвезти. Для пущей видимости работы с агентурой. Может, в честь твоей удачи мне тоже пара пряников перепадет. У твоего товарища оказались такие интересные отпечатки пальцев!

— Какие?

— Тайна следствия.

— Ну, и как с вами после этого разговаривать?

— А ты учись, старайся, привыкай, — улыбнулся Сергей Васильевич. — При нашей работе нужно быть более общительным.

— Это при вашей. При моей хватает навыков рукопашного боя.

— Ну, тогда не разговаривай, — разрешил Широков.

Они спустились на парковку, сели в приземистое вишневое «вольво» Сергея Васильевича, выкатились на Литовский проспект, почти сразу развернулись.

— А мы куда? — не понял Варнак.

— На склад, естественно. В центре для конторы тесновато. Там только внутренняя тюрьма и документы. Так уж сложилось.

— Это радует, — вжался в кожаное кресло Еремей.

— Верность традициям?

— То, что едем в другую сторону.

По пустынным рассветным улицам путь занял считанные минуты. Проскочив пару кварталов по Витебскому проспекту, «вольво» свернул вправо во дворы, остановился перед непримечательным двухэтажным домом, стены и окна которого заросли толстым слоем пыли и грязи.

— Промышленный район, — словно извинился Сергей Васильевич.

Они прошли через обычную заводскую проходную с дремлющим вахтером, под чахлыми деревьями добрели до складов. Все выглядело настолько унылым, заброшенным, потерянным во времени, словно они провалились куда-то в середину века. И только маленькие черные глазки видеокамер, которые Варнак замечал то тут, то там, подсказывали, что здесь все не так просто, как кажется со стороны.

Из кармана пальто Широков достал бумажку, сверил номера на ней и на воротах, подошел, постучал. Изнутри пропел звонок. Это означало, что тут стоял еще и датчик движения. Или вибрации.

А потом створка скрипнула, и наружу, прищурившись, выглянула заспанная седая пенсионерка в конторском халате, с заправленными под платок волосами.

— Я за номером восемнадцать тридцать два, — протянул ей бумажку Сергей Васильевич.

— К дальней створке идите, — указала кладовщица и затворила воротину.

Через пару минут открылась такая же у самой дальней арки склада, и Варнак наконец-то увидел своего приземистого двухгоршкового красавца. Пыльного, тихого, слабо пахнущего — но целого и невредимого.

— Проверяй, — кивнул вперед Сергей Васильевич.

— А ключи?

— Свои нужно иметь, — ответил тот, но связку достал, протянул: — Вот держи. Кроме него, по описи только носовой платок и полпачки жвачки числятся. Но их унесло ветром.

— А нож?

— Ты умом тронулся, Ерема? — не выдержал Широков. — Думай, чего вспоминаешь. На нем же четыре трупа! Хочешь нарваться на умного следака?

Кладовщица спешно отвернулась. Но не ушла.

— Понял, ничего не было, — предпочел согласиться Варнак. — А жаль. Удобный был. Очень нравился.

Он вставил ключ, повернул. Нажал бибику. Гудок бодро отозвался. Это был хороший признак. Если аккумулятор сел так, что его не хватает на искру — сигнал он тоже «не тянет».

— Только не здесь! — забеспокоилась старушка. — Внутри не тарахтите!

Еремей снял «Урал» с подножки, выкатил на двор, снова поставил, бегло осматривая: тросики на месте, бензопроводы к карбюраторам тоже, тяги не сдернуты, сцепление заправлено, бензокраник закрыт. Он открыл кран.

— Так, укротитель велосипедов, — остановил его Широков. — Если все в порядке, расписывайся у меня в протоколе. А уж потом ковыряйся.

Варнак послушно оставил автограф в указанном месте, после чего снова вернулся к аппарату, вдавил кнопки обогащения смеси, несколько раз провернул коленвал, включил зажигание — и двигатель тут же залопотал на низких оборотах, тяжело и уверенно, выпуская из выхлопной трубы слабый сизый дымок. Еремей спохватился, отошел к фээсбэшнику:

— А каска где?

— Расписался? — показал ему протокол Сергей Васильевич. — Свободен!

— Как я без каски поеду?

— Ну, нет ее у меня, — развел руками Широков. — И в протоколе, кстати, нет. Не знаю, куда подевалась. Купи новую и не парься. Езжай вон, по Гагарина, там возле таможни мотоциклетный магазин.

— Ну, тогда я поехал? — Варнак вспомнил, что на старой каске было две ножевых пробоины, и решил особо не расстраиваться.

— Давай. Я тут, похоже, с оформлением застрял. Ты это… Направо из ворот и прямо по улице, не сворачивая, двигайся. Указатель таможни на знаках должен быть, по нему магазин и найдешь.

— А пропуск?

— Так выпустят. Тут не режимная зона.

Варнак кивнул, оседлал своего коня, убрал подножку и воткнул первую передачу, подкатываясь к воротам. Как и обещал Широков, створки разошлись сами, Еремей дал газу и оказался на свободе.

Дворовая улочка, на которой стояли склады, была узкой, грязной и извилистой. Еремей даже не ожидал, что чуть не в центре Северной столицы могут встречаться такие места. Но после каждого светофора улочка становилась все шире и шире, чище и чище, пока, наконец, не превратилась в самый настоящий просторный шестиполосный проспект. Перескочив трамвайные пути, вильнув в последний раз и ненадолго сузившись возле бетонированной разделительной полосы, проспект вывел его на край протяженного парка. Правая рука с наслаждением дала полный газ и…

И почти сразу зажала рычаг переднего тормоза: справа тянулись большие спортивные ангары для тенниса. И ладно бы ангары — их Еремей навидался с избытком. От них пахло, как от тех ангаров за горками на пруду!

Он еще колебался — но спереди, сразу за центральным входом, показалось высоченное колесо обозрения. Тут Варнак не выдержал — остановился у газона, заглушил «коня», быстрым шагом вошел через центральный вход.

Да, это было здесь! Здесь пахло давленым камышом и тиной из непроточной канавы. Отсюда веяло солидолом с воском и жженой резиной.

Он двинулся дальше, сразу узнал скамейку у одинокого куста на перекрестке трех тропинок — именно из-под нее он наблюдал за своим разоренным логовом.

Волк, обеспокоенный неожиданным ярким видением, пробуждающим печальные воспоминания, вскочил, закружился на месте и даже тоскливо завыл, выйдя из-за прикрытия прохладных бетонных гаражей. Он ясно видел, как бежит от кустов к краю пруда, как спускается к камышам и заглядывает в глубокий темный зев… И снова протяжно и с тоскою завыл.

Варнак, узнавший свое логово не хуже Вывея, выбрался обратно на дорожку, в отчаянии закрутился: он был здесь, был! С каждой минутой пережитые события все меньше и меньше казались горячечным послеоперационным бредом. Все это было, и было здесь! Было с ним! Он вышел отсюда, пересек проспект, погрузился в глубину квартала — и кружил, кружил, кружил в нем, пока не нашел укрытие врага. А смирившись с выбором детей, ушел в то место, что показалось более спокойным. И за направлениями тоже как-то не следил.

— И что теперь? — зачесал он в затылке.

Самой глупой идеей было подняться на колесе обозрения и осмотреться. Но именно ее и воплотил Варнак в первую очередь. После подъема он мог точно сказать, что квартал за углом от парка имеет ширину примерно в пять стандартных девятиэтажек и примерно десять в длину. То есть по численности примерно равен областному центру средних размеров. Но в каком месте этого района и окрест заниматься поисками, на что обратить внимание в первую очередь — разобраться не получилось. Глаза волка видели гаражи, помойку, несколько пятиэтажных и девятиэтажных домов. Ну, а сам он не замечал вовсе ничего интересного.

— Придется все делать по старинке, — понял Варнак. — Ножками, ножками, ножками…

Если волк со своего места видел только крыши — значит, и ему имело смысл поискать хотя бы примерно похожие кровли. Из-за деревьев этого было не сделать, и Еремей перешел проспект, между кассами направился к СКК — со ступенек обзор должен быть лучше. И вдруг…

И Варнак, и Вывей вздрогнули одновременно, ощутив слабый, еле заметный аромат имбиря и лесных подснежников. Еремей остановился, посмотрел направо и налево, потом на небо. Судя по времени, возвращаться домой было рановато. Незадолго до полудня горожане обычно из дома только-только выползают. А если так…

Он провел мысленную линию от жилого квартала через себя дальше, и на ее конце увидел продуктовый супермаркет «Карусель».

— Так бы сразу, — пробормотал Варнак и повернул к нему.

Наверное, могло показаться странным, что из большого жилого квартала люди ходят за продуктами в такую даль, однако происхождение микрорайон имел явно советское, когда строители еще не очень заботились о магазинах для населения. Планировка — плотная, ничего лишнего теперь не воткнешь. Ну, а если учесть, что в современных супермаркетах полускладского вида цены неизменно ниже, чем в мелкой рознице — в стремлении хозяек сэкономить лишнюю копейку, одновременно побаловав себя богатым выбором, ничего удивительного не было. Варнак и сам при случае в таких местах консервами и макаронами запасался. Что, кстати, и сейчас не мешало бы сделать. Не все же ему на одних пельменях сидеть! Можно иногда и макароны с тушенкой разболтать.

Но до магазина он не добежал: резко остановился на полпути, учуяв знакомый аромат, метнулся в сторону, повел носом — и увидел хрупкую остролицую рыжую девушку с чуть скошенными миндалевидными глазами. Глаза походили на орех миндаля и по форме, и по цвету, и величиной. Блеклые брови, маленький, но откровенно буратинистый нос, тонкие поджатые губы цвета прошлогоднего шиповника. С озабоченным видом девушка тянула две огромные сумки, из которых так и норовили выпасть через край пакеты с рогаликами и сухая быстрорастворимая лапша. Рядом, обнимая трехкилограммовый пакет со стиральным порошком, бодро трусила кареглазая третьеклассница в длинной сатиновой юбке и легкой, отделанной вышивками, курточке.

Поначалу обе показались незнакомыми. Но Вывей видел кареглазку только снизу, а Еремей смотрел на девочек сверху вниз, и даже старшая была ниже его на полторы головы. Но обе с предельной ясностью пахли имбирем с оттенком подснежника, словно ставя этим печать с гарантией своей неповторимости.

— Здравствуйте! — перегородил дорогу дамам Еремей. — Простите, я могу… Я могу угостить вас мороженым?

— Нет, — буркнула старшая и, не снижая скорости, обошла его слева. Малышка, пробегая с другой стороны, подняла лицо, и теперь он узнал точно: это она!

— Давайте я вам помогу, — нагнав, предложил он.

— Если вы не отстанете, я закричу, — сурово предупредила девушка.

— Но я же ничего не делаю!

— У меня на телефоне тревожная кнопка. Я позвоню в милицию… Полицию… Черт их разберет со всеми этими реформами!

— Да остановитесь же хоть на минуту! — взмолился Варнак, снова забегая вперед. — Дайте я все объясню!

Остролицая имбирка все же притормозила, тяжело опустила пакеты на плитку, поморщилась, с видимым облегчением расправляя плечи.

— Я все объясню! — торопливо повторил Еремей. — Понимаете, в начале мая я приехал сюда из Москвы. Совсем ненадолго. Но попал в больницу. Была проблема с сердцем, попал в реанимацию, провалялся там почти месяц.

— И вам не хватает денег доехать до дома?

— Плевать на деньги! Со мной собака была. Моя собака. Крупная, больше овчарки, но немного на нее похожа. Породой. Она потерялась, я не могу ее найти до сих пор. И мне сказали, — опустился он перед девочкой на корточки. — Мне сказали, что видели, как ты с ней играешь. Ты называешь ее Жужей, вы с ней бегаете за забором у школы, ты ее угощаешь колбасой и другими вкусностями, вы вместе играете.

— Вика, ты играешь с дворовой собакой?! — В голосе старшей прозвучало такое брезгливое изумление, словно девочка на ее глазах проглотила таракана. — Это правда?

— Вика, Виктория, пожалуйста… Как мне ее найти?

— Вы ее заберете, да?

— Ты и правда играла с чужой собакой? — на этот раз из изумления девушки хотя бы исчезли «тараканы».

— А может, Жужа не захочет?

— Я не буду забирать ее силой. Ты же знаешь, на ней нет даже ошейника. Если она не захочет, то останется с тобой.

— Вика, милая, — забеспокоилась девушка и тоже присела рядом с ребенком. — Это дядина собачка. С дядей ей будет хорошо. Покажи дяде, где она прячется. Пусть он ее заберет.

— Я знаю, Вика, она скучает по мне так же сильно, как и я по ней, — согласно кивнул Варнак. — И она тоже не может меня найти. Но я знаю: раз она с тобой играет, значит, ты ей очень понравилась. Вы можете дружить и дальше, вместе гулять, путешествовать, играть. Сколько захочешь!

— Виктория, с дядей собачке будет намного лучше. Сейчас она бездомная, может кого-нибудь покусать, ее могут поймать и покалечить. Дома с дяденькой ей будет намного лучше.

Вика насупилась и призналась:

— Когда я гуляю, она приходит к школе.

— Но я не знаю, где ты учишься, Вика!

— В пятьсот двадцать пятой школе…

— Прости, Вика, но я только что из Москвы. Я не знаю, где находится эта школа.

— Это вон туда надо пойти, — по-ленински вытянула руку девочка, — и там, за домами, и еще за домами… Она стоит…

— Давайте мы вам покажем, — смилостивилась девушка. — Мы как раз неподалеку живем.

— Буду очень благодарен. Может, теперь вы позволите вам помочь?

— Не знаю… Неудобно как-то, — заколебалась она.

— Это мне неудобно. Вы меня так выручите своей помощью, что даже и не знаю… — не дожидаясь ответа, он подхватил ее легонькие сумочки и посторонился.

Девушка забрала у ребенка пакет. Та взамен подняла с земли потерянную кем-то клипсу:

— Мама, смотри, что я нашла! Она золотая?

Девушка вздрогнула, покосилась на Еремея.

— Нет, Вика, — покачал он головой. — Золотые с такими застежками не делают. Их только через прокол вдевают.

— Куда! Не вздумай! — испугалась мама, увидев, как девочка попыталась пристегнуть находку себе на ухо. — Она же грязная! Выброси ее совсем!

— Почему, мама? Она красивая. Я ее Жуже покажу! Может, она хозяйку найдет.

— А как ты узнала, что собаку зовут Жужей?

— Это не Жужа. Его зовут Вывеем, — едва не сорвался на поскуливание Варнак, произнося волчье имя. — И это кобель!

— Ох, уж эти кобели… — чему-то вздохнула девушка.

— Зато мы храбрые и преданные! — вступился за мужскую честь Еремей. — Кстати, меня можно звать Ромой.

— Роман? Очень приятно. А я Света.

— Не Роман. Если по полному имени — то Еремей Варнак.

— Ух ты, как весомо звучит! Сразу чем-то историческим веет. Ермаком, Пугачевым. А мы просто — Голубкины. После рекламы «МММ» чуть не до смерти задразнили.

— Так там же был Голубков, а не Голубкин!

— А кому из расшалившихся детей вы объясните эту разницу?

— Любому. Сперва в лоб, а пока лежит — объясняешь, почему не прав.

— Ну, если так… Вижу, у вас проблем в школе не было никаких.

— Если не считать успеваемости… Астрофизика из меня не получилось.

— Что, хотелось заниматься астрофизикой?

— Да нет, не очень. Просто судьба так сложилась, что я к науке не стремился — и теперь кручусь в области криогенной и ядерной физики. А все мои одноклассники, что Эйнштейнов изображали, — кто в юристах кормятся, кто по торговой части. Кабы знать все с самого начала — вот было бы чем подразниться!

— Да, забавно… — Света, наоборот, погрустнела. — Значит, вы физик?

— Не совсем. Просто в последнее время отдельные специалисты нуждаются в моих консультациях. Но это совсем унылая тема. Хватит мне одной больнички после такого сотрудничества.

— Такая нервная работа?

— Не то слово, — хмыкнул Еремей, понимая, что нужно сползать со скользкой темы, которую сам же и начал, куда-нибудь в сторону. — А вы тоже в науке силы свои прикладываете, или менеджер какого-то звена?

— Специалист первого разряда в ПФР — это как считается, менеджмент или наука?

— Вы в Пенсионном фонде работаете? А разве сейчас не рабочее время?

— Отпуск, — одним словом объяснила все странности девушка. — Продуктами сейчас запасемся и на дачу к маме завтра поедем. В Пупышево.

За разговорами они дошли до своего квартала, свернули между домами, миновали пару девятиэтажек:

— Вон там школа, угол уже видно, — показала вперед Света. — Так что спасибо за помощь, нам теперь в другую сторону.

— Да я уж до парадной вас доведу, — утвердительно сказал Еремей. — Нехорошо увешивать такую симпатичную девушку такими тяжестями. Провожу, а потом пойду Вывея искать.

— Дяденька, а можно мне с Жужей попрощаться? — спросила девочка.

— Конечно, можно, — согласно кивнул он, уже зная, что вышел из укрытия за гаражами и по бурьяну обходит разбитую дорогу. Слева от волка стали видны макушки столбов от контактной сети железной дороги. Но эта примета теперь не имела особого значения.

— Нет, Вика! — Девушка схватила ребенка за руку. — Я тебя одну никуда не отпущу.

— Не нужно одну, — успокоил ее Еремей. — Я подожду внизу, пока вы отнесете покупки, а потом вместе пойдем встречать Вывея. Так совсем хорошо будет. И я не заблужусь, и Вика все своими глазами увидит.

— Хорошо, — кивнула Света. — Нам тут уже недалеко. Вон за той пятиэтажкой…

Ждать дам Варнаку пришлось не меньше четверти часа. Но зато Вика вместо ситцевого костюма и сандалет выскочила в джинсах и кроссовках, в джинсовой ветровке поверх маечки. Мама старательно подобрала ребенку спецодежду для общения с собакой. Сама же Светлана Голубкина явилась уже с черными и узкими, изогнутыми дугой бровями, с заправленными под заколки и собранными на затылке волосами, угольно-черными ресницами и губами цвета закатного солнца. Поверх родного имбирного запаха на ней появился крепкий ванильный аромат. Похоже, ее первоначальную враждебность Еремею все же удалось немного сгладить.

Вика ринулась вперед, к школе, остановилась у ограды. Громко закричала:

— Жужа, Жужа, ты где?!

— Он здесь, — ответил Еремей, отставший вместе со Светой на полсотни метров. Сейчас, в эти самые мгновения, он видел кареглазку сразу с двух сторон. Со спины — сам. Сбоку — из недавно остриженных кустов черноплодки. Он первым вышел вперед, встал недалеко от девочки, повернулся лицом к себе.

Это было невероятно странное ощущение — стоять, опираясь локтем на забор, и видеть, как это делаешь с удаления в сотню шагов, чувствовать свой слабый бензиновый привкус, дубоватый запах пота с едкой квасной примесью. Волк колебался, частью разделяя его любопытство и желания, частью опасаясь всех тех странностей и неожиданностей, что творились с ним этой весной. И тогда Варнак позвал его — сделав шаг вперед его лапами.

На миг Вывей выразил протест — остановил движение своей волей. Но потом все же уступил — не чужой воле, а своему любопытству и желанию, которое оказалось у них одно на двоих.

Еремей наконец увидел его: крупного ширококостного зверя, покрытого густой жесткой шерстью, причем на удивление светлой, почти седой. Похоже, переживания последних месяцев дались Вывею не так-то просто. Высокий плечистый двуногий в черных плотных штанах и кожаной куртке у волка тоже вызвал немалое удивление. Неужели это огромное существо было с ним единым целым полный месяц, неужели он смог поддержать его своими силами и не дать умереть?

Месяц… Кожа… Запах… Поскрипывание ботинок… Седая шерсть… Рост…

Они стояли напротив друг друга — но мыслили общими образами, общими понятиями и желаниями.

— Жужа, пришел! — подбежала девочка к зверю, обняла его за шею, и Варнак вполне ясно ощутил на себе ее дыхание и тепло щеки. — А мы твоего хозяина нашли. Ты теперь поедешь с ним?

Еремей почувствовал невыразимую нежность к этому существу. Последнему близкому существу в этом мире, что осталось рядом с ним. Нежность не свою, нежность волка — но теперь это чувство принадлежало и ему. В этой жизни он потерял почти все. Свою стаю, подругу, своих детей и свое логово. Он хотел сохранить рядом хотя бы эту двуногую малышку, что первая испытала к нему теплоту и относилась к нему, как к своему старшему сородичу. Она была последней его находкой в этом мире. Все остальное совершенно потеряло всякий смысл.

— Эк тебя проняло, — покачал головой Варнак. — Не нужно так отчаиваться. У тебя нашлась Вика, у тебя нашелся я. Будут и еще находки. Именно с одиночества и начинается обретение друзей.

— Дядя Рома, вы говорите с ним? Он понимает? — спросила Вика.

— Конечно, понимает, — кивнул Еремей. — Он как человек, только говорит так, что его не всякий услышать может. Например, он называет тебя повелительницей пломбиров. Интересно, почему?

— Ой… — Девочка оглянулась на маму.

— Дядя шутит, — улыбнулась Светлана.

— Почему шутит? Вика, что ты хочешь, чтобы Вывей сделал?

— Он умеет подавать лапу?

— Смотри… — Волк, даже без посыла со стороны Еремея, поджал одну из передних лап. — Ты хотела этого?

— Это дрессировка, — объяснила ей мама. — Умный пес.

— А чего бы такого он мог сделать, чтобы это не было дрессировкой?

— Ну, например, два раза обойти вокруг вас, тявкнуть и обойти еще раз в обратную сторону.

Волк двинулся вперед, неторопливо выполнил ее пожелание и вернулся к Вике. Та захлопала в ладоши и кинулась ему на шею:

— Жужа, ты самый умный в мире!

Надо сказать, восторг малышки вызвал в душе волка волну приязни. Или в душе Варнака? Он уже совершенно запутался, с какой стороны какие мысли и чувства всплывали в его сознании… В их сознании!

— А пройти задом наперед вокруг Вики?

Волк, ради девочки, исполнил.

— А сесть на задние лапы?

— Вы ему еще на дерево залезть прикажите, — не выдержал Еремей. — Это же не болонка! Сидеть на цирлах и подавать лапу он не умеет. Да и в математике выше интегрального счисления не тянет.

— Какое у собаки интегральное счисление? — уже возмутилась Света. — Она хоть один и два сама сложить сможет?

Вывей вытянул лапу и одним движением начертал цифру три. У женщины застряли слова в горле, Вика с восторгом снова кинулась волку на шею. Варнак задумчиво почесал в затылке:

— Вы не знаете, где тут таможня? Мне так объясняли, где-то в конце проспекта Гагарина. Мне там в магазин нужно заглянуть.

— За магазином «Строитель» она стоит, — растерянно объяснила Светлана. — За Типанова. Как вы это сделали?

— Это неважно.

— Подождите, как это… Вы ей давали какой-то знак? Или подвели меня к мысли задать вопрос с отрепетированным ответом?

— Фирма секретов не выдает! — сурово ответил Еремей. — Так как мне пройти к «Строителю»?

— Мы покажем! Мама, правда, мы поможем? Скажите, дядя Рома, а верхом на Жуже проехать можно?

Еремей даже не задумался с ответом. Он хорошо чувствовал, что Вывею возня с девочкой доставляет только удовольствие.

— Можно, — кивнул он.

Вика тут же полезла зверю на спину. Тот мужественно стерпел — как терпел подобные выходки от щенят, — после чего пошел спокойным шагом.

— Так куда нам к таможне? — в третий раз спросил Еремей.

— Отсюда направо, по проспекту.

Волк повернул в указанном направлении. Светлана с подозрением посмотрела на Варнака. Тот моментально вскинул руки.

— Как вы это делаете, Еремей?

— Волки понимают детей, я понимаю волков, дети понимают вас. Вы говорите, ребенок слышит, передает волку, волк передает мне. Потом он исполняет, я объясняю. Все просто.

— Ну, что за ерунда? — нахмурилась женщина.

— А мы проверим, — тут же предложила Вика. — Жужа, скажи «гав»!

Вывей коротко тявкнул. Света опять оглянулась на молодого человека, тот опять вскинул руки. Круг замкнулся.

Со двора они вывернули на проспект, перешли на другую сторону, под кроны тополей на широком и зеленом бульваре. Девочка изредка каталась на Вывее, больше бегала за ним или от него. Здесь, рядом со взрослыми людьми, это было совершенно безопасно и для ребенка, и для зверя, и оба искренне наслаждались весельем и беззаботностью. За перекрестком Варнак пригласил спутниц в кафе. Светлана согласилась. Правда, ради справедливости, сначала Еремей зашел в магазин и по указанию Вики купил Вывею большой пломбир. Девочка же его и вручила.

Это было очень странное ощущение — наблюдать, как волк ест мороженое, одновременно ощущая его вкус на своем языке. Все равно что кормить пирожным свое отражение в зеркале. Странно и непонятно. Но — оно было, и больше не казалось Варнаку невероятным и невозможным.

В кафе непоседливая девчонка высидела совсем недолго — всего пять шариков развесного мороженого, — после чего отпросилась гулять. Хуже всего в этой ситуации оказалось Свете. Она разговаривала с Еремеем, улыбалась, шутила. Он смотрел прямо на нее, но одновременно был наполовину на бульваре, носясь вместе с малышкой. Вика отдавала команды — он выполнял. Считал, тявкал, ходил кругами и приседал. А самым странным было то, что волк исполнял приказы даже тогда, когда Еремей отвлекался на разговор и не слышал, что ему было сказано.

— Вывей привязался к ней чуть ли не сильнее, чем ко мне, — удивился Варнак. — Она, похоже, тоже. Им будет грустно друг без друга… Вы знаете, заезжайте в гости. Отдохнуть вместе, повеселиться, попутешествовать. Всем будет хорошо.

— Вы же сказали, вы из Москвы?

— Да, мы рядом, — кивнул Варнак. — Тут всего ночь езды. Всегда можно вырваться на пару дней. Мы с Вывеем друзьям рады. Так что не забывайте про нас, раз уж судьба так нежданно вместе свела. У меня визитки нет, я вам сейчас номер напишу. Звоните, приезжайте.

— Скажете тоже, в Москву… — покрутила женщина в руках бокал вина. — Один билет сколько стоит!

— Вы предупредите, когда соберетесь, я вам закажу. С доставкой.

— Неудобно как-то, Еремей.

— Неудобно такую дружбу разрывать. Меня уже совесть мучает. Раз в гости зову — могу и билеты заказать. Мне не сложно.

— Я подумаю, — ответила Светлана и допила вино.

В доме с надписью «Таможня» и вправду оказался мотоциклетный магазин. Правда, фирменный и дорогой — но стараниями главного лешего Еремей теперь мог кое-что себе позволить. Он выбрал шлем, тонкие, особо прочные перчатки, способные защитить руки мотоциклиста от летящих навстречу камушков и грязи, и пассажирское сиденье с высокой спинкой и набором крепежа.

Теперь настала уже его очередь провожать новых знакомых, и возле дома Варнак повторил еще раз:

— Приезжайте к нам. Будем ждать. Вот, я еще раз телефон свой на чеке напишу. Было бы желание — с остальным что-нибудь придумаем.

— Мама, мы ведь ни разу в Москве не были! — схватила ее Вика за руку. — Давай поедем!

— Не знаю.

— Вы же в отпуске, — напомнил Еремей. — Приезжайте. Мы с Вывеем по вам уже соскучились!

По вечернему проспекту волк и человек добрели до давно остывшего мотоцикла. Варнак полез в инструментальный ящичек, добыл пассатижи, две запасные спицы и кусок проволоки, споро примастрячил купленную сидушку назад, поверх заднего багажника.

— Во все четырех точках примотал, держать должно насмерть, — прокомментировал он для волка. То есть — для самого себя. Завел мотор, убрал подножку, сел на мотоцикл, запрыгнул себе за спину. Места там было не очень много, но вполне достаточно, чтобы полуизогнувшись лечь, упершись попой в спинку сидения, а головой — в спину водителя.

Еремей толкнул переключатель передач и медленно выкатился на проспект Гагарина. Наддал газу. Через пять светофоров он выскочил на Московский проспект, еще через столько же — оказался на шоссе и вытянул до упора заслонки карбюраторов. Волк, защищенный его спиной от встречного ветра, спокойный за свою безопасность и убаюканный мерным покачиванием мотоцикла, быстро заснул. Как ни странно, но Еремею это только придало лишней бодрости.


ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯО пользе купания нагишом


Глава 10


Что хорошо, когда ты и волк одно и то же существо — нет никаких проблем с выгулом. Вывей умел пользоваться туалетом с той же уверенностью, с какой и сам Варнак. И даже воду за собой спускал! Он самостоятельно выбирал, каким из сухих кормов лучше запастись — что, конечно же, не отменяло пломбирных десертов, — пил из-под крана. Если бы лапы были половчее — еще бы и кофе себе заваривал!

Волк достаточно смиренно отнесся к попытке отмыть под душем его долгую помоечную биографию. Правда, шампуни категорически отверг, и мыть его пришлось хозяйственным мылом аж четыре раза. После сей процедуры Вывей два дня походил на одуванчик — настолько распушилась его густая шерсть. А Варнак — два дня отдраивал ванну, которая после волчьей помывки покрылась маслянисто-гнилостной пленкой, не поддающейся ни мылу, ни стиральному порошку, ни даже средству для чистки труб.

Что интересно — запах волка даже после этой процедуры остался прежним. Разве только стал чуть менее сильным.

Теперь на поездки с Белокотовым Еремей брал Вывея с собой. Костя, взглянув на зверя, задал всего один вопрос:

— Сторожевой?

Ерема кивнул, и никаких сложностей со зверем больше не возникало.

На третий день, вечером, у Варнака зазвонил телефон. Удивившись незнакомому номеру, он ответил и услышал осторожный полушепот:

— Дядя Рома, это вы?

— Да, Вика, это я. И Вывей тебе тоже передает привет.

— Правда?

Волк подбежал и недолго протяжно повыл.

— Слышала?

— Да. Вы ему тоже привет от меня передайте! У вас все хорошо? Вы как доехали? Мама говорила, если каску покупали, значит на мотоцикле ехали.

— У тебя очень умная мама.

— А разве собака с мотоцикла на ходу не свалится? Ей же там держаться не за что!

— Я сделал так, чтобы было за что. Приезжайте — вместе покатаю.

— Мама не хочет! Говорит, что вы так шутили. Говорит, билеты дорогие. А тут скучно. Купаться негде, везде грядки и только бабуси вокруг! Я ее зову, а она… Ой, я так долго говорю! А с Москвой, наверное, дорого.

— Не бойся. У меня твой номер высветился, я на телефон денег положу, она и не заметит. Вывею нравится тебя слышать. Вон, как уши навострил.

— Передайте ему, что я скучаю.

— Обязательно передам.

Поскольку время было не поздним, Еремей решил исполнить обещание, заодно проветриться. Прогулялся до ближнего магазина, положил на номер абонента три сотни рублей, позволил своей половине поноситься по пустырю, распугивая невинных собак и собачников. Делать замечания плечистому детине по поводу ошейника и намордника никто не решился. За время беготни зверюга никого не сбил, не покусал и даже не облаял, только лапы размял чересчур близко и шустро — жаловаться в полицию вроде как и не на что. А что собаки жалобно скулили и жались к хозяевам — так этого к делу не подошьешь.

Телефон зазвонил снова.

— Что вы себе позволяете, Еремей? Кто вас об этом просил?

— Светлана, девочка по моей вине наболтала на некую сумму. Я ее компенсировал, только и всего, — пожал плечами Варнак. — Что ей делать остается, кроме как звонить, если мама приезжать не желает?

— Она что, уже нажаловалась?

— Светлана, согласитесь, это ведь неправильно, когда такой большой ребенок, как Виктория, ни разу столицу своей Родины не видел. У вас — отпуск, у нас — хорошая погода. Все проблемы с размещением решим, билеты купим. Приезжайте. Увидите, каков Вывей бывает, если его отмыть по-настоящему!

— Ну, не знаю. Может быть, вы и правы. Москву нужно посмотреть каждому. Только не нужно нам никаких билетов. Купим сами.

— Ура-а-а!!! — закричал кто-то в стороне от трубки. — Мы едем в Москву!

Бегущий по ту сторону пустыря зверь вскинул голову и торжествующе завыл. Пригласить повелительницу пломбиров и наиграться с ней открыто и сколько хочешь — было главным желанием именно четверолапой его половины. Наверное, Вывей вымещал на Вике нежность, которую судьба не дала излить на его волчат. А может, он тоже умел дружить и просто хотел доставить девчонке радость.

— Мне придется строить Свете глазки, — смиренно произнес Еремей, пряча телефон. — Иного объяснения моей настырности она наверняка не поймет. Самое главное — чтобы дама перед моими чарами устояла. По шкале Зоримиры, в своем отношении к ней я не вытяну даже двойки с минусом. Впрочем, всегда можно сослаться на работу и в опасные моменты просто удрать.

Предсказание Зоримиры обещало Константину Белокотову еще целую неделю безопасной жизни — и потому Еремей позволил себе несколько дней душевного полноценного отдыха. Поменявшись с Костей ключами, он встретил гостей на его «Паджеро», на нем же повозил на выставки, в музеи и к Кремлю. Но самое главное — за город, почти к самым Великим Лукам. По кривым и узким грунтовкам он забирался туда, где Вывей мог гоняться за зайцами и распугивать барсуков, играть с Викой среди высокой травы и в неглубоких речушках с прозрачной водой и песчаным дном, а они со Светланой — загорать вдали от посторонних глаз и купаться, лежа на спине — ибо река при ширине в пять метров оказалась глубиной по колено, — жарить шашлыки и запекать в фольге зайцев… Вывей одного таки сцапал и честно принес в общий котел. Ерема в стороне от женских глаз снял шкурку — и после этого мясо никакого ужаса и отвращения у слабой половины уже не вызывало.

Отношения со Светланой Голубкиной дальше томных взглядов и случайных прикосновений у Варнака не дошли. Просто потому, что Виктория почти всегда находилась неподалеку, а придумывать способы ее отвлечь Еремей даже не собирался. Тем не менее, прощаясь на вокзале, женщина сказала, что это был самый лучший отдых в ее жизни. А ее прощальный поцелуй тянул уже на крепкий трояк. Возможно даже, с плюсом.

— Видел я вас позавчера, когда вы возвращались, — похвастался Константин, когда Варнак вернул ему ключи. — Как она на тебя смотрела, как смотрела! Я думал, съест прямо на улице.

— Не, ничего не было, — мотнул головой Еремей. — Мы просто дружим.

— Ну да. Мы с Таней тоже просто дружим. Особенно, когда вечером вдвоем остаемся. Давай, колись, как прошло?

— Туризм как туризм. Третьяковка, Царь-колокол, Манеж, памятник Петру, собор Христа-Спасителя.

— К Петру-то зачем возил, позорищу этому?

— Ты не понимаешь, Костя. Теперь каждый, кто приезжает в первопрестольную, сразу требует: а покажите мне этот ваш великий ужас! «Кошмар на улице Вязов» — и тот столько поклонников не собрал… Ну, и еще два дня на природе были. Тебе за джип огромное спасибо. Прет как танк, пролезает везде, где и пешком не пройти. Мы себе отличное место нашли. Отдохнули от души. Шашлычок, жаркое. Мечта!

— Счастливчик. Для меня это тоже мечта. Друзья все в Питере остались, сослуживцы не зовут — потому как начальник, и им со мной гулять стремно. Татьяна на природу не выезжает принципиально, потому что дива. Предпочитает рауты, театры и рестораны. А я, между прочим, именно потому джип и покупал, что хотел такие вылазки на природу совершать. Чтобы в дикие места — и никого на километры вокруг.

— Ну, так и в чем дело? Поехали. Я такие места знаю, что и запаха человеческого там никогда не бывало. Голышом не то что купаться — жить можно, и никто не увидит.

— Не может быть! Это где?

— Например, на великой и древней летописной реке Ловати. Едешь от Москвы на Холм, это поселок такой. В нем выбираешь шоссе на Старую Руссу, у Чикуново отворачиваешь вправо, на Екатеринино. Глухома-а-а-ань… Леса густые, летописные, река рядом, от деревни до деревни двадцать ка-мэ — а за деревни селения в пять дворов считаются. Если же еще и на проселок отвернуть — забудешь вообще, что человечество существует. Лови себе рыбу, да грибами закусывай. Только от слепней нужно хорошенько отравой мазаться. Их там столько, что даже комары с голодухи вымерли. Взлететь не могут, такая толкучка в воздухе. Сядешь вечерком на берегу, и под закатное солнце — румяненького шашлычка…

— Как ты это смачно рассказываешь! — поежился Белокотов. — Аж слюньки потекли.

— Так в чем вопрос? Машина внизу — поехали. Снасти по дороге купим, спать можно внутри, сарай большой. Одеяла не нужны, ночи теплые.

— Тебе хорошо, ты работу с собой берешь. А мне подготовиться нужно… — зачесал за ухом Константин. — Так, все! Решено! Едем! Иначе я точно никогда не выберусь! Сегодня нет, я с Танечкой встречаюсь. И еще докладную по ПИКу надо подготовить. Но завтра ее зашлю, тут же затарюсь мясом, самым лучшим, замариную по своему рецепту. Докладную перед советом еще дня два из угла в угол пинать будут, так что время есть. Можно даже с ночевкой. Может, еще и Таня согласится… В общем, это уже ее дело. Но при любом раскладе послезавтра, с утра, с самого спозаранку, отъезжаем! Заметано?

— Нет вопросов! — хлопнул Варнак по подставленной ладони.

Правда, раз уж «клиент» обмолвился о подруге, Ерема на всякий случай купил себе шнур и отрез брезента — вдруг девушка все же согласится? Не спать же им всем вместе в одной машине! Из брезента всегда гамак можно соорудить. А заодно запасся фольгой — на выходе это самое главное, — топориком, цепной пилой, двумя спиннингами, подсачеком и блеснами. Ему почему-то показалось, что у самого Белокотова до этого руки не дойдут.

Разумеется, Еремей оказался прав. Основным снаряжением, взятым чиновником, оказались пластиковое ведро с маринованным в майонезе мясом, разборный железный мангал и шампуры. Впрочем, если ехать именно на шашлыки — то ничего другого и не требовалось.

Около десяти утра они уже проскочили Волоколамск, около двух свернули от Великих Лук на Старую Руссу, через полтора часа миновали Холм и съехали на узкий, но хорошо накатанный грейдер.

— Больше скорость — меньше ям, — посоветовал Еремей сбросившему газ Константину. — Ты же на джипе, для твоей подвески эта дорога, как автострада.

Однако Белокотов осторожничал, и неожиданно оказался прав: через несколько километров впереди оказалась машина ДПС, возле которой стояли двое инспекторов. Один лениво поднялся, взмахнул палочкой. Джип затормозил.

— Какого черта они тут забыли? — насторожился Варнак. — Кого им тут «доить», лягушек, что ли?

Правда, вели себя инспектора вполне естественно: лениво, вальяжно, без суеты. Один даже не пошевелился, второй, приволакивая обе ноги и поднимая пыль, подошел, постучал в окно. Гнусаво сообщил:

— Инспектор Ключин, оперативный план «Делянка», ловим незаконных порубщиков и их заказчиков. Номера у вас московские, машина дорогая и проходимая, так что будьте так любезны заглушить двигатель, выйти из машины и предъявить документы. Сообщите цель приезда и проинформируйте о наличии при себе крупных сумм денег. Если при осмотре машины будут найдены незаявленные ценности, они будут конфискованы… — все это инспектор пробормотал полуразборчиво и монотонно, на одной ноте, как человек, повторявший заученный текст не один десяток раз.

— Шашлык и мангал наши ценности, командир! — улыбнулся ему Белокотов. — Отоспаться на природе едем.

— Хорошего вам отдыха… Но сперва заглушите двигатель, выйдите и предъявите документы на машину. Пассажир тоже. Надеюсь, у него есть при себе удостоверение личности?

— Выхожу, выхожу, — смирился с задержкой Белокотов.

— И вы тоже, — напомнил Варнаку инспектор.

— Иду… — отвернулся Еремей и первым делом дотянулся до ручки задней двери, приоткрыл, выпуская наружу Вывея, что лежал на задней сидушке. Потом уже распахнул свою дверцу, выпрыгнул: — Я как раз взял с собой права. Как знал, что понадобятся!

Он обошел машину спереди, волк обежал сзади и прилег, наблюдая из-под бампера за вторым инспектором.

— Техосмотр когда проходили, Константин Викторович? — Инспектор придирчиво осматривал талон.

— Весной, как всегда.

— По делянкам не ездили? — Полицейский отступил к заднему мосту, заглянул в колесную арку.

— Нет, никогда. — Белокотов поневоле пошел за ним. Еремей тоже подступил ближе.

— Номера не снимали, никогда не требовалось? — Инспектор, обогнув путников, зашел вперед, присел, ковыряя пальцем рамку номера.

Константин и Еремей, естественно, повернулись к нему, оказавшись спиной ко второму инспектору. И тот вдруг внезапно преобразился — куда только лень делась! Вскинулся, выдергивая из-за пазухи аккуратного «Макарова», перехватил его двумя руками.

Тут же Вывей на полусогнутых пробежал вперед и молча прыгнул от переднего колеса как раз в тот момент, когда полицейский уже успел навести оружие. Челюсти сомкнулись на кистях рук, переламывая тонкие косточки, парная кровь щедрым потоком полилась в горло. Услышав истошный крик товарища, первый инспектор вскочил. Варнак бросился к нему и успел оказаться рядом в тот момент, когда он тоже достал свой ствол.

Что делать в таких случаях, бывшего спецназовца надрессировали до автоматизма: руки подбить вверх, чтобы не выстрелил, тут же локтем в лицо, дезориентируя противника, потом перехват руки с оружием и широкий разворот с переносом веса тела. Рука дернулась и громко щелкнула, полицейский истошно заорал от боли в вывихнутом суставе, забился в пыли.

Даже не оглядываясь, Варнак знал, что второй киллер, зажимая окровавленные руки, бежит через траву и кустарник, спасаясь от весело урчащего за спиной волка. Грызть его до конца или нет, Еремей еще не решил. Он достал телефон, нашел в вызовах нужный номер, нажал кнопку соединения…

— Сергей Васильевич, вы там совсем, что ли, мышей не ловите?! Это же охренеть можно! Посреди бела дня в центре России какие-то придурки в полицейской форме пытаются пристрелить ведущего ученого… Вам, вообще, за что деньги платят, Сергей Васильевич? Может, вас лучше нанороботами заменить?

— Кончай хамить, Ерема, говори конкретнее. Что? Кто? Где?

— За поселком Холм, на грейдере к Екатеринино остановили два полицая на патрульной машине. Попросили документы, а пока мы в них ковырялись, достали стволы и попытались открыть огонь.

— Точно так и было? Или ты затеял бучу и теперь хочешь отмазаться?

— Он нам не верит, Костя. — Варнак протянул трубку Белокотову. Тот взял, почесал ею затылок, сказал в микрофон:

— Нет, я ничего добавить не могу. Все было как всегда, а потом вдруг пистолеты, крики — и все. Я так ничего и не понял. Даже не испугался. Сейчас передам. — Он протянул трубку обратно Варнаку.

— Еремей, а ты не мог бы отвезти задержанных к ближайшему отделению? — попросил Широков.

— Приехать в участок к копам с двумя увечными полицейскими в багажнике? И никому не говорить, в чем дело, до вашего приезда? Сергей Васильевич, вы мне это взаправду советуете или прикалываетесь?

— Черт! — выругался Широков. — Как назло, у нас в том районе никаких опергрупп нет.

— Костя, спорим, еще час, и они догадаются о существовании вертолетов? — подмигнул Белокотову Варнак.

— Нет у нас ничего в Великих Луках!

— А в Новгороде? — ласково поинтересовался Еремей, наблюдая, как лжеинспектор, справившись с первой острой болью, кое-как поднялся на ноги, перебежал дорогу и тоже ринулся в лес.

— Вот, черт! — Сергей Васильевич наконец-то разобрался с географией. — Слушай, а ты не мог бы там часик подождать? Сохранить в неприкосновенности место преступления?

— Гордо покурить у дорогого джипа возле окровавленной полицейской машины без людей? Не-ет, Сергей Васильевич. Я вам чирикнул, дальше сами разбирайтесь. Тут глухомань. Сперва чужаку маслину в лоб влепят, а потом смотреть станут, что случилось… — Еремей запнулся. — Что характерно — глухомань. А нас тут ждали. Откуда они знали, что сегодня мы уедем из Москвы и полезем в эту дыру? В уютный уголок, где от нас никогда в жизни и косточек бы не нашли… Костя, ты кому-нибудь говорил? Куда едем, когда? С достаточно понятным адресом?

— Этого не может быть! — Лицо Белокотова пошло, как от аллергии, красными пятнами. — Нет, ты сам… Ты предупредил, и кто-то из вашей конторы… Нет!

— Дай угадаю… Танечка? Ты ее пригласил, а она отказалась. Ты похвалился хорошим местом, но не убедил. За Холмом по русской трассе и направо. Говорил?

— Нет, — схватился за голову Константин. — Только не она! Мы же… Я же уже кольцо обручальное…

— В этом есть и хорошая сторона, — утешил Еремей. — Теперь мы знаем, кто сливал все подробности о твоих последних поездках.

— Получается, она знала? И тогда, перед митингом… Тоже знала? И поэтому так провожала?

— С шашлыками мы явно обломались, — понял Варнак. — Сегодня хорошего отдыха не будет. Но все равно, дружище, давай-ка сваливать. Потому что про маслины я не шутил.

— Подожди, я ей позвоню!!!

— Э-э, нет, — Варнак отобрал у Константина телефон. — В состоянии сильного душевного волнения… Ляпнешь чего, не подумавши. Потом жалеть жестоко будем. Давай, забирайся. Я поведу.

Он повернул волчью сущность назад к машине и только теперь обратил внимание, что телефонов в руке два. Поднес свой к уху. Тот пикал короткими гудками.

— Упс-с-с… — потянул Еремей, отключая аппарат и пряча в карман. — Болтун — находка для конторы. Если Сергей Васильевич успел отвлечься вовремя, тете Тане страшно повезло. Но я в такие чудеса давно не верю.

Глава 11


На берег Ловати, на глухой мысок, к которому ведет лишь одна приболоченная дорожка, он Белокотова все-таки привез. Зря, что ли, в такую даль ехали? К тому же, Константину Викторовичу явно следовало успокоиться, прийти в себя и переосмыслить ценности. А где это можно сделать лучше, кроме как на берегу мерно текущей полноводной реки, среди высоких трав, под кронами кленов и берез?

Уже через полчаса слепни сумели вывести чиновника из состояния апатии. Поначалу тот просто намазался. Потом, побродив бесцельно, взял топор и сходил за дровами. Когда действие отравы начало заканчиваться — разделся и полез купаться, ныряя и барахтаясь возле Варнака. На закате он взял второй спиннинг и пошел хлестать воду, а когда стало смеркаться, помог запалить костер и принялся вполне буднично нанизывать мясо на шампуры. Еремей ничего не спрашивал — Белокотов ничего не говорил. Но с каждым часом он все меньше походил на человека, готового привязать себе на шею кирпич. Все прочее Варнака не волновало.

Насладившись очень даже недурственными шашлыками, все так же молча они стали устраиваться спать: разложили сиденья, сходили искупаться в ночной реке. Только уже накрывшись курткой, Костя покачал головой:

— Как же они так могут поступать? Ты был прав. Проще повесить на стену фотографию из «Плейбоя».

Еремей похожего утверждения за собой не помнил, однако спорить с «клиентом» не стал. Белокотову сейчас и без того было не сладко.

На небе перемигивались звезды и спутники, по краешку горизонта напоминали о себе красными и желтыми маячками могучие авиалайнеры. От реки к окрестным лесам с хищной вкрадчивостью крался туман, быстро завоевавший заливные луга, ивовые заросли, обложивший со всех сторон тихий спящий джип. Вывей, решивший провести ночь снаружи, уже успел сцапать в лесу зазевавшегося молодого кабанчика и теперь, сытый и ленивый, возвращался назад к лагерю. Здесь его и заставил насторожиться осторожный плеск, послышавшийся со стороны реки.

Плеск воды — он издали и довольно точно выдает размеры добычи, попавшей в реку или озерцо. Мелкие существа, вроде лягушек или нырков, испускают коротенькие «плюм-плюм». Более мясистые, вроде выдры или бобра, издают более солидное «плю-у-ум». Плавающие по поверхности утки, гуси — протяжное «плюм-ш-ш-ш…» Крупные звери, вроде оленей, лосей, медведей, в воду не «плюмкаются», а производят солидное «бултых», и при движении через воду журчат, нередко с пробулькиванием, в отличие от мелюзги, в воде лишь слегка шелестящей волнами. Так вот — в реке что-то несколько раз весьма солидно «бултыхнуло» и «зажурчало». Потом между рекой и машиной зашелестела трава. Именно зашелестела, словно кто-то крался, раздвигая стебли, — а не захрустела, как бывает, когда кто-то просто идет, сминая растения.

Отложив отдых, Вывей свернул в сторону этих звуков. Не менее осторожно раздвигая стебли острой мордой и аккуратно ставя лапы, вышел на чужую тропу, легко определяемую по стряхнутой с листьев росы, прошел по ней, но никого не настиг, всего лишь спустился к берегу. Решив, что он повернул не в ту сторону, волк развернулся, побежал на этот раз быстрее и, описав широкую петлю, опять вернулся к реке.

Самое странное — тропа ничем не пахла!!! Просто абсолютно, совершенно ничем! Неведомое существо, оставившее столь явный след, словно вовсе не имело запаха.

Плеснула вода — сперва выше по реке, потом ниже. Зажурчали волны. Вывей устремился на звук — и опять никого не застал. Метнулся в другую сторону. Опять зашелестела трава. Волк кинулся в атаку — но лишь напрасно стоптал лапы. На тропе опять никого не было. Он закрутился на одном месте и от бессилия, от безнадежности — завыл, высоко подняв морду к холодному небесному туману, именуемому двуногими Млечным Путем.

На удивление, его сигнал о том, кто хозяин этого места, возымел воздействие: плески и шелест затихли и более не возобновлялись.

Утром спозаранку Костя Белокотов истошно взвыл, вскочил с круглыми глазами, громко врезавшись головой в потолок. Несколько секунд он часто и тяжело дышал, ощупывая свою грудь и бока, потом вдруг так же резко схватил спиннинг, вывалился из джипа и со всех ног помчался к реке. Ерема, разбуженный подобным поведением спутника, остался лежать в состоянии чрезвычайно сильного недоумения. Примерно с четверть часа он мужественно боролся с любопытством, потом тоже поднялся, взял подсачек и отправился вслед за другом, ожесточенно хлещущим реку леской.

— Осторожнее, аккуратней! — предупредил Варнак. — Рыбу не глушить блесной нужно, а подманивать. Чтобы она ее хотя бы догнать могла… Кстати, что с тобой утром случилось?

— Ты о чем?

— Ты видел, как ты сегодня просыпался? Или это у тебя всегда так?

— А-а… — рассмеялся Константин. — Это… того… сон мне дурной приснился. Как Танечка меня на костре жарит, кусочки отрезает и в рот кладет. И так натурально, ты знаешь, я все это прочувствовал! Только здесь немного от всего этого и отошел. Ты прав, тут классно. Тихо, спокойно. Как на другой планете. Надо сюда почаще приезжать, пока тепло.

— Так кто мешает? — Еремей стянул майку, штаны и трусы, кинул на траву: — Ты это… Воду бей поаккуратнее. Чтобы я кверху брюхом не всплыл.

И он, благо русло было глубоким, прямо от берега нырнул вниз головой. Вода в Ловати за ночь так и не остыла и показалась даже теплее утреннего прохладного воздуха.

— И правда, чего это я? — отложил спиннинг ведущий специалист страны по криофизике и тоже снял трусы. — Чего зазря одежду мочить?

Он нырнул следом за Варнаком, стремительными саженками помчался против течения, потом перевернулся на спину и сплавился обратно, раскинув руки и подставляя лицо солнцу. Наплававшись всласть, они выбрались на траву. Белокотов снова взялся за спиннинг, метнул блесну чуть не на место их купания, подмотал леску не в пример спокойнее — и удилище тут же изогнулось дугой.

— А-а-а-а, — лихорадочно закрутил он катушку. Варнак, схватив подсачек, забежал в реку и подхватил упитанную щуку цвета червонного золота размером с руку. На берегу ее прижали к земле, извлекли блесну. Костя снова взмахнул спиннингом и немедленно выволок на траву почти килограммового окуня.

— Мы так не договаривались! — Еремей бросил его разбираться с добычей, сбегал за спиннингом, вернулся на мысок, ловко послал блесну под край водорослей на том берегу, подтянул… — ничего. Метнул снова, подтянул — опять без толку.

Через час стало ясно, что удача, пощекотав их азарт плавником, уплыла куда-то к другим счастливчикам: больше ни одной поклевки не случилось. Варнак, разочаровавшись, смотал снасть, перешел к Белокотову, усмехнулся:

— Вы бы, Константин Викторович, или в воду залезли, или штаны надели.

— А нафига здесь-то? Я лягушек не стесняюсь, — весело ответил Костя. — Забавное ощущение, Рома. Я тут без трусселей, как дикий папуас, в глуши и безлюдьи скачу — а всего в нескольких часах езды отсюда толпа потных мужиков в костюмах и галстуках мою докладную обсуждает.

— Без тебя?

— Так само заседание завтра. Завтра я сам буду потный, в костюме и при галстуке… Нет здесь больше рыбы. Плавали две штуки, и тех я поймал. — Он отложил спиннинг, раскинул руки и плашмя бухнулся в воду… — Хорошо-о-о!!!

— Эй! Тут кто-нибудь есть? — прозвучал в нескольких шагах девичий голосок.

Костя дернулся, забарахтался, хлебнул воды и, отплевываясь, на четвереньках выскочил на берег. Путаясь в одежде, попытался ее напялить, возмущенно шипя:

— А говорил, никого вокруг!

— Люди-и! У маши-ины! Вы есть?

— Зря я не брал плавок, — причмокнул Еремей и тоже влез в джинсы. Посмотрел на товарища и, убедившись, что тот теперь выглядит прилично, отозвался: — Мы здесь!

— Ай, ай! — послышалось шевеление совсем рядом, в нескольких шагах. — А женщины есть?

— Женщин нет, — ответил Варнак, пробираясь на голос.

— Нет! Не подходите! — возмущенно пискнули в ответ два голоса. Но Еремей уже увидел среди густого прибрежного бурьяна головы двух низко присевших девушек. — Не смотрите на нас, мы голые.

— Вот это да! Почему? Что случилось? Вы откуда вообще тут взялись?

— Мы туристки! — перетаптываясь на корточках, сказала одна.

— Мы спускались по Ловати! — добавила вторая.

— На лодке!

— На байдарке!

— От Великих Лук.

— К Старой Руссе.

— Остановились отдохнуть.

— Позагорать.

— Искупаться.

— В неглиже.

— Нет же вокруг никого!

— Ну да, — встрял в разговор подошедший ближе Костя Белокотов. — Тут все так купаются.

— А когда собрались дальше плыть… — пожаловалась первая.

— Оказалось, что лодку течением унесло, — закончила вторая.

— Байдарку.

— А мы остались.

— Без ничего.

— Нам бы хотя бы одежду какую-нибудь.

— Но только пусть женщины дадут!

— Сочувствую, девочки, — с трудом скрыл усмешку Варнак. — Но женщин среди нас с Костей нет ни в каком смысле. Сейчас солнце поднимется выше, высушит траву, и вместо женщин здесь появятся слепни. Так что выбирайте быстрее. Или вам помогаем мы, или вы ждете другой оказии. Или слепни, или стеснительность.

Девушки переглянулись, потупили взоры и вместе смиренно поднялись во весь рост.

Они оказались красавицами на зависть: широкие бедра, покатые плечи, большая грудь, правильные лица, длинные волнистые волосы — у одной темные, а у другой каштановые. Хотя, конечно, туристки-байдарочницы и должны иметь спортивное телосложение. На вид — чуть старше двадцати.

— Вы сестры? — Константин тоже заметил удивительную похожесть незнакомок.

— Нет, — сказала одна.

— На одном курсе учимся, — уточнила другая.

— Ну, раз уж вы решились, — предложил Еремей, — пошли к машине. У меня есть брезент и репеллент от слепней. Укроетесь, опрыскаетесь, у костра согреетесь. Запечем на углях Костин улов, подкрепимся и поедем. Вы откуда? Из Москвы?

— Из Москвы, — послушно кивнули девушки.

Вскоре красавицы, укутавшись вместе в один отрез ткани, сидели у костра и с видимым наслаждением угощались запеченной в фольге рыбой. Брюнетку звали Ямирой, шатенку — Айнар. Туристки немного успокоились, теперь даже начали шутить над своей неприятностью. Гадали о том, как голосовали бы в таком виде на дороге, или как добирались бы к Старой Руссе вплавь.

Щука оказалась достаточно крупной, чтобы хватило на всех, а окунек пошел на закуску.

— Нужно приезжать сюда почаще, — глядя на красавиц, широко улыбнулся Константин. — Тут просто великолепные уловы.

Вывею теперь пришлось занять место в багажнике, Айнар и Ямира уселись позади, укрывшись тканью, словно покрывалом. Правда, терпеть неудобства им пришлось недолго: в Холме Белокотов остановился у одной из торговых палаток со всякого рода тряпьем. Таких простеньких лотков вдоль дороги было десятка два, на любой вкус. Вместе с Еремеем они быстро выбрали среди платьев простенькие и просторные сарафаны из хлопка — чтобы с размером не ошибиться.

— Тебе кто больше нравится? — шепотом, не глядя на машину, спросил Константин.

— Мне?

— А мне Айнар, — не дал ответить товарищу Белокотов.

— Да бога ради! — пожал плечами Варнак.

— Заметано, — подмигнул Белокотов. — Друг другу палки в колеса не суем.

— Заметано, — согласился Еремей.

Они вернулись в джип, и Варнак недовольно повел носом: из салона явственно тянуло тиной. Вывей согласно тявкнул: то ли брезент от земли промок, то ли девушки так пересидели в реке и траве, что насквозь пропитались прибрежными ароматами. Красотки смеялись и пытались пальцами разобрать друг у друга волосы, спутавшиеся в толстые пряди. Костя невозмутимо завел машину. Кроме Варнака, посторонний запах никого нисколько не тревожил.

Хорошо быть человеком — можно сидеть в яме с креозотом и вовсе не беспокоиться.

За поселком Константин притормозил на обочине, и девушки, спрятавшись за машиной, наконец-то оделись.

Своих спутников они больше не стеснялись. Чего уж теперь?

День между тем катился к закату, на вечернем шоссе машин становилось все больше и больше. Дабы не стоять в пробках на голодный желудок, перед Волоколамском Константин завернул в придорожный ресторан, в котором они потратили еще добрых два часа, и в Москву въехали уже глубокой ночью.

— Поздно уже сегодня, — озвучил очевидную истину Белокотов, паркуясь возле дома. — Транспорт не работает. Давайте поднимемся домой, выпьем кофе, вызовем такси. Так будет спокойнее.

Красавицы не возражали.

Когда двери лифта открылись на четвертом этаже, Еремей извинился:

— Мне нужно вещи домой забросить. Брезент разложить на просушку, а то загниет. У натуральных тканей есть не только достоинства.

— Я помогу, — ответила Ямира, берясь за удилища спиннингов.

— Ну да, — моментально согласился Белокотов. — У Ромы тоже телефон есть.

Они с Айнар вышли, и девушки послали друг другу прощальный воздушный поцелуй.

Когда Еремей пропустил доставшуюся ему брюнетку в квартиру, та с интересом вытянула шею. Сделав пару шагов, стрельнула глазом в комнаты, на кухню, выставила вверх большие пальцы:

— Это я удачно зашла… Несколько последних лет ни одной женщины тут точно не появлялось. Какой простор для фантазии! Хочешь, это место станет чудесным земным раем, из которого тебе не захочется выглядывать наружу даже на мгновенье? Ты даже не представляешь, насколько счастлив может быть мужчина, решившийся на правильный выбор. — Она вскинула вверх руки и крутанулась вокруг своей оси.

Легкий летний сарафанчик поверх голого тела мог считаться одеждой только номинально, и от открывшегося зрелища у Варнака случилось, как писали в старинных романах — «состояние сильного душевного томления». Вывей же и вовсе поспешил в дальнюю комнату, скрываясь от соблазнов и запаха.

— Если хочешь принять душ, — невольно сглотнул Еремей, — это вот здесь. Мыло и полотенце там. Вот только шампуней и гелей у меня нет.

— Конечно, — улыбнулась Ямира и мягким движением, хорошо показывающим всю гибкость ее тела, скользнула в приоткрытую Варнаком дверь.

Еремей включил ей свет, прошел в комнату, развернул брезент. Тот был влажный, но пах только земельным перегноем и травяным соком. Причем очень слабо. Молодой человек зашел в дальнюю комнату к выглядывающему в окно Вывею, перекинул ткань через перекладину турника, вернулся назад и спрятал в пустой стенной шкаф спиннинги, заглянул на кухню. Громко хмыкнул:

— Ну да, конечно же…

Из посуды здесь была только кастрюля, в которой варились или макароны, или пельмени, и пара простеньких подарочных чашек для кофе. Для мелких нужд вроде кипячения воды они с Игорем использовали полулитровую банку из-под зеленого горюшка. На холодильнике возвышалась в надорванной упаковке стопка одноразовых тарелок.

А что еще нормальному человеку для жизни надо?

За стеной полилась вода. Громко шелестя — то есть, из душа. Босые ноги скрипнули по эмали. Ямира вошла под струи воды и запела. Без слов — просто выводя мелодию чистым глубоким голосом. Мелодию простую и безмятежную — но удивительно чарующую, проникающую в душу, ласкающую сердце, пробуждающую внутри некую мечтательность, нежность, слабость, желание… Варнак даже замер, боясь упустить хоть один звук из этой необычной и страстной, завораживающей песни.

Открылась дверь, Ямира вышла к нему. Без одежды. Капли воды огромными бриллиантами сверкали на ее плечах, на груди, стекали по ее бокам и гладкому животу, оставляя полоски на немного смуглой атласной коже. Влажные, чуть приоткрытые губы, прямой взгляд бездонных зачаровывающих глаз, плавные движения бедер… и запах затхлой тины, безумно переламывающий наваждение вопреки всему огромному желанию его тела и души.

«Значит, тиной в машине пахло от нее, — понял Варнак. — Ей чего, лень было намылиться, или слишком сильно въелось?»

— Неужели тебе не жарко, мой милый? — еле заметно шевельнув губами, произнесла она, оказавшись уже совсем рядом, невероятно желанная, соблазнительная, притягательная, желанная. Еремей, не в силах выстоять перед разрывающей его страстью и соблазном, даже попытался поцеловать красотку…

Для любого нормального человека это был бы запах свежести, реки, прибоя, запах природы, чистой прудовой воды — но Варнак не смог себе это внушить. Его нюх был слишком остер, и он ощутил себя так, словно его ткнули лицом в груду гниющих водорослей. Так, словно по губам мазнули илом и попытались протолкнуть в рот шевелящуюся пиявку, — и он шарахнулся назад, отпихивая гостью уже без всякой нежности и приличия.

Еще миг — и его бы просто стошнило!

Ямира удивленно посмотрела на него, на себя, снова подступила ближе:

— Милый, все будет хорошо. Я помогу.

— Нет! — вскинул руку Еремей. — Не подходи!

— Что случилось? — все тем же обволакивающим голосом спросила она. — У тебя это в первый раз? Не беспокойся. Ты не пожалеешь.

Она была чарующа, прекрасна, соблазнительна — но запах, запах! Ради обладания ею Варнак готов был отрезать себе нос — но просто не мог этого сделать. Так же, как и переступить через жестокий удар по обонянию. Он скрипнул зубами, ударил себя обоими кулаками в лоб и через силу сказал:

— Я вызову тебе такси.

— Но почему? — недоуменно развела она руками.

— Я не могу… Я женат!

Ямира красноречиво обвела взглядом вокруг себя.

— Нет, нет, нет… Прости, — опустил он глаза в пол. — Я не могу.

— Ты болен? Я смогу исцелить тебя. Я сумею.

— Нет. — Он все-таки смог принять решение и последний ответ прозвучал куда уверенней. — Я вызову тебе такси.

— Не нужно. — Девушка ощутила его непреклонность и поняла, что приключения не будет. — Ночь длинна. Найду себе другого.

Она приоткрыла дверь в ванную, вытянула сарафан, скользнула в него, как ящерица заскакивает в привычную норку, прошла к двери, щелкнула замком — и исчезла из его жизни, даже не попрощавшись.

Странное поведение туристки вызвало у Варнака очень сильные подозрения. Подозрения странные, можно сказать — безумные. Невозможные. Но если сам он служит лешему, исцелившему его с помощью волка, — то почему нет? И если его догадка верна, то жить господину Белокотову остается… Или уже поздно?

Он пулей сорвался с места, чуть не скатился по лестнице вниз, уперся носом в металлическую дверь и чуть не взвыл от бессилия: если Костика там начнут душить, резать или топить, то пока он проникнет внутрь, того не то что убить, еще и расчленить успеют и по мелким кусочкам в канализацию спустить.

Впрочем, судя по звукам, доносящимся из-за двери, до смертоубийства дело покуда не дошло. Скорее, наоборот. Костя и Айнар ворковали, как голубки: то шептались, то смеялись или тихо вкрадчиво хихикали, то просто переговаривались — это когда Белокотов пообещал организовать чай. И бутерброды с колбасой. Потом голос гостьи переместился — похоже, за чай и закуску взялась она. А потом они снова заворковали.

Все это очень быстро пришло к тому логическому завершению, дослушивать которое стало и вовсе неприлично, и Еремей ушел к себе.

Утром Белокотов выскочил из дома не просто живой и здоровый, но весь светящийся, довольный, словно получил Нобелевскую премию.

— Ну, ты как? — задал Варнак риторический вопрос.

— Я безмерно крут! — сообщил тот и, сжав кулаки, побоксировал с невидимым противником. — Сегодня всех порву! Пусть только попробуют не признать меня и мою правоту по всем пунктам! Меня, царя мира!

Нет, это была не «психушка». Это было просто хорошее настроение. Вечером из управления он вышел насвистывая и пританцовывая, в отличном расположении духа:

— Всех забил, как мамонтов, — подмигнул он Варнаку, забираясь в джип. — Теперь за цветами — и домой. У меня остался недоигранный матч! На поле брани выходит победитель!

Живым и здоровым, в отличном настроении, бодрым и рвущимся в дело Белокотов появился и на второй день, и на третий, и на четвертый. И Варнак окончательно успокоился, выбросив подозрения из головы. Бред — он бред и есть. Тем более, что по пророчествам серьезных опасностей Косте после недавнего покушения уже не выходило.

Хотя, конечно, навестить гадалку и уточнить тоже не мешало.

Глава 12


Зоримира, как и положено ведьме, жила не в квартире одного из спальных массивов, а в скромной избушке с палисадом — в Акиньшино. Палисадник был абсолютно непроходимым из-за цветущих красных роз — плетущихся, кустовых, крупных, как яблоки, и мелких, словно виноград. Даже дорожка к крыльцу была перекрыта ветвями, между которыми пришлось пробираться с известной аккуратностью. При всей красоте цветочков шипы на них оставались будь здоров.

— Привет, — встретила его у ступеней девушка. — С чего это ты решил приехать? Я и сама могла к тебе прокатиться.

— Лень воду с девятого этажа таскать.

— А ехать за двадцать километров тебе не лень?

— Для бешеной собаки сто верст не крюк.

— Ой, а это у нас кто? — присела она перед Вывеем.

— Это я.

Гадалка взглянула на него, на волка, снова на него — и вдруг вся сморщилась, превратив лицо во множество мелких морщинок:

— Ну конечно! Да! Какая же я дура! Как я не догадалась? Вот ведь — век живи, век учись. Ты меня простишь?

— А мы, вроде, не ссорились…

— Так отвечают, когда не хотят мириться, — поднялась Зоримира.

— Тогда прощу, — кивнул Вывей и достал из-за спины скромный букет ирисов. — Вот… Не знал, что у тебя тут такое творится.

— Спасибо, — улыбнулась гадалка, принимая цветы, тут же сунула в них нос. — Запах какой!

Вывей, обогнув ее, поднялся на крыльцо, и девушка спохватилась:

— Чего мы тут стоим? Проходите в дом. Хотите чаю?

— Как же ты за ними ухаживаешь? — указал на палисадник Варнак. — Ни к одному кусту ведь не подобраться.

— Это я у Укрона попросила, — уже входя в дом, призналась девушка. — А он ведь меры не знает. Теперь постоянно цветет столько, сколько помещается. Отказываться неудобно. Да и не так все это плохо, как на первый взгляд кажется…

— На первый взгляд это кажется невероятно красивым, — засмеялся Варнак. — Кстати, хоть ты можешь мне объяснить, кто такой этот Укрон? Чудо-юдо непонятное. Леший и все? Тот самый, из сказки?

— Это очень древнее и могучее существо. Оно старше человечества. Поэтому оно знает нас куда лучше, чем мы его. Оно может повелевать жизнями и смертями, растениями и животными. Ну, и вообще…

— Если он такой могучий — чего тогда ютится оврагами и перелесками, под пеньками да валежником? Вышел бы на свет — и показал, кто в доме хозяин!

— Забавный ты, Еремей, — провела его в кухонку Зоримира, включила электрический чайник. — Тебя послушать, так в мире места лучше нет, как на диване перед телевизором.

— Можно перед компьютером, — предложил Варнак.

— И как по-твоему, дельфину там сильно понравится?

— Ну, ты сравнила! Дельфин — он только мозгами почти человек. А в остальном почти рыба. Ему в бассейне лучше.

— А еще лучше в океане, — уточнила гадалка. — Тебе черный или зеленый?

— Черный.

— Вот так и Укрон. Он создан для жизни в земле и лесах. Там ему хорошо и комфортно. Там он всесильный хозяин, почти бог. А к нам из своего царства заглядывает только для развлечения да общего пригляда.

— То-то он без меня строительство водохранилищ остановить не может!

— Это просто потому, Еремей, что противостоят ему не только люди. Смертными на Земле всего лишь пользуются. А у людей от незнания этой тайны чрезмерно разрослась мания величия.

— И что это за тайна?

— Когда леший захочет, расскажет сам, — налила ему кипяток гадалка.

— А как ты с ним познакомилась?

— Почему ты такой любопытный? У всех нас есть своя жизнь, свои мечты, свои тайны. Не суй свой нос в чужие дела — и все будет хорошо.

— Фу, как грубо. Я всего лишь хотел проявить внимание и интерес к симпатичной девушке.

— Спасибо, Еремей. Но мы еще не так близки, чтобы открывать свои души. Ты знаешь, чужие руки в твоей душе, это так… Когда-нибудь, может, и расскажу. Если пойму, что бояться не нужно.

Варнак поднял голову: Вывей почуял в садике крысу. Они чуток поколебались — и волк ринулся на охоту.

— Все в порядке? — сразу заметила странность молодая ведьма.

— Нет проблем, — ответил Еремей, полез в карман. — Я тут несколько волос Белокотова привез.

— Балуешь ты меня. Игорь все больше следами обходился.

— Так мы с Костей на одной машине ездим. Он вышел — я с подголовника собрал.

— И как он там?

— Считай никак. Утром вышел — поехали на работу. Вечером вернулись — и привет. Вот нынче и вся моя служба.

— Ладно, допивай чай и пойдем проверим, ждут ли тебя приключения.

Дома у гадалки все было проще: свой тазик, своя вода, свои кусты. Варнак лишь немного помог перенести емкости и передвинул табуретку. Как бы ненароком зарылся носом в ее волосы.

— Отойди, щекотно, — передернула девушка плечами.

Волосы Зоримиры пахли пряными травами и цветами, полынью и свежестью. Густо-но совсем не противно. Сразу захотелось зарыться в них лицом еще раз.

— Ты календарь привез, или самой рисовать?

— Привез.

— Тогда клади, будем смотреть, какие там тебе подвиги угрожают…

Но в этот раз пророчество ведьмы оказалось скучным и унылым — длинная, почти прямая линия с мелкими даже не зубчиками — так, кляксочки от пасты.

— И что это значит?

— По идее, что все хорошо, — пожала плечами девушка. — Риск выше обыденного, но ничего острого и опасного не случится. Такое ощущение, что кто-то очень хочет его убить, но сделать это не решается. Вот и весь расклад. Риск есть, опасности нет.

В кармане некстати завибрировал телефон. Еремей достал его, глянул на номер абонента, вздохнул:

— Извини, придется ответить… Здравствуйте, Сергей Васильевич. Давно не слышал.

— Здравствую, Варнак. У меня для тебя есть три известия, одно хорошее и одно плохое. Тебе которое первым сказать?

— А какое третье?

— Третье известие в том, что по твоей наводке и несмотря на твое раздолбайство мы отработали вполне успешно, взяли всех при полном комплекте: со стволами, в форме, с угнанной патрульной машиной. И связи смогли отследить. Так что у нас теперь ликвидированная организованная группа в успехи записана, предупрежденный теракт, и я, похоже, досрочно стану полковником. Был бы ты у меня в штате — тоже дырочку в погоне уже бы сверлил.

— Спасибо, я не карьерист. Тогда какое хорошее известие?

— По агентурным данным, на Батарейку пока охоты не будет. Светлые эльфы смирились, что до него не добраться.

— А плохое?

— Похоже, они решили переключиться на объект, который постоянно мешает им в осуществлении планов. Догадываешься, о ком идет речь?

— Зубы обломают.

— У эльфов нет зубов. Они сосут нектар хоботом. Будь осторожен, Еремей. Удачи.

И без пяти минут полковник отключился.

— Кто это был? — полюбопытствовала Зоримира.

— Еще один пророк, — задумчиво ответил Варнак. — Подтвердил твою правоту. Костика убить хотят, но не могут. Пока отстали.

— Но ты почему-то не рад…

Тут телефон затрясся снова. Еремей посмотрел на экран, сунул его в карман:

— Это Вывея ищут. Потом перезвонят.

Но лицо Зоримиры уже изменилось на сухое и безжизненное:

— Раз все хорошо складывается, тебе же проще. Поезжай, твой Белокотов скоро с работы выйдет. А в Москве пробки.

Варнак мысленно выругался: чувствительность ведьмы к ненужным мелочам оказалась слишком высокой. Но что тут можно изменить? Раз почуяла неладное — остается только перетерпеть и дождаться новой встречи.

На улице он сам перезвонил в Питер:

— Здравствуй, Света. Я тут заметил пропущенный вызов.

— Да, это я…

— Насколько я помню, у тебя кончается отпуск. Может быть, вы все же выкроите для нас хотя бы несколько дней и навестите первопрестольную? А то нам в ваши края вырваться никак не получается.

— Не знаю, неудобно как-то…

— Мы будем очень рады. Вам билеты заказать?

— Совершенно ни к чему! Мы сами.

— Будем ждать… — Он сунул трубку в карман и потрепал сам себя по загривку, обрадовав свою мохнатую половину: — Приедет, приедет! Наиграетесь напоследок. Потом у мамы будет работа, а у деточки — сентябрь. Надо было Укрону тебя с ней соединить, а не со мной. Вот была бы парочка! Или это сейчас твоя мысль промелькнула? Ах ты паршивец!


ЧАСТЬ ПЯТАЯРеванш эльфов


Глава 13


На этот раз отдых питерских дам выдался не столь веселым и беззаботным. Ведь каждый день Еремею требовалось отлучаться и забирать с работы своего друга. Удобным было лишь то, что утром, когда Белокотов отправлялся на Ордынскую, гости еще спали — и к моменту их пробуждения машина была свободна. А потом — выставки и музеи, парки и монастыри, магазины и кафе, экскурсии к последней уцелевшей под натиском прогресса архитектуре. В выходные дни Константин никуда не ездил — так что и за город на природу они тоже смогли прокатиться.

Перед отъездом Светлана все-таки не удержалась и «пометила» его территорию, купив пузатый чайник для кипятка и набор из четырех чайных пар с сердечками. Еремей мысленно представил себе, как отреагирует десантник, увидев их по возвращении, но вслух ничего не сказал. Будет и будет, какая разница? Из женщин он все равно больше никого в эту квартиру приглашать не собирался — а мужики способны пить все что угодно из какой угодно посуды. Даже с амурчиками и цветочками.

Потом дамы отправились в Питер, и вскоре Еремей заскучал далее по Светлане — не говоря уже о том, как волк тосковал по своей двуногой подружке. Жизнь словно остановилась. Отвезти-забрать. Отвезти-забрать. Костя Белокотов, внезапно оказавшийся домоседом, отнюдь не сходил с ума и не грустил, хотя и начал слегка припахивать болотцем. Он был деловит, целеустремлен, шуршал какими-то бумагами, хвастался успехами в проталкивании проектов и иногда рассказывал о новых перспективных технологиях, в которых Варнак все равно не разбирался. И все! Дом-работа-дом — и ничего более. Пророчество Зоримиры на месяц вперед не давало Варнаку легального повода навестить ведьму, никакими хобби Еремей еще не заболел, а из-за проклятого «остронюхия» — даже выпить со скуки и то не мог. Оставалось смотреть телевизор, время от времени гулять с Вывеем в еще не огороженных пригородах и торговаться до потери пульса с нумизматами, спуская им свой клад по одной монетке. Не жадности ради, а просто для развлечения. Он даже купил игровой компьютер! Но оторванные от реальности ходилки-стрелялки надоели уже через день, симуляторы — через две недели, а автогонки и вовсе не «завели». Для гонок у него имелись «Паджеро» и мотоцикл.

Не жизнь, а абсолютная пустота…

Когда наконец-то снова ожил телефон, он обрадовался самым настоящим образом:

— Света, милая, как давно от вас не было никаких известий! Ну, как вы там? Как работа, как школа?

— Они украли Вику!!! Вику украли!!! — Слезы и истерика были слышны даже через телефон. — Вику!

— Стоп, стоп… — По спине Еремы пополз противный холодок, а волк, прыгнув на колени, сунул морду в трубку. — Кто украл?! Когда?

— Украли! Еще вчера! Полиция искать не хочет. Говорят, сама потом придет. А ее нет, совсем нет! Я не знаю, где она! — Свету душили слезы.

— Я приеду. Я сейчас… — Он вскочил с дивана, оглядываясь.

— Они позвонили! Они позвонили, назвали тебя! Сказали, ее убьют, если ты не сделаешь…

— Не сделаешь — что?! Света?!

— Я не знаю! Я ничего не понимаю! Они звонят! Они требуют тебя! Они убьют Вику!

— Подожди, — заметался по комнате Варнак. — Голос! Ты слышала ее голос?! Требуй ее! Пусть дадут ей поговорить! Хоть пару слов! Требуй услышать ее голос! Ничего, пока она не скажет хоть слово!

— Они ее убьют, Рома! Они хотят тебя!

— Голос! Ее голос — и я приеду. Я приеду, Света! Приеду! Жди их звонка и требуй разговора! Черт! Черт! — Отшвырнув телефон, он заметался, а Вывей долго и протяжно завыл. Все это в его жизни уже было. Когда волку вырвали душу и выбросили прочь. Зверь был готов на все — и сейчас эта кровавая рана из прошлого жгла сердце Варнаку.

— Знаю! — наконец остановился он. — Идем.

Вечерняя Москва стояла в пробках, но узкий мотоцикл прорезал их, словно игла — топленое масло, в каждом заторе проскакивая в промежутках между машинами до светофора и там, приседая на заднее колесо, первым улетая вперед. Три десятка километров до Акиньшино Еремей пронесся за двадцать минут, затормозил у палисада с розами, просто перемахнул калитку и вместе с волком заскочил на крыльцо, продравшись сквозь колючие ветки. Застучал кулаком в дверь:

— Зоримира! Зоримира, открой! Зоримира!!!

В окнах загорелся свет, внутри послышались шага:

— Кто там?

— Это я, Варнак.

— Чего двери ломаешь? Звонок же есть… — Внутри щелкнула задвижка. — Что у тебя там случилось-то?

— Человек пропал! Нужно найти! Срочно!

— Белокотов пропал?

— Черт с ним, с Белокотовым. Вика пропала?

— Какая Вика?! При чем тут я?! Я сплю уже давно!

— Вика. Девочка. Маленькая, — сдерживая себя, размеренно произнес Варнак. — Она пропала. Нужно найти.

— Но я то тут причем?!

— Ты же ведьма! Ты это можешь!

— Сам ты ведьма! — рявкнула в ответ Зоримира. — Я такими делами не занимаюсь! Там все на крови мешано! Не хочу.

Еремей схватил ее за плечи, крепко их сжал и оторвал гадалку от пола:

— Ты должна ее найти.

Рядом угрожающе зарычал волк.

— Ого… — почему-то именно на Вывея покосилась девушка. — Все так серьезно?

— Ищи! — опустил он ее обратно.

— Ну вот, теперь синяки будут… — жалобно застонала гадалка, обхватывая себя за руки. — Тобой нужно сваи заколачивать, а не к людям пускать. Дай мне какую-нибудь ее вещь…

Еремей переглянулся с волком.

— Что, нет? — сразу поняла Зоримира. — Ну, и как я тогда ее искать буду? По кофейной гуще?!

Волк зарычал всерьез и двинулся к ней. Варнак же на этот раз просто промолчал, глядя на девушку исподлобья.

— Вот, проклятье! — шумно втянула воздух гадалка. — Ладно, если у вас такой психоз на этой почве, буду искать по вам. Но сразу говорю, что шансов никаких! Чтобы ко мне потом не прибегали и истерик не устраивали!

Ведьма провела их в большую комнату, выложила на круглый, застеленный скатертью стол ноутбук, раскрыла его полностью, на сто восемьдесят градусов, включила, из ящичка бюро достала коробку из-под монпансье, осторожно извлекла иголку с продетой в ушко нитью. Компьютер тем временем загрузился. Зоримира вошла в яндекс-карты, растянула масштаб сразу на полстраны.

— Иди сюда, берись за нитку… Опускай иглу на самый угол экрана… Еще чуть ниже. Теперь закрой глаза и думай о своей пропавшей изо всех сил. Думай, старайся. Тут на меня орать бесполезно, все только от тебя зависит.

Вывей жалобно заскулил, притаптывая — словно желал помочь.

— Открой глаза, опусти на другой угол. Закрой. Думай, вспоминай, мечтай о ней… Теперь отойди… — Ведьма взяла линейку, продолжила оставшиеся на мониторе легкие карандашные штрихи, в месте их пересечения поставила точку, сдвинула карту, увеличила масштаб. — Давай еще раз, ты знаешь что делать.

Она выждала, снова сделала отметки, увеличила масштаб. Потом еще раз…

— Ты смотри, получается! — оживилась Зоримира. — Первый раз так пробую, если честно. Давай еще раз… И еще. Все, это самый крупный масштаб.

— И где?

— Сейчас, проведу. Первый раз игла качнулась в эту сторону, а второй — в эту. Пересечение вот здесь…

— Кладбище между Деделево и Нечанье? — екнуло внутри у Еремея.

— Я тебе не циркуль, точного места указать не способна! — отступила от стола гадалка. — Там карты вилами на воде писаны. Может, это и не кладбище вовсе! Да и точность такая… Может, в одной деревне, а может, и в другой. А может, в третьей поблизости.

— Как тут на спутник переключиться? А, нашел… — Картинка переменилась. — Да, ты права… И деревни в другом месте, и расположение иначе… В реку на деревенском кладбище я бы еще поверил, хотя вряд ли, но вот в дорогу прямо по нему… Так, маршрут: за Чудово десять, направо пятнадцать, налево два. Понял! — Варнак развернулся и вслед за волком кинулся к мотоциклу.

— Спасибо тебе, Зоримира, ты меня очень выручила…

— Очень рада помочь тебе, Еремей, будь осторожен, береги себя… — на два голоса пробурчала себе под нос ведьма, глядя ему в спину. — Все мужики как мужики — за бабами бегают. И только этот то за зверьем, то за детьми! Даже позвонить ни разу не попытался.

Гадалка не подозревала, что Варнак слышал все ее причитания до последнего слова, вплоть до того момента, пока не завел мотоцикл. На слух этим летом он тоже не жаловался.

По окружной магистрали и в начале Ленинградского шоссе Еремей шел еще в потоке, но дальше в ночь трасса становилась все свободнее, и он мог притопить с максимально возможной скоростью. К трем часам Варнак уже пролетел мимо Новгорода, еще через час за Чудово повернул направо, проскочил неожиданный мост и снизил скорость, пытаясь сориентироваться в незнакомом месте. Наконец нашел узкую дорогу без указателя, повернул на нее и вскоре попал в первую из деревень. Улицы на яндекс-картах обозначены не были, приходилось прикидывать на глазок. Край населенного пункта и начало другого — это где?

Увидев, что череда домов впереди вскоре обрывается, он отвернул налево, притулился между двумя «гольфами» и заглушил двигатель. Среди ночи от него было слишком много шума. Вывей моментально сорвался с сиденья и умчался в темноту. Еремей поставил «Урал» на подножку и вытащил из-под сиденья монтажную лопатку. Раздобыть иное оружие раньше он не удосужился, а сегодня уже не успел.

Волк носился где-то там, впереди, среди дворов, пролезая под заборы и, перепрыгивая сетки, распугивая кур и поросят и заставляя цепных псов задыхаться от лая, — но имбирно-подснежного аромата нигде не ощущал. В своей стремительности он успел проверить большую часть дворов на этом краю поселка еще до того, как Варнак вообще дошел до конца улицы.

«Нет, так просто это не получится, — понял Еремей. — Если девочку хорошо прячут, заперли и не выпускают, ее запаха можно не ощутить. Тот, что появился, когда привезли — давно развеялся, а новый наружу не просачивается. Нужно искать другую примету…»

Ему подумалось, что прямо в поселке жертву держать рискованно. Могут заметить, как привозили, как увозили, услышать крики, вообще прийти на помощь, если вдруг вырвется. А значит — нужно искать строение на отшибе.

Он поднял голову и посмотрел на провода, уходящие куда-то за узкий перелесок. Вывей, перемахнув очередной забор, тут же помчался туда.

Перелесок, как оказалось, поднимался над пересохшей за долгое жаркое лето канавой, за которой тянулась отсыпанная крупным белым отсевом и поросшая травой дорога. Упиралась эта «автострада» в совершенно развалившиеся кирпичные свинарники, когда-то крытые шифером, что ныне уцелел лишь в нескольких местах. Но среди этой разрухи было и кое-что интересное: двухэтажный дом с окнами, целыми на втором этаже и заколоченными на первом. Причем в заколоченных окнах через щели сочился свет. Неплохое укрытие для киднепперов — вдали от любопытных глаз, но с удобным подъездом и некоторыми удобствами.

Правда, с равным успехом это мог быть и приют гастарбайтеров, и укрытие бомжей. Для заключения одной маленькой девочки это сооружение было явно великовато.

Вывей, не желая никому попадаться на глаза, с дороги отвернул в траву. Пробираясь через нее, миновал обтянутый колючей проволокой угол фермы, добежал до покосившейся будки… и ощутил запах смазки, смешанный с едковатым привкусом горелого пороха.

Волк замер. Это могло означать только одно: внутри находилось оружие, из которого недавно стреляли, а потом почистили. И скорее всего — находилось оно тут вместе с человеком, готовым его применить. Причем вряд ли деревенский охотник заныкает здесь от жены свою секретную берданку.

Варнак понял: тут девочка или нет — все равно ему придется поработать. Тайных мест, где сидят вооруженные люди, в России существовать не должно.

Он перебрался через канаву, волк же тем временем проверил периметр, пробежав вдоль ограды. В одном месте его едва не выворотило от запаха нечистот, зато в другом, на углу свинофермы наискосок от первого караульного, запах дыма, пота и смазки подсказали, что кто-то курил на посту, укрывшись под навесом, собранным из кусков старого шифера.

Часовой затягивался сигаретой не спеша и со вкусом, поглядывая больше не в темноту кустарника, отделенного часто намотанной колючей проволокой, а назад, на дом, то ли ожидая смены, то ли боясь, что подкрадутся именно оттуда, со светлой и ничем не отгороженной стороны. Однако волк отлично знал, что скрадывать дичь нужно именно из темноты, и квадраты колючей проволоки его совершенно не беспокоили. Он просто выбрал один пошире, прижав уши, протиснул голову, потом грудь, вытянул вперед одну лапу, другую — и застелился, приникая к самой земле. Шаг, шаг, шаг… Замереть под взглядом! Еще несколько шагов… Замереть! Еще совсем чуть-чуть… И в тот же миг, когда выстреленный щелчком хабарик описал в воздухе огненную петлю, ему навстречу из травы бесшумно метнулась крупная тень, прицельно сомкнула клыки на горле и резко, с поворотом головы рванула мягкую плоть, разрывая вены, артерии и трахею. Человек, еще не падая, еще оставаясь живым и все понимая, попытался закрыть шею руками, но пальцы лишь уткнулись в густую шерсть. Часовой вспомнил про оружие, дернул ремень — но к этому мгновению его сознание уже начало угасать.

Еремей тем временем дошел до будки, с безопасного расстояния осмотрел ее справа и слева. В укрытии были окошки и дверь. Так просто не войдешь. Пусть все и хлипкое — но лишний шум поднимет тревогу. Нужно, чтобы охранник открыл ее сам.

Варнак дождался Вывея, подполз к будке и выпрямился, прижавшись к ее углу. Волк же опустил голову и тихо зарычал, крутя головой, словно теребил что-то на земле. Поскрипывание, шорохи в будке показали, что странные звуки обеспокоили охранника. Наверное, сперва он выглянул через щель, поскольку поначалу послышалось тихое чертыхание, а уже потом дверь слегка приоткрылась:

— Пошел вон отсюда!

Вывей зарычал и закрутил головой с еще большим азартом.

— Пошел, пристрелю!

С глушителем там у охранника пистолет или нет, Варнак не знал, и потому волк сместился немного в сторону, чтобы просто через щель в него было не попасть. Часовой открыл дверь шире, выставил ногу, наполовину вышел сам. Смотрел он вниз, на зверя, и потому опустившейся на голову монтажки просто не заметил.

Обыскав тело, Еремей обнаружил отличный, острый как бритва охотничий нож с широким лезвием. Спрятав монтажку за спину за пояс, он взял клинок. Огнестрелов трогать не стал — от них слишком много шума. А шума ему не хотелось. Вместе они подбежали к дому, и Вывей едва не запрыгал от восторга: они наконец-то ощутили слабый имбирный аромат. Волк прижался к стене, заполз под растущие вдоль нее лопухи и затаился, карауля дверь.

Варнак медленно обошел дом вокруг, приостанавливаясь у каждого окна. Звуки, что просачивались наружу, подсказали: на втором этаже расположена спальня. Там посапывали, похрапывали и всхрюкивали человек шесть или семь. Или восемь. В одной из комнат кто-то усердно стучал по клавишам — наверняка сидел за компьютером. В другой — трое играли в карты. Может — караул, а может — просто люди увлеклись. В остальных царила полная тишина. Оставалась всего одна проблема: как бесшумно войти в запертую изнутри дверь с видеокамерой у входа?

— Лучше бы вы электрощитки снаружи поставили! — посетовал Варнак и пошел собирать осколки битого кирпича.

Насобирав с десяток, он встал на углу, чтобы не попасть под камеру, и кинул один из осколков вверх. Тот шлепнулся на крышу и с постукиванием скатился по шиферу. Еремей кинул второй, третий… седьмой, постепенно выходя из себя: вооруженные люди на враждебной территории пропускают мимо ушей явно посторонние шумы! Может, им там на головы уже спецназ высаживается — а они только о вальтах да тузах думают! На Кавказе ему уже после первого осколка пришлось бы по кустам от снайпера петлять. А таких вояк — там свои же быстро бы зарезали, как баранов, за полной бесполезностью. Подобные раздолбай для своих опаснее, чем для врагов. Ведь спящий часовой всю роту на смерть подставляет.

На восьмом осколке картежники наконец-то обеспокоились происходящим. На десятом поднялись, сходили в комнату к компьютеру, потом их шаги послышались у двери. Неужели камера на монитор в другом углу дома выведена? Ну, тогда вообще полный аллес!

Дверь слегка приоткрылась, потом шире. Лысый и долговязый парень с автоматом выглянул наружу, по сторонам и наконец-то вышел из дома. Вслед отважились ступить остальные: усач с автоматом и толстяк с пистолетом, заткнутым за ремень брюк. Теперь Еремей, жмущийся к стене за углом, понял все. Быстро вынуть оружие из такого положения совершенно невозможно, когда садишься или просто наклоняешься — оно давит стволом куда попало. И имеет неприятную привычку проваливаться. Перед ним были дилетанты. В худшем случае — просто уголовная шпана.

Расходясь, они задрали головы, заглядывая на крышу, и Вывей не мог упустить подобного шанса. Он выскользнул из-под лопухов, в два прыжка подскочил к усачу, скакнул, разрывая его горло клыками, и тут же ринулся за дом — долговязый еле затвор успел передернуть. При этом они повернулись спиной к Варнаку — тот вышел быстрым шагом, вогнал клинок толстяку сзади в область печени и тут же отступил назад.

Долговязый, вскинув автомат к плечу, медленно крался вокруг дома, выцеливая волка. Что случилось позади — прошло мимо его внимания. Но, похоже, отразилось на мониторе — человек из той комнаты выскочил, побежал к открытой двери, высунулся наружу:

— Стас, ты с ума сошел?! Весь поселок разбудить хочешь?! Не стрелять!

Варнак вышел из-за угла, кинулся вперед. Долговязый его, конечно же, видел — но что он мог сделать? Стрелять сквозь своего подельника? Он только крикнул:

— Берегись!

Но Еремей уже успел сцапать уголовника за голову, полосонуть его по горлу и отступить в распахнутую дверь. Теперь самым важным было успеть найти лестницу. Глазами волка он видел, как долговязый, целясь в дверной проем, крадется вперед — а своими заметил лестницу, взбежал по ступеням, по посапыванию нашел нужную дверь, открыл, нащупал выключатель и первым делом кончиком ножа выворотил его из стены.

— Что происходит? — спросили слева.

Варнак ответил клинком, переметнулся к другой кровати, ударил храпуна в грудь. Предсмертный хрип и шум заставили зашевелиться остальных. Зашуршало одеяло с одной стороны — он метнулся на шум, хорошенько вспорол чье-то тело сверху вниз. Человек завизжал, поднимая панику, — Еремей присел, скрываясь из привычного людям уровня зрения, услышал шаги, провернулся, ударил в спину умнику, решившему включить свет, тут же отскочил, пока не выстрелили или не укололи чем-то в ответ. Вернулся, добил визжащего, отпрянул, затаился.

В спальне повисла тишина. Комнату медленно наполнял парной кровавый аромат. А еще здесь вполне ожидаемо воняло смазкой, горелым порохом и толуолом. Оружие, похоже, имелось у всех. Но схватить его и применить в темноте пока ни у кого не получилось. Еремей не дышал, боясь шевельнуться. Ведь уцелевшая шпана вполне могла сидеть со стволами в руках и ждать шороха, чтобы выстрелить. Уголовники боялись выдать себя ничуть не меньше — они уже поняли, что их пришли вырезать. Им было страшно — об этом Варнаку подсказал запах пота, просочившийся слева. Он повел носом, определяя направление, резко выдохнул и скользнул туда.

Хлопнул выстрел — если бы Ерема не пригнулся, сейчас его голова стала бы тяжелее на несколько граммов свинца. Но времени на второй выстрел он противнику не дал, вогнав клинок в грудь по самую рукоять и тут же нырнув под железные пружинные кровати. В углу кто-то метнулся с места на место, громко щелкнул передернутый затвор — Варнак, не поднимаясь, перекатился еще раз.

— Сдавайся! — прозвучал в темноте мужской голос. — Сдавайся, или дам очередь!

Точно в то место, откуда прозвучал голос, нож и вошел.

Еремей подождал, пока тело упадет, прислушался еще раз, принюхался.

Нет, теперь все было кончено совершенно точно. Признаков жизни никто не подавал.

Между тем, долговязый уже поднимался по лестнице, водя стволом из стороны в сторону. Вывей караулил за открытой дверью, но входить в коридор не рисковал, не зная, где точно находится добыча.

— Эй, ты, — выбрался из спальни Еремей. — Скажи хоть перед смертью, кто вы такие?

— Мы борцы с тиранией! — срывающимся голосом ответил долговязый. — Против векового рабства и деспотизма! Против воровства и коррупции!

Звук раздавался сверху, откуда входной двери не разглядеть — и волк скользнул внутрь.

— Это вы из-за тирании похитили маленькую девочку и собирались отобрать у нее жизнь?

— Мы сделали это во имя свободы! Маленькая жертва во имя великой победы!

— Знаешь, что меня во всех вас всегда поражает, парень? — Варнак подступил к краю лестницы и словно случайно показал плечо. — Вы почему-то никогда не понимаете: за что вас убивают?

Долговязый обильно вспотел, выцеливая край кожаной куртки и забыв про все на свете — так что волк смог спокойно подбежать, крепко вцепиться в его ногу и рвануть к себе. Парень закричал от боли, ствол дернулся вверх, Еремей тут же прыгнул на лестницу, пинком подбил автомат и прямым ударом вогнал нож в солнечное сплетение. Долговязый охнул и выпучил глаза. Его губы прошептали:

— За что?

— Кровь за кровь, приятель, — вытер об него испачканную перчатку Варнак. — Кровь за кровь. Нам глубоко плевать, под какими девизами вы гадите людям. Мы просто уничтожаем всех, кто гадит.

Вывей уже метался перед дверью внизу, из-под которой просачивался любимый имбирный дух. Варнак сбежал к нему, без особых мудростей несколькими ударами ноги под замок расщепил косяк, заскочил внутрь. Вика была здесь — лежала на поролоновом матрасе, с кляпом во рту и смотанными за спиной руками. Кляп Еремей выдернул в первую очередь, и малышка приоткрыла глаза:

— Дядя Рома…

— Все хорошо, девочка моя, сейчас поедем к маме. Сейчас поедем… — Надкусив скотч, он порвал ленту, подхватил, прижал девчушку к себе и торопливо понес прочь.

На свежем воздухе Вика ожила, зашевелилась, попросила пить. Увы, собираясь на поиски, об этом Варнак не подумал.

— Потерпи совсем чуть-чуть. Скоро будем дома. Тебя обнимет мама, она тебя напоит, она тебя накормит. Мы совсем рядом. Сейчас сядем на мотоцикл и домчимся, словно ветер!

— Мы поедем на твоем мотоцикле, дядя Рома? Как здорово!

Девочку он посадил перед собой — чтобы видеть и успеть поймать, если она вдруг начнет терять сознание. Волк, как всегда, прижался к спине. По предрассветному, совершенно пустому шоссе, лишь слегка подернутому дымкой тумана, они промчались легкокрылой птицей и уже в семь утра въехали во двор на Гагарина. Идти Вике самой он не позволил — отнес до квартиры на руках, застав перед дверью сонного полицейского.

— Откуда это она? — растерянно спросил страж порядка.

— Нашел на дороге.

— Вот видите, гражданка! — открыв дверь, крикнул полицай. — Ничего с вашим ребенком не случилось. Нашелся, никто его не крал.

— Вика, Вика, девочка, ты где?! — выскочила навстречу растрепанная и зареванная Светлана. — Вика!

Разумеется, сейчас им обеим было не до окружающих. Вывей осторожно прокрался в квартиру, в комнату, забрался под тахту и вытянулся вдоль стенки. Ему нужно было выспаться за двоих.

Глава 14


В разговоре с полицией Варнак, наученный горьким опытом, стоял на простейшей версии: ехал по шоссе, увидел девочку, забрал, привез домой. На часы не смотрел, места не засекал и подробностей не помнит. А кому что нужно — пойди и докажи. И хорошо еще, что на ношеной-переношенной, истрепленной кожаной куртке и не менее измученных джинсах пятна крови в глаза никому не бросились. Грязь и грязь. Пятен на одежду он насажал немало, и по большей части — пятен травы, земли и глины. Мало ли на каком повороте встречка жижей из-под колес брызнула?

К вечеру полицейские устали и оставили его в покое. После чего одежда, разумеется, немедленно отправилась на помойку. В первом встречном секонд-хэнде Варнак купил себе другую, схожего вида, переоделся в подворотне, а старую — запихал в пакет и тут же выбросил.

Когда он снова добрался до Вики и ее мамы, девочка, сытая и вымытая, уже спала в своей постельке, а Светлана успокоилась достаточно, чтобы не капать слезами, и даже накормила Варнака вкусной лапшой быстрого приготовления из пакетика.

— Давайте сделаем так, — предложил Еремей, наматывая угощение на вилку. — Сегодня день уже прошел, а завтра вы обе садитесь на поезд, едете в Москву и поселяетесь у меня. Никому ничего не говорите, никого ни о чем не предупреждаете. Пропали — и все. Пока вы рядом, я клянусь, ни один волос с ваших голов не упадет. Здесь же все слишком далеко. Я совершенно не понимаю, что и почему случилось. Больше всего эти типы напоминали ребят из «Антифа». Но почему и зачем они крали Вику — непонятно. Пока не устраним причину — беда может повториться. Авось, авторы затеи как-то проявятся. Тогда и разберемся.

— Какие типы? — не поняла Светлана.

— Давай не будем поднимать лишних вопросов. Добрые люди их уже нашли и разъяснили все совершенные ошибки. Девочка здесь. Но для ее безопасности лучше, чтобы мы с Вывеем тоже находились рядом. В Москве мы свой район знаем, там безопасно.

— Хорошо, я приеду, — согласилась женщина.

— Да, кстати… — замялся Варнак. — С отцом девочки это связано быть не может?

— Нет, — сразу замотала головой Светлана. — Институтская глупость первого курса. Никаких отношений, и ребенок ему не интересен. Он даже не знает, как Виктория выглядит.

— Значит, минус версия. Но я тоже… И взять с меня нечего… Не понимаю.

Не понимал, но догадывался. Однако Свете об этом предположении знать не стоило.

Следующим вечером он сам посадил Свету с Викой на поезд, после чего рванул по ночному шоссе в Москву, чтобы встретить их возле дома — на вокзал Варнак все-таки не поспевал.

Однако не успели гостьи даже толком расположиться в его квартире, как Еремей расслышал звуки раздвигающихся дверей лифта и почти одновременно со звонком ощутил слабый мятно-хлорный запах, чуть подпорченный ароматом оружейной смазки.

— Подождите в дальней комнате, — попросил он своих подруг. — Этого гостя трудно не впустить.

Сергей Васильевич и правда, едва Ерема открыл дверь, в квартиру просто вломился, толкая его перед собой:

— Ты чего, совсем охренел, Варнак?! Ты умом тронулся?! Двенадцать трупов! Двенадцать! Весь «Союз честного содействия демократии» — полным составом, кроме секретутки из офиса! Да польское посольство нас теперь с говном съест! Они нам эти зверства кровавой гэбни еще пятьдесят лет вспоминать будут!

— А при чем тут я? Там моих отпечатков нигде нет, гарантия.

— Варнак, ты вроде опытный боец, но иногда такой дуболом, что просто уши вянут!!! — постучал ему кулаком по лбу полковник. — Там на видеозаписи пять твоих портретов, анфас и в профиль, дубина! И еще столько же — твоей псины! Ты если в картинку лезешь, олух, ты бы тогда хоть винты светлым эльфам затер! Перчатки он догадался надеть, ниндзя хренов!

— Цейтнот. Я девочку искал. Было не до того.

— Ты тупой совсем, или как? Я тебе уже сколько раз одно и то же говорил?! — опять взорвался Широков. — Нахрена ты туда вообще полез?! Ты что, не мог просто по-зво-нить?! Пришла бы группа профессионалов, взяли бы всех шкодников теплыми и вывесили бы их за ушко да на солнышко! Ты совсем тупой? За! кон! но!! Все нужно делать законно!!! Для ловли тараканов есть специально обученные люди! Обученные, тренированные и назначенные! Сколько раз я тебе уже про законность действий говорил?! Двенадцать трупов! Ты чего, удовольствие от этого получаешь, что ли?

— Сергей Васильевич, если все эльфы погашены, то девочке опасности больше нет? Или как? — задал более важный вопрос Еремей.

Широков остановил тираду и нахмурился.

— Девочку? Ну, гарантию, сам понимаешь… Но мы так полагаем, что эта была та самая группировка, что уничтожала связанных с ПИКом ученых. Сейчас наши ребята их компьютеры потрошат, через недельку будем знать детали. Но, похоже, добраться до Белокотова они из-за тебя не смогли и решили тебя шантажировать. Чтобы ты убрал его своими собственными руками. Гении доморощенные! В общем, раз структура зачищена, работать в этом направлении они не смогут довольно долго. Но ты в этом деле только дрова ломал, а не работал! — снова повысил голос полковник. — Я понимаю, когда нападение внезапное, когда думать некогда и действовать нужно! Но прийти и вырезать двенадцать человек?!

— Сергей Васильевич, а почему такие сложности? Зачем нужны полудурки на свинофермах? Спец-одиночка надежно пристрелит нужного человека без всей подобной клоунады, и никто даже мяукнуть не успеет. А тут…

— Варнак, — опять продолжил свой монолог полковник, — твой интеллект продолжает поражать меня своей широтой. Если качественный специалист стреляет по нашему академику — то это открытая объявленная война. И если мы найдем заказчика… А мы найдем, Варнак, обязательно найдем! И когда найдем, то в ответ от нас может прилететь гиперзвуковая ракета с интересным содержимым. А если того же академика забьет пустой бутылкой в подворотне какой-то необразованный полудурок — то это уже наши личные и внутренние проблемы с преступностью. И далее если мы вычислим заказчика, тот сделает круглые глаза и ответит, что платил полудурку грант за исследование зеленых насаждений на проспекте Культуры. И ты ничего не докажешь, потому что это квалифицированных специалистов нанимают именно и конкретно для убийств. С четким понятным умыслом. А полудурков — для любой дурости. Теперь умножь сотни ученых, которых им хочется убрать, на число стрелков-специалистов, на количество потребных выстрелов и на то, как это будет выглядеть для общества… И ты сразу поймешь, сколь высока для заказчика возможность получить в ответку свет и тепло к себе в дом от наших обновленных РВСН. Хулиганка же — это просто хулиганка. Никто и внимания не обращает. И ты не замечал, пока я пальцем в нужную сторону не указал. Вот Ирану, например, почти открытую войну объявили — там и убивают открыто. А у нас через левую пятку стараются работать. Чтобы не подставиться.

Широков опять успокоился, прошелся от дивана до телевизора и обратно.

— В общем, так. Ты, Варнак хренов, накосячил жесточайшим образом. Безумно накосячил. Ведь достаточно было одного звонка — и все прошло бы красиво, законно и хирургически чисто. Но ты ведь захотел хировыделануться с подворотом! Заметь, Еремей, в прошлый раз я тебе ничего не сказал и даже не намекнул. Ибо все было честно и по совести. Но теперь из-за твоей личной дурости — только и однозначно дурости, и ничего более — два честных хороших офицера рискуют своими погонами. И поэтому ты теперь мой должник. На этот раз я тебя отмазываю не из справедливости, а просто в долг, и ты мне этот долг вернешь! По первому требованию!

— Ну, про одного офицера я догадываюсь, — ответил Варнак. — А кто еще?

— Некий капитан спецназа, который сейчас твою помойку разгребает. Он написал рапорт, согласно которому при подготовке штурма его группа наблюдала на базе противника драку со стрельбой и поножовщиной. И при проведении штурма они нашли только убитых и раненых, которых спасти не удалось. Вот именно он, если все откроется, вместе с тобой и поедет… — Сергей Васильевич красноречиво сложил пальцы в решеточку. — А я тебе даже его фамилии не имею права называть. Работа у него такая, анонимная.

— И в честь чего у него возникла такая самоотверженность, Сергей Васильевич?

— Дурак ты, Ерема. Там на записи видео осталось, как ты ребенка выносишь. Пятеро эту запись видели — все пятеро подтвердили, что наблюдали драку с поножовщиной между бандитами. И все пятеро тоже из-за тебя подставляются. Ты, дуболом… Ты… — Широков опять постучал ему кулаком по лбу, а потом по гулкой двери в туалет. — Ты хоть иногда думай, прежде чем что-то делаешь! Не один на свете живешь! Одно слово… Варнак!

Сергей Васильевич напоследок еще потряс перед ним кулаком, поскрипел зубами, но потом все-таки развернулся и вышел из квартиры. Лифтом не воспользовался — каблуки застучали по ступеням. Полковник нашел хоть какой-то выход для обуревавшей его энергии.

В дальней комнате, наоборот, было тихо. Еремей чуть подождал, прошел туда.

Светлана сидела на матах у окна, прижав к себе Викторию, и гладила девочку по голове. Рядом распластался волк, подсунув морду Вике под руку.

— Вот, значит, где ты ее нашел… — тихо сказала женщина.

— Ей больше ничего не угрожает.

— Я не смогу пережить это еще раз.

— Полковник просто немного понервничал, — попытался объяснить Варнак. — У него оказалось больше работы, чем он хотел, а его досье стало не таким чистым. На самом деле все хорошо, Вике больше никто не угрожает.

Светлана пересадила дочку на мат, поднялась, подошла к нему, погладила ладонью по щеке. Из ее глаз покатились слезы:

— Прости меня, Еремей, но я не смогу так жить. Провожать на работу, на которой в тебя будут стрелять или резать, постоянно ожидать мести от тех, против кого ты воюешь. Бояться, что Вику снова украдут. Мне не пережить этого снова. Я не смогу. Прости. Прости…

Гостьи все-таки прожили в Москве еще два дня, а потом отправились назад, в город святого Петра. И теперь, похоже, навсегда.

— Все ерунда, — попытался утешить мохнатую часть своей сущности Варнак. — Девочка подрастет, сможет сама приезжать и уезжать. Мы будем ее навещать, играть с нею, отдыхать вместе. Питер рядом, всего ночь езды. Что нам помешает?

Но это был самообман. Двуличная сущность понимала, что действительно навлекает своей дружбой опасность на любого близкого человека. И ради самой же Виктории — им лучше держаться от девочки в стороне.


ЧАСТЬ ШЕСТАЯЛучшие из лучших


Глава 15


Пророчества указывали на мир и покой в судьбе Константина Белокотова — но Еремей продолжал терпеливо выполнять свою скучную работу. К концу подкатывался сентябрь, однако Игорь все еще не вернулся, словно потерявшись в безразмерном отпуске. Варнак особо не беспокоился. Десантник был не из тех людей, за чью судьбу и безопасность нужно волноваться, а служба в последние недели стала такова, что с ней справилась бы даже четвертинка Еремея. Два взрослых мужика и зверь были в охране совершенно ни к чему.

Первое октября тоже не предвещало неожиданностей — но в этот день Константин, запрыгнув в машину, вместо разговоров о предстоящей конференции и своем докладе на ней вдруг стукнул Варнака кулаком в плечо и громко сообщил, буквально светясь изнутри:

— Рома, я жду ребенка!

— Что, задержка? — покосился на него Еремей.

— Дурак ты! — радостно похвалил его Костя. — Айнар сказала, что в положении. Вот прямо сейчас, когда провожала.

— Ты все еще с ней?

— Да ты не представляешь, что это за девушка! Месяцы, как один день, пролетают! Она такая… — Он запнулся, подыскивая слова, но так и не нашел. — Мне просто невероятно повезло, что я тогда с тобой на Ловать отправился. Сейчас страшно подумать, что мог ее не встретить, мог в лаборатории сычом под кондиционером свое счастье пересидеть.

— Да я вижу, вижу, — ухмыльнулся Варнак. — Животик окреп, щечки порозовели… Знаешь, как женатого мужика от холостого отличить можно? По хомячковости. Холостой — он как суриката: тощий, дерганый и глазками постоянно по сторонам стреляет. А женатый — он спокойный, усидчивый, с наетыми щеками. Сразу видно: кормят, холят, лелеют. Вот у тебя ныне хомячковость высшего уровня в повадках проглядывает.

— Надо в тренажерную группу записаться. Хотя бы на пару часов в день.

— Понятно, хомячок. Снижение рациона в планах далее не рассматривается.

Константин в ответ только довольно хохотнул.

На обратной дороге они завернули в магазин, где Белокотов приобрел для подруги огромный букет белых лилий…

С ними он и ворвался в квартиру Варнака почти сразу после возвращения.

— Ерема, Айнар исчезла!

— Как исчезла?

— Захожу домой — а ее нет! Вообще!

— Дверь сломана?

— Ничего с дверью не случилось. Айнар пропала!

— А вещи?

— Ерема, ты меня не слышишь! Она пропала. Ее нет. Остальное на месте. Все! Серьги, платья, телефон, туфли, цепочка — все, что подарил, на месте! А ее — нет.

— Остынь, Костя, чего ты панику наводишь? — развел руками Варнак. — Мы пять минут как приехали. Может, она за мороженым в магазин вышла. Чего ты распсиховался на пустом месте?

— Не было такого ни разу, чтобы она меня с работы не встретила, — взмахнул букетом Константин.

— Когда-то такое случается в первый раз.

— Она не предупредила!

— В очереди в магазине задержалась, на кассе. Может такое быть?

— Ты прямо как менты! Пока через три дня тело не всплывет, в розыск не объявят, заявление не примут.

— Надеюсь, ты хоть в полицию еще не звонил? Хотя, о чем это я? Они бы тебе еще веселее меня ответили.

— Карточка! — встрепенулся Белокотов. — Если в магазине — должна была кредитку взять.

Он развернулся и убежал. Через минуту зазвонил телефон:

— Карточка тоже на столе…

— Сейчас спущусь, — ответил Варнак и влез в кроссовки. А то ведь как бы на улицу по следу беглянки выходить не пришлось.

Квартира криофизика, недавно переехавшего из Питера в Москву, имела то замечательное преимущество, что в ней не успело накопиться завалов из всякого старья, переходившего из поколения в поколение. Она казалась светлой и просторной, все вещи в ней отвечали вкусам и интересам хозяина, здесь стояло лишь то, что он счел для себя важным и необходимым. Стол, полки, горка у стены, подставка под телевизор с диагональю в полметра — из толстого стекла. Компьютер — миниблок — подключался прямо к телевизору, намекая на свои безразмерные возможности. Широкий раскладной диван — тоже светлый, с никелированными подлокотниками.

Несмотря на очевидную техногенность дизайна, здесь царил уют. Может быть, благодаря изящному чайному набору, занавескам, вазам и безделушкам. Они не бросались в глаза, поскольку были вписаны в общую обстановку: безделушки и чашки стеклянные, занавески — серые с серебряной нитью. Но они были, и создавали ощущение жилого помещения, а не лабораторного угла.

Из всего этого рассадника прогресса маленькая и низкая, словно тайная, дверца вела в спальню — с резными комодом, широкой постелью, обоями под гобелен и парчовыми занавесями. Но в альков Варнак соваться пока не стал.

Влажный растительный запах Еремея не удивил. Привык, что от Константина в последние месяцы несло очень похоже. Варнак быстро обошел прихожую и гостиную, наскоро осматриваясь, заглянул на кухню, сунулся в мусорное ведро под раковину, приоткрыл холодильник.

Кровью, потом, дымом и пеплом не пахло нигде, замаскированных следов борьбы в виде сдвинутых и поправленных столов, обрывков ткани или бумаги, улетевших в сторону от глаз, разворошенных вещей он тоже не заметил.

— Значит, так, — подвел Варнак итог. — Ее никто не похищал, она ничего не пугалась, она не пыталась замести следы, она не сжигала никаких документов и не вскрывала никаких своих тайников. Посмотри, все ли у тебя ценности на месте?

— Она не могла ничего украсть, Ерема! Она даже копеечную заколку, что я ей на второй день для волос дал, и ту оставила.

— Моя профессия заставляет думать о людях всякие гадости. Проверь, Костя, проверь. Вспоминай, что у тебя дома было ценного?

— Я работаю с секретными документами, — устало ответил Белокотов. — У меня дома сейф. Все ценное лежит там.

— Ну, так проверь! — уже в который раз попросил Ерема.

Константин ушел в спальню и вернулся еще более понурым, чем прежде:

— Все на месте. Деньги, документы, проектные записки, сметы, Танино золото — все там. — Он уселся к столу, понурил голову, зажав ее между ладонями и вогнав пальцы в волосы. — Это я виноват. Она сказала, что ждет ребенка, а я ничего не ответил. Я должен был сказать, что рад. Что очень его хочу. А я промолчал. Вот она и ушла. Она не взяла ничего. Далее самого маленького моего подарка. Помнишь сарафан из Холма? Это единственное, чего не хватает. Она ушла.

— Не дрейфь, найдем, — причмокнул Еремей. — К сожалению, имею опыт.

— Найдешь? — встрепенулся Костя.

— Правда, не знаю, насколько твои подарки будут считаться ее вещами, но попробовать можно… Слушай, а чисто ее вещей у тебя не осталось? А еще лучше — так это волос, ногтей, чего-нибудь такого?

— Волос? Наверное, на ее расческе должны… — У него зазвонил телефон, Белокотов выдернул трубку, мельком глянул, поднес к уху: — Степан Иммануилович, извините, я вам потом перезвоню.

Но не успел он убрать аппарат обратно, как тот задребезжал снова. Белокотов вздохнул, но ответил вежливо:

— Степан Иммануилович, я не могу сейчас с вами говорить.

Он отключился, ненадолго о чем-то задумавшись — а трубка снова дала о себе знать.

— Степан Иммануилович, у меня сейчас… А откуда вы знаете, что у меня за вопросы?.. Нет, не объявлял… Дома… Хорошо, я вас жду…

Белокотов уставился на Варнака с совершенно ошалевшим видом:

— Он сказал, что знает, какой вопрос меня сейчас так беспокоит. Спросил, не объявлял ли я кого-нибудь в розыск? Обещает приехать сейчас с коллегами и все объяснить.

— Ну, вот у нас и появилась первая зацепка! — обрадовался Варнак. — Главное — раньше времени не спугнуть. У тебя есть бутылка водки или шампанского? Нужно поставить так, чтобы под рукой были. Такие вещи внимания не привлекают, за оружие не считаются. Но после первого же удара ими можно работать не хуже, чем стилетом.

— Ерема, ты с ума сошел? Это же Степан Иммануилович, шестьдесят семь лет, завкафедрой, известный ученый, член-корреспондент нескольких академий. Какой стилет, какая водка?

— Но он же не один собирается приехать! Ты хочешь найти свою Айнар или нет?

— Рома, мы с ним, конечно, оппоненты. Но он не бандит, я тебя уверяю. Никаких костоломов он не привезет. Наверняка все намного проще. Может, они знакомы, и Айнар ему на меня пожаловалась?

— Значит, так, — решил Варнак. — Я у тебя вот там, за дверью, у кушеточки посижу и в щелочку посмотрю. Если дядя будет паинькой, он про меня даже не узнает. А если зашалит, я окажу тебе моральную и физическую поддержку. Водки бутылку дай. Или шампанского. А еще хорошо бы отвертку с тонким шилом.

Гости появились примерно через полчаса. Варнак ощутил знакомый запах, послышались шаги и голоса. Он увидел, как Костя Белокотов попятился, пока не уперся спиной в стойку с безделушками; увидел, как за столом усаживаются трое мужчин. Один совсем в возрасте, большеносый и совершенно седой. Двое других выглядели лет на пятьдесят, один бородатый и в клетчатом свитере, другой — в строгом костюме и белоснежной сорочке. Зашелестела ткань, к Косте подошла роскошная девушка на вид чуть старше двадцати, в длинном зеленом вечернем платье с блестками. Ее широкие бедра и крупная грудь могли вызвать острый сердечный приступ у любого полноценного мужчины, длинные светлые волосы скреплял инкрустированный изумрудами черепаховый гребень, в ушах покачивались оправленные в золото капли зеленых самоцветов.

— Рада, что ты знаком с моей сестрой, — сказала она, чмокнула Белокотова в щеку, обошла стол и встала за спиной седовласого, положив ему руки на плечи. Тот склонил голову, с видимой нежностью коснувшись ее руки щекой.

К Косте между тем подошла другая гостья — такая же броская и фигуристая, но только одетая в облегающий брючный костюм, и с заколкой без вычурности, из тисненой кожи. Тоже поцеловала:

— Рада, что ты знаком с моей сестрой. — Девушка обошла стол и остановилась за бородачом в свитере, тоже положив руки тому на плечи, то ли защищая права собственности, то ли напоминая о своем присутствии.

— Рада, что ты знаком с моей сестрой. — Третьим поцелуем Белокотова наградила девушка в строгом деловом костюме: волосы уложены в прическу, в руках — небольшая сумочка, на длинных стройных ногах — ажурные колготки. С полным соблюдением ритуала, она заняла место за мужчиной в костюме.

Варнаку подумалось, что четверо гостей прямо отсюда отправятся в какой-то театр. По времени как раз успевают, если разговор не затянется слишком долго.

— Что происходит, Степан Иммануилович? — пробормотал Белокотов и уселся прямо на нижнюю полку стойки, чуть не раздавив собранные в круг чашки.

— В жизни некоторых мужчин, Костя, — ответил седовласый, — случается чудо. Они встречают самых лучших женщин. Любящих и нежных. Преданных и заботливых. Невероятно красивых, но неизменно верных. Тех, что остаются рядом даже в дни нищеты и неудач. Готовых всегда помочь, поддержать. Не попрекающих, если ты слишком увлекся работой, всегда готовых исполнить любое твое желание. К некоторым из мужчин в нашем мире приходит счастье. Дети, любовь, уют, успехи. Но главное — это любимый человек, который остается рядом до последней секунды твоей жизни. У всех этих чудесных женщин есть только одно безобидное увлечение: они любят воду. Им нравится, когда везде много бассейнов, фонтанов, много прудов и озер, много водохранилищ и морей. Согласись, это совсем не плохо. Ведь каждое водохранилище — это простор и свежесть, это рыбалка, пляжи, зоны отдыха, это лодочные походы и парусные регаты…

— Вот черт! — чуть не застонал Еремей. — Как же я сразу не врубился! Это же была подстава!

Он пнул дверь, вышел в светлую комнату и схватил Белокотова за плечо:

— Не слушай их, Костя! Они хотят угробить твои аккумуляторные проекты. Это русалки! Им плевать на науку, им плевать на тебя. Им просто нужна вода! Они хотят затопить как можно больше земли.

— Рома, ты сбрендил? — повернулся к нему Белокотов. — Ты нашел удачный момент!

— Да русалки они! Говорю же тебе — русалки, русалки, русалки!!! Самые настоящие! Да, я сам никогда не верил! Даже на Ловати такое в голову не пришло! Не мог поверить! Но это русалки! Настоящие! Если я — леший, почему не может быть и русалок?!

— Ты кто? — переспросил Костя.

— Я — леший. И поэтому тебе помогаю. А они — русалки. Ты им как кость в горле! Не верь им. Не верь ни единому слову.

Белокотов облизнул губы, поднес к рукам ладонь, покрутил перед собой. Куснул. Опять посмотрел на Варнака:

— Я сплю, или кто-то насыпал мне в чай ЛСД вместе с экстези? Что это за психоз? — Он схватился за телефон, набрал номер. У седовласого в кармане запели соловьи.

— Я здесь, Костя, — ответил он, не доставая телефона.

— Да что тут такое… — Белокотов кое-как поднялся, опираясь руками на полки, сорвался с места, кинулся в ванную. Зажурчала вода — он сунул голову под холодную струю.

За столом тем временем никто не шелохнулся. Еремей нащупал за дверью бутылку с водкой, подвинул ее ближе. Осмотрел компанию из трех безоружных пожилых мужчин и трех девушек. Для него — даже всем скопом не противники. Он оскалился и сказал:

— Я служу Укрону. И я вас раскусил!

Все три девушки одновременно слегка улыбнулись. Снисходительно.

Мужчины же, похоже, из его слов ничего не поняли.

В комнату вернулся Белокотов с мокрыми волосами. Посмотрел на гостей, на Варнака.

— Вспомни, как мы встретили Айнар и Ямиру, Костя, — предложил Еремей. — На берегу у воды. Совершенно голых и без вещей. Твоя Айнар хотя бы раз куда-нибудь уезжала? У нее был свой дом, она вспомнила хоть о ком-то из своих родственников? Они русалки, Костя! Русалки! Черт, спроси у них самих! Посмотрим, что они расскажут о своем отце с матерью или о местах, где родились… Ведь все можно проверить! Вон компьютер. Пробьем по базам за минуту, найдем одноклассников в сетях. Всех следов замести невозможно! Костя…

— В нашем мире нет мужчин, — негромко и спокойно сказала девушка в зеленом платье.

— Когда настает время, мы приходим к вам, — добавила русалка в брючном костюме.

— Мы выбираем среди мужчин самых лучших, — закончила «деловая».

— Лучших из лучших.

— Самых сильных.

— Самых умных.

— Самых достойных.

— Мы приходим к ним.

— Мы зачинаем ребенка.

— И мы уходим…

— Или не уходим…

— Или уходим…

— Или нет… — эхом заметалась короткая фраза меж уст трех девушек.

— Айнар может вернуться…

— Или не вернуться…

— Или вернуться…

— Она дома.

— Она зачала.

— У нее родится ребенок.

— Он вырастет в нежности и ласке…

— Так она вернется?! — оборвал этот хоровод из русалочьих голосов Белокотов.

— Константин, — ответил Степан Иммануилович. — В физике сверхпроводников есть очень много перспективных направлений. Вы талантливый ученый, мы с товарищами будем вас активно поддерживать и продвигать. Работайте. Но направление сверхаккумуляторов для стабилизации энергобаланса нам кажется бесперспективным. Выберите себе другую тему, пожалуйста.

— Мой проект уже готов и проходит научную экспертизу.

— Совершенных проектов не бывает. Всегда могут понадобиться доработки, усовершенствования, системы резервирования и безопасности. Если вы уделите больше сил другим направлениям, то реализацию идеи сверхаккумуляторов легко можно оттянуть еще на полвека… И все это время рядом с вами будет любящая преданная женщина, которая вырастит прекрасных детей, окажет вам любую поддержку и не отойдет ни на шаг до самого конца жизни. В своем докладе на конференции вам следует указать, что крайне перспективная тема аккумулятора на основе сверхпроводимости требует более детальной проработки, и вы беретесь ее и дальше развивать, а пока «Росэнерго» следует активнее возводить надежные и апробированные ГАЭС. Вы получите поддержку и одобрение от очень многих ученых и чиновников высокого ранга.

— Будет правильнее сказать, Константин Викторович, — внезапно вступил в разговор бородач, — что все эти фантастические прожекты энергоаккумулирующих станций на основе высокоскоростных маховиков, конденсаторов, химических реакций, плазмоидов, давления и всего подобного не должны получать никакой поддержки в научной среде. Как минимум, иметь отрицательные отзывы от авторитетных специалистов. Таких, как вы.

— И тогда вы вернете мне Айнар?

— Вы не понимаете, Костя, — покачал головой седовласый ученый. — Мы не торгуемся и не угрожаем. Мы просто объясняем, чем можно заслужить настоящую любовь. От нас не зависит ничего. Она вернется, если этого захотят сестры.

— Это какой-то бред, — потер виски Белокотов. — Я не верю в русалок.

— Ой, — прислушиваясь, вскинула палец гостья в зеленом платье. — Кажется, кто-то пришел.

— Чего стоишь? — спросил бородач. — Иди, открывай.

Белокотов недоверчиво на него посмотрел, вышел в коридор, щелкнул замком, отворил дверь…

— Костя, Костенька, милый! — кинулась ему на шею девушка в легком сарафане, покрывая лицо горячими поцелуями. — Наконец-то!

— Боже мой, родная! Где ты была? — Белокотов обнял ее, закружил, вместе с ней влетел в комнату. — Она вернулась!!!

— Здравствуй сестра, — повернули к ней головы остальные девушки.

— Здравствуйте, сестры, — обнимая и крепко прижимаясь щекой к щеке Константина, улыбнулась в ответ Айнар.

— Костя, — окликнул его седовласый Степан Иммануилович. — Какая разница, веришь ты в русалок или нет? Ведь самое главное — это чтобы любящая тебя женщина могла остаться с тобой. — Он снял со своего плеча ладонь, поцеловал ее и сказал: — Дорогая, мне кажется, нам пора. Мы можем опоздать.

— Да, мой милый. Идем… — В переливчатом зеленом платье она обошла стол, чмокнула Айнар в щеку и шепнула ей на ушко: — Рада за тебя, сестра. Мне понравился твой молодой человек. Ты сделала хороший выбор.

Вслед подошла девушка в костюме, чмокнула, шепнула:

— Хороший выбор, сестра.

Следом «деловая»:

— Ты молодец, сестра.

Мужчины же исчезли по-английски, не попрощавшись.

Белокотов и Айнар продолжали сидеть на диване бок о бок, крепко держась за руки.

— Ты останешься со мной? — шепотом спросил он ее в самые глаза.

— Если ты не прогонишь, — так же шепотом ответила она. — Единственный мой, любимый… Сделай так, чтобы я осталась с тобой навсегда.

Константин, похоже, даже не ощущал, как сильно от нее разит речными водорослями.

— Они тебя разводят, Костя, — подошел ближе Варнак. — Они хотят забрать у тебя твою мечту. Угробить, разломать, уничтожить тему. Ты им мешаешь.

— Я никого не предаю, Рома, — поднял к нему лицо Белокотов. — Не выдаю секретов, не сдаю расположения частей, не сливаю данных исследований. Это мой проект. Я его придумал, я его создал. Хочу — делаю, хочу — нет. Больше это никого не касается.

— А как же затопленные луга, леса, нерестилища?

— В этом мире нет ничего, что бы не имело оборотной стороны, Еремей. Мы просто попытаемся получить от водных зеркал как можно больше пользы.

— Очнись, Белокотов! Ты что, не понял?! Тебя покупают! Тупо покупают! Ты только что слепо продал свою мечту!

— Да, Еремей, это правда. — Он только крепче сжал руку Айнар. — Я продал свою мечту. Но я получил взамен другую. Реальную и куда более прекрасную. Что теперь?

Это был бесполезный и невероятно тягомотный разговор. Варнак понял, что русалки переиграли его, еще несколько минут назад — едва пропавшая девушка ступила на порог. Русалки разгромили его в пух и прах, наголову, без всякой надежды на реванш.

Он вышел на лестницу, сел на ступеньку у Костиной квартиры и набрал телефон Широкова:

— Здравствуйте, Сергей Васильевич. У меня есть для вас три известия. Одно хорошее и одно плохое.

— Экий ты злопамятный, Варнак. — У полковника, похоже, настроение было неплохое. — И какое третье?

— Минуту назад Константин Белокотов сообщил, что теперь он является сторонником проекта строительства ГАЭС.

— Вот уж воистину, от этой вести мне ни тепло, ни холодно. А какое хорошее?

— Я наконец-то узнал, почему мой анонимный спонсор так пекся о судьбе Батарейки. Он противник ГАЭС и сторонник внедрения технологий сверхпроводимости. Видимо, тут играет какое-то промышленное лобби.

— Я уже догадываюсь, какое известие будет плохим.

— Объект Батарейка перебежал на чужую сторону. В область интересов моего спонсора он больше не входит. Отныне этот клиент полностью ваш.

Варнак отключил трубку, сунул в карман и угрюмо вздохнул:

— Кажется, у меня развивается склероз. Никак не могу вспомнить ни единого дела, которого бы я не завалил.


Эпилог


Молодые люди вышли из вечернего сквера, держась за руки, миновали угол дома, повернули в арку и почти мгновенно оказались в полной тишине: гул машин, несущихся по Симоновскому валу, сюда не долетал, а тот, что ухитрялся пробраться — гас в кронах старых могучих лип, ныне уже почти сравнявшихся высотой с крышей добротного сталинского дома. Все еще не опавшая, несмотря на позднюю осень, листва вместе со звуками поглощала и свет редких фонарей, отчего во дворе царил извечный полумрак.

— Тихо-то как… — произнесла Катя, и почти сразу на скамейке под деревьями кто-то зашевелился, поднялись молодые люди, перемахнули ограду и направились к ним, расходясь в стороны, чтобы жертвам было некуда сбежать. Настроение шестерых парней послеармейского возраста быстро поднималось в предчувствии хорошего развлечения.

— Эй, очкарик, закурить не найдется? — окликнул один молодого человека.

— И лучше сразу пачку, — добавил второй.

— Пачку и бабу свою оставь, — уточнил третий. — И можешь проваливать.

— Если, конечно, не хочешь нам над нею посветить, — захохотал второй.

В воздухе расползался запах перегара и приключений.

— Эй, ребята, ребята, — внезапно выскочил из арки высокий мужчина в пухлой китайской куртке. — У меня есть закурить! У меня возьмите!

Это предложение весельчакам почему-то не понравилось, и крайний расправил плечи:

— Тебя сюда звали? Вот и вали подобру-поздорову.

— А как же сигареты? — подойдя ближе, удивился мужчина и без дальнейших уточнений ударил его снизу вверх в челюсть, тут же подсек ноги, а когда противник падал, присел и в последний момент нанес удар на добивание: так, чтобы голова с силой врезалась в асфальт.

— Ты чего делаешь, козел?! — возмутились сразу несколько ребят, и трое зашарили по карманам. Один за другим открылись простенькие, но от того не менее опасные китайские выкидные ножи.

— Он отказался закурить! — расплылся в улыбке незваный незнакомец. — Это было крайне невежливо.

— Я тебя сейчас на ленточки порежу вежливо, — пообещал тот, что казался самым старшим. — Гена, обойди его сзади и на перо насади, если удрать попытается.

И вдруг он истошно завопил, упал на асфальт и схватился за ногу, вокруг которой стало быстро расползаться кровавое пятно.

— Сема, ты чего? — не понял его товарищ.

— Он оступился, — объяснил незнакомец. — Но я диспозицию уточню. Ты заходишь мне за спину и наносишь удар в спину. А остальные нападают спереди, чтобы я не мог обернуться. Давай, заходи. Я подожду…

Четверо парней быстро трезвели, глядя на валяющихся друзей, и следовать совету не торопились.

— Но ты можешь поступить иначе, — развел руками незнакомец. — Ты можешь бросить нож, извиниться и сказать, кто вас послал потревожить эту милую молодую пару.

— Да пошел ты!.. — вскинул выше свой короткий нож Гена.

— Ответ неверный…

От тонущей в тени кустарника ограды промелькнула тень, на его запястье с легким чавканьем сомкнулись челюсти, превращая кости и мясо в кровавое месиво. Зверь развернулся и так же бесшумно исчез обратно в темноту.

— Та-а-ак, кто тут у нас еще с ножами?

Металл звякнул об асфальт, и остальные весельчаки бросились врассыпную. Незнакомец укоризненно покачал головой:

— Ну, что это за молодежь?! Никакого азарта, никакого задора. Никогда на своем до конца не стоят.

— Огромное вам спасибо… — Очкарик, поначалу пытавшийся спрятать подругу себе за спину, посторонился.

— Спасибо, — кивнула и она, пытаясь закутаться в плащ. Ее явно знобило.

— Ну, что вы, не за что, — вскинул руки мужчина. — Мне это ничего не стоило. Пустяки. А вы случайно не Кудряжин Дмитрий Павлович, недавно защитивший кандидатскую о производстве ниобий-оловянных сплавов для протяженных линий сверхпроводимых передач в Институте сверхпроводимости и физики твердого тела при Курчатовском центре?

— Вы знакомы с моей диссертацией? — удивился молодой человек, поправив на носу очки.

— Нет. Но рад узнать, как вы выглядите в реальности.

— Как же вы тогда поняли, что это я?

— Мне подсказали… Но это неважно. Рад знакомству.

— И я очень рад, — протянул руку молодой человек. — Дмитрий.

— Еремей. Но на имя Рома я тоже отзываюсь.

— Огромное вам спасибо, Роман…

Варнак шумно вздохнул, и очкарик спохватился:

— То есть, спасибо, Еремей… Рома… Я вам очень благодарен. Если что-то могу для вас сделать…

— Можете, — неожиданно согласился Варнак. — У вас такая юная, очаровательная и храбрая спутница…

Молодой человек ощутимо напрягся.

— Вы можете мне пообещать, что никогда в жизни, ни наяву, ни в мыслях, ни на одну минуту не променяете ее ни на одну другую?

— Что вы говорите, Еремей? — возмутилась девушка. — Как можно вот так вот, вдруг, в темном дворе, под угрозой требовать таких обещаний?!

— А я могу! — вдруг вскинулся Дмитрий. — Я могу. Катя, ты самая лучшая девушка, что только есть в этом мире! Я невероятно счастлив, что тебя встретил, что ты со мной, и я клянусь, что никогда в жизни не променяю тебя ни на кого!

— Правда, Дима? — задрожал ее голос.

— Я люблю тебя, Катенька, и больше никто в этой жизни мне не нужен.

Варнак виновато отвел взгляд в сторону от долгого страстного поцелуя.

— Простите бога ради. Мне следовало застать вас в более праздничной обстановке.

— Похоже, теперь, Еремей, — сказал Дмитрий, обнимая девушку и глядя в ее глаза, — вам придется быть шафером на нашей свадьбе.

— Ничего страшного, — кивнул Варнак. — Теперь мы будем часто встречаться.

— Простите, вы ведь что-то хотели? — спохватился молодой человек.

— Не беспокойтесь, все происходит именно так, как нужно. Вы идите, чего вам тут мерзнуть? А я свою собачку подожду. Она кое-кого легонько цапает за пятки. Милое и безопасное баловство. Заскучала совсем в последнее время…

Подождав, пока парочка скроется в парадной, он догнал отползающего с порванной икрой весельчака, пинком перевернул на спину и поставил ногу на горло:

— Давай начнем с самого начала. Вас кто-нибудь посылал убивать этого человека, или у вас самих моча в голову ударила?

Но и в этот раз провести полноценный допрос у него не получилось: в кармане завибрировала трубка телефона. Варнак посмотрел абонента, ответил, уходя в сторону арки:

— Привет, Зоримира. Рад слышать твой голос. Слухи насчет конца света до тебя еще не доходили?

— Доходили. На сегодня отмечено уже сто восемьдесят семь возможных дат. Какая именно тебя интересует?

— Это я так пошутил… — смутился Еремей.

— Я тоже, — ответила гадалка. — На самом деле таких дат в десять раз больше. Ты в Москве?

— Да.

— Приезжай, я дам тебе карту.

— Спросить, что это означает, можно?

— Ничего страшного. Укрон желает тебя видеть. Он счел, что ты прошел второе испытание.

— Правда? А я думал, он всеведущ… Ты бы все же рассказала ему, как меня жестоко обули с моим подзащитным. Разве только ноги не вытерли.

— В нашем понимании, он почти всеведущ, Ерема. Все деревья, птицы и звери могут быть его глазами. Но ты сам понимаешь, иметь глаза мало. Нужно еще захотеть ими пользоваться. За тобой он, как я поняла, смотрел. Ты выиграл.

— Но я прохлопал Костю, и теперь он строит ГАЭС. — Варнак дошел уже почти до Симоновского вала и теперь отвернул назад от шума машин.

— Это не так важно, как ты думаешь. Борьба сил, между которыми ты попал, длится уже многие десятки тысяч лет, а протянется еще дольше. Иногда побеждают одни, иногда другие. Но они, эти силы, похожи на две стороны медали. Одна не способна обходиться без другой, и нередко они сплетаются в единое целое во имя общих интересов. Схватка, которую ты продул, — это, скорее, борьба за лидерство, а не война на уничтожение. Они выясняют, кто круче. Ты проиграл, но показал себя хорошим бойцом.

— Значит, отсекания головы с занесением в личное дело не намечается?

— Не бойся, все как раз наоборот. Ты получил серьезное повышение, и мне высказан совет помогать тебе в твоих начинаниях.

— У меня такое неприятное ощущение, что мне морочат голову, — остановился Варнак. — А это приводит к неприятным мыслям. Например, о кошках и мышеловках.

— Экий ты пугливый, Еремей. По виду и не скажешь.

— Зоримира, я не только мясистый. Я еще и живучий. И именно из-за врожденной осторожности. Скажи, чем я смог заслужить в своем провале такую благожелательность, что меня вдруг решили пригласить в темный лес на гнилое болото?

— Отвечу. Люди делятся на несколько основных типов, Ерема. Ленивые — это те, которые любят получать плату, но не любят ничего делать. Исполнительные — это те, что честно исполняют поручения и ждут новых. И инициативные. Это те, что стараются сами. Когда русалки тебя перехитрили и ты остался в дураках, ты не стал ждать, пока леший даст тебе новое поручение. Ты нашел смертного, способного заменить Белокотова, и взял под свою опеку. Сам. Укрону понравился слуга, способный служить его интересам без лишних понуканий. Он хочет дать тебе больше свободы и просто надеется на твою честность. Ее ты тоже сумел доказать. Так что? Ты спрячешься или приедешь?

— Буду у тебя через десять минут.


Смертный страж – 2

ПРИВРАТНИК


Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем.

Бывает нечто, о чем говорят: «смотри, вот это новое», но это было уже в веках, бывших прежде нас.

Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после.


(Екклезиаст. Гл. 1. ст. 10, 11)


Пролог


В этот торжественный момент на берегу Акчима они собрались полной экспедицией. Все семь человек: в джинсах, заправленных в кирзовые сапоги, в ветровках, в шляпах с широкими полями — сразу и не отличить, кто мужчина, а кто женщина. А куда денешься? Кругом густые непроходимые леса. Захочешь пофорсить — комары вмиг отобьют такое желание. И никакие аэрозоли не помогут.

Впрочем, даже под густой, облепленной насекомыми, москитной сеткой яркие зеленые глаза легко выдавали младшего научного сотрудника Дамиру Иманову, что впервые в своей жизни оказалась в роли руководителя археологической экспедиции. Пусть и под присмотром доцента Сергея Салохина, вызвавшегося принять участие в уникальном исследовании. Пятидесятилетий ученый пыхтел, обливаясь потом от жары, и все норовил прислониться к ближайшему дереву, передохнуть, отдышаться. Однако это мало помогало: помимо аккумуляторного фонаря его плечо оттягивала тяжелая двустволка.

— Вы бы хоть ружье в лагере оставили, Сергей Олегович, — посочувствовала женщина.

— Ну уж нет, Дамира, — отрицательно покачал он головой. — Я свое на деревьях отсидел, знаю что к чему. Тут же чащоба непролазная, до ближайшей деревни тридцать верст. Здешние медведи человека, может, в жизни не видели. Так и ходят непуганые — ни крика, ни ружья не боятся. Коли проголодаются, только картечью и остановишь.

Насчет девственной непролазной чащи доцент был прав: подходы к могильнику участникам экспедиции пришлось расчищать целых две недели, не столько копаясь в земле, сколько подрубая и растаскивая деревья, выдирая корни, выпалывая въедливый колючий кустарник. Самого же грунта здесь оказалось совсем немного: с полметра плотно слежавшейся каменной крошки. И вот теперь овальная плита из красного гранита с непонятными петроглифами лежала перед ними, впечатанная в серое гранитное основание скалы на глубину… На глубину, пока неизвестную. Чтобы узнать, сперва нужно ее отделить и поднять.

Дамира понимала, что в этот торжественный миг нужно произнести что-то величественное и историческое, что можно будет вписать в анналы для потомков — но в голову, как назло, ничего не приходило. Да еще и великовозрастные балбесы за спиной опять устроили возню, отчего девушки жалобно запищали:

— Убери руки, идиот!

— Дамира Маратовна, Сомов опять ко мне пристает!

— Сомов! — резко обернулась она. — Успокоился быстро! Коли силы девать некуда — иди плиту поднимай! Отдай камеру Сергею Олеговичу, он лучше понимает, что нужно на диск записывать, а что — только для похабных роликов на ю-тубе сгодится!

Иногда ей хотелось прибить обоих студентов. Пожалуй даже — не иногда, а очень часто. Начальница экспедиции была уверена, что и Павел Сомов, и Данила Захаров отправились на раскопки только для того, чтобы уединиться вдалеке от суеты с нею и еще тремя студентками курса. В лесу ведь друг от друга ни днем, ни ночью особо не разбежишься — многое приходится терпеть и прощать. Но что поделаешь — выделенный на исследование грант был невелик, а ехать за свой счет в Пермский край желающих на курсе нашлось немного. Несмотря даже на прозрачные намеки Дамиры Маратовны о будущей своей снисходительности к особо активным ученикам. Без мужских рук в экспедиции не обойтись — только потому и мирилась недавняя аспирантка и с сальными взглядами студентов, и с якобы случайными прикосновениями, и с двусмысленными шуточками. Хорошо хоть, Сомов с Захаровым работы не чурались. И бензопилу в руках держать умели, и киркой пользоваться, и лопаты кровавых мозолей им не натирали.

Странная все-таки в этом мире закономерность: чем противнее мужики — тем больше от них пользы.

— Да что ты к этому ружью прилип, Захаров?! Отдай девочкам, возьми домкрат!

— Ага, как же! — огрызнулся Данила, перекидывая ремень через голову. — Они ж даже не знают, с какой стороны его держать! Медведь появится — с перепугу нам же в задницы и пальнут!

— Сам дурак! — с готовностью откликнулась Катерина Зорина.

В отличие от парней, она была отличницей и вдохновенной зубрилой, а при этом еще и прекрасно готовила. Так что Дамира мысленно уже поставила Катю на первое место в списке кандидатов в новые поездки.

— Кухарка!

— Дуб стоеросовый!

— Ботаник!

Торжественность момента была сведена на нет — окончательно и бесповоротно. Дамира вздохнула и просто отошла в сторону, освобождая место возле гранитной плиты. Павел Сомов передал видеокамеру доценту, забрав у того ружье, перекинул оружие за спину и присел рядом с приятелем, устанавливая домкрат-семитонник в приготовленную еще накануне выемку. Салохин завозился с объективом, и руководительница, спохватившись, сдернула с головы шляпу с накомарником. Она ведь с утра даже подкрасилась, чтобы попасть в исторические архивы не замученной грымзой, а красивой, опрятной перспективной ученой. Впрочем, для Дамиры это было совсем не трудно: округлое лицо с изящно изогнутыми соболиными бровями, смолисто-черные волосы, точеные ушки и изящный, чуть вздернутый носик ей были даны от рождения, и только розовые губы нужной формы она нарисовала сама — ибо подлые комары природную красоту успели изрядно подпортить.

— Вы готовы, Сергей Олегович?

— Да, уже работает.

— Ну, тогда… — Без всякой задней мысли она достала из кармана платок и взмахнула: — Данила, Павел… Начинайте!

Салохин же отследил взмах объективом, затем перевел камеру на студентов, проверяющих затяжку винта на перепускном клапане. Все было в порядке, и ребята принялись работать монтажкой. Шток домкрата пошел вверх, с треском сминая проложенное между камнем и сталью сосновое полено.

«А чего? Символично получилось…» — решила Дамира, спрятала платок и, обойдя Сергея Олеговича, присела за молодыми людьми, наблюдая за их стараниями. Больше всего она боялась, что плита не запирала древний могильник, как полагали все на кафедре, а была вмурована в скалу в качестве украшения или дорожного знака. Кто его знает, что и как происходило в этих древних землях в незапамятные времена?

— Помоги… — Сомов навалился всем весом на монтажную лопатку.

Данила протянул руку… И в этот самый миг послышался слабый хлопок, плита резко дернулась вперед сразу на несколько сантиметров, открыв черную глубокую щель. Начальница облегченно перевела дух и замахала девушкам рукой:

— Валежник на площадку выкладывайте. В два слоя. Чтобы гранит не повредился, если упадет.

В том, что плита упадет, сомнения не было. Студенты, на время забыв о сальностях и колоритной фигуре главной археологини, азартно засуетились: переметнулись на другую сторону плиты, поддомкратили, отжали. Пока доцент, светя в щель фонарем, делал первые кадры внутреннего помещения, они забрались наверх, нашли там какую-то опору, толкнули плиту, проложили щель поленом, отжали камень еще немного, опять проложили, подпихнули под домкрат свежую чурку и снова заработали монтажкой, уверенно увеличивая щель.

— Девочки, уходите!!! — громко предупредила Дамира, видя, что гранитная плита стоит уже на ребре, причем весьма неустойчиво.

Студентки отбежали и мудро спрятались за ближними деревьями. Сомов и Захаров продолжали ковыряться наверху, что-то перекладывая, подпихивая, вбивая ногами. Снова принялись качать монтажкой. Женщина попятилась, наблюдая за массивной каменной пробкой в локоть толщиной. Та медленно отклонялась, зарываясь нижней частью в серую крупку, внезапно пошла быстрее, под ней что-то дважды громко хрустнуло — и она плашмя хлопнулась на площадку, с громким треском сминая толстый кривой валежник. Сухие сосновые ветки оказались великолепной подушкой: хотя плита весила никак не меньше четырех тонн, земля от ее падения не содрогнулась, не посыпались валуны с окрестных скал, не закачались ближние деревья. Ничего не упало и внутри захоронения, куда впервые за многие тысячелетия попал дневной свет. Плита легла почти мягко и аккуратно, ничуть не пострадав.

Студенты один за другим попрыгали вниз, оказавшись по сторонам от темного зева, и театрально склонились перед преподавателем:

— Милости просим, Дамира Маратовна.

— Милости просим.

— Хватит паясничать, — попросила она, в красках представляя, каково будет показывать фильм с этой клоунадой на ученом совете. И ведь не вырежешь ничего: самый момент вскрытия погребальной камеры!

— Прошу прощения, шеф! — Так ничего и не понявший Сомов резко выпрямился, щелкнул каблуками, выдернул из-за плеча ружье и вытянулся во фрунт, отдав честь. Его приятель тут же последовал дурному примеру. И Дамире Имановой снова очень захотелось задушить их обоих собственными руками — но в руки, увы, пришлось взять самое себя и под прицелом объектива спокойно шагнуть внутрь.

Могильник, вырубленный в форме почти правильной полусферы, был совсем небольшим — примерно четырех метров диаметром. Пол из красного гранита, три невысоких, скупо обработанных саркофага из того же камня. Но главным оказалось не это. Главный интерес представляли быстро ползущие по стенам лианы, что стремительно выбрасывали одни за другим толстые широкие листья густо-зеленого цвета.

— Что за черт! — Салохин, вошедший следом, торопливо закрутил камерой. — Это еще откуда?

— Наверное, когда мы убрали крышку, — неуверенно предположила Дамира, — в камере изменился газовый состав, и растения вышли из анабиоза.

— Да хоть из семечка проросли! — грубовато ответил Сергей Олегович. — Где ты видела, чтобы зеленая масса развивалась с такой скоростью?! Лезет как наскипидаренная!

— Видимо, какая-то неизвестная порода… — Археологиня провела по листьям ладонью. — Надо же, теплые!

— Осторожнее! — предупредил Салохин. — Лиана может быть ядовита! Может, этот сорт выведен специально для защиты мертвых от грабителей могил? Что-то вроде «проклятия фараонов».

— Вы разве верите в эти сказки, Сергей Олегович? — оглянулась на доцента Дамира.

— В лианы, растущие со скоростью пешехода, я тоже не верю, — мрачно ответил пожилой ученый, не прекращая снимать.

— Ага, одна нобелевка у нас уже точно есть! — высказал свое мнение Павел, трогая листья кончиком ствола. — Не за мумии — так за ботанику. Надо, наверное, саженец взять, Дамира Маратовна?

— Если до завтра не преставитесь, тогда и возьмете, — мрачно предложила Зорина, наблюдая за происходящим издалека, от края плиты. — Может, еще и по медицине премия выпадет. Посмертно.

— Никаких посмертно! — рявкнула Дамира, проклиная себя за то, что не догадалась сказать Салохину, чтобы тот вел съемку без звука. — Это обычные растения, которые долго развивались без света и свежего воздуха. Получив и то, и другое, они продемонстрировали рывок роста. А теперь вспоминаем, зачем мы сюда пришли, и осматриваем саркофаги!

— Я внутрь не пойду! — категорически заявила Катя. — Может, там еще и за ноги кто-то хватать начнет.

Студенты дружно засмеялись, однако девушки молчаливо поддержали подругу и ко входу приближаться не рискнули. Ребята же, оставив ружья, присели у саркофагов, осматривая крышки.

— Такое ощущение, что они просто брошены сверху, — задумчиво сказал Данила. — Но лучше сперва приподнять и осмотреть. Может, там фаска изнутри? Паш, топор далеко?

— Сейчас! — Сомов выскочил наружу и почти сразу вернулся с затертым экспедиционным топором.

Ребята вставили его в щель под гранитной крышкой крайнего саркофага, легонько постучали по обуху поленом, осмотрели трещину, нанесли еще несколько ударов — но уже в полную силу, вгоняя узкое лезвие в глубину.

Внезапно опять послышался слабый хлопок, крышка слегка подпрыгнула и сместилась чуть в сторону. Студенты отступили.

— Чего, сейчас и оттуда лианы рванут? — с нервным смешком предположил Захаров.

— Из саркофагов обычно лезут не лианы, а вампиры, — ответил Сомов и вдруг вскинул руки, зарычав: — У-У-У!!!

Среди девушек от неожиданности кто-то вскрикнул, но испуг тут же сменился смехом.

— Ладно, — вмешался Салохин. — Хватит веселья. Теперь серьезное описание для протокола. Итак, пол ровный, гладкий, чистый, без следов украшений или каких-то знаков. Стволы растений вылезают прямо из… Нет, тут что-то есть… По краю пола идет узкая трещина, из которой и растут лианы. На стенах никаких знаков или украшений тоже не наблюдается. Теперь возьмите кто-нибудь фонарь и начинайте сдвигать крышку. Зафиксируем, что находится внутри… Она трясется, или мне мерещится?

Девушки снаружи опять завизжали, ребята схватились за ружья, Дамира невольно отступила на пару шагов… и лишь потом заметила ехидную ухмылку доцента:

— Что-то вы в лице изменились, ребята… Можете выдохнуть, это была шутка. Да не бойтесь, микрофон в камере я все равно не включал. Знаю я, что обычно звучит в таких случаях. Сегодня хоть без мата обошлось, и то ладно. Потом сделаем нормальный коммен…

Сергей Олегович осекся: крышка саркофага приподнялась и съехала в сторону, сквозь открывшийся проем поднялся, задев макушкой потолок, широкоплечий мясистый мужчина, увешанный лохмотьями. В первый миг все замолчали. А потом Салохин громко икнул, закатил глаза и осел на пол.

— А-а-а! — Оба студента, побледневшие до снежной серости, с округлившимися глазами вскинули стволы.

— Нет! — вскрикнула Дамира, увидев дрожащие на курках пальцы.

Но едва мертвец протянул к Сомову руку, как тот сразу выстрелил. Медвежья картечь вошла в тело восставшего чуть ниже правого плеча, во все стороны полетели кровавые ошметки. Несчастный завопил от боли, качнулся, снова протянул руку — и Сомов выстрелил еще раз, а следом в спину мертвеца стал палить Данила Захаров. Склеп заполнился едким дымом и теплыми брызгами плоти, от грохота заложило в ушах. От уродующих все на своем пути картечных залпов восставший рухнул обратно в саркофаг — но тут же вскочил снова, теперь с широким матовым мечом в руках.

— Бей вампира-а! — размахнулся из-за головы двустволкой Сомов, но мертвец, ловко отпрянув в сторону, резанул его поперек живота, заставив сложиться от внезапной боли, а вторым ударом наискось и глубоко прорубил спину.

— У-у-у… — Захаров, странно подскуливая, в эти самые мгновения лихорадочно перезаряжал ружье. Выкинул стреляные гильзы, трясущимися руками вогнал в казенник патроны, с громким щелчком захлопнул оружие.

Мертвец резко повернулся на звук. Стволы качнулись, пытаясь уткнуться ему в грудь, и тут же дернулись вверх, подбитые темным клинком. Лезвие взметнулось, резко упало, разрубая стрелка от основания шеи наискось вниз. Глаза его поблекли, и уже безжизненное тело упало возле крайнего саркофага.

В склепе наступила тишина. Восставший из могилы осмотрелся, настороженно водя клинком из стороны в сторону. Вся его спина была покрыта глубокими широкими ранами, словно от когтистой тигриной лапы, кровь пузырилась, сочась из разодранных сосудов. Грудь его тоже была покрыта множеством ран, пусть и не таких страшных, как выходные отверстия.

На полу пискнула камера, сигнализируя, что объектив смотрит в темноту. Мертвец стремительно крутанулся. Взмах — и аппарат превратился в пластиковые брызги. Радужный обломок DVD-RW диска, кувыркнувшись, упал к ногам руководительницы экспедиции. Следом очертил стремительный полукруг кривой коричневый клинок и коснулся запястья женщины, которая застыла в немом крике, прижав ладони ко рту.

— Назови своего бога, смертная, — на хорошем русском языке потребовал окровавленный незнакомец.

— У меня нет бога, — растерянно ответила она, совершенно не понимая, почему это делает.

— Назови старшего смертного.

— Я старший смертный.

— Женщина? — кончиком клинка отвел он ладони от ее лица.

Она опустила взгляд от лица восставшего вниз — и от вида смерти и крови Дамиру снова затрясло:

— Господи, ты же убил их… Ты убил моих студентов!!!

— Они причиняли мне невыносимую боль и едва не истребили, — ответил восставший из саркофага, осторожно стряхивая с себя обрывки древней одежды и размазывая кровь из ран. — Ни один бог не попрекнет меня за желание защититься, спасти свою жизнь. У меня очень тяжелые раны. Мне нужно немедленно поесть.

Дамира невольно сглотнула, закрыла горло ладонями:

— Ты вампир?

— Кто такой амп…пир? — В глазах мужчины мелькнула тень удивления.

— Тот, кто пьет человеческую кровь.

— Нет, — сурово ответил восставший, вперив в нее мертвенный немигающий взгляд. — Я пью воду и ем кашу с мясом. Торопись, смертная, мне нужно поесть, предстать пред богом и познать мир. Ты старшая, я не стану тобой повелевать. Сделай это сама.

Дамира облизнула пересохшие губы и согласно кивнула, опасаясь раздражать восставшего мертвеца. В этот миг больше всего на свете она завидовала опытному и находчивому доценту Салохину. Но крепкие молодые нервы сыграли с археологиней жестокую шутку: она не потеряла сознание даже при таких безумных обстоятельствах.

Часть перваяСтепенный монах


Глава первая


Пока проводник дошел до третьего купе, собирая билеты, Вывей успел без всякой торопливости забраться в нишу под изголовьем нижней полки и свернуться там калачиком. Варнак передвинул свою сумку, закрывая от постороннего взгляда торчащие лапы, и с независимым видом откинулся на спинку нижней полки, уставившись в потолок. Катя, глянув вниз, наоборот пересела дальше к окну, подперев сумку ногами и следя за проносящимися под мерный колесный перестук деревьями домами и перронами электричек.

С легким скрипучим шелестом откатилась в сторону дверь, внутрь пахнуло углем, лавандовым освежителем и табаком с перегаром:

— Билеты предъявите, пожалуйста… — Красноухий проводник, с трудом скрывая зевоту, принял от Еремея глянцевую книжечку, пролистнул: — Ростов… Значит, до конца.

Дима, спохватившись, полез и портфель за билетами, протянул проводнику:

— Мы тоже до Ростова. Я и жена.

— Хорошо-о-о… — Ответ железнодорожника плавно перешел в зевок.

— И я до конечной остановки. — Четвертым пассажиром был мужчина демонстративно аскетического вида: сухощавый и седовласый, гладко выбритый, в строгом коричневом костюме, в серой рубашке с синим галстуком и с одиноким перстнем на пальце. Он явно относился к той породе людей, что по достижении тридцатилетия словно мумифицировались. Кожа у них прилипала к костям, мышцы превращались в натянутые струны, взгляд твердел, и все — больше не менялось ничего. С равной вероятностью такому человеку могло быть и тридцать лет, и шестьдесят и даже возможные болезни никак не отразились на его наружности. Пахло от пассажира янтарем и патокой, пальцы его неустанно поигрывали четками из мелких ониксов, а в петлице вместо гвоздики поблескивал странный значок в виде кувшина на фоне тележного колеса, причем с ручки кувшина свисала на пару сантиметров серебряная цепочка грубого плетения.

— Все четверо вместе до конца, — мрачно кивнул проводник, пряча билеты, поднялся и вышел из купе.

— Надеюсь, это было не пророчество? — неожиданно пошутил четвертый пассажир. А может, и не пошутил — на его губах не мелькнуло и тени усмешки.

— На ближайшие сутки оно действует совершенно точно, Кристофер, — улыбнулся Дмитрий убирая портфель. — Прости, не успел до отъезда тебя познакомить. Это Еремей Варнак, мой хороший знакомый. Весьма интересуется сверхпроводимыми аккумуляторами. Очень активно поддерживает мои разработки сверхпроводниковых компенсаторов на АЭС, позволяющих гасить высокоэнергетические скачки нагрузки. Ну, собственно, тех самых, которые мы предполагаем осмотреть.

— Кристофер Истланд, — протянул руку янтарно-паточный пассажир. — Очень приятно. Значит, вы тоже криофизик? Теперь понятно, почему Катя и Дмитрий прятали вашу собаку. Профессиональная солидарность.

— Нет, увы, у меня более узкая специальность, — пожал сухую ладонь Еремей. — Просто я надеюсь найти замену экологически вредным ГАЭС. Надеюсь, из компенсаторов в будущем вырастут аккумуляторные станции.

— Не уверен, что ради отказа от ГАЭС нужно идти таким сложным путем, — повел плечами Истланд. — Есть пути куда более эффективные и полезные для общества.

— Например, какие?

— Очень простые. Вы ведь наверняка знаете про электромобили? Лет пятьдесят назад они были тяжелые и громоздкие, и могли проезжать на одной зарядке километров пятьдесят со скоростью около шестидесяти. Но времена меняются, и сегодня электромашины могут намотать за день уже две-три сотни километров со скоростью около ста. Двести километров — это уже пробег такси, автобуса или какого-нибудь разъездного почтового фургона.

— А смысл? — вмешался Дима. — Чтобы машина ехала, нужна энергия. В розетке она тоже не из пустоты возникает. Если заменить бензиновый двигатель на электрический — будет тот же праздник, только в профиль. Все равно придется жечь топливо. Только в другом месте. Понадобятся новые мощности.

— Дмитрий, ты уверен в том, что говоришь? — с ласковой вкрадчивостью переспросил Кристофер Истланд. — У электромобилей есть удивительная особенность. Если они ездят, пока люди работают, — то, значит, заряжаться они будут, когда люди спят.

— Ночью! — хлопнул себя ладонью по лбу Варнак. — Электромобили придется заряжать ночью! Ну, конечно! Как я сам не догадался! Достаточно в любом городе перевести на электротягу только автобусы и такси — и никакого провала в потреблении энергии по ночам больше не будет. Новые мощности не нужны. Им в батареи пойдет свободная электроэнергия, которую сейчас тупо переводят на перекачку воды. И никакие ГАЭС больше не понадобятся!

— Плюс бесплатный бонус в виде чистого воздуха. Никаких продуктов сгорания от дизелей и бензина, — добавил Кристофер. — Я знаком со специалистами, которые пытаются внедрить эту сбалансированную систему энергопотребления уже больше двадцати лет. Увы, ни в США, ни в Британии, ни в Германии, ни даже во Франции им не удалось добиться от светских ученых и представителей правительства ни малейшей поддержки. Совершенно не понимаю, почему. Ведь в такой схеме нет ничего, кроме преимуществ.

— Я догадываюсь, в чем причина, — хмуро ответил Варнак. — Все настолько просто, что кое-кто наверняка перекрыл любую возможность внедрения на самых дальних подступах. Вот проклятье, эту круговую поруку одному не сломать! Слишком крепкая стена для одиночки.

— Вы о чем? — заинтересовался Истланд.

— Это все мафия. — В подробности леший, разумеется, вдаваться не стал.

— Не хотелось бы оскорблять ваших патриотических чувств, Еремей, — покачал головой Истланд, — но в нашей стране важные решения принимают отнюдь не мафиози.

— Это вы только так думаете, Кристофер, — словно извиняясь, развел руками Варнак. — Увы, мир одинаков везде. Просто в отдельных местах реальность лучше залакирована.

— Мсье пессимист?

— Месье — тертый калач, — ответил Варнак.

— Дима, а почему «даже во Франции»? — вдруг спросила девушка.

— Понимаешь, Катя, — взял ее за руку Дмитрий, — у французов основная генерация висит именно на АЭС. А реакторы очень инерционны. Мощностью особо не поманеврируешь. По логике, они должны были схватиться за идею электротранспорта самыми первыми, уже давным-давно. Но как-то не чешутся… Понятно?

— Да, милый, — улыбнулась она. — Мы пойдем завтракать?

— Ой, мне тут с вещами сперва нужно разобраться, — наклонился Еремей и отодвинул сумку чуть в сторону, освобождая место под столом. Теперь его мохнатой половине можно было вытянуться во весь рост.

— Да, а я пока переоденусь. — Явно по примеру Варнака, Кристофер решил тоже не мешать молодоженам побыть вдвоем хотя бы за столиком вагона-ресторана. А может, захотел продолжить разговор про ГАЭС и электромобили, раз уж по интересной теме нашелся подходящий собеседник. Чем еще заниматься в купе поезда, когда впереди сутки пути и не предвидится никаких развлечений?

Но тут в кармане Еремея задрожал телефон и, пользуясь неудобной позой владельца, шустро пополз на свободу. Варнак еле успел его поймать и нажал кнопку, недовольно буркнув:

— Алё…

— Счастливого пути, Еремей. Отправились вовремя?

— Вы уже в курсе, Сергей Васильевич?

— А ты как думал? Ты же у меня числишься лучшим агентом. Всегда на грани между медалью и расстрелом. И попутчиков твоих я, разумеется, тоже знаю. У тебя совесть есть, Варнак?

— Что случилось? — выбрался из-под стола Еремей. — Чес-слово, я последний месяц был паинькой.

— Я бы трижды мог поймать тебя на лжи, но звоню по другому поводу, — ответил полковник. — На Ростовскую АЭС вместе с Кудряжиным едет одни смутный тип. То ли он иезуит, то ли тамплиер, то ли доктор физмат наук. Но в реальности, по нашим сведениям, он банальный охотник за мозгами и заслан конкретно Дмитрия Кудряжина сманить к себе. У них там вербовочная сеть весьма активная и разветвленная, мозги воруют только так. Запретить ему встречаться с нашими учеными мы не можем. У него командировка из ЦЕРНа, с целью консультации. Совместные проекты, будь они неладны! Да и нет сейчас такой уголовной статьи в кодексе: «За сманивание». Посему разогнать их по разным углам мы полномочий не имеем. К сожалению. Но раз уж ты все равно там, по зову своего коммерческого сердца, — сделай доброе дело, проследи, чтобы они там шуры-муры особо не разводили. Если что — вмешивайся конкретно и обещай всякие страсти от бывшего КГБ и кровавой путинской тирании. Типа в мешок живьем посадят и скормят акулам по частям в бассейне имени Сталина. Они там в весь этот бред искрение верят, и гость должен струхнуть. Он все же не боец, а благородный интеллигент. Зовут типа Кристофер Истланд, похож на маленького Кащея Бессмертного, со злыми глазенками… Чего молчишь? Надеюсь, ты там сейчас не сидишь в купе с ним под руку? Чего мычишь? Ты чего, даже в коридор не догадался выйти, когда понял, с кем разговариваешь?

— Я под столом был. Не успел выбрался.

— Ну, Еремей! — зашипел Сергей Васильевич. — Вечно у тебя все через жопу получается! Он хотя бы ничего не слышал?

— Нет.

— И то слава богу. Все, исполняй! — И полковник отключился, не дожидаясь отповеди.

Варнак вздохнул и убрал телефон в карман.

— Жалко, вы не видели себя со стороны, Еремей, — склонил голову набок Истланд. — Вы глянули на меня так, словно, поужинав вкуснейшим ризотто, вдруг узнали, что вместо риса откушали муравьиных личинок. А потом все время старались смотреть в сторону. Что же такого интересного вам вдруг довелось обо мне услышать?

— Добрые люди просили уточнить, из какого вы приходитесь ордена? Из иезуитов, или к тамплиерам относитесь? — не стал отрицать очевидное Варнак.

— Я член ордена Девяти Заповедей, который находится под покровительством пророка Экклезиаста, друг мой, — отрекомендовался Кристофер Истланд, — и ношу на своем одеянии его символ вечной жизни.

— Вы серьезно? — не поверил своим ушам Еремей. — Вы монах? Вы верите во всю эту чушь? В колдовство, допотопные сказки, в боженьку, небесную твердь и всякую магию?

— Мне кажется, вы что-то перепутали, Еремей. — В пальцах монаха стали тихонько постукивать четки. — Я христианин. А вы говорите об атеизме.

— При чем тут атеизм?! — повысил голос Варнак, чтобы собеседник лучше его понимал. — Двадцать первый век за окном! Как можно в наше время верить во всякую библейскую чепуху?!

— Вы уверены в том, что говорите? — наоборот, еще тише ответил Истланд. — Мне кажется, у вас в голове так сильно укоренились киношные побасенки, что вы принимаете их за реальность. Поэтому, если вам очень хочется ими со мной поделиться, вы не могли бы сперва выполнить одну мою маленькую просьбу?

— Какую? — насторожился Варнак.

— У меня есть ощущение, что вам просто неймется открыть мне глаза на свет истины, — улыбнулся монах. — Так вот, чтобы я вас постоянно не поправлял, а вы не выглядели излишне наивным, я вам буквально в трех словах объясню основы христианской веры. Ну, чтобы вы не ссылались на фантастику из желтой прессы, не имеющую под собой никакой основы. Вы сможете сами легко отделять зерна от плевел, и беседа получится более конструктивной. Основу основ — и ничего более. Мы ведь никуда не торопимся? — Кристофер красноречиво указал на окно, за которым уже проносились одноэтажные дачные домики.

— Ну, давайте, — согласился Варнак. — Пригодится для общего развития.

— Очень хорошо, — кивнул Истланд. — Вы наверняка слышали, что наша вера началась с десяти заповедей, дарованных Богом пророку Моисею. Не стану перечислять все, дабы они не смешались в вашей памяти, напомню только первые три, самые главные. Итак, первая: «Нет Бога кроме Бога». Нет иной силы, кроме Божией. Первая заповедь, Еремей, запрещает христианам верить в существование иных сил, кроме Божьих. Например: в колдовство, ворожбу, экстрасенсов, в сказочные чудеса и все подобное. Согласно первой заповеди, ведьм не может существовать в принципе, а те, что в них верят, — это не христиане. Верующие в ведьм тем самым отрицают Бога. Или, проще говоря, являются атеистами.

— Подождите, а как же инквизиция, костры, процессы над ведьмами?! — возмутился Еремей.

— Позвольте, я закончу, — попросил монах, глядя на свои четки. — Мы же договорились? Теперь вторая заповедь: «Не сотвори себе кумира». Вторая заповедь запрещает христианам слепую веру во что бы то ни было, излишнее доверие любым авторитетам или учениям. Христианину должно полагаться на свои знания и убеждения и подвергать сомнению любые утверждения, от кого бы они ни исходили, до тех пор, пока они не подкреплены фактами.

— Даже от вас?

— Даже от меня, — легко согласился Истланд. — И наконец, третья заповедь: «Не призывай Бога всуе». Она запрещает ссылаться на Бога, на его промысел, чудеса или желания в повседневной жизни. Или надеяться на Божью помощь вместо того, чтобы добиваться цели своими силами. В общем — не призывать всуе. Так что, друг мой, попробуйте, говоря о христианской вере, изначально отбрасывать темы, к ней не относящиеся. Договорились?

— Вранье все это! Инквизиция жгла ведьм! Это любой ребенок знает!

— Где, когда? — перещелкнул камушки четок монах.

— А эти, как их… Салемские ведьмы! Про это даже кино снято, и не одно!

— Салем находится в США. Откуда там инквизиция, Еремей? — Истланд опять звонко щелкнул четками. — Вторая заповедь, друг мой. Эту историю вам следовало подвергнуть сомнению, пусть даже о ней знает любой ребенок. Ибо нельзя доверять кумирам. Даже если кумиром является толпа друзей. Сверились бы с энциклопедией, с географией — и легко убедились бы, что за всю свою историю инквизиция ни единой ведьмы не сожгла.

— Но ведь они были христианами! Те, кто жег женщин в Салеме?

— Первая заповедь, друг мой: тот, кто верит в ведьм или чудеса, не может быть христианином. Это абсолютно несовместимые религиозные концепции. Несчастных жгли и пытали обычные необразованные крестьяне. Остановили же это безумие, как вы помните, именно священники. Именно они затретировали губернатора требованиями прекратить суды на основании невозможных предположений… — Монах поднялся, нашел свой скромный чемоданчик, открыл, извлек оттуда серебристый нетбук и протянул Варнаку: — Вот, можете проверить сами, Еремей. У меня интернет бесплатный, пользуйтесь. Все же вторая заповедь не рекомендует слепого доверия. Проверяйте и проверяйте.

— Что вы носитесь с этими заповедями, как курица с яйцом?! — раздраженно отказался Варнак. — Поповские сказки это все!

— Кому — поповские сказки, кому — основа техногенной цивилизации, — вернулся на место Кристофер Истланд, положив нетбук на стол. — Вы когда-нибудь задумывались, друг мой, почему именно в пределах христианской цивилизации развивается прогресс и современная наука? Только и исключительно в ней? Так ведь все начинается как раз с этих трех самых первых, самых основных Божиих заповедей. Возьмем простой пример. Вспомним жизнь видного теолога, вошедшего в десятку лучших богословов Кембриджского христианского колледжа, Чарльза Дарвина.

— Теолога? — У Варнака тут же вылетели из головы возражения по поводу инквизиции. — Дарвин — теолог?

— Разумеется, — спокойно кивнул Истланд. — Разве великий ученый может быть кем-то другим? Теология является альфой и омегой научного мышления. Вы компьютер-то откройте да проверьте меня через поисковик. Мне ведь слепая вера не нужна. Христианство опирается исключительно на достоверные факты. Вы ищите — а я пока продолжу. Так вот, когда образованный теолог во время путешествия заметил интересные отличия неких островных птиц, он вполне мог списать это на причуды местных духов — но первая заповедь запрещала ему верить в существование иных сил, кроме силы единственного Бога. Он мог сказать: «На все воля Божья», — но третья заповедь запрещала ему призывать имя Всевышнего всуе. И потому, оказавшись меж двух запретов, он был вынужден искать замеченному явлению объяснение, которое не ссылалось бы ни на Божью волю, ни на воздействие иных нематериальных сил. Именно так Дарвин нашел объяснение, которое ограничивалось лишь естественным воздействием природы. Или возьмем аббата Менделя. Он тоже обратил внимание на странности при передаче отдельных признаков от растений их потомству. И вынужденный, точно так же, как Дарвин, чтить обе заповеди, аббат стал искать земное объяснение этим странностям, пока и не выяснил основные законы наследования признаков. А следующим в этой цепочке оказался отец Тейяр, нашедший синантропа в Китае…

— Стоп! — перебил его Варнак. — Что вы мне впариваете про христианство Дарвина, если церковь не признает эволюции?

— Вы уверены в том, что говорите, Еремей? — остановил перестук четок монах. — Ну-ка, поинтересуйтесь у «Гугля», кто каждые три года проводит международные конференции по эволюции, как не Римский папа и его Академия наук? Вам будет интересно. Кроме католической церкви и ордена пророка Экклезиаста, эта тайна Божьего замысла в современном мире не беспокоит больше никого. Я бы даже сказал — никого, кроме нашего ордена, поскольку Ватикан ограничивает свое содействие в основном финансовой помощью, возмещающей часть наших расходов.

— Подождите, Кристофер! — опять перебил его Варнак. — Я много раз слышал, что христиане отвергают учение Дарвина! Хотите сказать, что это все вранье?

— Вы как-то пытаетесь все подряд в общую кучу замешать, — красноречиво покрутил руками в воздухе Истланд. — Никакого учения Дарвина не существует в природе! То, что он открыл, изучается в начальных классах церковной школы под названием «селекция растений и животных». Селекция — и ничего более. Конечно, честь и хвала отцу Чарльзу за то, что он догадался распространить правила научной селекции на естественные процессы, но к эволюции это никакого отношения не имеет! С помощью селекции вы можете превратить шакала в болонку или дога, пантеру превратить в тигра или сиамскую кошку, но никакими стараниями вы не сможете сделать из кошки собаку или наоборот. Это разные виды, Еремей. Между ними лежит генетическая пропасть, которая методами селекции непреодолима. Увы и ах, но механизмы видообразования и эволюционных изменений остаются для нас столь же туманны и непостижимы, как и во времена аббата Менделя.

— Хотите сказать, Боженька из глины слепил?

— Не богохульствуйте, друг мой, — дружелюбно улыбнулся монах. — Не нарушайте третьей заповеди, не призывайте Бога всуе. Станьте хоть ненадолго истинным христианином, ищите материалистические причины, не связанные ни с чудесами, ни с колдовством, ни с Божьим провидением.

— Мутации! — вспомнил Варнак. — Причиной генетических изменений являются мутации. Удачные изменения закрепляются отбором. Только и всего!

— Мутации, Еремей, это поломки, — снова защелкал четками член ордена Девяти Заповедей. — Поломки генетического механизма. Сколько должно случиться поломок, чтобы карбюраторный двигатель стал инжекторным? Поршневой — реактивным? Или двухтактный двигатель стал четырехтактным? А ведь именно такого порядка видовые изменения и происходили при эволюции. Превратить двухкамерное сердце в четырехкамерное — это вам как? Можете себе представить путь плавного селективного отращивания на сердце и прилегающих тканях дополнительных венозных и артериальных сосудов путем поломок в прежней исправной схеме? Ну, или поэтапного отращивания жгутика у бактерии, который бесполезен без сложного механизма вращения, — равно как развитие механизма вращения, который бесполезен без жгутика? Впрочем, есть пример проще и нагляднее. Который прямо сейчас можно пальцами пощупать. Вот попробуйте пошевелить крыльями носа… Получается, да? Там находятся рудиментарные мышцы, которые сохранились в носу еще с тех пор, когда мы обитали в воде. В смысле, наш вид, наши предки. Вот это он и есть — тот самый промежуточный этап развития полезного приспособления. И какое он даст вам преимущество при отборе ныряльщиков в сравнении с теми, у кого мышцы атрофировались полностью? Или, будем считать, еще не развились?

— Вот тут-то вы и прокололись! — гордо парировал Варнак. — Никакой воды не было! Современные генетики неопровержимо доказали, что человек произошел от обезьяны!

— Вы уверены в том, что говорите? — заговорщически ухмыльнулся Истланд.

— Хотите сказать, я ошибаюсь?

— Зачем ошибаться? Достаточно обычной невнимательности, — рассудительно и размеренно ответил монах. — Исследуя генотипы наши и всяких приматов, генетики по наличию так называемых «меток», остающихся от перенесенных заболеваний, достаточно точно смогли определить, что вид орангутангов отделился от нас одиннадцать миллионов лет назад, горилл — восемь миллионов лет назад, шимпанзе — шесть или семь миллионов лет тому. Таким образом, согласно имеющимся научным данным, можно однозначно утверждать, что это обезьяны последовательно, вид за видом, произошли от человека, а не наоборот. Надеюсь, такая точка зрения не сильно травмирует ваше эго?

— Этого не может быть! Во всех учебниках и энциклопедиях указано, что человеку, как виду, всего сорок тысяч лет!

— Очень разумное замечание, — согласно кивнул Кристофер Истланд. — Итак, нам точно известно, что шесть с половиной миллионов лет назад у нас с шимпанзе был общий носитель генома. И нам известно, что сорок тысяч лет назад появился Homo sapiens. Вот только мы даже примерно не можем себе представить, что происходило в этот промежуток времени. Ибо, например, предков неандертальцев мы успели накопать многие сотни, если не тысячи штук. А собственных предков — ни одного. Надеюсь, вы в курсе, что неандертальцы, согласно исследованиям все тех же генетиков, нам даже не родственники? Помимо чуждых генов, неандертальцы были мохнаты, как куницы, имели обезьяний нос, больше похожий на банальные дырки для воздуха, куда более толстые кости скелета, меньший рост и совершенно другой мозг. Вот уж воистину чистые орангутанги!

— Но обезьяна у нас в предках все-таки была? — Варнак не преминул ткнуть монаха носом в животных родственников.

— А еще у нас в предках, судя по генетическим меткам, были мохнокрылы, карликовые броненосцы и даже червяки, — пожал плечами Истланд. — Не понимаю, почему именно мартышки вызывают у вас такой дикий восторг. Вот лично мне лемуры нравятся намного больше. Причем генетически они от нас ничуть не дальше тех же бабуинов.

— Вы слишком лихо разбираетесь в биологии для профессора физмата.

— Не профессора, а доктора, и не «физмата», а физики высоких энергий, — поправил его Истланд. — Но в первую очередь я христианин, три года изучал теологию, и меня не может не волновать тайна Божиего замысла. Вот скажите, неужели вам самому не интересно узнать секрет своего создания?

— Ну, три миллиарда лет эволюции от микроба к обезьяне уже разложены по полочкам, — хмыкнул Варнак. — Разберутся и с последним крохотным промежуточком.

— Вы понимаете, о чем вы говорите, друг мой? — откровенно скривился монах. — Дыра неизвестности в шесть миллионов лет! Вы хоть примерно себе представляете, что это такое? Пять миллионов лет назад не существовало, например, ни мамонтов, ни шерстистых носорогов. Вообще. Но эти виды успели появиться из ничего, освоить земные просторы, выиграв конкуренцию на выживание — а потом бесследно сгинуть, уступив место гигантским оленям по полторы тонны весом и пещерным медведям, тоже возникшим из ничего полмиллиона лет назад, распространившимся и начисто вымершим еще до нашего появления. Где-то во времена мамонтов возник и столь любимый в Голливуде саблезубый тигр, который вымер этак миллион лет назад, а вместо него явился пещерный лев, который тоже вымер… И все это случилось в пределах того срока, что прошел от нашей последней общей генетической метки с животным миром и до самого рождения «человека разумного» на свет. Шесть миллионов лет! За это время мы успели бы дважды превратиться в змей, потом обратно в китов, а потом благополучно выйти на берег и приклеить медвежьи ноги. Китайцы, вон, всего за пару веков превратили обычного карася в пучеглазых телескопов, вуалехвостов, толстобрюхих золотых рыбок и вообще незнамо в кого. Всего двести паршивых лет! А вы говорите о шести миллионах.

— Из вас вышел бы хороший профессор, Кристофер, — кивнул Варнак. — С душевностью умеете говорить, с азартом. Я бы вам возразил, но к сожалению, уже не очень понимаю, что именно вы хотите мне доказать и что я должен найти в интернете на этот раз?

— Простите, — вскинул руки монах. — Кажется, я слишком увлекся. Увы, в наше время трудно встретить человека, которому интересна современная фундаментальная наука. В большинстве случаев люди интересуются лишь наукой светской, склонной больше потешать, чем познавать. От исследований, которые спускают миллионы долларов на оттачивание методики окраски кошачьих усов или определение уровня аппетита в зависимости от цвета тарелок, меня, знаете ли, трясет. Видимо, многие современные диетологи искренне уверены, что негры Лесото ходят такими тощими потому, что кушают из синих тарелок, а не из розовых.

— Вам, Кристофер, наверное, нужно просто выговориться. — Варнак продолжал шарить среди интернет-справочников. — Может, и правда на преподавательскую работу пойти?

— В ЦЕРНе слишком мало специалистов, владеющих русским языком. А командировки к вам выпадают все чаще и чаще. То у вас ПИК построят, то свой ТОКАМАК возводить начнут, то новые компенсаторы для АЭС придумают… Боюсь, с моей загрузкой мне будет не до лекций.

— А где вы так хорошо овладели русским языком?

— Эмиграция первой волны, — отвернулся к окну монах. — Бабушка с дедушкой уехали сразу после семнадцатого. Она была уже в положении, побоялись… Ну, а дальше уже понятно. Обратной дороги не получилось. Мама с отцом дома говорили, конечно же, больше на французском, иногда на немецком, но с родителями общались по-русски и меня поощряли. Как видите, оказались очень правы. Мне это сильно помогло и в работе, и с образованием.

— Учились в России?

— Нет, но переводы с русского были очень востребованы. К тому же, когда в конце прошлого века многие ваши специалисты согласились работать в наших лабораториях, в большинстве институтов и университетов русский язык оказался не то что вторым, а первым языком научных дискуссий. И тут у меня тоже имелась хорошая фора перед коллегами. Я слышал очень многое из того, чего они не понимали или чем с ними не хотели делиться ваши специалисты.

— Теперь делятся?

— Советские тайны уже давно устарели, друг мой, — почему-то грустно улыбнулся Истланд. — А новые стали общими.

— Вы сказали, что родители общались то на немецком, то на французском. Так в какую же из стран эмигрировала ваша семья?

— В Швейцарскую Конфедерацию, товарищ… — засмеялся он. — У нас четыре государственных языка, и хотя бы на двух из них сносно говорят практически все. Да еще без английского в наше время трудно. Так что зубрежки на мою долю в детстве выпало изрядно. Французский и русский люблю уже потому, что их учить не пришлось. Я с ними вырос.

— О, наши молодые возвращаются, — повернул голову Варнак, заслышав в коридоре знакомые шаги. — Кажется, смогли разжиться колбасой.

— Почему вы так решили?

— Катя собирается чем-то угостить Вывея. Пирожные он не ест, купить в вагоне-ресторане парное мясо весьма проблематично… — Еремей зашевелился мохнатой частью своей сущности, выбрался из-под стола и сел, преданно глядя волчьими глазами на дверь.

Створка отползла в сторону, впуская парочку, пахнущую копченой колбасой, вином и жареной картошкой. Девушка улыбнулась, присела перед волком, взяв его морду в ладони, легонько потрясла:

— Ты уже ждешь, мой хороший! Ты знаешь, что тебе чего-то принесут!

Варнак отвернулся, но все равно продолжал ощущать ее прикосновения к своим щекам. И уже понимал, что не ошибся: от сложенного вдвое пакета остро пахло сервелатом. Едко-приторный вкус сервелата нравился не только ему, но и волку.

— Как вы не боитесь прикасаться к этому зверюге? — удивился монах. — Он же теленку голову откусит!

— Вы наговариваете на Вывея, Кристофер, — ласково пожурила доктора наук Катя, доставая колбасу. — Он никогда не тронет тех, кто его любит! Он храбрый и умный. Поумнее многих образованных доцентов!

— И на каких науках он специализируется?

— Зоолог, — ответил вместо нее Еремей. — Неужели сразу не заметно? Леди, давайте, пожалуйста, сервелат по одному ломтику. А то он слишком быстро кончается.

Катя послушалась. Для мохнатого попутчика она разорила не меньше трех бутербродов и теперь смогла растянуть для него удовольствие почти на полминуты.

— Да, в зоологии он должен разбираться лучше нас всех, — признал монах. — Кстати, по этому поводу могу рассказать весьма занимательную историю. Еремей, загляните в энциклопедию на такую хорошо известную фамилию, как Леметр. Бельгийский священник отец Жорж Леметр. Этот замечательный человек получил образование в иезуитском колледже, а потому прекрасно знал физику, астрономию и математику. По тематике теологии и астрономии он продолжил обучение в Лёвенском университете, в двадцать третьем году получил сан аббата, а через два года стал профессором астрофизики и прикладной математики. Точно как вы, Еремей, он заинтересовался изложенной в Библии моделью развития Вселенной и попытался переложить ее на язык математики.

— Все, мой хороший, кончилась колбаска, — погладила Катя волка по голове.

Вывей вздохнул и отправился обратно под стол. Девушка забралась к окну напротив Варнака, спохватилась:

— Простите, Кристофер! Я не хотела вас перебить. Очень интересно! И что было дальше с этим молодым человеком? Который в тридцать лет получил профессорскую кафедру?

— В тридцать лет он защитил в Гарварде докторскую диссертацию, — поправил монах. — Профессором стал в тридцать один год. Вступлению в наш орден предпочел, увы, орден иезуитов. Так вот, милая леди… Исходя из Библейской теории творения, отец Леметр выдвинул предположение, что сие чудо не может быть размазанным по бесконечному пространству и времени. Оно должно было свершиться где-то в одной точке и в единый миг. И если так, то вся существующая Вселенная обязана расширяться в стороны от места, где была когда-то сотворена. Кстати, свою идею он изложил все же в стенах ордена Девяти Заповедей, а не где-то еще, и астрономы немедленно приступили к ее проверке. И что вы думаете? Почти сразу из всех обсерваторий стали поступать данные, подтверждающие это предположение! Ученые обнаружили сдвиг свечения практически всех крупных объектов в красную сторону спектра, что, согласно эффекту Доплера, означает их удаление от наблюдателя с высокой скоростью. Наибольший вклад в работах по определению скоростей и направлений движения галактик принадлежит прекрасным специалистам Весто Слайферу и Эдвину Хабблу, благодаря которым Леметр уже в двадцать седьмом году сформулировал зависимость между расстоянием и скоростью галактик и предложил первую оценку коэффициента этой зависимости, известную ныне как постоянная Хаббла. Как ни курьезно, но сам Хаббл определил постоянную своего имени на несколько лет позднее. Однако самым главным стало другое. Отец Леметр смог определить точную дату рождения Вселенной: тринадцать миллиардов семьсот пятьдесят миллионов лет назад.

— Бред! Ну ведь полный бред от начала до конца! — вдруг взорвался тихий и скромный Дима Кудряжин. — Если к этой чуши относиться всерьез, то в итоге получаются дебильные квазары[2] мощностью в три галактики и летящие со скоростью больше световой, пульсары[3], сверхновые, бабахающие тут и там, чумные барстеры[4] и цефеиды[5] и прочая галиматья! И это не считая парадоксов парных звезд и галактик!

— Простите, друг мой, — прищурился монах. — Да вы, никак, собрались оспаривать факт красного смещения в излучении галактик и внегалактических объектов?

— Все спектральные смещения обычного видимого света от красного до рентгеновского легко объясняются самым банальным баллистическим сложением скоростей ускоряющихся объектов! Самой что ни на есть элементарной Ньютоновской механикой! Школьный задачник физики для пятого класса!

— Вы забыли самый первый постулат теории относительности. Свет — это константа, и он всегда и везде двигается с одинаковой скоростью.

— А вы забыли, — повысил голос Кудряжин, — что вся эта теория от начала и до конца является бредом, который активно проталкивался Ватиканом, проплачивался иезуитами в печати и на радио и рекламировался за счет Церкви. И все только для того, чтобы пробить в фундаментальную физику постулат о существовании Бога! Теперь этот постулат в науке есть — а сама физика разгромлена в хлам и никакой теоретической базы не имеет!

— Дима, простите, — поднял руку Еремей. — Помимо вас, физматиков, тут есть еще и зоологи. Не могли бы вы уточнить специально для них: а какое отношение имеет Бог к теории относительности?

— Это же элементарно, — чуть понизив голос, Кудряжин постучал себе по лбу костяшками пальцев. — Точка сингулярности, как культурно называют миг творения особые эстеты, есть супер-пупер-мегачерная дыра, из которой по определению абсолютно ничего вылететь не способно. А раз так, то и Большой взрыв невозможно объяснить ничем, кроме вмешательства высшей силы. То есть — Бог есть. Это доказывается фактом существования точки сингулярности. А факт существования сингулярности доказывается исключительно разлетом галактик. А разлет — эффектом Доплера. А эффект Доплера — только и исключительно постулатом Теории относительности о постоянстве света. Достаточно выдернуть из здания ОТО[6] только этот один-единственный, ничем не подкрепленный постулат — и вся красивая библейская картинка в ту же секунду разрушится в пыль! Именно поэтому Ватикан пробил эту теорию Эйнштейна несмотря на сопротивление ученых, именно поэтому душит все альтернативные школы, именно поэтому Церковь насаждает ее до сих пор, не допуская никакого инакомыслия!

— Церковь защищает теорию относительности? — недоверчиво переспросил Варнак.

— Деньги решают все. У Ватикана казна богатая. Они платят за исследования по этой теме и за разгромные рецензии любых альтернатив. А большего для убийства реальной науки мракобесам и не нужно.

— Милый, — прижала Катя руку мужа к столешнице, — я понимаю, что это не женское дело, но мне все же интересно, ради чего ты так азартно размахиваешь руками перед самым лицом профессора Истланда?

— Доктора… — совсем тихо и скромно поправил ее монах.

— Родная, не беспокойся, мы не станем драться, — поднес к губам ее руку Дима. — Это обычный научный диспут о взглядах на теории продажные и истинные. Ты просто ни разу не была на собраниях нашей кафедры.

— Раз я все равно не пойму, можешь не объяснять, — смиренно кивнула девушка. — Ведь я даже не зоолог.

— Нет, ну… — неуютно заерзал молодой супруг. — Я сейчас расскажу. Значит, сначала механика Ньютона. Вот представь себе, что ты сидишь на стуле на колесиках и как можно дальше кидаешь горошины. Ты кидаешь с одной силой, и поэтому они падают в одно и то же место. Это как бы фотоны, скорость света. По Эйнштейну, свет другим не бывает. Теперь представь, что я потащил кресло назад. Теперь горошины стали падать одна за другой. Это как бы гребни световой полны. Появилось отклонение от светового стандарта, оно же эффект Доплера, красное смещение. А теперь представь себе, что я начал тебя разгонять все быстрее и быстрее. Теперь горошины начали падать все дальше одна от другой, причем у каждой из них своя скорость, и поэтому чем дальше они улетят, тем больше будет разница во времени и расстоянии падения. А если я начну тебя разгонять еще и под углом к прежней линии броска, если начну мотать из стороны в сторону, то точки падения начнут причудливо сочетаться. Понятно?

— Теперь я догадываюсь, куда у нас на даче пропадает горох. Но ты продолжай.

— Если мы вспомним, что горошины — это гребешки световой волны, — улыбнулся Кудряжин, — то сразу станет ясно, что идущий от тебя свет не будет белым и равномерным. Волн окажется то густо, то пусто, будет происходить явление интерференции. Оказалась самая обычная звезда на расстоянии, кратном волне, гребни сложились, бумс — вот вам и пульсар. Или цефеида. Или барстер. В реальности же это самые обыкновенные и скромные, ничем не примечательные звезды. А как мы их воспринимаем, зависит только от их ускорения и удаления. И от возникающей при этом интерференции. Если звезда ускоряется в нашем направлении, скорость света растет, и нам мерещится рентгеновская звезда. Ускоряется в обратном направлении — спектр становится жутко красным, и звездочка размером с Солнце нам кажется безумным в своей мощи и огромности квазаром. Но на самом деле это всего лишь оптическая иллюзия. Комната кривых зеркал. Звезды во Вселенной тихие и скромные, никуда не разлетаются, ничего не жгут и не подрывают, тихо висят себе на своих спальных местах. Никаких парадоксов нет. Есть банальная волновая интерференция. Но теория относительности и Ватикан запрещают нам признавать возможность сложения скоростей! У них от этого коммерция ухудшается.

— Дима, ты уж определись, — попросил Варнак, — разгоняются у тебя звезды или стоят на месте. А то нестыковочка выходит.

— Ох, уж эти мне зоологи, — покачал головой Кудряжин. — Вспоминаем школу. Ньютон, закон тяготения. Чему равно ускорение свободного падения?

— Девять и восемь десятых, — отчеканил вбитые в детстве цифры Еремей.

— Правильно, — кивнул молодой ученый. — А космонавты на орбите стоят или падают?

— Падают, — вспомнил Варнак. — Просто из-за большой боковой скорости постоянно промахиваются.

— И это правильно. Они ускоряются с ускорением свободного падения и поэтому крутятся. Все, что крутится в нашей Вселенной, на самом деле ускоряется в направлении какого-то центра. А крутится в нашей Вселенной абсолютно все! Теперь понятно? Если галактика крутится, то ее звезды ускоряются к центру, и поэтому мы видим красное смещение. Они падают к центру от нас. Те, что находятся с другой стороны, падают к нам и дают синий спектр, но мы его не видим. Просто потому, что его заслоняют те звезды, что находятся с нашей стороны. И поэтому все галактики красные. Никаких парадоксов. Оптика, Ньютон и классическая механика. Все очень просто, если специально не пудрить людям мозги.

— Осталось непонятным, отчего теория Эйнштейна вызывает у вас такую ненависть, друг мой. — Истланд осторожно перещелкнул костяшками четок.

— А то вы не понимаете! Все эти теории относительности, преобразования Лоренца, гипотезы Планка и Пуанкаре создавались с единственной целью: подогнать волновые формулы Максвелла к безупречным выкладкам Ньютона, с которыми они категорически никак не стыковались. Придумать такие уравнения, которые подогнали бы неопровержимые факты к заведомо неверным предпосылкам. В итоге формулы-то придумали — но вот их физический смысл оказался горячечным бредом, при изложении которого один парадокс громоздился на другой, астрофизика превратилась в шоу уродцев, к микромиру теория оказалась вообще неприменима никаким боком, предсказательной силы в этой побасенке нет. И все ради чего? Ради мифического Акта Творения? И что самое обидное — светлая и красивая физическая теория, которая объясняла все без единого парадокса и на безупречных формулах классической физики, была тихо затерта лапкой и закопана в архивы, а ее автор немедленно убит. Все во имя квазаров и разлета галактик! Никто не должен стоять на пути!

— Неправда, — нахмурился монах. — Вальтера Ритца никто не убивал. Он умер от туберкулеза.

— Вот только на удивление вовремя! Сразу после выхода его совместной с Эйнштейном статьи, в которой они определились с разногласиями. У Ритца была готовая работа, в которой математика Вселенной разобрана по косточкам. Достаточно было ее просто опубликовать — и теорию Акта Творения все ученые подняли бы на смех! И надо же, как удачно «случайности» подсуетились! Одного — наверх, другого — под землю.

— А комментарий для зоологов? — попросил Варнак.

— Кто-то заплатил за то, чтобы мир науки получил яркую «пустышку», — обернулся к нему Дима. — Формулы, которые подгоняют факты под мифологию, не способны предсказать реальные свойства материи. Во времена Максвелла еще не знали сверхпроводимости, поэтому в его выкладках ее нет, нет никакого намека на такую возможность и в теориях Эйнштейна. И про сверхтекучесть тоже ни полнамека. А вот Ритц предсказал и то, и другое. Хотя Ритца и убили за два года до того, как это явление было обнаружено.

— Ах, вот оно что! — кивнул Еремей. — Копья ломали из-за квазаров, а дело оказалось в криофизике. В твоей любимой сверхпроводимости.

— Если бы Ритцу не мешали, — ответил Кудряжин, — сегодня у нас уже были бы сверхпроводники, работающие при комнатной температуре! А уровень энергетики вырос бы на пару порядков. Ерема, если бы не Ватикан с Эйнштейном, уже сегодня мы катались бы на Марс по турпутевкам, а не ковыряли гвоздиком системы охлаждения!

— Весьма сомнительное утверждение, — покачал головой монах. — Теория Гинзбурга-Ландау хорошо проработана и подтверждена практикой.

— Это лишь компиляция фактов, открытых случайным образом. Предсказательной силы в ней нет.

— Вы так говорите, словно можете представить альтернативные разработки. Вы что, Дмитрий, можете рассчитать порог сверхпроводимости для случайно выбранного материала чисто теоретически, на бумаге?

— Могу. Но вам это не понравится, святой отец. Мои формулы не христианские, в них нет Эйнштейна. Они основаны на преобразованиях Ритца.

— Вы преувеличиваете влияние Ватикана, мой друг. Да, разумеется, католическая церковь приложила немало усилий для продвижения в массы именно библейской теории астрофизики. Но не забывайте, Папский престол — это в первую очередь политическая структура. А во вторую — финансовая. Между тем, большинство христиан вовсе не политики и не стяжатели, они искреннее заинтересованы в познании Божьего замысла. Нас интересует истина, а не то, как ее можно использовать. Возьмем наш орден. Он не очень богат и никогда богатым не будет. Но мы всегда готовы предоставить кров и поддержку любому смертному, готовому посвятить себя истинной науке. Дворцов не будет, но хороший дом и некая сумма, которая позволит ученому и его семье вести достойную жизнь, — все это в ордене Экклезиаста гарантировано каждому. Тем более тому, кто способен собрать в стройную обоснованную теорию старые предсказания Вальтера Ритца.

— Ну-ка, стоп, самаритянин! — вскинулся Еремей, сообразив, что от общих теорий монах плавно и вкрадчиво перешел к прямой вербовке его подопечного. — Это еще что?! У Дмитрия своей серьезной работы хватает! Он нужен на АЭС и в институте. На нем сейчас сразу четыре проекта висят. Их нужно доводить до ума в первую очередь!

— Компенсаторы АЭС — это чисто инженерный прикладной вопрос. Любой справится. А мы говорим о фундаментальной науке.

— Если бы «любой», то по командиров… — И тут некстати в кармане проснулся телефон. Варнак сбросил бы звонок, но на экране высветился номер Зоримиры. Он вздохнул, нажал кнопку вызова, поднес к уху:

— Да?

— Немедленно возвращайся! — без предисловий потребовала ведьма. — Ты нужен Укрону!

— Какое «возвращайся», ты что? — Еремей поднялся, дернул дверь, но та, как назло, заела.

— Немедленно прыгай с поезда — и назад!

— Совсем с ума сошла? — Он заметил, что замок закрыт, повернул задвижку, дернул створку. Та наконец-то поддалась. — Забыла, какой завтра пик на графике?

— Сейчас не до пиков!

— Ты вообще думай, Зоренька, что сказываешь. — Он вышел в коридор, запер купе и пошагал в сторону. — Речь о живых людях идет. Сделаю свое дело и вернусь. Что случилось-то?

— Кошмар с ним случился! О раскрытии печатей вещает, грехах и бедах, и о каре своей позорной. Я не понимаю ничего, Рома! Он чего-то хочет, требует, но не говорит! Приезжай, может, хоть ты разберешься. Хотя бы рядом побудь.

— Да… — Волчьими ушами Варнак услышал, как Истланд заговорил с Кудряжиным о важности науки и о том, что орден готов хорошо оплатить труд по развитию теории Ритца, волчьей же мордой двинулся вперед и предупреждающе зарычал.

Монах чуть не подпрыгнул, с изумлением уставившись на зверя:

— Ты что, меня понимаешь?

— Еще как. Они с Еремеем точно одно целое, — ответила Катя. — Иногда кажется, что Вывей все его мысли и желания на расстоянии угадывает. А вы что, можете купить нам домик в Швейцарии?

— Будем только рады, — ответил вербовщик. — Жизнь там намного дешевле, чем в Москве, а мы заинтересованы, чтобы хороший теоретик пребывал в комфорте. Он не должен думать о деньгах или трубах. Он должен заниматься своим делом.

— Прости, мне пора. — Варнак повернулся и побежал назад в купе. — Потом перезвоню.

Он дернул дверь, просунул голову внутрь:

— Мсье Истланд, выйдите на минуточку… Пожалуйста.

— Да, иду, — поднялся монах.

Варнак поймал его за ворот, оттащил в сторонку:

— Что вы себе позволяете, церковное преосвященство? Вас принимают как гостя, со всей душой, а вы нагло пытаетесь красть специалистов!

— Почему красть? Кому он тут нужен? Господин Кудряжин пытался опубликовать свои формулы раз пять или шесть, но ему неизменно отказывали. Любые работы, не то что опровергающие, а просто не связанные с теорией относительности, в научных журналах находятся под запретом. Орден Девяти Заповедей — это единственная организация, которая готова всерьез оценить труды Дмитрия и провести опыты по их проверке. Когда они получат экспериментальное обоснование, тогда ваш друг обретет достойное научное звание и известность, а наука — совершит серьезный скачок вперед…

— Так, дружище: комиссарские лекции заканчиваем, у меня к ним иммунитет. Это мой специалист, у него есть своя работа. И если кто-то протянет к нему свои руки…

— Это не его уровень! Он чуть не единственный физик, который хорошо разбирается в выкладках Ритца! Большинство про баллистическую теорию не знают вообще ничего. Вы хоть понимаете, что у вас штучный специалист паяет разводку цепей на электростанции?! Это все равно, что микроскопом гвозди забивать!

— Это мой гвоздь и мой микроскоп. Могу и по пальцам попасть. Я понятно выражаюсь, мсье Истланд?

— Подождите… — прикусил губу монах. — Вы говорили, что занимаетесь сглаживанием суточных пиков в энергоснабжении. Давайте договоримся: орден Экклезиаста подготовит для вас качественное технико-экономическое обоснование перевода любого города на аккумуляторный общественный транспорт, а вы дадите Дмитрию возможность вместо этого заниматься теорией Ритца. Орден принимает в свои ряды только самых достойных. Обоснование будет безупречным, хоть на президентскую премию выдвигайте.

— Вы даже не представляете, Истланд, — вздохнул Варнак, — сколько людей и не совсем мне придется убить, чтобы эту программу приняли.

— Вы шутите?

— Ничуть.

— Однако у вас суровая научная школа, господин Еремей.

— Именно.

— Но вы не сможете посадить Дмитрия на цепь! Он не ваш раб. И он перспективный ученый.

— Мсье… — Варнак ласково и многозначительно погладил монаха ладонью по груди, подбирая слова, коснулся пальцем значка на лацкане, дернул за цепочку, что свисала с кувшина на колесе.

— Хорошо, я понял, — кивнул Кристофер. — Больше я не буду заводить с Дмитрием разговора о переходе в орден. Но не из страха. Я хочу, чтобы вы поняли: мы не враги. Мы ищем истину. Если мы станем помогать друг другу, а не мешать, легче будет всем. Не нужно делать так, чтобы от вас убегали. Если ваш друг вернется, обретя новое знание, вы станете только сильнее. Он ведь будет не только отдавать, но и приобретать. А сбежавшие — не возвращаются.

— Ага, как благородно! Посеял ему в сердце червя сомнения — и теперь будешь дожидаться всходов? Зря стараешься. У нас живое дело — у вас мертвые кельи. Захочет заняться теорией? Так ведь для разума цепей нет. Коли пожелает — сделает и здесь. Поэтому давайте будем взаимно вежливы. Компрендре?

— Хорошо-хорошо. Я все понял, вопрос закрыт.

После внушения монах остепенился и Кудряжину о своем предложении больше не напоминал. И даже попытался замять неловкость, на первой же станций купив местного пива и раков. Но если раки пришлись по вкусу всем, то от пива Варнак отказался из-за запаха, Катя — чтобы не толстеть, Дима, оглядываясь на нее, выпил всего бутылку, и в итоге вся упаковка досталась Кристоферу Истланду. Хмель быстро сделал свое дело, и агент ЦЕРНа полностью вышел из строя, сумев толком проснуться только к часу их прибытия в Ростов.

На жарком полуденном перроне их ждал сюрприз: тщедушный безусый паренек с картонным плакатом, на котором были выписаны фамилии Димы и Кристофера.

— Вообще-то, нас четверо, — подошел к нему Кудряжин. — Даже пятеро. Этот пес без ошейника и намордника тоже в командировке.

— Меня предупредили, — сломал плакат паренек и сунул под мышку. — Николай Альбертович сказал. Отсюда к Волгодонску рельсовый автобус только завтра, в половину седьмого утра отправляется. Чего вам всю ночь маяться? А на машине за три часа доедем.

— На машине? — оглянулся на сотоварищей Дмитрий. — Тогда и вовсе хорошо! Но не помешало бы сперва немного перекусить.

— Да, — поторопился кивнуть парень. — Мне и на это расходные деньги выделили. На всех.

— А что за рельсовый автобус? — заинтересовался Варнак, впервые услышавший такое выражение.

— Ну, это типа маленькой электрички у нас бегает. Два вагона, один мотор. Все хорошо, только расписание неудобное. Давайте я вещи возьму?

— Иди, дорогу показывай, — отмахнулся Дима. — Сами донесем.

На площади перед вокзалом выяснилось, что за ними прислали «Волгу». Причем не просто «Волгу», а черную! Мечта всех чиновников советского розлива привела путников в ужас — в летнем Ростове-на-Дону и так-то дышать было нечем, а уж внутри оставленной на солнце темной машины впору пироги запекать, а не по улицам передвигаться.

— Сейчас поедем — в салоне все быстро проветрится, — виновато развел руками паренек, из чего стало ясно, что кондиционера у него тоже нет.

— Ладно. Лучше плохо ехать, чем хорошо идти, — ответил за всех гостей Варнак.

Уложив вещи в багажник и спешно опустив стекла, пассажиры забрались в салон. Молодые, разумеется, назад, чтобы быть вместе, Кристофер сел рядом с ними, а Еремей с Вывеем устроились впереди: человек на сиденье, волк внизу, положив ему голову на колени. Иначе он просто не помещался. Машина затряслась, пару раз фыркнула и заурчала.

«Подтраивает», — вспомнил Варнак подзабытый на «Паджеро» термин и спросил:

— Карбюраторная?

— Крепкая еще. Всех нас переживет. — Паренек сдал назад, вырулил с площади, повернул на четырехполосный проспект. — В конце Садовой есть хороший уютный ресторан. С кондиционером. Там пообедаете, а ужинать уже на станции будем.

«Волга» шла ровно и ходко, слабо покачиваясь. И это — на ровной дороге. Похоже, амортизаторы тоже были не «ах». Но Еремей промолчал, удивляясь неприятно знакомому запаху. Очень слабому, но гнусно-вкрадчивому, с примесью миндаля и жженого чеснока… Запаху недавно переплавленного старого тротила.

— Что за черт… — закрутился он и понял, что пахнет не от машины. Пахнет из окна. А поскольку аромат слабее не становился, это означало, что от его источника они не удаляются. А значит… — Вот проклятье! Ну-ка, парень, поднажми!

Впрочем, водитель и так «притапливал», обходя одну машину за другой. Три иномарки, «зубило», потрепанный «Форд», белая «шестерка», из-за жары тоже несущаяся со всеми открытыми окнами. И еще до того, как Еремей увидел небритое лицо ее владельца и черные расширенные зрачки, он уже ощутил сочащийся из ее салона миндально-чесночный аромат.

— Быстро стой! — рявкнул он в самое ухо водиле, хватаясь за руль, чтобы тот не запетлял, и, не дожидаясь ответа, рванул рукоять стояночного тормоза, ударил по кнопкам ремней безопасности. — Стоять!!! Все вон из салона!

Задние колеса пошли юзом, выворачивая «Волгу» прямо на «двойную сплошную», сзади тоже завизжали тормоза. Варнак выскочил из машины, быстро перекатился через капот, распахнул водительскую дверцу, выкинул не успевшего ничего понять паренька на дорогу и еще раз рявкнул:

— Все вон!!!

Дима и Катя, уже неплохо его знавшие, быстро послушались, а вот гость из ЦЕРНа, крутя головой, только бормотал:

— Et се qui s’est passe? Qu’est-ce?

Однако объясняться с ним у Еремея не было времени. Варнак дал полный газ, втыкая передачи без перегазовки; не глядя на светофоры, промчался через перекресток, быстро нагоняя «шестерку». Та уже почуяла неладное, тоже начала разгоняться — но против «Волги» — хоть карбюраторной, хоть инжекторной, — ее силенок не хватило. За вторым перекрестком Варнак нагнал урода, обошел слева через сплошную и решительно подрезал, не пугая, а со скрежетом прижимая задней дверцей его морду к тротуару. Притиснул к бордюру, поставил нейтраль и выпрыгнул наружу.

Пользуясь заминкой, «шестерочник» попытался сдать назад — но Вывей, выскочив через окно машины, вторым прыжком нырнул в водительское окно к бандиту и, не попав клыками в горло, просто вцепился в лицо. Тот захрипел, стуча по мясистому загривку тощими человеческими кулачками — но сделать ничего не мог. Когда Еремей подбежал, волк отпрыгнул, позволив своей двуногой части распахнуть дверь, снова скакнул вперед, за плечо выволакивая подонка наружу. Варнаку было не до подрывника. По прежнему опыту он знал, что смертников никогда не посылают в одиночку. Где-то рядом есть подельник, который, увидев, что планы пошли наперекосяк, машину попытается взорвать. И значит — у него остаются считанные секунды, чтобы убрать мину на колесах подальше от прохожих, домов и всякого транспорта.

Хорошо хоть, от случившегося зрелища и встречные, и попутные машины остановились, дорога была свободной. Варнак прыгнул за руль, дал полный газ, пролетев примерно полтора квартала на скорости за сотню, увидел слева тенистый полупустой парк, как назло защищенный низкой, по колено, металлической решеткой и вдвое более высоким гранитным парапетом за тротуаром. Однако еще через мгновение он заметил в гранитной стене широкий разрыв, перекрытый всего лишь двумя низкими ступеньками, круто повернул к нему. Отчаянно завизжала резина, вынуждая оглядеться всех вокруг, разогнавшаяся машина легко снесла два пролета решетки, с грохотом запрыгнула на ступеньки и вылетела на песчаную дорожку. Еремей со всей силы вдавил звуковой сигнал и отвернул с аллеи на газон, петляя между деревьями.

К счастью, культурные ростовчане зеленые насаждения берегли и по траве не ходили. Тормознув метрах в пятидесяти от аллеи, Еремей выскочил из салона, кинулся бежать, но не успел сделать и десятка шагов, как что-то бумкнуло… И он в полной мере ощутил в пасти неожиданно сочный, солоноватый вкус густой парной крови. Кроме бесчувственного тела смертника, окровавленного асфальта, черной «Волги» и стоящих поодаль прохожих Варнак не видел больше ничего. И понял, что у него опять осталось всего лишь одно-единственное тело… Которое после случившегося стоит очень поберечь. А то ведь пристрелят, не разобравшись, как собаку-людоеда, и имени не спросят.

Волк бросил бандита, сорвался с места на бег, промчался меж расступившихся людей, нырнул в подворотню и стремительно исчез во дворе длинной красной двухэтажки.

Глава вторая


Это был сон. Разумеется, это был сон. Сон, всего лишь сон. Бояться нечего! Она проснется — и все будет хорошо. Они откроют могильник и не найдут там ничего интересного. Просто черепки, серебряные украшения и кости. И больше ничего. Это сон, сон. Просто сон. Не может человек подняться живым и здоровым из саркофага возрастом в сорок тысяч лет. Даже если он вампир. А он еще и не вампир! Это сон, сон. Такое возможно увидеть только во сне! Она проснется — и все будет хорошо. Все как всегда. Студенты будут лапать девочек и пилить дрова, Сергей Олегович — бурчать над окрестными петроглифами, а девушки — отмывать гранит влажными щетками. А потом они вскроют захоронение…

Дамира себя почти уговорила. Почти убедила в нереальности происходящего — в реальности-то ничего подобного случиться не могло. Вот только, несмотря ни на что, страшно ей было, как наяву. Хотя археологиня и пыталась хоть как-то удержать себя в руках.

— Показывай, где еда, смертная, — распорядился восставший из мертвых.

— Все там, в лагере… — Женщина вышла из могильника и обратила внимание, что ни одной студентки не видно и не слышно. Это ее немного успокоило: девушки догадались спрятаться и пересидеть опасность в лесу. Значит, хоть за них можно пока не волноваться.

— Вода? — Вышедший вслед за ней мужчина повернул голову на шум реки, стелящейся по крупным камням, спустился к Акчиму, вошел в него по колено и, присев, стал с видимым удовольствием отмываться от многовековой пыли и грязи.

У Дамиры появилось острое желание сбежать, пока мертвец ее не видит, но она вспомнила, что находится во сне, и подавила этот малодушный позыв. Она даже подошла к незнакомцу ближе, гордясь способностью своего разума справляться с бессмысленными иррациональными страхами. Мертвецы не оживают. А значит — бояться нечего. И под напором железной воли женщины ужас действительно начал съеживаться и отступать.

— Кто ты и как оказался в могиле? — спросила она, пытаясь говорить спокойным, безразличным голосом.

— Я нуар клана Ари, страж усыпальницы, — ответил мужчина.

Вода унесла серую пыль вместе с лохмотьями, и теперь мертвец выглядел куда естественнее: короткие, в палец, темные волосы, чуть смуглая гладкая кожа, покрытая слабым светлым пушком, могучие рельефные мышцы поверх костяка, который Дамира отнесла бы к неандертальскому типу, не будь нуар выше ее почти на две головы. И лицо канонического мультяшного супермена с густыми бровями, выдающейся вперед скулой и большими голубыми глазами. Портило фигуру только множество крупных кровавых ран, на поверхности которых успела запечься коричневая корочка. Студенты покорежили незнакомца весьма жестоко. Если бы это происходило не во сне — он был бы убит раз восемь, не меньше.

Ох, мальчишки, мальчишки, что же они натворили? Что она теперь скажет их родителям?

— Кто такой нуар? — пытаясь отвлечься от мыслей, неприятных даже для сна, спросила она.

— Страж богов, — сурово ответил мужчина и, болезненно морщась, осторожно потрогал раны. — Я вижу, смертные научились быть опасными. Такое могло убить даже меня. Где еда, женщина?

— Зови меня Дамирой, нуар, — вздохнула она. — Твои «смертные» и «женщины» режут слух.

— С какой стати я должен запоминать твое имя, смертная?

— Ты хочешь есть?

— Я нуар, ты обязана исполнять мою волю!

— Вот сейчас проснусь, — предупредила женщина, — и ты навсегда исчезнешь голодным.

— Проснешься? — недоверчиво переспросил нуар.

— В любой момент! — вскинула она подбородок.

— Ты проснешься — и я исчезну?

— А ты как думал?

Чуть вздернув брови, мужчина несколько мгновений размышлял, потом улыбнулся:

— Да будет так, смертная. Тебя зовут Дамира, и я стану называть тебя по имени. Теперь покажи, где еда?

Руководительница экспедиции провела нуара в раскинутый совсем рядом с местом раскопок лагерь, сняла одеяло с котла, в котором запаривалась к обеду греча с тушенкой, подняла крышку:

— Такое блюдо восставшие трупы употребляют?

— Не называй меня трупом. Я могу прогневаться. — Восставший из мертвых обломил ветку с ближней осины, задрал оставшийся кончик пальцами, чуть выждал, потом обломил немного дальше и присел у котла. Зачерпнул рассыпчатую кашу ложкой, взял в рот, чуть помедлил, одобрительно кивнул: — Вкусно…

И принялся быстро опорожнять котел.

Откуда у него в руках появился вытянутый деревянный черпак, Дамира так и не поняла. Хотя — это ведь сон? Во сне случаются вещи и более странные. Женщина присела перед котлом, с расстояния осматривая многочисленные раны, на которых уже отслаивалась кровяная корка, потом обошла незнакомца и осмотрела куда более обширные разрывы плоти, оставленные прошедшей навылет медвежьей картечью. Судя по всему, внутри этого крепкого тренированного тела не должно было уцелеть ни единого органа. Ни сердца, ни печени, ни легких, ни селезенки. Ни желудка, который сейчас стремительно наполнялся гречей.

— Почему ты до сих пор жив? — не удержалась она от вопроса, снова встав перед ним.

— Я нуар, — ответил мужчина, не прекращая трапезы. — Мы должны сражаться за своего бога, а не умирать, оставляя его в опасности. Я превосхожу простых смертных во всем. Меня трудно убить, пусть даже подвластным тебе смертным это почти удалось. Впредь стану внимательней.

— Кто такие «боги»?

— Вы не знаете богов?! — На сей раз на лице ожившего мертвеца отразилось истинное изумление. — В вашем мире их нет? Неужели они все же погибли? Погибли все? Все до единого?

— Не могу ответить, не зная, о ком ты говоришь… чудище… Как мне тебя называть?

— Называй меня «господин».

— Я тебе этот котел сейчас на голову надену! — Дамиру захлестнул самый настоящий, неподдельный гнев. — Кто ты такой, тварь полусгнившая, чтобы я признала тебя господином?!

— Ты как разговариваешь с нуаром, смертная?! — вскочил мертвец. — Тебя давно следовало казнить за непомерную наглость! Я поведаю обо всем твоему хозяину! Если бы здесь были другие рабы, способные показать дорогу, ты уже была бы мертва!

Его меч с веселым посвистом прорезал воздух и уперся в ее горло.

Дамира ощутила легкий холодок ужаса, настолько реальным показалось прикосновение к шее острого деревянного клинка. Именно деревянного — она ясно разглядела прожилки древесных волокон на покрытом морилкой лезвии. Каких только неожиданностей не преподносит во сне человеческий разум! Это было невероятное, непостижимое ощущение: стоять перед обнаженным двухметровым атлетом, готовым в любой миг рассечь тебя клинком, — и одновременно понимать, что в реальности тебе абсолютно ничего не угрожает. Женщина даже снисходительно улыбнулась:

— Оглянись вокруг, живой труп. Здесь нет никого, кроме тебя и меня. Так что привыкай к вежливости. Хочешь что-то узнать — выполняй мои условия.

— Я нуар! А ты — смертная! Ты — женщина! Ты — рабыня! Склони свою голову немедленно, или я срублю ее!

— Мне стало страшно, труп. Вот мое условие: дай клятву, что больше никогда не станешь угрожать мне, не причинишь никакого вреда, и… и… — Сказки подсказывали, что желаний должно быть три, но в голову, как назло, сходу ничего не пришло, и потому она выпалила: — И колыбельную каждый вечер!

— Каждый вечер что? — Клинок перестал давить на горло.

— Колыбельную! — Она расплылась в улыбке. — С детства обожаю, когда меня убаюкивают.

— Твоя наглость беспредельна, смертная рабыня. Ты не имеешь права существовать. Умри! — Клинок взметнулся вверх, и Дамира закрыла глаза.

Пришла пора просыпаться.

Однако пробуждения не случилось. Равно как и удара над плечами. Женщина приоткрыла один глаз.

Нуар играл мечом, глядя на нее сверху вниз и глубоко дыша. Струпья с его тела опадали, открывая тонкую розовую кожицу, которой успели затянуться раны.

Если внутренние органы тела регенерировались с такой же скоростью, то убить этого мертвеца действительно было не просто. Того времени, которое у обычного тяжелораненого уходит на предсмертные муки, восставшему из могилы вполне хватало, чтобы полностью выздороветь.

— Это и есть ваше селение, смертная? — спросил он.

— Ты даешь клятву? — открыла она второй глаз.

— Ты понимаешь, что заслуживаешь казни, женщина?

— Ты должен звать меня Дамирой. — Она открыла глаза и распрямилась. — Или ты забыл? И давай договоримся сразу: или поклянись, или убей. Мне не нравится, когда какой-то труп постоянно пугает меня глупыми страшилками.

— Не называй меня трупом! — Меч плашмя ударил ее по плечу. Ударил очень больно, Дамира даже удивилась, что не проснулась.

— А как мне тебя называть? Ты не назвал своего имени.

— Ты должна звать меня господином! — Лезвие опять нажало на горло.

— Тогда убивай, и покончим с этим!

— В тебе слишком много гордости для простой смертной, пусть и старшей над другими, — опустил оружие нуар. — Мое имя Шеньшун, и я готов дать тебе клятву безопасности, если ты в ответ поклянешься всегда отвечать на любые мои вопросы.

— А ты — на мои! — торопливо парировала женщина.

— Выбери что-нибудь одно, несчастная, — покачал головой восставший. — Или жизнь, или любопытство.

— Ты обещал называть меня по имени!

— Мы еще не произнесли клятвы, — растянул губы нуар в зловещей ухмылке. — Ты хочешь защиты от смерти и пыток — или ответы на любой вопрос?

— Вот, черт! — забеспокоилась Дамира и даже зажевала губу, пытаясь найти спасения из «вилки»: ей до смерти хотелось получить ответы странного существа… Но какой смысл в ответах после смерти?

Молодая археологиня ощутила азарт, желание справиться с неожиданной загадкой. Проснуться или потерять сознание ей, как в первые минуты кошмара, уже не хотелось. Хотелось победить.

— Раз! — Клинок описал полный круг. — До скольки ты умеешь считать, смертная?

— До ста тысяч!

— Это слишком много. Два…

— Жизнь! Я выбираю жизнь и безопасность… И песенку на ночь, — не удержалась она от ехидства.

— Быть по сему! Я, Шеньшун, страж клана арийцев, клянусь не причинять тебе боли или иного вреда, пока ты честно отвечаешь на все мои вопросы. — Он поцеловал свой меч и ожидающе посмотрел на женщину.

— Я, Дамира Маратовна Иманова, научный сотрудник кафедры археологии Института этнологии и антропологии имени Миклухо-Маклая, клянусь отвечать на любые твои вопросы, пока ты не причиняешь мне боли или иного вреда. — Она достала из кармана тонкий маркер, которым делала заметки вместо шариковой ручки, и поцеловала его не менее торжественно, нежели восставший — свой клинок.

— Что это? — немедленно спросил он.

— Это устройство, позволяющее делать метки на чем угодно… — Она протянула руку, сделала две черточки сперва на осиновом листе, потом на коре дерева. — Им можно писать.

— Из чего выдолблен этот котел? — указал Шеньшун на казан, в котором осталось от силы половина обеда всей экспедиции.

— Ты что, никогда не видел железа? — не поверила своим ушам женщина.

— Ты должна отвечать на вопросы, а не задавать их, — напомнил нуар. — Иначе моя клятва потеряет силу.

— Он не выдолблен, а отлит. Из чугуна. А чугун добывают при переплавке специальной руды, такой горной породы. Подобный ответ тебя устроит?

— Да. Это селение есть место жизни вашего племени?

— Нет, мы здесь работаем.

— Где обитает большинство смертных из вашего племени?

— В городах. Это очень далеко отсюда.

— Вы добираетесь по рекам? — кивнул он в сторону близкого Акчима.

— Нет, по дорогам. На машинах. Они тоже сделаны из железа. Вон, видишь, крытая повозка стоит? — кивнула она на «Маверик» Сомова. — Вот на таких.

— Всегда отвечай так — и наша клятва останется нерушимой, — похвалил ее нуар. — Теперь, Дамира, проводи меня в город. Хочу увидеть главное стойбище твоего племени.

Разумеется, в ответ на это требование можно было поупрямиться, но руководительница экспедиции решила, что чем дальше и быстрее увезет она странного товарища, тем безопаснее будет для девушек, что прячутся где-то поблизости. Сон, не сон — но вести себя она намеревалась разумно. Хотя желание что-нибудь учудить, пользуясь свободой и безнаказанностью сновидения, у нее все же иногда появлялось.

Обычно, проваливаясь глубоко в объятия Морфея, она ощущала сны как настоящую реальность и вела себя соответственно. Догадаться, что ты спишь, и все вокруг — на самом деле мираж… Такое с ней случилось впервые.

— Хорошо, я отвезу. Одну минуту. — Дамира заглянула к себе в палатку и забрала портфель с документами и отчетами. На всякий случай, чтобы не потерялись. Забрала, разумеется, и телефон. Куда без него? Вышла, посмотрела на могучего Геракла, ожидавшего спутницу с деревянным мечом в руке, покачала головой: — Ты подумай, даже комары не садятся! Чистый каррарский мрамор. Знаешь, Шеньшун… Ты, конечно, красавчик… Но давай мы тебя все-таки оденем. Чтобы не сильно выделяться. Доценту Салохину ростом до тебя далеко, но фигура у него широкая, футболки и штаны должны налезть.

Треники и футболка толстенького доцента и правда оказались восставшему мертвецу впору. Правда, штанины едва закрывали колени, больше напоминая спортивные шорты, а футболка сидела так, словно вот-вот собиралась лопнуть, но никак не могла выбрать подходящего момента. Сон становился все более и более забавным. Женщина хмыкнула, открыла машину, нашарила в бардачке ключи, завела двигатель. Она уже почти совсем успокоилась, наблюдая за происходящей чертовщиной как бы со стороны, и теперь ей было даже любопытно — что же случится дальше?

Могучий нуар забрался в «Маверик» с правой стороны, и даже в просторном салоне джипа стало чуть душновато.

— Она двигается сама? — закрутил головой Шеньшун. — Как?

— Заводим, — повернула ключ Дамира, — выжимаем сцепление, включаем первую передачу, потом вторую, потом…

Глава третья


Узкая и извилистая дорожка, накатанная к лагерю археологов от лесовозного тракта, особо разгоняться не позволяла, а сам тракт выглядел еще хуже. Разбитая еще по весне огромными колесами тягачей сырая дорога больше всего походила на штормовое море, и хотя мелкие уступы «Уралы» и «КАМАЗы» успели сгладить, крупные бугры и ямы остались на своих местах до следующей распутицы. Разогнаться тут до скорости больше десяти-пятнадцати километров в час было невозможно, и потому тридцать верст пути до ближайшей деревни превращались в бесконечную муку.

После долгой утомительной тишины женщина включила приемник, уже настроенный на местные станции. В салон полилась музыка. Нуар явно заинтересовался, смотря то на странное для него устройство, то на динамики на дверцах. Дамира подождала, подождала… и не выдержала:

— Ну и как, не хочешь спросить, что это такое?

— Приспособление для услаждения слуха, — невозмутимо ответил восставший. — В мое время ничего похожего не было. Но красиво петь и играть на мешонре многие смертные умели. Хотя певчие птицы поют намного чище.

— А когда было твое время?

— Ты должна отвечать на вопросы, а не задавать их, смертная по имени Дамира, — ответил он. — Таков был уговор.

Женщина промолчала. Она была занята преодолением очередной глиняной волны, вытянувшейся наискосок от края и до края дороги. Сесть в здешней глухомани на брюхо ей совсем не улыбалось. Пусть даже не по-настоящему. За первым гребнем последовал второй, третий, а потом — просто ухабы. Дамира перевела дух и спросила:

— Ты что-то сказал?

— Проехать верхом было бы проще, — усмехнулся воскресший.

Дамира обиделась и представила себе, как струсит существо из прошлого, когда она разгонится на шоссе километров до ста пятидесяти. Такое его точно должно будет напугать — дикаря из подземелья. Она даже улыбнулась, предвкушая, как тот, округлив от ужаса глаза, вцепится в дверную ручку и заскребет пальцами по пластику «торпеды», и даже чуточку прибавила газу — чтобы тут же снова сбросить скорость. «Маверик» начал скакать, а не раскачиваться на ухабах, и его подвеску стоило поберечь.

Километр медленно проползал за километром, время растягивалось в тягучую резину — и глава экспедиции вдруг ощутила потребность вовсе не духовную и интеллектуальную, а самую что ни на есть приземленную и физиологическую. Ведь с начала вскрытия могильника миновал уже не один час, и отвлекаться на пустяки у нее времени не было. А против физиологии, как известно, не помогают даже самые чудесные грезы. Еще несколько километров Дамира мужественно терпела, не желая покидать столь захватывающее сновидение, но вскоре поняла, что придется смириться. Как всегда — в самый интересный момент. Она заерзала и попыталась открыть глаза. Однако тело и рассудок не подчинились, продолжая удерживать ее внутри дремоты. Женщина дернулась сильнее, остановилась, вышла из машины, сделала несколько резких движений — сон не отпускал.

— Вот, проклятье… А-а-а-а!!! — закричала она изо всех сил, пытаясь пробиться в реальность из захвативших разум галлюцинаций, и снова безуспешно. Дамира поймала на себе насмешливый взгляд мертвеца и, не в силах больше терпеть, отбежала от дороги и присела за густыми зарослями можжевельника, с ужасом представляя, что сейчас случится со спальным мешком и как она будет потом смотреть в глаза студентам после обрушившегося позора.

Однако — ничего не произошло. Она не проснулась, она не ощутила никаких неудобств. Мир вокруг остался прежним: светлым и теплым, наполненный жужжанием шмелей и писком комаров, далекой перекличкой кукушек, запахом смолы и трав. Солнце припекало руки, знойный ветерок шевелил волосы. Мир оставался прежним: ярким, насыщенным, шумным и ароматным. Реальным… И с пониманием того, что это вовсе не сон — Дамиру снова охватила волна смертного ужаса, и она кинулась бежать, бежать со всех ног, бежать, бежать, бежать — пока сильные руки не подхватили ее и не вскинули ввысь, посадив на кривую ветку широкого разлапистого дуба.

— Куда ты собралась, смертная? — Восставший мертвец отступил, и она уже сама в страхе схватилась за ствол, пытаясь удержаться в неудобном месте.

— Кто ты?! — в отчаянии выкрикнула она. — Откуда ты взялся?!

— Я нуар, смертная, страж богов и твой повелитель, — спокойно повторил тот. — Вы рождаетесь несчитанными массами, а нас — каждого в отдельности — выращивает бог, заботясь о всякой мелочи с мига зачатия и до того мгновения, когда мы берем в руку меч. Поэтому нуары всегда быстрее, сильнее, умнее и выносливее любого из вас. Мы созданы для того, чтобы оберегать и защищать богов. Вы же выращены для простейших работ и никогда не сможете сравниться с нами ни в чем, кроме терпения и послушания. Смирись с этим и повинуйся. Тебе выпала великая честь стать моим проводником в этом странном мире.

— Это бред. Это невозможно, — замотала она головой. — Я сошла с ума.

— Я понял, что твой рассудок не вынес увиденного, когда ты заговорила о том, что проснешься и я исчезну. Я дал тебе время успокоиться и осознать случившееся. Теперь ты начинаешь все понимать.

— Нет! Нет!

— Тогда прыгай.

— Этого не может быть! Это невозможно!

— Прыгай — и ты поймешь, чем отличается сон от реальности.

— Нет… — Не то чтобы Дамира сильно боялась спрыгнуть с двухметровой высоты. Она все еще не верила в реальность того, что с ней происходит.

— Тогда оставайся сидеть здесь, пока не высохнешь, как осенний лист. Как управлять повозкой, я уже понял. — Мужчина развернулся и стал продираться через густой можжевельник.

— Постой! — забеспокоилась женщина. Оставаться одной в диком лесу, далеко от жилья ей совсем не улыбалось. Тем более, что частые предупреждения местных жителей о непуганых медведях были вовсе не шуточными. Сон — не сон. Реальность — или бред…

Во сне прыгать безопасно. И она прыгнула, на миг ощутив невесомость, но почти сразу больно зашибив левую ступню о торчащий камень, потеряв равновесие и кувыркнувшись под можжевельник, ободрав щеку о низкие игольчатые ветки.

Мужчина оказался рядом. Присел, опустившись на колено, склонил голову над ее лицом:

— Я нуар клана Ари, страж усыпальницы. Ты понимаешь меня, женщина?

— Ты меня убьешь? — спросила она.

— Нет, пока ты честно отвечаешь на мои вопросы.

— Ты меня изнасилуешь?

— Что? — не понял мужчина.

— Ты будешь меня мучить? Что ты собираешься со мной сделать? Зачем я тебе нужна?

— Я понял. Ты переносишь на меня нравы диких смертных. Нет, я не стану использовать тебя для утех. Ты рабыня — а я нуар. Боги запрещают смешивать кровь столь разных рас. Но я разрешу тебе встречаться с другими смертными. Теперь ответь, кто я такой?

— Ты нуар… — покорно прошептала Дамира. — Ты страж усыпальницы.

Прежнее бесшабашное веселье ушло, как пропал куда-то и страх. Внутри нее осталась только усталость. Она уже поняла, что пребывает в реальности, что все это происходит наяву. Но признала это лишь потому, что больше не смогла противостоять своим здравым смыслом происходящему вокруг безумию. И восставший мертвец, похоже, это понял.

— Вставай. — Он взял ее за руку и легко поднял. — Вези меня дальше.

Дамира покорно вернулась за руль, завела мотор и молча покатилась по дороге, переваливаясь с ухабины на ухаб. Через полчаса джип перескочил бетонный мост и въехал в деревню из десятка темных бревенчатых изб, что стояли в окружении сараев, крытых рубероидом и шифером.

— Это и есть город? — спросил Шеньшун. — Ваше стойбище?

— Нет, это всего лишь небольшая деревня. Подожди, я сейчас вернусь…

Она притормозила возле пластиковой будки с ярко-синим телефоном, сияла трубку и набрала номер «112». Когда ответили, монотонным голосом сказала:

— Я хочу сообщить о совершенном убийстве. Убиты студенты зарегистрированной археологической экспедиции, работающей на реке Акчим, по лесовозной дороге за селением Мутиха. Убийца уехал с места преступления на автомобиле «Форд Маверик» с московскими номерами. Двигается в сторону Соликамска.

— Кто вы? Представьтесь, пожалуйста!

Однако Дамира повесила трубку, вернулась за руль и спокойно поехала дальше.

— Что ты сделала? — спросил Шеньшун.

— Предупредила полицию об убийстве, которое ты совершил, — честно ответила женщина. — Я понимаю, ты не виноват, что в тебя стреляли, и ты спасал свою жизнь. Но пусть в этом разбирается суд. Как и с моим кошмаром. Теперь все кончится. И очень скоро.

На просторном лугу за деревней, на берегу реки, ярким букетом рассыпались полтора десятка красных, синих и ярко-зеленых палаток, серых и оранжевых надувных лодок и каркасных байдарок. Люди собирались в путешествие, в сплав по одной из самых красивых рек мира. Но это была какая-то совсем другая, альтернативная вселенная.

От Мутихи до Красновишерска тоже тянулась грунтовка. Но уже облагороженная, отсыпанная щебнем и песком, и потому здесь можно было двигаться куда быстрее. Через час джип въехал в город, медленно прокатился по залитым солнцем улицам. Ни одного полицейского среди млеющих от жары местных жителей Дамира не заметила, а специально искать не рискнула. Медленно и уныло она вывернула на прямую, как стрела, Соликамскую трассу и вдавила педаль газа. «Маверик» вздрогнул и, словно почуяв свободу, прыгнул вперед. Через полминуты стрелка легла на отметку «сто шестьдесят».

Шеньшун не запаниковал и за ручки хвататься не стал, однако на безупречном лице супергероя отразилось некоторое удивление. Женщина несколько раз ощутила на себе его внимательный взгляд и слегка улыбнулась: знай наших! В могиле такого не увидишь. Да и среди богов, наверное, тоже.

Просвистев таким образом по почти пустой трассе километров сорок, Дамира наконец-то увидела впереди спрятанную в тень сосен машину ДПС и с облегчением сбросила скорость. Патрульных было двое, с автоматами. Один, чуть выступив вперед, взмахнул полосатой палочкой, и женщина покорно придавила педаль тормоза, подруливая прямо к ним.

— Эти вот штуки у них в руках — они так же опасны, как те, что были в пещере? — насторожился мужчина.

— Намного опаснее, — злорадно ответила Дамира.

— Понятно, — кивнул воскресший, открывая дверцу.

— Документы на машину и права приготовьте, пожалуйста, — опустив жезл, попросил патрульный.

— Смертный, иди в лес! — сказал ему Шеньшун.

Полицейский молча повернулся, пересек дорогу и побрел в тайгу.

— И ты иди в лес, — сказал он второму.

И тот послушался. Но только направился по другую сторону дороги.

— Поехали дальше. — Шеньшун забрался обратно в машину.

Дамира растерянно тронулась в путь, но, проехав пару сотен метров, вжала педаль тормоза и повернулась к нему:

— Что это было?

— Они смертные — я нуар. Смертный не способен противостоять приказу нуара.

— Подожди, подожди, подожди… — схватилась за голову Дамира. — Ты мертвец, ты встал из могилы, и ты хочешь в город. Ты понимаешь мой язык, тебя понимают все вокруг, тебя слушаются полицейские… Что это за бред?! Что за идиотизм? В тебя стреляли медвежьей картечью, но ты все равно жив… Нет, черт с этим! Скажи одно: почему ты меня понимаешь?!

— Ты не должна задавать вопросы, ты должна отвечать на них.

— Хватит талдычить одно и то же, как попка-дурак! — взорвалась женщина. — Отвечай, когда тебя спрашивают!

— Ты дала мне клятву! И я заставлю тебя ее исполнить! — медленно поднял руку нуар.

— Да? Я что, обещала быть твоим извозчиком? — нервно расхохоталась Дамира. — Не пугай, я сегодня столько натерпелась, что мне уже плевать, даже если ты меня изнасилуешь и повесишь на этом дереве! Давай давай, руби меня своей фанериной! И я все равно — ты слышишь? — все равно никогда не стану называть тебя господином, буйвол перекормленный!

— Ты ищешь моего гнева? — опустил руку Шеньшун.

— Гневайся, ископаемое! Или отвечай по-человечески, когда тебя спрашивают, — или дальше пойдешь пешком вместе со своими клятвами!

— Вы совсем одичали, смертные, без хозяйской опеки и воспитания.

— Да уж какие есть! И если ты считаешь, что мы чем-то хуже тебя, можешь засунуть свое мнение Тутанхамону в ребра! — Она выскочила из «Маверика», громко хлопнув дверцей, и зашагала по шоссе в сторону Красновишерска. Вскоре позади послышалось шлепанье босых ног.

— Я помню, тебя зовут Дамира! — сказал ей в спину Шеньшун. — Твоя воля и храбрость достойны нуара. Я согласен отвечать на твои вопросы, если ты поклянешься помочь мне исполнить мой долг.

— Достал ты со своими клятвами! — обернулась к нему женщина.

— Твоя клятва — мое условие, — ответил нуар. — Я расскажу тебе о тайнах моего мира, если ты расскажешь мне о тайнах своего. Ты узнаешь, кто я, почему я первым встал из саркофага, почему ты понимаешь мою речь и чего я хочу добиться.

Археологиня замедлила шаг. Повернулась.

Как ни крути, но она была историком. Люди, не страдающие жестоким любопытством в отношении минувших веков, обычно выбирают себе другие специальности. И несмотря на все безумие минувших часов этот огонек любознательности продолжал теплиться у нее внутри.

— Ты действительно пришел из прошлого? Из далекого прошлого? Почему же тогда ты жив?

— Была война богов. Иные из них жаждали битв, иные сражаться не хотели. Мой бог предпочел спрятаться от ужасов, дабы восстать, когда опасность минует. Когда усыпальница открылась, я первым получил силу и пробуждение, дабы выйти в мир и узнать, насколько он безопасен для бога. Я должен узнать, кто победил в войне и кто выжил в ней. Я должен узнать, не захотят ли выжившие убить моего бога. Я должен узнать, насколько отравлена земля после великих битв и можно ли на ней жить. Я должен узнать, безопасно ли ему выходить из сна сейчас — или лучше подождать еще. Я должен пробудить бога, если мир достоин его пробуждения, — или запечатать усыпальницу вновь, если его жизни и власти еще угрожает опасность.

— Это шутка?

— Ты все еще не веришь своим глазам, смертная? Я устал уговаривать тебя принять свою судьбу. Решай быстрее. Ты поможешь мне — или мне нужно искать другого раба?

— Ты хочешь сказать, что был погружен в анабиоз? — перевела его речь на более понятные термины Дамира. — И это сделала совсем другая, прежняя цивилизация? Сколько же тебе лет? Когда это случилось?

— Глупый вопрос, смертная. Я же спал. Как мне определить число минувших лет?

— Но откуда ты знаешь русский язык?

— Я его не знаю. Но все смертные понимают язык повелителей, они рождаются с этим знанием. Вы не можете говорить на этом языке. Смертный не способен ослушаться приказа, данного на языке богов, и поэтому право на него принадлежит только богам и высшим слугам. Но мы умеем понимать вас и на ваших наречиях, ибо все они подобны языку изначальному. Прислушайся к моим словам. Ты понимаешь их, как свои родные, но они мало созвучны с привычными твоему слуху.

— Как это «не способен ослушаться»?

— Вот так, — указал в сторону пустой патрульной машины нуар. — А теперь ответь мне, Дамира, способна ли ты помочь мне в исполнении моей миссии, или эта ноша непосильна для твоего разума?

— Как раз для моего разума эта задача посильна, — даже немного обиделась женщина. — Я археолог, закончила аспирантуру и знаю исторических фактов поболее, чем свалено в интернете или записано в сказаниях. Если я не смогу найти нужной тебе информации, значит, ее нет вообще.

— И ты клянешься мне помочь?

— Ты мне, я тебе. Так будет по-честному.

— Да, — согласно кивнул нуар. — Так ты клянешься помочь мне исполнить миссию?

— О, господи, во что я ввязалась, — на миг зажмурила глаза Дамира, все еще в каком-то далеком уголке души надеясь проснуться. Ведь это была самая жуткая авантюра, в которую только она могла ввязаться.

Но другим краешком души младший научный сотрудник Иманова понимала, что, если это не розыгрыш, не чья-то затянувшаяся шутка, то второго такого шанса на славу и карьеру она уже не получит. Шутка ли — расспросить о прошлом человека, реально жившего невесть когда и проспавшего десятки веков в анабиозе! Да просто — найти его и предъявить научному сообществу! Тут действительно было ради чего рискнуть.

Она раскрыла глаза и кивнула, невольно сглотнув:

— Да, я согласна. Клянусь.




* * *


В это самое время, наконец-то преодолев длинную полосу препятствий, на карте называемую «лесовозной дорогой», на стоянку археологической экспедиции въехал мотоцикл «Урал» с затянутой брезентом коляской. Пригладив коротко стриженную голову, молодой сержант прошел меж тихих пустых палаток, провел ладонью над погасшим очагом, отвернул к пещере, перед которой лежала овальная гранитная плита, заглянул внутрь и тяжко вздохнул:

— Вот, блин! Лучше бы он был ложным!

Вытянув шею, он пригляделся к телам, отмахнулся, вернулся к мотоциклу и снял трубку рации:

— Сергеешна, это Стасов, как слышишь?

— Слышу! Доехал?

— Да, я на месте. Сигнал подтвердился. Вызывай из области бригаду. Я пока вокруг осмотрюсь. Ну, и зверье отгоню, коли на запах крови забредет.

Глава четвертая


Чудесной особенностью Ростова-на-Дону оказался обширный речной порт, начинавшийся всего в трех кварталах от подворотни, в которую нырнул Вывей, уходя с места схватки. А поскольку, заметая следы, первые два квартала он проскочил всего за минуту, то поиски надежного убежища на ближайшие недели заняли у волка всего несколько часов. За глухим высоким забором, за которым постоянно грохотали железнодорожные вагоны, гудели краны и транспортеры, где пахло углем, мазутом и горелой пылью, не нужно было опасаться случайных прохожих, собак, гуляющих с хозяевами, и санэпидстанции. Псины здесь попадались только бездомные — а они матерого волка ничуть не беспокоили.

Вывей отдыхал. Он отъедался парным мясом, он утолял азарт охотника, он отсыпался среди густого бурьяна, спал на солнце, выл на луну, с наслаждением пил воду из грязных луж и валялся в самых пыльных развалинах, на время избавившись от диктата паркета, соседей, хлорированной воды и пересохшего собачьего корма из вонючих пластиковых мешков. Речной порт Ростова оказался самым прекрасным местом, которое только видел Вывей с тех пор, как покинул родительское логово. Тут было немножко шумно и вонюче — но здесь его никто не замечал, ровно в самом густом и диком лесу.

Увы, счастье не бывает вечным. В один из дней он услышал зов. Зов столь сильный и необоримый, что без раздумий поднялся, бегом промчался через бурьян к забору, с разбега нырнул в пробоину под кирпичной кладкой, выскочил по ту сторону на тротуар и с восторгом притерся к ноге высокой, тощей и плоской девицы с большущим губастым ртом, длинными красными кудрями и коричневыми от загара руками. Одета незнакомка была в белую блузу и длинную цветастую юбку из легкого полупрозрачного сатина и пахла… Она пахла раем!!!

— Фу-у-у, какой ты грязный! — брезгливо поморщилась незнакомка, и Вывей едва не застонал, млея от звуков ее голоса. — Больше так не делай, не то душу высосу. Пожалуй, сперва тебя нужно помыть, а уже потом все остальное. Пошли, поищем выход к реке.

— Наехало тут нищеты бездомной, — пройдя совсем рядом, буркнула какая-то горожанка, глядя в другую сторону.

Сказочная незнакомка вздрогнула, повернула голову ей вслед, чуть выждала, потом вдруг оскалилась и зашипела. У горожанки нога зацепилась носком туфельки за другую, она вскрикнула, взмахнув руками, и во весь рост растянулась на пыльном горячем асфальте.

— Нет, не пойдем. Дело важнее всего, — передумала незнакомка, присела перед Вывеем на колени, крепко взяла его за щеки и внезапно горячо и сильно дунула в нос…

…Варнак вздрогнул от неожиданности, дернулся и приподнялся в постели, тяжело дыша и глядя в белый потолок. Рядом что-то испуганно запищало, что-то взвыло на низкой утробной ноте, потом часто-часто запикало. Вдалеке послышался нежный двухтональный сигнал, который сменился торопливыми шагами. Через несколько секунд распахнулась дверь, в палату заскочила медсестра лет тридцати, ободряюще улыбнулась:

— Ну, теперь точно все самое страшное позади. Теперь отдыхать! Обязательно отдыхать! — И она умело вонзила ему в плечо иглу одноразового шприца…




* * *


Когда Еремей пришел в себя снова, комнату наполнял знакомый аромат сирени, хорошо перемешанной с запахом оружейной смазки, пота и зубной пасты.

— У меня дежа-вю… — простонал он, не открывая глаз.

— А-а-а, значит, не меня одного обуревает это чувство, — обрадовался полковник Широков. — Должен сказать, Варнак, ты живуч, как кошка. В сквере на Садовой улице тебя даже признали мертвым, однако при подъезде к госпиталю фельдшер все же заметил признаки слабого дыхания и нащупал пульс. И только благодаря этому ты попал не в морг, а в палату для особо охраняемых коматозников. Но даже в коме тебе тихо не лежалось, решил вчера девочку напугать.

— Это разве не Ростов? — скривился Еремей, приоткрывая глаза. — Чего вы тут делаете, Сергей Васильевич?

— А ты забыл? Так я тебе напомню, — широко ухмыльнулся фээсбэшник, доставая из кармана машинописный листок и разворачивая. — В результате взрыва, спровоцированного гражданином Варнаком, было разрушено зеленых насаждений: деревьев тридцатилетних шесть штук, кустов декоративных тридцать погонных метров, повреждено покрытие с травой газонной на площади ноль восемь га. Кроме того, повреждено мусорных бачков два и выбиты стекла в восьмидесяти четырех квартирах. Таким образом, общий ущерб от действий гражданина Варнака составляет один миллион восемьсот шесть тысяч рублей двадцать семь копеек, что превышает предел административной ответственности и подпадает под статью семь-семь уголовного кодекса.

— Про двадцать семь копеек умилило особо.

— Зря умиляешься. Ты валяешься здесь, а не в тюремной больнице, исключительно потому, что до сих пор числишься пребывающим в глубокой коме. И вроде бы даже безнадежным. Без этой, как ее… ЭКГ-активности[7] коры головного мозга. Но я могу и перепутать.

— И за что на этот раз? Я же обезвредил террориста и заминированную машину.

— Еще как обезвредил! — зловеще захохотал полковник. — На глазах полусотни свидетелей, из которых четверо вообще наблюдали все от начала до конца! И теперь, Ерема, все МВД в радиусе двухсот километров отчаянно хочет знать: а как ты догадался, гастролер московский, что нужно обезвреживать именно этого недоеденного эл-ка-эн и его драную повозку? Так шта-а, пытать тебя здесь намерены куда сильнее самого подрывника. Ибо он мелкая сошка и явно ничего не знает.

— От него тротилом пахло.

— Не морочь мне голову, тротил не пахнет.

— А как его, по-вашему, собаки находят?

— Но ты же не собака! — скомкал бумажку Широков и кинул под кровать. Судя по тому, как метился — внизу стояла мусорная корзина. — Ладно, так и быть. Снизойду к твоим мольбам и спасу тебя, бедолагу, пока не налетели цепные псы Нургалиева. Слушай, и запоминай…

Полковник достал другую бумагу, откинулся на спинку стула и неторопливо зачитал:

— Я, оперативный работник управления, псевдоним Вепс, выполняя задание полковника Широкова по обеспечению безопасности сотрудника ЦЕРНа Кристофера Истланда, заметил в машине марки «ВАЗ-2106» белого цвета гражданина, по описанию похожего на террориста, о котором мне стало известно из агентурных сведении, предоставленных полковником Широковым. Приняв меры к проверке документов неизвестного, я столкнулся с активным сопротивлением и заметил следы нештатной проводки, смонтированной на кузове. Все вышеизложенное привело меня к пониманию того, что я обнаружил автомобиль, подготовленный к взрыву. Завладев автомобилем, я отогнал его в безлюдное место и покинул салон. Дальнейших событий не помню, поскольку пострадал от случившегося взрыва. С моих слов записано верно. Дата, подпись. Все понял? Это — твое донесение мне, и сейчас я поеду затыкать им рот здешним пинкертонам, на все вопросы отвечая только то, что это служебная или секретная информация. Да еще с присущей мне наглостью потребую приставить к тебе охрану, вещи твои заберу и через месяц, когда врачи разрешат, вывезу в Питер. В охране они, понятно, откажут и будут безмерно гордиться своей независимостью. Но к тебе больше и близко не подойдут.

— Я на вас не работаю и работать никогда не стану! — покачал головой Варнак.

— Еремей, ты совсем забыл, — ухмыльнулся полковник. — Твоего согласия никто никогда не спрашивал. Контузия, да? Ничего, теперь поправишься. Доктор сказал, к концу лета опять будешь мне нервы мотать. В смысле, окрепнешь достаточно, чтобы снова через день из драки в поножовщину перескакивать. Только успевай от статей уголовных отмазывать.

— Ну, так и не отмазывайте.

— Не знаю, не знаю. Привык уже к такой жизни. Я тебя по старой памяти выручаю — ты мне по старой памяти позваниваешь, когда жареный петух клюет. Тебе свобода — мне премия и благодарность президента «с занесением». Ты, конечно, только в последний год главной моей головной болью оказался — но ведь и звездочка на погон тоже через тебя упала. Так что, так и быть. Разрешаю и дальше в моей агентуре числиться. Можешь не благодарить.

— Экий вы сегодня веселый, Сергей Васильевич…

— Это потому, Ерема, что в этот раз ты на удивление никого не убил. Раскрытие есть — жертв нет. Так что ныне я весь в белом. Могу под настроение тебе авансом что-нибудь хорошее сделать. Пожелания имеются? Все, что угодно! Хочешь, килограмм мандаринов принесу?

— Спать хочу.

— Как скажешь. Исполняю! — Гость поднялся со стула. — Но ты про донесение свое агентурное все же не забывай. На случай, если кто спросит. После чего ссылайся на секретность.

— А что там, кстати, были за агентурные сведения? Ну, о подозреваемых?

— Ты сам, Еремей, одно большое «сведенье», — хмыкнул полковник. — У тебя такой исключительный талант искать себе на попу приключения, что я только диву даюсь. Если у нас в стране на все сто сорок миллионов населения останутся лишь пять уголовников — то зуб даю, все пятеро ухитрятся за одну неделю встретиться именно с тобой в тихом и глухом темном переулке. На свою и на мою голову. Ладно, выздоравливай, герой. Удачи. Дома попытаюсь к госнаграде тебя как-нибудь пропихнуть. Как лицо гражданское, но патриотично настроенное. Все же, на этот раз ты чисто сработал. Жалко, с биографией у тебя нелады, пункты нехорошие висят. Но если мимо «конторы», то, может, и прокатит. Ладно, все! Ухожу!

Еремей прикрыл глаза и действительно надолго провалился в небытие, полностью оказавшись в своей мохнатой части — на пляже, вытянувшимся вдоль полотенца. Незнакомка, испускающая невыносимо притягательный запах, кокетничала с каким-то молодым человеком, постоянно смеясь. И несмотря на то, что при этом она становилась натурально похожей на лягушонка с пастью от уха до уха, улыбка придавала ей некоторый шарм. Видимо, чем шире человек способен ухмыляться — тем привлекательнее он кажется окружающим.

— Ну-с, и что тут у нас, молодой человек… — вернул большую его часть обратно в палату мужской голос. — Говорят, вы уже способны осмысленно общаться?

— А чего в этом сложного, доктор, — открыв глаза, ответил Варнак. — Вы ведь общаетесь?

— Меня не привозят в каталке почти без пульса, и я не валяюсь в коме без признаков мозговой деятельности… — Перед ним стоял совершенно седой и морщинистый, щуплый малорослик с коротенькой козлиной бородкой. Впрочем, смотрел он дружелюбно, пах лекарствами и дрожжевым тестом, а пальцы его, словно живущие своей жизнью, действовали стремительно и профессионально, ощупывая шею и виски, оттягивая веки, постукивая по щекам крепкими ногтями. — Реакции нормальные, пульс наполненный. У вас, молодой человек, или страдать в голове было нечему, или мозг из титанового сплава отливали. Ну-ка, за молотком последите… А если только левым глазом?.. А правым?.. Ну, надо же! И с этим все в норме. А если так…

Он наклонился к лицу, по очереди заглянул в зрачки через отверстие в подсвеченном зеркальце, громко хмыкнул:

— Н-нда… Пожалуй, клеммы и датчики с вас можно снимать за ненадобностью. Витаминчики мы вам поколем, чтобы зря не пропадали, и кавинтоном для улучшения мозговой деятельности угостим. Еще бы вам хорошо холодца покушать и квасом запить. Но этого всего у нас в меню не числится. Родственники или знакомые в городе есть?

— Нет. И сообщать никому не надо. А то только напугаете маму понапрасну. Примчатся с сестрой, будут сидеть над душой. Со мной ведь теперь все в порядке, правильно?

— Да, молодой человек, свою душу вы держали зубами, и чертовски крепко. Почему не отлетела, никто не знает. Но теперь все позади. Боли в груди, кашля, хрипа нет? Кровью не харкаете?

— Нет. Это плохо?

— При такой контузии у вас все внутренние органы должны быть отбиты. И жить после нее полагается только на питательном растворе через трубочку. А вы даже не кашляете!

— Простите, доктор. Чес-слово, я не симулянт!

— Я знаю. На камере слежения вы метров пятнадцать по воздуху пролетели. Правда, вместе с ботинками. Вот и не верь в приметы после этого! — Медик сдернул одеяло, тщательно прощупал его живот: — Сколько будет пятью шесть?

— Тридцать. Таблицу умножения не забыл.

— При чем тут она? Вы кричать от боли должны, когда я вам желудок и селезенку трогаю. А вы даже не крякнули.

— Вы бы хоть предупредили. Я бы тогда…

— Ты бы тогда соврал, — поднял одеяло обратно доктор. — Такими, как ты, сваи впору заколачивать. Никаких следов контузии. Даже синяки уже рассасываются. Какие-нибудь препараты принимал? Наркотики, стимуляторы, мази наружного применения?

— Нет, что вы!

— А жаль. Было бы хоть какое осмысленное объяснение. Ладно, будем считать, что ты крайне везучий уникум. Есть счастливчики, что и с ломом в голове выживают, и с пулей в сердце в травму являются. Принимать пищу я тебе от греха пока запрещаю. Сперва сироп сахарный попьешь, а коли не отравишься, то на бульон густой переведу. Недельку понаблюдаем, потом решим, что дальше делать. А чтобы не скучал — еще и снотворного получишь. Солдат спит, организм здоровеет.

— Жалко, вы не были нашим старшиной, доктор.

— Не жалей, — подмигнул малорослик. — Ты меня плохо знаешь.

И еще почти сутки он спал, приходя в себя лишь ненадолго, дабы выпить стакан переслащенной воды и получить в бедро несколько уколов. И длилось это до тех пор, пока незнакомка не взяла снова его волчью морду в ладони и не дунула в нос:

— Хватит валяться, каждый день на счету. Вечерний обход кончился, так что вылезай из койки и спускайся вниз, машина уже у входа. Ты ее узнаешь, трудно не заметить. Вперед, я жду.

Если бы волк умел говорить — Еремей, конечно, попытался бы хоть что-то ответить или спросить, но… Но пока он понял лишь то, что незнакомка догадывается, с кем имеет дело. А потому колебаться не стал: откинул одеяло, поднялся, размял изрядно затекшие руки и ноги, осмотрел комнату в поисках хоть какой-то одежды, не нашел, сдернул простыню и обернул вокруг чресел. Осторожно приоткрыл дверь. Из коридора сильно пахло спиртом и лекарствами и слабо-цветочным чаем. Позвякивающая где-то далеко ложечка подсказывала, что медсестра размешивает сахар в комнате для персонала. Варнак, пользуясь моментом, быстро прошел по коридору. Следуя стрелкам на стенах, нашел лестницу, спустился вниз, прокрался по холодному бетонному полу, скользнул мимо пустой будки вахтера, толкнул входную дверь — и оказался в темном, но теплом вечернем парке, под ветвями плакучей ивы. От одноэтажной узкой улочки с трамвайными путями его отделяла симпатичная железная решетка из множества прямоугольников, словно специально созданная для того, чтобы по ней лазить. Вот только одежда Варнака для такого занятия была явно неподходящей.

У темно-синего «Хаммера», стоящего правыми колесами на широком тротуаре, открылись дверцы, наружу вышли две женщины. Одна грудастая и широкобедрая, в деловом костюме, больших темных очках и с собранными на затылке волосами. Вторая — натуральная пышка, круглолицая и розовощекая, в платке, вязаной кофте и длинной мешковатой юбке.

— Надо же! Об этом я не подумала, — хмыкнула «деловая».

— Тебе нужна одежда, — добавила толстуха.

— А я уже ужин в ресторане заказала.

— Куда тебя теперь в таком виде?

— И магазины все закрыты.

— Вы чего, русалки? — насторожился Варнак.

— Сам ты русалка.

— Русалки — плесень речная.

— Никчемная.

— И дурная.

— Еще раз такое скажешь, — неведомо где крепко взяла Вывея за загривок ароматная незнакомка, — и очень больно получишь по ушам. Русалки — это мелкие и жалкие стражи вод. Их спасает от вымирания лишь число и умение рожать потомство. Я же — великая фария, несущая смерть и справедливость.

— Вы чего, вместе? — не понял Еремей.

— А ты? — ответила вопросом на вопрос «деловая». Толстушка же открыла заднюю дверцу машины: — Ныряй сюда. Давай-давай, прыгай! Никто твою голую задницу в инет выкладывать не собирается.

Варнак вздохнул, подбежал к ограждению, подпрыгнул, уже теряя простыню, поставил ногу на поперечную планку, перемахнул решетку и шустро скакнул внутрь темного салона.

— Да ты прям кузнечик, — засмеялась незнакомка и потрепала волка возле уха.

Еремей рыкнул и захлопнул за собой дверцу.

— И куда тебя теперь везти? — «Деловая» забралась на место пассажирки.

— Дай подумать. — Толстуха уселась за руль, завела мотор. — О, знаю!

— На вокзале ларьки должны работать.

— Они там круглосуточные. — Толстуха отпустила стояночный и вырулила на проезжую часть.

— Кто такие фарии? И кто вы такие? Чего вам нужно? Как вас хотя бы зовут? — выпалил Еремей, устраиваясь на широком кожаном диване.

— Вежливые люди сперва представляются сами…

— …а не спрашивают имени у женщины.

— Коли она пожелает, назовет его сама.

— А то вы не знаете, кого встречали? — хмыкнул Варнак.

— Ты любимчик Укрона.

— Ты давал ему клятву.

— Он уверен в твоей честности.

— И ты единственный живой челеби.

— Чем подробнее вы рассказываете, тем меньше я понимаю, — вздохнул бывший лейтенант. — Попробую начать еще раз с самого начала. Милые дамы, меня зовут Еремей Варнак, а мою мохнатую половину — Вывеем. Очень рад нашей совершенно случайной встрече.

— Зови меня Гекатой, — ответила толстушка.

Еремей чуть выждал, осторожно уточнил:

— Я буду общаться только с тобой?

— Ты разве еще не понял? — скривилась «деловая».

— Для челеби ты заметно глуповат, — погладила волка незнакомка.

— Я фария, смертный, — закончила толстуха. — Я непререкаема и триедина. Я — Геката.

На вокзал за одеждой Варнак по понятным причинам не пошел. Фария, отойдя всего на пару минут, вернулась с семейными трусами ужасающего размера, столь же огромной футболкой и тренировочным костюмом из скрипучей синтетики.

— Обувь сам потом купишь, — кинув в него тряпьем, сказала толстуха.

— С размером на глаз не угадать, — пояснила «деловая». — Мерять надо.

— Но пока и так походишь, — захлопнула дверцу толстуха.

«Хаммер» помчался дальше по желтым от электрического света улицам. Еремей завозился позади, влезая в одежду, и, куда его везли, толком не разглядел. Пока он оборвал все ярлычки и разобрался с завязками, зачем-то притороченными и на штаны, и на куртку, машина уже затормозила возле какого-то домика из цилиндрованного бревна, с выходящим в сторону реки высоким балконом. Вслед за женщинами Варнак пересек обширный, заставленный столиками зал и поднялся на второй этаж, увешанный тяжелыми портьерами. Геката откинула одну из занавесей, и за ней обнаружилась комната с овальным столом в центре, несколькими стульями вокруг и довольно широким кожаным диваном у стены. Потолок над диваном заменяло большое зеркало. За окнами открывался вид на реку, что слабо отражала в своей ряби сияние звезд и тоненького полумесяца. Посреди этой красоты медленно пробирался против течения подсвеченный сигнальными огнями, небольшой грузовой пароходик. Во всяком случае, ни одного иллюминатора на нем не светилось.

Глава пятая


— Обожаю креветок в фондю! — сообщила Геката, и обе женщины разом, наколов на шпажки по очищенной креветке из выложенной на блюде горки, макнули их в бурлящую на спиртовке густую желтую массу. Толстушка тут же присела к столу, убавляя огонь, а «деловая» распахнула окно, шумно втянула воздух.

— Так откуда вы знаете Укрона, милые дамы? Или дама?

— Все равно, — ответили от окна.

— Хоть одна, хоть много, — добавила толстуха.

— Я привыкла.

— Ты ешь. Половина креветок твоя.

— Тебе нужно восстанавливать силы.

— А креветки — самая лучшая возможная еда для смертных.

— Она из вашего мира.

— Из какого? — От скачущих из стороны в сторону реплик у Еремея начала кружиться голова.

— Из моря, — вернулась к столу «деловая».

— При чем тут море?

— Ешь! Пока не съешь половины, не получишь ни одного ответа.

В животе у Варнака было пусто, как в казне деревенской церкви, и потому спорить он не стал. По примеру женщин принялся накалывать креветок и макать в соус, оказавшийся густым горячим сыром с какими-то пряными примесями. Странно, что запаха от этого варева не исходило никакого. Через минуту стройный официант в безупречно белой накрахмаленной сорочке принес бутылку красного вина. Открыл, разлил по бокалам. Но сорочка его воняла так, что определить сорт напитка Еремей не смог. Пить, естественно, тоже.

— Горячее принеси через час, — распорядилась Геката. — Нас будет уже пятеро.

Официант поклонился и исчез.

— Так откуда ты знаешь Укрона? — еще раз попытался узнать Варнак. — Он тебя тоже спас?

— Не-ет, все было ровно наоборот, — рассмеялись дамы.

— Он хотел меня убить, — уточнила «пышка».

— И не раз.

— Правда, я его тоже.

— Но у меня получилось еще хуже.

— Так вы враги? — вставил Еремей.

— Какой ты радикалист, — укоризненно покачала головой толстушка.

— Все тебе — или враг, или друг, — пригубила вино «деловая».

— На самом деле все намного, намного проще.

— Куда уж проще! — хмыкнул Еремей.

— Попытаюсь ответить образно. — Геката взяла бокалы сразу двумя своими телами.

— Представь себе большой и красивый дворец.

— Богатый, уютный.

— Со всеми удобствами.

— Крепкий и спокойный.

— И представь себе, что хозяева дворца уехали.

— Уехали надолго. Так далеко, что про них все успели толком забыть. Забыть совершенно начисто. — Толстуха с видимым наслаждением осушила бокал.

— И много, много лет во дворце сытно и припеваючи жили камердинер, служанка, сторож, стряпуха… Ну, и кое-кто еще, — закончила за нее «деловая». — Дворец! Роскошный! Богатый! Удобный! Принадлежал только им, и никому более. Много, много лет. Покой, все виды удовольствия, сытость, безделье и безмятежность.

— И вдруг они узнали, что хозяева возвращаются, — налила себе еще вина толстушка.

Варнак рассмеялся:

— Да уж, представляю их лица! Сюрприз высшей категории.

— Ты должен запомнить одну вещь, Еремей, — вскинула палец «деловая». — И камердинер, и сторож, и даже служанка безусловно честны! На их места не могут попасть существа, в душе которых есть хоть капля лжи или предательства. Все они будут служить хозяевам в полной мере, честно и искренне.

— Но ты должен понимать, смертный челеби, — снова отпила вино толстуха, — что при всей их честности и преданности, их желания не совсем совпадают с их обязанностями.

— Все очень просто.

— Они готовы служить хозяину.

— Но им не хочется, чтобы он возвращался.

— Они не собираются его предавать.

— Но предпочли бы жить без него, — опять заметались реплики между женщинами, по предложению перепрыгивая с уст на уста.

— Они увидели привратника у ворот дома.

— Привратника хозяина.

— Они честны и преданны.

— Но они не хотят…

— …чтобы привратник…

— …открыл двери.

— Без хозяина всем нам так хорошо в его роскошном дворце! — откинула полог похожая на лягушонка юная незнакомка, и пушистый на удивление Вывей скользнул в комнату прямо между ее стройными ногами.

— Я начинаю понимать. — Варнак макнул в расплавленный сыр очередную креветку. — Камердинер и служанка могут ссориться ради бутылки вина или удобной комнаты, однако они скорее союзники, чем враги, когда нужно предотвратить возвращение хозяина, или…

— Или когда нужно сохранить сам дворец, отремонтировать его, навести порядок, — закончила за него широкоротая гостья, взяла из горки креветку и подбросила в сторону волка. Варнак и подумать ничего не успел, как его мохнатая половина щелкнула в прыжке челюстями и проглотила подачку. — Никто и никогда не станет спорить с хозяином, смертный. Коли он вернется, все лишь покорно склонят голову. Но вот остановить привратника… Это уже не вызывает в слугах такого неодолимого сопротивления. Или, точнее, у некоторых из слуг. Вот ты, например, на это способен.

— Здорово, — кивнул Еремей. — Но я пока не понимаю самого главного. Как соотносится эта захватывающая сказка с реальностью?

— Рассказываю, — перешла на диван «деловая» ипостась. — Но вкратце. Первое: когда-то на Земле жили боги, а весь прочий живой мир был создан ими и служил им со всей возможной преданностью. Второе: между богами случилась война, и многие из них, не желая погибать в битвах, спрятались в убежищах. Третье: чтобы убежища не были разрушены стихией, временем или злым умыслом, боги создали хранителей, которые оберегают их усыпальницы на суше и под водой. Укрон — хранитель суши. Русалки — хранители воды. Они постоянно ссорятся, стремясь расширить свое влияние, но служат одной цели. Боги наделили их всей возможной силой и властью, дабы ничто не могло погубить их самих или помешать им в их служении.

— Укрон, выходит, и есть тот самый камердинер? — хмыкнул Еремей. — А русалки, стало быть, служанки? Вот, значит, в чем смысл той ссоры, в которую я ввязался? И ради этого я рисковал своей шкурой? Ради этого гибли люди?

— Я не знаю, чем ты занимался, — пожала плечами толстушка.

— Но наступление Укрона на степи я обломала, — закончила «лягушонка». — А теперь вполне успешно отодвигаю его на север.

— Ты тоже хранительница? — повернулся к ней Варнак.

— Нет, — ответила в спину «деловая». — Я воин.

— На третьем этапе все закончилось только для тех богов и их стражей, что скрылись в убежищах, — снова наполнила бокал толстушка. — Для остальных же началась война. В своих битвах боги и их слуги часто погибают. А в этой ужасной войне было слишком много жертв. Богам пришлось создавать воинов, неуязвимых для придуманных ранее способов уничтожения. Так появились мы, фарии. Мы рождаемся с разными телами, но общим разумом и силой. Если попытаться убить кого-то из нас, то сколь страшны бы ни оказались раны, погибшая выздоровеет, поскольку к ней будет перетекать сила тех, кто уцелел. Ее можно вернуть, восстановить даже из горстки пепла, если кто-то захочет сжечь ее тело и развеять пепел по ветру. Или, точнее, ее после исчезновения можно снова впустить в другое тело. Фария жива до тех пор, пока не будут убиты все три тела, причем одновременно. Но это очень и очень сложно. Даже в спокойные дни мы стараемся держаться подальше друг от друга. Если же нам угрожает опасность, мы и вовсе разъезжаемся в разные края.

— Сегодня мы встретились только ради тебя, — улыбнулась «лягушонка». — Хотелось увидеть любимца Укрона и показаться самим. Дабы ты знал, с кем общаешься, если увидишь кого-то одного.

— А то ведь подчас столько непонимания вокруг, — хихикнула толстуха. — То про омоложение, всякие байки рассказывают, то про изменение внешности, то про кражу душ и тел.

— Но если честно, иногда и самой хочется собраться вместе, — призналась «деловая». — Так что сильно не гордись. Ты просто удачный повод. Или неудачный? Чаще всего фарии погибают именно так. В час общего пира. В тот миг, когда мир вокруг кажется добрым и безопасным.

За занавесью кто-то потоптался, кашлянул и громко заявил:

— Ваше жаркое!

Откинув полог, в кабинет вошел официант с подносом, принялся расставлять тарелки. Комната наполнилась густым ароматом мяса. У Варнака, несмотря на уже съеденные креветки, подвело желудок, и даже Вывей, всему предпочитающий парную дичь, жалобно подвыл. Геката замолчала всеми тремя ртами, дожидаясь, пока юноша выполнит свою работу.

— Что-нибудь еще? — отступил тот, прижав поднос к животу.

— Массандру и херес, — потребовала толстушка.

— Крымские, — уточнила «лягушонка».

— Сейчас принесу, — с поклоном исчез официант.

— Ты кушай, кушай. Тебе силы восстанавливать нужно. — «Лягушонка» вроде как обратилась к Еремею, но взятый бифштекс протянула волку. И Варнак, не в силах устоять перед ее обаянием, принялся, есть из рук.

— Так что там числилось под четвертым пунктом? — спросил он, отвернувшись к «деловой» ипостаси собеседницы.

— Боги создали нас, фарий, — ответила она. — Ну, и еще кое-кого попроще. Мы воины, и поэтому мы единственные создания, способные убивать богов. Остальные живые существа перед ними бессильны. Но у тебя все же есть важное достоинство, смертный. Ты челеби, а значит, тоже имеешь защиту от смерти в бою. А еще ты саморожденный. И хотя в тебе есть врожденное преклонение перед богами — тебе никто и никогда не приказывал охранять и беречь усыпальницу. Ты обычный смертный, этой задачи ты недостоин.

— Подожди, Геката, — вскинул руки Варнак. — Чем челеби отличаются от фарий? Только тем, что у меня рука на бога не поднимется? Которого я, кстати, никогда в жизни не видел и могу шлепнуть просто по незнанию.

— Я создана триединой — тебя соединил с волком Укрон. Вы были уже взрослыми, и поэтому единение ваших разумов не столь прочно, как мое. А еще сдвоенное существо убить намного легче, — ответила толстушка.

— А почему я его любимчик? За что такая честь?

— За то, что ты единственный, — широко улыбнулась «лягушонка». — Сильные слуги богов довольно часто создают из людей и зверей единого челеби. Это очень простой и надежный способ спасти от гибели сильное молодое существо, если за него кто-то просит или оно само достойно выживания. Но в большинстве случаев это заканчивается обычным исцелением. Смертные принимают свои переживания в зверином облике за болезненный бред и исторгают его из памяти, едва встают с одра болезни. Мало кто сберегает прочную связь с источником жизни. Но и из таких не каждый становится истинным двуединым. Девять из десяти считают себя душевнобольными. Либо такими их считают окружающие. Итог общий: лечение — сейчас, цепь и подвал — в прошлом. А еще смертные придумали такую хитрую штуку, как костер. Между тем звериная сущность не способна воссоздавать смертных из пепла. Это умеют только фарии.

— Значит, я единственный? — вычленил главное Варнак. — Полагаю, ты потратила столько сил на поиски жалкого челеби и столько терпения — на ожидание выздоровления не просто так? Других фарий тебе оказалось недостаточно?

— Такие, как я, не рождаются уже много тысячелетии, — признала толстушка. — При всех своих возможностях иногда мы все-таки гибнем. Сегодня в здешних землях только мы двое способны вести войну. Все прочие либо слишком беззащитны, либо чересчур преданны… Что-то долго он вина найти не может. Придется наказать.

— Что означает «чересчур преданны»?

— Укрон и русалки имеют свои желания. Но они все равно станут защищать усыпальницу и привратника, покуда у них достанет сил. Исполнить их желание способны только мы. Двое.

— Так они нам будут еще и мешать? — хмыкнул Еремей. — Исполнить приказ командира вопреки его сопротивлению. Такое со мной учудилось впервые. Хорошо, попробуем. Излагай задачу, фария.

— Укрон ощутил, что одна из усыпальниц вскрыта. Из нее вышел привратник. Его нужно найти и развеять в прах, пока он не пробудил своего хозяина. Стражи богов очень живучи, с ними лучше не рисковать.

— Они подобны тебе?

— Нет. Ведь они заснули еще до начала войны. Но они все равно создавались для битв, а не для мирного труда.

— Какие приметы? Куда он отправился? Почему? Чего хочет? Страна большая…

Геката мимолетно пожала шестью плечами. Варнак хмыкнул, качая головой:

— Ничего себе у меня карьера киллера начинается. Убить неведомо где непонятно кого.

— Не забывай, смертный, в здешнем роскошном дворце живут не только камердинеры и слуги, — подала голос «деловая» ипостась Гекаты. — Вы тоже пользуетесь свободой лишь до тех пор, пока хозяин апартаментов в отъезде.

— Это я и сам понял, — пододвинул к себе тарелку с мясом Варнак. — Поэтому слегка придушил совесть и не протестую, хотя твое задание звучит весьма мерзопакостно. Просто у меня есть встречное предложение. Не маяться ерундой с поисками смертельно опасного непонятно кого, где и зачем, а просто заложить во вскрытую усыпальницу пару кило тротила и закрыть вопрос раз и навсегда. Без всякого душегубства. Даже не уничтожать, а присыпать хорошенько — и все. Чтобы завала еще на десяток тысячелетий хватило. Укрон ведь знает, где она находится?

— У тебя не получится.

— Как два байта переслать! Общению с тротилом меня учили сперва в пехотном, потом в спецназе. Служил я тут в трехстах километрах, полигон знаю как облупленный. Там всегда можно пару неразорвавшихся снарядов копнуть. Нам на стрельбы ведь самое старье выдавали — по мишеням гвоздить. Случались отказы взрывателей. Думаю, у артиллерии и танкистов та же петрушка, а из их «чемоданов» можно столько тротила натопить, что на пирамиду Хеопса хватит.

— Не получится. Хранители не позволят. Но отчего не попытаться? — задумчиво произнесла «лягушонка». — Попробуй.


Часть втораяПо следу


Глава шестая


Забравшись в салон «Гелендвагена», капитан Олашев испытал настоящее наслаждение, плавно переходящее в испуг. Наслаждение от того, что после тридцатиградусной жары попал в нежную приятную прохладу. Испуг же от того, что за время работы на месте происшествия капитан так вспотел, что сухими остались только подошвы ботинок и козырек фуражки. Так что в холодке Олашев рисковал быстро и качественно получить воспаление легких.

— Разобрались? Докладывай. — Начальник УВД области, как оказалось, сидел на заднем диване. Он несколько раз стукнул пальцем по клавишам, что-то доделывая, и закрыл крышку ноутбука.

— Студентки найдены, товарищ полковник, — загнул палец на опущенной руке капитан. — Показания сняты. Сейчас отправлю девочек на токсикологическую экспертизу. На этом поиски предлагаю прекращать. Последняя пропавшая из женщин, Дамира Иманова, предположительно, уехала в Москву. Машина обнаружена у вокзала в Соликамске, на ее имя куплено сразу два билета, ориентировка в Пермь отправлена, — загнул второй палец полицейский. — По времени ее уже должны задержать.

— Полагаешь, это она все затеяла?

— Думаю, что нет, — загнул третий палец капитан. — Если она замешана — какой ей смысл сообщать о преступлении, о машине преступников, о направлении их движения? Она ведь не знала, что им удастся проскочить! А чтобы отвести от себя подозрения, проще было лечь в пещере рядом со своим научным руководителем и сказать, что тоже ничего не помнит.

— С равным успехом преступники могли закопать ее в лесу и воспользоваться ее документами, — сурово ответил полковник. — Так что поисков до темноты не прекращай. Пока не придет информация о ее задержании, будем держать в уме и этот вариант.

— Есть, товарищ полковник. Будем искать.

— Продолжай, что там дальше с пострадавшими?

— Погибшие, предположительно, студенты Павел Сомов и Данила Захаров. Из института сообщили, что в штате экспедиции числились именно они. Под описание подходят. Оба погибли от глубоких резаных ран и связанной с этим обширной кровопотери. Раны нанесены длинным и узким острым…

— Я понял, капитан, их зарубили мечами. Давай ближе к делу.

— У обоих в руках ружья со стреляными патронами, — заговорил быстрее Олашев. — Значит, опасность они осознавали и даже попытались оказать сопротивление. Сколов от дроби на стенах нет. Получается, все заряды попали в цель. Среди нападавших должны быть погибшие или как минимум тяжелораненые. Даже утиная дробь, выпущенная в упор, человека до полусмерти изувечит. А тут, судя по патронам, картечь на крупного зверя. Патроны покупные, стандартные, приобретались в Москве. На всякий случай мы уже послали запрос. По крови, глубине и характеру ран подробностей пока нет, эксперты работают. Но если после четырех выстрелов в упор кто-то смог подойти и зарубить парней — значит, нападавших было никак не меньше четверых. Минимум двое сейчас ранены. Но скорее всего, преступников было больше. Четыре выстрела, как-никак. Картечью промахнуться трудно.

— Следы есть?

Капитан вздохнул.

— Ладно, тогда говори, что есть. Что там за ожившие мертвецы и жрущие людей зомби?

— Мы предполагаем, — оживился Олашев, — что ограбление было подготовлено заранее. «Черные археологи» дождались, пока экспедиция вскроет могильник, и подсыпали людям в пищу какой-то психотропный препарат, надеясь их усыпить или просто сделать недееспособными. Но поскольку яд разошелся неравномерно, а ели все по-разному, то и реакция на отравление вышла для преступников неожиданной. Доцент Салохин потерял сознание, у девушек случились галлюцинации, а студенты, возможно, вообще не обедали и не травились. Увидев нападавших, он оказали активное сопротивление, успев сделать по два выстрела. Преступники их зарубили, забрали содержимое могильника и скрылись. Вероятно, им пришлось вывозить тяжелораненых, и для этого понадобился дополнительный транспорт. Они воспользовались неадекватным состоянием гражданки Имановой и вынудили ее вести одну из машин. Она подчинилась, но в деревне как-то обманула похитителей и совершила звонок, предупредив нас об убийстве и машине преступников. Если бы ДПС не лопухнулось, вся компания уже сидела бы в кутузке и строчила чистосердечные признания.

— Переводить стрелки на ДПС мы не станем, капитан. До них сигнал тоже полдня доводился. Что похищено?

— Пока неизвестно. Все уцелевшие «отключились» еще до вскрытия захоронения. Возможно, руководительница что-то знает.

— Понятно, — вздохнул полковник, отложил в сторону ноутбук. — Вот ведь напасть на мою голову! Первая в истории археологическая экспедиция — и ту вырезали. Как думаешь, раскроем?

— Раскроем, товарищ полковник, не беспокойтесь, — уверенно ответил капитан. — Слишком много странностей. А чем больше странностей, тем больше зацепок. Это когда пьяный труп с разбитой головой, когда ни мотивов, ни свидетелей, и арматурина без отпечатков рядом — тут крепко замаешься концы искать. А здесь у нас люди на преступление не ножи или ружья, а мечи взяли. Значит, хорошо умеют пользоваться, где-то обучались. На вскрытии микрочастицы металла выделим, сорт стали и производителя определим. Для преступления использовались какие-то психотропы. Сделаем токсикологию, получим наводку на поставщика. Люди в глухомань ради своей задумки забрались. Значит, хорошо знали, что ищут, с чем столкнутся, куда реализовать. Выходит, осведомленный наводчик имелся. Женщина, которую на «Маверике» с собой взяли, — она тоже что-то видела. Время звонка и место зафиксировано — тоже свидетели должны найтись. Эвон, сколько ниточек. Хоть одна, но размотается.

— Хорошо, работай. Завтра утром доложишь, как продвинулся, — снова вздохнул полковник. — Возьми упаковку минералки в багажнике. Твои наверняка пить хотят на этакой жаре. А я поеду. Теперь моя очередь перед начальством отдуваться.

Капитан выбрался из «Мерседеса», обошел его, забрал из багажника упаковку прохладной воды, отнес к своему потрепанному «УАЗу», поставил в тень. Позади тяжелый джип с тихим шелестом упятился на лесовозную трассу. Даже не оглянувшись, Олашев отер лоб, пальцем пробил пленку, что стягивала упаковку минералки, разорвал, достал бутылку из середины, открыл, сделал несколько глотков, закрутил крышку и громко позвал:

— Чапалин!

— Я, Семен Викторович! — отозвался кто-то из-за дальней палатки.

— Где ты там? Почему не вижу?

— Иду! — Из-за палатки, торопливо застегивая пуговицы, показался курчавый лейтенант.

— Чего мокрый такой?

— В реке макнулся. Мочи же больше нет! Припекло сегодня — как на сковороде жаримся.

— Воду забери для патрульных. Свидетелей сажай ко мне в «УАЗ», в больничку поедем. Полковник не разрешил поиски сворачивать. Так что остаешься за старшего. К вечеру пришлю машину, лагерь археологов к тому времени сверните. И опись не забудь составить! Господи, за что же мне такое? Тоже, что ли, искупаться? Каждый день собираюсь сменную одежду на службу взять — и каждое утро забываю. — Полицейский забрался в машину, включил рацию: — Капитан Олашев вызывает диспетчера. Капитан Ола…

— Слушаю, диспетчер.

— Ольга, ты? Как там Пермь? Подозреваемую с поезда сняли?

— Нет сообщений.

— Ну, так ты сама им позвони, потряси толстозадых, чтобы мозоль на пятой точке зазря не натирали!

— А это их ответ и есть. Говорят: «Нет сообщений».

— Как это нет? Если и поезд известен, и вагон, и номер места?

— Нет сообщений.

— Вот же тормоза дубовые! У всех от жары мозги расплавились. Отзвониться — и то лениво!




* * *


Разумеется, капитану МВД Олашеву и в голову не могло прийти, что наряд из трех патрульных, заглянувший в указанное ориентировкой купе, услышал приказ: «Идите дальше», — и пошел, не очень вдумываясь, куда и зачем. Именно поэтому, сойдя с поезда, ничего внятного полицейские дежурному сказать и не смогли.

— Почему мы пересели? — спросил нуар. — Почему не ехали дальше на маленькой быстрой повозке?

— Она не моя, — отозвалась Дамира. — В нашем мире не принято пользоваться чужими вещами.

— Разве они принадлежат не богу? — удивился Шеньшун.

— Нет. В нашем мире вещи достаются тем, кто смог заслужить их своим трудом.

— В нашем тоже, — пожал плечами восставший мертвец.

По пути, еще у въезда в Соликамск, они остановились у небольшого магазинчика, торгующего одеждой, и теперь мужчина выглядел вполне даже презентабельно: в яркой клетчатой сорочке из мятого льна, в белых брюках и открытых сандалиях он походил на обычного московского туриста, налегке возвращающегося из отпуска.

— К тому же, на поезде удобнее, — добавила женщина. — Мы спим, поезд идет. Сегодня такой длинный день, что у меня глаза сами собой закрываются, хоть спички вставляй. Я вскрыла могильник, я сбежала из экспедиции, я встретила человека из древней цивилизации. В голове полная пустота. Прости, я сейчас упаду… Помоги достать матрас.

Нуар послушно снял с верхней полки свернутую постель, Дамира быстро расстелила ее, разложила простыни, легла и почти мгновенно провалилась в небытие.

Разбудил ее звонок. Спросонок она не сразу сообразила, где искать телефон, долго шарила по сторонам, пока не нащупала штаны и не вытянула из кармана трубку:

— Алло?!

— Дамирочка, это ты? Ты где? Ты цела? Что с тобой? — узнала она взволнованный голос доцента.

— Со мной все в порядке, Сергей Олегович, — мотнула она головой. — Вы где?

— В Красновишерске, в больнице. Нас тут осматривают, но, вроде бы, все в порядке. А ты где?

— Я? — Руководительница экспедиции выглянула в окно. — Кажется, я в поезде. Кажется, на полпути к Москве.

— В поезде? Как ты в него попала, зачем?

— Даже не знаю… Сергей Олегович, мне причудился такой невероятный сон, вы даже не представляете!

— Если такой же, из-за которого с нашими девочками беседует местный психиатр, лучше держи его при себе. Боюсь, без долгого курса антидепрессантов их уже не выпустят. Говорят, всех нас кто-то траванул психотропными препаратами, и теперь у них стойкое расстройство психики.

— Вы хотите сказать, это была галлюцинация?! — растерянно пробормотала Дамира.

— Не знаю. Я ничего не знаю! Я помню только, как вошел в могильник, а потом темнота. В чувства меня приводили уже полицейские. Кстати, они очень хотели тебя найти.

— Да, я вспомнила, — кивнула женщина. — Я действительно возвращаюсь в Москву. Буду на вокзале в середине дня.

— Хорошо, тогда я следователю так и передам.

Археологиня отключила телефон.

— Просто удивительно, как много разных неожиданных вещей придумано в вашем мире, смертная, — прозвучал голос с верхней полки. — Этот маленький камушек позволяет разговаривать на расстоянии, я правильно догадался?

Рухнула последняя надежда пробудившейся женщины. Ее сон и явь безнадежно поменялись местами.

— Это называется «телефон», — прошептала она. — А в вашем мире, наверное, все пользовались там-тамами?

— Мы ничем не пользовались. Боги умеют говорить на много дней пути просто так, по своему желанию. Местные приказчики слышали их повеления и передавали смертным.

— И как они это делали?

— Просто говорили, — повторил нуар. — И кто должен был услышать, те всегда их прекрасно слышали.

Дамира подняла руку, потрогала спутника за колено.

— Вы так здороваетесь? — с интересом спросил нуар.

— Если это были психотропные препараты, значит, ты всего лишь психоз. Моя устойчивая галлюцинация. Эта теория хорошо бы все объяснила.

— Хорошо, — кивнул Шеньшун и перевел взгляд за окно.

— Ты согласен? — удивилась женщина.

— Моей миссией является познание этого мира, определение его безопасности, а не доказательство реальности своего существования. Считай меня своей болезнью, если так тебе будет легче исполнить клятву. Главное, чтобы ты ее исполнила.

— Мне не легче сознавать себя сумасшедшей! — огрызнулась женщина. — Я хочу знать, что настоящее, а что нет!

Она села на своей постели, потерла виски…

— Если ты психоз и порождение моего разума, то ты не можешь знать ничего такого, чего не знала бы я, — наконец произнесла она. — Мой мозг не способен вложить в тебя то, что ему самому неизвестно. И если ты скажешь что-то, чего я не знаю, то это значит, что ты настоящий. Но только это должен быть факт, который можно проверить.

Она снова потерла виски:

— Скажи, где вы жили? Где строили свои города? Как выглядели храмы? Из чего вы их возводили?

— Боги выращивали все из местных деревьев.

— Проклятье! — Дамира откинулась на спину. — Все деревянное сгниет за полвека, и следов не останется. Этого не проверить… А из камня? Из камня вы ничего не строили?

— Боги использовали камень только в сухих землях, в пустынях, в горах. Там, где деревьям трудно расти, и они получаются чахлыми и слабыми, — перевернувшись на спину, закинул руки за голову Шеньшун. — Строить из камня очень трудно и долго. Ведь его нужно колоть, носить и поднимать на большую высоту, когда стены уже подводятся под крышу. Боги даже создали особого зверя для поднимания камней. У него на спине было так много мяса, что над хребтом он был вдвое толще, чем в груди. Он был так силен, что с легкостью поднимал камни, больше человека в длину и ширину. Поэтому ни одни из каменных домов, построенных по воле богов, не превышает высотой роста взрослого зверя, вставшего на задние лапы. Строители не могли заволочь камни выше. Хотя иногда для него насыпали холмик, с которого он мог забросить груз немного выше своей головы…

— Зверь? Со спиной, на которой так много мышц, что она казалась толще груди? — вскинула голову археологиня. — Большей чуши я еще ни разу не слышала. Но допустим…

Женщина потянулась к телефону, пролистала адресную книгу, выбрала абонента, нажала кнопку.

— Алло! Женя?

— М-м… Кто это? — ответил сонный голос.

— Женя, привет. Это Дамира. Помнишь? Дамира!

— A-а, да, конечно. Мы на банкете вместе были, после защиты докторской у моего дядюшки. Я тебя еще на пиво и раков приглашал. И на шашлык. И ты, кстати, согласилась.

— Я помню, Женя. Просто у меня экспедиция. У нас же археология, каждое лето полевой сезон. Тут вопрос возник по твоей специальности. Ты ведь на биофаке, да?

— Есть такое дело, — зевнул он. — А чего ж так рано-то?

— Одиннадцать часов уже по Москве, Женя! День в разгаре!

— Это кто как ложится, — послышался новый зевок. — Вы чего, откопали чего-то там спозаранку? Ты где?

— В Перми. Скажи, тебе известно крупное животное древности, имевшее на спине очень большую мышечную массу? Ну, такое крупное и сильное, чтобы могло поднять две-три тонны груза на высоту третьего этажа?

— Что за чушь? Живой подъемный кран? Господи, откуда тебе такое в голову могло прийти?

— Ну да, я так и думала, — не особо удивилась женщина. — Извини.

Она отключилась и в задумчивости прикусила ремешок. И тут вдруг ее трубка запела. Взглянув на имя абонента, археологиня ответила, поднесла телефон к уху:

— Женя?

— Да, это опять я. Прости меня, Дамира, я полный идиот. Просто не дотумкался спросонок. Прости, бывает.

— Боюсь, до раков и шашлыков в ближайшее время у меня руки не дойдут, — осторожно ответила женщина.

— Да я не об этом! Ты знаешь, какой на сегодня самый крупный ископаемый ящер?

— Диплодок.

— Фиг вам! Спинозавр! По латыни, кстати, так и называется: Spinosaurus. Что означает: «ящер спинного хребта». Просто как-то из головы вылетело. Ты все про мышцы говорила — а палеонтологи обычно только кости находят. Так вот, спинозавр по строению похож на тираннозавра. Ну, две ноги, мощный корпус. Но в отличие от «рекса», у него на хребтине стояли мощнейшие костяные выступы, каждый в рост человека. Как ты понимаешь, наличие толстых и больших костей предполагает высокие нагрузки и крепление мощной мышечной массы. А если к этому добавить классическое правило рычага, которое позволяет приложить малое усилие к верху кости и получить высокое усилие на самом позвонке, — то, полагаю, выпрямляясь, эта зверюга тонн этак пять, а то и десять поднять могла запросто. Ну, это если относить его собственную массу к известным рекордам. Он весил под десять тонн, высоту имел восемь метров в холке, а в длину восемнадцать. Если вычесть хвост, то, поднимаясь во весь рост, он мог класть современные бетонные строительные плиты на современный пятый этаж, не особо напрягаясь. Хотя, чего я тебе всухомятку рассказываю? Сама можешь в справочниках посмотреть. Слава богу, не в двадцатом веке живем. Все доступно, если в «Гугле» не забанили.

— Да, я посмотрю, — закрутилась Дамира в поисках портфеля.

— Самое смешное в этих ящерах, знаешь, что?

— Что?

— Что из семи известных науке экземпляров все семеро найдены на севере Африки, недалеко от египетских пирамид. То есть, я не хочу сказать, что они эти пирамиды строили, — хихикнул Женя, — но есть в наличии такая забавная шутка палеонтологии. Что еще тут можно сказать? Ну, есть такие забавные теории, что хребтина в рост человека была нужна динозавру для терморегуляции. Типа, он ее солнцу подставлял и так грелся. Но сама понимаешь, для натягивания кожицы кости втрое толще ребер и нафиг не нужны. Слоны вон, для той же цели тонкими хрящиками в ушах обходятся, а всякие ящерицы с плащами — парой коготков. Очень удобно. Надо — поднял, надо — опустил. А стационарный хребет в жаркий день тепловой удар гарантирует вместо терморегуляции. К тому же, все прочие тероподы звероногие без этого хребта жили не тужили, проблем не испытывали. Слушай, а ты меня там случайно не записываешь? — вдруг забеспокоился он. — Если кто узнает, что я все это вслух говорил, да еще посторонним, меня в пять минут с кафедры выгонят! Поганой метлой и с волчьим билетом.

— Нет, Жень, не беспокойся. Что я, не понимаю, что ли? У нас тоже лишнего болтать не стоит, если клейма в биографию получить не желаешь. Потому тебе и позвонила. Мы же друзья?

— Ну, ладно, раз пошла такая пьянка… Есть еще такие зверюги, как стегозавры. Это вообще уникумы. У них на спине росли очень крупные костяные пластины, совершенно никак с прочим скелетом не соединенные. При этом пасть к употреблению пищи совершенно не приспособлена. Повторяю еще раз: не кожа, не хрящи, а кости. Кости… — Трубка захрипела. — Кости предполагают нагрузку… Мышцы… Кормление…

Трубка замолчала, убрав от значка антенны все палочки. Зона действия мобильного оператора закончилась. Дамира кинулась к окну — за ним тянулись поля, поля, поля.

— Вот черт! — Она вскочила. — Шеньшун, что за город мы проехали?

— Не знаю… — пожал он плечами.

— Черт! — Дамира достала ноутбук, открыла, но включать не стала: какой смысл? Если трубка ничего не ловит, значит, и мобильного интернета в вагоне тоже нет. Нужно ждать приближения очередного населенного пункта. Только теперь она заметила возле полки напротив край оранжевого чемодана, ткнула в него пальцем: — А это что?

— Когда ты спала, пришли еще смертные. Опустили полки, легли и стали храпеть. Я велел им уйти. А сам забрался наверх. Мне тут нравится.

— Как ты можешь так поступать, Шеньшун?! — повысила голос Дамира. — Ты относишься к людям, как к животным!

— Как к смертным. Считай меня своей болезнью, и тебе будет проще все это принять.

— Уже не могу, — поморщилась археологиня. — Всего этого я не знала, не знала! Даже больной мозг не способен выдать того, что ему неизвестно. Тебе известно то, о чем я никогда не слышала. Значит, ты не бред…




* * *


Все оказалось даже проще, чем Варнак ожидал. Мощный внедорожник домчал его, Вывея и толстуху до нужного моста всего за пару часов, проглатывая сухие степные километры с такой легкостью, словно несся по автостраде. Ровно в девять утра они остановились возле покосившегося столбика с масляной табличкой: «Стой, стреляют!», и Геката, заглушив мотор, стала с интересом осматривать горизонт через бинокль.

Полигон, раскинувшийся на три десятка километров на восток от мотострелковой бригады, никогда не огораживался. Какой смысл делить заборами выжженную землю вдалеке от жилья и водопоев на свою и чужую? Сколько Еремей помнил службу, сюда даже отары отродясь никто не пригонял. Зелени, особенно весной, тут хватало. Но вот запивать ее скотине было нечем.

Правда, меры безопасности от случайных прохожих на полигоне все-таки были приняты. Выглядели они как земляные валы, нарытые бульдозерами в нескольких местах и регулярно подправляемые в зависимости от интенсивности учений. Назначение валов было простым и понятным: они улавливали пули и снаряды, посылаемые в мишени, не давая смертоносным гостинцам разлетаться куда попало. Все же танковый снаряд на двадцать километров улетает запросто. Правда, неприцельно — но от этого случайной жертве легче не станет. Валы назывались очень просто и понятно: «тир» — и позволяли сузить поиски искомого «снарядного брака» до минимальной площади.

— Дальше не заезжай, — предупредил Гекату бывший лейтенант. — Мало ли что могли на стрельбище притащить. Бывало, вместо мишеней и по тракторам попадали, и по машинам.

Последнее, если честно, чаще случалось не по случайности, а из курсантского хулиганства — и именно поэтому маячить за «тирами» на расстоянии прицельной дальности не стоило. Мало ли кому из стрелков чего в дурную голову взбредет?

Спрыгнув на сухую ломкую траву, он сунул саперную лопатку в чехол на поясе и сразу перешел на бег, вспоминая армейское прошлое. Но за волком двуногому было, конечно же, не угнаться. Вывей домчался до ближайшего вала уже через час, когда Еремей еще и трети дистанции не одолел, закрутился среди частых, но неглубоких воронок, дотрусил до окопа с мишенями, встал над ним.

Пахло тут, понятно, кислым жженым порохом, чесноком, дымом и маслом. Пахло так сильно, что прочие мелочи разобрать было невозможно. Порадовала тишина. Ни поблизости, ни вдалеке не было слышно ни шума моторов, ни голосов, ни лязга железа. Это означало не только то, что стрельбы в ближайшее время не ожидается, но и то, что в тир не пригнали на пристрелку никакой техники. А нет техники — нет и часовых. Пустую степь никто не охраняет даже в учебках.

Вскоре волк принюхался к общему фону и повернул к валу, обходя его у подножия и опуская нос к каждой дырке в земле. Большинство снарядов были, естественно, учебными «чушками». От оставленных ими пробоин несло слабым дымком, а от старых — и вовсе ничем. Снаряды «боевые» оставляли воронки, пахнущие чесночной кислятиной, и только изредка от некоторых дырочек слабо и нежно веяло миндалем. К тому моменту, когда потный и выдохшийся Варнак добежал до тира, Вывей уже успел пометить шесть дырочек с нужным запахом. Человеку осталось только развернуть холщовый мешок и взяться за лопату.

Первая попытка оказалась неудачной — на глубине в полметра Варнак обнаружил изуродованную гранату от РПГ. Тротила в ней, как известно, немного, а вот донный взрыватель, не сработавший на мишени, способен на сюрпризы. Второй находкой оказался стомиллиметровый осколочно-фугасный снаряд «Бахчи» — тринадцать килограммов смертоносного железа… в котором спрятано два кило драгоценной взрывчатки. Третьим подарком стал тридцатимиллиметровый снаряд от той же «Бахчи», и четвертым — еще один стомиллиметровый «фугас». Дальнейшие поиски смысла не имели — двадцать шесть кило груза через плечо он себе уже обеспечил, больше снарядов ему будет банально не уволочь.

Спустя два часа Варнак вернулся к «Хаммеру», осторожно переложил добычу в багажник и перебрался в салон, устало упав на сидушку:

— Поехали! Куда-нибудь километров на десять к северо-западу.

— Почему к северо-западу? — завела мотор Геката.

— Дикая степь. Хочу закончить самую нудную часть подальше от глаз. Там в снарядах взрыватели закисли. Не открутить. Почему не сработали, непонятно. Зачем рисковать? Взрывчатку сольем и выбросим.

— Какой риск? — пожала плечами толстушка. — Нас с тобой такой ерундой не убить. Хотя нет, прости. Ты же вместе с волком. Вот его бы, коли жить хочешь, лучше отпустить в сторонку.

— Ноги жалко. Как остановимся, тогда и отбежит.

Остаток дня больше напоминал пикник, чем диверсионно-подрывную работу. Толстушка, раздевшись, устроилась в шезлонге, загорая на солнышке и попивая мятный коктейль из запотевшего стакана. Варнак кипятил на портативной газовой плитке ведро с водой и одновременно, поставив мангал на пять шагов в сторону, жарил шашлыки. Просто для еды — все же весь день в степи, кушать хочется. Вывей, носясь вдалеке, пытался найти сочных сусликов, но зверьки успешно прятались, оставляя после себя только густой запах сырой пряности.

В ведре варился снаряд. Этому самому безопасному способу переплавки тротила их обучал еще в училище майор Косухин, проведший в поле больше времени, нежели дома. Как взрывчатка ни безопасна — от искры способна и шарахнуть. Незаряженное оружие раз в год стреляет, негорючая взрывчатка раз в год детонирует. Посему боеприпас лучше опустить в воду целиком. Тем более, что ТНТ ее не боится.

Хорошенько прокипятив снаряд, Варнак аккуратно перелил его содержимое в двухлитровую бутылку из-под кваса, опустил в ведро второй. К тому моменту, когда закончились шашлыки — он тоже прогрелся и безропотно расстался со взрывчатым содержимым.

— Вот и все, — бросив на землю опустевший корпус, поднял перед собой бутылку Еремей. — Прошу любить и жаловать: тринитротолуол, температура плавления восемьдесят один градус, нечувствителен к ударам, нагреву, старению и механической обработке, на открытом пространстве горит желтым коптящим пламенем, химически инертен, не меняет своих свойств при намокании. Самое популярное орудие убийства у современного человечества.

— Если этот панегирик должен был меня впечатлить, ты зря старался, — ответила с шезлонга Геката. — Мог бы просто сказать, что нам можно ехать. Желательно сказать это с колена, поднося мне еще бокал ледяного вина.

— Вина нет. Так что коктейль-бар закрыт.

— Тогда ты прав. Давай грузиться.

Вечер и ночь они провели все в том же ресторане. Кабинет, откровенно предназначенный для альковных утех, чем-то привлекал Гекату, побуждая использовать его вместо гостиницы. И вряд ли тем, что здесь не нужно платить за номер — в деньгах триединая затруднении явно не испытывала.

— Ты где-то работаешь? — не удержался от нескромного вопроса Варнак. — Просто интересно, как смены между телами распределяешь?

— Конечно, работаю, — ответила Геката голосом «лягушонки». — Когда требуется кто-то особо умный, либо просто слегка бессмертный. Но ты не беспокойся. На случай простоя у меня имеются некоторые сбережения. Частью в ценностях, частью в самих смертных.

— Вот интересно, как тебя самого Укрон себе в воины ухитрился прибрать? — зевнула развалившаяся на альковном диване «деловая» ипостась. — Почему ты ему служишь?

— Я дал слово, — пожал плечами Варнак.

— О-о, честный смертный! — хмыкнула от стола толстуха, сидя перед ноутбуком. — Какой забавный случай. Немудрено, что ты так понравился нашему леснику.

— Ты никогда не встречала честных людей? — повернулся к ней Еремей.

— Никогда, — как это любила делать Геката, ответ был брошен ему в спину.

Но прежде, чем он оглянулся на «лягушонку», толстуха добавила:

— Смертные либо служат какой-то идее — по причине собственного сумасшествия, — либо ищут корысти по причине своей разумности.

— Смертный может предать за идею, — перекатилась по дивану «деловая».

— За любовь, — добавила «лягушонка».

— За деньги, — припомнила толстуха.

— Из карьеризма…

— По глупости…

— По пьяни…

— Но никогда по честности.

— Естественно! — устал крутить головой Варнак. — Честь и предательство понятия несовместимые!

— Нашла, — вдруг вскинула палец толстуха. — В новостях Пермского края позавчера мелькнула заметка о вырезанной «черными археологами» научной экспедиции. Вчера уже было опровержение, что погибших всего двое, а раскопки велись на Акчиме, выше по реке, столь популярной у любителей водного отдыха… Язык бы журналюгам вырвала за такие репортажи! Ничего не понять — кто, куда, откуда? Зато есть карта. Тоже, наверное, половину переврали, но хоть что-то. Иди сюда, служивый, посмотри.

Варнак, решив немного сквитаться с Гекатой за ее привычку говорить сразу со всех сторон, поднял волка. Вывей подошел к толстухе, поставил лапы ей на колени и заглянул в экран.

— Кроме двух деревень ничего не видно, — ответил Еремей.

— Вот от них и будешь плясать, — парировала толстуха. — Это ведь ты хотел найти усыпальницу. А меня вполне устроит привратник. Пошарю окрест и в ближних городах. Утром рванем. Как делимся?

— Чем? — не понял сразу Варнак.

— Телами, челеби! — презрительно фыркнула «деловая». — Ты уже забыл, что для безопасности наши части должны находиться на удалении? Хотя бы для того, чтобы не умереть от жалкого взрыва бутылки из-под кваса. Ты можешь поехать на машине, доверив волка поезду и моей худой части, либо ехать поездом сам.

— Я предпочитаю поехать сам на мотоцикле, — парировал Еремей. — Купить с утра что-то недорогое, но быстрое и к вечеру вас нагнать. На двух колесах всегда быстрее выходит.

— Отличная мысль. — «Деловая» снова зевнула и закрыла глаза. — Тогда зверь поедет в «Хаммере», а я с тобой.

Разумеется, понятие «я» Гекаты сильно разнилось с тем, как оно воспринималось окружающими. Утром выяснилось, что с бывшим лейтенантом остается не «деловая» ее ипостась, а «лягушонка». Впрочем, Варнака такие мелочи особо не беспокоили. Молодуха — так молодуха. Не дожидаясь отъезда «Хаммера», он взял такси, усадил в него спутницу и, сунув пакет с тяжелыми бутылками в ноги, легко разрешил все трудности, просто сообщив водителю:

— Нам нужен авторынок.

— Это который на Вологодской? — трогаясь, уточнил водитель.

— На котором мотоциклы.

— Вроде как были там «бешеные табуретки». Самоубийцы, елы-палы. Это каким нужно быть дураком, чтобы на таком убоище кататься? Это же считай, что голый… — С каждым новым словом таксист стремительно уменьшал размеры своих чаевых, и когда потрепанная «десятка» затормозила возле заставленного автомобилями переулка, сверх счетчика ему не причиталось уже ничего.

Как это обычно и случается в будний день, выбор техники был небогат. Полста начищенных до зеркального блеска иномарок, вполовину меньше изделий тольяттинского автозавода, несколько «Волг» и «УАЗов». Варнак прямым ходом отправился к обширной выставке китайских скутеров, являющейся верной приметой «уголка мотоциклиста», и за цветастыми «азиатами» увидел несколько родных «Восходов», «Минсков», «Ижей». Чуть поодаль на особой площадке сверкали глянцевыми обтекателями две «Хонды», «Харлей» и белоснежный «БМВ».

— Вот, проклятье, не везет! — сплюнул Еремей.

— Что так? — поинтересовалась Геката.

— Кроме «Ижака», все дохлятики, не разогнаться. А в него масло с бензином при каждой заправке мешать надо. При дальних ходках геморрой изрядный. Нам бы «Урала». Но сегодня, увы, не мой день.

— Эти тоже «дохлятики»? — ткнула она пальцем в глянцевых красавцев.

— Эти соколы не в моей ценовой категории, — со вздохом признал Варнак.

— Деньги не имеют значения, когда речь идет о моей жизни, — ответила «лягушонка» и щелкнула пальцами, подзывая чернявого продавца в камуфляжной футболке и трениках: — Эти на ходу?

— Все новое, клянусь, да! — встрепенувшись, подскочил тот. — Неделю как доставили, по России не ездили ни шага! Лучший товар, не пожалеешь ни разу, красавица!

— Какой правится, челеби? — оглянулась она на Еремея.

— «БМВ», естественно! — ни секунды не колебался опытный мотоциклист.

— Заводи, — скомандовала Геката продавцу.

— Отличный выбор! Ой, какой мудрый человек, все понимает! — Чернявый, сверкая желтыми кроссовками, отбежал к большому ларьку между железными ангарами, почти сразу вернулся, засуетился около могучего железного зверя с растопыренными цилиндрами, что-то отстегивая и переключая. Нажал кнопку, и мотоцикл, выплюнув облачко дыма, уверенно забормотал на малых оборотах.

Еремей, обходя ожившего красавца, удивленно вскинул брови:

— А номера на нем откуда, если ни метра по России не проехал?

— Ай, слушай, пустяки это, только для удобства, — замахал руками торговец. — Сюда-то отогнать надо было его, как иначе? Номер есть — тебе хлопот меньше. У нотариуса договор о продаже запишем, и с ними ездить можно! Как время появится, сам в ГАИ на себя по нему оформишь. Как номера менять при продаже перестали, так удобно стало, правда?

— Правда, — согласился Варнак. Для него в сложившейся ситуации время было слишком дорого, чтобы тратить его на постановку техники на учет. Ездить на «транзитах» — тоже морока. Каждый патрульный документы проверить норовит. Хорошо хоть, номера на мотоциклах сзади, а не спереди. Гаишники замечают неладное уже слишком поздно, чтобы кидаться с палочкой наперерез. Но с номером — куда спокойнее.

— Попробуешь? — отодвинулся продавец. — Только на улицу не выезжай. Там ловят, бывает, когда без документов. Потом платить придется, да?

— Да, да, понятно.

Еремей сел на железного копя, положил руки на руль, на что мотор откликнулся легким повышением оборотов. Проверил, как нажимаются рычаги тормозов и сцепления. Правой ногой нажал тормоз, потом откачнул мотоцикл в ее сторону, убрал подножку, воткнул первую передачу, отпустил сцепление, одновременно добавляя газ. Мотоцикл чуть дернулся, покатился, спрыгнул с площадки. Варнак добавил мощности, переключился, стремительно пр