Book: Теряя наши улицы



Теряя наши улицы

Теряя наши улицы

Эльдар

© Эльдар, 2016


Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Альберт Спьяццатов

Книга посвящена становлению личности. Действие начина- ется в Алма-Ате 80-х годов и описывает с объективной, критической точки зрения мир подростковых банд с их повседневным бытом (гоп- стоп, массовые драки, пацанские понятия и т.п.). За этим идёт описание времён развала СССР через призму зарождающейся сцены алма-атинского панк-рока. Сюжет развивается через по- явление новых персонажей и повествование об эмиграции глав- ного героя, о его нравственной эволюции — одиночество, трущо- бы иностранных мегаполисов, фабричный труд, зависимость от тяжёлых наркотиков (героин, крэк), и, наконец, духовное очищение благодаря усилиям сознательной воли. Центральный посыл книги — развенчание мифа о неизлечимости наркомании и утверждение торжества человеческой сознательной воли даже в тяжелейших случаях любых видов зависимости.


Звуковая дорожка к этой книге находится по адресу www.myspace/almatypunk


Нижеследующий текст является художественным произведением. Все названия, события и персонажи, описанные в данной книге, являются вымышленными или условными. Любое совпадение с действительно- стью является случайным и непреднамеренным.


Иллюстрации Андреа Рокка

«Ибо всякий-то теперь стремится отделить своё лицо наиболее, хочет испытать в себе самом полноту жизни, а между тем выходит из его уси- лий одно сплошное самоубийство, ибо вместо полноты определения существа своего впадают в совершенное уединение».

(Ф. М. Достоевский, «Братья Карамазовы», М. 1973, 326 стр.)

I глава. Побег к пределам известного мира

Теряя наши улицы

1

Всё началось из-за ветра. Дело в том, что ветер в Алма-Ате всегда был явлением до- статочно редким и потому необычным, ведь наш город окружён высокими горами и к ветреной погоде мы привычны не особо.

Помню, что в тот день я вышел на улицу около 10 утра. По ярко-синему небу как всегда неторопливо ползли ленивые пе- рьевые облака, но я сосредоточенно смотрел вниз, старательно обходя зеленоватые, болотно-маслянистые лужи, скопившиеся после ночного дождя на испещрённом трещинами и выбоинами асфальте. Мы снова учились с первой смены, но к первому уроку меня идти ломало. Теперь я раздумывал над тем, стоило ли по- являться сегодня в школе вообще. Я колебался между правиль- ным, но абсолютно бесполезным выбором, и относительной свободой траектории своих движений по улицам. Склоняясь к тому, чтобы сходить всё-таки в школу, я не мог решиться отси- деть за партой больше одного или двух уроков. На некоторых из них монотонное безделье или выполнение непонятных и неинтересных заданий казались настолько непереносимыми, что выбор в пользу прогула становился просто автоматическим. Например, на физике — на неё я ходил в среднем где-то раз в не- делю, от силы. А на химии я за третью четверть вообще не был ещё ни разу, хотя стоял уже конец марта.

В общем, так я и шёл, прикидывая, стоит ли идти на чет- вёртый и пятый уроки — русский язык и литературу, или куда направиться, в том случае если всё-таки ходить туда не стоит, как вдруг, ни с того, ни с сего, меня полностью отвлекло от моих мыслей дуновение ветра в лицо, внезапное и неожиданное. Этот порыв нежного, но в то же время довольно сильного весеннего ветра, напоенного необыкновенной свежестью, энергией и за- пахами тысяч дорог, навсегда запомнился мне, так, словно бы именно с него началось моё взросление.

На уроки я тогда решил не ходить в тот день вообще, а вот до школы прогулялся. В скверике, примостившись на спинке скамейки сидели пацаны с нашего потока, Муха, Адик и Мура, да пара девчонок из классов годом младше, Натаха и Сайка. Они общались и громко, вызывающе смеялись, чуть ли не на весь парк, слышно их было издалека. Подойдя поздороваться, я заодно стрельнул у них сигарету. Они сказали, что в школе на первых двух уроках были, но свалили с третьего. Судя по устой- чивому маяку и по их смешливости, они уже успели с утра кур- нуть анаши.

Закуривать сигарету сразу я не стал, чтобы не спалиться прямо перед школой. Вместо этого, обойдя здание с тыльной стороны, я вышел прямо на тот угол, где все наши обычно курили. В принципе от учителей и завуча никто сильно не тарился. Что бы они нам сказали? Атмосфера в конце восьмидесятых была достаточно нездоровой, потому что высоким был реальный уро- вень подростковой преступности и уличного насилия. Большинство преподавателей предпочитало не связываться напрямую с явными участниками молодёжных банд, хотя на собраниях регулярно и поднимались вопросы о том, почему отдельные уче- ники как-то по особенному, одинаково, одеваются, здороваются и всё такое. Разумеется, драки и случаи вымогательства и изби- ений отдельных учеников вызывали определённый резонанс, и школьная администрация старалась сотрудничать с участковым инспектором в выявлении и пресечении подобных противо- правных действий, но от этого мало что менялось. Помню, когда нас с Федяном выставили с урока этики и психологии семей- ной жизни, нас отправили в учительскую. Директор запрещал присутствие учеников и посторонних лиц в здании школы, вне классных помещений во время уроков. В учительской от делать нечего мы порылись по шкафчикам и обнаружили целые досье на некоторых пацанов и даже карту нашего района с указанием отдельных мест в сквере и во дворах, где были замечены регулярные сборища больших групп подростков. Впечатление было неприятное — ведь, оказалось, что за нами следят, наши дей- ствия записывают и на нас доносят, а мы и не подозреваем.

За углом, «на курилке», одиноко стоял, подпирая стену, мой одноклассник и кореш Федян. Он, как и я, был СПС, сам-по-себе, то есть пацан не при делах и не из банды. Мы с ним нередко про- гуливали уроки вместе и довольно много, живо общались. Нам было о чём поговорить, особенно за панк-рок. Кроме нас в горо- де эту музыку слушали очень немногие. У одного парня с нашего района, но из другой, более престижной школы как-то гостил по программе обмена американец, который записал ему на кассе- ту сборник панк-рока. Самому ему вроде бы не понравилось, а вот для нас с Федяном эта кассета стала настоящим откровени- ем. Помню, как тот типок поставил её нам, когда мы заходили к нему прогуливать урок физкультуры, и с первых же гитарных аккордов мы с Федяном просто прилипли к магнитофону и уже не отрывались все 90 минут, а потом ещё и крутанули всю кас- сету по второму разу. Там было записано много разных групп, в основном английских и американских, и каждая была особен- ной, но все звучали просто фантастически.

Федян общался с неформалами, потому что болел за «Кай- рат», местный футбольный клуб, выступавший в Высшей лиге, и на стадионе собиралась довольно внушительная толпа его дружков, футбольных фанатов, превосходившая количеством любой «район» средней руки. Хотя поодиночке многим из этих парней с длинными волосами, или бритыми висками жить на своих районах до сих пор приходилось довольно сложно, ког- да они собирались на матч, или шли всей своей толпой на кон- церт, никто из дворов, по которым они шли не решался подойти к ним, чтобы на них наехать. В будние дни Федян тусовался с ними у 28-этажки. Я нет-нет к ним захаживал, когда болтался по городу — и на тусовку, и на Южную трибуну. Швед, Федяновский друган из физкультурного, рассказывал по накурке много инте-


Теряя наши улицы

ресных баек про свои выезда, на третьей полке или автостопом по стране, про города, вписки, людей, приключения. На стадионе он преображался, горланя в рифму прикольные речёвки, кото- рые мы подхватывали хором или делая нет-нет сальто-мортале прямо с зажжённой сигаретой в зубах. В основном благодаря ему, их фанатскую группировку «Южный легион» знали и по Со- юзу. К ним в гости тоже нет-нет выбирались такие же, как они: «спартаковские», «зенитовские», правда, мало и редко. Далеко, да и город по союзным меркам неформалов считался опасным, или, по их выражению, «гоповским». Наших же, «кайратовских», уважали за самоотверженность, с которой они следовали за лю- бимой командой на огромнейшие расстояния вокруг 1/6 суши планеты. Федян, например, всё лето провёл в выездах со Шве- дом, даже на «Монстров рока» попал в Москве. Поэтому, у него точно полно было всяких знакомых и потенциальных вписок по всей нашей огромной стране. Я мысленно прокручивал всё это в голове, подходя к курилке.

— Здорово, Федян, — он широко улыбнулся в ответ, пожимая руку. — Как она?

— Потихоньку. Русский уже начался. Вот, стою, думаю — захо- дить, нет.

— Давай прогуляем, а? — говорю, прикуривая от его бычка.

— Давай! А куда двинем?

— Не знаю. Может опять в «Искру», мультики смотреть за 10 копеек? «Ёжика в тумане».

— Так там утренний сеанс через 20 минут начинается. Не успеем.

— А, да, точно… Классно было бы заломиться к кому-нибудь на хату, но щас никто наверно дома не сидит. Все типа учатся.

— Может к Коту в кинотехникум заскочим? Он только с вы- езда вернулся.

— Датычё!Агдематчбыл?

— В Кишинёве.

— И он в такую даль один ездил?

— Они вдвоём со Шведом.

— Круто! — и, чуть помолчав, добавляю. — А сам не хотел бы сейчас тоже сорваться, куда-нибудь прокатиться?

Федян ухмыляется с каким-то довольным видом. Видно, что у него такая мысль тоже в голове уже давно гуляет.

— Давай куда-нибудь рванём, а, Федян? — продолжаю, вооду- шевляясь, я. — Прямо сегодня. Мы бы тоже могли как Кот со Шведом, классно же. Снялся, поехал…

— Да сейчас просто все матчи в ближайшие три недели будут домашние.

— А зачем обязательно на футбол? Можно и не на матчи, про- сто так, по фиг. Прикинь все на химии, а мы в вагоне катим по всей стране, блин, вот красота.

— А поехали как раз с Котом перетрём на эту тему, пусть рас- скажет, что там да как сейчас на трассе.

— Давай с ним почирикаем, — соглашаюсь я.

И мы выходим со школьного двора, пролазим через дыру в сетке-рабице прямо под окнами кабинета химии, воодушевлён- ные принятым решением и сделанным выбором. Свежий мар- товский ветер продолжает ерошить волосы и нежно обдавать лицо запахами тысяч дорог. Ярко светит ласковое весеннее солнце.

2

Тем временем урок химии заканчивался у старшекласс- ников, в 10 «Б». Султанбек Галиев, угрюмый, молчаливый тип, пользующийся непререкаемым авторитетом в среде городской шпаны, не мог отвести глаз из-под третьей парты слева. Филипп Башмачков, новенький, парнишка с аккуратной стрижкой «Мо- лодёжная», который перешёл в нашу школу с начала календар- ного года, приехал сегодня в нулёвых бежевых туфлях австрий- ского производства с пряжками. В принципе, Башмачков был довольно безобидным мальчиком (потому что никто бы не на- звал его пацаном), учился не очень, но был неплохо подкован в политэкономии, и его почти сразу назначили комсоргом.

«Вот эти салики бы мне не помешали — думал Султа — сейчас у каждого щегла на районе нормальные шкеры, почти все уже мотаются или в адиках или в саликах». Кроссовки «Адидас» он себе накатал на прошлой неделе в 56-й школе, как раз в цвет к спортивному костюму «Пума», который он снял во второй чет- верти во время общего рейда по микрам. А вот туфли «Саламан- дер» он себе приглядывал по городу ещё с начала весны. Он и не ожидал, что они заявятся к нему прямиком в класс.

— Башмак, иди-ка сюда, — эти не предвещающие ничего до- брого слова Филя услышал на перемене сразу вслед за тем не- приятным видом уличного посвиста, который слышишь когда кто-то, вытянув губы в трубочку, громко втягивает в себя воздух, вместо того, чтобы выдыхать. Султанбек, лидер местной шпаны, стоял в компании одноклассников Санька и Вована с «Форта» и девятиклассника Мухи, «Каганатовского» щегла.

Хоть Галиев, и недолюбливал Башмака за его активность в школьной ячейке ВЛКСМ, но вроде до сих пор нормально с ним здоровался, и никаких проблем с ним не возникало, поэтому

Филипп, отогнав набежавшее чувство тревоги, подошёл к паца- нам, напустив на себя довольно беспечный и приветливый вид.

— У тебя какой размер обуви? — при этом вопросе к Филиппу сразу же вернулись все сомнения и начала доходить вся непри- ятность ситуации, в которой он невольно оказался.

— Тридцать девятый — соврал он, не моргнув глазом.

При этих его словах Муха сощурился и присел на корточки, внимательно разглядывая новые Филины туфли «Саламандер», потом медленно поднялся.

— Он пиздит, Султа, — прогнусавил он. — У него сорок второй, сто пудов.

У Галиева в глазах промелькнуло что-то такое, от чего у Фи- липпа вдоль позвоночника побежал неприятный холодок.

— А ты знаешь, что за наёб в косяк загоняют? — тихо спро- сил он. Филипп догадался, что за то, что он соврал, теперь у него не только отнимут дефицитную обувь, за которой мать полдня отстояла в очереди, чтобы подарить ему на день рожденья, но ещё и будут вымогать деньги. Он попытался быстро сориенти- роваться, несмотря на дикую дрожь в коленях. Что можно сде- лать в этой ситуации? Лучше всего было бы позвать на помощь. Если бы только в этот момент появился кто-нибудь из препода- вателей. Тогда этим хулиганам пришлось бы отвечать не только перед педсоветом, но и перед милицией. Иначе они уже не от- станут. Никогда. Ни за что. И тут он решился попытаться уйти от уже вовсю нависавшей над ним тени зловещей судьбы.

— Ладно, ребята, я лучше пойду, — и он предпринял самую отчаянную из возможных попыток обойти стороной Султанбе- ка, оттиснув к стене Вована, но мгновенно получил такой удар в солнечное сплетение, что на минуту весь мир поплыл у него перед глазами, пока он пытался поймать воздух и восстановить нормальное дыхание. Часто открывая рот и шлёпая губами, в попытке вздохнуть, он стал похож на рыбу, которую забавы ради вытащили из аквариума и бросили подыхать на подоконнике первоклашки. Он лишился всякой возможности упираться нога- ми и сопротивляться, пока его тащили в сторону мужского туа- лета и с силой вталкивали внутрь. Филипп успел восстановить дыхание, но сильный толчок и нарушенное равновесие, пока он стремглав летел на противоположную стену и сползал по гряз- ному, белому кафелю всё ещё не давали ему возможности нор- мально соображать.

— Снимай салики, ты, чертобес, падла, комсюк, — Султанбек, не давая Филиппу опомниться сильно и быстро провёл ему двумя пальцами по глазам, от чего у него из глаз посыпались искры. Он понял, что теперь у него не только будут всё время вымогать деньги, но с ним ещё и никто не будет здороваться за руку. Почему ему так сильно не повезло? За что жизнь так сильно и незаслуженно наказывает его? Неужели только за то, что он послушал внушения отца и пытался наверстать посред- ственную успеваемость активностью в комсомольской ячейке? Самое обидное, что ему никогда особо не нравились все эти комсомольские собрания. Ему стало жалко себя, и из глаз не- вольно потекли слёзы. Видимо этот человек морально сломался именно в тот момент. Он пытался сдержать свои слёзы, но они продолжали течь, вместе с соплями, пока он снимал свои новые туфли и отдавал их своему неумолимому однокласснику.



3

Из многолюдной, разноцветной толпы на перроне неожидан- но появлялись всё новые знакомые лица. Новость о нашем ско- ропалительном отъезде успела широко распространиться, пока мы занимали у знакомых деньги на билеты и еду. Железнодо- рожные билеты обошлись нам по 15 рублей, потому что их нам купили вполцены Кот с однокурсником по своим студенческим билетам. Хорошо было бы конечно иметь с собой ещё и справки со школы на случай проверки, но откуда их взять? Я сам был удивлён при виде количества пришедших проводить нас в даль- нюю дорогу. Кто-то из них желал нам счастливого пути, кто-то говорил, что завидует нам. Однако у нас не возникало и тени сомнения, что никто не сдаст нас родителям и нас не снимет с поезда милиция на полпути.

У меня в жизни так не захватывало дух, как в тот момент, когда поезд, наконец, тронулся в пять вечера. Впереди лежала долгая и большая дорога. Сама жизнь впереди была долгой и большой, и, пожалуй, это от неё самой в тот момент у нас так сильно захватывало дух. Так чего было ждать? Надо было жить, двигаться, видеть как можно больше интересного, вдыхать в себя ветер перемен, такой же непостоянный и изменчивый, как сама наша жизнь.

Например, самый красивый закат, конечно же, можно было увидеть только из окна прокуренного тамбура, как я и предпола- гал. А как приятно было засыпать под стук колёс плацкартного вагона! Я занял нижнюю полку, Федян растянулся на верхней. Около пяти утра меня растолкал проводник: «Это ты выходишь на Тюлькубасе?». «Чё? Где?», я даже не сразу понял, о чём он говорит. «Я же до Москвы еду, братан!». «А, извини», и он пошёл дальше. Я снова заснул.

В эту ночь мы оставили позади зелёные долины Юга. С утра в окне потянулись сухие, бесплодные степи, однообразные на- сколько хватало глаз, до самого горизонта. Мы много времени проводили в тамбуре. Несмотря на начавшийся сигаретный дефицит, «Полётом» и «Риском» без фильтра мы затарились основательно. На еде, правда, приходилось экономить. На обед скинулись мелочью и пришли в вагон-ресторан взять по паре рогаликов да бутылку «Пепси-колы». Буфетчик открыл нам бу- тылку, но когда мы попросили стаканы, он радостно так ухмыль- нулся, подмигнул нам и говорит: «А вы, ковбои, пейте из горла прям». Мы с Федяном переглянулись и, не сговариваясь, разва- лились на скамейках за ближайшим столиком, закинув на стол ноги в стоптанных «адидасовских» кроссовках. «Э-э, ребята вы что делаете?», бармен не только встревожился, но ещё и, ка- жется, возмутился. «Так ты ж нам сам сказал, как ковбои пить», удивился Федян. Тогда он с недовольным видом вынес нам пару гранёных стаканов. «На, бери, только ведите себя нормально, по-человечески».

Вторые сутки, как и первые не отличались разнообразием, ни снаружи, в степях за окном, ни внутри плацкартного вагона No 13. Ландшафт менялся с голых холмов и скал на плоские степи, и даже полупустыню. Убогие саманные мазанки, оди- нокие могилки, совхозы, сборно-щитовые дома с шиферными крышами, полустанки, возможно, населённые исключительно путевыми рабочими в оранжевых жилетах. Городки, застряв- шие в укладе XV века, с незаасфальтированными улицами, тонущими в весенней хляби «Запорожцами» да «Москвичами» и клонированной водонапорной башней из рыжего кирпича у каждого вокзала. Мы развлекались тем, что рассказывали вся- кие небылицы про столичную жизнь другим пассажирам. Про- сто придумывали всякую чепуху прямо на ходу и с упоением гнали. Бабули всему верили, цокали языками и качали голо- вами. В общем-то, можно сказать, что просто было настроение хорошее, вот мы его и поднимали всем окружающим. Потом засели с ними в подкидного. По вагону периодически пробе- гали торговцы, раскладывали книжки, сувениры, трясли перед глазами вкусной на вид копчёной рыбой из Сырдарьи, но мы терпели. Торговцы мчались дальше. А скорый поезд всё бежал и бежал, с востока на запад и с юга на север, оставляя всё дальше и дальше позади все привычные, обжитые подворотни и насиженные скамеечки нашего района.

Под конец второго дня, мы проезжали необычный город, весь такой нарядный, разноцветный, многоэтажный, совершен- но непохожий на остальные советские города. Наш сосед, груз- ный молчаливый мужик, у которого мы как-то до этого стырили булочку с изюмом, ни с того ни с сего начал нам рассказывать про этот город, Карабулак, что там открыли большое нефтега- зовое месторождение, что дома эти были возведены строителя- ми из Чехословакии и ГДР, что открытая нефть положит начало большому международному проекту, о том, зачем вообще нужны нефть, газ, как их ищут и т. д. Мы с Федяном почти ничего не по- няли, но подумали, что интересно было бы, наверное, пожить в этом городке. Станция называлась «Лавразия». После неё, на третьи сутки пейзаж начал стремительно меняться и оживлять- ся. Города сменялись густыми лесами, равнинами, лугами с жи- вописными деревеньками, широкими реками. Теперь мы ехали по России.

Нетерпение начало стремительно нарастать по мере прибли- жения к Москве. Подмосковье представлялось бесконечным. Каждая маленькая станция казалась предпоследней, но они всё тянулись и не кончались. Но вот, наконец, мы въехали на тер- риторию Казанского вокзала, и уже через несколько минут мы смогли выпрыгнуть со своими нехитрыми пожитками на твёр- дую землю. По перрону мимо нас прошло с хмурым, сосредото- ченным видом около 15 человек в широких штанах и кепках. Казанские пацаны. На нас они не обратили никакого внимания. Они приехали грабить и вымогать деньги у своих московских сверстников. Известная история. Ажиотаж вокруг молодёжных банд и уличного насилия в советской прессе концентрировался как раз вокруг Казани, возможно, как раз из-за их дерзких на- бегов на столицу. А если бы и Алма-Ата находилась на том же расстоянии от Москвы, что и Казань?

Через подземный переход мы вышли на широкий проспект, залитый ярким солнечным светом. Да-а-а. Это действительно ги- гантский город. Всё двигается, мельтешит, торопится. Не знаю, приятно ли здесь было бы жить, но побывать здесь явно стоило. И ещё как! А разве у нас с Федяном был шанс приехать сюда от школы с экскурсией? Нас никогда не принимали в экскурсион- ные группы.

Вообще-то раньше Москва была совсем другой. Федян рас- сказывал мне за эту тему, пока мы бродили по району Маросейки. Почти всю свою историю она была небольшой, довольно тесной, уютной и двухэтажной. Городом больших, открытых пространств и размашистых панорамных перспектив, она начала становиться уже в нашем веке. Но именно это нас подкупало в Москве сей- час, соответствовало нашему настроению. В одном из подзем- ных переходов нас подозвали четверо парней старше школьного возраста, кавказской национальности. Мы сразу почувствовали опасность, но я без колебаний подошёл прямо к ним и поздоро- вался за руку, как со старыми знакомыми. Кавказцы, вроде бы до этого прикидывавшие нас на взгляд, разговорились со мной, начали расспрашивать про Алма-Ату. Особенно их почему-то ин- тересовало наличие у нас в городе «волосатых». «Не, братан, у нас бы таких сразу под пресс пустили, ты чё, у нас их нету, это же тебе не Москва», отвечаю я. «А здесь этих мразей фашистских полно, мы их специально ходим, ищем и мочим», говорит мой новый знакомый и показывает, что руки у него специально забинтованы эластичными жгутами. В общем, отделались мы от них довольно быстро и без проблем, хотя один и попросил у Федяна значок по- носить. Я его отмазал, типа он не может его снять, подарок от лю- бимой сестры на память. Федян остался при своём значке.

Перекусив в пельменной, мы отправились в Бирюлёво, рай- он, где жил Туча, знакомый Федяна, из «коней». Нам пришлось по- петлять, пока мы нашли нужный адрес. Это был район многоэтажных домов-муравейников. В тусклых подъездах темнели входные двери с несколькими звонками, потому что за первой входной дверью открывался коридор с десятком квартир. Нам открыла его бабка со смешным акцентом, то ли хохлушка, то ли татарка. «А, опять хванаты! Нету его Шкандыбается где-то, не знаю я». Пока ждали его во дворе, решили взять пива в гастрономе, ещё и потрещали с местными мужиками в очереди. Тех удивил наш внешний вид — плащи и кепки, здесь молодёжь так не одевается. «Ребята, вы из мафии что ли?», ну и дальше на эту тему, с анек- дотами и пр. Потом мы расположились на скамеечке, прямо у Тучиного подъезда. Пиво на голодный желудок шло нормально, аж залетало, правда, пьянеть мы начали тоже быстро, и аппетит проснулся не детский. Слава богу, Туча не сильно припозднился. Он оказался добродушным, флегматичным увальнем, старше нас лет на пару, с густой шевелюрой и щёточкой юношеских усиков. Но вот принять он нас у себя дома к нашему разочарованию не смог, из-за проблем с отчимом. В ход пошёл запасной вариант — в детском садике, в его дворе можно было договориться со знако- мым сторожем, накидать в одном из помещений маты и спокойно спать до рассвета, пока дядя Боря нас сам не разбудит. «Покатит, не впервой», прокомментировал Федян, «Фанатский вариант!». Пока общались, взяли ещё пива, подтянулись дворовые девчонки, знакомые Тучи. Одна из них, Настя, предложила нам водки, у неё была с собой початая бутылка. Туча отказался, потому что не хотел лишних скандалов с отчимом, а Федян сказал, что не пьёт водку. После того, как девчонки и Туча начали его подъёбывать на этот счёт, я просто не мог отказаться, хотя ни разу в жизни до этого не пил водку. Взял из рук Насти наполненную до краёв стоп- ку и опрокинул в себя, всё как надо, как видел у наших дворовых алкашей, хотя эта водка у меня чуть не полезла обратно сразу же. Мало того, я, вслед за первой, попросил её налить ещё. Я же не мог опарафиниться как Федян перед симпатичной девчонкой, мне почему-то хотелось произвести на неё впечатление. Тем вре- менем Туча начал рассказывать про нас, как мы свалили из дома, прямо из школы, за 3000 километров, просто потому что нам по настру стало попутешествовать. У меня тоже развязался язык. И всё время пока разговаривали, я чувствовал на себе Настин взгляд, в котором любопытство, сквозившее с самого начала, постепенно сменялось пониманием и симпатией. От анекдотов мы переходили к каким-то абстрактным рассуждениям «чисто за жизнь». Не помню как, но когда стемнело мы всей компанией были уже в садике. Откуда-то появилась ещё водка. Пили уже все — и Туча, и Федян, и дядя Боря. Нормальный, кстати, мужик, по приколу. Ещё более непостижимым для меня образом я не помню, как оказался с Настей наедине в какой-то тёмной комнате, как мы целовались лёжа на раскладушке, и как мне потом стало так приятно, как никогда ещё до этого в жизни не было…

Память начинает более-менее включаться в рассветные часы следующего дня, когда нас расталкивал дядя Боря: «Давайте, пар- ни, а то нас всех начальство накроет. Вернётесь вечером». Жут- ко раскалывалась голова. Пока мы бродили по утренним бирю- лёвским улицам в поисках прохожих, у которых можно было бы стрельнуть сигарет и огонька, нас обоих мучила тошнота. Кроме того, очень хотелось пить. «Во шланги пересохли-то, а», сокрушал- ся Федян. После восьми отправились к Туче, оказывается, он нас звал к себе утром, когда уйдут родители, этот момент совершенно ускользнул от меня.

Туча разговаривал бодро, хотя по глазам было видно, что его тоже мучает похмелье. «Как самочувствие, друзья мои?», не без иронии поинтересовался он у нас и тут же сокрушённо покачал головой. «Опять накирялся, бля. Я подвязать хотел, знаете же, го- ворил вчера. Отчим, сука, заебал». Мы устроились у него в комна- те, увешанной флагами и плакатами. У него было довольно много виниловых пластинок и бобин, ещё больше кассет, в основном русский рок, который мы решили тут же заслушать, потому что бабка всё равно полуглухая и спит. Туча разложил на газетке ва- рёную колбасу, чёрный хлеб, пару банок с килькой в томатном соусе. Желудки начали активно и громко выделять свои соки. Потом, порывшись в чулане, он добавил к натюрморту батл во- дяры. У родителей спёр что ли? «Царица стола», объявил он с по- бедоносным видом, вскрывая пробку ножом. Невозможно было не порадоваться вместе с ним. Видно было по блеску в его глазах, как страсть к водке окончательно побеждает в нём страх перед нудным и отравляющим молодые годы отчимом.

Честно говоря, я ни разу в своей жизни не видел, чтобы кто-то пил водку с утра. Возможно, я согласился выпить только потому, что это было необычно. К своему приятному удивлению, когда я протолкнул в себя через «не хочу», первые две-три стопки, голов- ная боль, тошнота и дурное настроение начали меня стремительно отпускать. Как назло все песни на его кассетах были про одно и то же: пьянка, похмелье, или вообще какой-то бред, видимо, про белую горячку. Туча начал рассказывать нам про этих музыкантов разные истории. По его словам это действительно было своеобразное со- общество хронических алкоголиков, или, по крайней мере, очень сильно пьющих людей, все из Ленинграда, которые регулярно проводили подпольные концерты в обеих столицах, как правило, превращавшиеся в грандиозные массовые пьянки и дебоши. Ино- гда милиции удавалось срывать эти мероприятия и тогда и самих музыкантов, и слушателей развозили по вытрезвителям. Оказыва- ется, почти у всех этих ленинградских рок-музыкантов рано или поздно возникали проблемы с органами правопорядка. Я подумал, что за одно это их, наверное, можно было бы уважать. «Слышь, Туча, а панк-рок там не играют?», спросил Федян, и мы наперебой начали рассказывать про нашу любимую кассету и записанные на ней группы. «Да вы шутите? В Питере полно панков. Если где-то в Совке и можно услышать панк-рок, так это в Питере. Ну, может ещё в Прибалтике, но там вы не поймёте ни хрена, они только на своём поют». Короче, мы с Федяном тут же решили ехать в Питер. А что нам стоило? В принципе, нам было всё равно чем заниматься и куда двигаться — главное, чтобы не пропадало это пьянящее ощу- щение полной свободы.

Провожал нас Туча, тем же вечером, после того как мы дружно проспались у него. На Ленинградском, в ожидании поезда, мы с ним ещё попили пива. Отпив чуть ли не полбутылки одним глот- ком, отдышавшись, он неожиданно повернулся ко мне: «А ты молодец, Алик, шустрый паренёк. Трофей не захватил?» и он пере- мигнулся с Федяном. «Какой ещё трофей?» не понял я, но он по дружески подтолкнул меня локтем. «Настины трусики!» и они с Федяном захихикали, а по мере того как у меня краснели уши, они начали уже вовсю громко хохотать.

4

Ленинград показался нам мрачным и неприветливым, хотя и очень красивым городом. Не очень весёлый вид и погода так себе. Правда, с архитектурной точки зрения, местами довольно элегантно. Историчка рассказывала нам, что строили его по зака- зу Петра I европейские архитекторы, в основном итальянские.

В метро Федян прицепился к какому-то панку с покрашенным хной «ирокезом», подвалил к нему и начал внимательно изучать его многочисленные значки, как если бы тот был экспонатом на витрине. Рыжий был, кажется, доволен подобным вниманием. «Это наш Гарик», с каким-то особым развязным и в то же время дружелюбным тоном объяснял он. На доброй половине его знач- ков красовался какой-то тип с нарочито глупым выражением лица и нелепой причёской. Оказалось, что это Илюша Угорелый, фронтмен группы «Выпивон». Здесь это считалось за подлинный, крутой панк. Они и ещё какая-то банда, «Дрочилы» кажется. Ког- да мы объяснили Ржавому, (оказалось, его так и погоняли), что мы приехали из далёкой Алма-Аты чуть ли не специально чтобы послушать панк вживую, у него аж глаза на лоб полезли. Правда, пришлось ему нас разочаровать: «Не, ребят, с канциками щас глу- хо», загундосил он. «Мусора гайки закручивают, нигде организо- вать не удаётся. Мы тоже стараемся им глаза не мозолить. Раньше на „Сайгоне“ собирались, или на Казани там, а щас все на Авто- во, да на Лигово тусуются». Эх, блин, скучно как. А со впиской у вас как? «Ну как, можно вписать, на чердаке где-нибудь. Тока там осторожно надо. Где знак нарисован, типа „Стоянка запрещена“, лучше не ночевать… Сам я в коммуналке живу с родителями, но у нас чердак запаянный».

Потом мы шатались с ним и его дружками по Автову, пиная пустую конcервную банку и распугивая этим прохожих. В какой- то рюмочной они уговорили девушку за барной стойкой поста- вить нам кассету с «Выпивоном», но нам он почему-то абсолютно не понравился. Кассетный «Романтик» сразу же начал извергать какие-то ужасные вопли и завывания, наложенные на какофони- ческий шум, производимый целым оркестром духовых, клавиш- ных и струнных инструментов. Словно студенты консерватории провалили сессию и взбесились. Это было вовсе не похоже на тот панк-рок, к которому мы привыкли — на звуки улиц чужих и далёких городов, чья жизнь видимо почти не отличалась от ре- альности наших собственных улиц. Из другой оперы вроде. Пор- твейн, их любимый, культовый напиток, который мы обильно по- требляли весь вечер тоже вставлял не особо, в основном, потому что был чересчур сладким. Ещё у этих пацанов считалось круто залезть у всех на виду в одежде в фонтан. И этот прикол мы как-то не оценили, потому что не было у нас никакого желания коротать ночь вымокшим до нитки в этом промозглом городе с такой бо- лезнетворной погодой. После одиннадцати все заторопились по домам. Ржавый сказал, что если он до полночи дома не появится, родители, блин, его «с говном схавают». «Ну ты, бля, совсем как Золушка», заметил Федян. «Точно, точно, Золушка. Давайте ему новую кликуху дадим. Гы-гы-гыг», загалдели дружки Ржавого. По чердакам нас водить никто не вызвался, да и у нас особой охоты не было. Мы отправились на вокзал.



В зале ожидания я от нечего делать начал листать самиздатов- скую печать, которой в изобилии снабдили меня Ржавый и ком- пания. В частности, это была 180-страничная газета «Сидорофф» в формате А-3, и толстый глянцевый журнал «Небыдло», весьма приличного качества. Большинство материалов было посвящено «Выпивону», состояло из рецензий на их бесчисленные магнито-альбомы, сборники стихов и эксперименты в живописи, отчётов об их концертах и гастролях по Ленинградской и Московским об- ластям, биографиям их родных, близких и домашних животных. Стиль авторов этих причудливых статей был восторженным и до- вольно цветистым. Оценки творчества «Выпивона» звучали при- мерно так: «Сочетая в себе мудрость древнегреческих киников и эпатажность французского дадаизма, «Выпивон» окончательно доказал всему миру, в первую очередь, Западу, что панк-рок — это отнюдь не трёхаккордные песни уличных маргиналов, духовных кузенов совкового гопничества, а, напротив, высокое искусство… Тем самым «Выпивон» недвусмысленно разместил столицу Север- ной Пальмиры в самом центре европейской карты рок’н’ролла… «Выпивон» звучит западнее самого Запада, и хотя на Западе о наших ребятах пока не знают, рано или поздно лавры авангарда панк-движения, пионеров и послов панк-рока в Стране Быдла не минуют их…». Где-то на этом месте я начал клевать носом, а ещё через 10—20 статей в том же духе я окончательно вырубился где-то на пару часов. Меня разбудил какой-то инстинкт самосохранения. В другом конце зала менты распихивали парнишку, чтобы увезти его в участок. Я растолкал Федяна, и мы технично вырулили от- туда к кассам, прикинувшись пассажирами. Изучая расписание, ко мне пришла новая идея. «Федян, а поехали дальше на Запад. Помнишь, Туча что-то про Прибалтику говорил. Сколько у нас ещё фишек осталось?» Денег хватало на билеты в Вильнюс в один конец.

Время до поезда убивали, болтаясь по городу. Кому-то мо- жет показаться смешно, но, благодаря Достоевскому, у меня в третьей четверти были круглые пятёрки по литературе. Все ров- ные пацаны знали, что на лит-ре я могу занять время, подняв руку и зарядив на полчаса телегу за этого писателя, его мысли, его персонажей. Поэтому все эти дворы-колодцы, проспекты — Майорова, Римского-Корсакова, Невский, канал Грибоедова, Пять углов, улицы Герцена, Дзержинского, Маяковского, Гражданская, Казначейская, Пржевальского, Кокушкин мост, Сенная площадь, Васильевский остров, Крестовский, Тучков мост, Петроградка, бес- конечность Большого проспекта — всё это мне о чём-то да говорило. Бередящие душу письма Макара Девушкина, бредовые сны Рас- кольникова, в ужасе отшатывающаяся от топора полоумная Ли- завета, сестрица старухи-процентщицы, ангельская доброта Сони Мармеладовой и отвратительное самоуничижение её папаши, святая простота князя Мышкина, фатальная страстность Настасьи Филипповны, угрюмое мужество Рогожина… Все эти причудливые персонажи, удивительные, подчас фантасмагорические перипетии сюжетов… Я расчувствовался, конечно, и начал грузить Федяна на эту тему, но он слушал с отсутствующим видом. Такой непробивае- мый тип, честно говоря, когда ему надо, уходит в себя полностью. «Стало быть и тогда Солнце здесь так светило!», внушал я ему свои мысли словами Раскольникова, на что он безаппеляционно заявил, что его абсолютно не интересует и никогда не интересо- вало, что там творилось в воспалённом воображении эпилептика, который катал в покер и строчил книжки, чтобы поднять бабло. И опять замолчал…

От жратвы мы разумно воздерживались. Тот короткий проме- жуток времени, на который мы отрубились на вокзале, всё-таки в какой-то мере помог нам восстановить свои силы. Их хватило, на- верное, ровно до поезда, потому что в свой вагон мы залазили уже никакие. С непередаваемым чувством облегчения я бросил свои кости на верхней полке. Федян остался снизу, а потом вообще по- тихоньку свалил в другой конец вагона, чтобы заобщаться с про- водницей, маленькой, крепко сбитой блондинкой, где-то лишь на пару лет старше нас. Ему никак не давало покоя то, что у меня в Москве вышло с Настей, что я его так бессовестно опередил.

Несмотря на усталость, сон почему-то никак не хотел при- ходить, и я разговорился с соседом, высоким, черноволосым парнем, Коляном. Он оказался местным вильнюсским. Недавно отслужил где-то в Средней Азии, в наших краях. У него остались очень хорошие впечатления от местных людей, может быть даже слегка преувеличенные. А может это из-за контраста со своими земляками. «Лабусов», как он их называл, он терпеть не мог, просто на дух не переваривал, даже не знаю почему.

То, зачем мы едем в Вильнюс, он не совсем чётко понял. В его глазах мы были бродягами, а это слово он произносил с уваже- нием. Сказал, что с радостью покажет нам город и что у него нам запросто можно будет перекантоваться. Так, пока Федян крутил свои беспонтовые шашни, я нашёл нам вписку. В конце концов, под ставший уже родным стук колёс я провалился в тяжёлый, глу- бокий сон.

Расталкивал меня Колян. «Вставай, братуха, приехали. Твой кент уже на улице». Федян с нашими сумками действительно уже стоял на перроне в предутренних прибалтийских сумерках. Судя по его роже ушедшего в себя мыслителя, можно было подумать, что ничего у него с этой проводницей не срослось. Но, на самом деле, вполне может быть, что что-то и получилось, по нему всегда трудно сказать. Мы закурили и потопали по направлению к выходу в город.

У Коляна дома интересно оказалось — чисто, аккуратно, всё по полочкам. Больше всего меня прикололи окна, я нигде таких не видел — их можно было открывать просто, как наши, или, повернув ручку, так, что сама рама, приоткрываясь сверху, повисала вниз. Хитрая канитель. Колян сказал, что, говорят, за границей в боль- шинстве домов окна такие. «А ты сам был за границей, Колян?», пошутили мы. За границей нам с Федяном побывать, конечно, не придётся, думали мы. Это только если в Москву куда-нибудь посту- пить, а для этого, по крайней мере, учиться нормально надо было.

В холодильнике у Коляна всё тоже было в порядке. Накормил он нас вообще душевно: яичница с ветчиной, хлеб с маслом, сыр, колбаса, кофе. Сигареты он тоже курил вкусные — «Яву». Мы то в тот момент уже перешли со «Стрелки» на «Друга» и «Беломор». Общать- ся с Коляном было интересно. Он любил одну бабу, Наташку, но ви- дел её нечасто. Всё вздыхал, пока рассказывал о ней. В основном, она приезжала к нему по пьяни, рассказывала какой он классный, плакалась ему в жилетку на свои проблемы, в том числе и с другими парнями. Колян, казалось, обладал феноменальным терпением и бесконечной добротой. Ну, по крайней мере, пока речь не захо- дила о его любимых земляках. «Пацаны, сёдня попозжа пойдём в какую-нибудь кафешку, посидим, тока давай договоримся — ты же Алик говорил, шаришь по-английски? — так вот, как только кто- нибудь из баб, там или парней, лабусов, начнёт на своём говорить, ты короче сразу нам начинай чё-нибудь на английском задвигать с умным видом, лады?». «Договорились», — отвечаю я с понимающей, широкой ухмылкой. Становится интересно.

Выдвигаемся. Город удивительно чистый, даже прилизанный. Не знаю, я бы на месте Коляна, наверно, любил бы этих лабусов, хотя я с ними, конечно, не жил столько, сколько он. Пастораль- ный мостик, по которому мы переходим, сочные, ярко-зелёные газоны вокруг белых девятиэтажек, целые, нетронутые перочин- ными ножиками скамейки на остановках, девственно чистые телефонные будки с работающими телефонами, выглаженная, аккуратная одежда прохожих, умытое небо над видневшимися поодаль треугольными и конусовидными крышами центра го- рода — всё радовало глаз своей необычной опрятностью. Что-то было в этом, какой-то другой дух, смысл, уклад. В автобусе тоже всё чинно так… Ну, может кроме Коляна. Он громко комментиро- вал поведение окружающих, матерился. Видать, раздражение на собственную среду обитания у него засело в печёнке серьёзно. Разные достопримечательности, Кафедральную площадь, краси- вый старинный замок, готические церкви, он нам показывал как- то без энтузиазма или патриотизма, громко отпуская каждый раз саркастичные комментарии, порой довольно забавные. Мне по- нравились узкие улочки, по которым мы успели попетлять, бродя по старому, историческому центру. Досконально осмотрев город, мы все двинули к его другу, Витьку. Кстати, литовец, настоящее имя Витас. Для него Колян, кажется, делал исключение «Свой чу- вак», и объяснял, что тот типа сам весь этот литовский национа- лизм и спесь не переваривает. Хотя он и предупреждал, что «по- пьём чисто пива», но под «Жигулёвское» почти сразу откуда ни возьмись появилась водяра. Употребление спиртных напитков у кого-нибудь на дому, либо в общественных местах всё-таки оста- валось в то время универсальным способом времяпровождения для молодёжи в любой республике нашей бескрайней страны. Кенты у него классные попались, компанейские. После восьмо- го пузыря мы уже заплетающимися языками благодарили друг друга: «Пацаны, спасибо, что вы есть!», «Вот вы чёткие пацанчики в натуре! Побольше бы здесь таких было!», «Без базару, братва, Алма-Ата город ровный!» и несли прочую неагрессивную ахинею в том же духе. На самом деле вполне вероятно, что много обще- го было между нами, просто, к сожалению, возможности всё это отыскать и поделиться, кажется, не предоставилось. Добив водку с пивом и сервелат с консервами, мы отправились шататься без дела по вечернему району. Надо сказать, что шатания без дела по вечернему району в компании подвыпивших друзей также не сильно отличаются от города к городу. Девушки Коляна с компа- нией надинамили. Когда мы шумной ватагой зарулили в какой-то пивнарь, на английском я что-то зажёвывать начал уже местным барменам и официантам. С матами в основном. Те, поначалу, старались вежливо игнорировать. Строгие, вытянутые лица дру- гих посетителей, нет-нет укоризненно оборачивавшихся к нам, почему-то только смешили. Потом под общий стук кружек мы за- рядили с Федяном «Fuck this and fuck that, fuck it all and fuck the fucking brat!». Поскольку мы вели себя всей толпой, как минимум, недружелюбно, нас сначала попросили удалиться, а потом вы- звали милицию. Мы поспешили скрыться с места происшествия. Дальше помню смутно. От Коляна с компанией мы каким-то об- разом отстали. Заблудились. Помню, как блевали на аккуратные вильнюсские газоны, а потом валялись на них же. Там нас с Фе- дяном и подобрал наряд вильнюсской милиции.

II глава. Славные времена уличных банд

1

Все потом говорили, что нам очень сильно повезло, и нам действительно повезло, как минимум, очень сильно. Нас даже на второй год не оставили. Правда, по негласному соглашению с директрисой, мы договорились всё лето пахать в школе, в кото- рой должны были проводиться ремонтные работы.

На район меня подтянули в один пригожий день в конце мая. Помню, как, отсидев все шесть уроков и отдежурив с Федяном в классе, я с чувством огромного облегчения выходил из школы. В углу вестибюля слышались какие-то сдавленные всхлипы и зву- ки ударов — это восьмиклассники отрабатывали приёмы каратэ на выпускнике Филиппе Башмачкове. В школьном дворе все скамеечки у футбольного поля были заняты «Каганатовскими», многие из которых были в костюмах-троечках, при галстуках и с кожаными баулами. Они что-то оживлённо обсуждали с серьёз- ным видом. От кучкующихся пацанов, завидев меня, отделился Муха, мой гнусавый одноклассник, и неторопливо пошёл ко мне навстречу.

— Салам, Алик. — Салам! — Есть курить?

Я вытащил из кармана пачку «Медео» и протянул ему. Он, по- благодарив кивком, взял сигарету, потом вытряхнул одну себе и я. Пока мы прикуривали, он смотрел на меня своими хитрыми, прищуренными глазами, явно собираясь сказать что-то суще- ственное. Ясно было, что есть разговор. Я молчал. Наконец, по- сле пары затяжек, он спросил:

— Хочешь на «Каганате» прикалываться? — спросил он. Рано

или поздно ты попадаешь в поле зрения одной из местных банд, или как жертва, или тебя по рекомендации подтягивают на свой район — это во многом зависит от тебя самого и твоей репута- ции.

И опять у меня почему-то не возникло никаких сомнений:

— Да, хочу, — это было то же самое, что сорваться в Москву. Продолжение приключений.

— Щас на район просто подтягивают новую молодёжь, и зав- тра будет как раз проверка. Давай тогда назавтра забьёмся на троллейбусной остановке «Аптека». Я за тебя поговорю со стар- шими. Только смотри, не подведи меня.

— Всё ровно будет, Муха. Рахмет тебе.

— Давай тогда завтра в шесть. Со мной на район поедешь. Я тебя со всеми познакомлю.

— Хорошо. Давай, до завтра.

— Хоп. Увидимся.

На следующий день ещё до шести я был уже на месте. У «Ка- ганата» в городе сейчас была очень серьёзная репутация. Воз- можно, самая серьёзная на данный момент. Этот относительно молодой, дерзкий, амбициозный район постоянно бросал вы- зов любым другим городским бандам, не признавая никаких устоявшихся авторитетов. «Каганатовские» пацаны горой стоя- ли за своих, баклан мог состояться по любому поводу, ведь и по отдельности каждый из них вёл себя дерзко и вызывающе, а что говорить о том, когда они собирались толпой в «Мираже», «Меруерте», «Льдинке» или на ЦГ, перебираясь по субботним вечерам на «Медик», лучшую дискотеку города, где, образовав большой круг в центре танцпола, они заглушали своими выкри- ками «Каганат!» названия всех остальных контор, включая са- мые известные.

Когда мы приехали на район, сборище действительно ока- залось очень большим, как я об этом слышал. Около двухсот че- ловек переполняло школьный двор. Со всеми здороваться было бесполезно, но Муха познакомил меня с довольно многими в той части двора, где мы с ним прибомбились. Атмосфера была дружелюбной, но всё равно напряжённой. Чувствовалось, что сегодня на районе особенный вечер. Шутили в основном бывалые. Нас, новых бойцов, было приличное количество, и мы все немного нервничали.

Наконец, из-за угла школы вышел Раха, местный пацанчик, который общался в основном со стариками, хотя и был нашим ровесником. Он неторопливо подошёл к нам, вытащил из карма- на пачку «Медео» и пустил по кругу: «Раздайте, пацаны». Я взял свою и с удовольствием закурил. Раха, тем временем, всё так же неторопливо рассматривал новоприбывших своими спокойны- ми, красными, накуренными глазами. Что-то про себя решив, он кивнул мне: «Пойдём, воды попьём».

Я отшвырнул сигарету и пошёл за ним. Помимо мандража теперь я уже чувствовал необыкновенную решимость. Раха мед- ленно подошёл к кранику у стенки школы и начал пить. Потом так же медленно повернулся ко мне и спокойно сказал: «Иди сейчас туда за угол. Там тебя ждут уже». И продолжил пить.

Я пошёл за угол, стараясь идти также медленно, но твёрдо. Там на полянке, под сенью густого кустарника, на корточках си- дела развесёлая компания — «Каганатовские» старики, бывшие зэки, и старшаки, которые заканчивали школу в этом году. Я узнал Галиева и Макса с нашей школы, двух самых отчаянных в городе парней. Судя по маяку, они только что докурили очеред- ной косяк с отборной индюхой, наверное, совсем не первый, о чём красноречиво говорили их глаза. Я обошёл весь круг, здоро- ваясь со всеми двумя руками.

— Да ты присаживайся, в ногах всё равно правды нет, — добродушно сказал Ринат, один из стариков. Я присел с ними в круг на корты. Все глаза были устремлены на меня. — Расскажи нам, как ты здесь оказался, и чем для района, считаешь, сгодишься.

— Меня Алик зовут, я со 128-й. Меня Муха подтянул если что. А для района я сделаю всё.

— Всё? — недоверчиво усмехнулся Ринат. — Это что, напри- мер?

— Ну, на бакланы буду ходить там, за своих вписываться.

— Да на бакланы мы все ходим, для нас это в порядке вещей. Вот он, например, району здоровье своё отдал, — продолжал Ри- нат, кивнув на Мару, хромого пацана со злым лицом и огромным прыщом на носу.

— А чё если мы тебя щас грохнем здесь, — перебил его Мара, хищно уставившись мне прямо в глаза. — Чё ты тогда будешь делать? Грохнем тебя здесь, топтанём толпой, под пресс пустим. Разденем, на хуй, домой в одних трусах пойдёшь — чё тогда? Чё мамке скажешь? Заложишь нас всех!

Я облизнул пересохшие губы и спокойно как мог, ответил:

— Я никогда никого в своей жизни не сдавал. Я вас не сдам, пацаны.

Все переглянулись, явно оживляясь. Тут вскочил Султанбек, и с перекошенным от бешенства лицом и выпученными глаза- ми, словно собирался меня тут же пнуть прямо в лицо, сказал:

— А чё если я тебя сам щас, один, прямо здесь ушатаю, при всех?! А?!

Я тоже встал:

— Султа, я в курсах, что младшим на старших руку поднимать косяк, так же как и старшим на младших.

Я успел заметить только удивление на лице Султанбека, кото- рый вовсе не ожидал такого ответа, как мне в область уха со всей силы врезался кулак Айдоса, моего двухметрового ровесника, ба- скетболиста. У меня зазвенело в голове, и где-то в области носа появился вкус железа. Этот вкус всегда сопровождается у меня не только волной ослепляющей ярости, но и временной амнезией, потому что я всегда плохо помню, что происходит в следующие моменты. Зато я хорошо помню, как нас растаскивали, и лицо Ай- доса с подбитой губой и глазами всё ещё полными дикой злобы. Правда, когда меня начали похлопывать по спине старшие, при- говаривая: «Красавчик, сразу в отмах кинулся. Ещё и Айдоса за- цепил», выражение его лица сразу изменилось, и мы обнялись.

В тот день проверили ещё пятерых. Одного отшили — он, хотя и отбивался, но на глазах у него выступили слёзы, а пацаны ведь не плачут.

Как-то раз на уроках английского мы читали «Moscow News» про американские банды «Bloods» и «Crips». В статье говорилось, что в американской банде, новичков прессуют всей толпой, а те должны терпеть и не отвечать. Я никогда не мог понять, зачем это нужно и какие это качества должно развивать в человеке.

Проверка, которую я в тот майский вечер успешно прошёл на «Каганате», стала для меня самой настоящей проверкой, в полном смысле слова.

2

Телефонный звонок раздался около половины двенадцатого ночи. Хорошо, что родители спали, и я успел перехватить его сра- зу. Ведь это у меня были летние каникулы в полном разгаре, а у моих-то шла вполне нормальная рабочая неделя. Трубка от радиотелефона, весьма полезного технического новшества, как часто случалось, предусмотрительно оказалась у меня, в детской, и я мог спокойно поговорить на балконе, под умиротворяющий шум листвы высоченных тополей нашего двора. Звонил Муха. Вкрат- це, суть была такова — только что он виделся с Галиевым, и все новости и поручения шли от старших через него. Одного из стари- ков, Рината, закрыли на полтора года за злостное хулиганство. На грев в зону требовалось по червонцу с человека до после завтра. Необходимо было завтра же выйти на гоп-стоп всем нашим кру- гом. Стрелу забили на 9 утра в школьном дворе.

На следующий день, утром нас собралось 12 человек, 10 на- ших плюс два братка с «Форта», материально незаинтересован- ные добровольцы. Разумеется, на своём районе никто палиться не собирался, поэтому с ходу мы задержались на полчасика, об- суждая маршрут. Было решено подняться до проспекта Абая и начать с центральной аллейки, двигаясь в сторону центров, до Тё- щиного языка. Там с Цирка и Центрального стадиона можно было решить в каком направлении двигаться дальше.

До полудня пробавлялись мелочью. Встречная молодёжь рас- ставалась с деньгами легко, но явно не была ими шибко богата. В одном из дворов к нам подошло четверо местных старшаков, кажется, с «Коричневых дворов», один из которых, видимо ру- левой, попытался наехать на нас за то, что промышляем на их территории. Для начала мы поинтересовались, кто они такие и представились сами («Мы с „Каганата“ если чё»), а затем Муха поделился с ними своими взглядами на их место в этой жизни на данный момент. Рулевому «Коричневых», чтобы спасти лицо, видимо, ничего не оставалось, как вступить в дискуссию («Да это наш район, ты чё, братишка, да там за углом ещё пятьдесят чело- век щас зависают»), в ходе которой, он неосторожно превысил уровень допустимой громкости, потому что был весьма невежли- во прерван Мухой. «Не повышай на меня голос. Порву», проронил он спокойно, но твёрдо, глядя тому прямо в глаза. Благоразумно молчавшая до сих пор троица друзей руля, которых мы сразу же обступили плотным кольцом, дружно начала тащить его за ру- кава: «Эдик ладно, завязывай, пойдём». У Эдика не оказалось в арсенале никакой готовой реакции на неожиданную агрессию. Он только таращился в сверливший его, донельзя раздосадован- ный Мухин взгляд, не в силах сказать ни слова. Происходившая в нём внутренняя борьба видимо всё-таки закончилась победой разума (или трусости?), и он просто безвольно дал себя аккурат- но вывести из круга своим дружкам под спасительный аргумент: «Пойдём, пойдём, двигаться надо, у нас же стрелы забиты». Мы неторопливо двинулись вслед за ними за пресловутый угол ко- ричневого хрущёвского дома. Мы увидели, что они действительно подошли и смешались с довольно внушительной толпой своих, человек 25—30, расслаблявшихся в тенёчке вокруг беседки. «За- курим, пацаны», предложил Муха. Мы присели в круг на корточки, прямо там, на углу. Каждый, стараясь выглядеть спокойно, по- старался принять участие в обсуждении дальнейшего плана дей- ствий. Большинство сочло разумным двинуться в сторону Новой площади, потрясти центровских. Про то, что делать в случае при- ближения «коричневых» никто и не заикался, ведь всё было и так понятно. Кто лицом, а кто и спиной, чувствовал на себе любопыт- ные и оценивающие взгляды со стороны врага, но проявить не- рвозность, значило бы подвести хладнокровие остальных. После последней докуренной сигареты мы неторопливо поднялись и взяли направление вверх, за полагавшейся нам, а вернее нашим старикам добычей. Из хрущёб на проспект мы выходили под ува- жительное молчание «Коричневых дворов».

На Новой площади, оценив открытость местности для потен- циальных патрулей, мы выбрали ловцом душ Мурика, обладав- шего наиболее безобидным видом, благодаря невысокому росту, и ушли всей толпой в подъезд шестнадцатиэтажки. Мурик уже через полчаса уговорил двух доверчивых лохов «помочь позвать девчонку из-под домашнего ареста». Деньги потекли в наши карманы на заплёванной площадке между третьим и четвёртым эта- жами. Правда, из одного упрямого «гостя столицы» их пришлось буквально вытряхивать, как из Буратино. Причём мой долговязый однокашник Адик, зачем-то вынул из кармана складной нож, как если бы средств убеждения было и так недостаточно. Адика сразу отпихнули, но жертву об стенку головой постучали, так что, после него мы дружно ретировались ускоренным темпом, вниз по дворам, через Фурманова и вдоль тихой Тулебайки. На Новой мы сняли около сороковника.

Из понятной осторожности, к активным действиям мы снова перешли только уже в районе Зелёного базара. Здесь мы взяли в оборот пятерых парней в военной форме, катавшихся на двух скейтбордах. Видимо, они возвращались с какой-то «Зарницы». Эти тоже оказались упрямыми, до такой степени, что когда у них просто пытались вытащить их мятые зелёные трёшки из карма- нов, хватая за шиворот, они, натужно покраснев, изо всех сил от- пирались и изворачивались. Странные пацаны. В отличие от всех кого мы ограбили до сих пор, они не были парализованы страхом, но в то же время, они явно были или не знакомы с уличным ко- дексом чести, или считали себя выше его, потому что, когда их на- чали бить, они даже не пытались войти в отмах, хотя бы для вида. Первым ударил Серёга, «фортовский». На самом деле он просто задвинул плюху самому здоровому из них, белобрысому кабану с красной шеей. Но сразу же вслед за ним Мурик изо всей силы ударил того кулаком в нос. Когда раздался неприятный хруст, этих парней начали просто пропинывать всей толпой, среди бела дня, на глазах у прохожих, прямо на оживлённой улице Горького. В какой-то момент я поймал на себе недоумённый взгляд Ади- ка, но он почти сразу его отвёл, и ничего потом не сказал ни мне, ни другим, за что я ему до сих пор благодарен. Дело в том, что я стоял, сунув руки в карманы, как, впрочем, и весь день до того, во всех эпизодах подобных этому. Я не хочу объяснять это ни принципиальностью, ни недостатком мужества, но я почему-то


Теряя наши улицы

физически не мог поднять руку на обречённую жертву, находя- щуюся перед лицом абсолютного количественного и морального преимущества. С другой стороны, я не сомневаюсь, что, окажись я объектом пристального коллективного внимания или критики по этой причине, я бы, не раздумывая, преодолел эту слабость и присоединился бы к остальным. А так, пока что я стоял в сторон- ке, наблюдая за гоп-стопом и постепенно начиная сомневаться в правильности выбранного пути.

Обчистив карманы уже лежачих и сидячих на асфальте скей- теров мы врассыпную бросились в сторону ближайшей спаси- тельной подворотни, где договорились временно разбежаться, чтобы разными путями снова собраться на перекрёстке Ленина- Абая. И минут через 40—45 вся наша пацанская дюжина была уже на месте в полном сборе. Погрузившись на пустой рогатый, мы отправились в противоположную сторону, на озеро «Сайран» в надежде поживиться за счёт отдыхающих там чертей. Солнце плавило асфальт по которому мягко утопая в нём медленно кати- лись шины нашего троллейбуса, а мы внутри обливались потом, ощущая жажду, голод и усталость от уже порядком подрастрачен- ного за сегодняшний день адреналина. Выйдя на пляж, мы почти сразу услышали посвист на мотив арии из оперы «Кыз-Жибек», известный на весь город как позывной маяк «Каганата». Из воды вылезали два загорелых пацана с довольными рожами. Мы по- здоровались с ними и обменялись новостями и впечатлениями дня. Они махнули нам рукой на толпу человек из 10, загоравших чуть поодаль — ещё один круг «Каганата», правда, из другого райо- на города. Они уже прошлись по «Сайрану», загребая всю доступ- ную наличность в карманы, и теперь наслаждались заслуженным отдыхом — ловить нам здесь было уже абсолютно нечего. Мы уста- ло поплелись обратно, в сторону остановки, и когда кто-то пред- ложил передохнуть, никто спорить не стал. Мы расселись, кто как, под доступными грибками и молча уставились на набегавшую рябь мелких грязновато-зеленоватых волн. Вокруг разноцветных катамаранов резвилась малышня. Усатый катамаранщик рас- тянувшись на пледе, резался в «ази» с двумя своими корешами.

Они поставили бутылки с «Жигулёвским» в воду для охлаждения. Когда две довольно симпатичные девчонки спросили у них про катамаран, те, в отличие от нас, даже не посмотрев на них, взяли с них два рубля и сказали выбирать любой.

Со стороны города показалась ещё одна толпа малышей, которые, пошумев вокруг сопровождавшего их взрослого, по- казывая на нас руками, направились в нашу сторону. Когда они приблизились, видимо, пятый класс какой-нибудь школы во гла- ве с классным руководителем, этот интеллигентный, лысеющий дядька в очках и с птичьим носом обратился к нам: «Ребята, а кто здесь за катамараны ответственный, не подскажете?». «Я, — сразу ответил я, чутьём осознав, что настал и мой момент сделать по- сильный вклад в общее дело, и добавил, — рубль катамаран, вре- мя неограниченно». Детвора загалдела: «Чур, мы первые», «Нет, не хлюзди, мы вперёд занимали». «Тихо дети, успокойтесь, все успеете, по очереди, — властно скомандовал классрук, и, поправив на носу очки, протянул мне червонец. — Мы сразу за всё заплатим, ладно?». «Нет проблем, — галантно воскликнул я, и, повернувшись спиной к увлечённому карточной игрой катамаранщику, сделал широкий, приглашающий жест в сторону катамаранов. — Вы- бирайте любые». И пока вновь загалдевший класс двинулся в сторону катамаранов, я только и успел произнести «Пацаны, на лыжи!», потому что все и без этого дружно сорвались с места, и подошвы наших «адиков» и «саликов» так и засверкали на без- жалостно палящем июльском солнце.

3

Закат окрасил в багряный цвет дворы девятиэтажек в микро- районе «Самал», выстроенные недавно у подножия гор. Мамаши разводили по домам детей. Старики забивали козла за новень- ким деревянным столиком. Со стороны автобусной остановки, стараясь держаться под сенью деревьев или ближе к стенам, в сторону восьмого дома быстро двигался человек в чёрном, в чёрных очках и с чёрным баулом на плече. Зайдя во дворы, он практически перебежками добрался до нужного подъезда, ныр- нул в него и плавно, крадущимися шагами стал продвигаться вверх по лестничным пролётам. Между восьмым и девятым он остановился и подёргал крышку мусоропровода. Заварено. Тог- да он спустился на восьмой этаж и выкрутил лампочку. Потом он вернулся на пролёт и присел на корточки за колонной тихо, как мог, расстегнул молнию на бауле, опустил туда очки, и так и остался сидеть с рукой в расстёгнутом бауле. Темнело.

Лифт вызывали часто, но уже где-то через полчаса, минут сорок, голоса послышались на нижней площадке, на восьмом. Недавно переехавший сюда Султанбек невольно выругался ма- том, когда, щёлкнув выключателем, не дождался света. Он воз- вращался домой с мамой, пенсионеркой, помогая ей донести авоськи с картофелем и луком. Потом надо было сваливать, по- тому что иначе можно было пропустить всю веселуху на «Меди- ке». Захлопнулась дверь, голоса стихли. Мать читала Султанбеку нотации. Она могла не замечать того, что её сын бандит и граби- тель, но таких слов он употреблять был не должен. Неужели он никуда сегодня не выйдет?

Время томительно тянулось во внезапно притихшем подъ- езде. Прошёл час, полтора… Тихо скрипнула дверь. Султанбек так же тихо прикрыл её и вызвал лифт. Сжимая во вспотевшей руке «дуру», которую целую неделю он изготовлял сам, Филипп быстро, прыгая через две ступеньки сбежал вниз. Никогда он не чувствовал такого хладнокровия как сейчас. Султанбек успел быстро отреагировать на нападение и оттолкнуть своего врага, но тут же раздался резкий, уже знакомый ему хлопок выстрела, лицо обожгло и в глаз словно впились тысячи игл. Его обмякшее тело ничком рухнуло на ступени. Жизнь почти осязаемо улетучи- валась из него. Из шумно открывшегося лифта, на лестничную площадку хлынул яркий приветливый свет. Из-под головы ле- жавшего лицом вниз Султанбека стекала густая тёмная струйка. Филиппа вырвало прямо на волосы Султанбека. Насилие — это бумеранг. На любого человека можно найти управу, и любого можно довести до крайностей.

4

С Мухой мы стыканулись на «Аптеке», как обычно. У него был взбудораженный вид. Посаламкавшись он сразу начал де- литься новостями:

— Слышал, Султанбек в реанимации?!

— Да ну на… А чё случилось?

— Помнишь того уебана Филиппа Башмачкова из его клас- са?

— Ага, которого мифовали ещё все кому не лень по концове…

— Прикинь он к Султе с дурой пришёл, в подъезде подкараулил и прямо в лицо шмальнул. Его повязали уже, он в сознанку по- шёл.

— Ошалеть!

Переваривая новость, мы решили прогуляться до стрелки пехом и заглянуть по пути в 105-ю школу, где у Мухи был осо- бенный интерес.

— Я тебя со своей будущей женой познакомлю, с Альфиёй. Она на центрах короче самая красивая — тебе любой подтвер- дит, — гнусавил Муха с гордым видом. — Я жениться на ней хочу короче.

В школьном дворе на нас таращили глаза и перешёптыва- лись — два пацана в полосатых «Лакостах» и белых «адиках», точно из какой-то банды. Настоящие пацаны! Из настоящей банды! Школа считалась одной из благополучных, с английским уклоном, и об уличной реальности массовых драк и грабежей её учащиеся имели лишь смутные представления. А марку мы держать умели.

А вот и Альфия выходит нам навстречу из круга подружек. Красивая птичка, миниатюрная такая. Короткая причёска, тёмно-русые волосы, светло-голубые глаза, губки бантиком, нежные очертания небольшой груди под белой кофточкой. По- хожа больше на начинающую фотомодель из глянцевого журна- ла, чем на простую советскую школьницу.

— Здравствуй, Альфиюша, — как-то неожиданно ласково за- гнусавил Муха. — Вот, познакомься — это мой друг, Алик, брат по оружию.

Альфия только слегка кивнула, но у неё был пронзительный взгляд. Как два пятнышка безоблачного неба, мне даже слегка не по себе стало.

— Как тебе наш прикид — ничего, а? А видела бы ты меня на «Медике» в костюме-троечке, когда все девчонки засматриваются, — Муха терял хладнокровие и глупел на глазах.

Я решил проявить галантность и отошёл, закурив сигарету, выпуская дым в сторону и изредка сплёвывая. Пока Муха сюсю- кался с девушкой, а она что-то говорила ему в ответ негромким спокойным голосом, я с деланным равнодушием прогуливался вдоль клумбы под любопытными взглядами местной молодёжи. Они разговаривали недолго. Альфия на чём-то явно настояла. Прощаясь, Муха поцеловал её в щёчку. Когда он уже развернул- ся чтобы идти в мою сторону, она что-то опять негромко доба- вила.

— Конечно, Альфиюша, ты же знаешь, для тебя хоть белый пароход! — серьёзно сказал он.

Она опять кивнула мне, одарив меня своим серьёзным не- бесным взглядом. Мы зашагали дальше, по направлению к театру драмы. «Форт Верный» и «Каганат», два братских райо- на, две крупные дерзкие банды, собираясь на баклан, решили встретиться не где-нибудь, а прямо на районе у третьей сторо- ны, у «Меркитов». Небольшая площадь с фонтанами оказалась полностью забита агрессивно настроенной молодёжью в стиль- ной одежде. «Меркитовским» сегодня явно пришлось или не со- бираться у себя же на районе вообще или жаться где-нибудь в сторонке.

Это был не первый мой махач, но сердце всё равно качало адреналин с усиленной скоростью. Правда была на нашей сто- роне — «Коркемовские» отправили в больницу Вована с «Фор- та», нашего братуху. На прошлой неделе вечерком он провожал свою девчонку, которая живёт на втором «Коркеме». В тот вечер в её дворе был сходняк местных. Разумеется, при девушке его никто не тронул и ничего ему не сказал — пацаны есть пацаны и уличного кодекса чести придерживаются свято. Но как только он вышел из подъезда, он попал под пресс. Говорят, сначала он сидел с ними в круге на кортах, достойно отвечая на вербальную агрессию. Потом его попытались толкнуть так, чтобы он задел землю коленями, т.е. опустить, поставить на мослы, но Вован, как и следовало ожидать, вскочил и вошёл в отмах. Пинали его толпой и со всех сторон. В больницу доставили в тяжёлом со- стоянии.

Мы ждали появления «Коркемовских» со стороны Весновки, но они задерживались уже минут на сорок. Постепенно мы на- чали передислоцироваться на летнее кафе под Дворцом спорта — здесь в случае окружения можно будет кидаться пластиковы- ми стульями. Но и тут, опять же, ничего не происходило. Нако- нец, наших рулевых заебало ждать, и мы вереницей потянулись вверх по Весновке, в сторону «Коркема». Уже через несколько минут показался враг — чернеющая на фоне Музея искусств толпа местных. Мы постепенно ускорили шаг, потом побежали. Не знаю, произошло ли где-то впереди хоть какое-то столкновение или нет, но «Коркемовские» уже через две-три минуты броси- лись врассыпную, по направлению к своим дворам. Теперь мы только преследовали их, гнали огромной толпой. Я бежал со всеми, с нашими, бок о бок. Со всех сторон слышно было толь- ко частое дыхание и сосредоточенный топот. Каждый надеял- ся хотя бы зацепить одного из ненавистных противников. Вся эта беготня начала приходить в смятение, когда послышались милицейские сирены. Настал наш черёд разбегаться в разные стороны. Мы с Мухой нырнули в один из подъездов. На верх- нем этаже я взобрался по лесенке попробовать люк чердака. Он оказался открытым. Мы быстро и бесшумно забрались туда и притихли среди пыли, паутины и темноты. Снизу раздались чьи- то неторопливые шаги. Муха на носках вышел на центр люка и сел на корточки, придавив своим весом, чтобы его нельзя было открыть снизу. Внизу скрипнула и захлопнулась дверь. Мы закурили одну на двоих, изредка перешёптываясь и поплёвывая. Когда по нашим расчётам уже должен был кончиться винт, мы спустились вниз и осторожно начали выбираться из этого бес- понтового района, встречая по пути разрозненные группы на- ших и весело обсуждая массовое бегство «Коркемовских». Из- за забора какого-то частного дома вылезал Адик — оказывается, когда появились менты, он запрыгнул туда одним махом, да так и просидел там на корточках, тихо как мышка, наедине со злобно рычащим, свирепым волкодавом. Кто-то из нашей толпы предположил, что «коркемовские» зассали и поэтому сами по- звонили в ментуру, чтобы баклан разогнали до того как их всех поубивают, положат на собственной территории. Надо сказать, что в те годы о которых говорю я, «Коркем» вовсе не был исклю- чением — нередко «Каганату» удавалось разогнать чужой район одним своим появлением, такой ужас вселяло одно его название в накосячившие головы.

5

На повестке дня не было ничего особенного — ни драк, ни грабежей, ни анаши, потому что мы итак уже выкурили весь пакет Мухиных шишек. Мы бесцельно болтались по улицам города, и нам всем хотелось пить. Желательно кваса. Или хотя бы газводы, можно даже без сиропа. Вода из колонки — тоже был вариант.

Эта женщина, которая подошла к нам в парчке перед Театрал- кой, довольно сильно отличалась своим видом от других прохо- жих. Она была прикинута как-то не по нашему, по хипповому, в цветастой, свободной блузке, потёртых джинсах, чёрных очках. И своим вопросом она нас просто ошарашила:

— Ребята, а вы не хотели бы сняться в кино?

Конечно, мы бы хотели, почему бы и нет. По сути, как я понял, она предложила нам поучаствовать в массовке в качестве стати- стов. На следующее утро мы прибыли на студию «ЛАР-Фильм» всем нашим кругом. По площадке перед павильоном, среди со- бирающейся толпы статистов, нервно расхаживал плотный, пат- латый Рахим Курбанов, режиссёр нашумевшего, кассового советского боевика «Шприц».

— Что, привела? — он быстро, намётанным взглядом профес- сионала, окинул нашу банду. — Молодец Сауле, то, что надо.

В павильоне нам выдали бутафорские доспехи и копья. В таком виде, в остроконечных шлемах и кожаных доспехах, мы и вышли на улицу марцевать Мухин центр. Через полчасика мы погрузились в автобус и покатили в сторону реки Или. По пути вышел казус: когда за автобусом пристроился ментовской бабон, мы дружно начали с заднего сиденья бычить их через стекло. Средний палец, на американский манер, тогда никто у нас не по- казывал, а вот два пальца вперёд в значении «упрись, бычара» было весьма и весьма чувствительным оскорблением. Они обогнали нас и остановили автобус. Разумеется, к тому времени на задних сиденьях никого уже не было, так что пришлось ментам ограничиться устным предупреждением в адрес всех пассажиров и водителя.

Эпизод снимали несколько дней. Снова и снова мы выходили на берег реки, где было организовано какое-то родоплеменное празднество. Мы шатались там и здесь между юрт, изображая вооружённых пьяных подростков, что давалось нам очень и очень просто и естественно. Кульминацией, исполнением которой раз за разом почему-то оставался недоволен Рахим Курбанов, служила сцена, в которой пацан с деревянной колодкой на шее, главный герой фильма, срывался в бега по бережку реки и исчезал в берё- зовой рощице. Вот тогда то, мы с пацанами и с остальной толпой тоже начинали бежать в погоню за ним, с копьями наперевес.

В тот день, когда режиссёр, наконец, утвердил снятый эпизод, мы получили свою зарплату — по четвертаку каждый. Помню это чувство удовлетворения и самодовольства, овладевшее нами, пока мы, усевшись в круг, на корточках вспоминали эти киносъёмки.

— У вас не было такого ощущения, что мы постоянно должны где-то за кем-то бегать всей толпой — если не в городе, то уже и по степи и по лесу? — допытывался Мура.

— Ха-ха-ха, а чё делать, если от нас все когти рвут всё время? — прикололся Адик.

— Вот прикиньте, пацаны, сколько ни мотаюсь по городу, в ка- кие только истории не попадал, а вот, что актёром стану, ни за что бы не подумал, — продолжал удивляться Мура.

— Статистом, — машинально поправил я.

— Чё? — теперь Мура не просто недоумевал. Его как будто об- ломало, что ли.

— Статистом. Актёры — это у кого роль в фильме, вроде того пацана с деревяшкой на шее. Мы были статистами — толпу изобра- жали. Мы и свои рожи-то на экране вряд ли увидим.

— Ну-ка, Алик, давай-ка отойдём в сторонку, — он весь как-то помрачнел и насупился.

Что ж, мы отошли.

— Алик, братан, чё-то я не могу тебя понять в последнее время… — начал Мурик, глядя в сторону. — Ты запостоянку доебушник до слов устраиваешь… Ещё и при пацанах… Тебе как будто больше всех надо, что ли — такое у меня впечатление складывается.

— Зря ты, Мура, со мной так заговорил.

— Я зря заговорил? Ты чё наехать собрался что ли?

— Нет, братан, я конкретно разжевать могу, если чё непонятно, а ты уж сам смотри, потому что мы с тобой и по-другому поговорить можем. Если хочешь чтобы у нас с тобой был рамс, у нас будет с тобой рамс. Смотри сам. А раз ты так на мои слова реагируешь, значит тебе самому так в охотку. А как по мне лично, братан — так это лишнее. Я лично просто рассказал, что от людей слышал — у меня друган в кинотехникуме учится. А если бы у меня против тебя что-то было, я бы тебе так сразу и сказал. Ты меня знаешь.

Мурик долго смотрел мне в глаза. Пацаны, сидя в кругу, при- тихли и смотрели на нас. К остановке подъехал, забрал пару пас- сажиров и снова отъехал наш автобус, 32-й. Ленивые окраины южного города в лучах ярко-красного закатного солнца были в тот момент такими тихими, такими неподвижными, словно бы они уже готовились, после очередного скучного дня, к глубокому сну, полному беспокойных образов и несбыточных мечтаний.

Мурик сплюнул в сторону сквозь зубы.

— Так кем ты говоришь, мы там работали?

— Статистами. Это как в кино по концове — там сначала написа- но «в ролях», а потом «в эпизодах», вот там мы и будем.

— Да ладно?! Так там ещё и моя фамилия будет значиться?

— Ну, конечно! Нас же специально всех по фамилиям переписали.

— Одно я тебе скажу, Алик, калган у тебя из золота. Муха прав, ты в самом деле много знаешь.

Пацаны начали подниматься с кортов и потихоньку подтяги- ваться в нашу сторону.

— А вы чё, пацаны, будете с бабками делать? — спросил Мурик, как ни в чём не бывало.

— А ещё пыли возьму — стакан! — решительно объявил Муха. — А я коробан шишек и батл водяры. — Радиков! — А я винища ящик

— А потом, давайте, мы все встретимся!

— Ну конечно — тараньте всё на район.

И мы расхохотались.

Мурик, братан, сколько раз с тех пор мы с тобой друг за друга вписывались…

6

Следующей осенью самой модной дискотекой вместо «Ме- дика» стал «Океан» в микрорайоне «Орбита», за университет- ским городком, а нам успел занозить новый район под назва- нием «Химзавод», уже пользовавшийся репутацией сборища полных охломонов и беспредельщиков. Их банда образовалась спонтанно, из разрастания безликих новостроек посреди «шанхайских» трущоб на одной из окраин города, вокруг одноимённого предприятия, за которым город уже терялся в непроходимой роще, служившей ему естественной границей. Помимо трёх рюмочных, уже с утра забиваемых до отказа синей от лагерных чернил и этилового спирта публикой, достаточно скорой на взаимную расправу, этот густой массив не обладал иными признаками урбанистической цивилизации, в связи с чем именно на него приходился рекордно высокий для государственной статистики тех лет процент умышленных убийств и изнасилований с отягчающими обстоятельствами. Милиция обходила и объезжала эти места с суеверным пиететом. Если в рюмочных вспыхивали конфликты, то парой оплеух здесь дело само собой не ограничивалось. Начиналось массовое, беспорядочное рукоприкладство, в ходе которого в дело незаметно влетала опасная бритва или топорик, а если какому-то бедолаге везло меньше других, то его бездыханное тело с раскроенным черепом помирившаяся компания, выпив за упокой, дружно оттаскивала и скидывала в местный пруд, составить компанию обесчещенным девушкам и ограбленным на трояк старушкам. По весне из пруда всплывали трупы на радость голодным каннибалам, так как круглый год в чаще кроме беглых каторжан, согласно доходившим в центры гротескно искажённым слухам, скрывались ещё и серийные маньяки да людоеды. Подрастающее поколение в тех краях, разумеется, стремилось ни в чём не уступать взрослым.

Собирались мы как обычно на старом месте, в школьном дворе, на 16-й, хотя уже к тому времени многие с нашего круга предпочитали не ездить на традиционный район, а собираться прямо у нас во дворах и даже подтягивать к себе круги из других частей города, так что впоследствии название «Каганат» стало у всех ассоциироваться именно с нашими кварталами.


Стоял прохладный осенний вечер. Школьный двор постепенно переполнялся спокойной, но решительно настроенной молодёжью. Кто-то чтобы чуть-чуть согреться жёг на футбольном поле спиртовые таблетки. В лунном свете поблёскивали лезвия склад- ных и кухонных ножей, которые демонстрировали друг другу самые отвязные из наших. Слышался хохот — кто-то подшучивал над Ильнуром, грузчиком из гастронома, который пришёл с длин- ной хлеборезкой. Адик взял её у него и размахивал, как шашкой. Раха пустил по кругу бутылку терпкого вермута. Подошёл Муха: «Пойдёмте к центральному входу, там Мара речь задвигает». Мы двинулись к крыльцу, где на ступеньках стоял и кричал на нас, на всех Мара. Он напоминал мне какого-то диктатора из фильма.

— Когда-то нас было десять человек, и вы сами знаете, как мы подняли «Каганат». Нам никто в хуй не упирался. Если была ноза от «Доса», мы шли на «Дос», от «Дерибаса» — мы забивались с «Дерибасом», мы опускали «бруклинских», мы гоняли по всем цен- трам «льдинковских». Чем вы можете похвастаться? Я уже давно ничего не слышу про молодой «Каганат»! Мне никто не расска- зывает про вас никакие истории… Вы поколение беспонтов, вы ничего не стоите. Чем вы вообще по вечерам занимаетесь? Мы не для того положили здоровье, а кто и жизнь за «Каганат», что- бы про нас просто так забыли. Вы посмотрите, какая вас толпа, да я бы на вашем месте весь город уже на уши поставил! Идите на центры. Берите центры. Громите их, если надо. Упирайте все остальные банды. Загоняйте их в стойло. Пусть про вас цинк идёт по всем районам, и пусть он не стихает. Помните, что мы короли центров. Все эти улицы принадлежат нам. Эти улицы наши! По- няли?! Вот я в последнее время не могу понять, по каким вы по- нятиям живёте, как вы себя ведёте? — он поискал глазами в толпе. — Алмазик! Иди-ка сюда. Выходи прямо на центр. Вот вы полю- буйтесь на этого индивида! Мне рассказали, что вчера его видели на остановке с кентами из шараги, с «покеровскими». Они сорва- ли с него кепку и сели в автобус. И что он сделал.?! Он заржал как идиот и ещё помахал им! Так было или нет, Алмазик?

Алмазик, толстый пацан, из обеспеченной семьи, стоял обре- чённо повесив голову. Он уже всё понял.

— Я отшиваю тебя, Алмаз. При всех говорю — ты больше не «ка- ганатовский»! — и, выдержав драматичную паузу, добавил с ис- терической ноткой. — А теперь мочите его пацаны!

Повисло мёртвое молчание. В голове медленно с трудом со- вершался переворот — только что мы здоровались с пацаном, со своим другом, с «каганатовским», с достойнейшим из достойных, и вот, теперь, в мгновение ока, он превратился в черта, об которо- го можно вытирать ноги. Мало того, что можно — только что было сказано, что его нужно избить. Нужно, для того чтобы отстоять честь «Каганата», которую он так неосторожно уронил.

Первым выскочил Мурик. Несмотря на небольшой рост, он ловко загнал Алмазику плюху прямо в челюсть. За ним подско- чили другие. Алмаз не отбивался, только отступал и пытался за- крывать голову руками.

— Хорош, хорош, пацаны. Хватает, — уже более спокойно, поо- стыв, скомандовал Мара. Потом, даже не посмотрев в сторону Ал- маза, он холодно бросил. — Иди отсюда.

Толстяк медленно поплёлся вон, мимо бывших братков, кото- рые старались не смотреть на него. Тем временем Мара продол- жил:

— Я хочу, чтобы от этого ёбаного «Химзавода» не осталось кам- ня на камне. Втопчите их в асфальт, в их химовскую грязь… Ты чё там слоняешься? — Это он адресовал Алмазу, который всем своим видом выражая душевные терзания, вместо того чтобы уйти до- мой, тихо ходил взад-вперёд за кустарником. — Иди сюда. Давай- давай иди сюда. Говори, как есть — сколько сделаешь для района, чтобы вернуться на «Каганат»? Сколько на общак положишь?

— Сколько скажешь, Мара, — сдавленным голосом проговорил толстяк.

— Сколько скажу, да? Принеси завтра пятихатку. Завтра же, пятьсот рублей, понял?

— Сделаю, Мара! За мной не заржавеет! — сразу же оживился Алмаз. Он что собрался сберкассу кинуть?

— Ладно… — и, обращаясь ко всей толпе, — а теперь все на «Хим- завод»!!!

Я чувствовал, что у всех моих товарищей закипела кровь, что слова Марата задели всех за живое. Самого меня всё это дело на- чинало вдохновлять всё меньше и меньше. Я чувствовал, что про- сто качусь по инерции. Но что было делать? С района всё равно живым не уходят.

Мы организованно и слаженно загружались в автобусы. Разу- меется, для нашей банды их понадобилось несколько. Ехать надо было на окраину города.

А на окраине было безлюдно, тихо и темно. Большинство уличных фонарей было разбито, а из тех, что работали, исходил слабый, тусклый свет. Со стороны гор по улицам расползался ядо- витый туман. Мы шли мимо огромных огороженных складских территорий и промышленных построек. Изредка попадались слу- чайные прохожие. Муха на всякий случай крикнул:

— «Кагановские» — простых прохожих не трогать!

Вскоре мы вышли на какой-то парчок. Мы с Адиком, Мури- ком и Мухой устремились туда. За нами двинулись некоторые другие, из безоружных. Там же были скамейки! Мы вчетвером шустро разломали одну на штафеты и опять присоединились к своей толпе. Из чёрной пасти, зияющей между девятиэтажны- ми новостройками, показалось двое парняг — один в китайском спортивном костюме, другой, кажется, в телогрейке и кирзачах. Завидев нас, они развернулись и бросились наутёк. За ними сразу кинулось несколько наших, которых безуспешно почему- то пытался остановить своими криками Муха. Изнутри дворов в ночное небо взвилась сигнальная ракета. Тогда мы побежали внутрь «Химзаводовского» района всей толпой. Помню, не успел я даже осмотреться, как темнота осветилась вспышками. Нача- лась беспорядочная шмальба со всех сторон. По звукам это были не только простые дуры, возможно, отрывистые резкие хлопки означали выстрелы из настоящего огнестрельного оружия, из об- реза. С крыш посыпались кирпичи и пустые бутылки — и «химов- ские» щеглы не оставались без дела. Мы начали падать на корты, чтобы пули не попали в голову. Зря! Ведь «химовские» шмаляли по ногам. Я тоже отшвырнул дрын и присел на корточки. Краем глаза я заметил, как на землю со стоном повалился Муха. Когда я повернулся в его сторону, то понял, что он, схватившись за живот обеими руками, катается в пыли и орёт от боли. Его душераздира- ющие крики буквально рвали мои нервы. Я вскочил, чтобы под- бежать к нему, но меня почти сразу чуть не сбил с ног удар в лицо, сопровождавшийся старым знакомым вкусом железа и резко накатывающей волной ярости. Это со стороны парка набежали химовские. Темнота внезапно наполнилась волной криков, мата и звуков отчаянного, зубодробительного мордобоя. Хуже всего приходилось тем, кто оказывался поверженными на землю. Их просто затаптывали. Я повернулся и наотмашь рубанул одного из них кулаком. Пока на костяшки пальцев правой руки накатывала знакомая боль распухающего жжения, было слышно как клацнула его челюсть и как он что-то даже промычал. В это время другой из них пнул меня в грудь в прыжке, от чего я кубарем покатился в арык. Меня так и продолжала душить эта бессильная ярость, пока я пытался встать из арыка, чтобы наброситься на них с хаотическими, нерасчитанными, но сильными от ненависти и явно болезненными ударами своих кулаков, но один из об- ступивших меня «химов» каждый раз пинал меня со всей дури прямо в лицо, отбрасывая обратно в канаву. Именно эта бес- сильная ярость подвела меня в тот раз, снова и снова застав- ляя меня пытаться встать, хотя мне это не удавалось, и меня снова и снова пинали по голове. До тех пор пока я не потерял сознание…


В этот момент Раха сдал карты, и Мара подняв, с огромным удовольствием отметил, что держит у себя в руках самую круп- ную триньку. Они вчетвером засели за картишки на районов- ской блатхате сразу после доброго ужина с пойлом в «Алма- Атушке». Через час сюда на центры, должны были подтянуться новые крысы. Борман и Сухач, рулевые старики «Химзавода», вызвонили отборных марух со своего района. Вечерок удался.

7

После жестокого побоища между «Каганатом» и «Химза- водом», в ходе которого один человек погиб и несколько по- лучили ножевые и огнестрельные ранения, против участников молодёжных банд начались активные репрессии со стороны властей. Появились публикации в республиканской прессе. По- дозреваемые начали получать повестки на допросы в органы внутренних дел. Сверху органами была сформирована группи- ровка из комсюков, «юных дзержинцев», служивых и т.п., про- званная в народе «Подонками». Она специализировалась на физических расправах над лидерами и активными участниками банд. Нападали исключительно со спины и, как правило, толпой на одного. Правда, из-за этого и обознались на одной из акций — приняли со спины своего за пацана, и навалились всей толпой. А когда признали — уже пора было в реанимацию отправлять. Пришлось самораспуститься. Но активность на районах и сама собой поутихла. Среди старшаков начали распространяться всё более вредные привычки, вроде внутривенного употребления ханки, раствора опиумного мака домашнего изготовления. На «Каганате» первыми уколоться попробовали Макс и Султанбек. А в декабре с карты мира исчезла страна под названием СССР. Теперь мы жили в суверенном государстве, под названием ЛАР, Лавразийская Республика, или же Лавразия.

Выпускники из 10 «Б» толклись на курилке, обсуждая, каки все вокруг, последние новости и своё туманное будущее. Прозвенел звонок.

— Это… пацаны… тут щеглы меня такой фигнёй загрели, — Адик вытряхнул из кармана пластмассовый патрон красного и белого цвета, открыл его и высыпал на ладонь маленькие бе- лые таблетки. — Тарен короче. От которого галёники, прикольно тащишься, мультики смотришь. Будете?

В двоих закинулись Федян и Мурик — по три колеса каж- дый. Причём Федян, как водится, ушёл прогуливать, побродить где-нибудь один. А Мурик пошёл на уроки, поприкалываться под кайфом. Шёл урок геометрии, и все, вооружившись линей- ками и простыми карандашами, сосредоточенно чертили па- раллелипипеды и конусы, когда вдруг ни с того, ни с сего на камчатке послышалось нечто более громкое и сумбурное чем обыкновенная возня. Это Мурик раскидал учебник, тетрадки, баул по полу и вскочил посреди урока на парту дико озираясь вокруг. Весь класс обернулся назад и застыл в немом удивле- нии. Три-четыре секунды Мурик, стоя на своей парте, напря- жённо вглядывался в окно, поверх деревьев, за крыши дворов прилегающих к школе с южной стороны. Потом, с истошным воплем: «Пацаны, менты!!!», он прямо по партам, перепрыгивая через пригибащиеся в страхе головы своих одноклассниц и одноклассников, бросился вон из класса. Выскочив в коридор, он, кажется, распахнул окно и, выпрыгнув со второго этажа, дал дёру вглубь спасительных пампасов — подворотен района. Адик, отреагировал мгновенно. Он попросил разре- шения у математички, Лидии Анатольевны, и с двумя другими одноклассниками пустился за Мурой вдогонку, чтобы он не на- творил каких-нибудь бед, но того и след простыл. Они верну- лись ни с чем. Мурик объявился только через день. Разумеется, ему пришлось писать объяснительную.

В тот же вечер они с Адиком обсуждали, сидя на скамеечках перед одним из подъездов, его непотребное поведение в компании нескольких щеглов со своего квартала, которых не- давно сами же подтянули на «Каганат».

— Вот ты короче чудила, Мурик, — говорил Адик с едва за- метной дружеской насмешкой. — Знал бы, что ты так буровить будешь, не дал бы тебе тех колёс.

— Ты, хорош подъёбывать, — отвечал Мурик. — Сам накормил меня этой хуйнёй. Предупреждать же надо конкретнее за такое.

— Ну ты расскажи хоть, чё там привиделось тебе. Где два дня шастал?

И Мурик начал пространно описывать странные, паранои- дальные видения, посещавшие его в тот день и свои похож- дения в мире грёз. Пацаны слушали его то пораскрывав рты, то ухохатываясь, когда общее внимание было вдруг отвлечено подкатившей машиной, новеньким «БМВ». В последнее время столицу буквально наводнила сельская молодёжь и выходцы из провинции, жаждущие присоединиться к криминальным сообществам, создаваемым в целях лёгкой наживы, как пра- вило, на основе секций восточных единоборств, бывшими ми- лиционерами и прочими подозрительными лицами. По всем понятиям в городе происходил беспредел.

— Эта, балашки, посмотрите за тачилой моей, — небрежно бро- сил нашим пацанам вышедший из автомобиля обезьяноподобный представитель мигрирующего крестьянства, напяливший на себя малиновый пиджак и чёрные очки, несмотря на тёмное время суток.

— А здесь стоянка запрещена, — не предвещавшим ничего хо- рошего голосом вкрадчиво ответил Адик.

— Как эта — стоянка запрещён? — искренне удивился тот, вертя головой.

— А вот так, — ответил Адик, медленно вставая со скамейки, нащупывая в кармане кастет и продевая пальцы в свинцовые кольца. — Не для мавров. Только для городских.

— Эээээээээй нах, — только и успел протянуть незадачливый гость столицы, перед тем как резко подскочивший к нему Му- рик воткнул ему перо прямо в брюхо и сразу отошёл, уступив дорогу боксёру Адику, который мощным ударом тяжёлого ка- стета наотмашь повалил его на асфальт.

— Убивайте этого мавра, щеглы, — отрывисто скомандовал он, и, перемигнувшись с Муриком, начал ногами ломать скамей- ку. Отломав по доброй дубине, два друга стали крушить ими автомобиль пришельца. Пока молодёжь беспощадно запины- вала истекающую кровью жертву, Адик с Муриком пинками, штафетами и камнями превращали новый «БМВ» в никому не нужный металлолом. Покуражившись вдоволь и попрыгав на машине «Каганатовские» разбежались.

На той же неделе в один из тихих апрельских вечеров, наши дворы окружила целая колонна чёрных «Мерсов», «БМВ» и роверов. Мурику повезло, потому что за несколько часов до этого, его повязали в соседнем дворе с палкой ханки, которую он прятал за околышем своей вечно надвинутой на глаза кеп- ки. А вот Адика показательно пристрелили без лишних слов, в упор, на глазах у всего района. Ошалевшие от ужаса щеглы- новобранцы упали на мослы и умоляли рэкетиров о прощении, путаясь в слезах и соплях. Так, в агонии, умирал «Каганат», а вместе с ним и вся старая Алма-Ата. Так и закончились слав- ные времена уличных банд.

III глава. Inglan

1

После драки с «Химзаводом» я какое-то время провёл в больнице с сотрясением мозга. Я почти ничего не видел, пото- му что заплыли оба глаза, и питался исключительно бульоном через соломинку, потому что не разлеплялись губы. Не хватало нескольких зубов. Когда ко мне понемногу начало возвращаться зрение, я мог вдоволь налюбоваться в зеркале на распухшее, как воздушный шарик, кроваво-фиолетовое месиво, в которое пре- вратилось моё лицо. Нет-нет навещали пацаны, одноклассники, загревали сигаретами, анашой. От них я узнал о смерти Мухи. Родители, конечно, были в шоке. После публикаций в газетах, они, вдруг осознали, что их сын уже давно вращается в какой- то потусторонней реальности, о которой у них раньше не было ни малейшего представления, а теперь появились представле- ния искажённые. По примеру многих других семей, сразу после больницы меня отправили подальше от города, в одно из сёл в далёкой Северной Лавразии, практически в Сибири. Так что за- канчивал школу я в глухом совхозе. Здесь я пару раз подрался с сельскими ребятами постарше, ревновавшими ко мне своих кра- соток, отстаивая честь города и всегда входя в отмах. В письмах из Алма-Аты, друзья писали мне, чтобы я держался, хоть я и один, и их нет рядом со мной, чтобы вписаться и постоять за меня. Сра- зу же по окончании школы я вернулся домой, чтобы поступать в ВУЗ. К тому времени я и сам уже твёрдо решил уйти из банды, а теперь, казалось, что достаточно было не возобновлять старых связей, да поменьше шляться без дела по району. Но чисто на подсознательном уровне к неизбежной встрече я всегда был го- тов, эта встреча просто пока откладывалась и висела над моей головой как Дамоклов меч судьбы.

Холодным осенним вечером прямо на скамеечке, где я курил у своего подъезда, меня накрыла толпа из восьмерых старшаков с деревянными дрынами и арматурой в руках. То, что в амери- канских бандах считается ритуалом инициации, для меня стало церемонией выхода, выпускным вечерком так сказать. Без лишних разговоров я получил первый удар штафетом в затылочную часть головы, который, кажется, сильно раскроил мне кожу под волосяным покровом, и когда вскоре я уже оказался повержен на землю, я явственно и вплотную почувствовал приближение конца. Ей-богу меня бы запинали на смерть, если бы Султанбек вовремя всех не разогнал. Хоть он и был сильно пьян, как и все остальные, с ним одним можно было вести хоть какой-то диалог, он один мог и хотел со мной разговаривать. «С пацанами на- всегда», сказал он мне на прощание. И старшаки ушли, раство- рившись в темноте туманного вечера, исчезли из моей жизни. Я же побрёл на ближайшую колонку в квартале от двора, чтобы сполоснуться. Когда я подошёл, я заметил, в тусклом свете фона- ря, что вся куртка разбухла от тёмной влаги. Я снял её и начал выжимать. В каменный желобок колонки из куртки хлынула моя кровь. Моя расплата с районом. Во мне стойко росло зародивше- еся ещё во время гоп-стопов отвращение к этому повседневному насилию, бывшему тогда нормой жизни в Алма-Ате, к этой ничем неоправданной, бессмысленной жестокости, к садизму издева- тельств силы над слабостью.

Я поступил в ВУЗ почти сформировавшимся пацифистом и там ушёл с головой в учёбу. Все три вступительных экзамена я сдал на пятёрки. Мне понравилось открывать для себя новое, ра- ботать над рефератами и эссе, прирастать знаниями, культурно обогащаться. Внутри ВУЗ был чем-то вроде престижной спецш- колы, Алма-Ата пацанская была в нём представлена лишь эпи- зодически, студенты знали о ней лишь понаслышке, словно они были из другого мира, и я постепенно начал отходить от прежней жизни. Можно сказать, что после нервного напряжения послед- них лет, я здесь просто отдыхал душой и расслаблялся. У меня сложились хорошие отношения с куратором моей группы, вчерашней выпускницей того же ВУЗа — мы с ней сошлись на почве интереса к французскому экзистенциализму.

Той же осенью, ещё во время первого семестра, я как-то за- стал в аудитории всех одногруппников поголовно занятых запол- нением заявки на конкурс, по объявлению в газете, на участие в международной программе студенческого обмена. Ещё пару лет назад нам с Федяном перспектива путешествия за границу каза- лась невероятной. Я просто не поверил, что место в этом конкурсе может достаться простому смертному, и в итоге оказался един- ственным, кто такую заявку подавать не захотел. Тогда куратор, узнав об этом, попросила меня задержаться после третьей пары, и буквально заставила меня заполнить соответствующую анкету и сдать эту заявку, как все. Она сказала, что верит в меня и что у меня есть все шансы. Я всё сделал, всё заполнил, как надо под- писал и со вздохом облегчения вышел на улицу. Каково же было моё удивление, когда через пару недель выяснилось, что я един- ственный из группы прошёл по конкурсу! Так, я смог впервые в жизни выехать за бугор, в Англию, на учебный курс в колледже с неполным пансионом. Англичане тогда уже сновали здесь повсю- ду, став пионерами инвестиционной деятельности и прочих видов экономической колонизации в Лавразии. Они даже придумали внешний вид денег для новообразованного государства. Из Алма- Аты в сторону Великобритании, с падением Железного занавеса, тогда устремились встречные потоки — сначала капиталы на счета в Сити, а за ними толпы нуворишей, представителей вчерашней партократии, бизнесменов и студентов, в число которых волей об- стоятельств влился и я.

2

Я попал по распределению в город Поштаун на южном по- бережье Англии, на проживание в местную семью. Это была обыкновенная деклассированная английская семья, измотанная алкоголизмом и безденежьем. Папаша, преждевременно вышедший на пенсию из-за перенесённого инсульта, часто любил рассказывать про 1964-й год. Оказывается, у них тогда было почти всё как у нас — мы, наверное, отстаём от англичан лет на 20—30. Только у них между собой непримиримую войну вели банды модов и рокеров. Джек был старым рокером — в юности гонял на мотоцикле в кожаной куртке и слушал амери- канский рок-н-ролл. У него до сих пор в гостиной висел портрет Элвиса Пресли, под которым он просиживал большую часть суток в своём инвалидном кресле-каталке. В городе, кстати, всё ещё хватало древних рокеров, у них даже был свой паб на набе- режной, считавшийся самым опасным в городе, потому что пару лет назад в нём произошло убийство. Я иногда захаживал туда, в основном чтобы послушать живой «паб-рок», или разжиться чем-нибудь лёгким, но нелегальным. А вот моды, насколько я понял по его рассказам — это были натуральные наши центровские, с точь такими же замашками. Они даже одевались похоже. Так вот, по рассказам Джека, в 64-м куча модов понаехала летом на каникулы на море, в основном в Брайтон и Поштаун, где их поджидали Джек со своими дружками и другими бандами ро- керов, собравшимися со всей Англии. После этого здесь трое суток шёл один непрерывный махач — по всему побережью от Брайтона до Поштауна, то там, то здесь. В итоге, вроде было уби- то двое человек, из рокеров — их порезали бритвами и скинули с моста. Разумеется, эта история была раздута СМИ, повергнув в шок английское общество.

Сами англичане в общем-то люди не очень общительные. То есть с ними, конечно, запросто можно потрепаться в пабе о том, о сём, у них нет никаких проблем с тем, чтобы подбросить тебя, когда ты на трассе, они бывают очень дружелюбными и т.д., но они никогда не станут чересчур углубляться в общении. Они не пред- расположены откровенно рассказывать о себе, делиться с тобой сокровенными мыслями и взглядами на жизнь. Поэтому больше всего я здесь сдружился с иностранцами — с парочкой «готов» из бывшего ГДР, Куртом и Гретхен, и с Андреа, анархо-панком из Рима.

Курт и Гретхен приехали сюда на своём «Фольксвагене- Пассате». После падения Берлинской стены, они просто начали кататься на машине по всей Европе, куда в голову взбредёт. Здесь, например, Грит нашла себе работу, посудомойкой в «Макдональ- дсе», а Курт устроился медбратом в дом престарелых. Днём они пахали, а по вечерам тратили свои заработки в пабах и ночных клубах. Они таскали меня повсюду с собой, научили играть в пул и дартс, я проводил кучу времени, разъезжая в их «Фольксваге- не» по Южному побережью, слушая «Sisters of Mercy», «Bauhaus», а также продукцию фирм 4AD и Mute. Правда, когда мы совались в какой-нибудь ночной клуб, с вопросами, где здесь можно по- слушать готику, нам советовали сходить в церковь.

Андреа познакомил меня с «Crass», «Conflict» и сопутствовав- шими группами типа «Zounds», «Poison Girls» и пр. Дома в Риме у него была полная коллекция всех этих банд на виниле, которую он заботливо переписал на аудиокассеты и теперь возил с со- бой. Тексты у этих групп, конечно, были сильные, от них порой даже пробирало.

По примеру свох немецких друзей, я тоже походил по городу и порасспрашивал народ на предмет нелегальной, недеклари- руемой в налоговых органах работы. Местечко нашлось в райо- не «Маленькой Ямайки», в магазине изготавливаемой на заказ одежды. Там я устроился закройщиком. Ничего сложного в этой работе не было — я стоял в подсобке с ножницами и кроил по меркам, которые мне давал портной, или по готовым трафаре- там брюки с низкой мотнёй, да пиджаки с подложными плеча- ми и косым запахом. Ткани были самых немыслимых расцветок — ярко-красные, зелёные, бордовые, золотые, платиновые. Это была элегантная сторона хип-хопа, костюмчики для воскресных походов в церковь или в самые гламурные клубы местного гетто.

Публика была разношёрстная от растафарианских альфонсов, которых одевали их белые подруги, до отцов многодетных семей. Отцами те, правда, были скорее по юридическому статусу, чем по крови. Все восемь-девять маминых детишек бывали по- рой от самых разных беспечных папаш, не всегда подлежащих идентификации, поскольку зачатие происходило на массовых вечеринках, плавно перетекавших в оргии и свальный грех. Мамаши — дородные матроны — присутствующие при примерке, излучали важность и спокойное довольство жизнью, благосклонно взирая на супруга, когда тот вдруг принимался воспитывать хны- чущих детишек: «Э, ты на кого тянешь, салага? Я тя предупредил со мной шутки плохи! Потому что я это я! Ты понял?», и так да- лее, в том же духе, вращая стеклянным глазом из-под низко над- винутого на лоб растаманского кепи и т. д. Забредал и местный криминалитет, ямайская шпана в капюшонах — поинтересовать- ся на предмет подрезания шмоток. Эти нерешительно тёрлись в проходе минут по 5—10, мониторили обстановочку и сваливали, отметив пару видеокамер CCTV, заблаговременно развешанных хозяином лавки. Приезжали прибарахлиться и серьёзные бритые ребята на «поршаках», нигерийцы и ямайцы, из тех, что дер- жат район Брикстон в Лондоне. Большинство из них поднялось на сутенёрстве и наркоте. Анаши здесь было не достать — особен- ности островной экономики и контрабанды — зато повсюду был гашиш, то бишь ручник, как правило североафриканского или ближневосточного происхождения. Я начал потихоньку откла- дывать кое-какие средства на концерты и фестивали, которые собирался посетить и через пару месяцев уже начал кататься автостопом в Лондон, и дальше по Англии, в случаях если где-то шли интересные концерты.

3

— Вставай, вставай, пора идти по пабам, — хозяйка запустила меня к Андреа в комнату и теперь я бесцеремонно тряс его за плечо с вытатуированным значком «Красс».

— Дерьмо! Альберто, ты лишаешь меня самого драгоценного ресурса — моего сна!

— Доброе утро! Хи-хи-хи! У нас сегодня большая программа, — Мы должны были ехать, на подпольный сейшн «Конфликта» со Стивом Игнорантом. Он сам сказал, что возьмёт мне билет на поезд до Лондона, а теперь дрых, когда ушли уже все поезда на свете.

Конечно, у нас с ним и так были разные ритмы, но этим утром втройне, потому что я закинулся «спидом». В первый раз амфетаминов мне подкинул недели три назад Чаки, дилер из центровского паба «Boar in Heaven».

— А что мне делать с этим порошком, Чаки? — спросил я. — Нюхать что ли?

— Ничего не надо! Ни нюхать, ни курить!! Берёшь «рузлс», в смысле, ты знаешь бумажки «Rizla»?

— Ну да, из которых вы здесь все косяки сворачиваете…

— Правильно! Высыпаешь в него «спид», заворачиваешь, гло- таешь…

— И?..

— И через 20 минут-полчаса чувствуешь себя замечательно!.. Офигительно!.. Блестяще!..

Я осторожно заворачиваю обратно пакет под столом.

— Я сам сейчас на «спиде»… Знаешь, как классно… Здорово!.. Смотри, что у меня есть, — он задирает майку. У него под пупком пирсинг, брошка какая-то. — Клёво, да же?

— Клёво, приятель… А на фига это тебе? В смысле больно же было, наверное.

66

— О да! Больно… Ну и что, вся жизнь — боль, — Чаки трепется, не останавливаясь. Наверное, прикольное вещество, этот «спид».

— Ну, ты мазо, короче…

— О, да! Я мазо!.. Можешь поставить на это… Если для тебя пирсинг — это мазо, то я мазо… Уж будь уверен, приятель… Хи- хи-хи!

— ОК, пойду распробую эту фигню. Увидимся позже.

— Пока, приятель.

Ну, я распробовал, короче, основательно… Жру «спид» на каждые выходные, не сплю по 2—3 суток… Сегодня решил в по- следний раз закинуться ради такого события, потом подвязать на время, а то никаких бабок не хватит… Каждый раз по 10 фун- тов уходит… Меньше, чем на гашиш, но гашиша хотя бы хватает надолго…

Заваливаемся в вагон. Андреа с выкрашенным зелёнкой «могавком» на бритом черепе, в рваной джинсе, в кедах… Я на- оборот здесь отпустил длинные патлы, в байкерской косухе, в здоровых «капельках» в пол-лица, в «Мартенсах», короче, почти Джои Рамоне… Если бы кто-нибудь из Алма-Аты увидел меня, не узнал бы… А мне всё по фиг… Вернусь, буду так же ходить… Я на всё забил… У меня свобода!.. Какая-то пожилая леди в ужасе от- шатывается от Андреа с его нашивкой «Красс» на бомбере — она действительно очень похожа на свастику… «Спокойно, бабуля, я не фашист»… Я открываю банку с сидром… У меня распре- красное настроение, люблю всех на свете, хочется двигаться, общаться… Хочется обнять весь мир…

На той площадке в Брикстоне, где должен был играть «Кон- фликт» нас ждал облом. Мы долго сокрушённо качая головами стояли на крылечке перед входной дверью с небольшим объяв- лением об отмене концерта. Когда мы, наконец, решились тронуться с места, к нам минут через пять подошёл местный парень. Обыкновенно одетый такой, простой, с обычной стрижкой.

— Ребята, вы на «Конфликт»?

— Да, да, — мы энергично закивали головами.

— Здесь не получается из-за проблем с муниципальными вла- стями. Езжайте на Кингс Кросс, вот по этому адресу, — он суёт нам записку с адресом. — Концерт не отменяется, он просто перене- сён в другое место.

И он дружески подмигивает нам. Настоящий брат.

— Спасибо, брат! — и мы летим к метро.

Непонятно кто и как мог выбить эту площадку на Кингс Кросс… Нас по записке проводят в подъезд кондоминиума, мы скидыва- емся, проходим наверх… Просторный чердак, оборудованный под спортзал… Места не очень много, группа играет не на сцене в привычном понимании слова, не на возвышении, а прямо перед нами… На полу… Лицом к лицу… Публика разношёрстная — анар- хисты всех мастей, не только панки… Студентки очкастые, люби- тели животных и деревьев, «tree huggers», или «джангл пипл», как мы в шутку называем их между собой с Андреа… Кто-то танцует… Многие подпевают тексты наизусть… Атмосфера заряжена энер- гичной музыкой… И духом братства… Позитивный заряд… Я стою прямо перед барабанщиком… Мог бы его потрогать… Музыка без- властия ухает у меня в солнечном сплетении… Начинаю прыгать… В обнимку с какими-то типами… Мои братья… Сёстры…

Меня так сильно пёрло от «спида», что я и после расхода ни в какую не хотел возвращаться в Поштаун. Я и слышать ничего не хотел об этом! Мне надо было двигаться дальше, шляться по Лондону, мне нужны были новые впечатления. В конце концов, Андреа махнул на меня рукой и уехал. А я остался бродить по ночному Лондону. Я мог заговорить с первым встречным, как Сократ, и диалоги, несмотря на подозрительность и закрытый характер лондонцев, получались необыкновенно осмысленными и содержательными. Я вышел на Кэмден-таун, свой люби- мый район. Здесь почти не было нормальных людей. Растафари, готические вампиры, панки, красти… Среди всех этих персона- жей я чувствовал себя, как рыба в воде. В дневное время я мог бы, конечно, провисеть часов 10 в местных магазинчиках, роясь в раритетных пластинках, или в хипповых книжных лавках, но сегодня ночью мне нужны были улицы, их огни и запахи, их от- чуждение и ни к чему не обязывающие диалоги. Какой-то боро- датый краст под мостом продал мне за 4 фунта марочку ЛСД. Я много слышал и читал про это чудодейственное средство и ре- шил оставить его себе на завтра, на отходняк.

Когда мой организм начал чувствовать усталость, я ушёл в парк, на холм, где днём обычно пускают бумажных змеев, и, рас- тянувшись на скамейке, отрубился на пару часов.

На следующий день, с несколькими пенсами в кармане, мне надо было срочно выбираться отсюда. Возможно, самой утоми- тельной частью пути в этот раз было выбраться из города на трассу А21. В горле пересохло от жажды, но на сумму моих моне- ток я не мог купить даже воды из-под крана. В моей стране, в Со- ветском Союзе, никогда не продавали в розницу питьевую воду, и поэтому я был уверен, что в пластиковых бутылках здесь про- дают именно воду из-под крана. Но моих пенсов не хватало даже на воду из-под крана! Увы! Напрасно я просил их продать мне хоть что-нибудь мокрое на мои монетки — в ответ меня просили удалиться из магазина, если я не хочу иметь неприятностей с по- лицией. Ну что мне, побираться что ли надо было, пойти аскать прямо тут начать, чтоб сушняк сбить? Аскать на самом деле было вовсе не нужно — как только я выбрался на загородную дорогу, первый же водитель грузовика сам предложил мне попить, по- жевать, да ещё и сигаретами угостил. Я взял было одну из пач- ки «Solo», а он мне говорит: «Бери-бери ещё, давай, приятель».

Прямо от души загрел. На самом деле, пожалуй, именно в Англии у меня был самый лучший и беспроблемный автостоп в жизни — видимо, это относится к части культурных особенностей Британских островов.

Ближе к сумеркам я вспомнил про кислоту. Закинул марочку, подержал во рту, проглотил. К тому времени меня увезли не- много в сторону — в Истбурн. Торопиться мне было особо некуда, так что я вышел недалеко от утёса Beachy Head.

— Надеюсь, ты не собираешься кончать самоубийством, при- ятель? — крикнул мне вслед добросивший меня сюда водитель пикапа, здоровенный весельчак.

— Ни в коем случае, приятель!

— Ну, пока приятель. Береги себя.

— Пока! — его лицо на фоне закатного неба начало приобре- тать необычную отчётливость и объёмность, как в стереофиль- мах, которые смотришь в кинотеатре «Арман» в зелёных очках. Я отвернулся и зашагал вверх.

Beachy Head — самое знаменитое место, избранное самоубий- цами всей Британии. Это огромный, высоченный утёс, с которого в ясную погоду видно Францию. Каждый год десятки людей, не выдерживающих одиночества, отчуждения, несчастной любви, социальных проблем и пр. находят дорогу сюда, чтобы бросить- ся в морскую пучину с этого утёса. Не знаю, какой чёрт меня вынес именно сюда, но на вершине Beachy Head я внезапно по- чувствовал, что мне становится дурно. Объёмные изображения и необычные расцветки окружающего меня драматичного пейзажа мне быстро надоели, а отходняк от «спида», чувство опустошён- ности, апатии и обречённости не ослабевали, не проходили, а только усиливались. Постепенно к этому начали примешиваться странные иллюзии — размышляя об относительности объектив- ности повседневного восприятия, я неожиданно обнаружил, что


Теряя наши улицы

погружаясь в медитацию, выхожу на некий неведомый доселе уровень сознания, при котором могу видеть самого себя со стороны. Эта новая объективность так увлекла меня, что мне начало казаться, будто это не я смотрю на бездну под подошвами своих «Мартенсов», на сверкание маяка, кучевые облака, остающиеся розовыми, несмотря на время за полночь и белое полнолуние, а наоборот, бездна, маяк, облака, мрак и всё остальное смотрят на меня, и я уже становлюсь больше частью внешней объективно- сти, чем самого себя. Себя я видел где-то уже внизу, в прошлом, как пройденный этап. Я видел своё тело где-то под самим собой, как бы парадоксально это не звучало, с высоты 6000 футов над уровнем человека. Это чувство мне было уже знакомо по пре- цеденту с передозировкой от транквилизаторов, когда меня после малого эпиприпадка увозили из школы на карете «Ско- рой помощи». Сейчас по идее, вот-вот, должно было появиться видение чёрного, стремительно уносящегося в зыбкую глубину туннеля. Как и в тот раз, я почувствовал наступление момента паники («Как! Это не со мной! Это не должно быть со мной!! Мне слишком рано!!! Я ещё не успел то, не успел это — я ещё ничего не успел!!!»). И всё это под мрачную музыку, выползающую пря- мо из-под ног, из бездны растянутыми электронными петлями. Я где-то уже слышал этот мотив… Мне это знакомо… Да это же «Beachy Head» — одноимённая композиция «Throbbing Gristle»! Только откуда вот берутся эти вокальные партии, эти настойчи- вые выкрики «Алекс! Алекс!! Оставайся там!! Сиди спокойно!! Мы здесь, с тобой!»

Вдруг я понял, что меня трясут за плечи и тянут с края утёса чьи-то руки. Постепенно начало проявляться объёмное изо- бражение знакомых лиц. Курт… Гретхен… Глоток джина…

— А мы думали, что что-то не так, что у тебя проблемы — гово- рил, обернувшись ко мне с переднего сиденья своим нависа- ющим лицом и принимавшим гротескные формы носом Курт. Вела Гретхен, сосредоточенная и молчаливая как всегда готическая красавица, бледная и черноволосая. Она ещё разобьёт сердце несчастному Курту, который тем временем продолжал рассказывать. — Мы любовались на луну, слушали «Throbbing Gristle». Тебя Грит заметила.

— Мне жаль, что я прервал столь интимный момент, друзья мои, — выдавил я.

— Да что ты! А вдруг ты свалился бы!

— Никому от этого хуже бы не стало…

— Ты не должен так говорить. Это очень глупо. И вообще, ты ведь говоришь, это было твоё первое «путешествие»?

— Ну да, я не пробовал «кислоту» раньше.

— Нельзя «путешествовать» одному. Особенно в первые разы. Кто-то должен приглядывать за тобой. Сказал бы мне. Одному — опасно. Особенно если ты человек с пессимистическим скла- дом ума, склонный к депрессии.

— Курт, я думаю, это обо мне… Я становлюсь именно таким, Курт, дружище…

4

За пару месяцев до этого я снова встретил Альфию. Вот так, просто, выходя из перехода на станции «Шепердс Буш».

— О, Альфия! Привет! — она слегка прищурилась, её неког- да пронзительный взгляд был мягок и прозрачен, как осеннее небо.

— Здравствуй, Алик. Вот это встреча.

— О, да! Это просто поразительно! Два алма-атинца встреча- ются у лондонского метро! Никогда бы не подумал, что такое бывает!

— Я недавно вспоминала о тебе, — она сказала это так спокой- но, а у меня ноги стали ватные. Она мне казалась такой нежной, такой хрупкой, на неё неловко было даже дышать.

— У тебя есть время? Может пройдёмся? — говорю я неуверен- ным, напряжённым голосом.

— Хорошо.

Она шла рядом со мной… Моё сердце переполнялось глу- пейшей нежностью… У меня по-прежнему заходилось сердце… Мне было трудно дышать… Мне было трудно даже выносить эту честь — идти рядом с этим небесным существом… С объектом моего тайного обожания… С моим ангелом… Моей Принцессой… Я любил её с того осеннего дня, когда впервые увидел её в том школьном дворе… Я не мог забыть о ней… Она снилась мне каж- дую ночь… Я узнал, где она живёт… Простаивал вечера напролёт под её окнами… Там за шторами зажигался свет… Иногда можно было различить её силуэт… Она там двигалась, дышала… Я пи- сал ей стихи… Анонимно, оставлял их в почтовом ящике… Она догадалась, что это был я…

— Жаль, что мы не виделись чаще в Алма-Ате, — говорит она. Я соглашаюсь… Действительно ведь жаль… Ведь я никогда тол- ком не ухаживал за ней, потому что мне постоянно чудились какие-то препятствия для этого… Да ни за что такая девушка не воспримет всерьёз такого парня как я, думал я, каждый раз от- гоняя от себя мысли, обдававшие жаром моё сердце… Теперь её слова заставили меня сомневаться в обоснованности всех моих представлений… А вдруг она была вовсе не прочь?.. Вдруг ей было даже приятно моё неуклюжее внимание?.. Моё отношение к ней казалось мне до невозможности глупым… До абсурда… Это была бывшая девчонка моего друга, Мухи… А ведь, каких представлений придерживался он сам?.. Пацан никогда за девчонку мазу не кинет… Косяк… Во-вторых, все знают о том, что любви не бывает — бывает только привязанность… Сейчас я думал только о том, насколько же неверны подобные утверждения… И каких только причин я не придумывал тогда, чтобы оправдать собствен- ную робость… Я не знал, что сделать попытку и быть отвергнутым гораздо лучше, чем упустить большое, искреннее чувство из-за неуместной гордости или нерешительности… Я не знал об этом, но всё равно я ничего не мог поделать с собой — когда я видел её, я чувствовал, как много она для меня значит, как сильно она мне дорога… Очень… Чересчур… Я проклинал себя… Глупое серд- це… Потом я решил, раз уж ничего не удаётся с собой поделать, любить её про себя… Молча… Издалека… А ведь могло бы полу- читься классно…

— Было бы классно, — продолжает она свою мысль с мягкой улыбкой, словно отвечая на сумбурный поток моих мыслей.

Мы провели тогда вместе весь день… Мы говорили обо всём на свете… Мы прекрасно понимали друг друга… У нас оказалось так много общего!.. Мы показали друг другу все свои самые лю- бимые места в этом холодном городе одиноких людей… Мы си- дели на Трафальгар-сквер и кормили голубей.

— Помнишь, ты мне звонил?

— Да, я помню, как звонил тебе, и мне нечего было сказать. Помнишь, как подолгу мы молчали?

— Я помню, как каждый вечер ждала твоего звонка…

От этих слов мне начало становиться плохо на душе… И с тех пор каждый день мне становилось только хуже…

— Тебе нравится осенний воздух? — спросил я, заглядывая в её задумчивые, ясные глаза.

— Да, очень. Он мне кажется подёрнутым такой особой дымкой.

— Правда? А мне, наоборот, он нравится за свою прозрач- ность. Он мне кажется очень чистым и прозрачным.

— Да что ты, совсем нет. Неужели ты не видишь эту дымку? Она окутывает деревья каждую осень.

— Никогда не замечал. Я попробую.

— Ты не смотри сейчас. Ты попробуй рано утром. Только не разглядывай деревья.

— У меня должен быть рассредоточенный взгляд?

— Да! Не может же быть, что мы видим по-разному, — нежный сентябрьский ветерок ерошил её волнистые русые волосы.

— А ветер ты любишь? — спросил я.

— Очень! Мне кажется, я ощущаю его каждой клеточкой свое- го тела, — и она невольно потянулась, слегка выгибая спину по- кошачьи.

— То порывистый, то ровный, он так похож на нашу жизнь, — говорю я.

— Как хорошо ты сказал, — соглашается Альфия.

До чего же у неё приятная улыбка!.. Как она неожиданно освещает и смягчает красивые, правильные, но немного холод- ные черты её лица… Настоящее солнышко…

Мы взяли такси… Смешной чёрный кэб… Я мог бы так много сказать ей… Я взял её за руку… Она не отняла своей… Вся сила и вся нежность моей любви, в которой я теперь не сомневался, должны были биотоками перетекать к ней, через это бережное рукопожатие… А ей она так нужна была в своё время… Может быть, нужна и сейчас…

5

Я просыпаюсь от холода. Здесь очень свежее утро. Часа че- тыре утра, наверное. Даже лебеди спят, покачиваясь на воде. Спускаю ноги с застывшей скамейки, сажусь, трясу головой. В ней теснятся события последних трёх дней. Трёх дней фестива- ля инди-музыки. Я прожил их в благотворительной палатке с не- легальными строителями из Румынии. У нас сразу же сложился классовый альянс и братство по разуму. Всё было общее — пиво, сидр, гашиш, амфетамины, ЛСД, Я вспоминаю как «Sonic Youth» засовывали отвёртки между струнами и грифами своих гитар, и меня уносило ввысь от их звука. Я снова был под «спидом» и я чувствовал себя замечательно!.. Офигительно!.. Блестяще!.. Они же раскрутили новую команду, приехавшую с ними — «Nirvana». На сцену вывезли в кресле каталке белобрысого, патлатого чувака в больничном халате, который тут же вскочил и устро- ил со своей бандой два часа лязгающего забоя на сцене. По концовке, песня про дух тинейджеров звучала как настоящий гимн нового заблудшего поколения. Там же выступили и «Red Hot Chili Peppers», полуголые татуированные качки с калифор- нийских пляжей. Эти подняли всем настроение, особенно пози- тивным рэпаком «Give It Away» и задушевной балладой про ши- рево «Under the Bridge». Потом были политизированные «Rage Against the Machine», королева готов «Siouxsie and the Banshees», «Hole», «Porno for Pyros», «Young Gods», «House of Pain», «Fun-Da- Mental», «Pop Will Eat Itself», «The The» и, наконец, «New Order»! Ради них одних (ну, может ещё ради «Sonic Youth»), я бы провёл там и десять дней. Я смотрел на них и не верил своим глазам. Это были они! Живые! Это были «Joy Division», только под дру- гой вывеской. Я никогда не был согласен с теми, кто говорил, что они изменились в худшую сторону, продались. Для меня это были те же «Joy Division» в своей естественной эволюции. Да, без Кёртиса. Да, с электронным звуком, с танцевальным ритмом. Но это были они. Они подарили всему миру это неповторимое звучание. Я любил их всей душой. И я был не одинок в этом. Я видел, с каким восторгом их встречало огромное человеческое море — 80 000 человек. Я видел, как под их музыку начинали танцевать суровые старые панки, повидавшие в этой жизни почти всё. Я видел спокойных, как холодные размеренные рит- мы драм-машины, Стивена Морриса и Джиллиан Гилберт. Пите- ра Хука, который дизелил и носился по сцене как угорелый. И отстранённого, как антигерой из его стихов Берни Самнера. Я унесу эту музыку в своей душе. А пока надо выбираться из этого городка.

Я бодро шагаю по предрассветным улочкам Стрэтфорда, пребывая в полной уверенности, что глаза и ноги сами вынесут меня в нужном направлении. Мимо меня, тихо скользя шинами, проезжает фургон молочника, он останавливается у одного из домов, выходит и оставляет под дверью бутылки с молоком. Мы киваем друг другу: «Доброе утро!». На одном из углов тишину на- рушает раздающаяся из окошка на первом этаже, приглушённая танцевальная музыка. «Shamen».

А вот и домик Шекспира. К этому времени я уже успел прочи- тать все пьесы гения в оригинале, на его архаичном английском языке. Я должен был увидеть место, где он родился.

Ничего особенного… Дом, как дом… Грациозно, конечно… Оглядываюсь кругом… Вбираю в себя этот вид… Эту утреннюю свежесть… Поехали дальше… Мне нужен моторвей М40…

Дженни подобрала меня на своём «жуке» милях в 70—80 от Поштауна. Она сама из Дувра — почти «землячка». По дороге разговорились. Приятная баба. 33 года, почти на 15 лет стар- ше меня. Двое детей. Муж «делает время» — мотает срок, сидит в тюрьме.

78

— Так ты «ино»? — спрашивает Дженни.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, в смысле, иностранец. Тебя не обижает слово иностра- нец? Просто есть люди, которые не любят, когда их называют иностранцами, знаешь. Я предпочитаю говорить «ино».

— Да нет, что ты — я такой и есть. Иностранец, чужак…

Останавливаемся у паба. Я предлагаю ей пинту пива. Она пьёт «Гиннес» горький, чёрный. Я тоже.

— Ещё пинту?

— Нет пол-пинты «Гиннеса», пожалуйста.

Она тащит меня к морю — учит, как кидать камни, чтобы они прыгали по воде. Возвращаемся в паб. Лакируем водкой. Пора ехать.

— Давай ещё на посошок. Последнюю. Знаешь что такое «на посошок»? Так говорится по-русски. Традиция.

— Да, у нас говорят «одну на дорожку».

Едем дальше. Говорим о кино, о музыке. У нас с ней разные вкусы. Ей нравится Кейт Буш и «Пинк Флойд».

— Видел «Стенку»? Это же натуральная психиатрия! А «Дорз» Оливера Стоуна? У тебя волосы, как у Джима Моррисона… Кра- сивые волосы… И глаза у тебя красивые, — она говорит так не- принуждённо… Так почему должен смущаться я?

Я кладу ей руку на бедро и наклоняюсь к ней. Такое впечат- ление, что она этого уже давно ждёт. Мы целуемся.

— Будешь? — предлагаю ей марочку ЛСД. — О, ты таким балуешься, — она ухмыляется. — Знаешь, в своё время я достаточно этой фигни съела… Но в моё время «кислота» была гораздо сильнее, понимаешь… Сейчас она стала намно- го мягче…

— Ну, не знаю. Я только разок закидывался — мне не очень по- нравилось. Понимаешь, я человек с пессимистическим складом ума, склонный к депрессии… Так мне сказали…

— Понимаю, — и она внимательно, в самом деле, понимающе смотрит на меня. — Давай разделим эту марочку.

Она притормаживает, рвёт её напополам, протягивает мне половинку, глотает свою, потом зачем-то суёт мне пятёрку.

— Да не надо, Джен, брось, ты что…

— Поедем ко мне? У меня дома полмешка шрумов.

— Шрумов?

— Ну да! Грибов, ты что никогда не пробовал?

— Нет, но хотел бы, — едем дальше, в Дувр…

С утра пока я натягиваю джинсы и шнурую «Мартенсы» у меня жутко раскалывается голова. Просыпается Джен.

— Стой… Сними эти ботинки, — я подчиняюсь, словно мою волю парализовало. — Раздевайся, ложись.

Не знаю почему, но опять оказываюсь в её тёплой постели.

— Работай, — сонно мурлычет она.

А вот при этих словах, я вылетаю оттуда как ошпаренный. Гонит она что ли? «Работай»! Нет уж, я лучше поеду дальше.

Уже на выходе, у двери, оборачиваюсь на её шаги. Она стоит наверху лестницы, в одной футболке, вся сонная.

— Алекс… Ты часто спишь с девушками?..

— Ну, как тебе сказать… Бывает… От раза к разу…

— Тебе надо пользоваться презервативами.

— Ладно, Джен. Пока!

— И ещё, помни мои вчерашние слова — никогда в жизни, ни за что на свете и ни в коем случае не подсаживайся на иглу!

— Пока, Джен.

Я выхожу на сырые предрассветные улицы Дувра. Кроме меня в такую рань здесь слоняется лишь пара бомжующих пси- хов. Надо выбираться в Поштаун.

6

Мы с Куртом и Гретхен допивали по четвёртой пинте, когда прозвенел гонг — всем пора убираться из паба, 11 часов.

— Дерьмо, — сказал Курт. — Надо перебираться в «Склеп».

— Самое время, — соглашаемся мы.

Когда закрываются пабы, все отправляются в ночной клуб. Правда, он тоже после трёх закроется. Мы платим за вход, нам ставят на руки печати, и мы спускаемся в «Склеп». Крутят «Leftfield». В основном все на баре, за столиками, по углам. На танцполе несколько парней и девчонок. Англичане называют дискотеку скотным рынком, потому что, когда им охота потра- хаться, они приходят завязать какие-нибудь скоротечные, ни к чему не обязывающие отношения на дискотеку. А девчонок, они называют коровами. После слов Джен меня не отпускает пара- нойя. А если она инфицированная?

Накатываем по «Б-52». Немного танцуем, потом я отхожу, облокачиваюсь на стенку, сползаю вниз, сижу на полу раскинув ноги, тупо смотрю на танцующих. На душе пустота. Кто-то под- скакивает ко мне, дружески пинает по ноге. Даррелл, мулат, один из знакомых дилеров.

— Пойдём, брат, курнём. — А есть? — Я угощаю. Классный сканк.

Стоим у стоечки, курим, прямо в зале. Никому нет дела. Дар- релл тусует мне косяк и пригибается, пока мимо проходит кра- шеная блондинка.

— Моя бывшая. Неохота с ней здороваться.

— Понимаю.

— Так ты, брат, я смотрю, тоже отчуждённый?

— Отчуждённый?

— Ну да. Знаешь — отчуждение, — он старательно произносит вычитанное или услышанное где-то слово. — Здесь таких валом.

Обмениваемся немного своими историями. Сам он из Бри- столя, работал пару лет в Азии, барменом на острове Циньгун. Недавно вернулся, перебрался сюда, на Юг. Вообще, по его сло- вам, молодёжь из таких городков как этот обычно наоборот уез- жает.

— Был когда-нибудь под Э?

— А что это за фигня? — я с трудом делаю очередную затяжку, плющит уже не по детски. Хочу передать косяк ему.

— Кури, кури. Э — это экстази. Классная вещь! Хотел бы по- пробовать?

— А есть?

— Короче завтра вечеринка. Нелегальная. Скидываемся по 20 фунтов. За таблетку и за вход. Есть место в машине. Если хо- чешь, поедем впятером.

— Договорились!

В пятницу встречаемся на набережной, в условленном ме- сте. За рулём «Жигулей» 1-й модели Чаки. Ещё двоих я знаю в лицо, видел в «Кабане». Трогаемся. Даррелл передаёт мне пластиковый пакетик с голубой таблеткой, с выдавленным на ней голубем. Я сую ему двадцатку. Едем, кажется, в сторону Лондона. По дороге начинаем спорить про выступление «Арсенала» в этом сезоне, потом про «спид-гараж». Все достаточно возбуждены в предвкушении потока приятных эмоций. Подъ- езжаем к каким-то заброшенным портовым сооружениям на берегу канала. Похоже на Брокли. Паркуем машину в сторон- ке, рядом с другими. Идём к пакгаузу. Вместе с доносящимися ритмами, начинает бешено учащаться сердцебиение. Накаты- вает волна радости. Мне нравится «спид-гараж» — в нём есть энергия «джангла», но он обладает более гладкими ритмами, под которые легче танцевать. Окунаемся в море звука, дымов и ритмично двигающихся человеческих тел. Моё тело само начи- нает скользить в такт музыке, танцевать вместе со всеми. По- мещение забито довольно плотно. У многих в руках какие-то разноцветные светящиеся трубки, которыми они вертят в воз- духе. Кто-то передаёт мне пластиковую бутыль воды. Я охлё- бываю, морщусь и передаю дальше. Сильно отдаёт кетамином. Ди-джей с белыми дрейдами похож на шамана, а мы все — на ритуальное сборище наполненных магической силой язычни- ков. Танцуется легко. Музыка во мне. А в музыке мне слышится сознание отчуждения скотного рынка, усталости от боли разо- чарований, страхов новых смертельных болезней, и, несмотря ни на что, желание вопреки всем невзгодам танцевать, веселиться до утра и улыбаться каждому встречному.

— Всё в порядке приятель?

— Всё в порядке, приятель!

Это типичное лондонское приветствие, сопровождаемое добродушной искренней ухмылкой, приобретает здесь новый глубокий смысл. В нём словно бы выражается торжество че- ловеческой воли и свободолюбия над отчуждающим миром вещей и овеществлённых отношений. А может быть, я просто гоню под колёсами? Ха-ха-ха!

— Привет! Всё в порядке, приятель?!!

— Всё в порядке, брат!

В толпе танцующих моё внимание привлекает девчонка с короткой стрижкой в белой спортивной бобочке, мини-юбке и красных колготках. Неужели это Альфия?! Поймав мой взгляд, она улыбается и приветливо машет мне рукой. Я пробиваюсь к ней. Мы начинаем танцевать вместе. Всё повторяется. Я опять потерял и опять нашёл её. Тот памятный вечер в Лондоне, когда она всё-таки отвергла меня, и я с досады, в сердцах уходил от неё без оглядки, чувствуя её горький взгляд на своей спине, те- перь казалась в далёком прошлом. Мы танцуем, как настоящая влюблённая парочка, словно бы репетируя прелюдию любви на людях. Потом она берёт меня за руку, я иду за ней, и мы подни- маемся на возвышающийся посреди танцпола куб. Я помогаю ей забраться, На кубе продолжаем в том же духе. На нас смотрят снизу. Кто-то нам аплодирует. Я забываю о том, что хочется пить и, изо всех сил сжимая челюсти, уношусь вместе с Альфиёй ввысь, на Луну, на Венеру, под сконцентрированные, «повторяющиеся однообразные ритмы», посреди сборища «более трёх человек». Это действительно экстаз. Оказывается, мир полон любви.

Не знаю, сколько мы протанцевали с ней, может всего 15- 20 минут, а может и все 3 часа, как вдруг, она ни с того, ни с сего, развернулась, спрыгнула вниз и пошла прочь, предвари- тельно помахав мне рукой.

— Альфия? — я догнал и остановил её, аккуратно, бережно взяв за предплечье.

— Нет, не Элфи, приятель, я Линда, — весело отвечает она мне по-английски. — Спасибо за компанию, я должна идти. Приятно повеселиться!

Я таращился на неё во все глаза. Вот же дерьмо! Это дей- ствительно не Альфия! Разумеется, я не стал увязываться за Линдой. Я развернулся и побрёл в чилл-аут. Действие таблетки начало проходить, и мне внезапно всё здесь обрыдло и пред- ставилось в самом неприглядном свете. Здесь, я имею в виду вообще здесь, в этой стране. Меня начали раздражать все эти улыбающиеся, возбуждённые, потные рожи, которые завтра где-нибудь в лондонском Сити будут шарахаться от тебя, если спросишь у них дорогу. Меня со страшной силой потянуло до- мой, под густую сень деревьев на наших улицах, на которых человеческие отношения всё ещё сохраняли некую естествен- ность и непринуждённость без посредничества химии. Я вы- шел на берег. Рассветало.

7

Перед отъездом из Хитроу, я решил прогуляться по Лон- дону в последний раз, втайне лелея тщетную надежду опять случайно наткнуться на Альфию. К тому моменту я уже хоро- шо осознал, что болен ей. Мне уже ничего не нужно было от неё — лишь бы увидеть её, побыть с ней рядом, хоть несколько секунд. Это было всё, что меня интересовало, и я был готов ради этого на всё. Правда, это осознание пришло ко мне, как это всегда бывает в таких случаях, слишком поздно… Приехав на рассвете и выйдя с вокзала Виктория, я безрезультатно прошлялся по этому нелюбимому мной, бездушному городу всё утро. Несколько раз мне казалось, что я видел Альфию, но когда я настигал бегом этих пугливых мисс, меня всякий раз постигало разочарование, глухое и болезненное. В полдень, в час открытия питейных заведений, я начал заходить во все по- падавшиеся по пути пабы, и планомерно напиваться, в каждом из них запивая у стойки «Гиннесом» двойные «Джеймсоны». Когда я вышел к Гайд-парку, будучи уже изрядно под шофе, я не сразу осознал что заполонившая этот район толпа нефор- малов в мешковатой одежде чем-то до крайности взволнована и возбуждена. Это нездоровое возбуждение чувствовалось в воздухе, несмотря на праздничную, карнавальную атмосферу, ритмичную игру на там-тамах, свистки, танцующие там и здесь парочки. По Парк-лейн медленно проехал грузовик с саунд- системой, окружённый целым шествием танцующих. В парке я услышал как что-то кричат про грузовик и свиней. Очевидно, имелась в виду полиция. По мере того как я шёл по парку, в своём ватном опьянении, оживление нарастало, и в какой-то момент меня чуть не сбил с ног выбежавший откуда ни возь- мись Чаки с бутылкой в руке, заткнутой мокрой тряпкой, за которым стремительно неслось ещё несколько агрессивно на- строенных молодых людей с блестящими, остекленевшими гла- зами. В течение буквально трёх-четырёх секунд на моих глазах он поджёг тряпку, которая мгновенно вспыхнула, и швырнул свой снаряд в сторону сгрудившейся на другом конце чёрной массы бобби. Прямо в нескольких шагах перед их колонной сразу заполыхал весёлый костерок. Когда он развернулся, и мы с ним чуть не столкнулись лоб в лоб, он истошно завопил мне в лицо: «Они хотят запретить рэйвы, приятель!». И со всех ног помчался дальше в обратном направлении. Он сделал это весьма вовремя, потому что с другой стороны начала наступать толпа оппонентов в касках, колотящих резиновыми дубинка- ми по плексигласовым щитам, под отрывистые команды гар- цующих на лошадях офицеров, затаптывая своими тяжёлыми сапогами весёлые язычки пламени, сметая всё на своём пути и тесня толпу рэйверов. Бросившийся мне в кровь адреналин заставлял меня стремительно трезветь. Это был неравный ба- клан. Я отступал вместе со всеми, ища глазами пути отступле- нию, готовый в любой момент встать на лыжи, через кусты и оградки. Меньше всего мне хотелось пропустить свой рейс в полицейском участке. Однако и эта масса разъярённых гедо- нистов вокруг меня вовсе не собиралась сдаваться так просто, движимая чувством вполне справедливого негодования. Как я узнал позже, дело было в том, что английское правительство приняло Билль об уголовном правосудии, которым отныне фактически запрещались массовые сборища молодёжи, имевшие целью потанцевать и повеселиться. Хотя эти бедные люди, всю жизнь изнывающие в конкурентной борьбе за кусок хле- ба или за местечко потеплее, и так уже абсолютно разучились расслабляться и непринуждённо общаться, кроме как под воз- действием химических веществ, их вымученное веселье всё равно показалось слишком опасным для общественного по- рядка правящим классам этой страны, возможно, самым кон- сервативным в мире.

Толпа, развивая свой эмоциональный импульс противодей- ствия, так и продолжала теснить ментов, в т.ч. при помощи гра- да камней, бутылок и прочих метательных предметов, пока те, в конце концов, не были полностью выжаты из границ Гайд-парка. Этот перелом в борьбе был ознаменован ликующим рёвом вос- ставших масс и ростом децибелов в усилителях. Повсюду вокруг меня народ лихорадочно, словно в последний раз в жизни, гло- тал таблы, запивая из пластиковых бутылок с кетамином, потому что со временем, когда одной уже начинает не хватать, тебе нуж- на вторая, третья, седьмая, пятнадцатая. Наглотавшись колёс, они принимались, с механической регулярностью трепать друг друга по плечу и резиново улыбаться, старательно изображая доброжелательность. Я спохватился, вспомнив, что уже сильно подзадержался здесь из-за всех этих событий, и что мне следо- вало поторопиться, чтобы успеть на рейс домой. Я развернулся и быстро, без оглядки, заспешил прочь.

Из парка мне вслед донеслось дружное пение хором: «INGLAN IS A BITCH! INGLAN IS A BITCH!».

IV глава

Год, когда в Алма-Ате прорвало панк

1

Родители Федяна после развала Союза решили мигриро- вать в Россию. Федян отказался следовать за ними — здесь, в Алма-Ате, был его город, его друзья, его жизнь. Ему досталась однокомнатная квартира, в которой я его и нашёл. Он сидел в одиночестве перед окном и бренчал что-то на электрогитаре. Пока я рассказывал ему про Англию, он подключил примочку и начал наигрывать риффы наших любимых панковских песен. Получалось весьма эффектное музыкальное сопровождение к моему повествованию. Вдруг он останавливает звучание струн тыльной стороной ладони и говорит:

— А ты не хотел бы петь в группе?

— Кто, я? Да запросто, — для меня это было то же самое, что сорваться куда-нибудь. Продолжение приключений.

— Я давно об этом думаю. Ты как раз подходишь. Ритм-секцию подобрать не проблема. По городу хватает басистов и барабан- щиков, которым нечего делать.

Складывалось такое впечатление, что Федян только меня и ждал. Он сразу припал на телефон и начал обзванивать разных музыкантов. Уже через два часа нас пригласили разогревать одну местную глэмовую группу, которая собиралась после зав- тра снять на вечер

«Таганку», а после этого в течение ещё получаса мы нашли басиста и барабанщика специально под это выступление.

Времени было немного, мы собрались на следующий вечер у Федяна и отрепетировали пять вещей. Басист играл на простой акустической гитаре, а барабанщик принёс палочки и стучал по стульям. В первый раз на настоящих живых инструментах мы смогли всё прогнать уже непосредственно в зале. Правда, хед- лайнеры так и не дали нам толком всё отрепетировать и вскоре потребовали свои инструменты под генеральную репетицию. Мы вышли на улицу, присели на корточки за углом ДК, с акустической гитарой и ещё раз прогнали наши пять вещей. Басист изображал свою партию голосом, а барабанщик отбивал ритм ладошками. Вскоре нас позвали на сцену.

Я вышел к микрофону:

— Салам пацанам! Привет всей честной компании!

Но тут вмешался Федян:

— А кто не любит панк уёбывайте отсюда на ближайшие пол- часа.

Не успел никто толком опомниться, как барабанщик, поймав пикантность момента начал выбивать ритм «Dead Kennedys» — «California Uber Alles», и это здорово подействовало на присут- ствующих. Когда подключился басист, а за ним и Федян на гита- ре, видно было, что мы с первых же минут конкретно разогрели толпу. Атмосфера стала наэлектризованной.

Панкующие подростки из микрорайонов (очевидно, пришли специально на нас!) выбежали к сцене и начали танцевать пого. После «Калифорнии» мы, ускоряясь, залабали «Ruts» — «Babylon Burning», а после неё, ускоряя темп ещё сильнее, «Bad Brains» — «You, you can’t hurt me. While I’m banned in D.C.». В перерывах между песнями Федян отпускал смачные комментарии матом. Я никогда не слышал, чтобы он так красочно, образно и обиль- но матерился. Я тоже начал материться. Издали видно было, как туда-сюда бегают переполошенные вахтёры. Мы начинаем играть «Blitz» — «Warriors». Мысленно я посвящаю её «Каганату», потому что это песня про пацанов с районов, про банды и про их жизнь. «Кровь на улицах, и эти улицы наши», вспоминаю я текст и начинаю петь: «There’s blood on the streets and the streets are ours! Never forget the warriors! Warriors!!!».

Взбудораженная атмосфера в зале заряжает меня, я тоже стараюсь для публики, катаюсь по сцене, выплёскиваю эмоции, выплёвываю слова, стоя над толпой. Это ведь такие же уличные пацаны, просто чуть помладше и с другими причёсками. Краем глаза замечаю, что вахтёры привели откуда-то наряд дружин- ников, с красными повязками на рукавах по старинке. Очень в тему. Я объявляю последний номер:

— «4 Skins». Все. Менты. Ублюдки!!!

Федян с пацанами вступают сразу. В зале творится невооб- разимое. Дружинники орут: «Снимите их со сцены». Панки об- разовали плотное кольцо и не пропускают их в нашу сторону. Завязывается толкотня и потасовка. Мы доигрываем и ретиру- емся. Явно пора сваливать.

2

В концертном зале ДК «Химзавод» дым стоял коромыслом. Пьяная, раскумаренная молодёжь бесилась и прыгала по крес- лам как обезьяны. В проходах между рядами лежали штабелями бесчувственные тела ушатавшихся в дрова школьников. Кто-то стоял в тёмном углу перед сценой и, кажется, в наглую, ссал на стенку.

Федян обвёл толпу мутным взглядом. Ещё перед концертом он закинул шесть с половиной вёсел сюзьмы. Мы доигрывали «Warhead» UK Subs, когда у меня отключился микрофон. Я выру- гался и в сердцах швырнул микрофонную стойку с микрофоном на сцену. Микрофон высоко и протяжно загудел. Закурил сигарету. Ритм-секция, Танюха с Ерболом, работала как заведённая машина. Федян подскочил ко второй микрофонной стойке, при- жал к ней струны гитары и начал водить ими вдоль стойки, как-бы пилить её своей гитарой. Раздался пренеприятный скрежет, но публика от этого пришла в неописуемый восторг. Федян из- голялся таким образом минут 5—7, потом повернулся ко мне.

— Давай «In Memories»!

— Давай!

Федян попробовал взять аккорд. Но то, что он услышал ему совсем не понравилось, потому что он снял свой «Урал», раз- вернулся и побежал в гримёрную. В гримёрной от него в непри- творном ужасе отшатнулись музыканты из заезжей, провинци- альной группы «Канализация». Бешено вращая глазами, Федян заорал:

— Полундра! Тима, где твоя гитара?

Тима помявшись достал аккуратный футлярчик и бережно расстегнул его.

— Здесь есть влажные салфетки для пальцев, — начал было он, но Федян, ловко выхватив инструмент, уже ломился на сцену.

Публика роптала. Какой-то писклявый девичий голосок про- кричал:

— Давайте, ребята! Вы молодцы!

— А молодцы в конюшне стоят… Все ждём Федяна, — я затоптал бычок и сплюнул на сцену. — А вот и он!

Федян воткнул шнур, и мы с ним начали, чуть ли не в унисон. «Oh my sisters and brothers…».

«In memory of Saturdays and strangeways», продолжали орать мы в обнимку на улице у ДК «Химзавод». По домам в эти чудес- ные летние сумерки идти всё никак не хотелось. Аппаратуру уже вывезли, народ разошёлся, а мы с Федяном и Танюхой, нашей новой, постоянной бас-гитаристкой, так и оставались сидеть на скамеечке перед ДК.

— Щас бы пива, — мечтательно протянул я, прикуривая новую сигарету от бычка. Как назло в этот момент, со стороны гастро- нома показался мордатый сельчанин с авоськой полной звя- кающих бутылок.

— О-о пиво-пиво! — как ненормальный завопил Федян. Он соскочил со скамейки, перегородил дорогу тому, рухнул перед ним на колени и схватился обеими руками за авоську с вожде- ленной прохладой, продолжая орать. — Как я хочу пива. Ну, дай пива, а? Дай пивааа!

— Эй. Ты что. Ну-ка встань. Будь мужчиной, — только и нашёлся что сказать мужик. При этих словах Федян встал. Щёлк-щёлк! Два удара кулаками по широкому лицу и сразу по тапкам. Тот, просто обомлев от такой реакции на свои слова, лишь минуты через полторы пришёл в себя и бросился вдогонку. В это время мы с Танюхой скорчились пополам и помирали со смеха. Минут через пять жертва федяновского нападения, не догнав обидчи- ка, возвращалась бодрой спортивной трусцой в нашу сторону.

— Слышь, братка, давай отойдём. — Ну давай отойдём. — Это друг твой был? -Ну. И чё?

— Ты мне щас ответишь за своего друга.

— Базару нет. Я отвечу за своего друга, — сказал я. В этот мо- мент мы зачем-то выходили на тротуар. Там у лотка с лимонами стояло ещё двое сельчан. Типок крикнул им что-то на своём. Они сразу же двинули в мою сторону, с мрачными, угрожающими ро- жами. К ним по ходу примкнуло ещё двое прохожих выходцев из аулов. Диалога, как и следовало ожидать, не получилось.

— Ты ещё и не говоришь по-нашему? — спросили они меня.

У меня в мозгах промелькнуло дежа-вю. Опять «Химзавод». Только бы не оступиться в арык, в сторону которого меня оттес- няли, обступавшие меня люди. Я понял, что у них на уме сейчас может быть только одно — развлечение от того, как они будут меня пускать под пресс, запинывать и калечить ненавистного лежачего городского. И ещё в то же мгновение я понял, что этого развлечения я им не могу предоставить. Я понял, что я не могу позволить этим людям сделать то, что они задумали, хотя бы це- ной собственной жизни.

— Ты охуел что ли, ой-бой? — и меня крепко схватили за руку.

— Руки, оу! РУ-КИ!!! — крикнул я, проваливаясь с головой во всепоглощающее чувство ярости, как всегда сопровождающее- ся временной амнезией. Наверное, это всё-таки специфическая реакция организма на ситуацию — в такие моменты отключают- ся какие-то центры в мозгах, в сознании, с тем, чтобы дать волю действия телу. Потому что следующее, что я помню, это повис- шие у меня на руках Федян с Танюхой, кричащие мне в оба уха, что надо убегать от ментов, и приближающийся звук сирен. Едва успев оглядеться, я заметил, что стою посреди проезжей части, что дорожное движение остановилось, и что люди из автобуса и водители машин изумлённо смотрят на меня во все глаза, как на диковинного зверя. Потом я побежал за своими друзьями, мы нырнули в спасительную темень парка, а оттуда напрямки в зияющую дыру «Химзаводовских» дворов с их тусклыми фо- нарями. Там мы наобум забежали в подъезд одного из домов, сели в лифт, доехали до последнего этажа и выбрались на кры- шу. Только на крыше, в родной стихии, мы смогли отдышаться. Потом Федян с Танюхой рассказали мне, как всё это выглядело со стороны, пока Федян, опорожнив бумажный пакет на ладонь, приколачивал косяк.

— Короче, первого ты просто стряхнул с себя, как муху какую- то. А потом вы начали драться их. Очень жестоко. Ты просто буквально избивал всех, кто попадался под руку. Они начали отступать к проезжей части. Одного, который оказался прямо перед тобой ты схватил за уши и начал со всей силы хуярить об своё колено. Те, остальные просто остолбенели. Потом ты схва- тил булыжник и, ей богу, наверное, проломил бы ему черепушку, если бы один из тех не развернулся и не побежал оттуда наутёк. Ты отвлёкся и швыранул булыжником тому прямо в спину. Тот охнул, присел, но побежал дальше. Остальные тоже побежали, а ты побежал за ними. Прикинь. Двоих ты нагнал, схватил за шиворот и натурально таскал в разные стороны обеими руками, кажется, даже стукнул лбами друг об друга. Один из них аж вы- скользнул из своей куртки и побежал дальше ещё быстрее. Ты кинул в него курткой и пнул под жопу второго, который тоже по- бежал за тем. Ещё один, который был уже на той стороне, залез на карниз общаги и начал колотить в окно, чтобы позвать своих на помощь. Короче, ты не просто представляешь себе, какое это было странное зрелище со стороны — тощий панк гоняется за пятью маврами по всей Заводской. В тебя, скорее всего, всели- лось какое-то сверхъестественное существо, — Федян протянул мне косяк и поднёс зажжённую спичку — включить.

— Да, это правда, Алик, я бы ни за что не подумала, что в тебе столько силы, — подтвердила Танюха. — Ты невероятно сильный.

— Дело не в этом, — ответил я, жадно затягиваясь. — Понимаете, я думаю, что тут не могло получиться как то иначе… Вся разни- ца между ними и мной была в настрое… Эти уроды настроились кого-то избить толпой, легко так, ничем не рискуя… Скоротать время… А я в тот момент понял, что сейчас для меня баклан пой- дёт не на жизнь, а на смерть… Мою или их… Что кто-то сегодня может и не уйти живым отсюда — и что это могут быть или они, или я… А ведь у меня до сих пор такое чувство, что я мог их по- убивать… Буквально… Жизнь отнять… Вот и вся разница между нами… Слава богу, до мокрухи не дошло…

— Оставалось немного, — произнёс Федян, принимая косяк и задумчиво глядя за край карниза, в темноту сгущающейся ночи, сулящей несколько часов передышки от пьяных песен и пере- бранок этим безжизненным подворотням, пыльным дворам частного сектора в Рабочем посёлке и даже затерроризирован- ному мной общежитию.

3

Дурная реклама тоже реклама. После нескольких бардачных концертов в алма-атинских ДК, журналисты начали брать у нас интервью, в которых, впрочем, их в основном почему-то интере- совали наши взгляды на легализацию наркотиков и на жизнь в обществе в случае упразднения государства. Кроили редакторы наши интервью, разумеется, как хотели, до неузнаваемости.

В конце декабря нас пригласили на предновогодний кон- церт во Дворце спорта, организаторы которого очевидно руко- водствовались принципом «каждой твари по паре», настолько разнообразной была палитра представленных стилей. Хедлай- нерами были признанные в СНГ местные поп-звёзды. Мы вы- ступали в первой половине всей этой солянки. Нам дали время на пару песен. К тому времени мы уже начали исполнять соб- ственные вещи, правда, тоже на английском. Тексты я кроил из того графоманского бреда, который записывал на бумагу бес- сонными ночами под «спидом» в Англии.

В общем, выхожу я на сцену, подхожу к краю и начинаю петь, под рок-н-ролльный мотив такой, в духе «Рамонес»:

Bad boys always form the gangs

Bad heads always clash and bang

Bad boys always take the streets

Provoke a Class War Conflict!!!

Последнюю строчку стараюсь выкрикнуть с утроенной эмоцией. А народа — тьма. В первых рядах в основном публи- ка солидная, в том числе спонсоры. Прямо перед сценой стоит новенький «Ламборгини». Это их реклама. Федян со своими торчащими во все стороны как иглы волосами отчаянно кривля- ется с гитарой, но видно, что ему тоже не по себе. Продолжаем:

We’re off, okay, plucked ’nuff today

Let’s celebrate the First of May!

Oh my, I never had a clue


Street life is all I ever knew

И вдруг хлоп! Мы опомниться не успеваем, как Танюшка слов- но гигантская птица перелетает со сцены на сверкающий капот «Ламбо». Спонсоры вскакивают с мест, но застывают в некоем ступоре. На их счастье, она босая. Она принимает вызывающую, провоцирующую позу, продолжая при этом жёстко удерживать ритм. Барабанщик, на этот раз приглашённый из сверх-мега- трэш-грайнд-кор-метал группы, озирается кругом, чувствует что что-то не так и вдруг начинает молотить в любимом стиле. Федян достаёт из внутреннего кармана косухи заранее припасённую от- вёртку, вставляет между струн и начинает играть в новой тональ- ности, прыгая как козёл. Я с воплем падаю на сцену и начинаю изображать эпилептический припадок. Танька тоже сползает по лобовому стеклу на капот машины, и продолжает играть лёжа. Я подползаю на четвереньках к краю сцены и опять заглядываю во тьму огромного зала. Теперь лица кажутся мне невероятно смешными. Я приставляю два пальца к горлу и начинаю хохо- тать как ненормальный. Нас отчаянными жестами отзывают из- за кулис. Наконец, когда барабанщик, как ни странно, устаёт, нас благодарят за выступление через микрофон.

Мы выбегаем за кулисы и смеёмся, смеёмся без остановки. Не обращая ни на кого внимания, проходим в гримёрную и про- должаем смеяться.

— Ну ты Танюха даёшь оторваться короче! Как тебе такое только в голову пришло! Ты выглядела просто великолепно, — с искренним восхищением говорю я раскрасневшейся от удо- вольствия Татьяне.

— Да, это было супер. Очень стильно! — живо поддерживает меня Федян.

— Даже не знаю, парни, — смущённо говорит Танюшка. — Это всё музыка. То, что мы играем с вами…

— Поздравляю, Алик, вы выглядели оригинальнее всех, — про- износит из распахнувшейся настежь двери до боли знакомый, спокойный и мелодичный голос. Это Альфия входит в нашу гри- мёрную, как всегда в весьма драматичной манере. Она идёт пря- мо ко мне своей плавной, но при этом решительной походкой. Как её сюда пропустили? Она обесцветилась, но ей идёт. Хотя в моих глазах ей идёт всё. На ней стильная одежда пастельных тонов, словно сшитая по ней. Меховая оторочка в сочетании с её царственной осанкой придаёт ей сходство со сказочной прин- цессой. Не хватает только маленькой золотой короны.

— Альфия? Ты?! Глазам своим не верю! — и я иду к ней на- встречу… На мгновение торможу… Её взгляд так пронзителен, что я просто теряюсь в нём… В этом взгляде всё… Целый мир моих несбыточных снов… Я делаю вдох и делаю шаг… и затем спон- танно, крепко, судорожно обнимаю её, целую, прижимаю её к себе… В этот раз я не боюсь сломать её пополам или задушить… Отпускать не хочется… Я осознаю, что крайне, безумно, до не- возможности рад наконец-то снова видеть её… словно я жил до сих пор исключительно ради этого момента… — Где ты была всё это время?

— Долго рассказывать, Алик, правда, — она произносит это так искренне, тепло и естественно. На самом деле, она ведь очень искренняя девушка. До меня только сейчас доходит как податливо её тело в моих объятиях, как мы близки друг другу… Её тепло, биение её сердца вызывают ощутимые затруднения в моём дыхании, но мне хочется, чтобы это не кончалось никогда, чтобы исчезло всё вокруг…

— Я сейчас снова живу у бабушки на Стендаля. Ты же мне позвонишь? — доносится до меня её голос, как сквозь наваж- дение.

— Конечно! Когда тебе удобно? — В любое время. Я буду ждать. Когда она уходит, притихший было Федян спрашивает меня: — Алик, а кто эта девушка неземной красоты?

— Это Альфия… Одна знакомая… Любовь всей моей жизни..- говорю я задумчиво и только, потом, обернувшись, встречаю почему-то полный боли взгляд Тани.

— Сразу видно, что между вами что-то есть. Что-то такое очень хорошее, взаимное, красивое, — простодушно отвечает ничего не заметивший Федян. — Я тебе даже немного завидую. У меня ни- когда такого в жизни не было.

— Ладно, придумай лучше, как отметим первое выступление на такой большой площадке?

— А что давайте накидаемся у меня, чё там думать, — говорит беспроблемный Федян.

— Поддерживаю, давайте напьёмся, — напряжённым, злым го- лосом говорит Таня.

— Тогда давайте у меня — здесь же ближе.

В гастрономе напротив мы ещё успели взять пару ящиков «Жигулёвского», с запасом, кто знает сколько дней гудеть будем, в ближайшем комке ещё пяток пузырей китайской водки, «мерзавки», в пластиковых бутылках. У меня оставалось где-то пол- стакана приличной анаши, и мы в четверых скурили чуть ли не всё. Когда барабанщик засобирался домой, Федян решил прое- хаться на халяву на такси вместе с ним, они живут в одной сто- роне. Я посадил их на мотор и вернулся домой. Свет везде был выключен, и нигде не было слышно ни звука. Я позвал Танюху. Ответа не последовало. Я включил свет и чуть не вздрогнул от неожиданности. Она сидела напротив меня в кресле и смотрела мне прямо в глаза широко вытаращенными, остекленевшими глазами.

— Танюшка, с тобой всё в порядке? — спросил я, но то, что я услышал, вряд ли можно было счесть вразумительным ответом.

— Голоса сказали мне, что этих мушек нельзя убивать, чтобы не пошёл ядовитый дождь. Иначе он смоет в канализацию нас с тобой, нас всех. Лучше я буду собирать эти поганки и сушить этих бабочек.

При эти словах, она встала и начала собирать с пола вооб- ражаемые грибы и ловить в воздухе воображаемых бабочек. Я присел на своё кресло с отломанными ножками и начал наблю- дать за ней. Сначала мне было весело, пока я пытался отгадать какой дури она успела наглотаться. Но потом мой взгляд упал на пять пустых упаковок из-под димедрола, и я похолодел от ужаса. В этот момент она испустила душераздирающий вопль и повалилась на пол, сотрясаясь в эпилептическом припадке, который несколько часов назад я изображал на сцене.

Я подбежал к ней и, протолкнув ей в рот большой палец, изо всей силы прижал её язык к подъязычной области. Её зубы на- чали стискиваться, подобно заострённым тискам с мощным дав- лением. Её рот заполнился моей кровью. «Если она откусит мой палец, она может подавиться им, точно так же как и языком», промелькнуло у меня в голове, пока я второй рукой, наконец, до- тянувшись до телефонного аппарата, набирал «03».

Я провёл тогда с ней сутки в токсикологии. Мне выдали спи- сок лекарств, которые я должен был приобрести. Мне необхо- димо было занять денег на эти лекарства, потому что у самого не хватило бы. Я решил начать завтра утром со своего рабочего места. Организация, в которой я работал к тому времени уже должна была мне несколько месячных зарплат, но это ничего не значило, никому тогда ничего не платили. Бывшие советские люди учились обходиться без денег, перебиваясь натуральным хозяйством и расширенной системой семейной взаимовыруч- ки. Пока я попросил у врачей отделения сделать всё необходи- мое, уголь, гемодез и т. д. в долг. Ночью пришлось удерживать её в постели, потому что она соскакивала, дралась с медсёстрами, норовила убежать бродить по коридорам больницы. Один раз я задремал, и потом, когда спохватился, нашёл её в ординатор- ской. Она стояла у окна и разговаривала с Луной:

— Мне никогда, никогда ещё в жизни не было так плохо… Ты хоть когда-нибудь, хоть где-нибудь на свете видела такое же одинокое существо, как я?.. — и её затрясло от сдавленных рыданий.

4

Она ушла из группы, а Федян в то время полностью переклю- чился на синтезаторы, секвенсеры и прочую дребедень в том же духе. Он подружился с профессиональными музыкантами с одной небольшой студии. В обмен на его помощь в аранжировках и студийных записях, они охотно предоставляли ему время поколдовать над своим «Роландом», и он целыми днями теперь зависал там.

Однажды ночью ко мне в дверь постучалась Альфия. Она попросила меня закрыть дверь и никому не открывать. Сказала, что пришла под мою защиту. Она действительно казалась чем- то напуганной и немного растерянной. Она сказала мне, что в её жизни внезапно всё меняется, и неизвестно к лучшему, или худшему. Объяснять она не хотела, а я не стал расспрашивать. В моей компании она быстро пришла в себя, стала самой собой, такой, какой я её всегда любил. Когда я услышал от неё слова любви, я позволил чувству, которое так усиленно гнал от себя из робости, заполонить собой всё моё существо. Первые нежные прикосновения, первые, робкие поцелуи чуть не разорвали моё заходящееся в бешеных ритмах сердце, они заставили меня по- чувствовать себя перед лицом какой-то необъятной, непостижи- мой тайны жизни, которую могла открыть мне только Альфия. Её глаза, её губы, её миниатюрное стройное тело, вызывали во мне ощущения, которые едва умещались в моём сердце, настолько они казались больше чем я. Её близость заставила меня начисто забыть обо всём, затеряться во времени и пространстве, ощу- тить себя эфемерной пылинкой, сгинувшей в просторах Вселен- ной. Мы изучали друг друга, рассказывали истории из жизни, смеялись, и клялись в вечной любви. Она заснула как ребёнок, пока я расчёсывал ей волосы гребешком.

В ту ночь я полушёпотом сделал ей предложение, от которого она отказалась, тихо, но твёрдо. На следующее утро я должен был уходить в прокуратуру — мне пришла повестка, в связи с Танюхиной попыткой самоубийства. Алые лучи рассветного солнца падали на красивое лицо моей сладко спящей Альфии, освещая его, как диковинный цветок, подаренный мне Прови- дением, пусть и всего на одну ночь. Я невольно залюбовался ею. Время в тот миг словно бы остановилось. Или я хотел бы, чтобы оно остановилось тогда.

Я задёрнул шторы, чтобы стремительно восходящее солнце не потревожило её сон. Наспех приготовив какой-никакой за- втрак, я оставил его для неё на столике рядом с диваном, на котором мы спали.

Когда я вернулся, её уже не было. Она оставила короткую прощальную записку с выражением благодарности. Ничего осо- бенного. Но я почему-то сразу нутром понял, что я её больше ни- когда в своей жизни не увижу…

Как-то вечерком, проходя по району, я ещё издалека заметил сгорбленную фигуру, бредущего куда-то шаркающей походкой парня, показавшегося мне знакомым. Подойдя поближе, я вос- кликнул от удивления:

— Султанбек, ты? Салам! А я тебя и не узнал.

Он как-то стремительно и неожиданно постарел, пожелтел, над глазом у него был здоровый шрам, настоящая пробоина.

— А ты сильно изменился, — он широко ухмыльнулся беззу- бым ртом.

И сразу, словно бы спохватившись, деловито так спраши- вает:

— Алик, братан, не займёшь стольник, или лучше две бумаги? — и для убедительности добавляет. — Я на кумарах просто щас. Подлечиться надо.

В тот раз я почему-то опять, кажется, не успел хорошо поду- мать, прежде чем ответить.

— Две бумаги найдётся, только давай вместе сварим. Можно у меня.

— А я и не знал, что ты тоже этой хуйнёй занимаешься, — гово- рит Султанбек.

— Нет, я хочу только попробовать, — честно отвечаю я.

— Да зачем тебе это надо… — задумчиво говорит он, но потом, словно спохватившись, быстро добавляет.- У тебя, говоришь, и сварить можно?

— Ага.

Ждать приходится недолго. Султанбек проворно ныряет в соседний подъезд и выныривает уже с довольным лицом. Мы идём ко мне.

Сгорбившись над плиткой, он очень старательно подсуши- вает размазанный по внутренней поверхности черпака опиум, затем так же тщательно выпаривает ангидрид, кипятит рас- твор. На кухне стоит дурманящий аромат, чем-то похожий на запах картошки. Потом два-три раза отбивает готовый раствор в рюмке с димычем. Ему плохо, хочется побыстрее вмазаться, но весь этот ритуал он исполняет неторопливо, с должной расстановкой. Я помогаю ему сжать руку и отыскать, хоть и не сра- зу, рабочую вену. Всего получилось семь кубов. Себе он загнал пять, мне оставил двушку. Я сжимаю свой левый бицепс правой рукой. У меня вены, как канаты — здоровые, отчётливо видные. Султа дует мне на руку, пока колет, и укол получается абсолютно неощутимым, ни одна медсестра так не ставит. Протягивает мне прикуренную сигарету. От успокоившегося сердца, окутанного ласковыми объятиями лечащего любую боль сока маковых цветов, приход поднимается к горлу, давая организму навсегда запомнить это сладковатое послевкусие, отныне ассоциирую- щееся с неземным блаженством. Этот кайф поначалу подкупает своим кажущимся благородством и мудростью. Он лечит любую физическую и душевную боль, но не через скотское притупление всех чувств, подобно алкоголю. Тебе кажется, что он дарует тебе полное и абсолютное понимание течения жизни, причин и оснований всех наших горестей и радостей, превратностей судьбы, и при этом абсолютную умиротворённую отрешённость святого. Этим он похож на буддизм, древнюю терапевтическую религию погружённых в тысячелетнюю спячку восточных народов.

Секрет прост — на самом деле, это химическая реакция. Опиаты высвобождают эндорфины, гормоны старения и пресы- щенности, подавляя адреналин, гормон юности и энергичного


Теряя наши улицы

желания жить. По крайней мере, так это мне позже объяснял один сокамерник.

Когда Султанбек уходит, я тоже выхожу побродить по ноч- ным улицам. Мне хорошо на них. Эти улицы всё ещё остаются моими. На них я повзрослел и возмужал. На них я потерял своё глупое сердце. По ним я плыл и сейчас, словно рыба в воде, в эту безлунную, нескончаемую, немую ночь, понимая всё, готовый ко всему и способный на всё.

«Если тебе встретится Будда, убей его».

5

Я колюсь два раза в неделю. Два раза в неделю я устраиваю себе праздник души и забвения от боли уязвлённого сердца. Я не чувствую никакой зависимости и мне кажется, что я могу играть с этим и дальше, что я не подсяду как другие, что я умнее. Правда, отними у меня эти два раза в неделю я, наверняка, по- чувствую, по крайней мере, дискомфорт. Я уже привык к тому, что теряю одну работу за другой. То я под передозом зависну запертый в туалете на час после укола, так что «Скорую» приходится вызывать, а в ведре находят использованную машинку. То уйду под каким-нибудь предлогом с работы на 4 часа вместо 15 минут, ведь надо и дождаться барыгу, и место найти, где сварить, и уколоться, и, возможно, позависать, а это всегда может занять больше времени, чем планируешь. Меня увольняли, даже несмо- тря на то, что до этого мне месяцами не платили зарплату, даже несмотря на то, что люди тогда ходили на работу скорее по при- вычке и сохраняли свои рабочие места лишь из гипотетических материальных интересов. Тем не менее, работал я везде неплохо, и там, где меня ещё не успевали вычислить, меня ценили. Но когда я чувствовал, что вокруг меня начинает сжиматься кольцо подозрений, доносов и многозначительных взглядов, когда вне- запно в разговоре со мной изменялись интонации кадровиков и начальства, я начинал судорожно обзванивать новых работо- дателей по объявлениям и бегать по городу пешком со своим резюме. Когда я приходил на собеседования сразу после укола, меня порой спрашивали, не страдаю ли я от какой-либо хрони- ческой болезни, уж очень у меня вид нездоровый. Вчера, например, мне что-то такое сказал китаец из торгового СП на Кирова.

Однако сегодня вечером я не под ханкой. Я решил поменять тему и уколоться «винтом», эфедрином. Пацаны на блатхате, где мы кололись, задёрнули все шторы, отрубили и заглушили все источники шумов, туго завинтили все краны, я лёг на кушетку, и мне положили на лицо сложенное в несколько раз полотен- це — эфедра любит тишину. Потом из огромного шприца мне за- катили в жилу десять кубов прозрачного раствора. Это старики с микров насобирали на склонах Тянь-Шаня и заварили нака- нуне. Минут через пять я почувствовал приход. Я понял, о чём говорили те пацаны — это же типичный эффект «спида», я сразу его узнал. Наверняка, если бы они попробовали амфетамины, сказали бы то же самое. Мне это нравится.

Сегодня ночью мы выступаем в «Пилоте». Пару недель назад, в Алма-Ате открыли первый ночной клуб, и вот нас уже пригла- сили выступить в нём. Федян одолжит у своих кентов «Роланд». Он проиграл мне свой материал, а я подобрал к нему тексты из моей графомании английского периода. Я выбрал самые замо- роченные и сложные тексты, где речитативом, где для пения, вы- брал и кое-какие короткие односложные фразы, для того чтобы выкрикивать их под ключевые, цепляющие петли. Мы сделали четыре вещи скорее экспериментального типа, вроде «Cabaret Voltaire» периода «Drinking Gasoline», но разбавили их быстры- ми, танцевальными ритмами.

The hollow rooms don’t leave no trace

In our memories leaving space

They don’t invite, they stay aside

Don’t drive you out since you’re inside

I measure steps I count the years

My time is woven by the loom


In hollow rooms I disappear

And here comes one more hollow room

Я танцую в клубе с местными тусовщицами. Одна из них, довольно симпотная, если бы не щель в передних зубах, так и вешается на меня — все в курсе, что у меня сейчас нет девушки. Но мне сейчас не до неё. Когда до выхода на сцену остаётся пол- часа, иду в туалет, потому что не выдержал и всё-таки зацепил на районе трёшку ханки, чтобы врезаться по такому случаю. По пути, в вестибюле, встречаю местную певицу Камиллу Габдулли- ну, мы с ней вместе выступали во Дворце Ленина и во Дворце спорта.

— А я пела на свадьбе у твоей подружки, — говорит она. — У Альфии.

— А за кого она вышла?

— За одного парижского медиа-магната. Говорят, он мульти- миллионер. А она будет работать фотомоделью в принадлежа- щих ему французских изданиях.

— Круто! Будешь сейчас на танцполе? Мы будем выступать с новой программой.

— Обязательно!

В туалете я запираюсь в кабинке, снимаю свой ремень с ши- пами, перетягиваюсь, отыскиваю вену — мне это всё ещё удаётся легко, ввожу раствор, делаю чих-пых своей кровью и прикури- ваю сигарету, которая заранее торчала у меня во рту. Шприц заворачиваю и спуливаю в ведро.

Сначала я чувствую ставший уже родным опиумный приход. Потом я начинаю отъезжать, зависать. Раствор на удивление оказался сильнее, чем обычно. К тому же вместо димыча я отбил его в этот раз на релашке. Я облокачиваюсь на стену, на меня накатывает забвение. Забвение всех забот и печалей. Сигарета в руке догорает до половины, повиснув над белым кафельным полом изогнутым хоботком пепла, в который превращается сгоревший, но не скуренный табак. Кто-то ломится в дверь. Это Федян. Пора на сцену. Усилием воли я поднимаюсь и бреду за Федяном на сцену. Выхожу к микрофону. Кто все эти люди? По- чему они так одеты? Почему они так ведут себя? Как же всё из- менилось! Федян заряжает первую вещь.

— Танцуйте, суки! — ору я в микрофон, но меня никто не слышит.

— Алик, включи микрофон! — кричит мне Федян.

— Я забыл ёбаные слова, — ору я уже во включенный микро- фон под раскачивающие стены клуба басы. Из зала раздаётся одобрительный хохот и хлопки. Я ловлю тему и начинаю петь. «The hollow rooms… Oh hollow rooms… My hollow rooms».

В принципе, выступление проходит нормально. Я как в ту- мане пою те припевы, части куплетов и выкрикиваю те фразы, которые помню. «Society kicks!», «Society kicks!», «Society kicks!». Здесь у Федяна классные сверхскоростные хэт и бочка. Человек бы так не сыграл.

Люди дрыгаются, танцуют, все в основном уже ужратые. Вдруг, на танцполе начинается переполох, толкотня, раздаётся пронзительный женский визг, сбегаются секьюрити — кажет- ся, кто-то выстрелил в кого-то из газового пистолета. «Society sucks!», «Society sucks!», «Society sucks!». Я уже еле ворочаю языком, буквально повисая на микрофонной стойке, даёт о себе знать реланиум, мне на всё наплевать, хочется, чтобы всё это представление побыстрее закончилось, непреодолимо хочется уйти. Уйти от всех… Куда-нибудь… На улицы… Улучив момент просветления и встряхнувшись, я так и делаю. Никому до этого нет дела. Федян остаётся один, пританцовывая над своим люби- мым синтезатором. Я ухожу под автоматические дроби рабочего и холодные хлопки клапперов. Во мне больше нет музыки. Я не чувствую её в себе. Я не чувствую уже больше ничего.

На той же неделе меня арестовали на улице за следы от частых инъекций на венах. Так как у меня запретов на себе не было, меня подержали пару суток в КПЗ, как обычно, избили в кабинете у следака, а потом и отпустили, отобрав все, что у меня было ценного — полпачки сигарет, шоколадку и коробок спичек.

Когда я вернулся домой, у меня звонил телефон. Я поднял трубку. Звонили из того самого китайского СП. Если я пройду медосмотр и смогу доказать, что действительно не страдаю никакими серьёзными хроническими заболеваниями, я смогу занять позицию специалиста по статистическим данным в их представительстве на острове Циньгун в Тихом океане, сказали мне. Разумеется, я согласился.

Теряя наши улицы

V глава. На ямах острова Циньгун

«terminó por recomendarles a todos… que en cualquier lugar en que estuvieran recordaran siempre que el pasado era mentira, que la memoria no tenia caminos de regreso, que toda primavera antigua era irrecuperable, y que el amor mas desatinado y tenaz era de todos modos una verdad efmera». 2

Gabriel Garca Marquez, Cien aos de soledad


Теряя наши улицы

«он кончил тем, что начал советовать всем… всегда, где бы они ни были, помнить о том, что прошлое — это ложь, что у памяти нет обратных дорог, что ни одна из состарившихся вёсен уже никогда не вернётся, и что самая безрассудная и упорная любовь, в любом случае останется лишь эфемерной истиной».

Габриэль Гарсиа Маркес, «Сто лет одиночества» (исп., перевод автора)


Теряя наши улицы

1

Говорят, в будущем нашу планету ждёт перенаселение. Для того чтобы наглядно представить себе, как это будет выглядеть, достаточно побывать в таком месте как остров Циньгун. На се- годня это город с самой большой плотностью населения на ква- дратный километр на Земле. Если бы Альфия спросила меня, как там в Циньгуне живётся, я бы мог ответить ей одним словом: «Ки- шит». Здесь всё кишмя кишит. Перед глазами постоянно мелька- ют прохожие, от которых никуда не деться. Пространства здесь маленькие, сжатые, тесные и душные. Давка и толкотня для мест- ных, наверное, являются синонимом жизни, как беспрестанного, бессмысленного и хаотичного движения материи. А жить почти негде. В апартаментах, предоставленных СП, потолок находится в нескольких сантиметрах над головой, мебель из-за микроскопи- ческой квадратуры вделана в стены, а вся квартира, возможно, с лёгкостью уместилась бы целиком в кухоньке «микровской» хрущёвки из рабочего района Алма-Аты. Здесь нет дворов, социаль- ных пространств, пригодных для безделья и досужего общения, и здесь нигде не видно горизонтов. Только бетон всюду нависает над тобой, оформленный в гигантские, уродливые конструкции.

Уже через пару дней я смог приступить к работе и познако- миться с местным руководителем. Довольно скоро я врубился, что СП зачем-то нужно было всего лишь номинальное присутствие здесь холостой и ничем не связанной человеко-единицы со зна- нием русского и английского плюс основы статучёта. Все сделки гладко осуществлялись практически без моего участия, потоки текли мимо меня через таинственные каналы, представления о которых я мог почерпнуть лишь иногда из отдельных факсов, ко- торые я копировал, подшивал и архивировал где следует в соот- ветствии с инструкциями. Помимо этой пары формальностей, и заполнения нескольких таблиц в месяц, делать здесь оказалось- практически нечего, а с этим я справлялся в любом состоянии, и капуста поступала регулярно. Постепенно мне предоставлялась всё большая и большая автономия. Когда руководитель ушёл на повышение в Пекин, замену ему не прислали. Я сумел войти к ним в доверие.

Ещё по пути сюда, в гостинице «Шереметьево», я в последний раз укололся. Я просто поднял в разломанной банке от «Кока-колы» часть проангидрированного порошка, который соскрёб с черпака прошлым вечером, перед вылетом, когда укололся в предпоследний раз. Здесь я перенёс лёгкий кумар, когда пару дней потел и ходил со сбитым сердцебиением. Но самым психо- логически тяжёлым и раздражающим фактором было то, как я фаинил, то, как меня неотвязно преследовали мысли о приходе и следующем за ним нечеловеческом спокойствии и забвении от любой боли. Полистав местные газеты, я более-менее опреде- лил для себя наиболее криминогенные районы города — Чау Ма Тен, Вонг Кок — чаще всего упоминавшиеся в уголовной хронике, и теперь проводил там всё свободное время, бродя по перепол- ненным, смердящим, узким улочкам и выискивая хотя бы намёк на уличную торговлю опиатами. У кого попало о таком, конечно, не спросишь, надо было вычислить специфический типаж лица, поведения, манер, речи. Но когда фаинишь, тебе почему-то ка- жется, что каждый второй имеет доступ к кайфу и хотя бы иногда пользуется им. На самом деле это не так. Я подсел на табуретку к чистильщику обуви с вороватым взглядом и предплечьями, испещрёнными тюремными татуировками. Несмотря на то, что Циньгун оставался британской колонией, объясняться на «пид- жин инглиш» было довольно трудно.

— Вмазаться мне нужно, понимаешь. Драгсы ищу. Героин, — и я делаю характерный жест указательным пальцем вверх по вене.

— О! Диди! — он испуганно озирается кругом и приставляет па- лец к губам. Полушёпотом спрашивает. — А сколько нужно?

— Много, — я показываю пятихатку — почти вся имеющаяся у меня наличность.

Он раздумывает, потом решается.

— Пойдём.

В тот раз я так сильно фаинил, и мне так сильно хотелось вре- заться, что я наиболее всего был склонен поверить в чудо. Я, на- конец, нашёл то, что искал. А китаец просто повесил меня на углу и скрылся в водовороте толпы. Я ждал час, два, три. Я уже понял, что меня кинули, но я всё равно ждал. Теперь я ещё и остался без денег

И опять потянулись часы, и даже целые дни поисков. Я шерстил все улицы, магазинчики и закусочные этого района в поисках ненавистного чистильщика обуви. Я часами простаивал, спрятавшись за углом здания, следя за тем местом, где я увидел его в первый раз. Прошло пять дней, шесть, неделя. На этой стадии я уже даже не думал о наркотиках. Мной целиком овладело одно желание — отыскать швырнувшего меня китайца, чтобы раз- мазать его по асфальту на месте, пусть на людном месте, потому что безлюдных здесь не бывает, пусть за него впишется толпа местных корешей, пусть они меня там же пустят под пресс, пусть прохожие вызовут ментов, меня свяжут и закроют или вышвыр- нут из страны, но этого урода я обязательно должен отыскать и наказать!

И что же случилось? В одно прекрасное утро со своей наблю- дательной точки я вижу возвращающегося на насиженное место беспечной походкой чистильщика обуви. Я моментально срыва- юсь с места, прячась за спинами прохожих, подбираюсь к своему дружку, отшвыриваю ногой мешающие мне щётки, разложенные им на асфальте, тяжело присаживаюсь на табуретку, кладу руку на его плечо и приближаю своё лицо. Я мгновенно забываю о ро- ящемся вокруг человеческом столпотворении. Для меня его про- сто не существует. Сейчас мы одни, тет-а-тет. Я смотрю на него и мимо него на металлический парапет за его затылком. Под своей рукой я чувствую только слабость, страх и сознание собственной неправоты. Теперь-то он от меня уже никогда не уйдёт. Внезапно мне становится интересно, что же он мне может сейчас сказать. Он словно бы угадывает мою мысль и торопливо выдыхает:

— Диди!.. Много… Я отвести… Прямо сейчас… В тот раз быть по- лиция… Облава… Опасность…

На меня внезапно опять наплывают воспоминания об опи- умном приходе и о желанном забвении всех горестей. За ними как всегда следуют нестерпимые мысли об Альфие. И вот мы уже идём с ним, оставляя позади оживлённые проспекты, углубляясь в трущобы Вонг Кока, петляя, окунаясь в запахи нищеты и убожества, повседневной борьбы за выживание, за чашку риса. В сумерках мелькают измождённые лица, хищные взгляды. Мой дружок выводит меня на некое подобие небольшого парчка. Это похоже, скорее, на огороженную баскетбольную площадку, пол- ностью асфальтированную с несколькими старыми, кряжистыми деревьями. На входе сидит седовласый старец с посохом, по- хожий на Лао-цзы. Видимо, побирается. Под деревьями хмурые личности с татуированными торсами режутся в китайские карты «маджонг». Здесь же какие-то парни просто слоняются, засунув руки в карманы. Мой дружок что-то тихо роняет им по-китайски. Один сразу подходит ко мне впритык:

— Диди? Сколько?

Я тусую ему возвращённую чистильщиком пятихатку.

— А-а. Пять маленьких, — он сплёвывает себе на ладонь из-под языка пять целлофановых шариков и незаметно тусует их мне. — Ты положить в рот.

Я быстро отправляю обслюнявленные пакеты с наркотой себе под язык. Какая мерзость! Чистильщик подталкивает меня в сторону другого выхода из парка:

— Метро прямо… Если остановить полиция, ты глотать…

Я несусь в сторону метро. Восемь станций с пересадкой. Сердце радостно колотится в предвкушении кайфа. В Чай-цу- ине я бегу домой, поднимаюсь на свой 48-й этаж, хватаю с кухни весло, стакан с водой, запираюсь в своей комнате. Распечатываю один из пакетов. Белый порошок. В Алма-Ате такого ещё нет. Это героин. От слова герой — он превращает обычного человека в ге- роя, или, по крайней мере, дарует ему такую иллюзию. Одно из свойств вещества.

Я осторожно моечкой, лезвиечком отделяю половину содер- жимого и ссыпаю её в ложку — на первый раз перебарщивать не стоит. Выбираю в однокубовый, инсулиновый шприц воды, за- ливаю ей образовавшуюся в центре ложки белую горку и кипячу на зажигалке. Героин растворяется сразу. Я выбираю чистый как слеза раствор обратно в машинку, даже не пользуясь ваткой. На- хожу вену, беру контроль — кровь пунцовым цветком распускает- ся внутри шприца, смешиваясь с его содержимым — и медленно ввожу раствор в вену. Приход появляется через пару мгновений. Он отличается от ханки. Это безвкусный, отдающий медициной, но при этом довольно сильный приход. Я срубаюсь почти сразу, не успеваю даже закурить. В какой-то момент добираюсь до кой- ки. Когда просыпаюсь, по времени понимаю, что я провалялся в забытьи около восемнадцати часов. Хорошо это были выходные.

2

Четыре года пролетели как один день, заполненный одними и теми же рутинными заботами, одним и тем же поиском дозы… Кумар начинается внезапно, он даёт о себе знать неправильными толчками сбитого сердцебиения, за которым следует обильное потоотделение. Состояние быстро ухудшается, тянет суставы так, что если вначале ещё можно было пристроиться, свернувшись в позу эмбриона и закутавшись в одеяло, то теперь уже не мо- жешь ни лежать, ни сидеть, ни стоять. В принципе, можешь лезть на стенку, но от этого легче не становится. В койке находиться уже просто невозможно — пота вышло так много, что пропитались и простыни, и наволочка, и матрац. Практически, их можно вы- жимать. Я недаром вспомнил об эмбрионе. Когда организм, си- дящий на дозе, внезапно лишается необходимого количества наркотического вещества, на него резко накатывает крайне бо- лезненное состояние. На тебя наваливается всё. Если в объятиях героина, ты был как в утробе матери, плотно и тепло защищён от всех напастей окружающего мира, то без него чувствуешь себя выкидышем, мокрым щенком, птенцом, безвозвратно выпавшим из своего гнезда. Последние четыре года я колюсь так регулярно и моя доза так высока, что я привык всегда иметь в запасе за- начку на ночь. Сегодня ночью у меня её нет. В последний раз я укололся днём, после обеда. Мне не хотелось верить, что кумар начнётся уже этой ночью, думал, дотяну до утра. Денег на такси нет, а метро закрыто. Мне никак не попасть сейчас в Цзиньдао, на материковую часть Циньгуна, хотя на дозу у меня найдётся. В последний раз, когда я смотрел на часы, они показывали 01:45, может быть, сейчас после этих долгих мучительных часов физи- ческой боли, неотступных тяжёлых мыслей и провалов в корот- кие кошмарные сны, уже настало время открытия метро? Я осто- рожно, протягиваю руку к котлам, нажимаю на кнопку освещения и начинаю выть по-волчьи — они показывают 01:47! А мне-то казалось, что прошла целая вечность! Уже само время дурачит меня, издевается надо мной. Внезапно к гамме моих своеобраз- ных ощущений примешивается нечто новое — в кости ног вгры- зается резкая, острая боль, и вот, я уже катаюсь по полу, пытаясь массировать свои ноги, но не в силах ничем и никак унять эту боль, хотя бы слегка. Это похоже на тупую, ржавую пилу, которая пилит по обнажённой кости без наркоза. Да, и это самое главное — без наркоза!..

К пяти утра я уже ковыляю вдоль стены подземного перехода, временами держась за неё. Как бы меня не повязали. Я переоделся во всё чистое, но, пока иду, уже весь вымок. Прохожу по про- ездному в метро, сажусь в вагон. Эти проклятые кондиционеры! Я понимаю, конечно, страна жаркая, но иногда эти кондиционе- ры абсолютно не к месту. Сижу на сиденье, борясь с соблазном свернуться тут же в клубок трясущейся, болезненной, полуживой материи. Материи без души. Почти без души.

На выходе из станции Чау Ма Тен у меня появляется второе дыхание. Знакомая дорожка, по Натан-роуд, мимо церкви, Мак- дональдса, вглубь трущоб. Родной парчок. Бичующие барыги ещё спят. Не может быть, чтобы ни у кого не было. Я подхожу к одной из раскладушек, расталкиваю китайца: «Дай одну малень- кую». Тот потягивается, лезет в трусы, достаёт откуда-то из-под яиц пакет. «Ты положить в рот». Нет уж! Насколько хватает сил, стремительно (как мне кажется), направляюсь в подъезд дома на против. Хочу забраться повыше, но между третьим и четвёртым этажами терпение иссякает. Здесь должно прокатить нормально. Вскрываю пакет, вынимаю поршень из инсулинки, как научился здесь у местных, бережно высыпаю содержимое внутрь пустого шприца, как забивал бы косяк в беломорину дома. Героин здесь, в этом портовом центре мировой контрабанды, настолько чист, что нет надобности кипятить его на ложке. Вставляю поршень, выбираю через иглу из бутылки полкуба воды и хорошенько взбалтываю содержимое в шприце. Кладу левую руку на правое бедро, зажимаю сверху левой ногой и отыскиваю неплохую венку под кулаком. Слава богу, попадаю сразу. Приход, как в момент волшебства, подступает к горлу, мгновенно снимая все боли и наполняя тело энергией. На этаже открывается дверь, оттуда вы- ходит рыжий китаец. Я его знаю. Уикки, местный наркоман, сей- час на метадоновой программе, хочет получить право видеться с детьми, живущими у разведённой с ним жены. За ним виднеется большая комната с рядами двухэтажных коек. Сколько их там живёт, ни комнаты, ни угла, одно койкоместо на человека. Типич- ное жилище бедноты перенаселённого Циньгуна. Я бодро киваю ему. В своё время я скидывал ему то, что нет-нет приворовывал в супермаркетах — компакт-диски, книги, шмотки. Дело не сильно сложное, главное не терять головы, держать лицо кирпичом, не спускать глаз с охраны, проворно находить, срывать и прятать электронные тэги, и при этом, разумеется, не стоять прямо под видеокамерой. Я начал таскать компакты в основном из-за того, что всё тратил на герыч, а музыку слушать ещё не отвык. Когда Уикки увидел как-то раз, сколько у меня было с собой дисков, и я объяснил ему откуда они, он предложил мне помощь в прода- же или бартерном обмене. Но пару недель назад меня всё-таки поймали, когда я по запарке пришёл в магазин, где был за день до этого. Уже на выходе меня арестовали, и за мной, к моему изу- млению, был прислан целый наряд полиции в полной экипиров- ке и с автоматическим оружием. В бауле у меня лежала стопка компакт-дисков из других магазинов, которые я к тому времени уже обошёл с утра. Мои руки были испещрены точечными пунктирами инъекций и гноящимися колодцами. Зная, что меня жда- ло бы в подобной ситуации на Родине, я внутренне приготовился к худшему. Каково же было моё удивление, когда в участке мне для начала принесли обед! — вкусную китайскую лапшу в пластиковой упаковке с одноразовыми палочками. Потом охранники предложили мне закурить и жестами поинтересовались давно ли я колюсь. Я несколько раз повторил слово «госпиталь», но было очевидно, что они спрашивали из чистого любопытства, а не для протокола. Под конец меня допросили с переводчиком и отпустили восвояси до суда. Судья, англичанин в средневековом парике с белыми буклями, предъявил мне обвинение в краже одного-единственного компакта, на котором я попался с поличным, и за который я заплатил лишь небольшой штраф. После этого я был волен идти на все четыре стороны.

Накатывает героиновый приход. Мир вокруг снова становит- ся цветным. Во мне вновь появляется энергия, чувство свободы и желание жить. Хватит, пожалуй, перебиваться дозами, надо брать унцию оптом. Таких моментов ломок желательно избегать. Страшное дело. Сегодня же вернусь сюда за унцией. Выхожу на просы- пающиеся улицы Вонг Кока. Как же здесь красиво! Невыносимо прекрасная жизнь блистает умытым утренним светом, отражаясь от асфальта и бетона. Не наша жизнь, не моя, жизнь чужих улиц, которая проходит, пробегает мимо меня, в усиливающейся на гла- зах утренней толчее.

3

Я договорился с Самсоном, хромым, усатым местным бары- гой. Хромал он, как мне кажется, из-за того, что чересчур долго кололся в паховую артерию — здесь большинство колется именно туда. После обеда я уже подъехал в парчок с капустой. Оттуда мы проехали с ним чуть-чуть на моторе, не выезжая за пределы Вонг Кока, потом ещё где-то полчаса болтались по лабиринту уло- чек, очевидно, для того чтобы засечь или сбить потенциальный хвост. Потом Самсон попросил у лавочника разрешения позво- нить по телефону, набрал чей-то номер и, видимо только тогда сам узнал, где будет стрелка. Мы прошли ещё несколько кварталов по Дандас-стрит и нырнули в переполненную, как впрочем, все остальные в округе, закусочную. Сели за столик. Через минут десять к нам подошло ещё двое, я поздоровался с ними за руку, они подсели к нам, заказали всем по «айс-кофе». Ещё где-то пол- часа сидели там же, они трепались о чём-то с Самсоном, судя по всему, обычная, пустопорожняя болтовня, скоротать время. В какой-то момент все невольно повернулись в сторону входной двери и напряглись. Неспешным, прогуливающимся шагом мимо проходили двое полицейских. Прочитав название закусочной, они остановились перед дверью, заглянули внутрь. Потом один из них вошёл, встал на входе, перед дверью и начал вниматель- но рассматривать всех присутствующих. Я невольно отвернулся, опустил глаза, уткнулся в свой кофе. Наконец, он вышел, и оба так же неспешно пошли дальше. Я глазами спросил у Самсона в чём дело, он успокаивающе кивнул: «Всё о’кей».

Ещё через пять минут один из поварят что-то крикнул нам на кантонском. Я передал тем двоим деньги под столом, и Самсон сказал мне быстрее идти за поварёнком. Я зашёл за прилавок, в служебное помещение, прошёл через кухонную суету с её запахами готовящейся пищи. Поварёнок завёл меня в коридор и показал за угол. Там был дамский туалет. Я обернулся. Он яростно затряс головой: «Быстрее, быстрее». Я вошёл, кашлянул. Из-за закрытой двери немедленно показалась голова какой-то местной мадам, по- том её рука. Она перебросила мне нечто, завёрнутое в туалетную бумагу. Я развернул. Оно. Аккуратно упакованный в целлофан кирпич чистейшего героина. «Быстрее! Быстрее!», прикрикнула мадам. Я пулей выскочил в коридор, кидая унцию в рюкзак. Пова- рёнок чуть ли не бегом вывел меня к служебному выходу. «Метро», показал он направление. «Быстрее! Быстрее!». Дверь быстро за- хлопнулась за мной. Я вынырнул из подворотни на улицу и, сме- шавшись с основной толчеёй, спокойно, неторопливо зашагал в сторону метро. Теперь уже будь что будет. Бежать нельзя.

По словам дилеров, унции мне должно было хватить где-то на месяц. Но уже через три дня я понял, что мне пора ехать за обычным розничным товаром, чтобы ненароком не оказаться в известной неприятной ситуации. Теперь я кололся каждый час по котлам — раньше я так поступал с сигаретами, чтобы не курить слишком много, в нетерпении поджидая, когда большая стрелка дойдёт до двенадцати, чтобы, наконец-то, врезаться ещё раз, ис- пытать хотя бы приход. Больше я ничего не чувствовал. Во мне, вслед за душой, отмирала и материя. Нагляднее всего это про- являлось в покрытых синяками и гноящимися колодцами, изъ- язвлённых в нескольких местах руках с исчезнувшими венами и исколотых ногах с мертвеющей кожей. Я это чувствовал. Я знал, что мне остаётся немного и только ждал, когда и как всё это пре- кратится. Так, наверное, чувствуют себя немощные, смертельно больные старики. Я употреблял героин No. 4, получивший своё пе- чально известное название из китайского фольклора, в котором цифра 4 подразумевает смерть. Это был чистейший продукт прямиком из местных лабораторий, квинтэссенция урожаев «золотого треугольника». Клиенты на основных рынках товара, на улицах Сиэттла или Гамбурга, возможно даже во сне не встречались с подобной чистотой и качеством продукта. Именно по незнанию, в наркоманской среде зарождаются всякие фантастические, нелепые байки о том, что чем чище продукт, тем меньше зависимость, о том, что, якобы, абстинентный синдром вызывается исключительно посторонним веществами, которыми так разбавлены все наркотики на основных рынках. Разумеется, это всё полная чушь. Уж я то, кое-что об этом знаю… Как-то, чисто для развлечения, я попробовал посчитать в уме, в какие бы суммы обошлась моя привычка там, на основных рынках, в другом полушарии, где торговлей этим товаром заправляет не уличный бродяга, а оптово- розничная сеть «коза ностра». По моим подсчётам выходило, что за время моего пребывания в Циньгуне по моим венам уже плавала стоимость хорошей яхты, с личным вертолётом впридачу. Поэтому я знал, что заходить дальше было уже некуда, подняться выше, или раскумариться сильнее было невозможно. Не в этой жизни.

С утра я собрался, натянул бобочку с длинным рукавом, свои старые короткие башмаки «Мартенсы» и уже собирался выхо- дить, как вдруг отчётливо услышал какие-то странные голоса, о чём-то сбивчиво шушукавшиеся шёпотом. Откуда они взялись? Я остановился и прислушался. Они разговаривали обо мне. Они го- ворили о том, что у меня в заначке уже пару недель валяется доза, о которой я забыл. Я невольно вернулся и начал рыться в комнате, а эти дурацкие голоса всё продолжали плести о затаренной дозе, время от времени корректируя направление моих поисков, словно бы давая мне абсурдные инструкции. Через пару часов я, наконец, остановился, взглянул на котлы и обвёл взглядом свою комнату. Какой ужас! Вся комната была перерыта вверх дном, ни одна вещь не лежала на месте, так должны выглядеть только что ограбленные хаты. И, разумеется, никакой дозы в заначке. И тут вместо шёпота раздался жуткий, леденящий кровь хохот. Откуда он доносится? Я найду их и грохну. Я стремглав выбежал из квартиры, прошёл по лестничной площадке, выглянул на лестницу. Никого! Тем не менее, на улице голоса стихли. Может быть, кто-то следил за мной дома?

Я доехал до Вонг Кока и прошёл в парчок. Люди там были, были и знакомые, но что-то там было не так. В знойном, банном воздухе было разлито чувство паранойи. Я прошёл по парчку и спросил глазами у одного из знакомых, есть ли доза. Он вполголоса проскрипел мне сквозь зубы: «Ты уходить… Полиция… Об- лава…». Я почувствовал отчаяние. В первый раз я наткнулся на облаву вечерком, когда метался здесь в поисках дозы без денег. «Нет денег, нет диди», захихикал беззубый барыга, и тут же отвер- нулся к проходящей через парк парочке. «Не желаете ли чего?», и он разинул свою вонючую пасть набитую пакетиками с герой. Мужчина тут же схватил его за нижнюю челюсть, запихнув ему меж зубов фонарик, а женщина защёлкнула на нём наручники. Это были агенты в штатском на рейде. Правда, как только меня отпустили, я сразу же за углом встретил ещё одного знакомого, ко- торый без проблем тусанул мне дозняк бесплатно. Повезло в тот раз. Были потом и другие облавы. Разок я даже получил от агентов по фанере за просто так, пока меня обыскивали с толпой местных наркош на третьем этаже парковки. Но в этот раз я просто не мог уйти отсюда без дозы. Мне надо было подлечиться. Я быстро про- шёл через парк. Вышел на улицы и свернув за угол, углубился в район. Пройдя квартал по Рекламейшн-стрит до Нельсон-стрит, я остановился и стал дожидаться, не покажется ли кто из знакомых, пытаясь вычислить шнырявших повсюду агентов в штатском. Где- то через четверть часа я завидел двух знакомых. Они, кажется, просто шатались по району. Один из них ел арбузную дольку. Я устремился за ними, и, когда они увидели меня, махнул им рукой. Они остановились. Я нагнал их: «Нужна доза. Хоть одна». Чувак


Теряя наши улицы

с арбузом кивнул мне: «Иди за мной». Я пропустил его вперёд и неторопливо пошёл за ним. Через пару-тройку кварталов, мы за- вернули за угол и забежали в ближайший подъезд. «Быстро». Я передал ему стольник. Он зажал одну ноздрю, натужился и начал выдувать воздух из другой, словно сморкаясь. Наконец, оттуда вылетел целлофановый шарик с герой. «Ты положить в рот». Ага. Щас. Я сунул пакет в карман штанов и выбежал из подъезда.

Целый вечер я никак не мог найти подходящее место, чтобы уколоться. Домой я идти не решался из-за тех голосов, а на ули- цах мне всюду мерещились менты. Один раз я присел было под мостом на корточки, чтобы приготовить себе дозу, но вид проно- сившейся мимо полицейской машины разубедил меня. Цзиньдаосский парк, Кантон-роуд, Цзиньдао-парк-драйв, Сэлисбери- роуд, Чим-ча-шуи. В сумерках я вышел на берег океана. Здесь была какая-то свалка, огромная мусорная куча у полосы прибоя. Прямо перед набегавшими волнами стояло выброшенное кем-то кожаное кресло. Я уселся в него. Видимо здесь я скоротаю ночь. Неспешно приготовив дозу, я сжал руку ногами и стал отыскивать в лучах заката какой-нибудь кровеносный сосуд. Наконец, я нашёл его на ладошке. Я не в первый раз кололся в ладошку. Эта операция требовала ювелирной тщательности и терпения. Получив свой приход, я откинулся на спинку кресла и стал любоваться закатом. В таком умиротворённом состоянии я заснул.

Проснулся я посреди ночи из-за отвратительно шушукавших- ся голосов. Теперь они морализировали со мной, корили, припо- минали все мои самые мизерные недостатки, ошибки прошлого, отсутствие будущего, смешивая меня с дерьмом, выводя из себя и приводя в состояние бессильного бешенства. Я огляделся вокруг в свете алеющей луны. На свалке не было ни души. Кроме шума набегающих волн у своих ног и писка нет-нет перебегаю- щих с места на место крыс, слышны были только эти ужасные голоса. Тогда я окончательно убедился в том, что у меня помутил- ся рассудок. Я встал и отправился бродить по пустынным улицам Цзиньдао. В ночное время эти улицы, залитые холодным, искус- ственным красно-синим цветом неоновой рекламы, без единой души, казались больше и шире обычного.

На рассвете я пришёл в Вонг Кокский парчок. Там почти ни- кого не было. Я прошёл в пятиэтажную автостоянку напротив. На третьем этаже, свернувшись калачиками на циновках спали Самсон и ещё какой-то молодой бомж. Я растолкал Самсона. «Привет. М ба». Это было почти всё, что я выучил за это время на кантонском — «пять больших». Самсон зевая и потягиваясь про- шёл к своему загашнику в углу и принёс пять пакетов с отравой. Я пошёл дальше по зданию, в поисках воды. Тут и там наркоманы оставляли друг для друга бутылки с минеральной водой. Найдя бутылку, я взболтал в машинке свой раствор и вышёл на лест- ничный пролёт. Там на ступеньках, на разной высоте, уже стояло человек пять китайцев со спущенными штанами — все кололись в пах. Когда я зашёл, они все испуганно подняли головы и уста- вились на меня. Я махнул рукой, типа, всё нормально, отошёл на нижний пролёт, присел на ступеньки и ширнулся в кулак. Издалека опять послышались преследовавшие меня, подобно мифиче- ским фуриям, голоса.

4

Я в кои-то веки в офисе. Рабочее время закончилось. Во всём небоскрёбе уже почти никого не остаётся. Сделав глубокий вдох и выдох, я набираю не выходящие из головы цифры. Скорее все- го, её и на этот раз там не будет. Что ей, замужней парижанке, де- лать у бабушки на Стендаля?

— Алло, — раздаётся в трубке голос Альфии. — Алло?… Говорите, я слушаю.

— Привет, Альфия, — выговариваю я. — С днём рождения.

— Привет, Алик. Спасибо! — и, помолчав, добавляет. — Какой у тебя голос.

— Какой?

— Специфический.

Она уже знает, как изменяют опиаты человеческий голос — он становится глухим и хрипловатым, с ноткой всезнающего спо- койствия.

— Я слышала о том, что с тобой происходит… Сначала я всем отвечала, что всё нормально… Что раз ты в этом что-то находишь, раз тебе это нравится, значит это не может быть плохо… Теперь я так не думаю… Я думаю тебе надо завязывать с этим, Алик…

— Альфия, боюсь, это уже невозможно… Я зашёл слишком далеко, Альфия…

— Ты можешь, Алик, родной, ты всё можешь, если захочешь… Беда только в том, что ты не хочешь… — мне кажется, она сейчас подбирает самые нужные слова. — Ты помни, пожалуйста, о том, что я люблю тебя. Никогда не забывай об этом. Я тебя очень люблю. Очень.

Разговор, кажется, был недолгим. Я не мог больше с ней го- ворить. Это было выше моих сил. Но на следующий день я начал интересоваться у местных наркоманов о том, какие существуют способы спрыгнуть с иглы. Я перерыл кучу литературы. Никому этого не рекомендую. Та же самая железная логика рынка, заставляющая контрабандистов и крупных воротил отдавать предпочтение полученному лабораторным путём героину перед относительно натуральным опиумом, заставляет большинство подкупленных, ангажированных, или просто падких на сенсации лобби создавать один из нелепейших мифов современности — миф о неизлечимости наркомании. Такие безответственные ав- торы, как, например, Уильям Берроуз, в стремлении демонизиро- вать и приукрасить собственные пагубные пристрастия в глазах обывателя, невольно работают на тот же миф. Нет ничего хуже, чем читать Берроуза в период абстиненции, или в те моменты, когда подумываешь о том, чтобы завязать! Не говоря уже о до- казанной неэффективности пропагандируемого им апоморфина для излечения героиномании.

Наркомания — это растянутое во времени самоубийство, отказ от жизни, её активное отрицание. Как правило, наркомании пред- шествует осознанное или неосознанное отвращение к созданной человеком социальной реальности, будь это отчаяние, или наоборот пресыщенность. Весь трюк опиатов заключается в том, что они приносят искомое практически каждым чувство удовлетворения, без необходимости тратить усилия на какую-либо социально значимую деятельность, представляющуюся наркоману бессмысленной. Там, где обычный человек лишь иногда получает бледное подобие удовлетворения от работы или семьи, пройдя десять кругов утомления, стрессов, унижений, забот и волнений, наркоман получает полное и безоговорочное удовлетворение че- рез укол. Если жизнь — это усилие, то усилия наркомана сводятся к поиску и добыванию средств на дозу и самой дозы. Предельно чётко, просто и цинично. Поэтому никакие чудодейственные сна- добья, заговоры или заклинания, которыми, по сути, являются все ультрасовременные, сверхкомпетентные, рафинированные методы промывания мозгов, используемые в псевдонаучных се- тях широко разрекламированных реабилитационных центров, не способны сделать и малой доли того, на что способна простая человеческая воля. Более того, не может быть никаких сомнений в том, что вышеупомянутые реабилитационные центры, как интегральная часть порочного круга циклической интоксикации/детоксикации являются таким же неотъемлемым компонентом сверхприбыльной наркоиндустрии, как и средства массовой информации, пропагандирующие нелепый и лживый миф о не- излечимости наркомании. Только добровольный отказ от употре- бления сильнодействующих наркотических средств способен, я подчёркиваю, действительно способен избавить человека от пагубного пристрастия, на какой бы стадии аддикции он ни находился. Я видел людей, которых заставил спрыгнуть с иглы условный срок и страх перед тюремным заключением. Неважно, какой является мотивация. Важно то, что лишь осознанное желание прекратить употребление героина, реально способно вывести человека из замкнутого круга наркоманских привычек, восстано- вить нормальный обмен веществ и, соответственно, вернуть его в нормальные условия существования.

Другое дело, что это осознанное желание не может быть искусственным, или тем более внушённым или навязанным окружающими. Можно сколько угодно уговаривать и убеждать нар- комана, и он даже может откликнуться и предпринимать самые искренние попытки покончить со своей зависимостью, но пока он сам реально, в глубине души, не захочет этого, и не осознает причины, по которым он хочет этого, он не сможет окончательно и бесповоротно бросить свои привычки. Я знал одного бывшего наркомана, который бросил колоться, но при этом позволял себе принять грамм опиума перорально раз в год, или полгода, для того чтобы расслабиться и отдохнуть душой хоть изредка. После десяти лет такого своеобразного употребления наркотика, ока- завшись в Циньгуне, он на моих глазах в течение пары-тройки дней снова плотно присел на дозу. Я думаю, проблема здесь в том, что десять лет назад у него изначально отсутствовало осо- знанное желание распрощаться с опиатами навсегда. Ты должен всей душой, страстно захотеть, например, попробовать свои силы в реальной жизни, сделать что-то для осуществления какой-либо своей заветной мечты, или, на худой конец, так же всей душой не хотеть вполне реальных негативных последствий, вроде лишения свободы, но, в любом случае только твоё собственное нежелание, или желание, твоя личная воля, способны справиться с психоло- гической зависимостью от сильнодействующих наркотических средств.

К тому времени я ввёл себе в вены в разных участках своего тела за относительно короткий период столько продукта и такого качества, сколько среднестатистическому наркоману едва ли удаётся за всю свою короткую жизнь. Разумеется, у меня не возникало никаких сомнений в том, что моя песенка спета. Слова Альфии, её неожиданное признание затронули меня за живое, или, по крайней мере, за то, что, оставалось во мне живым. Мо- жет быть, я преувеличивал значение этой, в принципе, довольно обыкновенной девушки в своей жизни. Но я отнёсся к её словам, как к предписанию Судьбы, потому что их сказала мне она. Я вновь стал искать возможности реализовать рукотворное чудо. Я вновь поверил в чудеса.

Для начала я стал просто систематически сокращать дозу. Теперь, когда я кололся, я делал это исключительно для того чтобы по возможности избежать абстиненции. Я постоянно думал об Альфие, о её словах, и о том, что укол мне нужен не для кайфа, а только для того чтобы, в конце концов, перестать колоться и по- пробовать вкус нормальной жизни. Только для этого. Это было всё, что я мог сделать для себя в борьбе со страхом бессонных, нескончаемых ночей, наполненных неизбывными муками тела и души. Когда мне удалось свести дозу до минимального возмож- ного уровня, я оформил отпуск и вылетел в Киргизию, в клинику доктора Базарбиева. Правда, в последний день я взял 25 доз и кололся, как раньше, по часам. На самолёт заходил с одной дозой во рту и другой в шприце, спрятанном в трусах. Когда прямо пере- до мной, американца начали обыскивать металлоискателем, я похолодел, но меня, наоборот, пропустили, несмотря на землисто- зеленоватый цвет кожи, обтягивавшей мой 40-килограммовый скелет. Через час полёта я заперся в туалете и уже собирался уколоться, когда раствора мне показалось мало. Я открыл второй чек, отсыпал чуть-чуть порошка и снова запаял его при помощи зажигалки. Приход в небесах, среди облаков не стал чем-то осо- бенным. Что-то особенное началось после прилёта, когда я понял, что героин из второго, плохо закрытого пакета рассосался у меня во рту и лечиться уже нечем.

5

Утром мы сидели в коридоре больницы с пацанами, с Саней с Урала и Андрюхой из Киева, и обсуждали прошедшую ночь. Всем по приезде поставили внутримышечный укол, якобы морфин — облегчить абстинентный синдром. Всем отказали колоть в вену. Разумеется, это был порожняк, фуфло. Эффект морфина бы чувствовался, хотя бы минимально. Все в районе полуночи залез- ли в горячую ванную. Правда, Андрюха потом ещё и спустился в холл, приобрёл шкалик «смирновки», выпил его залпом и на пару часов заснул. Мне такое и в голову не пришло. Я знаю, что водка мне бы не помогла заснуть, я только фаинить начал бы сильнее. Саня говорит, что ему бы тоже не помогло. В какой-то момент мы смотрим друг на друга и, не сговариваясь, дружно подрываемся из больницы — на улицы Бишкека. Это старые советские улицы, здесь как будто бы ничего не изменилось с тех времён, только за- пущено всё до безобразия.

— Здесь же мак везде должен быть, да? — в который раз, но так же живо интересуется Саня на бегу.

— Да он здесь во всех дворах, наверное, растёт, — отвечаю я.

— Пацаны, я бы жрал бы щас эти бошки, как козёл капусту, — смачно отпускает Андрюха.

Мы ничего не выпытали у мужика из юрты, пришла его жена и отогнала нас:

— Чего вы пляшете вокруг него? Не знает он ничего!!!

В толпе водителей грузовиков только покачали головами, предложили ручника курнуть. Мы махнули рукой — какой сейчас ручник! — и помчались дальше. Наконец, в частном секторе мы присели на уши киргизскому парняге, который сидел на углу на корточках и кого-то ждал.

Андрюха опять пустил в ход все аргументы:

— Братишка, да если я мент, то я маму свою в рот е..л, отца своего в рот е..л. Я два раза зону топтал из-за наркоты этой. Смотри, — он рвёт на себе рубашку, обнажая вытатуированный под ключицей немецкий погон. — Это «офицер СС» называется, это значит, что я власть ненавижу! Я любую власть ненавижу, понял, братишка!

— Я понял, понял, пацаны, — пацан старается сохранять спокойствие перед столь бурными и эмоциональными призывами о помо- щи. — Щас братка подтянется, он в курсах за солому, ручник, чарс…

— Да какой ручник, какой чарс, мы же тебе не за то толкуем полчаса уже, — мы с отчаяния чуть ли не стонем, кричим, пере- бивая друг друга, — нам опиюха нужна, мак, подлечиться чтобы, вмазаться!

— Да, да, за такие дела он тоже в курсе, — отвечает он.

Но тут на дальнем углу показывается толпа санитаров. Ничего не поделаешь! Но Андрюха, махнув рукой, одним прыжком скры- вается в пыльных лабиринтах частного сектора, заросших густым кустарником. Мы с Саней возвращаемся в больницу.

Укладываемся на койки в общей палате. Остальные уже здесь. Мужики спокойно обсуждают общие темы: как искать ханку в Магадане, например, или, что слепой массажист — сын известно- го тюремного авторитета. Я поворачиваюсь и на соседней койке вижу знакомое лицо с потухшими глазами.

— Макс?! Ты?! — он кивает. — Ты же старшак мой бывший! Я Алик. С «Каганата», помнишь?

Его потухшие глаза чуть-чуть оживают.

— То-то я смотрю лицо знакомое, — тихо говорит он. — А я снача- ла подумал, что нас с тобой на «Дорожнике» вязали…

— Давно здесь? — Да, пятая кома. Предпоследняя.

Оглянувшись по сторонам, он так же тихо добавляет:

— Только хуйня это всё, Алик. Не верю я в это.

— Ну, не знаю. Базарбиев говорит, что если после его больнич- ки вмажешься, потом или умрёшь, или ослепнешь, или паралич разобьёт.

— Пиздит всё Базарбиев, — вяло отмахивается Макс. — У нас на тюрьме один был после него. Весь курс лечения прошёл, под ко- нец, морфолен воткнули, потом после него не ширялся, правда, но ходил, говорит, отмороженный такой, как зомби. Потом на тюрь- ме его повязали с ханкой в передачке, так он там снова колоться начал. Слава богу, говорит, опять человеком себя ощутил, хоть и наркоманом. И ничего не стало с ним.

— Значит, не помогает? И мы такие бабки зазря этому Базару платим?

— Он наживается просто на чужом горе. Знает, что любая семья готова любые бабки собрать, лишь бы поманить их надеждой, что вылечит…

— Это ты прав. Сейчас с пацаном познакомился, из Киева, он свалил отраву искать, так у него семья квартиру продала, разме- няла, сейчас в комнатушке ютятся все, лишь бы лечение это дол- баное оплатить.

— А такое не лечат, Алик, ты бы должен знать… Пока сам не захочешь, не спрыгнешь с иголки, — подумав, говорит Макс. — А свалил он зря. Здесь с дисциплиной строго. Чуть что не так, этот Базар сразу готов любой предлог использовать, лишь бы тебя выкинуть. Ведь на твоё место ещё десять в очереди ждут, спрос большой по всему бывшему Союзу. Меня чуть не выкинули, не долечив, правда не за это, за агрессивность — санитара рубанул. Кого понабрали тут — в жилу попасть по часу не могут. А самим колоть не дают — Базарбиев говорит отвыкать надо.

В этот момент к нам подходят эти самые санитары и вкатывают в вены какой-то тёмный раствор. Последнее, что я вижу — потухшие глаза Макса, смотрящие в тусклый, безрадостный горизонт за окном. После этого я проваливаюсь в коматозное со- стояние.

После комы у тебя не работают ноги, и на все следующие сут- ки ты оказываешься в плену у галлюцинаций. Проще говоря, как дурачок валяешься, насекомых ловишь, пургу несёшь всякую, совсем как Танюшка в тот раз, когда кинуться хотела. После этого, на следующий день тебя опять погружают в кому и т. д. Так две недели и проходят — просто времени не остаётся ощутить абсти- нентный синдром. Затем, наверное, и придумано. Напоследок тебе колют психоактивное вещество, морфолен — ты проходишь через семь кругов паники, предсмертного ужаса и психологиче- ского ада, после чего ты свободен идти на все четыре стороны и продолжать травиться. На этой фазе доктор Базарбиев умывает руки. И ведь некоторые возвращаются!

В перерывах, в моменты просветлений между комами и гал- люцинациями, помню, как уезжал домой, в свою комнатушку на окраине Киева, Андрюха с заплаканной матерью, безжалостно отстранённый от лечения Базарбиевым. Без денег, без улучшений, без малейших надежд. Помню, как я прощался с Максом, и, несмотря на пройденный курс, в его потухших глазах тоже не было абсолютно никаких надежд, словно бы он уже тогда предчувствовал, что через полгода его похоронят на Бурундайском кладбище, недалеко от могилы Султанбека.

К концу курса лечения ко мне приехал Федян — навестить. Ему не терпелось поделиться со мной новой идеей, которой он заго- релся в последнее время:

— Давай, Алик, махнём с тобой в Америку, строить новую жизнь. Сейчас пол-Алма-Аты уже туда эмигрировало!

— Поехали, — еле ворочая языком, пробормотал я, смахивая с переносицы малинового паука и не успев даже толком сообра- зить, о чём идёт речь.

VI глава. Теряя работу в Америке

«Todo el mundo ha podido sentir que slo el trabajo que determina el deseo es realmente valedero. Cuando desaparece esta razon sobreviene la negligencia, la pena y la fealdad». 3

(Франсиско Феррер Гуардиа, «Современная школа»)


«Весь мир осознаёт, что только та работа, которую направляет желание, стоит трудов. Как только исчезает этот мотив, появляется безалаберность, страдания и уродство». (Франсиско Феррер Гуардиа, «Современная школа», исп., перевод автора)

1

Я крепко спал, когда Федян растолкал меня и ткнул пальцем в иллюминатор. Внизу виднелась зелёная фигурка женщины с зажжённым файером и раскрытым словарём. Мы прилетели в земли людей, поклоняющихся Свободе. Разве мы сами не молились на ту же богиню с 15 лет? Может быть, Федян был прав, и самое место нам было как раз здесь, на этом континенте свободы, благословенной золотым тельцом и зелёным долларом.

— Федян, давай, как всё утрясется, прокатимся автостопом из Нью-Йорка в Лос-Анджелес и дальше, в Мехико-сити?

— Обязательно, — с довольным видом отвечает Федян, старый бродяга. — Вот получим американское гражданство и начнём разъезжать по всему свету — все дороги будут наши.

В вавилонской сутолоке аэропорта Дж. Ф. Кеннеди встречающий с козлиной бородкой вычислил нас сразу же:

— Это вы хочете на франко-американскую границу, господа? — мы кивнули. — Ну, а раз хочете, будет вам франко-американская граница!

Пересадка в Бруклине. Довольно широкие, серо-коричневые улицы. Везде говорят по-русски. В магазинах — русские продукты и русские газеты. Чувак приводит другого, с почти идентичной козлиной бородкой, только немного ниже и намного старше. Они смахивают друг на друга. Мы интересуемся, не родственники ли они. Говорят, что нет. Наверное, бородки сходство придают. Мода такая, решаем мы. До границы едем в фургончике чувака постарше. Доезжаем уже в темноте. Рассчитываемся с ним же.

Таксу Федян как ни странно уже с точностью до копейки знает — канал накатанный. Бредём в темноте под ясным звёздным небом во Французскую Америку. Я как всегда налегке, с рюкзачком, а Федян пригруженный, с чемоданом, который он с грохотом катит за собой по асфальту.

- Федян, а шмалять точно не будут?

— Да нет, что ты, что ты! Это же не Таджикистан тебе какой-нибудь! Всё ровно будет, — но сам он, по-моему, слегка ведётся.

— Да ладно, я пошутил, — я хлопаю его по плечу, но у него аж чемодан вываливается из руки. Он матерится, подбирает чемодан, и мы грохочем с ним дальше.

На границе ни души. Я громко стучу в окошко, минут через

десять оттуда появляется заспанное лицо местного пограничника.

- Oui, messieurs?

— Nous voulons habiter a l’Amérique francaise! — радостно восклицаю я. Он равнодушно машет рукой на вход в помещение. Это типа зала ожидания. Здесь уже сидит молодая армянская семья с маленькой дочкой и очень симпатичная девчонка, постарше нас года на 3—4. Федян, как бы невзначай, приземляется рядом с ней, и уже через полчаса они вовсю рассказывают друг другу истории из своей жизни. Аня зовут, из Питера. Молодая вдова. Муж умер от передоза. теперь решила податься сюда, строить новую жизнь, вроде нас. Я общаюсь с армянами. Эти уже несколько лет живут нелегалами в США. Надоело. Варшам говорит, что там только «пашешь как ишак, а даже ребёнка лечить, если заболеет, трудно. И трясёшься всё время за положение своё. Унижения сплошные».

Да, не позавидуешь такой жизни. Надеюсь у нас, здесь во Французской Америке не совсем так будет. «Не, это вы правильно выбрали. Во Французской Америке сейчас и уровень жизни, и социальный пакет лучше, а требования для иммиграции мягче. Вот и идёт сюда, как видишь, переселение народов уже несколько лет. Наверное, скоро в этом смысле ситуация изменится, в худшую сторону.

Говорят, уже начинает меняться. ООН, фонды всякие, выделяют, конечно, большие суммы Французской Америке под это дело, но этот приток иммигрантов уже перестаёт быть выгодным», теоретизирует Варшам. Но здесь его прерывают, уводят на собеседование и подвергают очень тщательному, полуторачасовому обыску. Создаётся такое впечатление, что он хрен на редьку меняет. Когда его наконец выпускают, семья буквально срывается с места и уезжает в сторону Сен-Дени. Варшам кивает нам на прощание. Выходит тот выспавшийся погранец.

— Мадам, можно вас? — Аню обыскивают не так долго. У неё всё нормально.

На прощание она обменивается с Федяном контактами. Договариваемся встретиться в Сен-Дени. Наступает наш черёд. У нас искать на самом деле нечего. Запретов нет. Бабок тоже нет. Нас отпускают в Сен-Дени.

Здесь, в иммиграционной службе нас подвергают более тщательному собеседованию. Кто? Зачем? Почему? Мы отвечаем, как есть: хотим здесь жить, работать, быть полезными обществу, экономике, в нашей стране сейчас кризис [«с тех пор как вы её разрушили» само собой, но мы этого не говорим] гораздо хуже, чем была Великая депрессия в США, с голодом и гражданскими войнами, уличными драками за кусок хлеба в бесконечных очередях, в целом разруха, из-за которой применения мы себе не находим. Звучит наивно, конечно, но зачем делать такой вид, что мы кого-то этим дурачим? Всё ведь так и есть. В конце концов, Федяну дают поселение в «лагере» и социальное пособие, а мне иммиграционный работник с польской фамилией почему-то отказывает, без каких-либо оснований. По-моему, он подозревает, что я пронёс деньги в загашнике. Хожу среди наших, тычусь там, здесь, мне дают адресок, советуют обратиться туда. Беру рюкзак со всеми своими пожитками, иду искать эту службу. На улицах постепенно прихожу в себя. С бульвара де Мазоннёв перехожу на Сент-Катрин. Город довольно красивый, европейского типа. Аня говорила, что американские туристы, которым не хватает, или жалко тратиться на Европу, приезжают сюда. В принципе правильно делают. Сходство с Францией здесь чувствуешь не только из-за надписей и вывесок на французском, но и из-за живой, общительной атмосферы на улицах, совершенно чуждой англосаксонскому урбанистическому пейзажу. Это чувствуется в мелочах — например, в том, сколько по времени и с каким видом человек сидит в кафе, или в том какой праздной походкой прогуливаются прохожие по центральной улице Сент-Катрин, как они обмениваются малозначащими репликами, шутят друг с другом, острят.

Если к ним обращаешься с вопросом, они не убегают от тебя с испуганным и раздражённым видом, словно заранее зная, что ты собираешься просить у них милостыню или ещё как-нибудь наебать, а внимательно выслушивают тебя, стараются по мере компетенции ответить на твой вопрос, а иногда по-свойски шутят с тобой, интересуются откуда, не прочь поболтать, расширить слегка собственный кругозор. Это нормально — если у тебя хорошее настроение, ты пытаешься им поделиться с окружающими. В английской среде, если у тебя хорошее настроение, ты стараешься сдерживаться, скрывать его, потому что могут неправильно понять, ещё и полицию вызовут. Выхожу на Нотр-Дам. На одной из стен читаю граффити: «Punx not junk», Панк — это не героин. А ведь они правы! То есть здесь есть люди, которые очень хорошо уловили и выразили нечто очень существенное. Я чувствую прилив сил, у меня поднимается настроение. Уже к концу рабочего дня нахожу нужный адрес и очень доброжелательную местную женщину, с которой мы очень мило болтаем после того, как я изложил ей суть своих проблем. Всё что она может сказать мне по этому поводу — это выразить искреннее удивление действиями того офицера иммиграционной службы. Она с ходу подписывает мне необходимые бумаги на проживание и социальное обеспечение. С приподнятым настроением, уже в сумерках, отправляюсь обратно в город, искать Федяна.

2

«Лагерь», несмотря на страшное название, оказался весь- ма уютной гостиницей, или точнее общежитием. Мы довольно весело проводили время втроём, много общались и слонялись без дела по красивому центру Сен-Дени. Иногда мы с Федяном в складчину брали бутылку портвейна, Аня приносила анаши, которой ей нет-нет отсыпали питерские иммигранты, и мы слу- шали франкофонное радио в её комнате. Один раз мы даже сводили её в бар. Попили водки с пивом, посмотрели хоккей, пообщались с барменом русского происхождения. Через месяц, как положено, мы сняли с Федяном прямо на углу Нотр-Дам — Бонсекур однокомнатную квартиру, «студию», на двоих, а Аня ушла жить к землячке, тоже недалеко, в центре.


Федян нашёл себе работу быстрее, чем я, правда, сезонную, мороженщиком на велосипеде. Я искал по объявлениям в газете. Везде, куда я приходил, оказывалось, что я не соответствовал дополнительным требованиям. На самом деле единственной доступной работой оказалась уличная торговля цветами. Рано утром я приехал на склад, где мне, как и всем выдали определённое количество букетов в ведре, с бирками и без, а потом нас развезли по разным точкам города. Я не знаю ничего более нудного и утомительного, чем околачиваться весь день перед выставленным товаром и ждать покупателя. Причём неизвестно еще, какой попадётся. Одному пожилому негру не понравилось, как я заворачиваю букеты, и он не преминул мне сообщить, что я ничего не умею и что у меня в этой жизни ничего не получится. Причём он говорил это серьёзно, с каким-то необъяснимым озлоблением. Другой итальянский пацанчик, ровесник, наоборот, и без обёртки оставил мне очень щедрые чаевые. За цветы без бирок я накинул баксов пять сверху, но в итоге к вечеру этого дурацкого, утомительного дня, мне хватило только на проезд в метро, пачку сигарет и банку «Молсона».

— Не, Федян, такая жизнь не для меня, — рассуждал я, потягивая пиво на берегу реки Св. Лаврентия. Федян, как у него водится, опять ушёл в себя, наверное, в свои мысли об Анне, а я, пользуясь его молчанием, продолжал разглагольствовать, развивать свою тему. — Это может сгодиться для студента, который подрабатывает себе на пиво, но никак не подходит для человека, собравшегося выстраивать новую, осмысленную жизнь, понимаешь, Федян… Вот взять тебя, например, кончится лето, чем ты думаешь заниматься?.. Не знаешь?.. А я вот сейчас уже об этом думаю…

Здесь нет перспектив, Федян… Здесь отлично чувствуешь себя… Люди позитивные… На улицах — как дома… Но у них у самих туча проблем, Федян, а мы здесь только как обуза… Я всей душой за них, Федян, я даже готов вслед за де Голлем повторять: Vive l’Amérique francaise libre!.. Да я двумя руками за, Федян!.. Только за!.. Да здравствует Франция!.. Vive la France!.. Vive l’Amérique francaise LIBRE!..VIVE DE GAULLE!!! — я уже ору, и Федян реагирует, оглядываясь вокруг, он жестом просит меня говорить это потише, так что я продолжаю спокойнее, — Но вот только воткнуться здесь проблематично… Здесь хорошие социальные условия, сюда специально из-за этого съезжаются богемные люди, художники, артисты, но у меня лично сейчас, здесь, по жизни другие цели…

Ты слышал, что Анины питерские говорят — да у них работать западло считается, скотство… Жить на пособие, срубать левые, да приворовывать на заказ из супермаркетов — это да… Не, Федян, я лично должен найти своё место в этой жизни, свой район, свою среду, свою улицу… Но прежде всего, и это ещё важнее, Федян, я должен найти себе ремесло, которым буду зарабатывать себе на жизнь… То есть реально зарабатывать своим материальным, физическим трудом… А Французская Америка — это же экономически отсталый регион… Ну что ты здесь будешь поднимать сельское хозяйство?.. На поле поедешь?.. Так это тоже сезонная работа… Нет, Федян, я себе свою жизнь не такой представляю… Я хочу зарабатывать себе честным трудом, пусть немного, пусть только на кусок хлеба, но нормальным производительным трудом… Кто соль земли? Производители… Я как Чжуан-цзы хочу затеряться в массе простых людей, жить непритязательно и, самое главное, кормиться с труда своих рук!.. Делать что-то полезное, Федян!.. Вот этими вот руками… И не только кормиться, Федян!.. Я хочу научиться что-то создавать своими руками!.. Вот в чём всё дело… Так что я отчаливаю, Федян… Еду в Мотор-Сити… Всё равно за последние годы я уже привык жить под Юнион-Джеком… Пусть там климат суровый и люди отмороженные, зато там больше шансов воткнуться… Это же хлебный край — Мотор-Сити… Это дело — Мотор-Сити… Центр промышленного производства в Америке!

И я встал, чтобы тут же отправиться на вокзал. Федян на мгновение вышел из своего весеннего, любовного ступора:

- Ну ты не теряйся. Срастётся там у тебя, не срастётся, появ-

ляйся, по любому.

- Обязательно, Федян. Давай пять, пока.

Мы обнимаемся на прощание, и я устремляюсь к поезду, на

поиски своей судьбы на берегах Северных озёр.

3

Надо бы раздобыть где-то маску. От этих опилок в цеху не продохнуть. Да и очки безопасности не помешали бы, а то и не видно ничего, и мало ли что там в глаза попадает. Вообще, если на то пошло, хорошо бы ещё и жилет как у Раджа, а то спину в на- туре сломать можно. Вот он как раз проходит мимо с балкой на плечах, здоровенный такой, чернющий тамил. Их здесь несколько на заводе, все зарабатывают неплохо, а живут впроголодь, говорят, много денег на родину отправляют — «Тиграм освобождения». Сквозь завесу вижу, как в другом конце цеха клепает и упаковывает свои скиды с готовой мебельной продукцией Эдди Оливейра, пацанчик из португальского района Мотор-Сити. Мы с ним во время кофе-брейка отошли за угол фабрики и от души накурились, он угостил — что-то типа химки местной, «хайдропо- ник» называется. Я вижу, что он полностью ушёл в процесс кле- пания. Движется туда-сюда как заведённый, не остановишь, не отвлечёшь ничем. У него и очки есть, правда, он тоже без маски и жилета. А спину он гнёт не меньше моего. Наверное, так же по вечерам ломит. Хотя, нет, по идее, у меня всё-таки больше, видимо, потому что чаще приходится тяжести поднимать. Мы втроём тоже двигаемся, как автоматы на конвейере, только у нас тра- ектория чуть сложнее и замысловатее. Вдвоём, сменяясь, раз- гружаем подвозимые скиды, расставляем доски, как полагается, на столе в пиле, потом точно так же разгружаем их со стола на вновь увозимые скиды. Кто-то один ввинчивает пистолетом шурупы и наклеивает стикеры — сегодня это я. Вот, к нам привозят и сгружают очередной скид с вырезанными по особому, новому трафарету досками. Мануэль меняет на столе под пилой конфи- гурацию присосок и набирает на компьютере новую стандарт- ную программу для электронной пилы. Эти операции он проделывает с соответствующей его роли важностью — из нас троих он самый главный. Старший по станку. Нир подталкивает меня в бок и вполголоса говорит: «Хорошо, что у него сегодня хорошее настроение, не кричит и не обзывается. Ты тоже старайся шутить с ним, как я, чтобы оно у него не испортилось, ладно?», я молча киваю. Недавно Мануэль перепутал программу, забраковал не- сколько столов и у меня же на глазах свалил всё на Нира перед начальством. Нир и пикнуть не посмел. Его Мануэль шпыняет, пожалуй, больше других в цеху, потому что непосредственно ра- ботает с ним, но, говорят, может отвязаться на любом. Характер у него вредный и вспыльчивый, а когда вспылит, он звереет, и людям становится страшно. Ещё бы, такая рама — каждый ве- чер в спортзале качается, причём, то ли анаболиками колется, то ли стероиды курит, короче, какую-то дрянь употребляет, чтобы мышцы сразу рельефные появлялись. Летом, как и большин- ство на районе он ходит в исподней майке в сеточку, поигры- вает татуированными мускулами и скалится золотыми фикса- ми. Не самое приятное зрелище. В принципе, они с Ниром не первый год на одном станке работают, и у них уже выработался общий язык. Оба служивые, оба войны прошли в своих странах — правда, если Нир в Секторе Газы на карательные рейды бегал, то Мануэль в сальвадорских джунглях на коммунистов охотился. Он бывший «контрас» и гордится этим. Любит рассказывать, как они один раз особенно долго истязали пленного партизана. Дело в том, что за ночь до этого, его близкий друг подорвался на противопехотной мине. Ему намешали кокаина в кока-коле, но он всё равно умер с жуткими, душераздирающими стонами, истекая кровью из оторванной ноги. Так вот поймали они после этого одного коммуниста, и вот что учинили:

— Готов поспорить, Алекс, ты такого не видел, — смакует он свою коронную историю. — Наш сержант взял мачете. Знаешь мачете? Здоровый такой нож, вот такой длины, для рубки сахар- ного тростника. Берёт его за руку, вот так.

Я сбрасываю его руку со своей. — Хорош на мне показывать. Не надо, — говорю. Тогда он хватает за руку Нира.

— Ну ладно, короче берёт его за руку, вот так. И — Так! Он от- рубает ему кисть. Потом медленно так, не торопясь — Так! — по локоть. Видел бы ты, как он орал! Сержант его долго рубил, по частям, знаешь, — он довольно ухмыляется. Он почему-то уверен, что я имею какое-то отношение к коммунистам, раз я из быв- шего СССР. Тем не менее, почему-то со мной у него нормальные отношения. Пока, по крайней мере. Как с Ниром или с другими в цеху он себе разговаривать со мной не позволяет. Кто знает, может быть присматривается ещё, а потом неизвестно как сложится. Ясно, что моя образованность его сильно настораживает. И тот факт, что я хорошо говорю по-английски и по-русски. Хозяин фабрики, Израиль Исаакович, родом из Западной Украины и к русскоязычным здесь в целом отношение особое. Поэтому совершенно неизвестно чего ждать от Мануэля в будущем.

Наконец, раздаётся гудок. Без пятнадцати четыре. Пятнад- цать минут на то чтобы почиститься и прибрать рабочее место. Сегодня пятница, короткий день. Мы с Эдди довольные выва- ливаемся на улицу. Впереди только выходные. Мы едем в Пор- тугальскую деревню, хочу взять этой «хайдро», мне она очень понравилась. На выходе обмениваюсь парой фраз по-испански с «доном Рафой», ещё одним сальвадорцем, с которым мы нет- нет перешучиваемся во время рабочего дня. Сам я живу на Мэри и Флинт-стрит, в негритянско-латиноамериканском квартале и уже привык, что ко мне ежедневно обращаются на испанском, принимая меня за чикано, даже выучил несколько фраз на слух. На автобусной остановке нас нагоняет Мануэль. Он обращается сразу ко мне, но как бы между прочим.

— Так ты я вижу, стал хорошим другом с Рафаэлем? — говорит он с золотозубой ухмылкой, в своей обычной манере, как бы нараспев, но при этом с долей лукавства и подспудной угрозы, расставляя особенно звучные ударения на самых резких сло- вах. — Не надо бы тебе общаться с такими людьми, Алекс. Вот, Эдди, подтвердит тебе, что это за нехороший человек. Ты знаешь Сантоса? Так вот в прошлом году, он из-за безобидной шутки взъелся на Сантоса. Он принёс мачете, знаешь мачете? Вот та- кой здоровый, длинный нож для рубки сахарного тростника, и стоял вон там за углом, ждал на улице, когда выйдет Сантос. Помнишь, Эдди? Сантос тогда вызвал полицию, и его арестова- ли с этим мачете. Ты знаешь, что у него теперь суд на суде? Он только и делает теперь, что по судам таскается, из-за этого стал меньше денег своей семье высылать в Сальвадор. И непонятно, кому он хуже сделал. Правду же я говорю, Эдди?

Эдди, как только Мануэль начал говорить о Рафе, сразу сде- лал безучастный вид, но, поскольку Мануэль всё время обраща- ется к нему, он кивает, подтверждая его слова: да, так и было.

— Знаешь, Мануэль, мне, честно говоря, не верится, что из-за простой шутки можно так разозлиться. Это я тебе честно говорю, как думаю, — отвечаю я.

— Клянусь тебе, полная хуйня, просто слова, к тому же ска- занные в шутку. А он сказал, что задета его честь и честь его се- мьи. Что он не может этого так оставить. Представляешь, какой псих?

— Поехали Алекс, это наш, — прерывает его Эдди.

— Ладно, Мануэль, мы поехали, увидимся на той неделе! — Ма- нуэль лишь слегка, подчёркнуто пренебрежительно кивает.

С Эдди мы больше не говорим на эту тему. Пошёл он, этот Ма- нуэль. Чокнутый придурок, повёрнутый на своих казарменных, фашистских убеждениях.

— Вот здесь я чувствую себя прекрасно, не то, что там, — го- ворит Эдди, когда мы с ним идём уже по приятным тенистым улочкам Португальской деревни, расположенной в самом цен- тре Мотор-Сити. Я его понимаю, это его район, он здесь родил- ся, вырос, ходил в школу с кентами, никогда и никуда отсюда надолго не уезжал, сейчас здесь же живёт, работает, в будущем, может быть, здесь же заведёт семью. Я ему даже почему-то не- много завидую. Мы часто здороваемся за руку с проходящими по улицам местными пацанами. С одним из них Эдди, показы- вая на меня, обменивается парой фраз на своём красивом, ме- лодичном языке. Они чуть отходят, я слышу, как тот переспра- шивает по-английски: «Is this guy cool? Sure? OK!». Он хочет убедиться, что я свой. Англичане, или американцы, когда гово- рят «прохладный», «отмороженный», значит, человек в порядке, свой, проблем не создаст и не подведёт. Такая лингвистическая и психологическая специфика. Эдди убедительно что-то отвеча- ет опять по-португальски. Парень согласно кивает, мы уходим с ним, я прощаюсь с Эдди. По Дандас-стрит мы плавно выходим на Лэнсдаун.

— Сейчас найдём, без проблем, всё ОК будет, — говорит он и спрашивает. — Ты мексиканец? Нет? Испанец? А откуда?

Когда я растолковываю более-менее откуда я, португалец с понимающим видом кивает:

— Всё понятно. Россия, одним словом. Слушай, если менты с анашой остановят, говори, «мне только что дал подержать вон тот негр» — и показывай на первого попавшегося негра, ладно? — я только посмеиваюсь, пока он подзывает одного из проходя- щей стайки тинейджеров. — Привет, Дэнни. Это Алекс — хороший друг Эдди Оливейры… Ну, кузена Большого Джо, просёк? Коро- че, Алексу «хайдро» понравилась, так что познакомься с ним, если что можешь с ним связываться по бизнесу, он серьёзный парень, свой, сразу видно.

Какой-то регулярный бизнес я на самом деле ни с кем не обсуждал, но в принципе я не против. Курнуть вечерком после тяжёлого рабочего дня всегда приятно. Что-что, а траву курить я никогда не брошу — от неё на душе становится хорошо, и она безвредна. Дэнни — смышлёный парнишка, старается произве- сти хорошее впечатление, даёт свой номер, говорит, что всегда доступен. Я киваю, беру обычный пакет на пятнадцать баксов и подзываю такси. Теперь впечатлён Дэнни — на такси до Мэри и Флинт-стрит, это же 20—25 баксов! А мне что, я зарабатываю нормально. Напоследок он мне чуть ли не слово в слово, повторяет слова своего старшака: в случае чего, мол, вали всё на первого попавшегося негра. Я киваю, чтобы не вдаваться особо в эту тему. Разумеется, на самом деле, я не собираюсь так посту- пать. Просто я заметил, что на этой свободной земле, у всех этих свободных людей очень сильно развита свобода разделяться по расовому и этническому признаку, не принимать и не ужи- ваться друг с другом. Впрочем, речь здесь идёт не только и не столько о разнице между, скажем, Мотор-Сити и Сен-Дени. То же самое ведь можно сказать и об Англии с Францией. Это две разные модели, два принципа, две парадигмы. Если у англичан всё построено на сегрегации и индивидуальной свободе, то у французов больше на интеграции и централизующей коллективно- сти, или, во всяком случае, на том, как они себе её представляют. Социальный индивидуализм. «Я делаю это для других, потому что в итоге это окажется полезно для меня». В то время, как в Старом свете, гораздо сильнее, чем в Новом, чувствуются клас- совые контрасты, нежели этнические, здесь старательно прячут первые, подчёркнуто выпячивая вторые.

Спрашиваю у своего весёлого таксиста, кстати, у негра, где здесь можно найти «ризлу». Мы с ним заезжаем по пути в «7/11». По ходу лепим косяк и тут же в такси раскуриваем его, пока выезжаем из центров и катим себе в потоке машин в сторо- ну окраин по Мэри. Спускаются сумерки, в домах и на улицах за- жигаются приветливые огоньки. В городе уже наступил уик-энд.

4

Пропечатываю свою карточку и освобождаю место следую- щему. С этой минуты и до вечернего гудка, моя жизнь мне боль- ше не принадлежит, она продана, за неё мне натекают деньги по часам, а сам я не столько живой человек, сколько одушев- лённый придаток нашего станка. Фабричный гудок, «панч-ин», раздевалка — я на работе.

На выходе я задерживаюсь на пару слов с Рафаэлем, он отпускает очередную плоскую шутку, мы хохочем. Он хороший мужик, он не любит Мотор-Сити, он любит свой дом, Латинскую Америку, там всё по другому, но там нет денег, потому что гринго полностью колонизировали его Родину экономически и поставили её народ на колени. А экономическое рабство — самое прагматичное и самое нестерпимое. Все эти герильерос из отрядов Фарабундо Марти, они не были упёртыми, очкастыми марксистами, вроде наших советских комсюков, или западных интеллектуалов из средних классов. Судя по рассказам «дона Рафы», как я его в шутку окрестил, это были простые бедные люди, которые не могли выдержать унижения, ежедневных оскорблений своего человеческого достоинства, своей чести, такие же, как и он сам. Они скорее готовы были убивать или быть убитыми.

Пора расходиться по рабочим местам, я хлопаю Рафу по спине. В этот момент я чувствую на себе чей-то крайне недруже- любный взгляд. Я оборачиваюсь. Мануэль стоит у шкафчика в раздевалке и что-то шипит Сантосу. При этом оба весьма враждебно посматривают на меня, особенно Мануэль. Я отвечаю ему взглядом, смотрю в упор, типа: «Чё-то хотел?». Он отворачивает- ся, но что-то негромко говорит Сантосу, и тот прыскает смехом в кулак. Когда они проходят мимо меня, Рафа уже отошёл на своё рабочее место. Мануэль задевает меня плечом, я оборачиваюсь, опять смотрю ему в глаза. Он отворачивается к идущему рядом с ним Сантосу, и, отойдя на несколько шагов… громко и отчёт- ливо говорит по-английски нечто такое, отчего у меня чуть уши не сворачиваются и волосы не встают дыбом. Они скрываются в грохочущем, лязгающем цеху под гогот Сантоса. Это не похо- же на наезд. Это брошенное вскользь глумливое оскорбление. Я минуту не могу двинуться с места. Потом медленно двигаюсь в цех за Мануэлем. Нет, на меня почему-то не накатывает ярость, как это бывает в подобных ситуациях. Я скорее в шоке, но мои мысли достаточно ясны. Это было целенаправленное оскорбле- ние в мой адрес, никаких сомнений в этом быть не может. Не совсем понятно, почему оно было нанесено ни с того, ни с сего и именно в такой манере, но оно было мне нанесено, и, кажется, я уже не смогу дальше жить спокойно, если я не спрошу за эти слова, даже если у меня мало шансов, что этот кабан меня не покалечит.

Мануэль как ни в чём не бывало, ходит, насвистывая вокруг станка. Он уже загнал Нира на стол прочищать вентиляционное отверстие. Я не успеваю прикинуть, что мне делать, я просто пе- регораживаю ему дорогу и останавливаю его, взяв за широчен- ные плечи. «Мануэль, что ты сейчас говорил в мою сторону?», — но, увидев, как он отводит глаза, я не дожидаюсь ответа и, коротко, размахнувшись, бью его лбом со всей силы прямо в лицо. Он пятится, поднимая к лицу руки, а я, вспомнив, что на моих «ботинках безопасности» стальные наконечники, изо всех сил с ходу припечатываю правым носком прямо по яйцам. Мануэль сгибается пополам и тут на меня всё-таки накатывает ослепля- ющая ярость, в которую я мгновенно начинаю проваливаться. Следующее, что я помню, это отступивший к стене, абсолютно растерянный Мануэль, с размазанной по роже кровью, бегущий за супервайзером Нир, остановившиеся по всему цеху станки, шокированные лица, и схватившие меня за руки русские рабо- чие. В руке резак. «Ты лучше иди, погуляй», — полушёпотом торо- пливо говорит мне дядя Вася. «Сейчас смена Лу, подходи лучше завтра, когда Изя будет, разберёмся». Я киваю, кидаю резак и выхожу из цеха прямо через заводской двор. На улицах идёт дождь. Остаётся забиться в свою подвальную квартиру и пере- жидать грозу. Шансы сохранить работу и достойное существо- вание ничтожно малы.

На следующее утро стою со всеми в очереди к «панч-ину». Те, с кем раньше здоровался, старательно отворачиваются. Нир вообще чуть ли не выбегает оттуда с оскорблённым видом, хотя ему то, что я сделал? В комнату заходит Изя.

— Алик, ты уволен, — говорит он и чувствуется, что ему самому неловко говорить это. В его добрых глазах сожаление. — Зачем ты так с Мануэлем?

— Да мы так, больше типа в шутку с ним, — бурчу я. Мне трудно что-то сказать в своё оправдание.

— Ничего себе, шутки, Алик — его в «скорую» увезли, четыре шва на лицо наложили, ты что! Кое-как уговорили его не пода- вать жалобу в полицию. А ты из-за этих шуток только работу по- терял.

— Ну ладно, чё теперь делать, — я протягиваю ему руку. — Счаст- ливо. Не поминайте лихом…

— Будь здоров, — Изя жмёт мне руку. — Береги себя.

Я выхожу и, проходя, смотрю на Мануэля. «Сука», думаю, «лишил меня всё-таки заработка. Подсторожить бы тебя, бля, и прирезать. А чем мне ещё теперь заниматься?». Он быстро отво- рачивается к Ниру.

На улицах свежо и грязно. Дождь шёл вчера весь день, но этой ночью прекратился. Водители автобусов бастуют. Я не знаю, куда мне пойти. Вернее, я знаю, что пойти мне некуда. В свой подвал идти неохота. Но в этом городе абсолютно нет мест, где праздношатающийся человек не был бы как бельмо в глазу, разве что супермаркеты. У кого нет бизнеса, или работы, сидят по своим жалким жилищам и целыми днями смотрят тупые телесе- риалы, пережёвывают одну и ту же жвачку для мозгов, которую им скармливают. Поэтому пешком, неторопливо отправляюсь всё-таки в сторону дома по Стилз. На Мэри и Флинт-стрит беру в продуктовом штоф «Джека Дэниелса». Мне остаётся только на- питься, а вечером прогудеть последние бабки. Что будет дальше? Лучше не думать об этом, потому что я чувствую, как у меня пропадает всякая охота двигаться дальше. Я устал. Я чувствую, как на меня накатывает тяжёлый, глухой депресняк.

5

К вечеру приезжаю в Португальскую деревню. Здесь класс- но. Тихие улицы с деревьями, ряды одинаковых коричневых коттеджей, приятное освещение уличных фонарей. Какой-то силуэт в темноте ссыт прямо на тротуар, выделяясь на фоне осве- щённого шпиля башни Си-Эн, самой высокой наземной структу- ры в мире. Я его не узнаю, пока он не оборачивается. Это Дэнни, почти такой же пьяный, как и я, если не хуже.

— О, Алекс! Мой друг! Алекс, извини, мне так неприятно, но сегодня ничего нет, — у него аж язык заплетается. Он лезет в на- грудный карман, достаёт и протягивает мне слегка погнутый го- товый косяк. — Алекс, это я для тебя принёс, специально искал.

— О, спасибо, Дэнни, друг. Курнём прямо здесь?

— Давай, — он протягивает мне зажигалку. — Алекс! Почему бы нам не выпить с тобой пива? Ты же мой друг!

— Ты тоже мой друг, Дэнни! С удовольствием выпью с тобой пива, к тому же у меня сегодня хуёвый день был, надо рассла- биться, отвлечься типа.

— А что случилось? Алекс?!

— Да так много всякой хуйни.

— Я тебе всегда говорил, Алекс, у тебя хуёвый район! Там же ниггеры одни! Как ты там живёшь? Меня всегда поражало, как такой человек как ты может жить в таком районе — тебе обяза- тельно надо перебираться сюда.

— Посмотрим, Дэнни. Надо сначала новую квартиру поискать, — спорить неохота. Видно, что человек пьян и говорит искренне. А то, что люди полны предрассудков — это, к сожалению, наша реальность.

Мы докуриваем и заходим в шумный спортивный бар, полный местных, португальских пацанов, друзей Дэнни. Он шумно знакомит меня со всеми, мы протискиваемся к барной стойке. На экранах телевизоров идёт лиссабонское дерби, «Бенфика» — «Спортинг».

— Алекс, выбирай что хочешь, я угощаю! Давай сначала по «Б-52»?

— ОК.

После коктейля берём по пиву, треплемся о том, о сём. Про- биваю за кокаин — мне кажется, что у меня кризис и что от этого поганого настроения надо избавиться хоть как-то, любой ценой. Сегодня ночью надо оттянуться по полной, а дальше будь что бу- дет. Дэнни вызванивает своего дружка, Анаривала. Тот обещает приехать в течение часа. К нам присоединяется Педру. Знакомимся. Когда я пожимаю ему руку, Педру морщится от боли:

— А ты не мог бы потише, брат? — и показывает свои руки в каких-то волдырях и шрамах.

— Извини, брат, не знал, что у тебя руки обожжены.

— Да они не обожжены, тут типы были, с розочкой на меня кидались. Я лицо закрывал, — здоровый пацан, на лице тоже шрамы. Видно, что он не врёт, не колотит понты, говорит с равно- душием, потом задумывается, смотрит в окно. — Дурачков ведь везде хватает.

— Если б ты знал, как я тебя понимаю, — с неожиданной горе- чью отвечаю я. — Мир полон сволочей. И ведь не понимают, не понимают, суки…

Так бывает в поезде, неожиданно начинаешь доверительно разговаривать с людьми, которых видишь в первый раз и зна- ешь, что вряд ли когда-нибудь их ещё встретишь. У Педру судь- ба не из лёгких. Рабочая семья. Отец строитель из Лиссабона, эмигрировали во время диктатуры Салазара. Ещё пацаном, после школы, он отсидел год за то, что чуть ли не до смерти избил полицейского. С тех пор вечные проблемы с трудоустройством, новые аресты, сроки. Рассказывает мне про какую-то девчонку, немку, которую любил. «Бенфика» забивает гол, и в баре становится слишком шумно. Мы выходим на улицу, покурить, подышать свежим воздухом.

— Нет здесь нам места, Алекс, брат — это чужая страна. Ты ведь, наверное, уже понял, что здесь в реальности англичане всем командуют, остальное пустые разговоры, пропаганда, по- литика. Видишь, даже по-английски мы с тобой разговариваем не так как они. Слышал, как они разговаривают? «Здравствуйте, как ваши дела». Фальшивые напыщенные ублюдки! Да, я здесь родился. Да я здесь вырос. Но, как видишь, я говорю тебе — это чужая страна для меня. Вот ты хорошо рассказывал про ваши улицы, про уличную жизнь. Знаешь, я с детства каждый год езжу в Лиссабон. Вот, где я чувствую себя дома! Там моя настоящая улица, мой район. Португальская деревня в Мотор-Сити — это не мой район. Здесь у моих родителей дом, в нём у меня есть комната, в которой я сплю, вот и всё. От этого этот район не ста- новится моим родным районом, понимаешь, брат. Я здесь никогда, веришь нет, никогда не чувствовал себя как дома. И у тебя, и у меня есть свой дом, Алекс, братан. Настоящий дом. Но он находится не здесь. Здесь всё искусственное, здесь тебе с детства пытаются навязать какую-то искусственную американскую идентичность, но под всей этой искусственной шелухой — пусто- та. Там только пустота, Алекс! Там ничего нет. Когда-нибудь мы вернёмся домой, и я, и ты…

К бару подъезжает дорогая спортивная тачка, оттуда выхо- дит парень в фирменной одежде, подходит к нам, здоровается за руку. Он явно выделяется из остальной толпы. Более преуспе- вающий тип, лощёный такой. Белая бейсболка, спортивная ко- жаная куртка, белые штаны. Мы знакомимся:

— Анаривал, очень приятно. Дэнни звонил мне, всё сказал. Вообще-то я крэком занимаюсь, камень продаю, но сегодня у меня в виде исключения есть порошок.

Беру на пятьдесят баксов.

— Пойдём Педру, брат, разнюхаемся.

— Ну, пойдём, раз предлагаешь. Вообще-то обычно я эту хуй- ню не употребляю, не люблю её. Так чисто, ради тебя.

Я подтягиваю Дэнни, он спрашивает можно ли позвать Вин- са, ещё одного дружка, большого любителя разнюхаться. Я го- ворю: «Конечно!». Мы вчетвером спускаемся в подвал. Дэнни готовит в туалете, на бачке четыре жирненькие такие дорожки. Сначала заходим мы с Педру. Я беру свёрнутую двадцатку, при- ставляю к толстому, округлому краю белой дорожки, сначала вы- дыхаю ртом в сторону, потом резко втягиваю в себя всю дорогу. Она становится всё тоньше и тоньше и когда она заканчивается, я чувствую резкий, колючий, анестезирующий эффект кокаина на слизистой. Через несколько минут я уже ощущаю поднимающийся в моём организме приход и волну радости и энтузиазма. Алкогольное опьянение мгновенно улетучивается, все мои про- блемы внезапно начинают казаться далёкими и мелкими. Мне хорошо здесь, в этом районе, в этой компании, по крайней мере, сейчас, а про остальное надо забыть. Забить на всё! Смешно, но, хотя я пробую кокаин впервые, его действие мне уже знакомо. Амфетамины, эфедрин, экстази — все стимулирующие наркоти- ки, содержат в себе или один и тот же алкалоид, или, по крайней мере, их алкалоиды настолько похожи друг на друга, что дают одинаковый эффект. Для меня до сих пор остаётся загадкой ко- каиновый бум в Северной Америке. Почему люди платят в пять раз дороже за тот же кайф, который они могут получить от ам- фетаминов, с той лишь разницей, что действие кокаина гораздо более скоротечно? То есть, в реальности, люди платят не в пять, а в десятки раз больше. Причём там, где есть кокаин, как пра- вило, трудно найти амфетамины, и наоборот. Я могу объяснить это только переделом рынка между мафиозными предприни- мательскими кланами. Не случайно ведь Анаривал сказал, что порошок сегодня — исключение. Кокос — это для взбесившихся ботаников, вроде охуевших яппи из даунтауна. Напротив, там, где появляется крэковый кокаин, в неблагополучных районах, уже не поощряется торговля порошковым. Действие крэка ещё быстрее, его розничная доза дешевле, но его берут чаще, и, соот- ветственно, прибыли должны быть в десятки раз выше.

Мы опять за барной стойкой, общаемся с самыми разны- ми пацанами, благо, матч уже закончился победой «Бенфики», обсуждаем музыку. Сейчас у тинейджеров грандж в ходу. Неко- торые только что вернулись с концерта «Bush X». Делимся впе- чатлениями о последней Лоллапалузе. Правда, я ездил на неё исключительно ради «Рансид», «Вайолент Фаммс» и, конечно же, «Рамонес». Они уже объявили тогда, что это было их послед- нее турне, и я вполне осознавал, какая огромная мне выпала честь — повидать их живьём. Но если после них я сразу вернулся в Мотор-Сити, то эти пацаны наоборот, приехали уже после «Ра- монес» на хедлайнеров — «Саундгарден» и «Металлику». Меня здесь все уже знают по имени. Один пацанчик с длинными во- лосами и бородкой, Фрэнки, подсаживается справа от меня и тихо спрашивает:

— Алекс, ты не знаешь, где здесь купить кокаина?

— Братишка, ты местный, и у меня спрашиваешь, где взять?

— Да я у всех спрашиваю, нет нигде. А мне протрезветь срочно надо — родители убьют, если пьяный приду.

— Ну, у меня есть если что, — тут я вспоминаю про Дженни из Дувра с её пятёркой, которую она мне пыталась всучить за пол- марочки ЛСД. — Дашь мне десятку, разнюхаемся.

Я отхожу выпить по последней с Дэнни, потому что ему тоже пора домой. Я учу его правильно пить водку — залпом.

— За тебя Алекс, друг, не унывай из-за работы, ты найдёшь ещё себе. Чтоб у тебя всё нормально было!

— Спасибо, Дэнни! — мы чокаемся.

Когда я выхожу, на улице уже стоят Фрэнки, Педру и Винс. Уже около полуночи, на улицах, как здесь водится, ни души. Только ряды одинаковых коричневых двухэтажных домов и припаркованных на обочинах автомобилей. У пацанов, особен- но у Педру, почему-то какие-то угрюмые лица.

— Чё, отойдём? — у меня сохраняется классное настроение. Но Педру придвигается ко мне вплотную с самым что ни на есть угрожающим видом.

— Слышь ты, чувак, я тебя раскусил, — он крепко хватает меня за руку и, накручивая себя, начинает повышать голос. — Ты с ёбаного Мэри и Флинт сюда приехал, чтобы наркоту толкать, да? Хочешь на этом районе бизнесом заниматься, да? Ты же с ниггерами живёшь, ты на них работаешь значит, так получается, Алекс? У тебя не прокатит, я с тобой лично разберусь, ты так просто отсюда не уйдёшь, понял?

— Ты во-первых, Педру, для начала руку убери свою, — у меня, несмотря на первоначальное удивление, сохраняется классное настроение. Я говорю предельно спокойно, не злюсь, всё по- нимаю и считаю, что всё нормально. — Во-вторых, ты слегка не в теме. Если тебе этот мальчик, Фрэнки, что-то напел, так он у меня сам попросил продать ему. Он сказал, что ему надо купить, так что я не в курсе, если что, может у него принцип такой — не угощаться, а за всё платить. А так мне по хуй, ты же знаешь. Мы весь вечер это дерьмо нюхаем, сейчас добьём то, что осталось и разбежимся. Всё нормально, на самом деле, брат.

Педру поворачивается к Винсу и Фрэнки и уже срывающим- ся голосом орёт на них:

— Видели? Нет, вы, слышали, вы тупые ублюдки?! Вот это ре- ально крутой парень, а вы… Да вы… — он не находит слов. — Да я сейчас отпинаю ваши задницы.

Винс и Фрэнки уже врубились и начинают смешно так убе- гать, стараясь втянуть, убрать подальше свои задницы и при- крыть их руками. Педру на полном серьёзе гонится за ними и награждает увесистыми пинками под зад. Я иду за ними, при- калываюсь. После экзекуции, я ссыпаю весь оставшийся кокс на капот одной из машины и мы делаем несколько жирнючих таких дорожек. Педру похлопывает меня по плечу:

— Извини, что предъявил тебе, Алекс, брат. Ты хороший па- рень, — ему реально неловко передо мной.

— Да всё нормально, Педру.

— Знаешь, зачем тебе ехать в такую даль, на Мэри и Флинт? Как ты сейчас доберёшься? Ты запросто можешь переночевать у нас дома, без проблем. Мы только рады будем.

— Да не, спасибо, Педру, я такси возьму.

Я думаю о том, что меня неспроста опять назвали «прохлад- ным». Это значит, что я тоже становлюсь отморозком. «Прохладный» — значит крутой, клёвый, но на английский манер. Человек с самоконтролем, который не подводит, не говорит и не делает лишнего, но при этом отмороженный такой, одинокий. Так, во всяком случае, это понимаю я.

6

По пути заходим в какую-то полночную закусочную, купить сигарет. В закусочной своя сценка. Какой-то пьяный в умат негр рассказывает как он трахал жену Боба Марли. Он весь такой длинный, нескладный, в отрепьях каких-то, в старом пальто, в круглом африканском головном уборе, с пустыми глазами и с бородкой. Два-три посетителя и хозяин закусочной открыто ржут над ним. Он психует, вскакивает перед одним из них и вста- ёт в боксёрскую стойку.

— Ты мне не веришь, твою мать? Ты меня, твою мать, называ- ешь лжецом?? Ну-ка вставай, твою мать, я докажу тебе, что я не лжец, твою мать.

— Слушай, мужик, всё нормально, успокойся, — говорит ему хозяин. — Иди лучше домой.

— Как ты хочешь, чтобы я в это время попал на Мэри и Флинт-стрит?

— Я тоже там живу, сейчас на такси еду, тебя подбросить? — вмешиваюсь я. Ненормальная кокаиновая общительность так и не отпускает меня. Мы зацепляемся с негром языками, кто там кого знает и т. д. Педру три или четыре раза подходит ко мне и уговаривает идти с ними, напоминает что пора. Я говорю «сейчас», но продолжаю базарить с негром. На коке это нормально, на базар конкретно пробивает. Когда я выхожу, Педру с пацанами на улице уже нет. Хозяин закусочной показывает, куда они ушли, я иду за ними, но их уже и след простыл. Видимо, надолго я там притормозил, заговорился малость. Негр догоняет меня.

— Слышь, а ты правда на Мэри и Флинт-стрит едешь? -Ну. — Не хочешь там крэка взять? Курнули бы. — В данный момент с удовольствием! Поехали.

По пути негр присел на уши и ебёт мозги белому таксисту. Под конец тот уже ждёт, не дождётся, когда он нас высадит, что- бы побыстрее дать газу и забыть про нас. Мы выходим прямо на углу. Такие же пустые улицы, залитые мертвенным неоно- вым светом белые многоэтажки. Обычно, опытные наркоманы предпочитают не мутить на районах, где сами живут, чтобы не палиться, но сейчас мне всё по хуй. Мы бродим по дворам. У одного из подъездов, на капоте машины сидит двое молодых не- гров и один латинос. Мы подходим спросить, но этот тип с ходу доёбывается до них.

— А не фуфло? Не, ты ответь, что не фуфло, — он выпятив грудь как бойцовый петух встаёт перед барыгой. — Если фуфло у тебя проблемы, брат.

— А у тебя проблем не будет? — со смешком гнусавит один из них, маленький негр, начиная ходить вокруг него, пританцовывая, распуская пальцы веером, и задирая рубашку. За поясом у него заткнут ствол.

— Мне по хуй твоя пушка, — короче у этого типа башню кон- кретно сносит, он, кажется, просто проблем ищет.

— Дай мне на двадцать, — вмешиваюсь я. Протягиваю бары- ге двадцатку, тот ссыпает мне на ладонь четыре завёрнутых в фольгу камешка. — Я пошёл короче.

Мы уходим, за нами увязывается латинос. Он догоняет меня и начинает тараторить по-испански:

— Carnal, de donde has cogido este loco? Es un tonto local, el Cuckoo, no esta bien de la cabeza. Asi lo llaman, el Cuckoo.

— Speak English. — No eres mexicano? — No.4

[Земляк, где ты подобрал этого психа? Это же местный дурачок, кукушка, у него крышу сносит. Его так и зовут, Куку. — Говори по-английски. — А ты не мексиканец?

— Нет. (исп., англ., перевод автора)]


— У тебя есть место, где курить?

— Нет, нету, я думал у него раскуриться, он где-то здесь живёт.

— Не живу я здесь, — мычит Куку. — Я живу в Африке.

— Заметно. Слушай, а у тебя самого есть место?

— Я об этом и говорю! Я отведу вас в своё место!

— А трубка у тебя есть?

— Конечно!

— Ну ладно, так и быть, пошли к тебе, — ясно, что он хочет про- тащиться.

Мы возвращаемся к тому же дому, латинос, Пако, набирает код в подъезде. Дверь открывается.

— Подождите-ка здесь.

Он отходит к мусорному баку и начинает в нём рыться. На- конец, он достаёт оттуда пустую банку от кока-колы, и гордо де- монстрирует её мне:

— Во, видал?! Совсем чистая, наверху была.

Я сплёвываю. Мне уже всё по хуй. Лишь бы быстрей рас- куриться, догнаться. Кокс отпускает, а за ним, как известно, подползает жестокая депрессия, «краш». В моей ситуации это смерть, однозначно.

Мы поднимаемся по лестничным пролётам на одну из пло- щадок. «Вот моё место!», торжественно объявляет Пако, сгибает банку посередине и достаёт из кармана кнопочный нож. Он шу- стро проделывает пером несколько дырок посередине банке и подносит её мне:

— Вот тебе и трубка. Только пепел нужен.

Я закуриваю сигарету стряхиваю пепел на проделанные но- жом продолговатые отверстия в банке. Когда пепел закрывает их, я отдаю Куку сигарету, достаю один камешек, разворачиваю, разламываю его ногтем. Крэк слегка крошится, крошки тоже па- дают на пепел. Я кладу остатки камешка в обёртке на ступеньки и беру «трубку». Пако подносит зажигалку к белым осколочкам, мгновенно тающим под пламенем на чернеющем от кокаиновой влаги пепле. В этот момент я делаю глубокую затяжку и почти сразу же ловлю такой мощный приход, какого даже от «винта» у меня не было. Он в десятки раз сильнее того, что я испытал несколько часов назад в португальском спортивном баре после порошка.

Такое впечатление, что в этом волшебном камешке была скрыта квинтэссенция головокружительных моментов челове- ческого счастья, которые мы лишь изредка, время от времени, переживаем в течение всей нашей долгой жизни, и оно на не- сколько секунд становится всецело моим. На несколько эфе- мерных, неуловимых секунд я словно бы возношусь над самим собой и над своей жизнью, над ужасами, мучениями и перипе- тиями нескольких последних лет и сливаюсь с разлитой в гор- них сферах божественной благодатью. Как бы я хотел побыть в этом состоянии подольше, поделиться им со своими любимыми, и даже дать немного тепла всем несчастным этого мира, потому что в этот момент я чувствую себя в состоянии сделать всё что угодно, свернуть любые горы. Но химические законы обмена веществ неумолимы, и этот эффект выделенного субстрата коки настолько же недолговечен, насколько он силён. После прихода я как бы спускаюсь, да что там, стремительно падаю с небес на землю и вот уже наблюдаю, как Куку с Пако спорят из-за делёж- ки остатков камешка, которые я им отдаю.

Курим дальше. В какой-то момент Куку вдруг ни с того, ни с сего молитвенно складывает руки, выставляет перед собой, над головой, и склоняется передо мной в почтительном поклоне. Я глазами спрашиваю, мол, в чём дело? Он говорит: «По-моему ты святой. Ты не обычный человек». Когда мы в молчании докуриваем четвёртый камень, уже рассветает. Куку собирает со ступенек камешки и крошки — ему кажется, что это просыпав- шиеся кусочки крэка, такое бывает у всех, кто его курит. Я пересчитываю наличность. Есть червонец и ещё монетки. Чуть-чуть до трёх баксов не хватает. Пако говорит, что возьмёт на них три дозы. Обязательно надо взять ещё, только бы не домой, в эту мерзкую нору, вернее, только бы не сейчас. Выходим на улицу и идём дальше по району, искать дилеров.

Навстречу, вдоль оградки, ковыляет типичной такой тюрем- ной, хип-хоповской походкой ещё один негр, весь увешанный рыжьём и пальцы в болтах. Пако, приветствуя его, радостно поёт на мотив Боба Марли: «African Tonight!!!». Дилер щерится, до- вольный. Пако, как и обещал, договаривается с ним на три дозы по пять баксов. Я ссыпаю тому мелочь с червонцем, он отдаёт мне три дозы. Продвигаемся дальше, заходим на подземную стоянку. Забираемся подальше. Я разворачиваю дозу, раскла- дываю крэк на капоте машины. Пако подносит мне трубку. Но не успеваю я выдохнуть после затяжки, как откуда ни возьмись из-за угла выходит здоровый такой чёрный детина и, завидев нас, начинает верещать. Просто удивительно, здоровые черно- кожие лбы, когда злятся, вместо того чтобы орать благим матом, почему-то начинают верещать тонким таким голосом:

— Вы… вы… какого хуя вы там делаете?! Это же моя маши- на!!!

— Сорри, сорри, братан, мы ошиблись чуть-чуть, всё нормаль- но, братан, сейчас уйдём, уже уходим, братан, — подскакивает к нему и начинает тараторить Пако. Но здоровяк не унимается:

— Нет вы… вы… Вы давайте уберите дерьмо с моей машины!..

Но Куку уже бережно собирает крэк в фольгу, бормоча при этом:

— Это хороший человек, у него работа, он семью кормит, не то что мы…

7


166

Теряя наши улицы

167

Альберт Спьяццатов

168

Теряя наши улицы

169

Альберт Спьяццатов

— Ce n’est pas un endroit pour moi, Федян, mon pote — en tout cas c’est un pays etranger…

J’ai pas trouve’ ma rue, mon quartier, mon faubourg, mon territoire ici mec… N’existe pas ici!…

Qu’est-ce que j’t’ai dit, a toi, ici, dans ce lieu, y’a deux ans, a propos de trouver ma place dans cette vie, sur le boulot rglo et l’autosuffisance?… T’y crois encore?… Dis donc!… C’est des idees rosees, quoi, mec… Tu crois encore que nous, les producteurs, sommes vraiment le sel de la terre?… Mon cul! Nous, les producteurs — nous sommes seulement le betail salarie’… Des vaches… De la viande!… C’est comme a mon frere… Rien a foutre!… Ce que nous faisons au boulot c’est quoi, t’y as jamais pens?… C’est seulement le profit pour ce salaud de patron, en fait, c’est ce qui compte, quoi, et le reste c’est de la merde… Et je m’emmerde dans ce monde de merde!… Toi, par exemple, tu travailles pour vivre, tu repares les voitures, les moyens de locomotion pour les autres bipedes, qui inondent cet espace urbain maudit… Quel usage en est fait? Dis donc! C’est seulement dommageable, mon avis… Moi, j’fais des Boites Lumieres, des boites stupides, et ces boites que j’ai faites avec ces mains, ces memes mains, elles sont pendues partout dans les Etats-Unis, dans toute l’Amerique… Quelques phrases sur elles, quelques mots drolement fous, importuns, appelants: achat, achetez, achete, achete une marchandise, achete un service, laisse ton argent chez nous, depense… Je suis pas heureux d’une telle saloperie… Mes boites illuminent ces rues mortes comme les lumieres de la mort… J’aime pas les lumieres de la mort, moi!… Je prefere les tenebres vives, je vais te dire, je prefere le fremissement du feuillage sur nos alles tenebreuses aves leurs reverberes cassees… Et encore sur le sel de la terre — qu’est-ce que tu penses, y a vraiment une classe ouvriere, ces petits hommes honnets et simples, toujours prets a s’aider les uns les autres? Regarde-les, ces degueulasses, ils sont pires que des piciers, des speculateurs, des cafards… Beaucoup d’eux sont plutot prets fourguer l’un ou l’autre, se vendre aux patrons


Теряя наши улицы

pour une surpaye, quoi, s’entre-devorer, ces salauds… Y’a pas de classe proletarienne, mon pote, une masse d’individus mechants mis par hasard dans les stalles diverses, grandes ou petites, ou ils doivent de jour en jour, la petite semaine repeter les mmes actions, insenses, reduites a l’absurde… C’est difficile d’imaginer quelque chose qui serait plus antihumain que la fabrique ou l’usine!… Ch’ais pas, moi… Tu passes la journee entiere te casser le cul pour le profit du patron, en inhalant des volutes de poussiere malsaines et des debris de bois, tu travailles sur une machine-outil anachronique, declassee, qui decharge toujours les morceaux de fer comme des petites lances vers ta tete en t’assassinant presque chaque jour… Mais j’veux pas crever comme ca, mec… Un etre humain, c’est reduit au niveau de simple instrument, qui fait durant toute sa vie les memes actions jusqu’ l’automatisme, et surtout il ne voit pas son produit final!… Sais-tu ce que l’usine me rappelle, moi? C’est Dora!… C’est Buchenwald!… C’est Auschwitz!… Ce bruit monotone, parfois 12 heures de bruit, ces annexes humaines des machines, de la chaine de travail… Et puis… L’argent que tu gagnes, qu’est-ce que tu fais avec ca… J’vais te dire… On va foutrement croquer tous les samedis, on va faire valser… J’en veux plus!… Je quitte!… Dis donc, mon frere, est-ce qu’il y a un endroit pour moi dans cette vie de salaud?… S’il y en a un vraiment, c’est pas ici… Ou est-il? Dis donc… En tout cas, au moins, nous avons notre ville, o nous sommes ns, d’o nous provenons, mec… C’est notre maison… Il est temps de revenir, mon pote, je le sais, je le sens… Je reviens, Федян…1


172

— С одной стороны, ты, конечно, во многом прав, Алик, — нео- жиданно вдумчиво и серьёзно отвечает мне Федян. — Но с другой, видишь, это у всех всегда по-разному. Ты вот долго жил за границей, а за это время многое в Алма-Ате изменилось. Причём изменилось до неузнаваемости, ты ещё сам увидишь, удивишься. Люди совсем другие стали. Так что, если даже ты и прав насчёт своего дома, своей улицы, если где-то и есть место, где ты должен чувствовать себя хорошо и спокойно, то это вовсе необязательно должно быть там, где ты родился и долго жил. Не факт! Я, например, считаю, что нашёл своё место здесь, я здесь всем доволен, я чувствую, что моя жизнь развивается, что я ра- сту. Веришь, нет, даже если мне дадут американское граждан- ство, я уже никуда не поеду бродить по свету, как мы хотели. Я никуда не хочу отсюда двигаться. Мне здесь хорошо.

— Ну, Федян, что я могу сказать, это всё из-за Ани, наверное. У вас же типа любовь с ней. Ты пойми, Федян, любви ведь не бы- вает на самом деле, бывает лишь привязанность. Ты привязался к ней, вот и пропала тяга двигаться. Осядешь здесь, погрузне- ешь, детишек заведёте. Так и жизнь пройдёт.

— А я и не хочу, чтобы было по-другому, Алик. Это и есть жизнь, — и, помолчав, с улыбкой добавляет, — мы решили жениться. Я люблю её, а она любит меня — только это обладает для меня зна- чением, больше мне ничего от этой жизни не надо. Вот почему для меня не важно, останемся мы здесь, или в конечном итоге окажемся где-то ещё. Где будет она, там и будет мой дом. И это больше, чем просто привязанность, поверь мне.

— Поздравляю, Федян, рад за вас. Нет, серьёзно. А я всё-таки поеду искать свой дом. Давай пять. Счастливо!

Как и два года назад, мы обнимаемся на прощание, и я устремляюсь на поиски своей судьбы, которая, как мне кажет- ся, может ждать меня дома, под густой сенью деревьев на наших улицах, на которых человеческие отношения всё ещё сохраняют некую естественность и непринуждённость без какой-либо необходимости платить за это деньги.

VII глава. Возрождение

«A force d’etre pousse’ comme ca dans la nuit, on doit finir tout de meme par aboutir quelque part, que je me disais… tu finiras surement par le trouver le truc qui leur fait si peur eux tous, tous ces salauds-la autant qu’ils sont et qui doit tre au bout de la nuit. C’est pour a qu’ils n’y vont pas eux au bout de la nuit»

(Louis-Ferdinand Celine «Voyage au bout de la nuit»)

1

Федян оказался прав — я не узнал свой город, я его просто не нашёл. Стены, здания, улицы, вроде бы, остались те же, а вот города в котором я родился и вырос, как не бывало! Даже само название города изменилось. Когда я прилетел, на здании аэро- порта вместо остроконечной, похожей на наши величественные горы надписи «АЛМА-АТА» красовалось пресное «Алма-Сити». По перенаселённости он начал походить на Циньгун, по степе- ни бездушия и отчуждения он стал всё больше смахивать на англосаксонский, или американский мегаполис. У окружающих меня ныне людей напрочь отсутствовали моральные критерии и ориентиры. Отвечать за свои слова и поступки, считаться с какими-то элементарными понятиями о справедливости, счи- талось теперь чем-то неразумным, глупым, устаревшим и зазор- ным. Не говоря уж о том, чтобы входить в отмах против более сильного противника или даже против толпы. Даже у уличной шпаны теперь больше всего в цене была коллективная трусость и подлость — например, у них считалось круто толпой подсторо- жить, подловить какую-нибудь беззащитную жертву, вроде бомжа (а ведь в городе моих воспоминаний ещё не было бомжей), запинать до смерти и потом гордиться тем, что поучаствовали во всеобщем беспределе. Когда я разговаривал с кем-то, создавалось впечатление, что я говорил на каком-то непонятном иностранном, или, скорее даже, архаичном языке. Исчез прямой и бескомпромиссный уличный говор, в интонациях теперь преобладало жеманное нахальство. Отдельные, самые ушлые экземпляры, очевидно, решили про себя, что чем нахальнее и грубее они будут себя вести по отношению к окружающим, чем больше они будут орать и хамить, тем больше им в этой жизни достанется. Как ни странно им это сходило с рук — пока они не нарывались на раздражённого человека, вроде меня. Когда, не выдержав раздражения, ты порой выцепишь такого из общей сутолоки, наедешь на него, предъявишь за конкретное хамство, даже прилюдно унизишь, то он испугается, извинится, утрётся, и… как ни в чём не бывало, продолжит свою беготню, при этом в лучшем случае будет в дальнейшем старательно избегать тебя, а в худшем будет стараться исподтишка нагадить по-мелкому. И, опять же, при этом, абсолютно не стесняясь собственного позора, даже кичась тем, что хоть что-то сошло с рук, как бы напоминая тебе о том, что мы теперь все барахтаемся в одной помойной яме и ты тоже, хоть ты и не такой, как все, хоть ты и не сдох как твои дружки нам на злорадство, хоть ты и выбрался, как пережиток, из страшного, жестокого прошлого.

Парадоксальным образом, мы, первые панки, а до этого футбольная толпа Федяна были среди первых, кто взбунтовался против серости, узколобости, ограниченности и бессмысленной жестокости той жизни, очереченной пределами блатных районов советского времени. Именно мы, те, кто сознательно ушёл из банд, как я, или был неформалом по зову души, как Федян с самого начала, мы сами сдетонировали все эти перемены в уличных нравах и на нас же пришёлся первый удар, который мы вынесли на собственной шкуре. Но, теперь, когда всё изменилось, когда все подряд получили возможность свободно и ничем не рискуя перемещаться по территории города, с района на рай- он, одеваться и вести себя, кто как хочет, как кому вздумается, именно теперь внезапно оказалось, что канула в лету масса до- стойных человеческих качеств. Ушли яркие, пассионарные лич- ности, храбрые сердцем, а наружу повылезали сплошь и рядом какие-то мелочные, закомплексованные, обиженные на жизнь люди. В первую очередь казалось, что у людей, вместе с необ- ходимостью ежедневно стоять за себя и за своих, отвечать за свои слова и поддерживать свою репутацию, исчезло чувство гордости за самих себя, самоуважения, а за ним, у них пропало и вообще хоть какое-либо подобие взаимного уважения. Когда не уважаешь сам себя, разве ты будешь уважать других? С ростом имущественных контрастов воцарилась холуйская мораль. Самооценка и оценка других перестали зависеть от положительных личных качеств и нравственных критериев. Я понял, что культура потребления, складывающаяся в результате развития рыночной экономики, не только разъедает и атомизирует общество, она ещё и измельчает, озлобляет и опошляет человеческую душу. Все теперь завистливо, но в то же время угодливо взирали лишь на материальные активы, скопленные десятком олигархических семей, не в силах думать о чём-либо ещё. Каждый был готов с головой влезть в долги или с лёгкостью пойти на уголовно наказуемые должностные преступления, лишь бы хоть как-то приукрасить свой жалкий социальный статус, в то же время, лютой ненавистью ненавидя ближнего своего, у которого ровно точь такой же жалкий социальный статус был позолочен на полграмма гуще. На уличном же уровне, за отсутствием какой-либо достойной альтернативы, вся власть теперь была монополизирована и жёстко скоцентрирована в руках сил правопорядка. Выглядело так, словно повывелись все свободные уличные стаи, и на их месте остались лишь свирепые волкодавы, да стадо бессловесных баранов. В то время я терпеть не мог и тех и других, ненавидя первых и презирая вторых. Нет, разумеется, я вовсе бы не хотел, чтобы время полностью повернулось вспять, к иррациональному насилию на улицах и паранойе на районах. Но нашим людям всё ещё предстояло измениться в лучшую сто- рону, восстановить утраченную общность, вновь обрести умение вести прямой и открытый диалог, научиться прислушиваться к другим и больше ценить друг в друге чисто человеческие качества, а не одно лишь умение вылизывать себе языком дорожку к бренным материальным благам.

Первый шок меня ожидал, когда я начал обзванивать ста- рых знакомых, чтобы поинтересоваться что да как в городе, что здесь произошло за это время. На каждые десять номеров, которые я набирал, 8—9 человек уже покоилось на городских кладбищах, остальные сидели по тюрьмам и лагерям. Интона- ции голосов родителей, отвечавших мне на том конце провода, варьировались от глухого, безысходного отчаяния, до непри- крытой ненависти к незнакомцу, бестактно напомнившему о се- мейном горе. Вот почему всё так изменилось! На место каждого умершего ровесника, друга, брата по оружию, здесь появилось пятьдесят беспринципных провинциалов, деловито рыщущих в поисках своих собственных пошлых и иллюзорных представлений о соблазнах столичной жизни. Мы просто вымерли, как отживший своё вид, и вместо нас, со всех четырёх сторон света на земли с нашими гниющими останками слетелись, сползлись целые рои всеядных насекомых.

Я долго не мог решиться набрать последний номер. Когда я это всё-таки сделал, мне ответили, что никакой Альфии там не просто нет дома, но что там никогда и не жил человек с по- добным именем. Я не знаю, как так вышло, я не мог перепутать цифры. Но факт остаётся фактом, теперь её нет. Жизнь, как ни странно всё ещё продолжается, а её нет. Она исчезла из моей жизни окончательно, безнадёжно и бесследно.

Я шёл по улицам района и не узнавал их. Это были не наши улицы. Нет, мы не сдали их, не уступили более сильному или удачливому сопернику. Они просто погибли, пропали вместе с нами, в то время как могучая, непобедимая жизнь продолжала копошиться на их руинах. Когда я снова уеду отсюда, здесь о них не останется даже воспоминаний.

У одного из подъездов околачивалась парочка наркоманов. Эти движения я узнаю, угадываю сразу, чую нутром, интуицией. Этот воздух терпеливого, томительного ожидания. Если надо по несколько часов, сутками на морозе и на жаре, в любое время и при любой погоде. Я подошёл поближе и, наконец-то, встретил хоть одно знакомое лицо.

— Мурик?! Ты! Ну, салам что ли, последний из могикан!

— Ты уже понял, да, — Мурик щерится беззубым ртом. — Не они среди нас, а мы среди них!

В Америке я не должен был менять одну хуйню на другую. Там я довольствовался мыслью о том, что я ничего не ввожу себе в вены, и при этом незаметно и плотно подсел на крэк. У меня сохранилась психологическая зависимость от сильнодействующего наркотического средства. В этом вся суть. Все, кто говорит о примате физической зависимости либо шарлатаны, подонки, либо непроходимые глупцы. Абстинентный синдром, похмелье, сегодня знаком каждому из-за повсеместного легального употребления одного из наркотических веществ средней тяжести — алкоголя. Кокаиновая абстиненция практически никак не проявляется физически, кроме бессонницы и отсутствия аппетита. Человек способен перетерпеть многие физиче- ские страдания. Мы осознанно идём на них, когда необходимо медицинское вмешательство, для того чтобы выжить или про- должить жить без болей и других проблем. Каждая нормальная женщина с радостью идёт на них, для того чтобы родить новую жизнь и новую любовь. От героиновой абстиненции не остаётся и следа через максимум две недели. Если ты сидел на метадоно- вой программе, т.е. регулярно получал синтетические опиаты от государства, на избавление от физической абстиненции может уйти около месяца. Но не боль и не страх перед страданиями заставляют нас снова и снова возвращаться к опьяняющим веществам. Именно психологическая зависимость является той пресловутой уродливой обезьянкой, которую якобы носит на своей спине наркоман. И её невозможно сбросить оттуда кроме как через вмешательство осознанных, целенаправленных уси- лий собственной воли. Именно эта зависимость на первой же неделе по возвращении привела меня сюда, за дозой героина, ведь ханки сейчас в Алма-Ате практически нет, а белым торгуют везде и все подряд.

2

Глухой ночью мы с Муриком заходим в один из центровских дворов. Внимательно осмотревшись и прислушавшись, мы начинаем по возможности тихо и сосредоточенно ломать ногами скамейку. Сколько раз мы с ним этим занимались в прошлом! Таких скамеечек советских времён и не осталось почти по горо- ду. Но на этот раз мы ломаем её не для того, чтобы, накручивая себя и зверея, бежать на толпу врагов, судорожно сжимая в ру- ках штафет, не для того чтобы со всей силы хуярить противника, куда ни попадя с мерзким стуком дерева о мягкое человеческое тело или о твёрдую черепную кость. Нет, на этот раз нам нужны массивные чугунные ножки скамейки, для того чтобы сдать их в пункт приёма металла и разжиться хотя бы одной дозой герои- на, чтобы не болеть с утра. Доломав скамейку и отдышавшись, мы поспешно уходим, переносим металлолом в другой центровской двор, где устроили импровизированный склад.

Рано утром мы встречаемся там же и со всей этой грудой металлолома, отправляемся в привокзальный район, на I Алма- Ату. Едем с постоянными пересадками, но не потому что меняем маршрут — нет, нам надо по прямой, вниз по Сейфуллина. У нас просто нет мелочи даже на проезд в «коммерческом» троллейбусе. Поэтому нас постоянно высаживают. На каком-то этапе при- кидываем свои силы и решаем идти дальше пешком. По пути обмениваемся мнениями об этой ситуации.

— Заебала такая жизнь, Мурик, честно говоря, надо что-то де- лать.

— А что делать? Я тебе давно говорю — надо тот обменник кинуть. Я же не говорю банк там или супермаркет, например. Я реально рассуждаю. Я все входы, выходы, все подходы к тому обменнику знаю. Знаю день недели, когда там до хуя капусты скапливается — это как раз сегодня! Как уйти лучше, да сколь- ко раз я тебе за всё это рассказывал?! Обменник — это стоящее дело. Ствол есть, я же тебе говорил.

— Ты знаешь, всё-таки ты прав. Надо кинуть этот обменник ёбаный, — соглашаюсь я, передвигаясь под палящим солнцем, изнывая под тяжестью китайской сумки на мокрой от пота спи- не.

— Прикинь зато сколько белого наберём! Как раз на этой же яме. Рашид же предлагал оптом. Загасимся куда-нибудь в глушь, в Киргизию, например, а как протравим всё, ещё чего-нибудь придумаем, — подмигивает мне Мурик, довольный тем, что, нако- нец, приболтал меня.

Сдав металлолом и получив свои жалкие деньги на дозу, мы уже налегке продолжаем свой длинный спуск через одинаковые дворы двухэтажных камышовых домов Мехпосёлка. Принятое решение воодушевляет нас, придаёт нам сил, даёт иллюзию сво- боды. Роскошные мечты опиомана и предвкушение дозы превращают в нашем восприятии эти жалкие дворы в дворцовые сады. Чтобы не терять времени даром, мы сразу договариваем- ся с барыгой, Рашидом, о покупке большой партии оптом, заби- ваемся на вечер, даже время приблизительное называем. Для пущей убедительности, ну и, что там говорить, из бахвальства и бравады, всячески намекаем ему на то, что обмозговали крупное дело. Как только, подлечившись у Рашида, за нами закрывается дверь, и мы пускаемся в обратный путь вверх, в город, Рашид снимает трубку и набирает номер крышующего яму следака.

Когда добираемся до района, я остаюсь ждать Мурика на той самой скамеечке у подъезда, на которой погиб Адик. Мы, к сожалению, не обращаем никакого внимания на стоящую у соседнего подъезда «Волгу» с тонированными стёклами. Мурик не заставляет себя долго ждать, ему самому не терпится осуще- ствить свой дерзкий план. Вскоре он выходит из своего подъезда с таким сияющим видом, что становится ясно, что ствол у нас есть. Он переоделся в какие-то старые отрепья, чтобы быть как можно менее узнаваемым. Меня самого уже начинает пробирать возбуждение, хотя героин и даёт нам необходимую для дела отрешённость и хладнокровие. Но когда мы отходим от подъезда и идём по открытой части двора, из «Волги» выскакивает двое человек в кожаных куртках, которые орут нам:

— Эй вы, стойте и не вздумайте бежать, шмаляю я метко, без ног останетесь.

При этом из противоположного подъезда к нам бегут напе- ререз ещё двое. Нас быстро при понятых обыскивают, забирают у Мурика пистолет, составляют протокол и запихивают в «Волгу» — Мурика с собой в салон, меня в багажник. Однако, несмотря на то, что нас повязали в Бостандыкском районе, нас увозят в Семиреченский РОВД.

В КПЗ я провёл трое суток на жестоких кумарах. В первый день, когда меня вели на допрос, моего следака внезапно куда-то вызвало начальство. Он быстро крикнул своему коллеге, хачику, из соседнего кабинета посмотреть за мной и умчался, не слушая трёхэтажных матов со стороны последнего. Мент оставил меня в коридоре. Поскольку меня морозило уже не по-детски, я невольно, сидя на скамейке, подтянул ноги, попытавшись свернуться в позе эмбриона. Как назло в этот момент хачик вышел глянуть, что я делаю. Увидев меня в таком виде, с ногами на скамейке он рассвирепел. Он начал запинывать меня по са- мым больным местам прямо в этом коридоре, потом, выплеснув злость, он схватил меня за шкварник и втолкнул в кабинет. Там он поставил меня к стенке с руками за спиной и велел смотреть в стену и не вертеть головой. Не вертеть головой я не мог, уж слишком соблазнительным был знакомый, родной запах сырой картошки, уксуса и дыма. Я обернулся. Мент сидел на кортах и держал в руке «дрова», зажжённую газетку. На стуле мента сидел зэк. Он тщательно просушивал опиум на черпаке. На столе стояла бутыль с ангидридом и небрежно завёрнутый целлофа- новый свёрток с темнеющей внутри него коричневой массой. «Грамм 25 будет», прикинул я на глаз. Вслух я лишь мечтательно протянул: «Щас бы хоть третьячком подлечиться». Мент резко обернулся, побагровев от такой наглости, и, ей богу, кинулся бы на меня тут же, если бы зэк не остановил его: «Тише, тише», мол, не дёргайся, дрова держи. И мне: «Да на третьячок здесь уже и у самих в хате желающих хватает». Я понимал, что мне совсем не- зачем просить у кого-то третьяк, влезать в долг и всё такое. Это просто из меня моё состояние говорило, вырвалось, скажем так. Мент тем временем, уже не стесняясь меня, с каким-то странным сладострастием приговаривал: «Вот, это хорошая ханка, без кро- ви, без кирпича, без какао, без хуйни всякой, чистая. Тут тебе ещё туда пронести хватит, загреешь там если что».

На второй день меня отвели на допрос к моему следаку. Там было несколько ментов, и всех их интересовало откуда ствол. «Я же вам говорю», повторял я им, «не знаю я ни про какой ствол. Пришёл к другу, вы меня арестовали — откуда мне знать, что за ствол?». Били слабее, чем тот хачик в коридоре — получить по фанере от ментов, это же за положняк, проформа у них такая. У меня такое даже в Циньгуне было, менты ведь везде одинаковые. Хуже было, когда пришёл тот хачик с Муриковским стволом, приставил мне его к голове и начал шипеть мне в лицо всякую галиматью. Потом оказалось, что это так, для развлечения, ничего им от меня по сути уже и не надо было. В тот же вечер из соседней камеры мне крикнули, что делюха на Мурика уже пришла из прокуратуры с санкцией, а его вместо СИЗО увезли в больничку с разорванной почкой. Расчёт ментов не оправдался, поэтому они и озверели. Дело в том, что родители Мурика уже давно эми- грировали в Башкирию, и некому было въехать за него деньгами, нечего было с него поиметь, а на мне при обыске не было никаких запретов, даже завалящей дозы героина, потому что мы уже укололись у их друга Рашида. На третьи сутки одному дедку из нашей камеры передали курочку и пачку переломанных напо- полам сигарет с отломанными фильтрами. После двух суток голо- духи мы с наслаждением умяли мясо, оставив только косточки — «погрызть назавтра» и закурили. По истечении этих суток меня выпустили на все четыре стороны.

А Мурик умер в больнице, не приходя в сознание…

Когда я вышел на улицу, я осознал, что мне некуда идти. Дозу в этот раз я нагнал невысокую, состояние на четвёртые сутки было уже сносное (относительно, конечно), но ни денег, ни идей у меня больше не было. Даже шнурок мне вернули только один. Я бесцельно брёл по чужим, запущенным, холодным и грязным улицам в нижней части некогда цветущего города-сада. На углу Ташкентской и Софьи Ковалевской, моё внимание привлекло возвышающееся над окутанными смогом жалкими хрущёбами новое нарядное розовое здание. Подойдя поближе, я понял, что это католическая церковь. Вера моих отцов… Я вспомнил, что сегодня воскресенье, и народ собирается на Мессу. Это как перст указующий… А почему бы мне не зайти, не исповедовать- ся, не причаститься — вдруг легче станет? Я зашёл.

Дон Массимилиано был хорошим священником, что называ- ется от Бога. Он не только тонко разбирался в людях, но искрен- не старался выполнять свою миссию, без разбора откликаясь на любые проявления человеческих страданий.

— Сын мой, — сказал мне он. — Прочитай одну молитву «Радуйся, Мария» и если хочешь, я порекомендую тебя в реабилитацион- ный центр моего хорошего знакомого, дона Клаудио, в Италии. Дон Клаудио собирается открыть отделение в Лавразии и про- сил меня поискать добровольцев, которые могли бы приехать перенимать опыт в Италии, чтобы потом распространять его благое дело здесь. Все центры управляются такими же как ты… Бывшими… Сам Бог привёл тебя ко мне.

3

Мы прибыли с доном Массимилиано в Италию через пару недель. Пока мы ехали в фургончике из римского аэропорта Фьюмичино, я задремал. Сон у меня по прежнему был нарушенный, но мне было уже намного лучше. Когда мы подъезжали к земельным владениям Бесприбыльной организации социальной значимости «Comunità Insieme», дон Массимилиано разбудил меня, указал на раскинувшееся среди зелёных холмов поселение «Nido», состоящее из одинаковых желтоватых коттеджей, сгрудившихся вокруг средневекового дворянского замка и разбегающихся от него, редея, вверх по холмам и сказал с мягкой улыбкой: «Маленький рай».

Это была Умбрия, прекрасный край Св. Франциска. Возрождение, великое движение человеческого духа, тоже зародилось здесь, на землях Центральной Италии, в Умбрии и Тоскане.

На первое же утро у меня была назначена аудиенция у Дона, так что после тщательного обыска моих личных вещей, мы сразу же отправились с доном Массимилиано в замок. приёмная была увешана фотографиями — дон Клаудио с Андреотти, дон Клаудио с Бернаскони, дон Клаудио с Кракси, дон Клаудио в ООН, дон Клаудио в Ватикане. Поймав мой взгляд, дон Массимилиано объяснил мне: «Дон Клаудио очень известная фигура в Италии и не только. О его благих деяниях знают во всём мире». Наконец, со второго этажа спустился секретарь и кивнул нам. Мы поднялись.

Дон Массимилиано постучал в дверь, и оттуда раздался звучный голос: «Avanti!».

Дон Клаудио оказался маленьким, тучным, весёлым человечком. Разговаривал он громко и очень красиво. По-итальянски я тогда не знал даже «чао», но даже в переводе дона Массимилиано на русский, было понятно, что он умеет говорить — фразы ложились одна на другую, сплетаясь и образуя изысканные, зачастую трогательные, берущие за душу кружева. Но самый сильный эффект заключался даже не складности и образности его речи — послушав его ты начинал задумываться о каких-то очень важных, фундаментальных вещах. Он умел будить мысль, не оставляя равнодушным никого. Позже я неоднократно имел возможность убедиться в том, что его проповеди оказывали одинаково сильное воздействие как на рафинированных римских интеллектуалов, так и на малограмотных сицилийских крестьян.

Однажды, в один из тех случаев, когда он выбирал меня в «сопровождающие», я стал свидетелем его выступления на собрании Социалистической партии в Перудже. В ходе выступления он использовал мощный психологический ход, который буквально взорвал сонную атмосферу избитых рассуждений на тему социальной справедливости. На собрание он привёл резидентов местного центра коммуны. Во время своего выступления, он вызвал одного из них, Феделе, больного СПИДом каторжанина, к микрофону. Заикаясь и кое-как сдерживая свои приступы дрожи, вызванные регулярным потреблением прописанных ему психоактивных веществ и нет-нет сотрясавшие всё его тело, тот начал рассказывать о своём трудном детстве в убогих условиях бедных районов Бари, об участии в деятельности организованного преступного синдиката «Священная единая корона», о вымогательствах, похищениях, убийствах, вендетте, о содержании в «Небесной царице», римской тюрьме строгого режима для террористов и мафиози. Концовка была драматичной — уже не в силах сдержать судороги, сотрясаясь в жестоком припадке, Феделе с трудом, как в истерике выпалил концовку своего страшного рассказа, о том как он застрелил собственного отца.

На этой эмоциональной ноте, Дон выхватил микрофон и начал говорить о том, что социализм — это не красивая утопия, что это реальность, это действие, и что образцом этого действия может служить солидарная, социалистическая по своей сути структура нашей коммуны. Затем он призвал всех участников присоединиться к очередному маршу протеста против проекта закона о легализации наркотиков, который он со своей коммуной должен был организовать в Риме в следующие выходные. Зал не просто долгое время рукоплескал стоя, я уверен, что присутствовавшие люди ещё долго находились под впечатлением услышанного, навсегда привязавшись в своих сердцах к благородству Дона, у них на глазах по-отцовски гладившего по голове своего бьющегося в судорогах «сына любви» Феделе. На Рождество Дон любил выступать на балкончике, в стиле дуче. Он говорил нам о том, что его коммуна — это не просто центр реабилитации, а Школа Жизни, необходимых навыков выживания, солидарности, которую следовало бы проходить всем обыкновенным гражданам. Что нам выпала честь и привилегия, потому мы что мы можем и умеем больше, чем обычные современные люди, разлагающиеся в культуре потребления. Современные люди, говорил он, индивидуалисты и потребители, забыли о Церкви Духа, они знают лишь три церкви — Дискотеку, Стадион и Супермаркет. На самом деле, в чём-то не могу с ним не согласиться до сих пор.

На той первой аудиенции Дон незаметно и ненавязчиво расспросил меня о наркотиках, которые я употреблял, об истории моей зависимости, о степени дозы в последнее время, задал несколько второстепенных вопросов о Лавразии — он казался уже достаточно информированным об этой стране. Рассказал немного о своей трёхлетней реабилитационной программе. Под конец он спросил меня:

- Ты не боишься?

— А чего мне бояться? Раз уж я здесь, значит, я принял решение, — ответил я, глядя ему прямо в глаза.

— Браво! Мне нужны такие ребята, — он снял трубку. — Пусть зайдёт Мирко.

В дверь почти сразу протиснулся невероятно огромный тип — далеко за два метра, причём как в высоту, так и в ширину. Я встал, чтобы поздороваться за руку, и он сразу полез целоваться в обе щеки. Я заметил, что на шее у него вытатуирована свастика.

— Мирко знает английский, его научили американские «зелёные береты», — последние слова Дон произнёс с сарказмом и крайней неприязнью. — Первое время держись за него, он будет тебе переводить и объяснять весь распорядок жизни в коммуне.

— А вы, Дон, совсем не знаете по-английски? — поинтересовался я.

— Когда я был маленьким, никто у нас в школе не преподавал английский, — усмехнулся он. — А ещё я носил значок: «Кто говорит по-английски — тот предатель Родины». Это были слова главы государства, Бенито Муссолини, — и он дружелюбно рассмеялся.

— Иди, сын мой. Ты теперь новый сын мой, потому что вы здесь все мои дети любви!

Мы отправились с Мирко болтаться по территории земельных владений. Здесь были сады, теплицы, небольшая речка с мостиками, за статуей Св. Франциска с голубями располагался зверинец, дальше конюшни, ещё дальше сельскохозяйственные угодья под огороды. Вершины холмов были опоясаны виноградниками, среди которых виднелись белые домики отдельного поселения коммуны при них. В этой же провинции находилось несколько других отдельных поселений с собственной специализацией —скотофермы, виноградники, оливковые сады, монастыри, восстановленные коммуной памятники старины. За пределами региона сеть центров Дона Клаудио простиралась по всей Италии. Кроме того, империя Дона включала в себя коммунитарные центры в Испании, итальянской Швейцарии, Словении, Боливии, Бразилии, Коста-Рике и Таиланде. Теперь он готовился к прыжку на Восток, но по каким-то политическим и конфессиональным причинам собирался начать с Лавразии, а не с России. Мирко трепался без остановки, рассказывал о себе. Хорват, прошёл войну в спецназе, командир известного подразделения. Сербские спецслужбы организовали убийство его невесты, с которой он ходил семь лет. Её расстреляли в упор прямо в центре Сплита. Уже на фронте сербскими пулями был убит и его родной брат. Он нёс его насебе, пока тот истекал кровью, бегом, больше двадцати километров, и даже не заметил когда тот умер. Попал в плен, подвергся пыткам. Уже после окончания войны начал торговать шлюхами, возил их в Амстердам, употреблял все доступные в этом весёлом городе виды наркотических средств. Тогда же у него начали проявляться признаки буйного психического расстройства, невроза.

Власти новой Хорватии упрятали его в психушку, где ежедневно пичкали психоактивными фармакологическими средствами. Там ему и сожгли мозги, которые постепенно пришли в порядок только здесь, в коммуне великого Дона, за что он ему и останется бесконечно признателен до конца жизни.

По дороге Мирко знакомит меня со всеми встречающимися нам жителями коммуны. Все здороваются одинаково, тоже лезут целоваться в обе щеки. А вообще заметно, что народ очень общительный. Единственно, трудно отвечать на некоторые вопросы. Почему-то спросив про имя и возраст, каждый сразу же интересуется «правый» я, или «левый» и за какой футбольный клуб я болею. Я теряюсь и абсолютно не знаю, что на это ответить.

— Не удивляйся, — улыбается Мирко. — Здесь в Италии совсем недавно шла настоящая гражданская война между «правыми» и «левыми» на уличном уровне, и эти страсти во многом не утихли до сих пор. А футбол — это здесь больше чем спорт, это тема для ежедневных разговоров, объект страсти и поклонения, гордости и любви. Здесь в «Nido», большинство населения римляне, так что все болеют или за «Рому», или за «Лацио». А что касается твоих политических убеждений, то ты не должен их стесняться или скрывать. Это свободная страна, здесь можно открыто говорить о них, в «Nido» есть люди всех мастей: в керамическом секторе работает один такой художник Анджело Фролья, бывший левый террорист, из «Красных бригад», здесь ты встретишь бывших участников Рабочей автономии, публику из социальных центров, это коммунисты, много здесь и крайне правых, фашистов. Вот я, например, фашист. А ты кто?

— А я не за правых и не за левых, Мирко. Единственное, что я знаю про политику, так это то, что я власть ненавижу. Понимаешь, я любую власть ненавижу.

- Так ты анархист, стало быть!

— Стало быть, анархист. Это ты хорошо сказал, Мирко, чёрт побери!

4

В общем, мои ожидания в отношении коммуны более-менее сбылись. Когда колокол звонил рано утром — это означало, что надо вставать и приниматься за работу. За любую работу, кото- рую тебе поручит Ответственный по работам. Я сразу заметил, а впоследствии и испытал на себе, что Ответственный, по поручению Дона, или по собственной инициативе, использовал распределение работ для оказания психологического давления. Особенно строптивым достаются самые бессмысленные и из- нурительные работы, причём иногда это может длиться месяца- ми. Когда колокол звонил вечером в одиннадцать — это означа- ло обязательный отход ко сну. Времени на чтение отпускалось около 15—20 минут, когда помоешь ноги и ляжешь в кровать, до того как погасят свет. Это было драгоценное время, за исключе- нием, конечно, вечера во вторник, когда на чтение специально выделялось около 40—50 минут. Формально рабочий день был построен по мирскому образцу — 8 часов. Но в действительности тебя никогда не оставляли в покое от пробуждения и до отхода ко сну. Особенно на первых порах — если не Мирко, то кто- нибудь ещё ходил за мной всюду по пятам. Даже когда я шёл в туалет, кто-то обязательно шёл за мной и дежурил перед две- рью. После работы ты должен был носиться туда-сюда, чтобы успеть выполнить свои специфические обязанности, а потом весь вечер проходили различные собрания. Все должны были рассказывать о том, как провели свой день, о чём они думали, что у них происходит в голове и т. д. Все докапывались друг до друга, отыскивали недостатки, во всеуслышание обсуждали их, утверждая, что якобы именно они привели обсуждаемого субъ- екта к героиномании. За мной основных недостатков числилось два — необщительность и упрямство. Что касается первого, то напрасно я пытался объяснять им что-то о разнице в культуре и менталитете. В массе своей это были ограниченные люди с не шибко широким кругозором. Около 40% составляли каторжане, которые в соответствии с итальянским законодательством мог- ли по своему выбору отбывать здесь свои тюремные сроки, кро- ме того, около 20—25% были возвращенцы, люди, которые в своё время уже прошли трёхлетнюю реабилитационную программу, пожили какое-то время на свободе, вновь сорвались и вновь вернулись. Все эти или очень хитрые оппортунисты, или легко поддающиеся внушению, сломленные люди были послушным материалом в руках Дона и его секретарской администрации. В моём случае они не могли смириться с моей молчаливостью, считали её скрытностью. Между нами, т.е. между мной и любым из 80—120 человек каждый день, по несколько раз на дню про- исходил примерно такой диалог:

— Ты почему молчишь? Скажи, о чём ты думаешь?

— Ниочём.

— Этого не может быть, все о чём-то думают. Если ты не бу- дешь делиться, мы тебе не сможем помочь.


Теряя наши улицы

— Хорошо, я думаю о том, как лучше сделать работу. — Это неправда. Ты думаешь не об этом. -Аочёмжеядумаю? — Ты думаешь о своём городе, о своей улице и о своей девушке. -Данетже!

— Да-да!

— Давай работать, а? Мы так до обеда не закончим!

— Ну, признайся честно, о чём ты думаешь?

— Хорошо, я думаю о своём городе, о своей улице и о своей девушке.

— Ты не должен думать об этом! — добившись нужного ответа, с торжеством объявляли мне.

— И о чём же я должен думать?

— Ты не должен думать, ты должен слушать и выполнять то, что тебе говорят. Слышал заповедь Дона: «Делай, что велено, потом поймёшь зачем».

— Ты же сам только что говорил, что все о чём-то думают!

— Ну, ну, ты должен думать, как исправить свою жизнь, чтобы стать нормальным человеком, устроиться на работу и завести семью

— И что же я должен делать, чтобы исправить свою жизнь?

— Ты должен всем рассказывать о чём ты думаешь и расспрашивать других о чём они думают. Если кто-то думает что-то непра- вильно, ты должен рассказывать Ответственному или собранию. Вот скажи, о чём ты теперь думаешь?

— О смысле бытия и основах мироздания. А также о тройственности божественной субстанции.

— Э-э… А-а… Ну, понятно… Это ты молодец… Слушай, а может перекур устроим?

Суть в том, что в Италии люди разговорчивые как нигде и здесь считалось правилом постоянно разговаривать — за работой, за столом, на прогулке, в транспорте, везде. Во-вторых, если я был с чем-то не согласен, то никто не мог меня переубедить, и всех это бесило до усрачки. Случалось, что на общем собрании сто двадцать глоток вопило о том, что я не прав, оказывало на меня непрерывный психологический прессинг, а я всё равно упорно оставался на своём. В заключение я мог сказать им всем в лицо: «Вы занимаетесь промыванием мозгов. Это ни к чему хо- рошему на самом деле не ведёт!».

Впрочем, это я смог делать лишь после того как разрешил языковую проблему. Пока я этого не сделал, они пользовались этим, играли на языковом факторе. Раньше я почему-то думал, что итальянцы тащатся от Америки и поэтому все учат англий- ский. Это оказалось абсолютно не так. По-английски здесь, кроме Мирко, никто не говорил. Так что пришлось мне самому научиться говорить по-итальянски и даже по римски. Через ме- сяц я уже начал понимать, что они говорят, различать знакомые слова в общем потоке их быстрой речи и по ним догадываться об общем смысле контекста. Через два месяца я уже сам гово- рил с ними на их языке. А через три месяца я уже говорил по- итальянски хорошо. Я это понял, потому что как то раз через три месяца, Ответственные пошушукавшись на троих, специально поручили мне выступать на общем воскресном собрании в ча- совне, перед посетителями, политиками регионального уровня и членами семей резидентов коммуны. Я вышел к микрофону и для начала извинился за свой итальянский, объяснив, что нахожусь здесь всего три месяца, и потом, неожиданно сам для себя, отыскивая в памяти все знакомые слова, подключая все ресурсы, строя предложения и фразы, начал довольно складно рассказывать свою историю, отдельные перипетии своей судьбы в общих чертах. В зале царила тишина, меня слушали очень внимательно. Никогда в жизни я не испытывал столько внима- ния к своей персоне, как здесь.

По праздникам и другим случаям, мы устраивали грандиоз- ные приёмы, на которые съезжались друзья Дона, представи- тели аристократии и политической элиты. Он был в наиболее близких отношениях с лидерами правого и крайне правого сек- торов итальянской политики, Сильвано Бернаскони, Рокко Бот- тилья, Джанфранко Мецци, Мауро Каспарри, Алессиа Салазар и т. п. Однажды Бернаскони, накануне своих выборов в премьер- министры, привёз пожертвования «на дело Дона в Таиланде» от своей партии «Аванти Италия!», 10 миллиардов старых лир. Выступая перед нами, он торжественно напомнил Дону о своём предложении ему портфеля министра культуры в своём правительстве. Дон так же в микрофон с гордостью отказался, заявив, что его место «здесь с моими детьми любви». Восторженная реакция аудитории походила на психоз. «Идите, идите по миру, дети любви! И несите по миру это послание надежды и любви!», кричал он во всю свою лужёную глотку. Помню, как Бернаскони потом вышел и начал пожимать руки публике. Некоторые паца- ны демонстративно отворачивались и не подавали ему руки.

Частыми гостями были и представители пенитенциарной си- стемы, высшие чины карабинеров. Коммуна считалась гуманитарной альтернативой тюрьме в смысле перевоспитания граж- дан в духе традиционных, консервативных ценностей. Хорошо пообедав и выпив граппы, Дон любил демонстрировать нас за работой — хулиганы, бродяги, воришки, угонщики, грабители-рецидивисты, тунеядцы, люди, сданные сюда родственниками или отбывающие здесь свой тюремный срок, от бомжа до мар- киза и от мафиози до отцеубийцы — так чудесно трансформи- ровавшиеся в законопослушных, трудолюбивых граждан. Мы, естественно, при этом чувствовали себя как звери в клетке.

Через четыре месяца Дон вызвал меня к себе. Он сказал, что рад моим успехам и гордится мной. В связи с этим он решил назначить меня на место Ответственного по дому (завхоз по нашему) в небольшом «духовном центре» всё в той же Умбрии. Завхоз — третье лицо в иерархии коммунитарных центров после Первого Ответственного, или Ответственного за людей, и Ответственного по работам. Обычно на эти позиции назначают после двух-двух с половиной лет коммунитарного опыта. Я согласился бы, даже если бы у меня был выбор. Дело в том, что в «духовных центрах» много времени выделялось на медитацию и молитву, а это подразумевало часы драгоценного молчания. Молчание, возможность побыть наедине с самом собой, со своими мысля- ми, я к тому времени начал ценить не меньше, чем время, отпу- скаемое на чтение.

— Я доверяю тебе Ответственность неспроста, — сказал Дон. — Я наблюдал за тобой. Что бы ни говорили ребята о твоей скрыт- ности и индифферентности, на самом деле твоя главная про- блема лежит как раз под ней — это эмоциональность. Глубоко внутри ты крайне эмоционален, мой мальчик, и это и есть твоё главное уязвимое место.

После обеда я уже катил в грузовичке по извилистым до- рожкам Умбрии, петляющим вокруг живописных зелёных хол- мов, на вершинах которых высились средневековые крепости и замки, а вокруг них текла неторопливая, жизнь мелких городов прекрасной, жизнелюбивой Италии наполненная верой, непринуждённым общением и любовью. Около пяти мы прибыли в Анджело-даль-Чьело, монастырь основанный в XIII веке Свя- тым Франциском. Познакомились с ребятами. Всего, вместе со мной их было пятеро — Альберто из Бергамо, совмещавший по- сты Первого Ответственного и Ответственного по работам, Мау- рицио из Сардинии, возвращенец, Франко, водитель грузовика из Комо, и Вонг из Таиланда. Пацаны сразу повели меня показывать францисканский монастырь, на основе правил и устава которого был составлен распорядок этого «духовного центра». В самом начале это был замок, принадлежавший местной знат- ной семье. Франческо, то бишь Франциск, этот простодушный, святой бродяга, появился здесь, когда внутрисемейная междоу- собица достигла стадии кровавой вендетты между кланами двух родных братьев. Это были как бы два района, участники кото- рых ежедневно стремились завалить друг друга. Только такому человеку как Франческо оказалось под силу примирить братьев и положить конец этой бессмысленной распре. В благодарность братья подарили ему этот замок. То, что это в прошлом был замок, угадывалось сразу из-за расположения — северные стены выходили на неприступный утёс головокружительной высоты. Вот под этим-то утёсом и находилась пещера Св. Франциска, по- тому что сам он, отдав замок своему бродячему ордену никогда не ночевал в кельях, а предпочитал, как водится, свежий воздух и непритязательный ночлег на лоне природы. С подвалами, в которых сейчас, подвешенные на крюках, вялились деликатес- ные «панчетте», была связана романтичная любовная история. Один местный аристократ, уже много лет спустя, после смерти Св. Франческо, потерял в результате несчастного случая на охоте свою молодую, горячо любимую жену. Когда её труп раздевали, обнаружилось, что она была истово верующим человеком, пото- му что носила под своими нарядами власяницу. Тогда её овдовевший муж постригся в монахи. Он выбрал для себя странную форму самоистязания — подвесил у себя в келье мясо и оставил его гнить, продолжая жить и спать с запахами гнилого, разлага- ющегося мяса. Вскоре эти запахи начали досаждать жить всем остальным монахам. Тогда они собрались, устроили ему тёмную и заперли в подвале. В ту же ночь свершилось чудо — эти запахи превратились в сказочное благоухание, и вся братия приползла к нашему герою на коленях молить о прощении. Он также стал автором известных религиозных гимнов, сочинял музыку и писал стихи. До конца своей жизни он пронёс чувство любви к сво- ей жене, не переставая славить Бога.

Здесь же у нас находились сельскохозяйственные угодья, огороды, обширный виноградник, из которого делают «бьянко д’Орвьето», известное на весь мир белое вино, загон с шестью свиньями, птица, дровяной сарай, прачечная, навесы для трак- тора и сараи сельскохозяйственной техники, а через дорогу располагался довольно большой оливковый сад.

Где-то через месяц, перед сбором винограда, «вендеммией», Дон позвонил Альберто и приказал передать мне Ответствен- ность по работам. К тому времени, я уже более-менее ознакомился с наукой виноградных отводков и довольно успешно провёл кампанию по сбору винограда урожая 1999 года. Ещё через месяц, в ноябре Альберто закончил программу, передав мне Первую Ответственность, все ключи, документы и полномочия. Так впервые в истории коммуны Первую Ответственность получил человек, находившийся там всего шесть месяцев, к тому же иностранец. Доказательство беспрецедентного доверия со стороны Дона.

5

Это был обычный декабрьский день. С утра я созвонился с «Nido», сделал заявку о начале сбора урожая оливок и запрос о группе подмоги из «Nido» и других центров. Потом я внёс со- ответствующие изменения в ежедневный рацион и раскидал между нами восемью работы, включая подготовку гостевых ке- лий и белья.

Сам же, с парой человек, с утра пораньше отправился на огороженный лесами участок здания. Мы намешали в вёдрах раствор из цемента с песком и принялись заделывать трещины на выщербленной и источенной временем лестнице, ведущей из колокольни в храм. Этот монастырь местами нуждался в не- которых реставрационных, косметических усилиях. Со мной работали Фабрицио, строитель из Пьяченцы, и Иван, местный пацанчик из «Freak Brothers», группировки «ультрас» крайне левого толка из близлежащего городка. Как это часто случалось, речь за работой зашла о наркотиках:

— Нет, вы как хотите, а я лично анашу курить никогда не брошу, — безапелляционно заявил Иван. — Это же вообще не наркотики. А то ведь, иначе жить совсем скучно станет.

— Не знаю, брат, я вот тоже считал, что достаточно не ширяться, уехал в Америку, перепрыгнул там на крэк, а как вернулся домой — так сразу побежал за ширевом на яму. Всё от человека зависит, всё у нас в мозгах.

— А что, крэк — хорошее дело, — вмешался Фабрицио. — Я его тоже курил, аж до дыр в лёгких — он ведь, оказывается, когда мы затягиваемся, собирается там на них, снова затвердевает и производит прободение, так что потом даже для того чтобы вздохнуть, мучаешься, как ошалелый. Я тогда, как дышать труд- но стало, начал кокаином в вену ширяться. Тоже круто, да только все вены сжёг на хер… И всё равно хотел бы я, как закончу программу махнуть в Венесуэлу, в Маракаибо, что прямо на границе с Колумбией. Там бы я сварил себе из коки вот такущий огромный камень, целую скалу, сел бы перед ней в тишине…

— А я вот больше всего люблю экстази 89 года. Такого никогда уже наверное не будет, — перебивает Иван. — Что ж подождём 21 века и нового кайфа, потому что обязательно появятся новые, виртуальные наркотики!

— Хватает, пацаны, — я стараюсь выполнять воспитательные функции Первого ответственного. — Во-первых, не забалтывайтесь, а то кто за вас работать будет — Данте Алигьери? Во-вторых, мечтайте о чём-нибудь хорошем, позитивном.

— Что ж, если не Венесуэла, тогда уж точно Бразилия, — живо откликается Фабри. — И если не кока, тогда девочки. Вы знаете, каким королём можно быть там с парой тысяч лир в кармане? Да там же рай! Настоящий рай на земле! Выходишь с утра в вестибюль, а они уже все там, перед зеркалами сидят, прихорашиваются лениво так, как кошечки. И это вам не европейские сучки, ничего им от тебя не нужно! Только ласки и пару реалов, чтобы хорошо провести время. Там народ ведь не грузится, ни о чём не думает. Они даже если совсем бедные, всё равно счастливые. Живут сегодняшним днём, и им этого достаточно. Им лишь бы вечером оттянуться, потанцевать, повеселиться, оторваться от всей души. Вот где я хотел бы жить, вот это народ по мне!

- Именно в Бразилии?

— Да вся Южная Америка такая, это их общая культура, образ жизни, понимаете, но Бразилия круче всего, это я вам говорю. Вот, вы, например, знаете, в чём отличие Аргентины от Бразилии? Нет? Так вот, в Аргентине, например, когда поют про любовь, там содержание примерно такое: «Я тебя так люблю, так обожаю и боготворю, что если ты меня когда-нибудь бросишь, я убью тебя, а потом и себя». Сечёте? А в Бразилии, наоборот, все песни такие: «Я тебя так люблю, так обожаю и боготворю, что если ты меня когда-нибудь бросишь, то мне будет очень грустно, так грустно, что я пойду развеяться на пляж, а там, кто знает, наверное, встречу кого-то ещё, ведь жизнь должна продолжаться, а что за жизнь без любви». Поняли? Это всё равно, что разница между танго и самбой.

Мы так впечатлены познаниями Фабрицио, что тут же решаем закурить по сигарете, второй после завтрака — миски ячменного кофе, в которой так удобно размачивать чёрствый хлеб. Мечты так и уносят нас на бразильский пляж. Разговор с интересным человеком ценится здесь на вес золота, потому что он способен скрасить тебе очередной из вереницы монотонных, одинаковых трудодней, наслаивающихся в месяцы и годы.

Около пяти пополудни подъезжают фургоны с группой подмоги. Здороваясь и знакомясь с людьми, я испытываю радостный шок, узнав знакомое, родное лицо, которое не видел уже тысячу лет.

— Андреа! Брат мой!!! — я крепко обнимаю его. — Я не должен бы этого говорить, но я донельзя рад тебя здесь видеть!

— Провалиться мне на этом месте! Альберто! Ещё и говорящий по-итальянски!!!

Андреа, разумеется, был шокирован не меньше моего. Уже позже, придя в себя от первого изумления, мы делились впечатлениями.

— Трудно представить, насколько похоже мы должны были жить, чтобы, в конечном итоге, встретиться здесь! — говорил я.

— Во всяком случае, мы с тобой уж точно совершали одни и те же ошибки, — отвечал Андреа. — Наверное, всё дело в том, что в своё время мы с тобой, как многие другие, перепутали панк, как стиль, как образ жизни, с героином. Наш бунт против общества выгорел, обернулся саморазрушением.

— Да, увы, и это значит, что общество оказалось сильнее… Да и панк мы, наверное, переоценили. Не так уж много он изменил в этом мире, даже на уличном уровне…

— Однако согласись, всё-таки что-то в этом есть! Знак судьбы какой-то!

- Да не то слово!

Вечером я прошёл во главу длинного стола, прочитал вслух соответствующую молитву и предложил всем братьям провести ужин в молчании и размышлениях связанных с предстоящим предрождественским постом. Все перекрестились и сели. Ужин, как я и хотел, прошёл в молчании. Я чувствовал необходимость поразмышлять о превратностях Судьбы.

На следующий день, мы с Андреа забрались на одно и то же дерево, и, срывая и скидывая на расстеленную внизу специальную сетку грозди оливок, продолжили обмен мнениями и новостями, на этот раз несколько более по существу. Андреа начал издалека:

- Ты слышал о Лютере Блиссете?

- Об игроке «Милана»?

— Нет, это ситуационистская группа, взявшая себе его имя как коллективный псевдоним.

- Интересно.

— Пару лет назад они устроили медиа-скандал вокруг Дона Клаудио.

- Да ну! А что он им сделал?

— Они говорят, что «Comunità Insieme» — это система «hardlabour brainwashing camps», лагерей каторжных работ с промыванием мозгов.

— Не могу сказать, что они не правы. А как же они устроили скандал?

— Короче пару лет назад во Фьюмичино арестовали одного камбоджийца с тремя тайскими детьми. Он занимался контрабандой детей для сети европейских педофилов. Так вот «Лютер Блиссет» начал звонить во все информационные агентства и редакции центральных газет представляясь Марко Куриозо…

- Пресс-секретарём Дона?

— Им самым. И от его имени они начали «опровергать» якобы вовсю уже циркулирующие слухи об аресте Дона. Вернее, они говорили: «он арестован, но ему не предъявлено обвинение. Он находится лишь под временным арестом по подозрению и прямых доказательств его связей с тем камбоджийцем нет». На следующий день все газеты вышли с сенсационными заголовками:

«Дон Клаудио арестован по подозрению в педофилии».

— Хе-хе, прикольно. Не знаю, правда, насколько это оправдано с этической точки зрения.

— Они просто выдали желаемое за действительное. Они сделали «новость» из того, что могло и должно было бы произойти на самом деле.

— Погоди минутку… У меня что-то в голове не укладывается… Ты думаешь, что Дон — педофил?!

— Альберто, открой глаза! Это же все знают! Почему, ты думаешь в одном «Nido» двадцать тайцев в возрасте 12—15 лет? И все в прислуге у Дона?


— Это же бездомные дети, которых он подобрал на улицах Бангкока.

— Вот именно! А ты никогда не думал, зачем он их подобрал? Почему ему было не подобрать взрослых уличных наркоманов, которых там полным-полно? То же самое насчёт Латинской Аме- рики. По мне, так это вполне может быть организованная сеть педофилов, и среди всех эти правых политиканов и олигархов из Доновского клуба вполне могут быть постоянные клиенты. Так что смотри, если он у вас откроет центр и действительно от- правит тебя туда Первым, как бы тебя не загребли за пособни- чество в контрабанде живого товара.

— Если это так, он дождётся, его повесят, как Марко Агости- ни! — я не находил слов. — Или случайно собьют и переедут на машине, как Пазолини!

— Это вряд ли. Ты удивишься, но Пино Пелози, который пе- реехал Пазолини на машине, тоже отбывал свой срок здесь, у Дона.

И всё-таки эта новость никак не укладывалась у меня в го- лове. Я привык считать этого человека, чем-то вроде полусвято- го. Однако позже, после этого разговора я и в самом деле начал постепенно замечать, что вокруг действительно творится что-то странное и подозрительное. Я начал замечать зарёванных пацанят, выбегавших из комнаты Дона, его странную привычку вызывать их к себе и уединяться с ними на несколько часов. Один раз, подметая двор в летнем лагере Аспромонте, в Калабрии, я находился под окнами Дона и услышал какие-то странные шлепки по голому телу и раздражённый голос Дона, который говорил: «Не так, не так. Как я показал тебе?», и всхлипывавший голос де- сятилетнего Пона: «Плости, папочка». Мне стало жутко, и я ото- шёл. В конце того же летнего сезона, когда карабинеры увозили в наручниках обратно в тюрьму для малолетних 15-летнего Па- скуалино с Сардинии, мы со словенскими пацанами, выходя с вязанками хвороста из лесочка, услышали, как он кричит в сто- рону окон Дона: «Старый пидар! Проклятый извращенец! Чтоб ты сгорел в аду!!!». Потом поползли слухи ещё страшнее. Микеле, земляк Паскуалино и его близкий друг, ходил на аудиенцию к Дону, и тот вдруг ни с того, ни с сего дал ему взаймы большую сумму денег. В тот же вечер Микеле нашли мёртвым в овраге, в перевернувшейся машине и со вколотой передозировкой. Через неделю в одном из центров, на Сицилии, как раз в том самом, где в своё время снимали серию телефильма «Спрут», в эпизоде о реабилитации Титти, нашли повесившегося Фабиано, ещё одного друга Микеле, с которым он, говорят, часто о чём-то шушукался перед тем, как пойти на аудиенцию, шантажировать Дона. До меня начало доходить, что я живу в довольно опасном месте. Или здесь, внутри коммуны, в заговоре с Доном действует конспиративная сеть педофилов, физически устраняющая неугодных свидетелей, или по любому здесь у людей начинает от всего происходящего ехать крыша, они ломаются психически. Ведь нет ничего хуже, чем чувствовать себя в чьей-то полной власти, особенно когда эта власть употребляется на произвол.

Когда был окончен сбор урожая, я попросил Андреа «на вся- кий случай» оставить мне свои координаты в Риме. Его тюрем- ный срок заканчивался через пару месяцев, и он, понятное дело, не собирался задерживаться здесь дольше.

— Андреа, вполне возможно, что мне придётся обратиться к тебе за помощью.

— Помни, что мой дом — это твой дом. А ты брат мой навеки! — ответил он мне. — И помни, что я тебе ещё просто обязан показать Вечный город!

6

Вонг, как водится, захрапел минут через десять после отбоя. Я подождал для верности ещё полчасика, потом потихоньку вы- лез из-под одеяла, схватил в охапку аккуратно сложенную на стуле одежду и, стараясь не звенеть ключами, на носках вышел из кельи и спустился вниз. Фабрицио и Иван уже дожидались меня в нетерпении.

— Ну, как, есть сегодня ночью на бар?

— Надо кассу пробить, но, честно говоря, надоело. Мы так рискуем и всё ради чего? Чтобы беспонтово набухаться? Сами видели даже тёлок снять не получается, у нас же на рожах на- писано, откуда мы! Сидим полночи два коктейля на троих тянем, мы там одни такие. А на блядей не хватит по любому.

— А что ты предлагаешь?

— Я вот уже полтора года как мечтаю накуриться. Давай га- шиша возьмём, курнём душевно, а потом, если хватит, и в баре посидим пообщаемся.

— Да я только за, — подхватывает Иван. — Отличная идея, Альберто!

— А ты подумал, сколько времени на движения уйдёт? Может лучше разнюхаемся? — предлагает Фабрицио. — Или ещё лучше вмажемся. В последний раз! Геру или коку гораздо легче сейчас найти в ночных заведениях.

— Не, парни, я пас, — решительно говорю я.

— Нет, нет, Фабри, ты чё, — быстро подхватывает Иван, пере- мигиваясь с ним. — Зачем мы здесь? Не для того ли чтобы за- вязать? Альберто правильно предлагает. Поехали, до Терни прокатимся. Там марокканцев разыщем или албанцев местных, поспрашиваем, найдем, я думаю.

— До Терни! Да туда же ехать минимум два часа!

— Ну и доедем!

— А если поедем, то надо двигаться прямо сейчас, — говорю я. — А то точно спалимся.

— Ну, вас двое против одного — поехали, — соглашается Фа- брицио.

Я открываю кассу и вытаскиваю коробку с пожертвования- ми прихожан для Дона. В данный момент я могу себя оправды- вать только мыслью о том, что для Дона это копейки, которые он ещё неизвестно как тратит.

— Ни Бога, ни хозяина, — торжественно произносит Фабрицио старый анархистский лозунг.

— Ты, наверное, хотел сказать — ни Богу, ни хозяину.

— Да, точно! Экспроприация!

Мы снимаем фургон с ручника и выталкиваем его на не- сколько километров за пределы монастыря. Удалившись на до- статочное расстояние, мы включаем зажигание и отправляемся в путь. Когда через пару часов мы добираемся до Терни, Иван вызванивает знакомого барыгу, мы подъезжаем на стрелку, он подбегает к остановившемуся белому «Рено», разговаривает о чём-то, и бегом же возвращается.

— Альберто, у него есть только гера! Он говорит, что ничего мы здесь больше не найдём.

Ну вот. Не могли же мы так сильно рисковать, столько про- ехать и ничего не получить. Когда я, подумав, киваю и протя- гиваю ему капусту, у меня в душе что-то обрывается. На самом деле, когда ты делаешь неправильный выбор, ты осознаёшь это сразу. И ещё как! Моё падение произошло стремительно. В тот момент, я понял, что был слишком самоуверен, считая себя го- товым к выходу на свободу, в большой мир. Вслух я произнёс только одно:

— Парни, вы свидетели — я делаю свой последний укол. Они сразу усердно закивали головами. — Да-да! Не сомневайся, мы тоже!

— Но я раньше никогда не говорил этого и не думал ни об одном уколе, как о последнем. Так вот я говорю это в первый раз и последний в своей жизни — это мой последний укол.

Мы отъехали на пустырь и вмазались. Я почувствовал, что нахожусь на грани передозировки. На грани — потому что не от- ключился сразу. Но виснуть я начал по тяжёлой. Мой очистив- шийся за полтора года организм не воспринимал наркотик. Я куда-то отъезжал, потом опять с усилием встряхивался. Это был не кайф. Это было Memento mori, напоминание о смерти. Я по- нял, что теперь-то уж точно должен остаться внутри до конца трёхлетней программы.

Когда мы вернулись, нас уже поджидали пятеро остальных и специально вызванный координатор Дона — оказывается, Симоне давно спалил нас и ждал только случая сдать нас с поличным. Это был инфантильный, рыхлый толстяк — почему-то после общения с ним у всех возникало впечатление, что он попал сюда случайно, что мамаша упрятала его сюда, после того как он выкурил два-три косяка с анашой. Уж лучше бы он нас сдал в прошлые разы, когда мы слонялись по ночам по местным барам, подумалось мне. Больше всех орал именно он. Вернее, по сути, орал только Симоне:

— Да я уже двадцать месяцев внутри и Дон мне ни разу не дал, ни одной вшивой Ответственности, ни в одном самом вшивом центре! Я двадцать месяцев мою тарелки и чищу туалеты. У тебя было всё. Дон доверил тебе такую Ответственность и, вот, по- любуйтесь, как он ей пользуется. Он угнал фургон. Да ты же еле стоишь — сразу видно, что ты пьяный, — он кричал очень громко, но на этих словах он приставил руку ко рту, как будто изо всех сил стараясь вывести меня из себя. — Ах ты кусок дерьма…

На самом деле, я не ударил его, я только раскрытой ладош- кой стукнул его по руке, которую он держал у рта, сбил её — это было инстинктивное движение, потому что в этот момент он наклонился ко мне и кричал прямо мне в лицо, брызгая слюной. Однако этого оказалось достаточно, чтобы Симоне закатил на- стоящую истерику.

— Вы видели? — вопил он, разрывая ночную тишину мона- стырского портика, своим срывающимся голосом, обращаясь к координатору. — Нет, вы видели? Что это за Первый Ответственный, который избивает своих людей!

Меня разжаловали и временно перевели в материнский центр «Nido». Там я около месяца работал в одиночку в прачеч- ной. Меня можно было не грузить, мне и так никогда в жизни не было до такой степени тяжело на душе. Снова и снова я пере- живал своё моральное падение. «Хорошо, что это произошло здесь, внутри, а не снаружи — там бы это было необратимо», говорил я себе, стискивая зубы и, сжимая кулаки от бессильной ярости, в то же время, переполняясь решимостью никогда, ни за что и ни при каких обстоятельствах не повторять этой ошибки. Пусть эта коммуна действительно станет для меня Школой Жизни, как говорит Дон, чтобы, совершив фатальную ошибку здесь, не повторить её в Большой Жизни Снаружи. Если правда то, что на ошибках учатся, то пусть это будет именно такой ошибкой. Однако одного лишь благого намерения или раскаяния в совершённом недостаточно, как я уже говорил. Всё это время, я думал о Сандро, человеке, который пришёл к нам в центр, ког- да я был там Первым. Он весь шелушился от какой-то кожной болезни. Питаться он к тому времени мог только протёртыми супчиками — ни зубов, ни пищеварительного тракта в рабочем состоянии. У него была последняя стадия СПИДа, и он сидел на высокой дозе. Он попросил меня принять его. Разумеется, я его принял. Это был человек, стоявший одной ногой в могиле. Но он сделал выбор провести свои последние моменты на этой Земле свободным от героина, хотя это и стоило ему тяжелейших фи- зических страданий. Он делал это ради своей красивой жены и своего замечательного сынишки, которых ему теперь позво- лялось видеть, в нормальном состоянии, каждое воскресенье. Когда я видел эту семью вместе, я понимал его мотивы. Этот человек до сих пор стоит у меня перед глазами, как образец без- граничного мужества и несгибаемой воли. Кроме того, у этого человека была в жизни настоящая любовь, а это, видимо и есть самый главный духовный опыт в нашей жизни. К тому времени я уже начал склоняться к этому убеждению. Воля должна быть осознанной, и этот последний элемент в формуле моего личного спасения — осознанность воли — мне всё ещё предстояло найти в ходе дальнейшего пребывания в этих «лагерях каторжных работ с промыванием мозгов».

7

На прошлой неделе, между Рождеством и Новым 2000-м го- дом, мне приснился удивительный сон: легенда, которую я знал с раннего детства, но снилось мне теперь, что я был в ней главным действующим лицом — монгольским пацаном в глубине веков, и звали меня Тэмуджин…

Опять, как привык каждый день, я медленно брёл под пас- мурным небом по истощённой за месяцы голодной степи, раз- ыскивая следы юрких тарбаганов или горной крысы-кучугур. Желудок сводило от голода. Ноги с трудом, словно по инерции, волочились одна за другой. Только упрямство заставляло мои внутренности тешиться слабеющей надеждой на утоление этого мерзкого, унизительного чувства голода — голода отшитых, отверженных, изгоев. Я рухнул на колени и на мгновение припал ухом к земле. Но на этот раз вместо лёгкого шороха лапок иско- мой добычи я услышал дальний топот копыт нескольких пони. Недобрый топот. Резко обернувшись, издалека, я увидел как мать и братья бросились врассыпную, в сторону тайги, в сторо- ну спасительных зарослей. За последние годы мы все привыкли бежать и прятаться, словно семейство пугливых сусликов, мы изучили все ближайшие укрытия, нам это было необходимо, чтобы выжить, чтобы спасти нашу собственную жизнь. В обо- их направлениях просвистело несколько стрел. Я тоже рванул в кушары. Я уже различал, как тайчиуды вдали перекрикивались между собой: «Тэмуджин, Тэмуджин — ищите Тэмуджина. Отпу- стите хоть всех на хер, только пусть выдадут нам Тэмуджина».

Им нужен был только я. Такова была чёткая наводка их предво- дителя, тупого, заносчивого и злопамятного Таргутая-Кирилтуха. «Вот он! Вот он!», первая же заметившая меня мразь так и над- рывалась, так и лезла вон из кожи, чтобы быть услышанной своей чертобратией. Теперь я бежал со всех ног, рвал когти из последних сил, чтобы спасти свою собственную жизнь. Я знал, что моё время ещё не пришло, что я ещё не реализовался как человек, как мужчина, что я не могу позволить себе уступить подлым тайчиудам в этой неравной борьбе. Оказавшись в чаще, я усилием воли заставил себя двигаться чуть медленнее, но практически беззвучно, так, чтобы за мной не шумели ветви хвой- ных деревьев до того хлеставшие по спине. Я петлял, как мог, хаотически запутывая траекторию своих перемещений, словно панически напуганный мелкий зверёк. Но я не был напуган. Моё тело двигалось само по себе, так, словно спинной мозг временно принял на себя все основные функции головного. Я больше не рассуждал — я двигался. Я бежал. По мере отлива чувства трево- ги я спинным же мозгом чуял, как мои преследователи остаются всё дальше и дальше позади… Позади и в стороне… Ведь только я знал, как проникнуть на вершину Тергуне…

Три раза всходило солнце и три раза бор заливала своим безжизненным, мертвенным светом полная луна… Через трое суток я всё-таки решился выходить… Желудок онемел от выде- ляемых голодом кислот… Я уже не волочил свои ноги, это они волокли меня… Однако на выходе из укрытия я неожиданно наткнулся на огромную белую скалу, лежавшую прямо посреди той тропинки, по которой я сюда до этого вышел… «Откуда она здесь появилась?», подумал я. Она могла только упасть с неба. Я не мог найти иного логического объяснения этому загадочному феномену… Просто бог неба Тенгри бросил камешек аккурат на моём пути, чтобы маякнуть мне о засаде… Я лёг прямо под той скалой, свернулся калачиком и провалился в тяжёлый сон… Ещё девять раз всходило солнце, и девять же раз убывающая луна отбрасывала свой бледный отражённый свет на молчаливый бор… На десятые сутки я понял, что мой организм находится на грани полного физического истощения, за которым неотвратимо на- ступит стадия угасания жизни. Тогда я спросил себя, зачем мне спасать то, что и так уходит? Я вынул из кармана перо и начал кромсать не дающие мне прохода ветви. Будь что будет, но я не умру здесь, на вершине Тергуне, не принесу подлому Таргутаю и тайчиудам этого удовлетворения, не дам им бесславно заморить меня здесь в осаде…

Эти волки повязали меня прямо в лесочке, заломив руки за спину и нацепив мне на шею деревянную колодку, отвратитель- ный символ утраченной свободы, тяжёлую петлю рабства…

Мне больно вспоминать это время, но я не забуду его никогда. Теперь, шатаясь от хаты к хате, я мог набить себе чем-нибудь желудок и найти себе собачье место, чтобы бросить кости на ночь. Днём меня заставляли пахать, от зари до зари, и при этом мне давали самые изнурительные и бессмысленные каторжные работы. Однако ежедневные унижения не просто озлобили меня больше, они ещё сильнее закалили мой дух, безмерно увеличивая мою тоску и удлиняя рождённую в той тоске волю до самого горизонта, до видимого края земли и небес. Воистину моя тоска больше не знала границ — хоть и был я рождён в счастливой семье, мне выпало познать все горести этого мира, дойти до низших точек отчаяния и нужды. Положение колодника гораздо хуже, чем доля вольного изгоя, пусть голодного и оставленного всеми, но вольного. Колодка на моей шее — это был предел, край беспросветной, кромешной тьмы. Я коснулся самого дна, ибо не существует ничего хуже, чем утратить свободу и попасть в пол- ную зависимость от чужой, недоброй воли.

Вечерком 16 июня тайчиуды устроили сходняк с застольем на берегу Онона. На закате, когда все они уже накидались в слюни, до меня внезапно дошло, что наконец-то настал мой час, вот он! Меня сопровождал один из местных пацанов, который хоть и не бухал, но всё же был один. Я послушался веления своего сердца. Я просто подошёл к нему впритык и, без каких-либо торжественных вступлений, с размаху ушатал его лбом прямо в переносицу. Вместе с накатывающим вкусом железа во рту, я ощутил ликование в своей груди. При своём нападении, я ещё и зацепил его деревянной колодкой прямо по чайнику, в область виска, да так, что он пропал, просто потерялся от шока и боли. Он так и продолжал валяться на земле, когда я спрыгнул с крутого бережка и во всю прыть помчался по дорожке вдоль реки. Я досконально изучил этот маршрут, проделав эту траекторию тысячи раз в своих безумных снах и надеждах. Когда я нырнул в спасительные заросли Ононской дубравы, я услышал, как над- рывается этот опомнившийся и пришедший в себя фраер: «Ко- лодник! Колодник! Я упустил его!!!». Пьяные тайчиуды встрях- нулись, и уже вскоре я вновь мог ощущать своим спинным мозгом жар новой погони и слышать частое дыхание взбешён- ных врагов. Я кинулся в заводь и загасился там, лёжа на спине в ледяной воде, лишь изредка высовывая наружу нос, чтобы набрать в меха кислороду. Вскоре показался один из преследо- вателей, Сорган-Шира. Пару дней назад я кантовался по ночи в его юрте. Его сыновья тогда налили мне кумыса, и мы славно посидели с ними за пиалкой, пообщались душевно так. Редкий вечер. Ровные пацаны, надо сказать, понимают, что к чему в этой жизни. Когда Сорган увидел меня в воде, он не подал вида, лишь успел шепнуть: «Шц, не бойся, я тебя не сдам». И пошёл даль- ше. Он свистнул своих и увёл их в сторону. А те так и сновали туда и сюда, возвращались, уходили, но больше никому из них не удавалось меня заприметить. За эти пару часов, лёжа на изменах, одетым в холодной воде и с колодкой на шее, я пережил головокружительные взлёты и падения надежды, в то же время, ощущая крепнущую решимость продолжать свою борьбу. Когда тайчиуды возвращались к себе на поляну, по темнякам, Сорган опять шепнул мне: «Шц, повремени маленько, а потом двигай отсюда по-быстрому, они решили искать тебя с утра». Прождав ещё минут сорок, я выбрался из заводи, и побрёл в сторону хаты Соргана-Шира. Всё равно шансов уйти далеко в холодной степной ночи, вымокшим до нитки и с колодкой на шее, и при этом выжить, у меня было ничтожно мало. На этот раз очко у него съехало конкретно, но за меня кинули мазу его сыновья. «Чи- сто по человечески, не можем мы отшивать его в такую минуту. Это гонимый странник. Само небо велит поддерживать таких». И они отправили свою сестрёнку схоронить меня в телеге под овчиной. Ещё трое суток пролежал я под сваленной в телеге грудой шерсти. По контрасту с холодными водами Онона, здесь я едва мог выдерживать нестерпимую жару. Я задыхался все трое суток, но я знал, что после всего пережитого я обязан был вы- терпеть и спастись. Я каждую секунду думал об этом. На третий день тайчиуды устроили шмон, и один из них почти уже добрал- ся до меня, скидывая шкуры с тачки, когда Сорган сказал ему: «Слышь умник, ты по такой жаре сам выдержал бы под кучей овечьих шкур?», и тот ушёл. Тогда он сам скинул с меня овчину и говорит: «Теперь всё, братишка, тебе надо уходить». Он собрал мне в дорожку хавки и бурдюк с кумысом, а также лук и стрелы. И отправился я тогда вверх по течению Онона, искать своих. Передо мной вновь лежали дороги всей земли, но иными глазами смотрел я на них теперь. Моя тоска вырывалась теперь из моей груди далеко за пределы видимого горизонта. Моя воля достигала небес. Я не просто ещё вернусь. Я хочу, чтобы весь мир узнал о том, что никому в этой жизни не суждено носить на себе колодку рабства, если только он сам внутренне на это не согласен. Пусть всё человечество станет безмолвным свидетелем чудес, на которые способна осознанная воля. Я хочу встряхнуть всю Вселенную, чтобы запечатлеть на её лике свою судьбу — судьбу Человека, зашедшего за край тьмы и поднявшегося до облаков.

8

Вот и подошли к концу три года программы. Оставшееся время я провёл рядовым резидентом там, куда меня перевели, в другом «духовном центре», Сан Галлиано, цистерценском аб- батстве в Тоскане. Это некогда роскошное сооружение, теперь монументальным колоссом высилось над тосканским пейза- жем, окутанное магией и мистическим флёром. В нём всё было построено по неведомой современным архитекторам эзоте- рической методике, каждое окошко, каждый просвет, каждая колонна, имели своё символическое значение, были взаимос- вязаны со звёздными и лунными циклами и временами года, создавая необходимое освещение и температуру внутри поме- щения, обладающие соответствующим сакральным смыслом. Со временем, люди его разграбили, разобрав свинцовую кры- шу во время войны, но это отсутствие крыши только придало ему величия и таинственного очарования. Задрав голову, вы видели над собой гигантский небесный крест, в форме которо- го было выстроено аббатство. Кстати, я сразу его узнал. Я видел его в фильме «Ностальгия» Тарковского, который смотрел с ма- мой в детстве, в кинотеатре «Целинный». Теперь, намахавшись мотыгой на огороде, и я бродил здесь в часы, отпущенные для медитации и молитв, и всё вспоминал то кино. Особенно как герой Янковского слоняется по этому аббатству, а женский го- лос спрашивает у кого-то за кадром: «Господи, а почему ты не даёшь ему почувствовать своё присутствие?», а мужской голос ей и говорит в ответ: «Да я постоянно даю ему почувствовать своё присутствие! Это он не может его почувствовать». Что-то вроде этого там было. Хорошее кино, душевное.

Я часы напролёт молился об Альфие, о её благополучии и о благополучии её семьи, всех её родных и близких. Это было всё, что я мог сделать для неё и для себя, для своей неувядающей любви к ней. Правда, порой до сих пор случалось, что на меня находило исступление, и я начинал истово умолять всю Святую Троицу с Приснодевой Марией, всех ангелов и святых угодников помочь мне ещё хотя бы раз в жизни, хоть краем глаза увидеть мою несравненную Альфию. Это стало пределом всех моих немыслимых мечтаний, которые всё равно были обречены остаться несбыточными — в наступавшие затем момен- ты прояснения я осознавал это вполне отчётливо.

Как-то раз мы стояли посреди ночи в этом здании, под этим невероятным звёздным крестом, подсвеченным специ- ально расставленными прожекторами, с Витторио, 15-летним пацанёнком, которого вдруг, неожиданно прислали пару меся- цев назад в качестве Первого Ответственного. Мы пили сво- рованный лимонный ликёр «лемончелло» и курили стянутые на складе сигареты, ведь рацион сигарет в «духовных центрах» мизерный — шесть штук в сутки. Витторио трясло, пока он рас- сказывал мне о том, что с ним случилось во время паломниче- ства в Лурд. Поэтому он и вытянул меня посреди ночи — ему необходимо было с кем-то поделиться.

— Это невероятно, это было как в фильме ужасов, знаешь, когда всё нормально и потом вдруг сразу всё превращается в кошмар. Он вызвал меня, и не успел я зайти, он захлопывает дверь, запирает на ключ, толкает меня на стол. Знаешь, у него во всех комнатах стоит напротив двери стол. Потом ногой, пинком раздвигает мне ноги, как гестаповец, прижимается и начина- ет целовать в губы, взасос, в шею, облизывать своим мерзким языком, трётся об меня, так отвратительно, страшно. Сначала меня как будто парализовало, потом я стал отпихивать его, вы- рываться, закричал: «Отпустите! Что вы делаете». А ты видел, какая у него во всех комнатах звукоизоляция? И как далеко все его комнаты расположены от других помещений? В общем, в какой-то момент он сам отпустил меня, подтолкнул к двери и говорит: «Иди отсюда, ты плохой, глупый мальчик. А я тебя ещё и Первым ответственным назначил». Я хватаюсь за ручку, только выбегать, а он стискивает меня за плечо, за ключицу, больно так и говорит: «Только не вздумай болтать. Иначе я тебе голову отрежу», и начинает водить пальцем по горлу. «Имей в виду, я не шучу. Голову отрежу!».

— Что тебе сказать, Витторио. Ты, конечно, не первый от кого я слышу это. Ясно, что он — чудовище. Я всё никак не могу решить для себя — те жизни, которые спасаются благодаря ему, его коммуне, могут ли они быть поставлены на чашу весов и искупить эти его поступки?

— Я думаю, что нет, Альберто. Но я жертва, поэтому так говорю. Ты не представляешь себе, что я перенёс, это у меня шрам на серд- це на всю жизнь. Но я не боюсь его, он ещё обо мне услышит!

— Уезжаешь?

— Да, конечно! Завтра первым же поездом. Я тебя почему позвал — хочу тебе оставить эти дубликаты ключей. Возьми эти ключи — вдруг они тебе пригодятся. Никто из тех, кто сейчас находится в центре, не знает про эти дубликаты.

— Спасибо тебе большое, Витторио! От души! Пусть тебе со- путствует удача!

— Мы ещё поборемся, Альберто…

Я добиваю бутылку и спуливаю её в один из зияющих про- валов огромного окна. Мы расходимся по своим кельям.

Уже через неделю мы услышали новости. Их не мог от нас скрыть никто. Они шли по всем тележурналам, о них писали во всех газетах. Витторио написал заяву против Дона о сексуальных домогательствах и насилии. На следующий же день к нему присоединилось ещё шесть человек. Дон только отмахнулся: клевета малолетних наркоманов, не выдержавших тягот коммунитарной жизни, не захотевших завершить реабилитационную программу. Однако ещё через месяц, количество заявлений начало расти как снежный ком, достигнув пятидесяти, в основном от жертв, перенесших сексуальное насилие и отбывших в коммуне полную программу.

Крайне правые встряхнулись по всей стране. Мауро Каспарри из пост-фашистского «Национального альянса» организо- вал по стране «Claudio Day», «день солидарности с гражданским героем нашего времени», к этой инициативе незамедлительно присоединилась «Avanti Italia!». Бернаскони во всеуслышание заявил: «Дон, я с тобой! Скажи мне, что я должен делать?», рас- тиражировав это заявление по всей своей медиа-империи. Страна раскололась во мнениях, «правые» объявили открытое по делу Дона следствие происками левоцентристов против знаковой фигуры их движения, последнего колосса традици- онной Италии. «Кого слушать? Это же шваль, наркоманы, отбросы общества, им нельзя верить!», говорили обыватели на улицах и в кафе. Сам Дон Клаудио, для того чтобы отвести от себя подозрения и замести следы, сделал ещё более громкое заявление: «Скандал вокруг священников-педофилов в США был искусственно раздут известными кругами. Я считаю, что Ватикан сделал ошибку, приняв на себя ответственность и вы- платив компенсации. Истина заключается в том, что из Соеди- нённых Штатов идёт еврейско-масонское наступление, кампа- ния, направленная на дискредитацию Римско-католической церкви». Напрасно — все знали, что в самом Ватикане его уже давно не жалуют, и кто знает почему.

Вероятно, я выбрал не самый удачный момент, чтобы на- помнить о себе. Я позвонил Дону, сказать, что завершил трёх- летнюю программу, но вначале у меня создалось впечатление, что он не понимает о чём я говорю.

— Чего ты от меня хочешь?

— Дон, я закончил программу, мне пора выходить, строить нормальную жизнь, искать свою Судьбу.

— Да о чём ты говоришь? Куда выходить? Куда ты собрался? Да сделай ты хоть один шаг за пределы коммуны, тебя сразу же арестуют, и ты прекрасно знаешь, как с тобой будут обращаться карабинеры. Придётся тебе ох как несладко — за последствия я не ручаюсь! Ты горько пожалеешь. Ишь, собрался. Ты за мой счёт здесь три года жил, думаешь я тебя теперь хоть когда-нибудь выпущу? А если не боишься карабинеров, то со- ветую вспомнить о Сан-Патриньяно, — сказал он, намекая на из- вестный случай в другом центре, где пойманного беглеца свои же посадили на цепь в сарае и избивали в течение двух суток, пока он не умер. А Дон всё не унимался.— Ты понимаешь, что ты мне своей жизнью обязан, неблагодарная свинья?! Зря что ли я тебя здесь держал всё это время? Это я теперь твоя Судьба. Сиди себе и жди пока я улаживаю вопросы с твоим правитель- ством, потом поедешь в Лавразию, и я назначу тебя Первым Ответственным. Или нет… Подожди… Вот, что не буду я откры- вать центр ни в какой Лавразии, ни в какой России… Вы все, советские, чересчур строптивый и глупый народ! Головы у вас у всех чересчур твёрдые! Вот, что! Лучше отправлю-ка я тебя в Калабрию! Помнишь ту деревушку на Аспромонте? — громо- гласно озвучил он новую гениальную идею. Я помнил. Это было высоко в горах, из той деревушки сбежала вся молодёжь, оста- лись лишь старики, говорившие на древнегреческом и с трудом понимавшие по-итальянски. В поросших густой чащей горах вокруг, рыскали только дикие звери и «ндрангета», прятавшая и казнившая там похищенных за выкуп людей. — Так вот, я вос- крешу её! Я устрою там первый семейный центр! Прообраз града божьего! А тебя я женю! Выберу бывшую наркоманку из женского центра, и женю! И отправитесь вы строить мой град божий! Знаю я, ты хочешь трахаться, вот и всё чего тебе надо… Если у тебя и была девушка, забудь о ней — два одиночества не создают даже одной маленькой любви! А сейчас оставь меня в покое, — и он бросил трубку. Разговор был окончен, раз и навсегда.

Той же ночью я едва дождался двух часов пополуночи, ког- да автоматически отключались прожектора. В келье после очередного дня тяжёлых полевых работ храпело пять человек — меня старались держать под усиленным надзором. Я уже дав- но вслушивался в этот храп и ровное дыхание, свидетельствовавшее о достаточно глубокой фазе сна. Босиком, на цыпочках я подобрался к двери и резко распахнул её. Благодаря этой бесшумной резкости движений ни кровать, ни дверь не издали ни единого скрипа. Пока что всё получалось, как я хотел, мобилизированы были все нервные клетки организма, все мышцы и суставы. Я начал красться в другое крыло здания. В часовне у меня был тайник, в котором были сложены дубликаты клю- чей и карта автодорог. Так же бесшумно, не сделав ни одного лишнего движения, я проделал всю траекторию, отработанную в мыслях тысячи раз. В канцелярии, не издав ни единого скрипа, я открыл сейф и изъял оттуда свой паспорт. При помощи третьего дубликата я забрался на склад, где я зацепил пару па- чек сигарет. Дальше был гардероб. Там я парой движений со- брал всю необходимую одежду и обувь, которые я нёс в руках. Всё так же, крадучись, я выбрался из входной двери, подошёл, скользя по острому гравию босиком, на носках, к статуе Ма- доннины и выгреб оттуда всю мелочь — пожертвования палом- ников. Не ведая того, они пожертвовали свою мелочь гонимо- му страннику. Проскользнув в аббатство, под крестообразным звёздным покровом я, уже почти дрожа от напряжения, оделся и обулся. Потом в мозгу сверкнула команда «На старт!». И я рванул, не раздумывая и без оглядки. Через тёмный остов аббатства и раскинувшееся за ним широкое, скошенное поле я бежал стремглав, со всех ног, изо всех сил, потому что знал, что меня могут хватиться в любой момент. Мне светили звёзды и ухала сова. Выбравшись на трассу, я продолжал бежать, пет- ляя вокруг холмов, лишь изредка переходя на шаг, настолько быстрый, насколько я мог, чтобы немного отдышаться. Заслышав сзади звук мотора, или завидев свет фар, я стремительно падал в канаву за обочиной и пережидал, зарывшись лицом в землю, пока не проедет машина. Когда рассвело, я старался идти сбоку от дороги, скрываясь в лесу. Сменив несколько дорог и выйдя на трассу по направлению к Риму, я начал стопить. Но автостоп в Италии — почти безнадёжное занятие. За двое суток меня подбросили два немца, один швейцарец (он накормил меня завтраком) и один пакистанец. Сна в лесу не было из-за холода, хотя я набрасывал в кучу оторванные ветки хвойных деревьев, палую листву, и закапывался в них с голо- вой. Питался я инжиром и виноградом — всем, чем были богаты придорожные тосканские земли. Воду пил из ручьёв. Наконец, на третьи сутки я остановил машину, в которой за рулём сидел человек в «сафари» с седой бородой, чем-то смахивающий на Хемингуэя. Он ехал в Рим. Когда я сел в машину, я заметил, что, проезжая Тоскану, он слушает «Божественную комедию» Данте в оригинале, на «вульгарном», т.е. на средневековом диалек- те латыни, из которого и родился современный итальянский язык.

— Это же Песнь V, история Паоло и Франчески! Мой люби- мый эпизод во всей «Божественной комедии», — сказал я.

Андреа, профессор литературы веронского университета, ставший с тех пор моим близким другом, до сих пор не может забыть этот случай. Весь следующий час мы проговорили о русской литературе. А через два часа, пока мы прогуливались по кладбищу британских солдат, павших в Италии во время II мировой войны, дышавшему невероятным покоем и умиротво- рённостью, он уже знал всю мою историю, которую я ему рас- сказал, без утайки и не стесняясь подробностей. Потом, перед выездом, мы устроились за мраморным столом в прилегающем парке, и с наслаждением воздали должное его бутербродам, за- пивая их добрым тосканским кьянти.

— Ничего теперь не бойся. Ты не одинок. Я, моя семья, мои друзья — мы не оставим тебя в беде. Считай, что ты уже выбрал- ся из рабства этого ужасного самодура. Отныне ты свободный человек. Но ты ни в коем случае не должен повторять ошибок прошлого, — сказал Андреа.

— Я их не повторю, и знаешь почему? — с жаром ответил ему я. — Находясь внутри, я осознал, чего они меня лишили. Ведь всё это время я жил рядом со Злом. Но я ничего не мог про- тив него поделать, потому что сам же дискредитировал себя перед всеми. Это был маленький мир и маленькое Зло. Школа Жизни. Теперь я вышел в большой мир и в большую жизнь, в которой всегда будет сохраняться большое Зло. И если я не по- скользнусь, а этого я не могу себе позволить, я буду способен бороться.

В ту минуту, на этой прекрасной Земле, произошло моё второе рождение, и моя воля, наконец, стала осознанной. Теперь даже на подсознательном уровне во мне поселилось убеждён- ное знание о том, почему отныне я должен жить по другому. Потом мы сели в машину Андреа и продолжили свой путь по этой залитой золотистым светом закатного солнца дороге. До тех пор пока перед нами не раскинулись жаркие, волнующие объятия Матери всех городов; ослепительное, непередаваемое море огней Большой Жизни Снаружи; сумасшедшее движение мопедов, фиатов и лихих автобусов; пряные, ароматные запахи пиццы с моццареллой, орегано и анчоусами, и крепкого, дымящегося эспрессо; умопомрачительные реплики уличных шутников-златоустов, громко перекрикивающихся на своём неподражаемом грубоватом диалекте, сопровождаемые гомерическим хохотом прохожих.

Все дороги вели меня в Вечный город.

Эпилог

История эта была записана мною в своё время на основе живых и эмоциональных рассказов главного героя данного текста, который уже свыше десяти долгих, счастливых и плодотворных лет живёт абсолютно нормальной жизнью, не притрагиваясь к наркотическим веществам даже в своих мыслях. Восемь лет назад, он даже бросил курить после 15 лет непрерывного табакокурения. Только в кошмарных снах он продолжает регулярно видеть или употреблять тяжёлые наркотики. Проснувшись, он каждый раз считает себя воскресшим из ада. Он производит на окружающих здоровое впечатление ответственного, трудолюбивого и позитивно настроенного человека.

В последний раз мы с ним виделись на Атлантическом про- спекте Рио-де-Жанейро, в Бразилии, где он сидел в одном из от- крытых баров на Копакабане в светлых брюках, красном поло «Фред Перри» и чёрных «райбанах», весело обсуждая что-то на португальском с какими-то подвыпившими местными ребята- ми. Увидев меня, он весь прямо просиял и почти сразу же поин- тересовался, как продвигается работа над книгой. Я сказал, что она практически завершена и будет издана при первой же возможности, как мы с ним и договорились — в назидание молодым поколениям и в надежде помочь хоть кому-нибудь из тех, кто сбился с пути, разуверился в способностях сознательной воли и махнул на всё рукой. «Нет, я не сожалею о том, что пережил, — объяснял он, подливая мне в стопку кашасы и придвигая по- ближе блюдце с солёными кабачками. — И думаю, что мой опыт далеко не уникален. Ведь это был лишь один из способов по- знания реальности. Дело выбора. Кстати, я пришёл к выводу, что быть тебе счастливым, или несчастным — также полностью за- висит от твоей сознательной воли. Когда ты решаешь оставать- ся несчастным, зависеть в этом от обстоятельств или от чело- века, например, весь мир отворачивается от тебя, и ничто тебе больше не поможет». Он прервался, потому что в этот момент со стороны пляжа вошла загорелая девушка в ловко повязанном на её изящной талии парео, под которым угадывались такие ро- скошные формы, такие чувственные округлости и изгибы, что несколько голов в баре невольно обернулось ей вслед, пока она шла между столиков. Этот латинский тип женской красоты, жиз- нерадостного физического торжества природы, ценится здесь, пожалуй, как нигде более, будучи возведённым практически во что-то типа местной эстетической религии. Она подошла к нам и просто, непринуждённо подсела к нему, слегка качнув своей на- литой грудью и доверительно положив голову ему на плечо. Они взялись за руки и сплели пальцы. К моему удивлению, это ока- залась не бразильянка — они заговорили по-русски. Он представил мне её: «Моя жена, мать моих детей». Она улыбнулась мне. Точёные черты её лица лучились каким-то умиротворённым спокойствием, силой и уверенностью в себе. Когда я спросил его, не хочет ли он добавить что-нибудь от себя в заключение моей книги, основанной на фактах его запутанной судьбы, он почти вовсе не размышлял над ответом:

«Самое главное — это то, что я нашёл всё-таки себе улицу по душе». Но это уже совсем другая история…


Алматы 2010

Примечания

1

Нет здесь мне места, Федян, брат — это всё равно чужая страна… Не нашёл я тут своей улицы… Что я тебе говорил здесь же, на этом же самом месте, два года назад о поисках своего места в жизни, о честном труде, о самодостаточности?.. Иллюзии это всё, не более того… Ты думаешь, что мы производители — соль земли?.. Как бы не так, Федян! Мы, производители — это наёмный скот… Да, 5да!.. Только и всего… Что мы создаём своими руками на самом деле, ты задумывался?.. Только прибыль для хозяина, в реальности, вот что считается, что-то значит, а остальное — всё фикция, Федян!.. Вот ты, например, живёшь с того, что чинишь средства передвижения для других двуногих, переполняющих это городское пространство… Что в этом полезного? Один вред, по-моему… Изготовленные мной коробки, которые я сделал и собрал вот этими вот руками, висят по всем США, по всей Америке… На них написаны какие-то глупые, навязчивые фразы, призывающие: купи, купи, купи товар, купи услугу, потраться в заведении… Я вовсе не получаю от этого морального удовлетворения, как ожидал… Мои боксы освещают мёртвым светом эти мёртвые улицы… А я не люблю мёртвый свет!.. Предпочитаю живую темноту, предпочитаю шелест листвы на аллеях с разбитыми фонарями… И ещё насчёт соли земли — ты вот как думаешь, существует на самом деле или нет рабочий класс, такие простые, искренние люди, всегда готовые помочь друг другу? Да ты посмотри на них, они же хуже барыг, торгашей… Большинство из них готовы продать друг друга, сдать начальству за надбавку к зарплате, глотки друг другу перегрызть… Нет никакого рабочего класса, Федян, есть скопище слу- чайных индивидов, загнанных в разные стойла, большие и маленькие, где они должны изо дня в день повторять одни и те же доведённые до абсурда действия… Трудно придумать что-либо более антигуманное, чем фабрика или завод!.. Ты проводишь рабочие дни, вдыхая нездоро- вые клубы пыли и опилок, ты работаешь на устаревшем, антиквар- ном станке, из которого в сторону твоей головы регулярно вылетают металлические обрезки величиной с небольшое копьё… Человека здесь сводят до уровня простого инструмента, выполняюще- го на протяжении всей жизни одни и те же доведённые до автоматиз- ма действия, причём зачастую он даже не видит свой окончательный продукт!.. Знаешь, что мне напоминает цех? Бухенвальд, вот что! Аушвиц!… Этот 12-часовой монотонный гул, эти челове- ческие придатки конвейерных механизмов… И потом… Зара- батываешь деньги, и что ты с ними делаешь… Спускаешь всё, причём бездарно… Не, Федян, если и есть где-то моё место в этой жизни, то явно, явно не здесь… Где, ты меня спросишь? Вот это вопрос… Но в любом случае, по крайней мере, и у тебя, и у меня есть город, где мы родились и выросли, братан… Это и есть наш настоящий дом… Так что пора мне возвращаться домой, Федян, я это чувствую… Я возвращаюсь, Федян… (фр., перевод автора)


home | my bookshelf | | Теряя наши улицы |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу