Book: Вся правда во мне



Вся правда во мне

Джулия Берри

Вся правда во мне

Купить книгу "Вся правда во мне" Берри Джулия

Julie Berry

ALL THE TRUTH THAT’S IN ME


© Julie Berry, 2013

© Е. Кононенко, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2016

До

Уста праведника источают мудрость, а язык зловредный отсечется.

Книга притчей Соломоновых 10:31

Мы приехали сюда на корабле, ты и я.

Я была младенцем и сидела у мамы на коленях, а ты – шепелявым кудрявым мальчишкой, игравшим у маминых ног все утомительное путешествие.

Глядя на нас, наши мамы так крепко подружились, что отцам ничего не оставалось, кроме как выбрать смежные земельные наделы под фермы в миле от города на западной окраине Росвелла, которые оказались куда меньше, чем могли бы быть.

Я помню, в детстве мама рассказывала мне истории о том путешествии. Теперь она никогда о нем не вспоминает.

Она говорила, что я всю дорогу смотрела на тебя широко раскрытыми глазами.

После

Книга первая

I

Ты не вернулся.

Весь вечер я просидела на иве в облаке комаров, испачкав все волосы в живице, и ждала, когда ты приедешь из города.

Я знала, что сегодня ты уехал в город. Я слышала, как ты спрашивал у мистера Джонсона разрешения зайти вечером. Наверное, тебе понадобилась его повозка.

И ты уехал. И все никак не возвращался. Наверное, они пригласили тебя поужинать. Или ты поехал другой дорогой.

Мама разозлилась и отругала меня за то, что я пропустила ужин и не сделала работу по дому. На плите меня ждала пустая кастрюля. Даррелл уже соскреб со стенок остатки еды, но мама все равно послала меня мыть кастрюлю в ручье.

Каким сверкающим бывает он днем и каким черным безлунной ночью.

Я нагнулась и попила воды прямо из ручья. Нужно же было хоть чем-то заполнить живот. А вдруг, подумала я, наработавшись на сенокосе, перед сном ты тоже припал ртом к этому же потоку и выпил воды, которую я поцеловала. Как часто еще ребенком ты приходил к ручью вечерами, чтобы освежиться.

Интересно, оказавшись с тобой наедине в темноте, я бы чувствовала то, что и все девушки? У меня нет причин стыдиться того, что под платьем. Если бы ты знал это, то наверняка бы взглянул на меня снова, задумался, обратить на меня внимание или выбросить из головы.

Но ты не знал.

И никогда не узнаешь.

А мне запрещено говорить.

II

Сегодня утром, задолго до того как ты проснулся, я пряталась в зарослях за твоим домом. Мне пришлось спрятаться за деревом, чтобы ты не заметил меня, когда вышел.

Что-то заботило тебя сегодня. Ты шел быстрым шагом и бормотал себе под нос, как будто спешил начать задуманное.

Джип меня не заметил. Он крутился у твоих ног и время от времени терся о ботинок. Он уже наполовину ослеп, оглох и едва чуял запахи, но ты все равно продолжал держать его в доме. Старых друзей не предают.

Я еще долго наблюдала за твоим домом, но было пора возвращаться, иначе мама заметила бы мое отсутствие.

III

Даррелл знал. Как-то он застукал меня в лесу у твоего дома и пригрозил рассказать маме, если я не буду делать за него всю работу в курятнике и не стану приносить все ягоды и орехи, которые найду в лесу. Ненасытный рот моего братца можно заставить молчать, только непрерывно заполняя едой.

IV

Сегодня вечером взошла луна, и я вышла посмотреть, как она поднимается над верхушками деревьев. Какая же она молчаливая, эта луна.

Я вспомнила, как вечер за вечером она меня успокаивала. Какими черными становились ночи, когда она исчезала. Но она всегда возвращалась.

Она много лет была мне единственным другом.

Она до сих пор приносит мне утешение.

V

Ты не такой, как она.

Что бы ни говорили другие.

VI

Папа часто шутил, что мое пение может заставить птичек слететь с деревьев. Любящие отцы часто говорят разные глупости, но мне так хотелось верить, что когда-нибудь моя песня привлечет ко мне тебя.

Ты всегда был для меня всем. Когда ты с другими мальчишками собирал в лесу орехи, твои шутки и смех казались мне лучшими. Я раздувалась от гордости, когда тебе удалось подстрелить из рогатки огромного индюка.

Помнишь, как я копала тебе червяков, когда тебе было двенадцать, а мне восемь?

Я встречала тебя у ручья с маленьким мешочком с землей с самыми толстыми червяками, которых мне удавалось накопать, пока я полола мамин огород. Ты называл меня «Птичка-невеличка». Это прозвище придумал папа. Только он звал меня так потому, что любил, а ты потому, что я была «девочкой – ловцом червей». Я до сих пор вспоминаю об этом с удовольствием.

Когда я сказала тебе, что вижу их даже под землей, ты сделал сальто с переворотом и притворился, что не слышишь, как я хлопаю в ладоши. Помнишь, как мы хохотали, когда ты шлепнулся на пятую точку.

Однажды ты оставил на моей иве целую корзину с яблоками. Я видела, как ты убегаешь.

И вот ты стал мужчиной, а я тем, что есть сейчас.

VII

Помнишь, как расчищали участок Олдрузов? Я никогда не забуду, хотя для тебя, вполне возможно, это был самый обыкновенный день.

Прошло четыре года. Мне исполнилось четырнадцать, я выросла.

Это был жаркий день позднего лета. Молодожены только что переехали в Росвелл из более северного Ньюкерка. Им захотелось завести хозяйство на востоке от города, там, где лес граничит с болотами. Клайд Олдруз вырубил много деревьев и попросил город помочь убрать бревна. У его молодой жены, Джоанны, вот-вот должен был родиться первенец. Ты наверняка помнишь, как все работали. Ты оставил свои пшеничные поля и, не разгибая спины, под палящим солнцем без устали орудовал топором в компании с мужчинами, старшими мальчиками, запряженными в повозки быками.

Помнишь, чем тебя тогда накормили? И что ты сказал девушке, которая приготовила и подала тебе кукурузный пудинг?

Вообще-то хочется верить, что ты не запомнил этот злосчастный пудинг. Мне тоже хотелось бы о нем забыть. Я решила его приготовить только потому, что слышала, как ты говорил кому-то после церковной службы, что очень любишь есть его на ужин.

Пришла вся наша семья: мама, папа, Даррелл и я. Всю дорогу к городу папа что-то насвистывал, подгоняя Старого Бена, запряженного в телегу. Мама сидела рядом, качала головой и смеялась. Я крепко держала кукурузный пудинг, стоящий у меня на коленях.

Мама присоединилась к женщинам: они дружно шили приданое для малыша. Девушки суетились у стола. Мы очень нервничали, ведь это был первый раз, когда мы представляли свою стряпню всему городу.

Я нарезала груши вместе с Эбигейл Паулинг, и вдруг кто-то потянул меня в сторону.

– Ты умеешь хранить секреты? – прошептала Лотти Пратт мне в ухо.

– Конечно, умею, – ответила я. – А что?

Она отвела меня за груду бревен, которую успели сложить вспотевшие мужчины. Мария Джонсон и Юнис Робинсон сидели за столом и глазели на нас. Новое платье Марии было ярко-красного цвета с белыми фестонами по вырезу и черным кантом на рукавах и корсаже. А до этого, когда Мария находилась от нас вне зоны слышимости, малышка Элизабет Фрай сказала, что ее папа считает, что подобное платье может кого угодно ввергнуть в грех тщеславия. И вдобавок, как будто ей мало было одной красоты, пока остальные возились со своими пудингами и другой стряпней, она приготовила три золотисто-коричневых сливовых пирога.

У Лотти, на которой, с тех пор как умерла ее мать, лежала вся готовка, не было оснований бояться проиграть Марии. Ее пасхальные рулеты могли соперничать даже с выпечкой Гуди Праетт. Она притянула меня к себе и шепнула на ухо:

– У меня теперь есть парень.

Я отодвинулась, чтобы увидеть ее лицо. Это шутка? Но на щеках алел румянец, глаза блестели.

– Кто? – выдохнула я.

– Тс! Потом расскажу. Понаблюдай за мной сегодня вечером, сама догадаешься. Только поклянись, что никогда никому не расскажешь!

Моя бедная голова чуть не взорвалась от этой информации. Уголком глаза я увидела, как ты закрепил цепь вокруг бревна и махнул Леону Картрайту, чтобы тот начал погонять упряжку.

– Что значит парень?

Лотти распирало от гордости.

– Он сказал, что женится на мне, – ответила она. – А еще он так меня целовал!

– Целовал! – ахнула я. Лотти прижала свой розовый пальчик к моим губам.

Ты обернулся, заметил, что мы шепчемся, и улыбнулся. Мне потребовалось сделать глубокий вдох.

От Лотти ничего не ускользнуло. Она приподняла брови. И в этот ужасный момент я вдруг осознала, что ее парнем вполне можешь быть ты.

– Лотти, это Лукас?

– А если да, то что? – хихикнула она.

Юнис с Марией уже смотрели на нас с явным неодобрением. Миссис Джонсон подошла к столу, и Мария показала взглядом на нас.

– Мне обязательно нужно знать, – взмолилась я.

– Тебе что, нравится Лукас?

Я изо всех сил старалась себя не выдать.

– Лотти, не дразнись, просто скажи: да или нет.

Тут нас накрыла тень, и мы увидели миссис Джонсон, сложившую руки на необъятной груди.

– Не лучше ли будет, девушки, если вы вернетесь к вашим прямым обязанностям?

Лотти как дождем смыло, а я смиренно заспешила обратно к столу.

– Славная девочка, – она похлопала меня по спине. – Девушки, я хочу, чтобы все было готово как можно скорее, вы же хотите продемонстрировать не только свои хорошенькие мордашки, но и собственноручно приготовленную вкусную еду.

Я изумленно уставилась на миссис Джонсон, но она лишь подмигнула мне в ответ. Зато ее дочь Мария не стала проявлять по отношению ко мне такого же терпения.

– Живо за водой, – она протянула мне два больших оловянных кувшина. Никаких отговорок мне на ум не пришло, и я отправилась к новому колодцу, недавно отрытому Клайдом.

Бросив ведро, я услышала всплеск. Убедившись, что оно полностью погрузилось, я всем весом налегла на колесо, чтобы вытянуть его обратно. Механизм оказался самым тугим из всех, с которыми мне приходилось сталкиваться, и каждый оборот колеса давался мне с огромным трудом.

– Давай помогу, – услышала я голос рядом, и чья-то рука перехватила у меня ворот колеса.

Это был ты.

Мне хотелось убежать, но кувшины нужно было наполнить, и как бы это выглядело, если бы я все бросила? Я никак не могла решиться отпустить деревянную ручку, я ты мне улыбнулся.

– Давай попробуем вместе, – сказал ты. Накрыв мои руки своими, ты стал вращать колесо. Мои руки без всякой пользы повторяли твои движения. Уверена, что мои щеки в этот момент стали красными как вишни. Ты ведь уже стал к тому времени настоящим мужчиной. Как же неожиданно это случилось.

Ты вытянул ведро и разлил воду по кувшинам, потом протянул мне кружку, привязанную к ручке ведра, и дал напиться ледяной воды. Улыбка на твоем угловатом мальчишеском лице стала еще шире. От волнения у меня дрожали руки, и ты взял один из кувшинов и помог мне донести его до стола.

– Ты выросла, птичка-невеличка.

– Вот и мама говорит, – удалось мне выдавить. – Ей пришлось сшить мне новое платье, старое стало мало.

Я чуть не умерла от стыда. Говорить о платьях с мужчиной, тем более что этот мужчина – ты!

Я судорожно придумывала, как мне выкрутиться из неловкого положения.

– Она… заставила меня его расставить.

Он взглянул на мое платье, потом на меня.

– Ты здорово потрудилась.

Мы подошли к столу и поставили кувшины. Мария Джонсон увидела тебя и стала теребить завязки чепчика.

– Мистер Уайтинг, до обеда еще целый час, вам надо вернуться к работе, – сказала она. – А мы посмотрим, как вы нагуливаете аппетит.

Твой взгляд скользнул по смоляным кудрям, выбившимся из-под белого чепчика. Ты слегка приподнял шляпу, улыбнулся всем девушкам и удалился. Мария с Юнис, не отрываясь, смотрели тебе вслед. Я глубоко вздохнула и привалилась спиной к грубо вытесанной стене нового дома Олдрузов. Лотти поймала мой взгляд и улыбнулась, я с облегчением выдохнула.

Теперь я знала, что ее парень – не ты.

Это был последний раз, когда я с тобой разговаривала, последний раз, когда Лотти улыбалась.



VIII

На кленах появились первые красные листья. Утренний воздух был морозным.

Я видела на ветке ивы и наблюдала за деловито снующими бурундуками. Белка на верхней ветке сердито зацокала на меня, демонстрируя зубы, и замерла, как будто в ожидании ответа.

Золотистые лучики солнца играли на бледных листьях. Во всех проявлениях этой осенней красоты я видела тебя.

Силой ты пошел в отца, но лицо было мамино, только более мужественное и загорелое.

Я помню ее. Она была такой красивой, что молоденькие девушки ей завидовали, такой утонченной, что это даже вызывало раздражение у старух. Такой одинокой, что поддалась искушению и ушла куда-то на запад с темноволосым путешественником, остановившимся в вашем доме на постой. Пастор Фрай еще полгода после этого поминал в проповедях седьмую заповедь.

Священник тоже не мог отвести от нее глаз.

IX

Ты скучал по маме. Ее уход всего за одну ночь сделал тебя старше, оставив горькие складки на твоем лице.

Но был еще один человек, которому ее уход причинил еще большее горе. Этот человек стал главной трагедией твоей жизни.

Х

Я никогда не воспринимала его как твоего отца. То есть я знала, что он им является, но никогда не верила. Никогда не замечала никаких кровных уз, связывающих вас. Я видела только безумие, которое душило его.

Твой отец умер в тот день, когда весь город решил, что это случилось. Из его праха возник мой тюремщик. Два совершенно разных человека, не похожих друг на друга.

XI

На следующее утро после расчистки участка, в развилке ветвей моей ивы я кое-что нашла. Это был маленький букетик цветов, перевязанный пшеничным колоском.

Я схватила его и побежала к дому, светясь от надежды, мечтая о тебе со всем девичьим пылом.

Я точно знала, что этот маленький букетик для тебя значит.

Он был не первым, который ты принес сюда.

Я пыталась представить, что буду делать, если увижу тебя, что я скажу, а что не скажу, как я без слов дам тебе понять, сколько значит для меня твой подарок.

Такая возможность мне представилась лишь через два года, только сказать мне уже было нечего.

XII

Сегодня вечером твоя очередь нести караул. Пока ты будешь сидеть в будке, построенной на краю обрыва в нескольких милях от дома, и смотреть на море, твоя кровать так и останется холодной. Ты увидишь тучи и грозу, хоть океан и беспокойный сосед, но только ночные огни, да паруса днем могут согнать фермеров с полей или кроватей. Переселенцы не забудут, как мы встретили первую экспедицию, когда их корабли вошли в нашу реку, а жадные взгляды устремились на наши поля. Долгие годы после этого мы вынуждены противостоять яростным попыткам отомстить.

Я тоже буду спать вполглаза, ведь ты сейчас далеко и тоже борешься со сном.

Такова цена бдительности.

Хорошо, хоть Джип составляет тебе компанию.

XIII

Сегодня вечером Даррелл вернулся домой и сказал, что больше в школу не пойдет. Новый учитель такой зануда, он начал учить их латыни. Какая от нее польза? Если английского достаточно, чтобы читать Библию, то и Дарреллу больше ничего не нужно. Если мой брат что-то вбил себе в голову, его не переубедить, хоть бейся головой об стену.

Мужчина в доме! Вот как он себя называет. И мечтает пойти в солдаты. Он даже взял папин пистолет, чтобы потренироваться в меткости на кроликах.

Папа бы не одобрил то, что Даррелл бросил школу, ведь он был первым учеником в классе, ни больше ни меньше! Но папы больше нет, а маме лишние руки при уборке урожая очень нужны.

А еще папе бы точно не понравилось, что мы зарабатываем на жизнь тем, что гоним спирт.

XIV

Стоя на коленях, я дергала свеклу. Крупная и сочная, она легко выходила из земли, и корзина очень скоро наполнилась. Я отряхнула ее, и налипшая грязь ссыпалась на землю.

Папа любил нашу землю. Только маму он любил еще больше. Он сделал землю красивой и плодородной. Пока он был жив, все фермеры Росвелла восхищались нашим участком.

Когда мои руки испачканы жирной темно-коричневой землей, я чувствую свою близость к папе. Я буду помогать маме, ведь он так хотел.

XV

Ты зашел к Джонсону совсем не за повозкой. Ты пришел делать предложение.

Я слышала, как Мария рассказывала об этом Юнис Робинсон у колодца. Они забыли, что у меня тоже есть уши. Или им было наплевать.

Мария хвасталась, но ее глаза оставались грустными.

Ты женишься на ней в следующее полнолуние.

XVI

Ты горд, что женишься на первой деревенской красавице? Доволен, что опередил Леона Картрайта и Джуда Матиса?

Ты делаешь это по любви или ради денег?

Или ты хочешь избавиться от меня?

XVII

Я побежала к моему камню в лесу, куда мы с папой приходили попеть песни. Я смотрела, как садится солнце и восходит и заходит тощий месяц.

Мама убьет меня.

Ты женишься.

Ночь холодна, как и река, манящая меня своим журчанием.

Я вернулась после двух лет, проведенных с ним, как из могилы. Вернулась в новый день к людям и думала, что счастлива вернуться. Но ночь и холод, темнота и дыхание смерти с этого момента стали мне ближе, чем дом.

Только мысли о тебе рассеивали мрак в моей душе. Ты – солнце, которое освещает мой мир, как мне вынести то, что тебя будет обнимать другая?

XVIII

Наступило утро, и я вернулась домой. Мама залепила мне такую пощечину, что даже Дарреллу стало меня жалко.

– Ты, как никто другой, должна понимать, – сказала она. – Я провела по твоей вине столько бессонных ночей. У тебя просто нет сердца.

XIX

Я почистила курятник и собрала яйца, подоила корову и убрала навоз. Наносив воды и дров, я умылась и пошла в город.

Вернувшись с покупками, я побежала к своей иве.

Надежды не было и не будет, я ни на что не гожусь. Нет никого, кому можно было бы рассказать, нет слов, чтобы описать то, что со мной происходит. Даже если я бы сама захотела, я бы их не нашла. Никакими словами не снять эту непосильную тяжесть.

Я плакалась моей иве про потерянные годы, гордость, язык, покой.

Про самую большую потерю в моей жизни – про тебя.

ХХ

Домохозяйки и их дочери, как болтливые белки, разнесли новость: скоро будет свадьба! Невеста такая красивая, жених – такой высокий, гордость всей деревни. Свадьба состоится в день церковного праздника. Новости про Марию и тебя затмили все.

Все остальные маленькие разбитые сердца – их оказалось немало – будут сожжены на алтаре любви и красоты.

Единственно, что хоть как-то утешало, – я не одинока в своем горе.

XXI

Солнце встает, как и раньше, петухи продолжают кукарекать, корова производят навоз. Убирать за ней всегда было обязанностью Даррелла. Ничто не вызывает такую головную боль и не показывает, чего стоят все твои мечты, как свежий навоз.

Оказываясь в городе, я вижу тебя в окружении доброжелателей, спешащих поздравить тебя. Кое-кто подшучивает. Твое лицо рдеет как яблоко.

Я невольно слышу, как некоторые шепчутся, что твой отец совсем спился. Они шепотом говорят, что ты тоже наверняка сопьешься, но только шепотом. Когда ты подходишь, они начинают улыбаться, хлопать тебя по спине и восклицать: «Отличная ферма, Лукас. Она будет отличной женой, Лукас! У тебя плечи настоящего мужчины, Лукас. Как у…»

И тут они замолкают. И начинают спешить по своим делам.

По идее зная, что произошло с твоим отцом, они должны испытывать к нему жалость. Они должны сострадать.

Только один человек знает, почему его нужно бояться.

Только она не станет распускать язык.

XXII

Я многого не помню.

Иногда воспоминания возвращаются, и я кричу. Или просыпаюсь и чувствую себя запертой в темноте, забыв, что я больше не у него.

Мама дергает меня за волосы и говорит, чтобы я прекратила раскачиваться.

XXIII

Сегодня я взяла в город сетку с яйцами и кувшин с сидром. По дороге к лавке Эйба Дадди я увидела, как Леон Картрайт перебежал улицу, чтобы перехватить Марию. Она торопилась куда-то по своим делам. Я была от них всего в десяти шагах, но никто не обратил на меня внимания.

– Выходишь за него, да? – спросил он, глядя ей прямо в глаза.

– Выйду, если захочу, – ответила она, продолжая идти, как будто никого рядом не было. Ему приходилось чуть ли не бежать.

– Ты не любишь его.

– Захочу – полюблю, – она остановилась.

– Тьфу!

Она снова пошла. Он схватил ее за руку.

– Тебе нужна только его ферма, – проговорил он. – Твоего сердца он никогда не получит.

Я вытащила из корзины яйцо и изо всех сил швырнула его в Леона. Скорлупа лопнула, и желток потек по кудрявым волосам.

Он заорал, обернулся и увидел, что это я. Только это его остановило. Несколько лет назад все было бы по-другому.

Он стал выковыривать скорлупу из шевелюры, выругался, но больше ничего не сделал.

Мария посмотрела на меня. Ее темные глаза, которые тебя приворожили, оглядывали меня с ног до головы, как будто видели впервые. Она почти улыбнулась. Потом она повернулась и пошла, а Леон отправился домой мыть голову.

XXIV

Вдруг до меня дошло, насколько просто мне было промазать и попасть яйцом в нее.

Может, так и следовало поступить.

XXV

Тобиас Солт, веснушчатый сын мельника, вернулся домой после ночного дежурства. Он шел медленно, глаза были красными.

– Видел что-нибудь, Тобби? – окликнул его Эйб Дадди из своей лавки.

– Не-а, – сказал Тобиас и потер глаза.

– Вот, что я называю удачным дежурством, – заметил лавочник.

XXVI

Как ты сейчас занят. Собираешь урожай, готовишься к свадьбе, пристраиваешь новую комнату к дому, чтобы ублажить невесту. А еще заготавливаешь дрова на зиму, собираешь кукурузу и копаешь картошку. И некому тебе помочь. Ни отца, ни родных, а у друзей те же проблемы.

А еще нужно убрать с поля камни, законсервировать овощи.

Ты работаешь, как лошадь, и, несмотря ни на что, посвистываешь. Очень скоро у тебя будет жена, чтобы помочь, вить гнездышко, штопать штаны, набивать перины, а вечером к твоему приходу готовить горячий ужин.

Только станет ли она это делать? Будут ли ее мягкие руки прясть шерсть, вязать в снопы пшеницу, убирать в погреб мешки картофеля? Покроется ли бронзовым загаром ее фарфоровое лицо, когда она плечом к плечу с тобой будет обрабатывать ваши поля?

XXVII

Никто не называет меня по имени. Никто меня никак не называет, кроме Даррелла, который обзывает меня Червяком. Мама никогда его не останавливает. Со мной она общается так: «Перебери это», «Вычеши этот мешок шерсти», «Смажь это», «Растопи жир в котелке», «Ты, стой смирно»

Теплота, которая была в ее глазах, куда-то ушла, ее сменил холодный металлический блеск. Папа давно умер, и дочь, которую она помнила, тоже умерла для нее. Она похоронила ее имя в своей памяти.

Никто не называет меня по имени.

Младшие дети вообще его не знают.

Каждое утро перед рассветом я напоминаю его себе и тут же снова забываю.

Меня зовут Джудит.

XXVIII

Я повесила твой букетик сушиться в амбаре, чтобы сохранить и всегда на него смотреть.

Я пропала до того, как он высох. Вернувшись после всех этих долгих лет, я нашла его на том же месте. Он стал таким сморщенным и жалким, что никому и в голову не пришло его убрать.

Он висел, покрытый паутиной, и только я знала, что раньше он был милым свежим букетиком.

Я сняла его с балки, вынесла на улицу и швырнула высоко в осеннее небо, как невеста, бросающая свой букет.

XXIX

Я столкнулась с учителем на краю леса. Я собирала груши. Он приехал к нам всего две недели назад, закончив академию Ньюкерка, и вышел прогуляться осенним вечером. Он появился неожиданно из-за угла. Я отпрянула и спряталась за деревом, но он все равно меня заметил и снял шляпу. Про себя я прозвала его Долговязым. Его лицо было цвета молодого сыра, непослушные волосы все время падали на глаза, и ему приходилось их откидывать назад. Это был учитель, от которого сбежал Даррелл. Кому, интересно, повезло больше?

Он рассматривал меня как отрывок с латыни, который ему предстояло перевести.

– Добрый вечер.

Он разговаривал со мной.

Я бросилась бежать, уронив груши.

Он за мной.

– Постойте, девушка! Простите меня!

Для своего роста он оказался довольно проворным, и ему удалось схватить меня за руку. Его прикосновение удивило и насторожило меня. Я сжалась как пружина. И все-таки его рука была живой. Как будто это ты прогуливался свежим вечером и захотел со мной поговорить.

– Ради бога, простите меня, – сказал он, глядя на меня с высоты своего роста. При звуке его голоса во рту у меня появился кислый привкус. Он все еще не выпускал мою руку, хоть я и пыталась ее вырвать. У него был высокий, влажный от пота лоб.

– Меня зовут Руперт Джиллис.

Я могла бы ответить ему по-своему и тем самым положить конец дальнейшим попыткам Руперта Джиллиса со мной поговорить.

Все равно горожане его очень быстро просветят.

XXX

Росвелл переживал не лучшие времена.

Болезни были частыми гостями. Дети простужались на холодном и влажном воздухе. Зимы были суровыми и долгими. Мороз вполне мог погубить весь урожай.

Мы вынуждены были вести постоянную войну с переселенцами. Твой отец стал нашим героем.

Как-то засушливым летом пожар погубил треть домов в городе.

Однажды взорвался арсенал, и нам стало нечем защищаться.

В вашей семье разразился скандал.

Как-то летом одна за другой с интервалом в несколько дней пропали две молодые девушки.

XXXI

«Предательница», – говорил он, втыкая нож в стену дома, загоняя его все глубже и глубже.

Это все, что он мог сказать.

Его жена сбежала с любовником в Пинкертон, а может, и в Вильямсборо. Возможно, они до сих пор так и живут в любви, или разругавшись, расстались.

Они уехали. А он, красавец-полковник национальной гвардии, процветающий фермер, так и не смог утолить своей жажды.

И скромная вдова Михаэльсон чуть за тридцать, без детей, мастерица печь хлеб, его не заинтересовала.

Как жаль.

Он грыз себя много лет.

Пока не сошел с ума.

XXXII

Сначала он напивался, чтобы забыть о неверности жены, потом он поджег дом и убежал в лес. Его куртку нашли у водопада, в нескольких милях от деревни.

Для деревни его смерть стала печальным событием. Никто не связывал ее с угрозой. С отшельником, поселившимся в нескольких милях к северу по течению реки.

С Лотти Пратт, чье обнаженное тело нашли в реке.

С Джудит Финч, вернувшейся домой через два года, полумертвой, безумной, с наполовину отрезанным языком.

XXXIII

Вдовец Авия Пратт потерял все зубы и половину разума. После очень тяжелого путешествия из Англии он потерял жену, и Лотти стала для него всем. Она была послушной девочкой, которая выполняла его поручения. А теперь, как сказал священник, он высох как дерево, лишенное ветвей.

Встречаясь со мной на улице или на воскресной службе, он никогда не смотрел мне в глаза.

Я вернулась, и для Авии Пратта было невыносимо, что я осталась жива.

XXXIV

В последний раз полковника видели живым в ночь, когда пожар уничтожил его дом. Такого пожара раньше никто не видел. Раздался взрыв, и стены превратились в пепел еще до того, как сбежались люди. Когда все было разрушено, он ушел туда, где никто его не смог бы найти.

В ту ночь тебя не было. Начинались весна и сезон рыбалки, и ты со своим щенком пошел собирать ночных выползков.

Вся деревня в ночных рубашках сбежалась на шум. Как будто сам Сатана проделал в земле огненную дыру, чтобы забрать очередного грешника.

Ты побежал обратно, держа в руках банку с червями. Увидев, что случилось с твоим домом, ты уронил ее, и в свете фонарей, которые принесли с собой люди, было видно, как они расползаются.

XXXV

Мама с папой проводили тебя к нам и уложили на кровать Даррелла.

Спать ты не мог. Мы тоже.

Папа всю ночь поддерживал огонь в очаге. Ты упал в кресло и сидел так, а папа обнимал тебя за плечи, и у твоих ног свернулся Джип.

Ты остался в нашем доме на несколько месяцев, пока папа не организовал жителей деревни, и на том месте, где раньше стоял твой дом, они построили тебе небольшую хижину. Он помогал тебе пахать и сеять пшеницу, убедил городской совет разрешить установить надгробный камень в честь отца рядом с церковью. Ты любил моего папу за все, что тот для тебя сделал.

В то лето я часто видела тебя у ручья. Ты опускал в него ноги и глядел на воду ничего не выражающими глазами. Я садилась рядом, и мы смотрели на ручей вместе.

Тогда мне исполнилось двенадцать, а ты был тощим долговязым подростком.

XXXVI

Я вернулась домой в один из летних теплых вечеров, когда солнце золотит окрестные поля и холмы за забором. Мне казалось, что никогда больше я этого не увижу.

Даррелл вырос, но так и остался мальчишкой, увидев меня, он завопил. Мама рывком распахнула дверь, вытирая руки о платье и подобрав юбку, бросилась ко мне, повторяя мое имя.

Она прижала меня к себе и начала ощупывать каждую часть моего тела.

Потом остановилась и обхватила мою голову руками.

Ее рот искривился от рыданий.

– Ты вернулась. Слава Всевышнему. Ты вернулась.

Я уткнулась ей в лицо, пахнущее летним солнцем.

– Где ты была, детка?

Мои губы сами собой раскрылись, но я тут же снова крепко сжала их.

– Скажи мне.

– Я гхагх…

Ее взгляд застыл. Она схватила меня за лицо, заставила откинуть голову и, преодолевая мое яростное сопротивление, разжала сильными большими пальцами челюсть.

С криком она отпустила меня. От неожиданности моя голова мотнулась, но я снова выпрямилась.

Зажав обеими руками рот, она стояла, и глаза ее были размером с летнюю луну.



XXXVII

Я не верю в чудеса. Он сказал, что к нему явилась Пресвятая Дева и сказала не делать этого, не забирать у меня жизнь.

Мама бы назвала это католическим бредом.

И тогда он отрезал мне язык.

XXXVIII

Однажды в конце лета, когда ты еще жил с нами, сидя у ручья, я обрывала лепестки цветов и бросала их в бурлящую стремнину.

Цветов больше не осталось, я стала бросать в ручей траву, но вдруг появился ты с огромным букетом.

– Похоже, у тебя все уже кончилось, – сказал ты.

Я засмеялась и сунула нос в букет.

– Хочешь, присоединяйся. Ты принес так много цветов, что хватит для двоих.

И тут ты улыбнулся. Зеленый лучик, пробившийся сквозь иву, пробежал по твоему лицу. Я вдруг осознала, что впервые, после той ночи, когда сгорел твой дом и ты остался один, ты улыбаешься.

Я слишком долго смотрела на лучик на твоем лице. Твои щеки покраснели. Ты сел, взял цветок, оторвал от него лепесток и уронил в поток.

Когда цветы кончились, мы просто смотрели на воду. Ты взял меня за руку и держал ее. Я не чувствовала никакого волнения, мне просто стало очень спокойно среди ивовых веток, колышущихся словно перья птицы, у ручья, несущего свои воды к морю.

XXXIX

Я собирала виноград на восточной окраине города. Пробивая себе ножом проход сквозь густые заросли, я чуть не отрезала себе палец. Мама велела набрать две полные корзины на вино. Ты пока еще не принадлежал Марии, и я решила, что принесу тебе подарок и оставлю на твоем крыльце. Хотя нет, лучше я войду к тебе в дом и положу его в одну из кастрюль. Прощальный подарок, тайна, над которой ты будешь думать.

Какое мне дело, если это кого-то шокирует? Я сама всех шокирую. То, что со мной сотворили, шокирует. Я отличаюсь от всех, я – отклонение от нормы. Я оставлю для тебя виноград в твоем собственном доме.

Топот копыт сорвал мой план, и я спряталась в зарослях кустарника. Клайд Олдруз оседлал пасшуюся неподалеку от караульной будки лошадь и, припав к ее спине, яростно гнал ее вперед с искаженным от страха лицом.

XL

Пронзительный звон церковных колоколов заставил всех жители деревни оставить дела и собраться на площади. Я, задыхаясь, со всех ног помчалась в город, висящая на шее корзина больно билась о подбородок.

На площади у позорного столба собралась целая толпа горожан. Обычно здесь мы наказываем преступников, но на этот раз на постаменте стоял Клайд Олдруз, снова и снова повторяя свои новости.

Корабли на горизонте, в двадцати милях к востоку.

Разведчик сообщил обо всем капитану Рашу.

Три корабля, которые наверняка везут не ситец.

XLI

Мужчины в городе умолкли. Женщины зашептались о войне. Гуди Праетт заскочила к нам по дороге в город и рассказала маме последние новости. На этот раз она даже не стала дожидаться своей законной чашечки желудевого кофе, которую получала как плату за последние городские сплетни.

Англичане на своих кораблях могут дойти по реке почти до самого города и высадиться у Росвелл Лендинга, откуда рукой подать до Росвелла и наших богатых ферм.

Они прольют нашу кровь, чтобы забрать все, что у нас есть. Мы знаем, что они не забыли о поражении тридцать седьмого года.

Хотя город и потерял арсенал, у каждого из нас было свое личное оружие: мушкетоны, кремневые ружья, дробовики, пистолеты. Девяносто ружей против многих сотен. Девяносто мужчин с пулями и порохом, готовых пролить свою кровь. Девяносто голов, готовых пожертвовать собой, чтобы противостоять разбою, но способных продержаться едва ли дольше получаса.

Росвелл не увидит завтрашнего заката. Не останется ни вдов с печальными глазами, ни седых стариков, ни толстоногих ребятишек. Разве что молодых женщин могут пощадить. Здоровых и красивых.

Мария так и не станет твоей.

Хоть я и не испытываю из-за этого радости.

Она достанется кому-то другому.

XLII

Мужчины посмотрели на капитана Раша, которого пробил пот, а потом на тебя. В воздухе витал вопрос: кто поведет нас теперь, когда с нами нет полковника Уайтинга? Мы верили в него как в бога. Помните тридцать седьмой год, когда он разгромил захватчиков?

И они обратили взгляды на тебя, его сына и наследника, тебя, который в жизни никого, кроме оленей, не убивал.

XLIII

Кто-то предложил спрятаться в лесу, быстро собрать урожай и погрузиться в повозки. Пусть женщины вместе с одеждой, утварью и самым необходимым из еды уезжают как можно дальше на восток. Но что делать со стариками, младенцами и детьми? Женщины не справятся без помощи.

Другие говорили о том, что нужно послать гонцов в Пинкертон, Честер и Кодвол с Фермотом и попросить о помощи. Но сколько бойцов можно собрать из других городов? Разве они захотят приехать сюда вместо того, чтобы встречать врага на своих полях?

Смогут ли они добраться вовремя?

Я бегала от дома к дому, разнося яйца, бутылки с молоком, записки, выполняла разные поручения, а еще ходила и слушала. Никому и в голову не приходило придерживать при мне язык.

Заскочив домой, я увидела в маминых глазах огромное желание узнать, что же я там такого увидела или услышала. Но и это не могло нарушить установленное ею железное правило, которое запрещало мне раскрывать рот.

Даррелл сидел в амбаре и точил папин старинный штык. Сегодня он не стал обзывать меня червяком. Он вообще не произнес ни слова.

Ты был в доме Марии, разговаривал с ее отцом и другими стариками. Здесь же находились Леон с Джудом вместе со всеми совершеннолетними мужчинами деревни.

Мария сидела на пне в лесу.

Она тоже меня увидела.

Ее прекрасные глаза были красными и опухли от слез.

Сама не знаю, что на меня нашло, но мне захотелось что-то для нее сделать. Я сорвала самое красное яблоко с ближайшего дерева и положила ей на складку юбки.

Уходя, я услышала за спиной, как ее жемчужные зубы вгрызаются в мякоть.

XLIV

Пастор Фрай со ступеней церкви уговаривал собравшихся женщин верить в божий промысел. Чудеса случаются. Река может замерзнуть. Их всех может свалить болезнь. Небесные стрелы поразят их корабли. Нужно лишь молиться.

Женщины, обычно восхищенно внимавшие каждому звуку его голоса, одна за другой уходили прочь, пока я не осталась посреди пыльной улицы в полном одиночестве.

Пастор набрал в легкие воздуха и увидел меня. Выдохнув, он повернулся ко мне спиной и вошел в церковь.

XLV

Я прошла мимо твоего пустого дома. Ты все еще совещался с мужчинами. Корзина с виноградом была при мне, я открыла дверь и на цыпочках вошла внутрь. В доме было так чисто, как будто в нем уже появилась хозяйка. Бревна, из которых сложили новый дом на месте сгоревшего, сияли желтизной, как будто их только что обтесали. Пахло свежим деревом и старым пожарищем.

Последние новости чуть не заставили меня отказаться от моего маленького сюрприза. Я сняла с крюка кастрюлю и насыпала в нее целую гору винограда из моей корзины. Пальцы стали фиолетовыми от сока.

Кто-то потерся о мои ноги. Я улыбнулась. Джип яростно вертел хвостом, приветствуя меня. Я нагнулась и почесала ему за ушами.

Вдруг я услышала чьи-то шаги и замерла.

Ты вышел из спальни и, увидев меня, подпрыгнул, заорал и уронил ботинки.

Я тоже закричала от ужаса. Оставив корзину на столе, я бросилась бежать.

Ты был голым. Наполовину голым. В одних брюках и подтяжках. Ты поймал меня за руку у самой двери.

– Подожди, – окликнул меня ты, подбирая с пола брошенную мной корзину, и начал смеяться. – Спасибо за виноград. Перед уходом я обязательно его съем.

Вспомнив, что ты отправляешься на войну, ты сразу стал серьезным.

Если я сейчас же не убегу, ты увидишь, как мои глаза наполнятся слезами. Твое обнаженное тело всего в нескольких дюймах от моего лица. Я не видела твоей кожи с тех самых пор, как мы купались с тобой в ручье. И теперь не нужно.

Ты здесь, и явно меня не ждал. Пусть бы Мария вообще никогда не родилась на этот свет! Пусть бы меня не украли. Пусть бы не было войны!

Я не могла больше оставаться и не знала, как уйти.

Ты потянулся и достал с верхней полки мушкет и с ним какой-то деревянный ящик. Сбоку виднелись написанные черной краской буквы. Я ухожу, ухожу сейчас же, но ящик заставил меня замешкаться. Я уставилась на буквы.

Ты заметил, как я их разглядываю, и заинтересовался.

Уже давно прошло то время, когда мне нужно было уходить, и вот наконец собрав в кулак всю силу воли, я сделала это.

XLVI

П, О. Кажется, там было еще Р.

Ящик, Задняя часть ящика. Я помню тот ящик и еще много таких же. Они сложены в штабели вдоль стен подвала. Но я никогда не видела на них букв.

П, О, а еще мне помнится, что там была Х.

П, О и, кажется, Р и Х.

Он притащил их ко мне рано утром, когда я еще спала, и поставил рядами вокруг. Это было похоже на решетки тюрьмы.

– Не трогай ничего, – сказал он. Не зажигай свеч, если хочешь дожить до завтра.

Я послушалась, хотя меня меньше всего интересовало, наступит ли завтра или нет.

П, О, Р, Х.

Свечи.

Порох.

XLVII

Я вспомнила слово. Мужчины отправятся к Росвелл Лендингу, в четырех милях к востоку на берег реки. Там они будут ждать тех, кого созовут гонцы – мальчишки в рубахах с вышитым посланием на спинах. В Росвелл Лендинге они попытаются удержать противника так долго, насколько хватит пороха и патронов.

В кузне кипела работа: Гораций Брон переплавлял все железное, что мы могли найти, в пули для мушкетов. Женщины тащили сковородки, мужчины – гвозди, инструменты и подковы.

Женщины должны собрать детишек и ночью переправить их в Охотничий приют в восьми милях к юго-западу. Мы очень надеемся, что захватчики туда не дойдут, по крайней мере до весны.

Даррелл пойдет с мужчинами, мама останется здесь, чтобы лечить раненых. Мама – храбрая женщина. Вполне возможно, что захватчики доберутся до нее раньше, чем раненые. Она уже не молодая, но и не старая, и очень сильная. Когда она улыбается, ее можно назвать красивой. Я боюсь за нее.

Про меня все забыли, я могу делать все, что захочу.

Никто не ест. Никто не спит. Ты привел Джипа к нашему дому и привязал к дереву. Он выл полночи, пока я не вышла, не отвязала его и он не устроился у меня на коленях.

И вот наступило утро. Я подоила корову. Вымя набухло и явно болело. Про нее тоже забыли. Вот что делает война.

Я сняла сливки, собрала в лесу поздней черники и смешала в миске для Даррелла. А еще добавила сахара. К чему его сейчас беречь?

Я побежала за ним. Он все еще оставался в городе, ждал армию, как будто ей было откуда взяться.

Я тронула его за плечо. Он подпрыгнул и выставил вперед руки, готовый сражаться. Но это всего лишь была я. Даррелл сник. Я протянула ему миску.

Он посмотрел на меня и закрыл глаза руками. Я видела, как дрожат его губы.

Под недавно выросшими пшеничными усиками скрывалось все та же детская мордашка, которую я когда-то умывала и целовала.

Мне хотелось сказать ему: «Не ходи туда, братик, останься, беги отсюда. Поиграешь в солдатики как-нибудь в другой раз».

Он выпил сливки с ягодами, вытер губы и поцеловал меня. Я похлопала его по спине, взяла миску и отправила его на войну.

XLVIII

Ты был здесь, ставил так называемых бойцов в шеренги. Ружье болталось за плечом, к поясу был подвешен мешочек с порохом. По твоему приказу перемещались люди и орудия, где ты этому мог научиться? Твоя челюсть была решительно выдвинута, но в глазах сквозило беспокойство. Я запоминала твою осанку, походку, твои кивки и то, как поднимались и падали твои брови, когда ты говорил.

Ты стал командиром, и Росвелл тебе подчинялся. Отбросив всякие церемонии, женщины трогали тебя, желая удачи и благословляя того, кто ведет их мужей на войну. Осмелюсь ли и я дотронуться до тебя? Сердце неистово бьется в груди. Еще несколько шажочков – и я смогу прижаться к твоему рукаву. Сегодня никто меня за это не осудит.

Но ты засунул пальцы в рот и свистнул, бойцы выстроились в колонны. Все стали прощаться, и ты увел мужчин прочь из деревни. Женщины зарыдали в голос, стали обниматься и потихоньку расходиться по домам. Я повернулась и побежала по улице, чтобы поплакать в одиночестве.

XLIX

Как-то давно Даррелл прочитал маме об одной французской девушке. Она услышала ангельские голоса, сказавшие ей, что она должна спасти свой народ от англичан. Она переоделась в мужскую одежду и стала пламенно призывать народ подняться на войну. Собрав армию, она победила захватчиков во имя любви к родине. За свою смелость и страсть позже она была объявлена еретичкой и ведьмой и сожжена на костре.

Разве я люблю тебя меньше, чем она свою родину?

Только я не могу говорить.

L

Сегодня они придут. Сегодня они убьют тебя.

Сегодня весь день мы ждали. Это было похоже на агонию.

Все утро я по просьбе мамы собирала в лесу хворост. Его требовалось много, очень много. Чтобы стирать, мыть, варить травяные кровоостанавливающие настои. В лесу нет столько хвороста и столько трав, чтобы заставить окровавленное, остановившееся сердце вновь забиться.

Но мы должны стараться.

И я собирала дрова, радуясь, что двигаюсь. Я ломала и выкручивала покрытые мхом, изъеденные жуками ветки упавших деревьев. Они будут плохо гореть, но ничего другого мне не попадалось. Топорик взял с собой Даррелл.

В деревне было спокойно. Спокойствие – это единственно, что нам остается, чтобы держаться.

Женщины с детьми и стариками, которые могли самостоятельно передвигаться, уехали. Остальные собрались в кузне Горация Брона, как в крепости. Юнис Робинсон с сестрами и племянниками уехала в лес. Мария осталась. Она тоже оказалась храброй или же безрассудной.

А мои мысли находились в четырех милях отсюда с тобой. Где ты? Что ты делаешь? Сидишь в зарослях, отмахиваясь от комаров, надеясь, что гонцы вернутся, и ждешь, когда из-за поворота появятся корабли?

LI

Гуди Праетт нашла меня у тропинки, где я собирала палки. После долгих лет, проведенных на солнце, ее лицо стало сморщенным как высохшее яблоко. Спина согнулась как пастуший посох. Ее не пугали даже захватчики. Ничто не могло напугать Гуди Праетт. Даже мой отрезанный язык.

– Почему ты все еще здесь? – спросила она. – Почему ты не уехала вместе со всеми? Гуди Праетт старая, а у тебя еще вся жизнь впереди.

Она всегда говорила о себе в третьем лице.

Я постучала по губам пальцем.

– Глупости, – сказала она. – Беги, догоняй повозки!

Я покачала головой.

– Твоя мать тоже осталась, – она как будто стыдила нас. – А твой недоросль-братец ушел воевать. В вашей семье нет идиотов, но у вас явно не хватает здравого смысла. Можешь так и передать своей матушке. Погоди-ка, да ты ведь не можешь. Во всяком случае, так говорят. Тогда с добрым утром тебя.

LII

Джип жалобно выл и скулил у дерева. Я попробовала утешить его молоком, но у него совсем не было аппетита. Полными тоски глазами он смотрел сквозь лохматую челку и ждал, когда ты вернешься. Бедный пес, он не знал, что ты можешь никогда не вернуться.

LIII

Как я могла бродить по лесу, когда ты шел навстречу гибели? Я нашла папин надгробный камень и постояла у него. Я глубоко вдыхала воздух, чтобы как можно дольше почувствовать жизнь.

Пока ты жив, неужели я не могу хоть что-то сделать?

Спасение. Если не от Господа, то откуда?

Отец, отец ты жил и умер, поговори со мной, если можешь, если способен.

Перед глазами мелькнул калейдоскоп образов: порох, ящики. Его нож, его лицо.

Арсенал. Украденный арсенал города.

Взрыв, который скрыл все следы. Беглый полковник, которому очень был нужен порох.

Рожденный воевать, теперь вооружен.

Пропавший арсенал. Я два года прожила в украденном арсенале.

Меня пробрала дрожь, и я опустилась на колени.

LIV

Вот бы кто-нибудь его нашел и забрал. Вот бы кому-то хватило отваги отдать за это жизнь.

LV

Это нельзя назвать отвагой. Если это сможет тебе как-то помочь – можно выбрать и смерть.

Умрешь ты – умру и я. Если ты останешься в живых, ты женишься, как я буду ходить каждый день мимо твоего дома и видеть там Марию? Я не хочу омрачать твою новую жизнь своим присутствием. Ты должен жить даже, если твоя женитьба разобьет мне сердце.

Я могу сделать так, чтобы река забрала меня, как когда-то забрала Лотти, а ты все равно погибнешь еще до заката.

Мне известно, где обитает тот, кто способен спасти тебя и город. А я могу дать ему то, что он хочет.

LVI

Через несколько часов все, кого я знаю, будут уничтожены.

Все, кто смеялся надо мной, не обращал на меня внимания, фыркал в мою сторону с момента моего возвращения.

Но даже они достойны жертвы.

LVII

Пока не поздно, пока страх не заставил меня передумать, нужно спешить. Но проходя мимо моей ивы, я все-таки забралась на нижние ветки и вспомнила.

Лотти знала, что меня, как и ее, можно найти здесь. Это было наше тайное убежище, в котором мы могли пошептаться. Я показала ей настоящее яйцо малиновки, она – гребешок, который нашла в вещах покойной матери.

Когда она пропала, я знала, что она сбежала из дома. Две ночи я ждала ее здесь. Она наверняка рассказала бы мне о своем парне. Я ждала потому, что беспокоилась, и еще не могла представить, с кем из городских парней она встречалась.

Она пришла сюда ко мне в ту ночь. Сидя на дереве, я видела мужчину, но лицо его было скрыто. С тех пор я часто вижу его в ночных кошмарах, иногда мне кажется, что это происходит не с Лотти, а со мной.

Когда все закончилось, я спустилась с дерева, чтобы посмотреть, можно ли что-то сделать. Это было последнее, что я сделала по своей воле.

Я слезла с ивы и пошла тем же путем, что и той ночью.

LVIII

Я отправилась по течению ручья до места впадения в реку, потом повернула на запад, гораздо выше по течению, чем находился сейчас ты.

Я дошла до порогов, где течение становилось широким и вода текла среди камней, по ним-то я и смогла ее перейти.

Я прислушалась, но ничего, кроме рева воды, ветра, шороха сухих листьев и крика улетающих на юг гусей, не услышала.

Выстрелов пока не слышно.

LIX

Я не верю в чудеса, но если очень нужно, девушка вполне может сделать их собственными руками.

Даже если потребуется прибегнуть для этого к помощи самого дьявола.

LX

Чудо: теплый летний день, твое лицо с золотисто-зелеными глазами, которое ты подставляешь свежему ветерку, гуляющему по пшеничному полю. Твои руки обнимают новорожденного ягненка и обтирают его от плодной оболочки.

Эти руки, лицо принадлежат мне – этого чуда не будет никогда.

LXI

Гуси летят на юг за солнцем, перекликаясь друг с другом над рекой. Переселенцы им не опасны, им опасен меткий стрелок, но они, счастливые, не знают страха. Свобода принадлежит им до конца жизни.

Им неведомы мучения, одиночество и боль.

Белки суетливо спрятались в дупле. Кролики, понюхав воздух, убежали. Мне дорогу перебежала лисица.

Потом все вокруг замерло. Земля задрожала. Стук копыт стремительно приближался. Я спряталась под нижними ветками красного клена. И очень вовремя – мимо стремительно промчались угрюмые всадники. Сквозь темно-бордовые листья мне было видно, как на юг в том же направлении, что и гуси, к Росвелл Лендингу промчались двадцать три всадника.

Я закрыла глаза и увидела тебя. Наверняка твое сердце сильнее забьется от радости, когда ты их увидишь. Но как упадет твой дух, когда ты осознаешь, насколько же их мало!

Как хочется все бросить и помчаться за всадниками к тебе. Если бы ты мне позволил, я бы расцеловала тебя, прогнала прочь твои страхи, прижалась бы к тебе изо всех сил, я бы умерла рядом с тобой, и считала бы себя самой счастливой на свете.

Разве я могу умереть счастливой, если тебя убьют?

Я снова вышла на тропинку, поцарапав лицо и руки о грубую кору, и поспешила вперед.

LXII

Я думала о реке, по которой вражеские корабли доплывут до тебя.

Река принесла Лотти домой, но Лотти погибла совсем не в реке.

Я знаю это.

LXIII

Теперь, оказавшись ближе к нему, я с ужасом думала о его лице. Я шла по давно забытому маршруту и не могла вспомнить его. Вдруг он умер? Раньше это подарило бы мне покой, но теперь – господи помоги! – он мне нужен! Он!

Все изменилось здесь. Деревья стали толще, кустарник разросся, и все-таки я узнала узкий проход, небольшую расщелину в скале, которая, казалось, никуда не ведет. Это дверь в юдоль слез, поэтому ее все эти годы никто не обнаружил.

Я пригнула голову и юркнула в щель. Теперь я ясно представила себе его лицо застывшее и тяжелое. Я сморгнула, чтобы прогнать воспоминание о нем. Подобрав с пола темной пещеры два камня, я сжала их в руках. Только бы моя решимость и гнев не покинули меня в этот момент.

Вкус крови, крик боли, последние внятные слова, сорвавшиеся с моих губ, желтые пьяные глаза, его огромная, тяжелая фигура, запах и руки, разжимающие мне челюсть, чтобы забрать мой голос.

Туннель закончился, и солнечный свет ослепил меня.

Я могла бы еще повернуть назад, но дома нашла бы одни развалины.

LXIV

В ту ночь, когда я добрела до дома, там было очень тихо. Мама молчала, Даррелл в нерешительности маялся рядом и выглядел, как испуганный зверек. В воздухе стоял густой запах алкоголя, который напоминал мне больше о полковнике, чем о доме. Папы не было.

Я показала рукой на его стул.

Даррелл покачал головой.

Я ждала.

– Он умер, – сказал Даррелл.

Только не папа. Я думала, что смерть никогда не придет за ним.

Все это время мне казалось, что умру я.

Папы нет. Мама не в себе от горя. Пустой папин стул, пустое место в кровати. Ее глаза смотрели на меня и говорили: «Это ты во всем виновата».

– Он умер от горя, – сказал Даррелл, на его лице было осуждение. – Он тебя все время искал. И заболел.

Сколько я молилась, чтобы он меня искал? Я знала, что он меня ищет, но молилась, чтобы нашел.

– В реке нашли твои вещи, – проговорил Даррелл, – почему они там оказались, а тебя не было?

– Заткнись, – прикрикнула на него мама, и Даррелл послушался.

Папа бы встретил меня совсем по-другому, он больше никогда меня не обнимет. Хотя, по правде говоря, я и не думала, что мне доведется встретиться с кем-то из моей семьи.

На столе была еда. Никто не предложил мне поесть. Я схватила кусок хлеба и впилась в него зубами. Они с ужасом наблюдали за мной. Я уже забыла, как ела раньше маленькая Джудит, ведь ей не требовалось перетирать пищу как корове, а потом обильно запивать образовавшуюся кашу, чтобы проглотить. Я отвернулась.

Мама постелила на мою кровать простыни. Она заворачивала в них мотки шерсти. Она проследила взглядом, что я смотрю на полки с сидром и виски. Если раньше алкоголь гнали для себя, теперь это стало для них источником существования. Она не смотрела на меня, но встряхнула и перевернула простыни, потом отодвинула занавеску и ушла туда, где сейчас спала в одиночестве.

Я обнаружила старый сундук, где все еще хранилась моя одежда. Она напомнила мне о том счастливом времени, когда был жив отец и никто еще не отнял у меня чувства гордости. Их не выбросили, и это говорило о том, что они продолжали надеяться. Мама не стала избавляться от всего, что напоминало обо мне. Я почувствовала, как глаза наливаются слезами, с трудом влезла в ставшую тесной ночную рубашку, легла в кровать и стала смотреть в окно на луну.

LXV

Ночью я проснулась и как призрак молча встала у занавески, за которой пряталась родительская кровать. Через ветхую, усыпанную пятнами ткань я увидела, как лунный свет упал на маму. Свернувшись калачиком, она лежала лицом к стене и гладила папину подушку.

LXVI

– Сбивай – не останавливайся, дочка, иначе твердого масла у тебя не получится, – частенько говорила она мне. – Руки и зад хорошей жены должны быть крепкими!

Я знаю, что у нее сильные руки. Крепкие сухожилия тянутся от запястий к локтям. Изредка мне удавалось увидеть ее кожу, пока руки порхали над работой. Зад оставался худым и крепким, она носила платья, размеру которых могла бы позавидовать молодая женщина, и в то же время ее ни в коем случае нельзя было назвать хрупкой. Она всегда была проворной и умелой. Вещи вокруг нее буквально оживали.

Когда-нибудь, думала я про себя, я стану такой же, как она.

LXVII

Мне хотелось попросить у нее прощения. За то, что я сбежала из дома, чтобы встретиться с Лотти. За то, что меня не было так долго и я причинила ей боль. За то, что папа заболел, разыскивая меня. За то, что она стала такой.

– Па-ти.

Услышав это отвратительное мычание, мама вздрогнула.

– Лучше молчи, – сказала мне она, – звучит по-идиотски.

Несколько дней она никому не рассказывала о моем возвращении, и даже Даррелла заставила молчать. Когда это стало невозможно держать в секрете, она отвела меня в сарай и сказала:

– Ты вернулась калекой. Бог знает, как такое могло с тобой случиться. Но в деревне будут тебя бояться. Люди скажут, что ты проклята. Некоторые мужчины могут захотеть воспользоваться этим. Я знаю, что несу ответственность за свою плоть и кровь, и буду тебя защищать. Но ты будешь меня слушаться и вести себя, как подобает девушке. Если я услышу про тебя хоть одно слово, которое заставит меня стыдиться – будешь спать здесь – с граблями и лопатами!

Где руки, которые обнимали меня, когда я возвращалась с прогулки? Где глаза, которые мне улыбались, глядя на испеченные мной кривые лепешки или неровные стежки на шитье?

– Ты меня знаешь, – сказала она, поднимая меня за подбородок, чтобы я посмотрела ей в глаза, – я – человек слова.

Преодолевая сопротивление ее пальцев, я попыталась кивнуть.

– Тогда ладно.

LXVIII

Он отослал меня обратно с такими словами:

– Я дважды пожалел тебя. Никому обо мне не рассказывай, иначе я взорву весь ваш Росвелл и отправлю прямиком к Господу в рай, куда все так стремятся.

LXIX

Никогда еще Росвелл не был так взбудоражен, как в тот день, когда все узнали новость: Джудит Финч вернулась домой, живая, но немая.

Мама пыталась прятать меня в доме, но Гуди Праетт пронюхала обо мне.

Приковыляв к нам с утра пораньше, она шестым чувством почуяла что-то странное. Правдами и неправдами она пролезла в дом, якобы на чашку желудевого кофе, отдернула занавеску и увидела меня на маминой кровати.

– Так-так, – сказала она, – да это же не кто иной, как малышка Джудит, которая так долго пропадала. И почему это вы держите такую хорошую новость в секрете?

Все было кончено. Что бы мама ни говорила, ей все равно не удалось бы заткнуть рот Гуди Праетт. Я была рада. Наконец-то мы можем выйти.

Весь день в дом шел поток любопытствующих, пока мама не отправила меня в кровать и не сказала всем, что я очень больна.

Ты тоже пришел этим же вечером с полей вместе с Джипом. Я вылезла из кровати, оделась и вышла на улицу посидеть.

Джип тут же подбежал ко мне, часто дыша, положил голову мне на колени. Он признал меня быстрее, чем ты.

Увидев, что я смотрю на тебя, ты остановился. Мне кажется, что ты испугался. Я помахала рукой, и ты подошел.

За два года ты превратился в настоящего мужчину. Я оглядела себя и осознала, что и меня они превратили почти в женщину. Вообще-то, я должна была убежать в дом от смущения и скромности, но не могла.

Два года я жила мыслями о тебе, и вот теперь ты стоял рядом, похожий и непохожий на самого себя. Как будто мы оба раздвоились: став взрослыми незнакомцами и в то же время оставаясь все теми же детьми.

Ты не мог заставить себя посмотреть мне в глаза. Ты наблюдал за Джипом, погнавшим по кустам кролика.

Я ждала, когда ты начнешь говорить. Интересно, почувствовал ли ты мое смятение?

– Хороший вечерок, – произнес ты после целой вечности.

Я оглянулась. Действительно, он по многим причинам был хорош.

– М-м-м, – ответила я.

Только после этого ты посмотрел на меня.

Мой голос заставил тебя повернуться. До тебя, конечно, уже дошли все новости обо мне. Я опустила глаза.

Но ты удивил меня.

– Я знал, что ты вернешься.

Знал?

Тогда ты знал гораздо больше, чем я.

– Люди говорили, что ты погибла, но я…

Я посмотрела на тебя, и наши взгляды встретились.

Что ты сказал, когда другие говорили, что я мертва, Лукас? Чего ты хотел?

Я слышала, как тяжело ты вздохнул, я почувствовала твою грусть. Интересно, мечтал ли ты когда-нибудь обо мне так, как я мечтала о тебе? Вот я вернулась, правда, не такая, как раньше.

– Я…

И все-таки как мило, что ты сожалеешь о том, что со мной случилось.

– Я рад, что ты вернулась.

И мы стали смотреть на двух голубей, которые гонялись друг за другом в небе.

LXX

После того как я вернулась, меня попросили прийти на городской совет. Остальных не пустили, чтобы не смущать меня.

Мама сидела на церковной скамье за моей спиной. Старейшины расположились на возвышении, а я в одиночестве на стуле перед ними внизу. Они придвинули ко мне маленький столик и дали бумагу, ручку и чернила. У меня живот подводило от страха. Их горящие глаза напоминали мне те, что я никогда не смогу забыть.

Помни, я дважды тебя пожалел.

– Мисс Финч, – сказал член городского совета Браун, – мы должны знать. Где вы находились все это время?

От смущения я крутила в руках ручку. Мои пальцы не знали, как ее удобнее взять. Я с трудом могла писать. Моим образованием занималась мама, которая и сама была не слишком грамотна. Она учила меня готовить, хозяйничать в доме, шить. Потом в Росвелл пригласили учителя из академии, но к тому времени меня уже там не было.

Я обмакнула перо в чернильнице и постучала им по краю.

– Не знаю, – написала я корявыми огромными буквами.

Браун продолжал:

– Вы не знаете названия места или не помните?

Не помню. Слова – как спасительная веревка, брошенная упавшему в колодец. Ими можно объяснить все.

Я печально покачала головой.

Они заерзали на стульях. Браун прочистил горло.

– Вы были лишены языка самым варварским способом, – сказал он. – Так кто же так надругался над вами?

Никакого сожаления в вопросе, правда? Отрезанный язык. Как сворованная сумка.

Я отодвинула от себя бумагу. Пусть я солгала, пусть согрешила, но я сделала это.

– Причинил ли этот человек вам боль каким-то другим способом?

Я окаменела, и, не отрываясь, смотрела на свои ботинки.

– Мисс Финч. Нам крайне важно знать. Вас никто не станет обвинять. Он лишил вас девственности?

Над головой нависали темные балки церковного свода, за спиной тянулись ряды скамей, там сидела лишь мама, которой тоже хотелось знать.

Нет, покачала я головой. Нет. Нет. Он не лишал меня девственности.

LXXI

Продираясь сквозь густые ветки, я поняла, что уже близко. Мое путешествие почти окончено, но самая трудная его часть еще не начиналась. Никогда не думала, что вернусь сюда по своей воле.

Вот она. Хижина. Я схватилась за дерево.

Это точно здесь. Она меньше, еще более ветхая. Или меня подводит память?

Над крышей вьется дымок. Он жив.

LXXII

Его нож воткнулся в дерево рядом со мной. Я упала на землю, съежилась и закрыла голову руками.

Дверь открылась, и я услышала приближающиеся шаги.

Я чувствовала, что он здесь, чувствовала, как на меня упала его тень.

Опустив руки, я посмотрела на него.

LXXIII

– Ты, – удивился он, поставил пистолет на предохранитель и вытащил из дерева нож. Он стоял против солнца, и его фигура казалась совсем темной. Я заслонила лицо рукой.

Он шагнул вперед и поднял руку с ножом. Я закрыла глаза. Я ясно увидела тебя, твои глаза с красными прожилками, побелевшие от гнева.

Я открыла глаза и встала. Он отступил назад. Ястреб испугался мышки, медведь – форели.

Он почти не изменился, только показался мне еще более высоким и сухим. Седая борода и волосы свисали почти до пояса. Тело стало еще более худым, но оставалось таким же жилистым и сильным. Время не победило его. В его мрачных, желтых глазах горело желание, ярость и стыд.

Взяв себя в руки, он оглянулся.

– Кого ты с собой привела?

Я покачала головой. Легкий ветерок, пробившийся сюда сквозь деревья, приятно холодил взмокшее тело. Он оглянулся вокруг, как будто ветер и шум подтверждали его подозрения о том, что я предала его.

– Что ты хочешь? – произнес он скрипучим голосом, поднимая ветки, оглядывая окрестности и пытаясь найти признаки засады.

Правило, которое установила мама, не может распространяться так далеко, к тому же он прекрасно знал, как звучит мой голос. Я попыталась сложить губы так, чтобы у меня получилось имя. «Вуках». При этих странных звуках меня саму передернуло.

Он нахмурился.

– Чего-чего?

«Вуках».

Он понял. Только чудовище, которое сделало чудовищем и меня, меня поняло. Он сдвинул брови.

– Лукас? Что с ним такое?

Я сжала воображаемый пистолет и сделала вид, что стреляю. Бам! Бам! Вуках. Жалкий звук, который из меня выходил, не имел ничего общего с твоим прекрасным именем.

– И что случилось с Лукасом?

– Въаги, – мне хотелось выть от бессилия. – Каабъи. Вайгха.

Он не понимал. Мне нужно заставить его.

– Вайгха! – закричала я. Горло, не привыкшее к такой нагрузке, начало болеть.

Враги! Корабли, война! Пойми же меня! Твой старый враг вернулся! Тот самый враг, с которым ты сражался много лет назад. Неужели это для тебя ничего не значит?

Смахнув слезы, я села на корточки и наклонилась к утоптанной в камень земле. Я хотела написать, но из-за паники не вспомнила, как это делается. Наверное, «я не знаю» было единственным, что я сумела накарябать.

Палкой я кое-как изобразила корабли, идущие по реке к Росвеллу.

Он смотрел на меня.

– Да я сделал из тебя художницу, как я посмотрю? – сказал он и хмыкнул. Это показалось ему смешным.

LXXIV

Я повернулась, чтобы уйти, но он схватил меня за руку.

– Погоди. Сколько кораблей?

Я пальцами показала, что три. Он кивнул и прищурился, что-то подсчитывая.

– Переселенцы.

Это был не вопрос. Я кивнула.

– Значит, они вернулись, чтобы уничтожить Росвелл. Как раз вовремя, – он скрипуче рассмеялся. – Мы же все время их к нам приглашали, разве не так?

Я протестующе замычала.

– Что, тебя потянуло погеройствовать?

Погеройствовать.

– Вуках!

Он пожал плечами, потом рассмеялся.

– Ты неровно дышишь к этому щенку? Уверен, что и ты ему нравишься, из тебя получилась славная девчонка.

Его жестокость попала в цель. Мы оба знали, что мое лицо самое невзрачное из невзрачных.

Я топнула по тому месту, где был нарисован Росвелл.

– Им нужна хорошая чистка, – сказал он. – Они не стоят того, чтобы их спасать. Какое тебе до всего этого дело?

Я постаралась, чтобы мое лицо не выражало ничего. Он наклонился и, обдав меня своим зловонным дыханием, прошептал:

– Почему-то я уверен, что они очень хорошо с тобой обращались.

Я по-прежнему старалась оставаться невозмутимой, но он-то знал, что его удар достиг цели. Отослав меня домой, он точно знал, как они будут ко мне относиться.

– Кто из них был добр к тебе? Назови хоть одного.

LXXV

– Посиди тут, – сказал полковник, – я согрею тебе чай.

Я замотала головой.

В стороне раздался какой-то грохот. Выстрелы не так далеко отсюда. Каждый из них может попасть в твою грудь.

Он понюхал воздух как голодный медведь и повернулся на звук.

– Ах! – Он услышал звук, которого так долго ждал, звук, как стрелка компаса для воина, которая всегда показывает на север.

Я тронула его руку и показала пальцем в направлении стрельбы.

Он покачал головой.

– Это не имеет ко мне никакого отношения. Лукас давно вырос и стал мужчиной. Он может сам за себя постоять.

Жестокость в его глазах лишь подтвердила его слова.

LXXVI

Какой же нужно быть дрянью, чтобы наплевать на собственного сына?

Он не пойдет. Ради тебя – нет. Ни из-за мести, ни из желания поохотиться.

Не могу сказать, что я ожидала чего-то другого.

Но я зашла слишком далеко, стоит ли мне продолжать? Я своими руками зажигаю костер, в котором сгорю как та французская девушка.

Два года, с тех пор как я вернулась, я наблюдала, как ты каждое утро открываешь дверь, как в твое горло льется холодная вода, слышала шорох листьев под твоими ногами, видела руки, направляющие плуг. Неужели все твои труды, вся жизнь прошли зря? Вся красота, которой ты украсил мою жизнь, так и останется неоплаченной.

Я схватила его за полу куртки.

– Иди, – сказала я ясно, – помохи Вукаху. Я буху с хобой.

Он повернул ко мне свое лицо, потер подбородок и оглядел меня с ног до головы.

– Если я выиграю для Лукаса его маленькую войну, ты останешься со мной?

Я не могла сглотнуть и лишь кивнула.

– В каком качестве?

Зачем он спрашивает?

Это слово у меня не очень получалось, но я его произносила сотни раз, когда думала о тебе.

Я прошептала его и сейчас.

– Повтори-ка снова, – потребовал он и, взяв меня за подбородок, заставил посмотреть ему в глаза. – В каком качестве ты здесь останешься?

– Жена, – выговорила я так, как смогла.

LXXVII

Его глаза загорелись. Он облизал губы.

– Обещаешь?

Я не ответила, тогда он кончиком пальца дотронулся до кончика рукоятки ножа.

– Те, кто не выполняет обещания, данные Эзре Уайтингу, обычно плохо кончают.

Я со страхом подумала о твоей маме, удалось ли ей найти счастье в любви?

– Это же касается и их семей.

Мама.

Что я наделала?

Я содрогнулась.

Но было поздно отступать. Поздно искать помощи в другом месте. Вот почему я пришла сюда.

Я кивнула и показала рукой на реку.

– Ихи!

Ухмыльнувшись, он стал торопливо собираться. Должна ли я себя чувствовать польщенной? Из-за угла хижины он вывел кобылу. Раньше ее тут не было. Она была серая в яблоко и очень красивая. Я не слышала, чтобы у кого-то в городе украли кобылу. Я ласково гладила ее по носу, пока он запрягал небольшую повозку. Как лошадь протиснется в щель, ведущую сюда?

Он исчез внутри хижины и вернулся с какими-то тюками и банками, упакованными в мешки, которые он перекинул через плечо. Он надел ремень с ножнами, котелком, кремнем и другими приспособлениями, назначения которых я не знала, но от этого не выглядевших менее зловещими. Он погрузил на повозку ящики с порохом и ружья. Внутри оставалось еще много, но повозка была уже под завязку полна.

Его движения стали стремительными, он чуть не дрожал от возбуждения. Меня качало от слабости и омерзения.

Он встал на пень, чтобы сесть в седло, и повернулся ко мне.

– Ты со мной?

LXXVIII

Выстрелы слышались в нескольких милях от нас.

Он спасет тебя, если захочет. Если ты еще жив.

Пусть это будет моей жертвой, моим костром. Я не слышала ангельских голосов, мне и твоего было достаточно.

LXXIX

Я сидела перед ним, и его немытое тело прижималось ко мне. Я изо всех сил сдерживала рвотные позывы.

Он направил кобылу к единственному выходу из долины, который я знала. Мы пробирались на север сквозь заросли кустарника и деревьев к сланцевой стене. Я перестала дышать. Здесь не было никакого выхода. Возможно, какой-нибудь юноша, способный лазить по скалам, и смог бы его найти, но не животное. Но лошадь перешагивала с уступа на уступ, таща за собой маленькую дребезжащую тележку по едва видной тропе. От ужаса я закрыла глаза. Она оказалась проворней, чем коза.

Мы пустились рысью. Я открыла глаза. Вы вышли. Потрясающее животное!

До реки оставалось едва ли полмили, но каждую секунду мы рисковали опоздать. Издалека все еще были слышны звуки, они пугали меня, но не внушали надежды. Бой продолжался. Скорее всего, подоспело подкрепление. С каждым выстрелом я все яснее представляла себе битву, я видела лицо Даррелла, маму, пригибающуюся к земле и вытаскивающую раненого с поля боя. Боже мой, где бы ты ни был, пусть это будешь не ты.

LXXX

Вытащи меня из этого седла, избавь от сделки!

«Все, что угодно, только не это», – невольно повторяла я в такт шагам.

Нет. Я рада, что еду к месту боя. Мне нечего бояться, кроме возвращения.

LXXXI

У меня была еще одна подруга, дочь кожевенника, Эбигейл Паулинг. Спокойная девочка, похожая на меня. Мы часто играли с ней в куклы. Однажды я даже сшила на ее куклу платье и шляпку.

Вернувшись домой, я захотела ее увидеть. Я думала, она простит мне мое мычание и попытается меня понять ради нашей прошлой дружбы.

Я нашла ее на пастбище, она приглядывала за овцами. Мы долго оглядывали друг друга, удивляясь, как сильно годы нас изменили. Она поправилась и округлилась, но ее глаза не желали меня узнавать.

Я, как умела, назвала ее по имени, она в ужасе отпрянула.

Я пыталась сказать: это всего лишь я. Просто меня покалечили, и все.

Она убежала, оставив своих овец без присмотра.

Я вернулась домой, ожидая, что мама будет сердиться. Но Эбигейл так и не осмелилась сказать родителям, что проклятая девочка пыталась с ней заговорить.

Больше я ее никогда не видела. На следующий год она умерла от лихорадки.

LXXXII

– Здесь и остановимся, – сказал он, – будет в самый раз.

Потянув за вожжи, он толкнул меня локтем. Я слезла, он за мной. Звуки боя смешивались с ревом реки, проходящей через ущелье.

– Привяжи ее и принеси мешки.

Меня раздражало то, что мне снова приходится выполнять его поручения, но сейчас не время для капризов. Я двигалась быстро. Он выгрузил из тележки ящики и мешки, присел на корточки и начал тщательно перемешивать в деревянной миске ингредиенты.

Я сидела рядом на случай, если ему понадобиться помощь, но он, похоже, забыл обо мне. Его пальцы разворачивали свертки, открывали пузырьки и капсюли. Медленно, слишком медленно. Звуки боя продолжали доноситься.

Это неплохо. Мы все еще держимся, правда?

Я тихо пошла на звук.

Здесь река течет в ущелье, с обеих сторон окруженная скалами. По звуку воды я определила, что от края уступа меня отделяет всего несколько ярдов, похоже, бойцы совсем недалеко. Очень хорошо, что вы решили встретить корабли именно здесь, укрывшись на высоте, так врагам будет сложнее высадиться и приблизиться к вам.

На краю обрыва деревья стали тоньше, а кустарник более редким. Я сначала пригнулась, а потом и просто встала на четвереньки. Стало слышно, как сидящие в кустарнике мужчины негромко переговариваются друг с другом. До самого края уступа оставалось совсем немного. Хватит ли у меня духа, я не уверена.

Сквозь пучки осенней травы я увидела скрюченного как кузнечик мужчину, он сидел, плотно прижав ступни к бедрам. Длинные белые пальцы сжимали ружье. Это был учитель. Откинув волосы с глаз, он низко пригнулся, прячась от пуль. Я возмутилась, как можно так трусить, когда ты и Даррелл в такой опасности!

Я обошла его. Руперт Джиллис даже и не заметил. Его уши ничего, кроме выстрелов, не различали.

Теперь мне приходилось двигаться еще с большей осторожностью.

Еще шаг. Я прижалась к земле и перестала дышать.

Кто-то остановился рядом и приставил мне к носу дуло ружья.

Я подняла голову и увидела, что это ты в меня целишься.

LXXXIII

Ты жив.

Твое лицо бледно. В глазах ужас. Ты опустил ружье.

– Джудит?

Ты назвал меня по имени. Не мисс Финч. Я встала на ноги.

– Что ты здесь делаешь?

Твои глаза смотрели попеременно то на меня, то на ущелье. Ты больше разозлен или напуган?

– Пожалуйста, иди домой, – сказал ты. – Это место не для тебя. Тебя ранят, и я не смогу…

Вдруг твое внимание переключилось, и ты стал похож на охотничью собаку, которая нюхает воздух.

Ты выглядел так, будто застрял в ночном кошмаре. Наверное, мне следовало бы тебя пожалеть, но я была так счастлива, что ты живой.

– Пожалуйста, иди домой, – повторил он. – Пожалуйста.

Ты что, действительно думаешь, что я тебя преследую? Я чуть не рассмеялась.

Я замотала головой. Домой мне не хотелось. Наверное, мне и надо было рассмеяться, ведь теперь я жена, свободная как птица.

Каждый выстрел заставлял тебя оглядываться назад, туда, где бойцы, рискуя собой, поднимались, стреляли и снова прятались.

– Лукас, – донесся до нас чей-то негромкий голос, – у нас почти закончились патроны.


Ты повернулся на голос, но я тебя опередила. Схватив твою руку, я потянула тебя к твоему отцу. Ты сопротивлялся, но не слишком сильно. Сработал эффект неожиданности. Ты шел. Согнувшись, мы пробирались сквозь траву. Я крепко сжимала твою руку, мозолистую и горячую, мокрую от пота, с волосками на тыльной части. От счастья у меня кружилась голова, в небо черными клубами поднимался дым, свистели пули, а твоя рука была в моей.

Ты остановился и попытался выдернуть ее.

– Что я делаю? Джудит, я не могу с тобой уйти!

Мне ничего не оставалось делать, и я почти по-звериному замычала:

– Ихем!

Получилось довольно внятно.

Ты встал как вкопанный и уставился на меня. Пойдем, и я удивлю тебя не только моим голосом.

Я снова взяла тебя за руку, и ты послушно пошел вперед.

И тогда я раздвинула траву и показала тебе твоего отца, твоего бродягу-отца, который так ярко разыграл свою собственную смерть.

LXXXIV

Сначала ты его не узнал. Ничего удивительного. Потом отец увидел тебя. Увидел, что я держу тебя за руку. Увидел, каким ты стал высоким и складным.

– Лукас.

Ты уставился на него, потом на меня. Ты сверлил меня взглядом, переводя глаза с моего рта на платье, будя во мне самые страшные воспоминания. И ты начал понимать, вернее решил, что понимаешь. Твои губы изогнулись от ужаса. Я стояла перед вами обоими как голая. Мне хотелось юркнуть в заросли и бежать отсюда сломя голову.

В своих мыслях я не заходила так далеко.

Я убила тебя. Убила твою жалость ко мне. Снова убила твоего отца в твоих глазах. У меня нет языка, и я не могу проглотить ту желчь, которая во мне скопилась. Вот стоишь ты, вот на корточках сидит он, вокруг нас рвутся снаряды, а в голубое октябрьское небо, как осенние гуси, поднимаются крики раненых.

LXXXV

Один крик я узнала. Даррелл. Он ранен.

Мы с мамой и папой так привыкли к плачу Даррелла, что почти на него не реагировали. Папин сорванец, мамин любимчик, кудрявый крикун. Какая досада, что симпатичная мордашка досталась именно сыну. Об этом обо всем я размышляла, пока бежала от тебя и твоего отца, на этот раз счастливая, что не вижу тебя. Я бежала на крик Даррелла. Слишком громкий, чтобы исходить от умирающего. Господи, заткни ему рот, если он не прекратит так орать, на него накинутся толпой все, кто высадился с корабля!

Я подошла к нему со спины, он лежал на островке примятой травы, рядом с ним валялось ружье. Слишком близко к краю ущелья. Одежда вся испачкана и местами опалена. Ран видно не было, и я никак не могла сообразить, в чем дело, пока не заметила, что от одного из ботинок вьется дымок.

Обхватив его за плечи, я оттащила его подальше от поля боя под раскидистую иву. Он был тяжелым, но и я не слабая.

– Спасибо, дружище, – всхлипнул он.

Я положила его на землю и встала перед ним. Его потрясенное лицо напомнило мне твое несколько минут тому назад.

– Червяк!

Так я и знала. Горбатого могила исправит. Я встала на колени и осторожно стянула с него ботинок. Верхняя часть ступни оказалась чистой, зато внутренний изгиб был весь в крови. Я затаила дыхание, стараясь его не напугать. Нога, освобожденная от ботинка и носка, выглядела так, как будто кто-то откусил от нее изрядный кусок. Пятка и пальцы остались на месте, а кость между лодыжкой и большим пальцем торчала наружу, рана сильно кровоточила.

Я не раз наблюдала, как разделывают туши животных, как вскрывают нарывы, и еще много ужасных вещей. Но страшнее, чем розовое мясо моего младшего брата, не было ничего.

Я приподняла ему ногу и туго перевязала его рану передником. Он застонал от боли.

Если бы здесь была мама, она бы с ума сошла.

Я попыталась представить, как такое могло случиться. Как выстрел из пушки от реки или даже оружейный выстрел, произведенный карабкающимся на скалу солдатом, мог причинить такое ранение. Это какая-то бессмыслица.

Он лежал на спине, глядя в небо, и плакал.

Ну конечно! Бедный придурок. Он сам в себя выстрелил.

Я прикусила губу. Нечего смеяться над его белыми костями. Тоже мне вояка.

Несмотря на то что под ногу я положила большой камень, повязка быстро набухала кровью. Я положила его голову себе на колени. Он уткнулся в них лицом. Я попыталась извлечь из своего горла нечто утешающее. Это шипение отдаленно напоминало шепот, которым я его успокаивала, когда он был младенцем.

С Дарреллом ничего не меняется.

LXXXVI

Мы сидели и издалека наблюдали за боем, как дети бедняков подглядывают за вечеринкой в богатом доме. Сделать мы ничего не могли, поэтому просто смотрели, как разворачивается действие. Закат расцветил небо над океаном, принесшим к нам эти корабли, пурпурными красками. Вожделенные земли к востоку от нас, которые переселенцы так мечтали прибрать к рукам, были окрашены во все оттенки оранжевого. Вокруг нас как светлячки загорались и гасли искры.

К ночи сильно похолодало. Мы прижались друг к другу, чтобы согреться. Даррелл дрожал от боли, которая мешала ему уснуть. Он так сильно сжимал мне руку, что у меня побелели пальцы.

Он ничего не говорил. Я тоже.

LXXXVII

Как может бой длиться так долго? Неужели это из-за вас с полковником? Могу ли я на что-то надеяться? Вопреки всему, жалкая кучка людей продержалась так долго, похоже, даже без моей помощи. Может, мне не стоило ходить к полковнику. Горькая мысль.

Собираюсь ли я выполнить данное обещание? Стала ли я на самом деле его женой? Разве я что-то должна своему тюремщику?

Мне кажется, что заманить их в ущелье было твоей идеей, Лукас. Ты достоин быть командиром. Если ты переживешь этот день, твое положение в деревне укрепится, все плохое сотрется.

Ты будешь еще дальше от меня, если может быть что-то дальше недоступности.

А я отправлюсь в лесную хижину. Если только не захочу навлечь на себя еще большие неприятности. Я помню его угрозы.

Бесполезная жертва. И никто меня не пожалеет. В деревне этого даже не заметят. Ничто за ничто – справедливый бартер.

Ни кружев, ни праздника для невесты.

LXXXVIII

Закат оставил в небе лишь тонкую полоску света. Даррелл спал. Теперь мне не нужно было скрывать удовольствие, что его теплое тело прижимается к моему. Мир, в котором никто до вас не дотрагивается, очень холоден.

По вечерам папа часто сажал меня на колени. Мне так нравилось, что он пах потом и деревом. Он так и не узнал, какой я стала. В моих воспоминаниях он навсегда остался ласковым, заботливым, внимательно слушающим все, что я говорю. В моих воспоминаниях я могу разговаривать с ним, петь ему мои нехитрые песенки.

LXXXIX

Ты бежал вдоль берега, размахивая руками, и кричал:

– Все на землю, живо!

Я подпрыгнула. Даррелл зашевелился. Что случилось? Мы отступаем?

Люди стали выскакивать из своих укрытий на краю обрыва, как перепелки из-под ног охотника. Я и не догадывалась, что их так много совсем рядом с нами. Одни бежали, согнувшись в три погибели, некоторые спрятались под нашим деревом. Я вскрикнула от неожиданности, надо же, сколько их.

В тусклом свете двух фонарей я увидела, что на другой стороне ущелья люди делают то же самое.

Я начала понимать. Вот интересно, а мы достаточно далеко?

XC

Несколько мужчин заметили меня, и их брови поползли вверх. Это были Авиа Пратт и мистер Джонсон – отец Марии. Они уставились на меня, но это продолжалось недолго. Я не относилась к тем женщинам или детям, жизнь которых нужно было сохранить во что бы то ни стало. Я могла тут находиться. Те, кто приехал из Пинкертона, продолжали на меня пялиться. Они ничего про меня не знали, это было видно по их удивленным взглядам.

Я увидела, как ты мечешься вдоль обрыва, в руках у тебя что-то большое и искрящееся.

Потом раздался звук. Как будто камень упал в колодец. Потом еще один. И еще. Глухие удары падающих на что-то предметов. На землю?

На корабли.

И вдруг земля с оглушительным грохотом как будто раскололась, и все, кто находился под деревом, попадали на спины, ударившись о камни головами. Но даже лежа мы увидели это: сплошную стену огня, которая поднималась от реки в небо. Жар опалил наши лица.

Потом все повторилось. В небо поднялся еще один огненный фонтан.

– Что случилось? – весь дрожа, спросил Даррелл.

– Небесный огонь, – раздался голос пастора Фрая. Я обернулась. Уж его-то я никак не ожидала здесь увидеть.

Из ущелья стали слышны полные страдания крики, запахло чем-то ужасным.

Еще несколько взрывов, но уже не таких оглушительных. Вражескую артиллерию уничтожал огонь. Черный дым заволок этот пылающий ад.

Еще два взрыва. Нет, три.

Где-то в стороне на фоне пламени мелькнул силуэт, я увидела полковника, который быстро передвигался вдоль края ущелья. Неужели он не понимает, что мы его видим? Он явно не в себе. Почему только два взрыва?

– Это же Эзра Уайтинг, – произнес кто-то у меня за спиной так, будто увидел привидение. Собственно, так оно и есть. Привидение или огненный ангел.

– Эзра Уайтинг?

– Не может быть.

– Это точно он. Полковник Уайтинг. Но он же умер…

Один звук твоей фамилии как будто разжег пламя прямо здесь, под укрывшим нас деревом.

– Эзра! – позвал его какой-то человек.

– Что он тут делает?

Ты замер, услышав их голоса. В кромешной тьме ты не мог видеть тех, кто смотрел на тебя и забыл, что вас двоих видно.

– Где же он был все это время?

XCI

Твои бойцы могли впасть в ступор, но ты – нет. Ты закричал, чтобы люди подошли к тебе, и навел ружье на что-то, находящееся на дне ущелья.

Третий корабль. Теперь они в отчаянии. Вполне возможно, они попрыгали в воду и пытаются забраться на скалы, чтобы вступить в свой последний и решительный бой. Даже на одном корабле людей очень много. Они будут сражаться как раненые медведи.

Я увидела, как мужчины Росвелла заряжают ружья и стреляют. Мальчишки возраста Даррелла подносили порох и патроны. Вражеские пули поднимали фонтанчики пыли совсем близко от того места, где мы сидели. Я оттащила Даррелла так далеко, как только смогла.

Я видела, как мужчины Росвелла падают на землю.

Неужели моей помощи оказалось недостаточно?

XCII

Никто больше не смотрел на твоего отца. Никто, кроме меня, не видел, как Авия Пратт подошел к нему и ударил в плечи обоими кулаками.

Полковник упал как подкошенный. Только после этого все увидели. И ты тоже. В мгновение ока ты оказался рядом с Авией Праттом и оттащил его от отца.

Авия крутил в воздухе руками как ветряная мельница, его крики заглушали треск огня. Кто-то помог твоему отцу подняться на ноги. Он отряхнулся и пошел прочь, стараясь не показывать, что припадает на ногу.

Авия напал на полковника! Сейчас, когда мы сражаемся не на жизнь, а на смерть! Неужели он считает, что тот виноват в смерти его дочери? И остальные тоже будут так думать, когда сложат воедино куски этой истории? Этот человек, которого все считали мертвым, появившийся ниоткуда, нагруженный порохом, очень похож на преступника, виновного во всем, что пошло не так с тех пор, как он исчез.

Во время потасовки у меня появилось какое-то предчувствие, но какое именно, я определить не могла. Как будто какая-то мелодия напомнила мне о тех временах и ощущениях, когда я услышала ее впервые, только теперь это не имело никакого смысла.

XCIII

Целая толпа мужчин удерживала Авию Пратта. Глаза твоего отца расширились, когда он окинул их всех взглядом. Он стал похож на зверя в клетке, изготовившегося к прыжку.

Авия Пратт снова рванулся к полковнику.

Из ущелья продолжали доноситься ружейные выстрелы. Твой отец завороженно посмотрел сквозь Авию Пратта вдаль. Он нагнулся и поднял сверток, который еще недавно лихорадочно перевязывал. Остальные просто наблюдали, как будто тоже погрузившись в транс.

Вспышка, еще одна вспышка. Полковник поднял сверток над головой и знаком приказал всем лечь на землю. Устремив взгляд вниз, он быстро похромал к краю обрыва.

До нас дошло одновременно. Я знаю. Твое «Нет!» вполне могли бы слышать жены и дети переселенцев по ту сторону океана.

Растолкав всех, ты бросился к нему.

Нет.

Он прыгнул с обрыва. Какое-то мгновение его ноги тоже стали похожи на крылья мельницы.

Потом он исчез из виду.

Твоя спина, твои плечи, ноги тоже подались вперед.

Нет.

Мистер Джонсон обхватил тебя сзади руками. Ты упал на него.

Земля содрогнулась от грохота, и стало светло как днем.

Темные фигуры оттащили вас обоих от пропасти, подальше от испепеляющего жара.

Когда все кончилось, мы увидели, что последний корабль, а с ним и твой отец превратились в пепел.

XCIV

Последний взрыв окончательно деморализовал противника.

Крики, донесшиеся со дна ущелья, навсегда останутся в моей памяти, всегда, вспоминая их, я буду спрашивать себя, правилен ли был мой выбор.

Но что бы они сделали с нами, будь у них такая возможность? Не случись сегодня чуда, все могло бы быть по-другому. Из нас с тобой получились отличные воины.

XCV

Ты так рвался, что они связали тебя как пленного. Они не отпускали тебя до тех пор, пока не убедились, что ты не прыгнешь вниз, чтобы его спасти. Господи, благослови тех, кто тебя защитил!

Пока в небо поднимался столб огня, я заметила, что ты обернулся и стал кого-то искать среди темных фигур. Ты нашел меня взглядом, и мы долго смотрели друг на друга.

Мы оба знали. Мы оба это почувствовали.

XCVI

Он погиб.

Его смерть была быстрой. Без ожидания и воспоминаний, без страданий.

Он станет легендой для многих поколений. Теперь он герой, погибший в пламени.

Хотя, на мой взгляд, трус, который предпочел вспыхнуть как солнце и обрести славу и бессмертие, а не прозябать до самой смерти, каясь в грехах.

Я больше никогда не увижу его лица, разве что в ночных кошмарах. Я освободилась от данного ему обещания. Он больше никогда не сможет мне угрожать.

Только почему я плачу?

XCVII

Дым как будто проделывал дырки в темном небе.

Рядом лежал раненый Даррелл.

Твой отец погиб.

Переселенцы уничтожены, их души и тела вознеслись к небесам.

Те, кто выжил, с зажженными факелами ищут погибших и раненых.

Река бурлит и пенится вокруг черных, как чернила, камней и поет свою нескончаемую песню.

Мы оба выжили этой ночью.

Ты и я.

Книга вторая

I

Лошадь. Серая в яблоках кобыла. Где она может быть после всего, что случилось. Я не способна даже свистнуть, чтобы ее подозвать.

Я потрясла брата за плечо. Сунув два пальца в рот, я сделала вид, что свищу.

– Что?

Господи, какая мука!

Я снова ткнула его в плечо. Энергично затрясла головой. Подула через губы, растянув их пальцами. Для того чтобы тебя поняли, можно и в шута поиграть.

– Свист?

Я кивнула.

– Ты хочешь, чтобы я посвистел?

Я кивнула так сильно, что у меня разболелась голова.

– Зачем?

Я была готова рвать на себе волосы. Нет, лучше на нем. Я снова ткнула его кулаком. Сделай это, идиот. Я не смогу дотащить тебя до дома.

Он пожал плечами и засунул грязные пальцы себе в рот. Из-за его свиста у меня еще больше разболелась голова. Это был один из немногих его талантов. У него получилось так громко, что к нам сразу подошли люди, чтобы проверить, в чем дело.

– Она захотела, чтобы я свистнул, – сказал он, скорчив гримасу, как будто ему приходится ублажать сумасшедшего.

Я услышала за спиной шорох и, раздвигая ветки обеими руками как пловец, пошла посмотреть, кто там.

Я ее не видела, но знала, что она здесь. Я чувствовала сладковатый запах лошадиного пота, слышала ее тихое фырканье. Удивительно, что она не сбежала после взрывов.

Я не знала ее имени, и даже, если бы знала, все равно не смогла бы ее позвать. Она больше похожа на фантазию, тень, чем на живое существо. Я назвала ее Фантом.

Тихо что-то бормоча, широко расставив руки, я приблизилась к ней. Она предупреждающе заржала, я остановилась и постаралась, чтобы мой голос звучал еще более успокаивающе.

Она сделала маленький шажок в мою сторону.

– Хорошая девочка, красавица Фантом, ты меня помнишь?

Она обнюхала мой нос и волосы. Я протянула руку и погладила ее по жесткой шерсти, и потрепала по щеке.

Освободив ее от тележки размером чуть больше коробки, я взяла ее под уздцы и, нежно уговаривая, повела к тому месту, где я оставила Даррелла. Про себя я просила ее отвезти моего брата в безопасное место и благодарила за то, что она пришла ко мне.

Она кивала головой и стучала копытом по земле.

Мы говорили с ней на одном языке.

II

Я зашла Дарреллу за спину и просунула руки под плечи. Зря мама отдавала ему за обедом лучший кусок. Я с трудом поставила его на ноги. Он не мог забраться на лошадь, только лечь поперек. Но я придала ему хорошее ускорение. В результате, поныв и поупиравшись, Даррелл все-таки оказался верхом.

Вокруг нас бродили люди с факелами. «Четырнадцать погибших», – сказал кто-то. «Шестнадцать», – поправил его другой. К ним подошли остальные и стали совещаться. Слишком много раненых, чтобы двигаться домой. Где провести ночь? Что делать с ранеными и погибшими? Кого послать в деревню сообщить о победе?

У меня было, что им сказать, если бы Даррелл был способен говорить за меня, или мне дали бумагу и карандаш, чтобы я могла написать. Но голова Даррелла повисла, а руки были совсем горячими от жара. Я не уверена, что он вообще понимал, что именно сегодня произошло. Я повела Фантом прочь, и ни один человек не сделал попытки нас остановить или о чем-то спросить.

Фантом захотела отвести меня обратно к хижине полковника. Я задумалась, это ближе, и нам не нужно переходить реку. Мне было интересно посмотреть, что там такое. Как-никак трофеи. А вдруг там у него была кошка или другое животное, нуждающееся в заботе?

Но это подождет. И я направила Фантом в сторону дома, к маме, которая наверняка уже с ума сходила от беспокойства.

За час в полной темноте мы добрались до переправы. Даррелл стонал и корчился от боли. Ему явно нужно было поспать. В темноте стремнину было только слышно, но не видно. Мы с лошадью легко могли переломать себе ноги. Я остановила Фантом и объяснила ей, что делать и почему. Я сказала ей, что никогда не заставлю ее сделать то, что не буду делать сама. Крепко сжав в руке уздечку, я шагнула в реку.

Оступившись на камне, я по колено провалилась в ледяную воду. Фантом наклонила голову, и я ухватилась за ее шею. Так мы и шли, поскальзываясь, погружаясь в воду, пока не нащупали ногами мягкую грязь, а потом и твердую землю. Один раз я чуть не упала, но она удержала меня, схватив зубами за одежду.

Ты удержала меня, красавица? Ты уже поняла, что принадлежишь мне?

III

Он погиб. Твой отец, мой тюремщик и мучитель, спаситель нашего города. Я попросила его о помощи и привела к смерти. Возможно, он такого и не заслуживал. Но он погиб.

Я помню, как однажды он принес мне платье. Он стащил его у путников, которые шли в Пинкертон, поэтому в Росвелле никто не заметил пропажи.

– В это ты скоро перестанешь влезать, даже если станешь меньше есть, – сказал он, швырнув мне смятый шерстяной комок. Я ждала, когда он уйдет, но он не уходил. – Чего застыла? Надевай!

Я начала натягивать его поверх моего вылинявшего голубого платья, но он встал и схватил меня на воротник. Разорвав мое платье спереди, он содрал его с меня. Я закричала, прикрывшись новым платьем, потом так быстро, как только позволило мое дрожащее с ног до головы тело, натянула его на себя. Он было теплым и колючим, и, к счастью, слишком широким и длинным.

IV

Мы шли по тропинке, ведущей в деревню. Полночь уже наступила. Я думала о женщинах и стариках, которые не смогли уехать. Они наверняка слышали звуки боя, но так и не узнали, что они означают. Как они обрадуются, что мы победили, что многие вернутся домой. Хотя многие и не вернутся.

Мы были уже совсем близко, и я ожидала увидеть в дверях домов женщин, жаждущих услышать новости. Меня это пугало. Сейчас я была рада, что народ предпочитает меня не замечать.

Но на окраинах города мы никого не встретили. Даррелл лежал на лошади как труп, мерно покачиваясь в такт шагам Фантом.

V

В окне дома мелькнуло мамино испуганное лицо, освещенное свечей. Я знала, о чем она думает – гонец на лошади может принести только плохие новости. Когда она увидела меня, у нее отвисла челюсть. Она мгновенно распахнула дверь, бросилась к Дарреллу, запричитала, заметив его раненую ногу, а на Фантом даже не обратила внимания.

Мы вместе снимали его с седла, поддерживая до тех пор, пока здоровая нога не коснулась земли. Мы взвалили его на шеи, как волы ярмо, втащили в дом и положили на кровать.

Джип, заметив свет и услышав суету, поднял лай, способный разбудить весь город. Он долго не мог успокоиться, ведь я привезла не тебя.

Мама не говорила, но из ее рта вырывалось огромное количество звуков: она всхлипывала, шептала, фыркала, стягивая с брата брюки, обтирая его, укладывая поудобнее. Это было похоже на обрывки молитв и утешений. Способный говорить – говорит, а те, кто не может, ведут лошадь в стойло, разводят огонь, греют воду, нарезают из тряпок бинты, чтобы перевязать рану.

VI

Но мама не вытерпела. Она первая нарушила установленное ею правило и задала вопрос, на который я должна была ответить.

– Что случилось?

Я уставилась на нее. Что бы я ни ответила, она все равно разозлится.

– Переселенцы? – спросила она.

Я покачала головой. Но она не поняла.

– Что ты имеешь в виду?

Я провела пальцем по горлу. Ее глаза расширились. Она упала на стул.

– Кто? Мы или они?

Я постучала по груди и замотала головой. Ну как же ей сказать?

– Пе-е-се-ы.

– Да?

– Ух-ии.

Она нахмурилась.

– Ушли?

Я кивнула. К счастью, некоторые звуки у меня получались.

– Бум!

И она сделала то, что я от нее никак не ожидала. Она широко улыбнулась, и я мгновенно перенеслась на пять, семь, десять лет назад, когда она еще была самой счастливой из женщин. В ее голосе звучало торжество.

– Бум? – закричала она. – Переселенцы? Бум?

Я кивнула. Она приложила ладони к щекам и сквозь слезы рассмеялась. Встав со стула, она подхватила юбки, приподнялась на цыпочки и затанцевала.

– Бум! Бум!

Как будто мне было два года и я произнесла свои первые слова. Или она потеряла разум.

Тут застонал Даррелл, и мама снова стала серьезной. Ранение сына стало еще одной заботой, но и радости по поводу победы над врагом она тоже не могла не испытывать. Мы живы и мы не потерпели поражения в войне.

Мне было приятно, что она никогда не узнает о том, что именно я стала причиной ее недолгой радости.

Ее голос прервал мои мысли на этот счет.

– Кто-нибудь в деревне еще знает о том, как закончился бой?

Я замотала головой. Неужели она пошлет меня?

– Вообще-то я должна послать тебя, – проговорила она, сверля меня взглядом. Потом пожала плечами. – Они и так скоро узнают. Лучше мы с тобой и с Дарреллом дождемся завтрашнего дня дома, и будь что будет.

VII

И вот я дома. Вот уж не думала, что снова здесь окажусь. Я дома и режу бинты.

Полковник принес мне одежду, когда у меня начались менструации. Я была вынуждена ему рассказать, иначе он бы сильно разозлился.

После первой менструации начались прикосновения.

Я сидела на полу на соломе и мыла посуду. Я хотела встать, но он нагнулся ко мне. Потом он ушел и отсутствовал целый час.

Я проснулась от того, что он гладил меня по ногам. Заметив, что я открыла глаза, он сел на стул.

VIII

Мы легли уже под утро. Даррелл лежал чистый в удобной постели, мы напоили его виски.

Наконец мама дала выход слезам.

– Хоть Даррелл ко мне вернулся, – сказала она мне. Я не ожидала от нее такой откровенности. Правда. Слишком долго ее не было между нами.

Ее глаза были красными и опухшими, она разглядывала меня как будто впервые.

– Спасибо.

IX

Прожив в хижине несколько недель, я попыталась убежать. Я заметила, что он каждое утро на некоторое время уходит зачем-то далеко в лес. Я набралась смелости, вышла из хижины, и на цыпочках пошла в противоположном направлении. Через двадцать шагов я побежала, а еще через пятьдесят он меня нагнал. Я никогда не видела и не слышала, как он приближается. Я шлепнулась на пятую точку, его лицо нависло надо мной. В зубах он сжимал свой охотничий нож.

Он волок меня обратно в дом, держа одной рукой, свистом заглушая мои рыдания, запер в комнате и два дня не давал еды и не выпускал в туалет.

X

Как я могла обо всем этом забыть? Как могла не помнить этого, пробираясь к нему по лесу, чтобы пожертвовать собой ради тебя?

Какие фокусы устраивает мне мой мозг, заставляя сначала забыть обо всем, а потом снова вспомнить?

XI

Он умер. Не уснул в своем кресле, придвинутом к двери, с ножом на коленях. Он умер. Уничтожен. Даже тела не осталось, чтобы похоронить, и не найти останков.

Я представляла себе, как его длинные седые волосы охватывает пламя, как оно окружает голову оранжевым нимбом, пока от волос не остается один пепел. Пламя пожирает его голову, тело, его руки.

Но это не радовало меня. В моем воображении его тело, руки превращались в твои.

XII

На рассвете Даррелл еще похрапывал, а мама, нахмурившись, осматривала его ногу. У меня болело все тело, ну и что. Я не сгорела у позорного столба, не участвовала в бою. Я просто совершила прогулку по лесу.

Я жива! И это все.

Мне не терпелось узнать, как началось утро в Росвелле. Я быстро оделась и переделала всю работу по дому. Как радостно было увидеть Фантом в нашем стойле. Лошади у нас не было со времен моего детства, когда еще был жив папа. Старины Бена давно нет. Я буду чистить Фантом его скребком.

Я села на корточки и почесала Джипа костяшками пальцев, он шлепнулся на землю и подставил мне свой живот. Ты жив! Мы с Джипом имеем право это отпраздновать.

Когда я вернулась в дом, там уже сидела Гуди Праетт. Она рассказывала маме о повязках и лечебных пиявках. Наш ветеран уже проснулся и старательно изображал страдания перед вдовой-соседкой. Я попыталась незаметно выскользнуть, но черные блестящие глаза Гуди меня засекли. Почему мне всегда кажется, что она знает, где я была и кто держал меня в плену?

Я оставила Гуди с мамой и отправилась в город.

Чем мы заслужили такое замечательное утро? Как не стыдно небу быть таким ослепительно голубым, оттеняя ярко-красные и оранжевые листья и прихваченную морозцем траву? Когда еще дымок и сено пахли так сладко, а свежесобранные яйца казались такими теплыми? Когда сливки от нашей старой коровы сбивались в такую плотную пену?

Старушка, наверное, не знала, что и думать о соседстве с Фантом.

XIII

Погрузив в тачку корзину с яйцами и ведро яблок, я поспешила в город. Мне нужен был повод. Я прошла мимо твоего дома, но тебя еще не было. Иначе и быть не может. Ты остался, чтобы помочь раненым.

На улице все двери были открыты, женщины перешептывались, собравшись в группы в наспех натянутых чепцах, ночных рубашках. Дети бегали грязными. Все изменилось, все обязанности забыты. Похоже, новости еще до города не дошли.

Люди останавливались и оглядывались на меня, как будто собираясь что-то спросить, но вспоминали, что я немая. Да и откуда мне знать новости? Они понятия не имели, где я была. Они смотрели на мою тачку с осуждением. Как нетактично везти товар на рынок в день апокалипсиса.

Мария осторожно выглянула из двери, бледная как мел. Одежда на ней была черной и чистой, как будто она уже надела траур. Она увидела меня и внимательно посмотрела в лицо. Она читала меня так же, как и Гуди Праетт. Она знала, что мне что-то известно, и сделала шаг навстречу.

Мы обе любили тебя, и это нас сближало. Мне так хотелось схватить ее за руки и поделиться радостью: Лукас жив и скоро вернется домой! Ты выжил, какое может быть соперничество? Как будто я могла с ней соперничать.

Пока мы смотрели друг на друга, послышались звуки флейты и чьи-то шаги. Горожане застыли. Неужели это захватчики? Только я знала, и этот секрет убивал меня. В конце улицы появились люди, они шли по парам, неся раненых и убитых. Те, кто был способен, выкрикивали имена родных, остальные просто покачивались в такт шагам на простынях. Женщины подхватили юбки и побежали вперед, оглашая радостными криками город при виде родных лиц. Мария задержалась дольше всех, но тоже поспешила за остальными. Я оставила тачку, пусть забирают, и пошла за всеми.

Женщины всхлипывали, мужчины тоже, кто-то искал жен, уехавших в лес. Школьный учитель, кузнец, священник – все живы и здоровы, и ты в самом конце колонны помогаешь Авии Пратту нести Леона Картрайта.

Мария оглядывает толпу и видит тебя. У меня перехватило горло. Она побежала к тебе.

Ты остановился. Как плотина, готовая вот-вот прорваться, ты изо всех сил сдерживаешься, чтобы не бросить Леона Картрайта на землю и не броситься в объятия Марии.

Она проходит мимо тебя и обхватывает ладонями лицо раненого.

– Леон!

Я замерла на месте.

– Он умер?

Я подошла чуть ближе. В этой кричащей и рыдающей толпе я – невидимка.

Прихрамывая и опираясь на палку, к вам подошел мистер Картрайт.

– Нет, – ответил ты. – Он не умер. Ранен в ногу. Он потерял много крови, но жив.

Мария разрыдалась.

Переглянувшись, вы с Авией положили Леона на землю. Мария гладила руками его плечи, тело, повторяя и повторяя его имя. Он приподнял голову и открыл затуманенные глаза. Разлепив сухие губы, он произнес:

– Мария?

Она прижалась лицом к его шее и разрыдалась. Он обхватил ее рукой.

Все отвели взгляд, кроме тебя. Ты стоял и смотрел на нее, на черные кудри, выбившиеся из-под белого чепца.

К вам подошел ее отец с рукой на перевязи. Он посмотрел на тебя, потом на свою дочь, и его глаза наполнились слезами. Он похлопал тебя по плечу здоровой рукой и попытался отодвинуть, но ты стоял, где стоял, до тех пор пока Мария не поднялась с колен и, шмыгая носом, не уставилась на ноги окружавших ее мужчин. Поднять глаза она не решалась. Гораздо безопасней было снова уставиться в порозовевшее лицо Леона и стереть свои слезы в его щек.

Только после этого ты отступил и растворился в толпе.

XIV

Ты послал гонца в Охотничье урочище за теми, кто уехал. Ты навестил раненых, послал несколько отрядов, чтобы доставить тела убитых домой. Ты рассказал вдовам, какими храбрыми были их мужья, как они ценой своей жизни спасли Росвелл. Член городского совета Браун стоял в сторонке и наблюдал.

Я подглядела в окно, как ты на руках отнес Леона в дом отца Марии и положил его на кровать. Ты пожал руку ее отцу, поклонился Марии и ее матери и ушел.

XV

Если бы ты был моим, я бы тебя утешила. Если бы ты был моим, тебя не нужно было бы утешать!

Храброе сердце, ты без слов отнес ее возлюбленного к ней домой, приложил все силы, чтобы собрать всех раненых и похоронить погибших. Скорбящее сердце, ты, потеряв в одном бою и отца, и жену, нашел в себе силы своим примером показать горожанам, как выполнить свой долг по отношению к павшим.

Я видела, как втыкается лезвие твоей лопаты в твердую красную землю, слышала, как ты кряхтишь, отбрасывая в сторону кусок глины, и снова втыкаешь лопату в землю. Эмоции подождут, пока не будет вырыта могила, в которой Тобиас Солт, сын мельника, найдет свое последнее успокоение.

Ради тебя мне бы следовало ее возненавидеть, но как я могу ее теперь не любить?

XVI

– Мисс Финч, – сказал ты, встретив меня на улице. Мы снова вернулись к формальностям. – Это вы доставили Даррелла домой вчера ночью?

Я сглотнула и кивнула головой.

– И вам никто не помогал?

Да.

Ты положил руку мне на плечо и сжал его, как одному из своих подчиненных. Ведь теперь они тебе подчиняются, да? Но потом, смутившись, убрал руку.

– Ему повезло, что у него такая сестра, – сказал он. – Повезло, что вы пришли к нему на помощь.

Ты уходил, а я все смотрела тебе вслед. Ты же знаешь, что я совсем не поэтому оказалась там.

Ты знаешь, что я привела туда твоего отца, знаешь, но ничего не говоришь. Моя судьба, моя репутация в твоих руках. Но я верю в твою порядочность.

Я люблю тебя так сильно, что больше уже невозможно, но понять до конца все равно не могу.

XVII

День уже был в самом разгаре, и у меня не оставалось больше поводов находиться в городе. Ты ушел в ущелье за ранеными и убитыми. Кто-то сказал, что некоторые переселенцы, которые высадились с кораблей раньше всех, могут где-то бродить. Эти опасения не нашли поддержки. По всей видимости, никто так и не рассказал, что именно произошло прошлой ночью.

Ты ушел, а семьи, оставшиеся в городе, продолжали праздновать победу и оплакивать погибших. Я поплелась домой к маме и Дарреллу. На полпути к дому я вдруг вспомнила, что оставила в городе свою тачку. Хорошо, значит у меня будет повод туда вернуться.

Даррелл уже проснулся. Мама сидела на постели рядом и кормила его с ложки супом. На лице Даррелла застыло давно знакомое страдальческое выражение, появлявшееся всякий раз, когда он болел. Мамино сердце при виде него плавилось как свиное сало.

Только на этот раз ранение было настоящим. Мама сменила повязку на красной, воспаленной ноге. Рана выглядела ужасно, из нее торчали раздробленные кости, кожа вокруг была такой красной, что казалось, она вот-вот воспламенится.

– Ты не видела Мелвина Брандса? – спросила мама.

Я задумалась. Нет, не видела ни сегодня утром в городе, ни вчера. Он единственный, кто хоть что-то соображал в медицине у нас в городе, поэтому все называли его доктором. Он наверняка бы дренировал и очистил от гноя рану, если только сам не погиб на дне ущелья.

– Ты его вчера видел, Даррелл? – спросила мама. Даррелл кивнул головой.

У нас так много раненых, а что, если доктор погиб? Ему не нужно было ввязываться в бой.

– А где Гораций Брон?

Никто из нас не знал.

– Мне нужно дать твоему брату лекарства. Посиди, покорми его вместо меня.

Я скормила ему всю миску до конца. Он схватил меня за запястье влажной от пота рукой. Его губы произнесли:

– Только не Гораций Брон.

Если кому-то из горожан требовалась ампутация, обращались к кузнецу.

XVIII

Я вышла проведать Фантом, принесла ей яблок и вывела прогуляться. Вокруг нашего дома была изгородь, которую мы поставили для коровы, и я выпустила Фантом туда побегать. Она сразу же показала мне, что думает по поводу забора, легко перемахнув его. Ее горделивая походка, осторожные шаги, шелковистая грива завораживали. Какая грация в движениях!

Фантом, легко перепрыгнув забор, перешла на шаг и стала щипать траву. Я еще некоторое время наблюдала за ней.

Тут окрестности огласит вопль. Я побежала в дом. Мама пыталась засунуть ногу Даррелла в соляную ванну. Изрядно накачанный виски, раненый Даррелл демонстрировал недюжинную силу.

– Помоги мне, – процедила мама сквозь стиснутые зубы.

– Не дотрагивайся до меня, Червь! – завопил Даррелл.

Эти двое стоили друг друга, и мне следовало сесть на стул и наблюдать за всем этим издалека. Что делать? Должна ли я продемонстрировать сестринскую любовь? Мама знает, как обращаться с ранами. Если у Даррелла есть хоть один шанс сохранить ногу, мама его не упустит.

Я не смогла бы уговорить Даррелла, даже если бы у меня был язык. Я села в изголовье и прижала его руки к спине, чтобы он не мешал маме. Он был сильней, но я с силой уткнула ему в спину свой подбородок.

– Вот это правильно, – одобрительно сказала мама.

Даррелл тут же отомстил, неожиданно выгнув спину так, что я больно стукнулась головой об изголовье кровати.

– Ну вот, из-за тебя я вся обрызгалась, – возмутилась мама. Голова болела так, что было невозможно терпеть.

Я могу спасти город, обуздать свои чувства, но и я, ни мама, ни даже флот переселенцев не смогут заставить Даррелла делать то, что он не хочет.

Битва за ногу Даррелла началась.

XIX

Он трогал меня все чаще. Я научилась как-то бороться с этим, стараясь сжаться калачиком, стать маленькой и неподвижной. Но это помогало слабо. Его взгляд преследовал меня даже во сне. Он даже перестал пить, чтобы следить за мной днем и ночью. Не было случая, чтобы я посмотрела на него и не наткнулась на внимательный взгляд. Страх преследовал меня постоянно, привыкнуть к нему было невозможно.

Однажды, когда я подошла к его кровати, он встал со своего кресла, повалил меня на нее и впился жесткими губами в мой рот. Его рука разодрала на мне платье и вцепилась в грудь, и задрала подол.

Вот оно, думала я со странным спокойствием, которое не могла себе объяснить.

Но вдруг он, зарычав, остановился и выскочил из комнаты.

Я села и стала поправлять разорванное платье, прикидывая, как его починить.

На улице раздались какой-то плеск и бульканье. Дверь распахнулась, и в проеме появился он, мокрый с головы до ног.

Он начал говорить мне о Богородице.

Потом он снова придавил меня и приказал открыть рот. Достав нож, он отнял у меня голос, и при этом кричал: «Никогда больше!»

XX

Ты пришел и забрал Джипа, пока меня не было. Наверное, когда я полоскала белье в ручье.

– Мы не можем позволить себе лошадь, – объявила мама за ужином. Наш ужин – три запеченных картофелины. Это все. Даррелл к ним даже не притронулся. Ткани на ноге воспалились и пахли травами. Мама лечила его отварами трав, от запаха которых у меня раскалывалась голова.

– Кстати, а откуда у тебя лошадь?

Каждый раз, когда она ко мне обращается с вопросом, она делает паузу, как будто ждет, что я отвечу, как будто обвиняет меня, что я не могу этого сделать. Вечное напоминание о моем уродстве и о том, какие страдания оно ей доставляет.

– Я не хочу, чтобы кто-то обвинил нас в краже. Она принадлежит кому-то из бойцов из Пинкертона?

– Нет, мама, – сказал Даррелл.

Я с трудом скрыла свое изумление.

– Если она захочет, лошадь теперь будет принадлежать ей.

Откуда он знает? Что он видел?

– Она не захочет, – отрезала мама, – потому что мы не можем позволить себе ее держать. Вот так-то.

Густой и пряный запах трав действовал на меня удушающе.

Даррелл приподнялся с подушек и буркнул:

– Отличное животное. Глупо будет с ним расстаться. Будет возить меня зимой.

Она сердито посмотрела в его сторону.

– А ты, я так думаю, будешь за ней ухаживать?

Она не увидела, как я вышла из комнаты.

XXI

На улице стало совсем темно, но мне очень нужно было выйти из дома. Лучше я посплю в хлеву, чем услышу хоть еще одно мамино слово.

В небе сверкали звезды, воздух был холодным и чистым. Я прислонилась к забору. Гнев постепенно уходил.

Тачка. Я так ее и не привезла.

Интересно, вернулся ли ты?

Некоторые точно уже добрались до города. Может, и повозки? Наверняка они уже успели всех вывезти.

Мне не требовалась видеть дорогу, по которой я шла. Можно было бы накинуть шаль, но мне не хотелось за ней возвращаться.

В твоем доме свет не горел. Ты наверняка еще не спишь. Может, я встречу тебя в городе? При этой мысли мои шаги ускорились.

Я поспешила в город. Большинство окон было освещено, в том числе окно Мелвина Бранда. Он кого-то лечил на кухонном столе. Мне не было видно лица его пациента, только бледное до синевы тело, покрытое ранами. Я побежала дальше.

Моя тачка стояла пустой у дверей лавки Эйба Дадди. Я взялась за ручки и покатила ее обратно, по дороге слушая и наблюдая за тем, что происходит в городе. Повозки еще не приехали. Скорее всего, они вернутся завтра.

Теперь у меня не было причин торопиться. Я медленно побрела к дому, слушая скрип колеса и шелест опавших листьев под ногами.

Я повернула в сторону дома и увидела у тебя в окне свет. Оставив тачку на тропинке, чтобы не выдать себя ее скрипом, я подкралась к твоему дому. Ночь скрывала меня. Я спряталась за дубом неподалеку от окна.

На краю стола стояла свеча. Очаг не горел. Ты сидел за столом, положив на него голову и вытянув руки.

Бутылки рядом не было.

Мне показалось, или твои плечи действительно дрожат?

Холодный ветер пронизывал до костей, издалека доносились крики ночных птиц. Я стояла так очень долго, выходя за рамки приличий даже по моим меркам. Но не могла отвести от тебя глаз.

Вдруг я чуть не подпрыгнула от неожиданности. Ты поднял руки и ударил кулаками по столу.

Свеча упала и погасла.

Твои рыдания были слышны даже сквозь окно. Я не могла этого слышать. Ты потерял свою любовь, твое сердце разбито.

Я пошла прочь. В такой момент даже я должна была оставить тебя наедине с собой.

XXII

На следующее утро, едва рассвело, я побежала на тропинку за тачкой, которую оставила вчера рядом с твоими воротами. Вдруг ты ее обнаружишь. Я откатила ее домой, загрузила и снова отправилась в город. Сегодня я обязательно должна привезти хоть какие-то деньги, иначе мама выйдет из себя.

Тебя я так и не встретила. Наверное, сегодня ты просто решил выспаться. Во всяком случае, я на это надеюсь.

Через час, когда я вернулась домой, ты стоял в дверях и прощался с мамой. Я замедлила шаги. Ты был здесь в мое отсутствие?

Я вошла в дом, стараясь не показать разочарования.

– Лукас приходил меня навестить, Червь, – сообщил Даррелл с постели, где он лежал, положив больную ногу на подушку.

Я ждала, что он скажет дальше.

– Он спросил, не нужно ли нам что-нибудь.

Твои мечты рухнули, но ты пришел к Дарреллу.

Кому бы еще пришло в голову его навестить? Ты такой хороший. Я, как никто другой, это знаю. Куда там Марии с ее смоляными кудрями, которые теперь накручивает на пальцы Леон Картрайт.

XXIII

Наши беженцы вернулись домой, и на следующий день все горожане собрались в церкви на поминальную службу. И хотя земля на могилах двадцати погибших еще не высохла, здесь царила почти праздничная атмосфера.

Мама отказалась идти, посчитав, что уход за раненым – уважительная причина. У Даррелла опять жар, нога начала вонять. Я переделала за день все домашние дела, которых оказалось не так много, и в конце концов пошла в город. Я собиралась сесть незаметно в уголке и послушать, что говорят.

Авия Пратт зыркнул на меня из-под насупленных бровей. Он сидел, посасывая нижнюю губу.

Я скользнула в угол и спряталась в тени.

Все шептались на одну тему: «Эзра Уайтинг», – доносилось отовсюду.

Скрипнула дверь, и на пороге появился ты. Шепот смолк, все смотрели, как ты идешь по проходу церкви. Они не улыбались герою, который спас город. С последней скамьи на другой стороне от прохода послышался грубый смех. Это был Дуглас Уилл, прыщавый кузен Леона Картрайта. Потеряв невесту, ты стал объектом насмешек.

Дверь снова открылась, и о тебе забыли. Хромая, в церковь вошел пастор Фрай. Он поднялся на кафедру и положил руки с длинными пальцами на ее край. Длинная черная сутана как будто поглощала весь свет, который попадал в церковь.

Красные от стыда за опоздание, в дверь юркнули Юнис Робинсон с матерью и младшей сестрой. Они сели на скамью через проход от тебя. Юнис встряхнула пышными юбками. Теперь, когда ее подруга от тебя отказалась, она тоже решила попытать счастья. Когда ты посмотрел на нее, она мгновенно отвела взгляд и уставилась на просветленное лицо пастора Фрая, говорившего о спасении всех, кто умер во Христе.

XXIV

– Это был такой шок, – делился отец Марии с мельником Уильямом Солтом на ступенях церкви, – когда моя дочь разорвала помолвку. Но после всего, что случилось, я думаю, это к лучшему, – он почесал бороду. – Я считал, что Лукас – хорошая партия. Он унаследовал черты своего отца, но скрывал его тайну. Кто знает, что еще он взял от Эзры? Его настигла кара небесная за то, что он украл наше оружие. Не знаю, может, и что-то еще.

Уильям Солт с кислым видом что-то пробормотал в знак одобрения. Его мальчик погиб, и он явно не был расположен слушать сказки, которые рассказывал мистер Джонсон в оправдание Марии.

– Все к лучшему, – проговорил отец Марии, – каприз моей дочери спас нас от не слишком удачного выбора, но все равно я не горжусь ее поступком.

XXV

Я лежала в кровати и слушала стоны Даррелла.

Они считают, что ты сговорился с отцом, чтобы выиграть войну. Они думают, что ты знал, где он находился все это время.

И Авия Пратт уверен, что знает, кто убил его дочь. И наверняка расскажет остальным.

Я буквально корчилась от чувства вины. Крики горящих переселенцев до сих пор звучали у меня в голове. Я все время думала о том, как полковник прыгнул в пропасть. Теперь я ясно видела, что наделала, открыв тайны, которые вообще никому знать не следовало.

Но могла ли я предполагать, что все случится именно так? Как я могла поступить по-другому? Я же должна была спасти тебя и город, разве не так? Может ли это послужить оправданием тому, что я пошла к нему? Неужели я совершила ошибку, оживив мертвеца?

Не называя конкретных имен, священник молился за героев, которые смогли противостоять орде захватчиков, подобно древним иудеям сражаясь каждый с пятьюдесятью врагами.

XXVI

Что теперь будет? Что ждет тебя теперь, когда вина твоего отца легла на твои плечи? В Росвелле даже герой войны не может избежать пересудов. Неужели тебя, как и меня когда-то, ждет суд старейшин?

XXVII

Оказалось, что собрать урожай и сделать заготовки можно и без помощи Даррелла. Я трудилась в поле, мама приходила мне помочь, когда у нее было время. Я не имею ничего против работы, разве что под палящим солнцем. Куропатки и перепелки составляли мне компанию, да и голова была занята только работой. А ее было много, гораздо больше, чем могло вынести мое тело.

Впервые Дарреллу тоже хотелось поработать.

Впервые Даррелл мне позавидовал.

XXVIII

Я выпустила Фантом на пастбище. Она снова легко перемахнула через изгородь, только на этот раз не остановилась, а продолжала бежать прямо к реке. Я пошла за ней, но вернулась и наполнила карманы фартука яблоками.

Когда я ее нагнала, она как раз переходила реку. Осторожно ступая на мокрые камни, я последовала за ней. Река осталась далеко позади, и я решилась ее позвать: «Ооо-ох!» Иногда она переходила на шаг, потом, видя меня, снова пускалась рысью.

Я почти выбилась из сил.

Она бежала в долину, где жил полковник.

Я нагнала ее у входа в ущелье, молясь, чтобы она не забыла, как оттуда выйти.

Я протянула ей яблоко, и она взяла его своими мягкими губами.

Мои пальцы схватили ее за гриву, и она послушно пошла за мной домой.

XXIX

Сегодня у нас был день визитов. Первым пришел пастор Фрай. Он положил руку Дарреллу на плечо и попросил его укрепиться в вере, чтобы выздороветь. Потом он тихо поговорил о чем-то с мамой. Ее губы при этом оставались сжатыми в тонкую линию, а на лбу собрались глубокие морщины. Его обаяние, которым он широко пользовался, общаясь с женщинами, на маму не действовало, он старался изо всех сил, пока не сдался и не засобирался домой.

– Что-то я тебя не видел на воскресной службе, – заметил он, надевая пальто и шляпу.

Мама показала на Даррелла и ответила:

– Болезнь сына требует моего постоянного присутствия.

Он замешкался, но все-таки кивнул в знак того, что ее прощает.

– Иисус сказал: «если нога ввергнет тебя в грех, отрежь ее: лучше войти в царствие небесное на одной ноге, чем на двух ногах отправиться в геенну огненную, которая никогда не погаснет».

Даррелл повернулся и лег к священнику спиной.

– Спасибо, святой отец, – мама закрыла дверь.

XXX

Почти сразу к нам заглянул школьный учитель Руперт Джиллис. Я услышала стук, подошла к двери и сразу же юркнула в тень, увидев, кто стоит на пороге. Он приподнял шляпу и назвал меня «мисс». Мамины глаза внимательно смотрели за происходящим, и мне очень не нравился их блеск.

– Как поживаете, мистер Финч? – спросил учитель, подойдя к кровати Даррелла.

– Сами видите, – высокомерно ответил Даррелл. Мне так хотелось, чтобы мама вмешалась и отругала его, она и не двинулась, продолжая чистить кукурузу.

Мистер Джиллис смочил губы водой, которую я ему предложила.

– Когда вам станет лучше, мистер Финч, – продолжал он, – может быть, вы вернетесь в школу?

Он говорил с Дарреллом, но его глаза рыскали по моему телу. Я юркнула в чулан.

У мамы вырвался негромкий возглас.

– Занятия отвлекут вас от неприятностей, которые на вас обрушились.

Даррелл не произнес ни звука.

– Никто так и не смог превзойти вас в декламации, – учитель прибег к откровенной лести. – Ум, подобный вашему, нуждается в упражнениях. Однажды вы сами можете стать учителем.

Мама продолжала скрипеть початками.

– Спасибо, что навестили нас, учитель, – сказала она. – Как мило с вашей стороны. Однако, вы сами видите, мой сын слишком слаб, чтобы вести разговоры.

Я вышла вперед, чтобы проводить его к двери. Его пальцы погладили мои, когда я протянула ему шляпу.

От маминых глаз ничего не могло скрыться.

XXXI

Края раны совсем почернели. Мама, как и Даррелл, не притрагивались к еде.

Гуди Праетт мяла и теребила почерневшую кожу пальцами, но Даррелл почти ничего не почувствовал.

Доктор Бранд без сна и отдыха занимался лечением раненых, и на нас, живших в миле от города, времени у него не было. Наверное, моя вина, что я сама привезла Даррелла домой. Лучше бы его полумертвого с почетом привезли в деревню вместе со всеми ранеными. В городе к нему отнеслись бы более внимательно.

Я делала все, что могла, для мамы, Даррелла, Фантом и Существа, так я окрестила корову. Она обиделась, что делит хлев с лошадью, у которой есть имя. Ее тоже нужно было как-то назвать. «Существо» – почти противоположность привидению, больше мне ничего на ум не пришло. Для постоянно жующего мешка с костями более удачное имя сложно было и придумать. Я собрала тыквы и закатила их в амбар. Заполнила ящик кабачками и морковью. Срезала позднюю петрушку и убрала капусту. Я сварила густой овощной суп, но к моей стряпне никто и не притронулся. Вечером я почистила Существо и Фантом. По дороге домой я заметила, что луна уже низко и налилась красным, и поняла, что ей осталось всего пара дней до полнолуния. Я сказала себе, что луна больше не будет напоминать мне о нем.

Я рухнула в кровать, от усталости даже не смыв с себя грязь. Впервые за целый день мама обратилась ко мне со своего места, где она сидела, глядя на затухающие угли.

– Завтра с утра, – сказала она, – ты приведешь сюда Горация Брона.

XXXII

Я проснулась и стала собираться в город. Даррелл лежал весь зеленый, сложив руки на груди. Его лицо и шея были в поту.

Напоследок я кинула взгляд на его перебинтованную раненую ногу и отправилась к Горацию Брону, кузнецу, который может отрубить конечность одним ударом огромного ножа, когда медицина бессильна, или у пациента нет денег, чтобы заплатить за лечение.

Неужели ничего нельзя сделать?

В церкви звонили в колокола, на улице было много людей. Я спряталась за угол дома, чтобы посмотреть, в чем дело.

Тут дверь открылась и в нежно-голубом платье с венком из сушеных цветов на голове вышла Мария.

– Джудит! – Она обняла меня обеими руками и втащила в дом.

От изумления я даже не сопротивлялась.

Она прижала меня к себе и расцеловала в обе щеки. Я чувствовала, как на них остались два мокрых пятна.

– Приходи ко мне на свадьбу, Джудит, – сказала она. Ее глаза горели, а щеки разрумянились. – Отпразднуй со мной, через полчаса я выхожу замуж за моего Леона.

Вот оно в чем дело, это она от счастья такая красивая и любезная со мной.

Она действительно хочет, чтобы я пришла?

Я прижала руку к сердцу и приподняла брови. Я? Она меня поняла.

– Да, ты, – сказала она. – Я хотела с тобой поговорить, но не могла отойти от Леона из-за его раненой ноги.

Я вспомнила вчерашнюю луну. Сегодня наступил свадебный день.

Я все еще не понимала. Зато она поняла и снова меня обняла.

– Я уже давно знаю, что ты можешь больше, чем просто отвечать на взгляды, – сказала она. – Пусть у тебя нет языка, но разум ты явно не потеряла. От тебя ничего не укроется.

Я не привыкла, чтобы мне уделяли столько внимания, я вообще не задумывалась о себе самой больше чем на мгновение. Я опустила голову.

Она сжала мою руку.

– Даже несмотря на то что с тобой так обращаются, ты очень милая.

Я в смущении посмотрела на нее.

– Милая со мной, без всяких причин.

Жар бросился мне в лицо.

– Я всю свою жизнь была такой эгоисткой, Джудит, – сказала она, – мне очень хочется измениться. Сегодня я обрету новую фамилию, и для меня начнется новая жизнь.

Я не могла сдержать радости от того, что сегодня новым именем Марии станет совсем не то, которое предполагалось ранее.

– Будь моей подругой, Джудит. Приходи ко мне в мой новый дом. Мы сядем с тобой и будем говорить.

Я закрыла глаза.

– Да, говорить, – подтвердила она. – Мы можем. Мы должны понять друг друга. Я хочу узнать тебя получше.

Я не знала, что мне делать, и просто смотрела на нее.

– Я стала притчей во языцех, – сказала она. Ее глаза сверкали. – Я разорвала помолвку с Его Величеством, какой скандал! Но мне плевать. У меня есть мой Леон. Теперь, когда люди узнали, что полковник Уайтинг все это время был жив, а Лукас это скрывал, никто не посмеет меня осудить. И все-таки мне нужен друг. Друг с мозгами.

Я опустила голову, от волнения мне сложно было соображать. Она меня хвалит или обвиняет? Ее глаза улыбаются, но что она думает на самом деле?

– Ты придешь на мою свадьбу, Джудит?

Я отпрянула, опустила взгляд на грязноватую одежду и фартук и покачала головой.

Она выглядела расстроенной, но мне вдруг пришло в голову, что Мария не привыкла расстраиваться. Но сегодня она была в хорошем настроении.

– Я понимаю. Но все равно, ты придешь ко мне в гости? На следующей неделе?

Мне потребовалось время, чтобы вспомнить, как это делается. Я улыбнулась. Приду.

Она снова меня поцеловала, на этот раз в лоб.

– Благослови тебя господь. Пожелай мне счастья.

Я снова улыбнулась.

Она подобрала юбки.

– Мне нужно идти.

Я придержала дверь, и мы обе вышли на солнце. Она поспешила в церковь, а я в кузницу.

XXXIII

Сегодня в кузне было холодно и тихо. Естественно, в городе свадьба. Так редко нам выпадает шанс что-то отпраздновать. Все в городе будут присутствовать на службе. И скандал, связанный с именем Марии, этому не помеха.

Все, кроме мамы, Даррелла и меня.

И, мне кажется, тебя.

XXXIV

Когда я уже вышла на окраину города, вдруг из-за угла какого-то дома мне навстречу вышел Авия Пратт. Он сильно напугал меня. По его сердитому взгляду я поняла, что наша встреча не была неожиданной. Он явно меня поджидал.

– Странно видеть женщину на войне, – сказал он.

Я сделала шаг назад, сердце начало колотиться. К дому можно дойти и другими путями. Я пыталась сосредоточиться и сообразить, какими именно.

– Так же странно, как и мужчину, которого все считали мертвым.

Я оглянулась. На улице не было никого.

За спиной тянулась главная улица города, передо мной простирались поля, и, тем не менее, я чувствовала себя как ловушке под его осуждающим взглядом. Я сделала шаг вперед, он напрягся. Потом вправо, он сделал то же самое.

Что ты задумал, старик? Хотя, по правде говоря, Авию нельзя было назвать ни старым, ни молодым.

– Ты осталась в живых только потому, что у тебя нет языка, – сказал он. – Иначе тебя судили бы за распутство. «Каждое колено должно быть преклонено, а каждый язык исповедаться». Ты не можешь исповедаться, так ведь? И поэтому тебе удалось избежать кары, во всяком случае, пока.

Я воспринимала его голос как писк комара, стараясь не вникать в смысл слов.

Молчание – отличный метод выхода из неприятных ситуаций, я довела его до совершенства.

Через минуту или две он, обойдя меня по широкой дуге, пошел в город.

Пока я шла домой, мое тело было спокойно, но мысли метались в голове. Что он хотел сказать?

Прелюбодеяние? Наказание?

Что он задумал?

XXXV

Я постаралась, чтобы мама поняла: свадебный звон колоколов означает, что кузнец придет завтра. Она засыпала меня вопросами, а я лишь кивала или мотала головой в ответ. За два года, когда возникала такая надобность, мы нашли способ общаться.

Мама от расстройства почистила дюжину яблок на пирог Дарреллу. Мы устроим здесь свой собственный праздник или прощание с его ногой. Мыслями она была далеко, и я выскользнула из дома незамеченной.

Фантом была счастлива меня видеть, она с удовольствием съела яблочные очистки. Я выпустила ее на пастбище и, грызя яблоко, с восхищением наблюдала, как ее хвост развевается по ветру. Но вспомнив, что город сделал с тобой, что Авия Пратт планирует предпринять против меня, я чувствовала, что яблоко превращается в животе в тяжелый камень.

Теперь, когда я начала регулярно чистить Фантом, ее шкура стала более мягкой, а грива заблестела. Мне нужно было придумать, как найти денег, чтобы заплатить Горацию Брону за то, чтобы он ее подковал.

Из города снова послышался звон свадебных колоколов. Церемония закончилась. Мария и Леон стали перед богом и людьми одним целым.

Я скормила Фантом свой огрызок и направилась к твоему дому.

Тебя не было. Тебя не было целый день, и я начала волноваться.

XXXVI

В сумерках я пошла искать тебя в лесу. Удары твоего топора я услышала еще до того, как тебя заметила. Ты рубил дерево. Работа над пристройкой продолжалась.

В это время суток сказки про лесных чудищ и магию кажутся не совсем сказками. Тени от деревьев были похожи на призрачные пальцы. Это не слишком удачное время, чтобы бродить по лесу в одиночестве.

Твоя работа пойдет быстрее, будь у тебя помощник с пилой. Но ты в потемневшей от пота рубашке работал с исступлением. Рядом лежали еще два срубленных дерева. Пни торчали из опавшей листвы как сломанные зубы. На одном из пней я заметила открытую бутылку, рядом дремал Джип.

Топор все стучал, щепки летели во все стороны. Никто не может выдержать такого напряжения. Мне очень хотелось, чтобы ты остановился. Чье лицо видится тебе в листве?

Дерево заскрипело, затрещало и упало. Вокруг поднялось облако оранжевых листьев, холодный ветер кинул их прямо на тебя.

Ты тяжело дышал. Вытерев пот со лба рукавом, ты подошел к следующему дереву и прижался лицом к его коре.

XXXVII

Ты сел на землю. Как ты похож сейчас на того мальчика, которым я тебя впервые увидела. Джип свернулся калачиком рядом.

Ты весь вспотел, а ветер был таким холодным.

Ты прилег в небольшой впадине, но топор из руки так и не выпустил. Я заволновалась, это с тобой происходит что-то странное. Неприятности свалились на тебя со всех сторон: насмешки молодых парней, женские сплетни, свадебные колокола и воспоминания, но ты и бутылка – вещи несовместимые.

Через какое-то врем тебя сморил сон.

Ты болен и до смерти устал. Ты бы не проснулся, даже если рядом с тобой упало дерево. Нельзя допустить, чтобы ты прямо здесь и умер.

Мне следовало тебя разбудить или убить нас обоих.

Но у меня в голове созрел лучший план: утром ты сильно удивишься, а мне будет очень приятно.

Я сбегала к тебе домой и принесла одеяла. Я накрыла тебя и подоткнула его со всех сторон. Ты ворочался и что-то бормотал, но так и не проснулся. Я осторожно вытащила топор из твоей руки и положила рядом.

Ветер был пронизывающим, а ты вспотел.

Тут мне в голову пришла такая невероятная и пугающая мысль, что я даже перестала дышать. А что, в конце концов, может случиться?

Солнце зашло, мы в полной темноте. Я сняла чепец и накидку. Ветер набросился на мое тело, обдав морозом разгоряченную кожу, растрепал волосы.

Я забралась к тебе под одеяло и легла рядом. Земля была такой холодной. Я прижалась к тебе спиной. Меня охватил восторг.

Земля перевернулась.

Твое сонное дыхание шевелило мне волосы. Я вжалась в тебя еще сильней, боясь, что каждый мой вздох, каждой удар сердца может тебя разбудить.

Я посмотрела на небо и увидела звезды, бесстрастно взирающие на нас сверху. Они далеко, им неведомо, что такое грех или страх. Под одеялами нам вместе было теплее, да еще и Джип улегся у нас в ногах.

Звезды напомнили мне, что я не только грешница, но и воровка. Я украла у тебя прикосновения, которые ты не собирался мне дарить.

Но ты об этом никогда не узнаешь.

Тебе нужно тепло.

Ночь в лесу делает многое возможным.

XXXVIII

Блаженство и агония. Я украла себе блаженства у твоей агонии.

Каждый звук, доносившийся из леса, заставлял меня нервничать.

Через некоторое время я вспомнила о маме.

Я все время говорила себе, что больше мне нельзя здесь находиться. Только еще минутку, и еще, а потом я обязательно уйду. Вот досчитаю до десяти и встану. Я произносила: «Десять», но как только я отодвигалась от тебя, в пространство между нами тут же врывался ледяной ветер.

Тебе нужно сохранить тепло.

Звуков в ночном лесу стало больше. Вокруг нас зашуршали шаги маленьких ночных охотников. Даже ты зашевелился. Я запаниковала. Теперь мне действительно пора бежать.

И тут ты положил на меня свою руку. Она была совершенно расслабленной и показалась мне очень тяжелой. Ты взял меня в плен. Я чуть подвинулась и положила свою руку поверх твоей.

XXXIX

Сколько прошло времени? Минуты? Или часы? Не знаю. Ты убрал руку и перевернулся на другой бок, спиной ко мне. Ворочаясь и устраиваясь удобнее, ты негромко покряхтывал, как маленький ребенок.

Теперь я точно могу уйти. Мама наверняка уже вышла из себя от злости. А Дарреллу завтра мы обе понадобимся.

Я ушла ради него. Не ради тебя или мамы и, разумеется, не ради себя.

Шагом идти я не могла. Мне нужно было бежать домой, если бы я замедлила шаги, то обязательно вернулась бы на свое место рядом с тобой. Я остановилась только рядом с домом, и тщательно отряхнула грязь и мусор с одежды, чтобы мама ничего не заподозрила. Я зря волновалась. Сегодня она не стала дожидаться и уснула без меня. Этой ночью страх за Даррелла перевесил все другие заботы.

XL

Я лежала и слушала, как стонет Даррелл. Лежала и удивлялась себе, как я могла осмелиться на такое. Я ругала себя на чем свет, теперь, вкусив нектар, который мне больше никогда не попробовать, я понимала, что мое будущее станет еще более мрачным, чем настоящее.

Но даже опьянение восторгом и тревога за Даррелла не могли затмить воспоминание об Авии Пратте, поджидающем меня на улице.

Даррелл заплакал как младенец, мама так и не проснулась, а я подошла к нему. Даррелл явно не из тех пациентов, которые вызывают жалость. Только раздражение, я не винила ее, что она не встала к нему.

Сегодня Даррелл плакал не от боли. Он знал, что ждет его завтра.

Я вытерла ему слезы ночной рубашкой.

– Мне страшно, Джуди, – сказал он мне.

Я вытерла ему лицо и руки.

– Это очень больно.

Не было смысла отрицать.

– Я боюсь.

Никто бы не назвал тебя храбрецом.

Лицо Даррелла скривилось.

– Ведь это даже не они, – сказал он, – это я сам. По неосторожности.

Он думал, что открыл мне тайну. Я не стала его разубеждать и убрала прядь темных волос от его глаз.

– О, Джуди, – заплакал он и потянулся ко мне. Я обхватила его руками и крепко прижала к себе.

За время болезни он сильно отощал. Запах от ноги был ужасающим.

Мое сердце смягчилось и наполнилось любовью к младшему брату. Любовью и страхом за него. Не умирай завтра, не оставляй меня наедине с мамой. Что за мир будет без твоей подленькой физиономии?

Он разжал руки, мы отстранились и отвернулись друг от друга.

– От меня плохо пахнет, – сказал он. Я кивнула. Он усмехнулся. Как хорошо было посмеяться вместе, пусть и очень тихо.

Смех быстро иссяк, и мне в голову пришла идея. Изо всех сил стараясь не шуметь, я подвинула к очагу корыто, в котором мы мылись. Чайник был еще горячим, он стоял на углях, в суповой кастрюле была налита вода на утро. Я вылила воду в таз и разбавила ее холодной из ведра. Бросив в очаг несколько поленьев, я вышла с ведром на цыпочках на улицу за водой.

Когда я вернулась, Даррелл уже сидел на кровати и снимал с себя рубашку. Он был возбужден. Тайно принять ванну без маминого разрешения!

Несмотря на все наши усилия, мы ее все-таки разбудили. Она вышла к нам в своем чепце и ночной рубашке, хмуро посмотрела на нас и снова легла спать.

Теперь мы уже не так осторожничали. Я помогла ему снять подштанники. В доме было темно, и я отвернулась, чтобы его не смущать.

Общими усилиями мы посадили его в корыто. Воды было на донышке, но я налью еще, когда буду мыть ему голову. Я дала ему мыло и мочалку. Он яростно принялся тереть себе лицо, плечи, руки, все тело. Мне пришлось потереть ему спину. Пока он отмокал, я сменила ему белье на кровати и бросила грязное в угол. Мы немного помыли даже его почерневшую ногу. Почему бы и нет? Больше она не будет болеть.

– Пусть попадет в ад чистой, – сказал он, и я с ним согласилась.


Пока он вытирался и одевался, я постирала грязную повязку в теплой воде и, ежась от ноябрьского морозца, вышла на улицу, чтобы повесить ее на веревку. Я посмотрела в темноту, в ту сторону, где был твой дом. Ты еще спишь?

Когда я вернулась, воздух в доме стал заметно свежее, теперь тут можно было дышать.

Почти на рассвете я уложила его обратно в кровать. Даррелл пах мылом и мокрой шерстью, его кожа стала красной и поскрипывала.

– Спасибо тебе, Червь, – сказал он и сжал мою руку.

XLI

Я проснулась еще до того, как солнце окончательно встало, и долго лежала в кровати, пытаясь понять, какие события вчерашней ночи были сном, а какие – явью. Но вспомнив, что сегодня за день, я вскочила и быстро оделась. В животе как будто лежал камень.

Даррелл лежал в кровати такой тихий, я даже испугалась, что не успею.

Всю дорогу в город я бежала и остановилась только у кузницы. Огни еще не горели. Гораций Брон разговаривал с каким-то мужчиной, Мелвином Брандом и членом городского совета Брауном. Я отступила и встала в дверях.

Браун даже рискнул со мной заговорить.

– Как поживает ваш брат, мисс Финч? – спросил он, выходя на крыльцо в сопровождении остальных мужчин.

Я покачала головой.

– Вы поэтому пришли?

Да.

– Гораций, – сказал он, отворачиваясь от меня, – мисс Финч пришла попросить тебя о помощи. Посмотри ногу ее брата.

– Я пойду, – сказал Мелвин Бранд, наш доктор.

Я показала на пустой карман и грустно покачала головой.

Он отмахнулся.

– Я пойду, – повторил он. – И Гораций с нами.

XLII

От города мы шли в полном молчании, зайдя по дороге к доктору за его чемоданчиком. Гораций нес свой огромный нож на плече и посвистывал. Мне казалось, так он хочет сделать мне приятное.

Мне этого было не нужно. Я просто хотела, чтобы все побыстрее кончилось.

Когда мы шли мимо твоего дома, из леса, держа в руках одеяла, вышел ты. В одежде и волосах застряло несколько листьев и веточек. Твой топор лежал у тебя на плече. Увидев нас троих, ты смутился.

Камень в моем животе заметался как испуганный кролик. Слава богу, в этот момент все смотрели на тебя, а не на меня. Мне казалось, что я покраснела как рак.

– Доброе утро, Лукас, – поприветствовал тебя Гораций. – В поход ходил?

Благословенный Гораций! В нем было столько силы и мудрости, что досужие сплетни его не интересовали. Доктор Бранд не стал с тобой здороваться.

Я оглянулась посмотреть, как ты реагируешь на его холодность, но ты, похоже, ее просто не заметил. Твои глаза, не отрываясь, смотрели на меня, требуя ответа. Незаметным жестом ты показал на одеяла, молча спрашивая: это ты сделала?

Мое лицо может стать таким же немым, как и я сама. Но как трудно от тебя что-то скрывать. Я отвернулась и побежала вперед.

До самого поворота тропинки я чувствовала, как твой взгляд прожигает дырку в моей спине.

XLIII

Мама уже напоила Даррелла виски и разожгла огонь. На углях стояли и кипели все кастрюли, которые были в доме.

– Прекрасно, – сказал доктор Бранд, заметив колоду для рубки дров и корзину, которую мама поставила у кровати Даррелла.

Когда нужно, мама умеет быть твердой.

Раздался стук в дверь, и на пороге возник ты, на этот раз без Джипа.

Я когда-нибудь научусь не краснеть каждый раз, как тебя вижу? Все грехи наказуемы. Неважно. Оно того стоило.

Ты уже окончательно проснулся, был причесан и аккуратно одет.

– Я подумал, что вам может понадобиться помощь, – сказал ты Горацию и доктору Бранду.

– Отличная мысль, – проговорил кузнец. Только доктор продолжал молчать. Глаза у тебя были как у ребенка, ищущего родительского одобрения. Ты оглядел комнату, потом твой взгляд остановился на мне. Ты явно был смущен. Мне нестерпимо захотелось рассмеяться. Но в такой момент это было бы несправедливо по отношению к моему брату.

Доктор Бранд отвернулся от тебя и открыл чемоданчик. Это скупое выражение его согласия тебя вполне устроило.

Мама похвалилась, что Даррелл полностью отключился. Доктор возился со своими медицинскими инструментами, изучая и подтачивая страшные изогнутые лезвия. Гораций положил свой тесак в очаг и медленно поворачивал его в пламени, как будто жарил фазана. Ты снял кожаный ремень и отдал его Мелвину. Тот очень туго стянул им бедро Даррелла у самого паха, вложил деревянный брусок ему в рот и убедился, что зубы Даррелла его крепко сжимают.

Наконец, когда все приготовления были закончены, доктор Бранд посмотрел на нас с мамой.

– Вам, женщины, лучше подождать на улице, причем как можно дальше, чтобы не слышать.

– Я смогу это перенести, – сказала мама, выпрямив спину. У нее была царственная осанка и фигура молоденькой девушки. – Мне необходимо быть с моим сыном.

Она была великолепна. Мелвин Бранд отвернулся. Наверняка он вспомнил свою жену.

– Я пришел к вам по собственной воле, миссис Финч, – проговорил он в стену. – Я не возьму с вас никаких денег. Но за это я хочу, чтобы вы выполняли мои условия. Нам всем здесь не хватало еще вашего обморока или истерики.

Мама глубоко вздохнула, но наша бедность перевесила ее гордость. Развернувшись на месте, она вышла из комнаты, а я следом за ней.

XLIV

День выдался пасмурным, облака были густыми и низкими. Ветер гонял последние осенние листья по пастбищу.

Мама направилась в сад. В нем уже ничего не росло, кругом одни сухие стебли и корешки оставленные в земле на весну, лишь небольшая грядка капусты и моркови, оставленных на семена. Мама собирала семена, ссыпая их в карман, выдергивала ненужную ботву и бросала ее на землю. Я присоединилась к ней.

Крик Даррелла заставил остановиться нас обеих. Мама схватилась за ручку мотыги так сильно, что побелели костяшки пальцев.

Мы отошли на самый край нашего участка на границу с лесом и, не сговариваясь, стали собирать трут в карманы фартуков.

Даррелл кричал не переставая, но мы были так далеко, что ветер почти заглушал его крики. Казалось, он опять стал маленьким и хнычет, чтобы ему дали корочку хлеба. Так просто этого не заметить.

Я сосредоточилась на собирании сухого хвороста и стеблей травы, достаточно жестких и ломких, шишковатых еловых веток, которыми лучше всего разжигать очаг.

Карманы фартуков наполнились, и мы с мамой переглянулись. Каждая из нас ждала, что другая предложит отнести нашу добычу в дровяник. Никто не хотел оказаться близко к дому. Если уж ей запретили к нему приближаться, она так и сделает.

Потом мы услышали звук топора, вонзающегося в дерево, и истошный вопль, страшнее которого не было ничего.

Мама бросилась к дому, кинув собранное на землю и на ходу развязывая фартук.

Вопль не стихал. Я пошла за ней, не бросив своей ноши.

Ты встретил маму на пороге и попытался не пустить ее в дом. Твое лицо покраснело от жары, а на рубашки виднелись следы крови.

Она толкнула тебя, но ты стоял как стена. Она стала колотить тебя кулаками, но ты даже не сдвинулся с места.

Откуда-то из живота во мне стала подниматься дикая злость. Я злилась на тебя.

Вопль Даррелла постепенно перешел в жалобные рыдания.

Моя злость не находила выхода. Кто ты такой, чтобы не пускать мою маму в ее собственный дом, чтобы утешить собственного сына. Я подошла к дому и бросила на землю свою охапку хвороста.

– Это ужасно, миссис Финч.

Не нужно повышать на нее голос.

– Бранд обрабатывает рану. Нам нечем облегчить Дарреллу боль. Но другого выхода нет.

На этот раз мама зарыдала так громко, что испугала меня. Я никогда не слышала, чтобы она так плакала. Я не понимала, что она пытается сказать. Твое лицо еще больше покраснело от жалости.

– Мне нужно идти обратно, чтобы держать его, – сказал ты. – Вы подождете снаружи, потом вы понадобитесь ему.

Я подошла к маме и обняла ее за плечи. Она вздрогнула и прижалась лицом к моей шее. Я чувствовала ее слезы на своей груди. Объятия мамы меня очень смутили. Мне не хотелось двигаться, чтобы она не осознала, что делает.

Мы встретились с тобой взглядами. В твоем было облегчение. Ты решил, что я буду тебе помогать. Ты подошел и в знак благодарности сжал мою руку. Еще до того, как ты убрал свои пальцы, до тебя дошло: ты до меня дотронулся. Ты сжал мою руку снова – так ты просил прощения. По твоему лицу было видно, как тебе неловко. Ты быстро юркнул обратно в дом, ведь легче иметь дело с безногим пациентом, чем с двумя обезумевшими от горя женщинами.

XLV

Через несколько часов, когда я сидела у ручья, мама подошла и встала рядом.

– Он отдыхает, – сказала она. Я встала и посмотрела на нее. Если бы я смогла, я бы ее обняла.

Ее лицо было обмякшим и усталым.

– Это была его единственная надежда, – сказала она и посмотрела на воду, по которой плыли обрывки папоротника. – Воспаление убивало его.

Я помнила, как она убирала густой гной с его пятки и не могла вспомнить только одного – когда в последний раз она говорила со мной так.

– Если уже не убило.

Я взяла ее руку и крепко сжала. Она была такой родной, мамина рука, я много лет до нее не дотрагивалась. Это не вызвало у нее никакого протеста.

Бледный диск солнца, почти скрытого облаками, поднялся и тут же стал опускаться. Живот начало подводить от голода.

Жирная капля дождя упала на ее щеку, и мы обе подняли головы. Я почувствовала, как на мое лицо упала еще одна. Мама вытянула перед собой обе руки.

Облака, клубившиеся над нами весь день, разразились дождем. Ручей вздулся пузырями.

– Будь что будет, – сказала мама, посмотрела на меня и отвернулась.

XLVI

Бранд прижег культю.

Весь потный, Гораций Брон принял от нас в дар за работу яйца, хлеб и яблочный пирог. Скромное подношение, даже несмотря на то что мамины пироги считаются лучшими в городе. Мелвин Бранд взял хлеб и ногу, завернутую в тряпку с камфарой.

Он сказал, что похоронит ее. Интересно, правда это или нет. Когда-то давно я слышала, как кто-то говорил, что он изучает трупы, чтобы понять, из чего состоит человек.

Теперь у него появилась возможность изучить ногу живого человека.

Ты ничего не взял, а позже принес нам застреленную куропатку.

XLVII

Весь оставшийся день я собирала в ведра дождевую воду. У нас было полно стирки. Так распорядилась мама, но теперь все было по-другому, и я выполняла ее поручение с удовольствием. Худшее осталось позади, а у нас полно дел.

XLVIII

Если Даррелл думал, что знает о боли все, он сильно ошибался.

XLIX

Дни были заполнены тяжелой работой, под ноябрьскими дождями. Неужели запах виски и крови останется в доме навечно? Из-за сырости и холода невозможно было проветрить дом, но когда-нибудь мы обязательно это сделаем. Даррелл метался по кровати и кричал. Он говорил, что нога никогда еще не болела так сильно. Мама говорила, что этого не может быть, что ноги больше нет, но все напрасно.

Я думала про Мелвина Бранда, вдруг Даррелл чувствует, как его ногу снова режут?

L

Мама проснулась ни свет ни заря, чтобы испечь пироги на продажу в лавке Эйба Дадди. Без помощи Даррелла наш урожай был скудным, и она очень беспокоилась, как мы переживем эту зиму, даже с учетом запасов виски. Я досуха выдаивала бедное Существо, пытаясь выдавить каждую каплю сливок для сыра.

Сена в овине было больше, чем в прошлом году, но явно недостаточно для коровы и лошади.

LI

Однажды ты заглянул к нам с Джипом и принес Дарреллу костыль, собственноручно вырезанный из дерева. Даррелл обрадовался, и маме было приятно. Ты всегда был хорошим соседом.

Джип бросился ко мне, а я тайком от мамы скормила ему кусочек сыра. Он облизал мне руку длинным розовым языком.

Я завидовала твоей собаке: у нее есть теплый язык и она живет с тобой.

LII

В промежутках между приступами боли Даррелл садился за стол и как мог помогал маме по хозяйству. Когда у нее уже не оставалось сил его утешать, она давала ему Библию и заставляла читать вслух, пока она работает. Мне нравился его бархатный голос и то, как бегло он умеет читать.

Боли никак не проходили, хотя он и говорил, что ему с каждым днем становится все лучше. Рана оставалась чистой, мама считала это большой удачей. Она меняла повязки утром и вечером, и с каждым разом он сопротивлялся все меньше. Я заставляла себя не смотреть на странный, неестественный обрубок его ноги. Бог знает почему я не могла испытывать большего сострадания к человеку, лишившемуся части самого себя.

LIII

Я принесла корзинку с яйцами. Там было двадцать одно яйцо – очень много для этого времени года, и положила руку маме на плечо. Она дернулась, чтобы стряхнуть ее.

Мы вернулись к тому, что было.

LIV

Деревья стояли голыми. Мир стал серым. Мне приходилось ходить за хворостом все дальше в лес.

Лес мне напомнил о тебе. Теперь, потрясение от того, что я сделала, ушло, и я ясно понимала, что больше никогда в жизни к тебе не прикоснусь.

Это было тяжело, и я, как могла, отвлекала себя тяжелой работой на грани выживания. Я таскала дрова для печи, а ты рубил и пилил бревна, продолжая строить комнату, которая предназначалась для Марии.

Теперь мне было некогда ходить за тобой тенью. Мне было стыдно даже вспоминать об этом. У меня едва находилось время просто думать о тебе.

Потом я увидела тебя сквозь деревья. Ты погонял быка, который тащил бревно. Я смотрела на тебя как на солдата, вернувшегося с поля боя, и больше ничего не видела вокруг. Воспоминания снова нахлынули, и мне стало трудно дышать.

LV

Я рискнула прийти пораньше в церковь и забраться никем не замеченной в свой угол. Но Джип разыскал меня, и я сунула ему сухарь, припасенный от завтрака. Мы с Джипом понимали друг друга.

Новоиспеченные мистер и миссис Картрайт, розовые и поглупевшие от счастья, вошли в церковь, не замечая тяжелых взглядов, которые бросали на Марию женщины постарше. Она оглянулась, заметила меня и протянула ко мне обе руки. Я быстро пожала их, не желая и дальше подрывать ее авторитет в городе. Но она поступила наперекор и села рядом со мной. Это был их первый визит в церковь после свадебной церемонии, они еще не научились вести себя как муж и жена. Семьи Марии и Леона были явно недовольны ее поступком.

– Ну и пускай нас обеих считают прокаженными, – прошептала она.

Через мгновение до меня дошло: она назвала меня прокаженной! А она смеялась в уголок шали. Она лишь хотела меня утешить и не имела в виду ничего плохого. Я к такому не привыкла.

Ты сел на скамью с первыми звуками органа. Твои глаза были пустыми, ты витал неизвестно где.

Пастор Фрай напомнил нам о золотом правиле Господа нашего, о том, что мы должны возлюбить ближнего как себя самого.

LVI

После службы ты сразу отправился домой. На сегодня никаких разговоров.

– Не забудь, что ты мне обещала, – сказала Мария, выйдя из церкви. – Приходи ко мне на этой неделе.

Я кивнула. Какая дружба может завязаться между первой красавицей города и немой?

Юнис с сестрами глазели на нас, стоя на другой стороне улице, но не делали никаких попыток подойти.

Авия Пратт тоже наблюдал за мной. В одной руке он держал свою палку, в другой – осколки надгробного камня с могилы дочери.

LVII

Даррелл сильно удивил нас за завтраком, объявив, что собирается пойти в школу, как только сможет. Может, учеба принесет ему пользу? Нельзя же целыми днями смотреть в потолок, чтобы время бежало быстрее.

Мама оказалась не готова к такому повороту.

– Интересно, а как ты собираешься добираться до школы и обратно?

– Червь с ее лошадью будут мне помогать.

– У Червя других дел полно.

Теперь и ты меня так называешь, мама?

Но она на этом не остановилась.

– Мы не можем оставить у нас лошадь.

Дарреллу хватило ума не спорить. Он выругался про себя, и я помогла ему добраться до кровати.

LVIII

Вечером я улизнула из дома в город и нашла Марию в доме, где раньше, до войны, жил холостяк Маршалл Добни. Теперь его прах покоился на кладбище у церкви.

Я заставила себя постучать. Мне хотелось развернуться и бежать со всех ног домой. Как можно нанести кому-то визит и при этом ничего не говорить?

– Джудит! – воскликнула она и обняла меня, – ты все-таки пришла. Как я рада!

Маршалл Добни содержал свой дом в чистоте, а Мария уже успела украсить его вазами, бельем и стеклом из своего лучшего в городе приданого.

– Заходи, садись. Угощайся хлебом с маслом.

– У тебя все в порядке? Твой брат выздоравливает? Леон пошел навестить отца, мы в доме одни. Мне на свадьбу подарили чай. Хочешь чашечку? Хочешь намазать варенье на хлеб?

Она умудрялась задавать мне вопросы, на которые не требовалось давать пространные ответы, а лишь «да» и «нет». Это пришло мне в голову, когда она полезла в буфет за вареньем. Значит, она продумала их заранее. Она не хотела меня травмировать. Мы с мамой тоже общаемся, но она все время старается меня унизить.

Мария снова села за стол, поставила на него локти и улыбнулась мне.

– Все-таки ты – удивительная девушка, – сказала она. – Никогда не забуду, как ты бросила в Леона яйцом. Как я хохотала.

Я покраснела.

– Ты не представляешь, сколько раз мне самой хотелось это сделать. Я только потому согласилась на предложение Лукаса, что Леон никак не мог решиться позвать меня замуж.

– О? – произнесла я, но осеклась. Мария удивилась, но было видно, что ей приятно. Легкость, с которой она со мной общалась, заставила меня забыть о том, что я не говорю. Она напомнила мне те времена, когда люди со мной заговаривали, а я им отвечала.

Я залезла в свою маленькую котомку и достала шитье. Я шила для Даррелла сумку для учебников, которую он мог бы носить через плечо со стороны здоровой ноги. Это поможет ему держать равновесие.

Мария продолжала рассказывать.

– Наверное, я поступила дурно, обнадежив Лукаса, да, Джудит? Я наполовину сама поверила, что выйду за него, чтобы позлить Леона. Я была так сердита на него и решила, что мне плевать. Когда пришло время, мне хотелось, чтобы он повел себя как мужчина и сделал хоть что-нибудь. Побил бы Лукаса, что ли! Представляешь, какая я была дура? – Она замолчала и поглядела в окно. – Но когда его ранили, все изменилось.

Я могла лишь смотреть на нее. Представляю, какое глупое у меня в этот момент было лицо. Я и сама не могла понять, что удивляло меня больше всего: ее доверие или то, что она предпочла тебя Леону. Но я была рада – рада – рада этому!

В глазах Марии сверкнули слезы.

– Так что ты теперь понимаешь, Джудит, я на самом деле такая плохая, как все говорят.

Действительно. Я засмеялась. Видела бы она меня той ночью несколько дней назад…

– Ты – человек, от которого ничего не скроется. И совсем не полусумасшедшая, как считают многие. Мы обе это знаем. Ты и раньше была умнее многих, хотя и не болтала, как остальные девчонки.

Мария, заметив, что я шью, достала свое вязанье. Это были носки, наверняка для мужа.

– Правда симпатично? – спросила она. – Какие у тебя мелкие и ровные стежки, Джудит. Научишь меня? Это у тебя охотничья сумка?

Я покачала головой. Марию не удовлетворил мой ответ. Смогу ли я заставить себя говорить? Прежде чем издать хоть один звук, я несколько раз сделала движения губами, чтобы потренироваться. Вернее, я считала, что у меня получится именно такой звук.

– Книга, – сказала я. Голос скрипел, я говорила в нос, но слово получилось довольно внятным.

Мария улыбнулась.

– Сумка для учебников!

Я кивнула.

– Для брата?

Я снова кивнула.

Она вернулась к вязанью, искоса посматривая на меня.

Интересно, о чем она думает? Похоже, ее совсем не испугали мои попытки заговорить. Маме об этом знать необязательно.

– Заходи ко мне почаще, Джудит, – сказала Мария. – Иногда мне бывает так одиноко, ведь Леон целыми днями работает. – Она с удовлетворением оглядела свой дом. – Как хозяйка этого дома, я могу приглашать к себе, кого захочу. Так что, пожалуйста, Джудит, приходи. Обещай мне!

Она хочет, чтобы я вернулась. Она имеет полное право звать к себе любую женщину или девушку, чтобы скрасить одиночество. Она ждала моего ответа. Я кивнула.

LIX

Теперь куда угодно, только не домой. Ветер был попутным, и ноги легко несли меня по утоптанной тропинке.

Друг. У меня действительно появился один друг?

Не слишком много, но для меня больше чем достаточно.

Я не могла понять, почему она выбрала именно меня, но повода сомневаться в ее искренности не было.

Я ей нравлюсь. Она хочет, чтобы я снова к ней пришла. Мне не хотелось испытывать судьбу, выясняя причину. Только красавица и умница Мария Джонсон, теперь Картрайт, может рискнуть общаться со мной.

А что я могу ей предложить взамен? Только мое молчаливое присутствие. Я могу слушать.

Скорее всего, не только это. Ей неважно, что у меня нет языка, и не интересует, что думают про меня остальные.

Если не обращать внимания на немоту и на грехи, которые мне приписывают, почему я, как любой другой человек, не могу быть кому-то другом?

LX

Когда я вернулась домой, мама давила прессом сок из яблок на сидр. Моя помощь ей не требовалась, и я села рядом с Дарреллом дошивать сумку. Он сидел за столом, освещенным последними предзакатными лучами солнца, и читал Библию, самую толстую книгу в нашем доме. Я была очень рада, что он решил вернуться в школу.

Я сидела рядом и смотрела, как он внимательно смотрит в текст, водя пальцем по строчкам. Я вгляделась в черные буквы на пожелтевшей странице. Я знала несколько букв и могла сложить из них какие-то простые слоги, но Даррелл умел проникать в тайны и смысл слов.

Я толкнула его локтем.

– Что? – раздраженно спросил он.

Я показала на свой рот. На его рот. На слова на странице. На мое ухо.

– Ты хочешь, чтобы я почитал тебе вслух?

Да, идиот. Почитай мне.

Он пожал плечами и начал читать. Его голос был таким же громким и четким, как у священника. Недаром мистер Джиллис так хвалил его за декламацию. В отличие от пастора Фрая Даррелл произносил слова со страстью, а не с осуждением.

– Возвел я очи мои к горам, откуда придет помощь твоя. Помощь моя от Господа, сотворившего небо и землю. Не давай поколебаться ноге твоей, и да не дремлет хранящий тебя.

На слове «нога» голос Даррелла дрогнул. Я опустила шитье и посмотрела на него. Он сглотнул и сердито и решительно продолжил.

– Вот, не задремлет и не уснет Хранящий Израиля.

Он остановился и посмотрел на меня. Его глаза повлажнели.

– Ты пошла в горы за помощью, Джудит?

Я не могла поверить. Откуда он знает? Как он узнал, что Фантом теперь моя?

Он снова склонился над книгой.

– Господь сохранит тебя, Господь – твой хранитель на правую руку твою. Днем солнце не сожжет тебя, ни луна ночью.

LXI

Потом, когда Даррелл улегся в постель, а мама отмеряла муку для завтрашней выпечки, я села за стол и при свече пролистала несколько страниц, вдыхая отдающий плесенью запах бумаги и водя пальцем по строчкам.

– У… Р… Е…К, у рек.

Такими темпами этот абзац я прочитаю только через неделю. Но что-то взяло меня за душу, когда Даррелл читал про солнце и луну над холмами. Я видела образы, видела цвета и чувствовала желание. Мне очень хотелось увидеть и почувствовать это снова. Даже если мне не удастся рассказать о них голосом, слова все равно будут звучать у меня в голове.

У рек…

Следующее слово было пугающе длинным. В – А – В – И. Вави? У рек Вави? – Л – О – Н – А. Вави и Лона. Вавилона. Память подсказала ответ. Я слышала это слово тысячи раз с церковной кафедры. Не Вави. Вавилон. Город рабства и греха.

У рек Вавилона. Что там произошло?

Мне обязательно нужно будет узнать, но позднее, так как мама повернулась и спросила, что я делаю. Я оставила Библию на столе и ушла в хлев.

LXII

На следующее утро я встала пораньше и, пока мама одевалась, прочла еще один абзац.

– У рек Вавилона, – прочла я с гордостью. – Там. «Т». Я вспомнила, что именно этот звук получался у меня всякий раз, когда я наедине с собой при помощи оставшейся половины языка пробовала произнести «Т».

– Там. М – Ы. Мы. С – Е – Л – И? – дело пошло легче. – И – З – А – П – Л – А – К – А – Л – И.

У рек Вавилона там мы сели и заплакали.

Я заметила, что Даррелл подглядывает за мной сквозь полуопущенные веки.

При звуке маминых шагов я взяла платье и нижнюю рубашку.

LXIII

Сегодня же вечером я снова пошла к Марии. Я шла в город мимо твоего дома, но даже не посмотрела, там ли ты. Мои мысли были заняты другим.

Мария мне обрадовалась. Некоторое время мы сидели и шили.

Потом словно молния ударила.

– Почему ты не разговариваешь, Джудит?

Моя рука с иголкой так и застыла в воздухе.

Я посмотрела на нее. Неужели она на самом деле меня об этом спрашивает?

Она внимательно вглядывалась в мое лицо.

– Ты же можешь, да? Вчера ты сказала «книга». Разве ты не пыталась сказать что-нибудь еще?

Я чувствовала, как мое сердце заколотилось, вспомнила мамино предупреждение, и то, какой стыд я испытывала, когда пыталась наедине с собой что-то промычать.

– Только, пожалуйста, не злись на меня, – сказала она. – Я так много об этом думала. Мы обязательно должны найти способ, чтобы ты заговорила.

Я и думать забыла про шитье. Я тщательно сложила губы, приготовилась и скрипучим голосом смертельно больного произнесла:

– Зачем?

Брови Марии поползли вверх, она схватила мою руку.

– Потому что мне хочется тебя узнать, – сказала она. – И остальным тоже.

У меня выступила испарина. Эта причина еще более веская, чем та, по которой я пыталась говорить с полковником.

– Они…. Шка-а-ли… – я должна была продумывать каждый звук, задействовать все мышцы лица и горла. За четыре года все основательно забылось, – я п-окята.

Мария протянула мне чашку с чаем, и я с облегчением спрятала за ней свой рот.

– Я знаю, что некоторые называют тебя проклятой, – сказала она спокойно. – Докажи им обратное.

LXIV

По дороге домой я тренировала простенькие звуки, которые у меня почти получались. Ма, мо, ме, Май. Ба, бо, бе, бу. Па, по, пу, пи. Губы перед каждым долго вспоминали движения.

Встретив за поворотом глуховатую Гуди Праетт с пустой сумкой, бьющейся при ходьбе о тощие бедра, я почувствовала желание попробовать.

– У тебя обязательно получится когда-нибудь, мисс Джудит, – констатировала она, оглядывая меня своими черными глазками, и постучала согнутым пальцем по подбородку. – Может, даже сейчас.

Я замолчала, стараясь собраться с мыслями. Я, как и любой другой, имела право ходить по этой тропинке. Но она пугала меня, как будто видя насквозь.

– Если тебе что-то понадобится, ты знаешь, как меня найти, – сказала она, – а можешь сделать кое-что похлеще, чем просить помощи у Гуди Праетт.

Не имея возможности что-либо ответить, я поклонилась. Мне не нужна помощь. Она желает мне добра и очень мне нравится. По крайней мере, она меня не боится. Но даже имей такую возможность, я никогда бы не стала делиться секретами со старой сплетницей.

LXV

«У рек Вавилонских мы сели и заплакали, когда вспомнилось нам о Сионе».


Я тоже оплакивала у реки свой дом. Вернее, у ручья. Когда возвращалась домой после двух лет отсутствия.

«На ивах посреди него повесили мы арфы наши».

У меня нет арфы, зато есть воспоминания о Лотти и о счастливом детстве, проведенном на старой иве над рекой.

LXVI

– Теперь, когда Даррелл стал инвалидом, – сказала мне мама, – у нас больше работы, чем мы обе в состоянии сделать. И мне непонятно, почему ты позволяешь себе увиливать от нее, только чтобы посмотреть в книгу, которую ты и читать-то не можешь.

LXVII

– Я тут тренировалась, – сказала мне Мария в следующий раз, когда я к ней пришла. – Только не смейся, я вспоминала, какие звуки можно произнести без помощи… языка. Давай смотреть правде в глаза. Без языка. У тебя совсем нет или только кусочка? Открой рот, я посмотрю.

Никогда раньше я не встречалась с такими людьми. Правда, сейчас я к ней немного привыкла. Я открыла рот и высунула наружу то, что осталось от моего языка. Только потом до меня дошло, что у меня может плохо пахнуть изо рта.

Она придвинулась ко мне, взялась рукой за нижнюю челюсть и повернула так, чтобы свет из окна падал мне в рот. Она разглядывала меня с любопытством как доктор, не испытывая при этом никакого ужаса.

– Значит так, – сказала она, – я считаю, что, по крайней мере, частично речь к тебе вернется. Практикуясь, мы сможем сделать так, чтобы тебя понимали. А это уже кое-что.

Я не знала, что и думать. Я так устала изображать лицом то, что другие передают словами. Для тех, кто хочет читать в моем лице, каждое выражение как крик. Тогда с Авией Праттом моей защитой стало полное отсутствие выражения на лице.

Я медленно и неуклюже выговорила ответ:

– Я никог-а не бу-гу го-оить хо-о-хо.

Ее глаза внимательно вглядывались в мое лицо. Даже она меня не поняла. Потом она кивнула. У нее получилось.

– Кто, интересно, так сказал?

Я ударила кулаком себя в грудь. Я так сказала. Так скажет каждый, кто понимает, какой изящной может и должна быть речь.

– Я считаю, что тебе стоит попробовать. Чем больше ты будешь тренироваться, тем лучше получится, – ее глаза загорелись. – Мы с Леоном вчера ходили к Олдрузу. У них два малыша. Я наблюдала, как младший пытается говорить. Мама поправляла его, так он учится, так у него в конце концов получится. Почему бы и тебе не попробовать?

Я опустила голову. Меня разрывало от желания говорить и быть услышанной, заговорить однажды с тобой. Все это безнадежно. Мой голос будет всегда скрипучим и уродливым. Почему у меня не получится? Да потому, что у малышки Олдруз во рту маленький розовый язычок, а у меня – обрубок.

Мария схватила меня за руки.

– Здесь ты в безопасности, Джудит, – сказала она. – Просто попробуй, пожалуйста. Ладно?

Теперь я понимаю, почему ты не можешь – не мог – ей сопротивляться. Она бы и мертвого уговорила.

Я открыла глаза и посмотрела на нее и кивнула.

Она потерла руки.

– Скажи что-нибудь. Любой звук. Скажи «А»

Я смутилась и сглотнула, чтобы смочить горло.

– А, – это прозвучало так, как будто кто-то судорожно закашлялся.

– Правильно! Скажи еще раз! А.

Я послушалась.

Теперь медленнее:

– А-а-а-а.

Я произнесла медленнее.

– Теперь гораздо лучше. У тебя получился прелестный звук. И не пучь на меня глаза, я не вру. Теперь попробуй «о».

Она заставила меня произнести целую кучу звуков: гласных, произносимых без участия языка, взрывных, с использованием губ, горловых, образующихся в гортани. М-м, Уа, Ф, Ба, Ха, Па, Ва, Г, Л, Н. Губы болели от напряжения, горло стало сухим.

Мария была в восторге и хлопала в ладоши.

– Видишь, что ты можешь делать?

Мне было приятно, что она так радуется.

– Да, – ответила я, – да, Ма-ия.

Она вскочила с места и обняла меня. Леон вошел в дверь на своих костылях и уставился на нас.

Когда наконец я засобиралась домой, по быстро наступающим сумеркам я поняла, что отсутствовала больше двух часов. Мама наверняка уже уснула. У меня устало горло, язык болел от напряжения. Но я шла как победитель. У меня есть друг. Когда я с ним говорю, он не пугается. Я называю ее по имени потому, что она первая обратилась по имени ко мне.

LXVIII

На полпути к дому, совсем рядом с тобой, я рискнула напеть мелодию. Для этого мне даже не нужно было раскрывать рот. Голос подрагивал в такт шагам. Мелодия приятно щекотала небо.

Я остановилась. Кто-то шел за мной. Я была уверена. Я пошла вперед, потом снова остановилась, шаги тоже прекратились, но когда я продолжила ходьбу, опять начались. Они были достаточно громкими, кто-то не собирался скрываться, но когда я оглянулась, то никого не увидела. Не нужно мне было петь. Я ускорила шаг. Наверняка это какой-нибудь припозднившийся ученик из школы. Один из одноклассников Даррелла. Мейтер или Хос. Пугать городскую немую – хорошее развлечение, она ведь не сможет пожаловаться твоему папочке.

LXIX

Занимаясь вечерними делами по хозяйству, я разговаривала с Фантом и Существом. Сначала я опять потренировала звуки. Г, К, Ф.

– Хорошая корова.

Потом смогла выговорить: «Фантом».

Животные удивленно уставились на меня и потянулись ко мне носами.

Я громко рассмеялась.

LXX

Мама уже ушла спать, а Даррелл все еще сидел за столом и читал, я села рядом с ним дошивать сумку. Когда мама уснула, Даррелл молча придвинул ко мне Библию. Он знал даже страницу, на которой я остановилась.

Мы молча переглянулись. Потом он смотрел, как я читаю. Он никому не расскажет.

LXXI

«У рек Вавилонских мы сели и заплакали, когда вспомнилось нам о Сионе.

На ивах посреди него повесили мы арфы наши.

Ибо там спросили нас пленившие нас о словах песен и уведшие нас – о пении: «Пропойте нам из песен Сионских»

Как споем мы песнь Господню на земле чужой?»

Я плакала, так мне стало жалко тех, кто попал в плен и под ивами над рекой под звуки арфы изливал свое разбитое сердце.

LXXII

Я проснулась рано утром, до того как приняться за утренние дела, пошла в лес по усыпанной опавшими листьями тропинке к папиному камню. Небо было розовым, солнце едва появилось над горизонтом. Оглядевшись, я убедилась, что я здесь одна.

Я залезла на камень, закрыла глаза и запела.

Мелодия была без слов, одни «А», да «О». Этой песне когда-то давно научил меня папа.

Сначала звук меня смутил, я оглянулась, как будто деревья могли стать моими критиками. Я хрипела и скрипела. Воздух кончался еще до того, как я начинала звук. Я сглотнула, сделала глубокий вдох и попробовала еще раз. Мягче, мягче. Немного лучше на этот раз.

Пусть тело твое отдыхает, говорил мне папа, когда мы приходили сюда попеть. Представь, что оно погрузилось в сон. Пусть не спит только мелодия.

Песня звучала все лучше и лучше. Теперь дыхания хватало на более долгий период. Но морозный воздух холодил горло.

Начни мягче, мягче. Я как будто слышала папин голос. На воскресных службах он был самым лучшим певцом в городе. Все это знали. Он всегда запевал.

Я попробовала снова. От удовольствия, которое мне доставляло пение, кожа покрылась мурашками.

Я закрыла глаза и пыталась представить, что тело спит и только мелодия пронизывает все вокруг. Я пела снова и снова, пока звук не стал легким, чистым и податливым. Что именно позволило мне получить такой звук после стольких лет полного молчания? Как я могла раньше прятать его?

Я пела, широко раскинув руки, глядя на верхушки деревьев, которые покачивал утренний ветерок. Мой голос был не похож на тот, которым я пела в раннем детстве.

Я спела новую мелодию, ту, которая звучала выше, чем прежняя. Я даже вспомнила слова. И хотя я не пробовала их еще произносить, мне не хотелось сдерживаться в такой момент.

О, Любовь, весной ты – праздник!

О, Любовь, золотоволосая!

О, Любовь, ты женишься на мне?

О, Любовь, будешь ли ты всегда моим?

Вскоре мне пришлось замолчать. Горло снова устало. В следующий раз, когда мне удастся улизнуть из дома, нужно будет опять попробовать. Я спрыгнула с камня, как со сцены, и повернулась к тропинке, ведущей к дому.

На ней стоял и смотрел на меня ты.

Я прикрыла рот рукой и зажмурилась.

Когда я снова открыла глаза, ты все еще стоял здесь, в изумлении глядя на меня, как будто не в силах узнать.

Я обошла тебя и со всех ног понеслась домой.

LXXIII

Утренняя работа показалась мне пыткой. Все делалось через силу и валилось из рук. Я раздавила яйцо и уронила его себе на ботинок. Вместо растопки притащила дрова. Мама ворчала, но я едва слышала ее голос.

За завтраком я намазала маслом обе стороны хлеба, мама снова на меня накричала. Даррелл громко хохотал, впервые за долгое время я услышала, как он смеется.

Меня распирало от гордости: Мария учит меня говорить. Моя голова заполнена музыкой. «О, Любовь, будешь ли ты всегда моим?»

Я не могу забыть, как ты на меня смотришь.

LXXIV

В дверь кто-то постучал.

Мама вытерла руки о фартук и натянула чепчик. Расправив плечи, она распахнула дверь. Освещенный утренними лучами солнца как посланник небес в дверях стоял ты.

– Доброе утро, миссис Финч, – сказал ты.

Мама едва заметно наклонила голову в знак приветствия.

– Мистер Уайтинг.

Я прижалась к стене, юркнув в тень от двери, и не могла отвести от тебя глаз.

– Как Даррелл?

Мама крепко сжала губы и ничего не ответила. Ради бога, мама, отвечай добром на добро! После всего что ты сделал для нас. Я съежилась от ее грубости.

И потом ты сказал:

– Могу ли я поговорить наедине с вашей дочерью?

LXXV

Тишина. Только солнечные лучи освещают дверной проем.

Если бы у меня был язык, он наверняка бы стал сухим как соль.

LXXVI

Мама не сдвинулась с места, лишь ее спина напряглась.

– Поговорить с моей дочерью? – «Поговорить» звучало с сарказмом. Сидя у мамы на коленях, мы учимся музыке, которая превращает слова в поцелуи или проклятия.

Мама толкнула дверь к стене. Я отпрыгнула, чтобы меня не ударило.

– Заходи, – сказала она равнодушно. – Она здесь. – Она кивнула в мою сторону и снова села за стол к ведру с окровавленными повязками. Она стирала их, вытаскивая по одной и отжимая.

Господи, дай мне сил!

Ты вошел в дом.

Для того чтобы пройти через дверной проем, тебе пришлось пригнуться, но, оказавшись в комнате, ты выпрямился и занял собой все пространство. В руках ты теребил шляпу с потеками пота.

Я заставила себя выпрямить спину, как мама, и сделала шаг вперед. Но вытянуть руку и дотронуться до твоей руки было выше моих сил. Только не при ней.

– Мне хотелось бы поговорить наедине, – ты обратился к маме, но смотрел на меня.

– Все секреты останутся при мне, – проговорила мама, мешая в ведре повязки, как суп. – Если тебе нужно что-то сказать, говори здесь.

Я была готова ее задушить. Я едва сдерживалась. Ты стоишь здесь, ты пришел за мной. Заметно, что я вся дрожу?

Видно, как ты расстроен, потрясен. Неужели ты можешь быть столь неуверенным в себе? Будь я на твоем месте, я бы не переставая любовалась своей кожей. Но, видимо, ни крепкие бедра, ни мускулистая грудь никак не могли помочь тебе справится с тем, что тебя беспокоило.

Ты мял в руках поля своей шляпы.

– Всего хорошего, – проговорил ты и ушел.

Я крикнула тебе вслед:

– Пого-и!

Мама захлопнула дверь и сердито посмотрела на меня.

LXXVII

Я смотрела в окно, как ты уходишь. Ты шел медленно, погруженный в свои мысли, и даже один раз остановился. Я подумала, что ты хочешь вернуться.

Но ты не вернулся. Я прижалась лицом к холодному влажному стеклу.

– Не бегай за ним, – мама швырнула мокрый ком одежды в бадью.

Больше до конца дня она не сказала мне ни слова.

LXXVIII

Вечером она целую вечность не могла угомониться. Она не отправилась спать, даже когда часы пробили полночь. Я закрыла глаза и дышала спокойно, притворившись, что сплю. Это было опасно, ведь несколько раз, проделывая подобные трюки, я на самом деле засыпала, пока ждала, когда мама уйдет к себе. Но сегодня ночью ничто не могло меня усыпить, ведь я знала – ты приходил именно ко мне, я целый день ломала голову, к чему бы это? Какой сладкой мукой было теряться в догадках. Сегодня я даже заставляла себя пожалеть Даррелла. Ведь я чувствовала себя такой живой!

Наконец ее дыхание стало ровным и медленным. И все-таки я еще чуть-чуть подождала. Я умела ждать, хотя сегодня мои нервы были натянуты как струны.

В комнате стояла кромешная тьма. Из окна рядом с моей кроватью дуло холодным ночным воздухом. Даррелл застонал во сне. На улице послышалось тявканье койотов.

Я встала с кровати и прислушалась, не шевелится ли мама. Она не шевелилась.

Я зашнуровала ботинки и накинула пальто. Мама знала, что я попытаюсь.

Дверь наверняка ее разбудит. Я обшарила все вокруг, вверху и внизу, на проходе. Мама поставила на пол перед дверью миску с сухим горохом. Ловушка.

Мне уже восемнадцать. Я достаточно взрослая, чтобы выйти замуж и стать хозяйкой дома, почему она хочет оставить меня здесь навсегда? Явно не из-за того, что ей нравится моя компания. Я осторожно отодвинула миску с горохом с прохода. Мне потребовалась целая вечность, чтобы поднять щеколду и открыть дверь. Я вышла наружу, и ветер тут же подхватил и растрепал мои длинные волосы. Какой стыд, что я иду к тебе с непокрытой головой и распущенными волосами. Меня пьянило это чувство.

Я прикрыла за собой дверь и сделала несколько осторожных шагов. Как только я отошла достаточно далеко, чтобы меня не было слышно, ноги сами побежали к тебе. Они знали дорогу. Темная ночь скроет мою вылазку. Ветки деревьев гладили мое лицо. Волосы развевались сзади, как флаг. Я чувствовала себя такой храброй. И дело было не в ночи и не в лесе. Мысли были заняты только тобой, тем, что ты пришел ко мне, спрашивал и думал обо мне. У меня как будто выросли крылья.

LXXIX

Из-под темной двери струился свет, на который я полетела как мотылек.

Вот и твой дом. Я остановилась. Мне стало больно дышать. В твоем окне горел свет.

Дверь была темной, но из-под нее выбивался свет, на который я полетела как мотылек.

Вдруг, услышав мой голос, ты меня оттолкнешь.

Ты знаешь, я не могу говорить. Я верю тебе. Ты самый хороший человек из всех, кого я знаю. Мое сердце в твоих руках.

Я заставила себя подойти к твоей двери и постучала.

LXXX

Шаги. Звук открывающегося замка. Вот и ты. Твоя рубашка наполовину расстегнута, волосы растрепаны, глаза широко открыты от изумления.

Я обхватила себя руками и стала заклинать вернуться обратно в свою кровать.

Но совсем рядом стоял ты, и пламя свечи освещал каждый сантиметр твоего теплого тела. От твоего взгляда не скрыть ни моих волос, ни свадебной белизны моей ночной рубашки. Мне показалось, или ты действительно смотрел на меня так, как никогда раньше?

– Джудит.

Ты снова произнес мое имя. Нас никто не видит.

Твои глаза широко раскрыты, это так не похоже на тебя. Но ночь в разгаре, и никого рядом.

Ты распахнул дверь.

– Входи, пожалуйста.

На этот раз ты сам меня пригласил. Я не знала, что мне делать дальше, но ты предложил мне стул, поставил чайник на огонь и подбросил в очаг дрова. Ты собираешься предложить мне чашку чая. Я села на стул с прямой как палка спиной.

Ты сел напротив и наклонился ко мне. Мне была видна под рубашкой твоя грудь, и это заставило меня покраснеть. Ты вглядывался в мое лицо, и явно чувствовал себя неуверенно, но то и дело взгляд останавливался на моих волосах.

– Хорошо, что ты пришла.

Городские кумушки с этим бы наверняка не согласились, но мы это переживем.

Чтобы не вводить тебя в смущение, я разглядывала комнату. В ней царил полумрак, нарушаемый лишь пламенем свечи и очага. Мой взгляд притягивала кровать, накрытая голубым покрывалом. Интересно, чтобы ты сделал, если бы нашел на ней меня?

– Наверное, я кажусь тебе странным.

Конечно, нет! Я замотала головой. Только не ты. Никогда.

– Можно задать тебе один вопрос?

Конечно.

– Все эти годы я никогда не думал, что…

Я наклонилась к тебе и смотрела на твои зубы, язык и губы, когда ты говоришь. Ты запустил пальцы в волосы. Я почти не могла дышать.

Ты говорил, глядя в пол.

– Я должен знать, иначе это сведет меня с ума, – прошептал ты, – это был…

Я подалась вперед и коснулась твоей руки. Во второй раз. Мою ладонь будто охватило пламенем. Я сжала руку и заставила тебя посмотреть мне в глаза. Что ты видишь? Можешь спрашивать меня о чем угодно, Лукас, я открою тебе всю правду, которая есть во мне, а если потребуется, нарисую тебе одну из своих дурацких картинок. Нет ничего, что я бы тебе ни рассказала и ни сделала для тебя.

Ты пытался сглотнуть, как будто в горле у тебя застряла кость. Твой взгляд был прикован к моей ладони, лежащей на твоей руке. В глазах застыла мольба, и мое сердце раскалывалось на части. Я не отпускала твою руку.

– Ты привела моего отца на поле боя и спасла всех нас.

Я растаяла от удовольствия, хотя ты и напомнил о нем.

– Много лет я считал, что он умер, увидеть его снова было для меня шоком. Меня все время мучает мысль… Мысли. Почему он не приходил ко мне? Почему не попросил о помощи. Не хотел меня видеть? Он навредил стольким людям.

Конечно, ты страдаешь, хотя и умело скрываешь это. И все это ты рассказываешь мне! Мне!

– Но самое плохое – было думать, и бояться… Я не хочу делать тебе больно, но пока не узнаю, не будет мне покоя.

Я придвинула стул на дюйм ближе и посмотрела ему в глаза, крича о своем сочувствии и поддержке.

Ты поднял голову и встретил мой взгляд.

– Это мой отец сделал с тобой такое?

LXXXI

Я отдернула руки.

LXXXII

Если я промолчу, то это тоже будет ответом.

Но ответить нужно.

Ложь защитит тебя. Сможешь ли ты поверить в то, во что захочешь поверить?

Если я скажу правду, ты будешь смотреть на меня как на прокаженную. Тем более что я такая и есть.

Я обещала рассказать тебе всю правду.

А ты захотел услышать ее.

LXXXIII

Но хуже всего, что ты искал меня именно из-за этого.

Какая же я дура.

LXXXXIV

В твоих глазах безнадежность и тоска. Желание и ужас. Я уже видела раньше такой взгляд. Не в этой комнате, и не ты на меня так смотрел.

Пламя свечи дрогнуло, и в твоем лице ясно проступили его черты.

LXXXV

– Он тебя нашел и лечил твои раны? – сказал ты, с полными мольбы глазами.

LXXXVI

Да, он меня нашел. Но не лечил.

LXXXVII

Лукас, по малейшей твоей просьбе я паду к твоим ногам. Я солгу для тебя, я солгу, чтобы сделать тебе приятно, солгу, если сумею найти слова, чтобы сделать это.

Но не в этом. Даже ради тебя. Из-за этой правды ты меня возненавидишь, если уже не возненавидел. Я того не сделаю и ради себя тоже.

Ты хочешь, чтобы я тебе сказала. Хочешь понять, почему он сделал такое, унять свою боль, даже переступив через меня. Неужели я снова должна принести себя в жертву, чтобы облегчить страдания еще одного мужчины?

Я смахнула слезу с уголка глаза, и не моя вина, что ты это заметил. Глаза тебя выдали, я поняла, что тебя переполняют стыд и чувство вины за то, что ты сказал.

Но и мне от этого не стало лучше.

Твой взгляд был полон тоски, в нем мелькнуло понимание. Я встала, повернулась и оставила тебя.

LXXXVIII

Ты крикнул мне вслед: «Джудит!», но я не остановилась.

Ноги сами несли меня к дому, впрочем, мне было все равно, куда идти. Дома никому не интересно видеть мои слезы и слышать рыдания. Ночной ветер стал пронизывающим. На улице действительно похолодало, или мне так кажется? Я ускорила шаги, перешла на бег и остановилась только у двери дома. Мне не нужно от тебя никакого внимания.

Глупо было что-то себе воображать! Глупо мечтать! Глупо думать, что твой приход – чудо, что ты, несмотря ни на что, пришел ко мне!

Никому в мире до меня нет дела, но ты так хорошо ко мне относился. Ты заставил меня поверить, что уважаешь меня, что для тебя не имеет значения то, что со мной случилось.

Но ты не виноват, что я отдала тебе свое сердце, не виноват, что ты разбил его.

LXXXIX

Я буду жить в доме полковника. Я сдержу данное обещание и не нанесу ему вреда. Фантом составит мне компанию. Я избавлюсь от маминого контроля и никогда больше не увижу в твоем взгляде осуждения за то, что я покрыла себя позором и твой отец навеки стал моим мужем.

Именно поэтому я никогда тебе не отвечу, я уже сделала это.

Книга третья

I

Войдя в дом, я сильно хлопнула дверью. Мама с Дарреллом подскочили в кроватях и сели.

– М-м-м, – произнесла я, чтобы они поняли, кто это.

Даррелл снова лег. Мама некоторое время не двигалась – в комнате воцарилась полная тишина – но потом и она легла.

Я сняла пальто и ботинки и тоже юркнула под одеяло.

Даррелл начал похрапывать.

Мое тело было тяжелым и болело. Хорошо бы уснуть, но я не могла. Тишина и тьма душили меня, гнали меня из дома к реке, в хижину полковника сейчас же, немедленно. Но это смешно.

Я уйду и там попробую забыть тебя.

На мне теперь лежит вдовья обязанность позаботиться о том, что оставил там твой отец. В его хижине умерла Джудит и родилась я. Разве я не имею права вернуться в родной дом?

Ты смог вскружить голову юной Джудит. Ей следовало быть осмотрительней.

А ночь все длилась и длилась.

– Думаешь, он женится на тебе?

Мама. Мои мышцы напряглись до судорог.

– Этот мужчина. Или юноша. К которому ты ходишь.

Меня парализовало. Она считает, что я таскаюсь к любовнику в сенной сарай. Моя собственная мать.

Ее голос был негромким и спокойным. Казалось, что из-за занавески, где стоит кровать, со мной говорит призрак.

– Или он женат? – так болтают подружки во время церковной службы.

Сделать вид, что я сплю? Нет, она знает, что я не уснула.

– Если ты намерена вести себя как проститутка, ищи себе другой дом.

У меня перехватило дыхание, из горла вырвался звук, который она услышала.

– Для твоего же блага, – продолжила она, – было бы хорошо, если бы он все-таки на тебе женился.

II

За годы, проведенные с ним, я научилась беззвучно плакать. Хотя вообще-то я научилась не плакать вообще.

Но мама сумела найти тот кусочек моей души, который был еще жив, о котором я даже не знала, и раздавила его между пальцами.

Как она могла, видя меня каждый день, поверить в такое? Моя боль разбудила воспоминания о жизни и о маме, той, которой она была до того, как он забрал и покалечил меня.

III

Нет, я больше не могу здесь жить.

Но тут я вспомнила, что собиралась сделать. Я перееду в хижину к полковнику. Завтра же.

Не из-за мамы. Из-за тебя. Я вас обоих оставлю в прошлом.

Какое странное облегчение я испытываю. После агонии уход приносит оцепенение, которое со временем превратится в ясность. И я увижу мир и свое место в нем без тебя, как в первый раз, как будто с высоты птичьего полета. Даже если он не покажется мне огромным и совершенным, он все равно будет реальным и стабильным, в отличие от мира, который я сама создала вокруг тебя.

Я сделаю это. Я смогу тебя победить.

IV

– Вставай, соня! – рявкнула мне мама прямо в ухо. – Зима на дворе, а ты время теряешь!

Я села на кровати, не в силах сосредоточиться. Когда я умудрилась уснуть? Я действительно ходила ночью к тебе? И мама со мной говорила? Сегодня утром она ведет себя как всегда. Мне почудилось, или она правда собралась выгнать меня из дома?

Я взглянула в окно.

Снег! Тяжелый и глубокий, он продолжает идти.

Вот почему свет кажется таким странным, а звуки приглушенными. Вот почему я так долго спала. Из-за снега я даже пропустила восход солнца.

Мама открыла сундук с зимними вещами – шапками, перчатками и шарфами. Я укуталась, взяла ведро и пошла в хлев. Существо ждет, когда ее подоят, ей все равно, идет снег или нет.

Я принесла ей и Фантом сена, подоила Существо и вычистила стойла. Когда я вернулась, снег почти замел мои следы. Прищурившись и заслонившись от снежинок, я обернулась в сторону курятника, у которого хранились дрова. На сколько дней их хватит? Если метель будет продолжаться, ненадолго. Обычно этим занимался Даррелл.

Хотя почему меня должно беспокоить, хватит матери дров или нет?

Я отдала маме молоко и побрела в курятник. Ноги совсем промокли, снег залеплял лицо. Я открыла дверь. У кур хватило ума не выходить на улицу. Я быстро накормила и напоила их, сгребла навоз и выкинула его на улицу. Пусть лежит, снег скроет запах.

Когда я вернулась, дверь была заперта. Я стучалась и скреблась, ответа не было. Потом я несколько раз ударила по ней кулаком, и наконец мама открыла ее. Она не стала ничего объяснять.

Мне это было не нужно.

V

Я стянула с себя промокшую одежду и села к очагу. Даррелл с трудом подвинулся, чтобы освободить мне место.

Грандиозные планы прошлой ночи теперь казались мне пригоршней снега, засунутой за шиворот. В такую метель вряд ли мне удастся вообще добраться до хижины, не то что выжить в ней. Даже если метель через два дня кончится, я не готова уйти. Что я буду есть? Чем греться?

И как я могу оставить Даррелла?

Но пережить зиму в одном доме с мамой, испытывающей ко мне лишь презрение.

И с тобой…

Я обязательно уйду, но не раньше весны.

VI

Даррелл прилепился к окну. Он всегда по-детски радовался снегу.

Ему приходилось то и дело стирать изморозь на стекле, появлявшуюся под его дыханием.

Из дома, где в очаге потрескивает огонь, снегопад кажется прекрасным, каждая веточка, каждый ствол дерева покрываются снежным покрывалом, скрывающим осеннюю грязь под ослепительной белизной. Я вспомнила, что когда-то мне, как и Дарреллу, тоже очень нравилось на него смотреть.

Интересно, до него уже дошло, как снег может осложнить ему жизнь? Сможет ли он теперь вообще выходить?

– Помоги мне выйти на улицу, Джуди, – попросил он. – Я много недель сидел дома. Мне так хочется попробовать снежинки на вкус.

Мама решила, что на это даже не стоит отвечать.

Но видимо, время для первого выхода Даррелла из дома подошло.

Увидев, что я ищу в сундуке его шапку и шарф, она уперла руки в боки.

– Интересно, что это ты делаешь?

Я протянула Дарреллу брюки и помогла ему их надеть поверх ночной рубашки. Натянув на культю носок, я подняла свободную штанину и нетуго подвязала ее к поясу. Он накинул куртку, надел шапку и перчатки.

– Ты не выйдешь на улицу, – взорвалась мама. – Ты там и сгинешь.

– Я потерял ногу, а не легкие, – сказал Даррелл. – Самое время снова увидеть мир.

– Я запрещаю.

Даррелл потянулся ко мне, и я помогла ему встать.

Здоровая нога была слабой и нетвердой. Он крепко прижался к моему плечу, я обняла его за талию, и мы кое-как поковыляли к двери.

– Ты поскользнешься, упадешь и обязательно сломаешь другую ногу, – мама с силой захлопнула за нами дверь.

– Зима всегда выводит ее из себя, – сказал Даррелл.

Он сделал несколько глубоких вздохов, впуская в себя морозный воздух. Он пах свежестью, влагой и чем-то сладким.

Он так долго лежал в темном помещении, что его глаза никак не могли привыкнуть к такому обилию света. Он все время щурился. Снежинки таяли на его рыжих ресницах.

Я посмотрела в сторону ручья, тонкой черной линией разрезающего белое лицо земли. Там далеко находится твой дом. Я вижу столб дыма, который причудливо, как девичьи непокрытые волосы на ветру, поднимается в небо из твоей трубы.

Чем ты сейчас занят?

Какое мне дело?

Никакого.

Это как еще одна ампутация. Ты был моей плотью, моей кожей, и рана еще долго будет кровоточить и болеть.

VII

Я чуть подтолкнула Даррелла, и мы пошли вперед. Снег скрипел под ногами. Один раз его нога подогнулась, но я успела подхватить его и прижать к себе. От него остались кожа да кости, и хотя он был немного выше меня, мне было совсем нетрудно его держать.

– А Мэт и Хосс наверняка уже катаются с Драмондского холма, – сказал Даррелл.

Я кивнула. Без всякого сомнения, сегодня все, наспех переделав домашние дела, побегут с санками туда.

– И занятия наверняка отменили.

Он начал дрожать. Мне еще не было холодно, но бедняга слишком тощий, чтобы оставаться на улице в такую погоду.

Я попыталась потянуть его обратно, но он отказался двигаться. Если я попробую сделать это еще раз, то уроню его.

Он посмотрел на меня так, будто видел в первый раз.

– Я хочу вернуться в школу, Джуди, – сказал он. – Это мой единственный шанс.

Вглядевшись в его серо-голубые глаза, я поняла.

– Ты поможешь мне?

Мои мысли закружило, как снежинки на ветру. Я буду помогать ему? А кто поможет мне? Почему все, кому не лень, относятся ко мне как к бракованному товару, негодному для счастья? Как будто я ничего не жду от жизни, как будто у меня нет никаких желаний и надежд? Кто сказал, что моя судьба до самой смерти быть опорой, костылем для всех остальных?

Из каких таких соображений было решено, что юноша без ноги более полноценен, чем девушка без языка?

Да если бы мне пришло в голову, что Даррелл хоть на секунду задумался обо мне и моих желаниях, я бы с полным правом могла бы считать себя городской сумасшедшей.

– Что скажешь, Джуди? – он улыбнулся, и на его щеках появились ямочки.

Даррелл продолжает думать о своем будущем, так и должно быть. Он прав. Мама будет стоять насмерть, только чтобы не пустить его в школу, но без учебы чем может заняться инвалид?

Насколько я понимаю, почти ничем.

Но если я ему пообещаю, то останусь здесь, и ты будешь находиться совсем рядом, посыпая солью мои открытые раны.

Зима поймала меня в ловушку. Весной нам обоим будет проще двигаться. Даррелл будет ходить в школу с костылем, а я смогу переселиться в свой новый дом.

Но как нам петь песнь Господню на земле чужой?

Удастся ли мне каким-то чудом раздобыть книги и взять их с собой в хижину полковника? Смогу ли я до конца зимы выучиться читать?

Я не буду всего лишь костылем Даррелла. Я приняла решение. Если я должна остаться, мне нужно взамен кое-что полезное для меня самой. Я прокашлялась.

– Ты… – сказала я, его глаза расширились. – Ты в шко-у, и я в шко-у. Я кика… – это слово у меня не получалось, – я шиша…

– Джуди!

На его лица было такое удивление, ведь он не слышал моего голоса много-много лет!

– Я хочу чи-ать, – попробовала я снова. – Чи-ать. – Я вытянула остаток языка вперед. – Учиться чи-ать. Ты помошешь учится чи-ать.

Каждое произнесенное слово требовало полной концентрации.

Даррелл моргал глазами, как будто перед ним вдруг возник ангел небесный.

– Ты хочешь, чтобы я помог тебе научиться читать, – он был очень горд собой. Мой брат – гений. – Я видел, как ты пробовала, но Джуди, послушай, как ты говоришь?

Я уставилась на него. Он подался назад.

– Конечно, ты только начинаешь… Маме это не понравится?

Я покачала головой и пожала плечами. Маме осталось недолго устанавливать правила.

Он закусил нижнюю губу.

– Ей не понравится, что я буду ходить в школу, что я научу тебя читать.

Я снова пожала плечами.

– Ехли хочешь в шко-у, научи ме-я чи-ать.

Он кивнул.

Я сделала вид, что у меня в руках ручка и я что-то пишу.

– И писать.

Да.

– Ты не умеешь?

Я покачала головой.

Он медленно кивнул.

– Прошло столько времени, я сам немного помню, – потом его глаза загорелись. – Вот как мы поступим. Ты будешь отводить меня в школу и оставаться слушать. Ты станешь ученицей, как другие девушки. А дома вечером я буду помогать тебе, договорились?

Сидеть в школе целый день? Вдали от дома и от мамы?

– Да.

И чтобы скрепить нашу сделку, я толкнула его в сугроб.

Он упал и забарахтался в снегу. И лес с его голыми серыми стволами и ветками огласился его звенящим смехом.

VIII

Снег прекратился к вечеру. В белом небе появилось солнце, и дом среди сугробов казался теплым и уютным. Я сидела у огня, шила и вспоминала вчерашний вечер до снегопада. Мне казалось, что это было в другом мире, в другом веке, когда я бежала к тебе по опавшим листьям в одном пальто, накинутом на ночную рубашку.

Я вспомнила, как изменилась твое лицо, и задумалась о том, что могло это означать.

Нечаянно воткнув иголку в сухую и грубую кожу на суставе пальца, я долго разглядывала оставшееся отверстие.

IX

Как нам петь песнь Господню на земле чужой?

Если забуду тебя, Иерусалим, то пусть забыта будет десница моя!

Пусть прилипнет язык мой к гортани моей, если не вспомню тебя, если не поставлю Иерусалим в самом начале веселья моего.

X

Следующим утром я вышла на улицу с ведерком, с ног до головы завернутая в шарфы и шали. Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы дверь открылась наружу, но в конце концов у меня это получилось. Я вышла и застыла на крыльце.

– В чем дело? – окликнула меня мама, спеша закрыть за мной дверь.

Я показала рукой на снег вокруг дома. Всюду были следы: спереди и сзади, у каждого окна. Даже в глубоких сугробах.

– Господи! – сказала мама, втянула меня в дом и захлопнула дверь.

XI

– Наверняка это Уайтинг, – заявила мама, глядя в окно сквозь задернутые шторы. Я постаралась, чтобы мое лицо осталось бесстрастным. Судя по отпечаткам ботинок, это явно не ты. Но размер следов, кому бы они ни принадлежали, впечатлял.

– Или кто-то из города, кому захотелось за нами понаблюдать, – добавил Даррелл.

– Бродяга какой-нибудь, он давно уже ушел своей дорогой, – мама посмотрела на меня, как будто я могла ей ответить. Она думает, что это мой любовник. Я тоже посмотрела на нее.

Надеюсь, что это просто городским мальчишкам захотелось пошалить, и ничего больше. У них одни шалости на уме.

Посмотрев внимательно в каждое окно, мама разнервничалась по поводу опасности и, видимо поэтому, решила отправить меня на улицу. Существо давно уже пора доить. Я пошла по снегу, покрытому толстой коркой, оставляя за собой смазанные следы. Те, чужие, выглядели гораздо более отчетливо, должно быть они были сделаны гораздо раньше, когда свежевыпавший снег еще был мягким и пушистым.

XII

Быстро покончив с делами, я принесла в дом все дрова, которые мне удалось отковырять из замерзшей груды. Работая, я без конца повторяла одно слово: «Мария, Мария». Для его произнесения нужны только губы. Только «Р» давалось с трудом, но я потренируюсь и смогу сказать это слово, как любой человек. Тот, кто его услышит, никогда не поймет, что у меня чего-то не хватает. После завтрака я снова закуталась и влезла в снегоступы Даррелла.

– И куда это ты собралась? – спросила мама.

– Мария, – сказала я, смакуя на губах новое слово и наблюдая за тем, как дернулось мамино лицо.

Ну и что она могла на это сказать? Ничего ужасного и дьявольского в том, как я произнесла слово «Мария», не было.

Я вышла на сияющий, в ярких лучах солнца снег.

Идти по сугробам в снегоступах было очень странно, ведь они были на три фута выше, чем мои ботинки. У меня слегка кружилась голова, я чувствовала себя курицей, падающей с насеста, при том, что насест был везде.

С такой высоты твой домик казался совсем маленьким среди сугробов. По привычке я посмотрела на твои окна, чтобы узнать, где ты, но вспомнила, что больше этого не делаю.

Мне ничего не оставалось, как пробираться по снегу в город. Снегоступы проламывали корку с барабанным звуком. Только птички, порхающие с ветки на ветку, добавляли цвета и движения в белое безмолвие.

В городе было уже не так безлюдно, несколько мужчин с санями и лопатами пытались проложить тропинки в снегу.

Мария тоже была на улице и чистила свое крыльцо.

Она работала не слишком ловко и явно осознавала это.

– Прости, – сказала она и посмотрела на свои ботинки. – Леон еще неважно себя чувствует, я должна это сделать, чтобы снег не превратился в лед.

– Дай, – сказала я, протягивая руку к лопате.

Она воткнула лезвие глубоко в снег.

– Что дай?

Это напомнило мне, как мама заставляла меня сказать «пожалуйста», когда я была совсем маленькой. Я рассердилась.

– Дай, – повторила я и показала на лопату. Если она и дальше будет издеваться надо мной, я больше не буду ей предлагать свою помощь.

– Дай мне, – поправила она меня. – Это звучит по-дурацки. Говори, как думаешь. Используй все возможности. Пробуй. Тяни язык!

Для букв «Н» и «Д» моему языку нужно дотронуться до внутренней стороны зубов, я знала, что так далеко он не дотянется. Она уже достаточно вывела меня из себя, чтобы я ей показала. Я вытянула обрубок языка вперед.

– Ай ме, – сказала я, стараясь не показать своего раздражения.

– Здорово! – широко улыбнулась Мария. – По-моему, у тебя слегка подучилось «Д». Попробуй еще раз. Резко оборви звук. Благодаря нашему говору мы все и половины «Д» не выговариваем.

Я нарочито старательно попыталась вытянуть язык и стала выглядеть как пьяный идиот. Я оглянулась, но никаких свидетелей, кроме сосулек, свисающих с крыши, не заметила. Чтобы выговорить звук, я тянула язык к зубам так сильно, что его свело, и максимально расслабила губы.

– Ай ме. А-ай ме. Д-аай ме. Да-ай мхне.

Мария вскрикнула и показала на мой рот.

– Вот видишь! Упражняйся. Упражнения – все, что тебе требуется. Ты никогда не выиграешь конкурс ораторского мастерства, но тебя начнут понимать, если ты будешь практиковаться. Вот тебе лопата. Ты ее заслужила.

Подмигнув, она протянула мне ручку и вошла в дом.

Я не знала, смеяться мне или бросить лопату и бежать домой. Дай мне. Дай мне. «Д-ай мхне». Это «Д» уже не спутать ни с какой другой буквой. Я еще и еще произносила эти слова. «Н» тоже стало получаться гораздо лучше, хотя и не так хорошо, как у Марии. С «Д» все оказалось чуть тяжелее, но и оно в конце концов получилось вполне приемлемо.

Мария вернулась со второй лопатой, и я ее простила.

– Д-ай мхне, – произнесла я.

Мы принялись чистить снег, и скоро наши лица оказались припудрены им как мукой.

– Давай подумаем, какие еще слова с буквой «Н» и «Л» ты можешь попробовать?

Я задумалась. Мне все время приходилось думать о движении обрубка языка. Я так боялась, что пущу слюни!

– Колени. – Слюни так и хлынули. Я вытерла губы и продолжила. – Низко. Нога. Лохадь. Лу… – Я почувствовала, как лицо, несмотря на снег, стало горячим.

Мария подмигнула.

– Все правильно. Можешь произнести его имя громко. Мне теперь все равно.

Я очень постаралась, чтобы на моем лице ничего не отразилось. Надо же так оплошать!

– Лу-ках, – произнесла я и пожала плечами, как будто это имя для меня ничего не значит.

– Леохн.

Мария улыбнулась.

XIII

Небо порозовело, я сказала Марии: «До хвидания». Она захлопала в ладоши. Мы так и не заходили к ней в дом, зато прочистили тропинку к дороге, к дровам и хлеву. Я настолько осмелела, что поцеловала ее в холодную от мороза щеку, она поцеловала меня в ответ. Как давно я никого не целовала?

Я заспешила домой. Руки и ноги промокли. Проходя по главной улице, я заметила в дверях своего дома Брауна, разговаривающего с Авией Праттом. Браун энергично кивал, слушая собеседника. Заслышав мои шаги, они обернулись. Никто из них не произнес ни слова, только член городского совета Браун слегка наклонил голову в знак приветствия. Я пробежала мимо них так быстро, как только могла.

Солнце светило мне прямо в глаза, и я заслонила лицо ладонью. Казалось, оно садится прямо на дом моей матери. Или твой.

Когда я проходила мимо него, ты стоял в дверях с охапкой дров в руках. Увидев меня, ты бросил дрова и побежал ко мне. Но в ботинках ты мог идти только по своим же следам, я же на своих снегоступах скользила как водомерка по ручью. Я шла, все время оглядываясь, а когда ты пытался посмотреть на меня, тебя слепило солнце. Твой нос был красным и мокрым. Наверняка и мой тоже.

– Джудит, – сказал ты, – пожалуйста, не убегай.

В надежде увидеть хоть одного прохожего, хоть Гуди Праетт, я обернулась. Без свидетелей ты без опаски можешь называть меня по имени, данному мне при крещении. Что ж, сегодня твой день.

Ты встал так, чтобы солнце не так слепило, и стал меня разглядывать. К счастью, я успела намотать шарф по самые глаза.

Ты вытер нос рукавом и сделал еще одну попытку.

– Вчера ночью… я просто не знал, с чего начать… Я не хотел…

Обычно я терпелива, когда мне приходится чего-то ждать, но сейчас солнце могло сесть раньше, чем ты закончишь свою мысль. Мне бы не хотелось еще раз оказаться на улице ночью.

– Д-ха? – «Х» было практически неслышно.

Ты так резко вскинул голову, что мне стало смешно. Как петух. Мне захотелось расхохотаться. На этот раз мне удалось тебя удивить. Это придало мне храбрости.

– Да, миштер Уайтинг? – Меня саму удивило, насколько чисто и похоже на обычную речь это прозвучало. Несмотря на некоторую странность, мой голос был мягким и приятным, слова звучали словно музыка. Звуки были совсем не грубыми. В голосе явственно слышались интонации, с которыми говорил мой папа, твоему отцу не удалось у меня этого отнять.

Ты снова вскинул голову.

– Ты говоришь. – Прости, но это прозвучало довольно глупо.

– Да, – кивнула я. Конечно. Ты был совершенно сбит с толку. Как забавно.

Я судорожно перебирала в голове звуки и слова, которые могла и не могла произнести, пытаясь придумать, как закончить разговор. Потом решила, что это не важно. Я больше не хочу тебе понравиться, поэтому как получится, так и получится.

Я слегка наклонила голову.

– Мое почтение, мистер Уайтинг, – так вежливо могло получиться только у мамы Марии.

И не оглядываясь, я пошла к маминому дому, за заснеженную крышу которого уже собиралось нырнуть заходящее солнце.

XIV

На воскресную службу я пришла пораньше. Мама с Дарреллом опять остались дома. Обычная отговорка про уход за больным все еще работала, но так не могло продолжаться целую вечность. Я пришла потому, что это было законом, но кроме того, мне нужно было послушать разговоры и посмотреть с моей задней скамьи на людей. Молитвы и проповеди меня не интересовали. И ты тоже.

Зато у Юнис Робинсон намерения не изменились. Под звон колоколов она просеменила по проходу и снова села напротив тебя. Наверняка перед тем, как войти в церковь, она щипала себе щеки. Ты вознаградил ее за муки своей улыбкой.

Твои волосы были тщательно расчесаны и блестели, лицо гладко выбрито. На черном пальто, сшитом к свадьбе, ни пылинки. Приглядываешь себе новую невесту? Надоело слышать проклятия от родственников Леона?

Впрочем, меня это не касается.

Горожане потихоньку собирались в церкви. Кузнец, Гораций Брон с женой Эллис, и как она умудрилась выйти за такого гиганта? Картрайты, старший и младший. Лавочник Эйб Дадди с женой Хепзибой. Кавендиши с шестью детьми. Вильям Солт, мельник, до сих пор не снявший траура по сыну Тоби. Уиллы, Робинсоны. Скамьи заполнялись. Лучи солнца, преломлявшиеся в церковных окнах, освещали помещение золотистым светом, как наутро после сотворения мира.

Руперт Джиллис, тощий школьный учитель, единственный, кто учился музыке, запел гимн. Остальные подхватили.

Пастор Фрай, чья хромота стала еще более заметна, поднялся на кафедру. Мне показалось, что и серебристой седины в его голове тоже прибавилось. Он выбрал одиннадцатую главу из Книги Притчей Соломоновых.

«Правда прямодушных спасет их, а беззаконники будут уловлены беззаконием своим. Непорочность прямодушных будет руководить их, а лукавство коварных погубит их. Правда непорочного уравнивает путь его, а нечестивый падет от нечестия своего».

В церкви стало тихо. Так тихо, что даже дети перестали хныкать. И мне очень не понравился взгляд пастора Фрая, обращенный на тебя.

– Из книги Плача Иеремии: «Отцы наши грешили: их уже нет, а мы несем наказание за беззакония их».

С места, где я сидела, мне была видна только твоя напряженная спина.

– Братья и сестры, среди нас жил обманщик, пьяница, погрязший в грехах. Несколько лет назад мы поверили, что он отправился к Создателю и ответил там за все, что совершил.

О, Лукас, уходи отсюда!

– Но оказывается, все эти годы он прятался, и совершал беззакония. Не поможет богатство в день гнева, только правда спасает от смерти. Он появился в день битвы, но как говорится в Библии: кто ищет зла, к тому оно и приходит. Его строптивость убила его. Не впадайте в ересь, называя его героем.

Мне до боли стало жалко тебя.

– Как сказано в книге Экклезиаста: «Ибо всякое дело Бог призовет к суду, над всем сокрытым в тайне – худым и хорошим».

Кто-то из опоздавших открыл заднюю дверь, в церковь ворвался и закружился морозный воздух. Я вдруг почувствовала, что вспотела. Это была всего лишь Гуди Праетт.

– Разве мы не нашли ответы на многие наши вопросы? Разве Господь не открыл нам правду о зле, которое мы терпели все эти годы? Воровство. Истязания. Отнятые молодые жизни. Калеки, – взгляд пастора Фрая уперся в меня. – От Господа нет секретов. Он все видит.

– Но многие из вас могут сказать: «Да, отец Фрай, но разве Эзра Уайтинг не пришел и не победил в этом бою ради нас? Так может показаться. Но послушайте, что сказал по этому поводу Господь: «В бедствии ты призвал меня, и я избавил тебя; из среды грома я услышал тебя, при водах Меривы испытал тебя»

Он громко захлопнул толстую церковную Библию.

– Женщины и другие члены семей, разве мы не молились об избавлении? Разве не ушли мужчины Росвелла в среду грома? Разве не стала наша река водами Меривы? Разве мы не доказали там стойкость нашей веры?

– Это Господь победил в войне, которую мы вели. Не грешник, которого он сделал орудием в своих руках и отправил затем на Страшный суд. Не делайте ошибок. Плюньте в лицо тому, кто называет добро злом, а зло – добром. И тому, кто скрывал беззаконие в своей семье, ибо Господь сказал, что грехи отцов падут на детей до третьего и четвертого рода.

Юнис выпрямила спину и отвернулась от тебя. Ты этого даже не заметил.

Пастор Фрай продолжал разглагольствовать еще добрых полчаса, потом прочел молитву и сел. Руперт Джиллис встал, чтобы дирижировать – пришло время петь еще один гимн, но на него мало кто смотрел. Большинство пялились на твою спину, а не на руки тощего школьного учителя.

После песни люди потянулись к выходу, но ты сидел как приклеенный на скамье. Прихожане скопились у выхода, переговариваясь и отряхиваясь от мокрого снега.

Пастор Фрай направился по проходу прямо к тебе. Увидев это, ты поднялся и зашагал к выходу так быстро, что полы твоего воскресного пальто развевались у тебя за спиной. Твой взгляд скользнул по шапочке Юнис, и в нем на мгновение промелькнула грусть. Ты потерял еще одну городскую красавицу. Потом ты увидел меня и сжал губы. Ты наверняка знал, что сегодня я одна тебе сочувствую. Ты растолкал сплетников и вышел на улицу. Остальные вывалили следом и остановились на ступенях.

– Лукас, что с тобой? – окликнул его Браун.

Ты повернулся. Твое лицо было мертвенно-бледным. Даже в церкви мне было слышно, что ты ответил.

– Разве мы рисковали жизнью не за справедливое общество, где вина должна быть доказана? Или мы ничем не лучше тех деспотичных королей, от которых скрылись сюда наши отцы?

Я посмотрела на пастора Фрая, стоявшего на крыльце с тростью в руке. Мы остались в церкви вдвоем. Он обернулся, увидел меня и пошел на кафедру собирать вещи.

XV

Я шла из церкви домой. Дул теплый ветер, ярко светило солнце. Снег стал мокрым и тяжелым, но все равно потребуется несколько дней, чтобы он полностью растаял. Судя по всему, сегодня ночью еще похолодает, и мне придется проснуться в холодной как лед кровати.

Я шлепала по густой снежной каше и, несмотря ни на что, испытывала от этого почти детское удовольствие.

Сегодня утром Марии в церкви не было. Леон сказал, что она неважно себя чувствует. То же самое он сообщил и пастору Фраю. Мне было жалко ее, но в то же время приятно, что Леон признал меня подругой своей жены. Неужели наша совместная чистка снега на нее так подействовала? Она ведь не привыкла к тяжелой работе.

Увидев, что я прохожу мимо твоего дома, Джип бросился ко мне, обнюхал и, встав на задние лапы, стал скрести лапами мои брюки.

Бедный старый пес уже утратил чутье, но привычки живут дольше, чем чувства. Я нагнулась и погладила его.

– Прощти, па-ень, – сказала я, чувствуя себя абсолютно уверенной с глухой собакой, – но у меня нишего с собой нет. – «Н» получается все лучше и лучше! Я почесала ему между ушами, и он зажмурился от удовольствия.

– Хо-оший майчик, – шептала я ему, – хооший майчик.

Солнце было уже высоко, и мой желудок начал урчать от голода. Я в последний раз погладила Джипа и выпрямилась. В окне мелькнуло твое лицо, но я успела заметить, насколько оно было расстроенным.

Бедный Лукас. Никто не захочет иметь дело с соседом, которого публично осудили на церковном собрании. Если бы я могла, я прочла бы тебе книгу о той французской девушке. Какой урок она преподносит тем, кто хочет быть героем. Люди, которых ты спасаешь, никогда не оценят этого. Они сложат костер и будут радоваться, пока ты будешь на нем гореть.

XVI

Еще у двери я услышала, как они ругаются. Я задержалась, чтобы послушать.

– Я все равно пойду! – кричал Даррелл. – Почему ты мне не разрешаешь?

– Ты поскользнешься, упадешь и сломаешь шею, – судя по звукам, мама гремела кастрюлями и горшками, переставляя их с места на место.

– Ну и что, у тебя меньше поводов для беспокойства.

– Не смей так говорить.

– Мне плохо. В школе я хоть чем-то смогу заниматься. Мне это так нужно сейчас. Если буду сидеть дома, превращусь в развалину. Если мне суждено от этого умереть, то так тому и быть!

– Не говори глупостей. Неужели ты думаешь, что я смогу пережить, если с тобой произойдет что-то еще более страшное? – Мамин голос дрогнул и стал тише, мне пришлось прижать ухо к двери.

Даррелл не ответил.

– Ты же мой единственный сын, – голос стал мягким и вкрадчивым.

Некоторое время они оба молчали.

– А Джудит? – спросил Даррелл. – Она твоя единственная дочь.

Мама снова зазвенела кастрюлями. При мысли о том, что она может или не может сейчас сказать, у меня перехватило дыхание.

– Мы сейчас не о ней говорим, – ответила мама. – Мы говорим о тебе.

Первой мыслью было убежать в хлев и остаться там на ночь. Я послушалась второй, открыла дверь и вошла в дом.

Мама старалась на меня не смотреть.

XVII

Весь оставшийся день мы провели в напряженном молчании. О школе не было сказано больше ни слова. Мы поели, доделали все домашние дела и очень рано легли спать.

Утром я встала раньше мамы и переделала все домашние дела еще до рассвета. Я собрала нам кое-какую еду, уложила ее в корзину и поставила в угол. Потом я развела огонь, согрела воду для завтрака и помогла Дарреллу одеться. Доделав все дела, которые только можно было представить, я лишила маму поводов лишний раз пожаловаться.

Проснувшись, мама вышла из своего закутка и с беспокойством, как кошка, наблюдающая за мышью, стала смотреть на нас. Но чайник уже закипел, завтрак стоял на столе, мы оба были одеты и сидели за столом, сказать ей было нечего.

После завтрака Даррелл, ни слова не говоря, поднялся и поскакал на своих костылях к двери, рядом с которой висели наши пальто. Он засунул учебники и старую разбитую грифельную доску в пустую штанину и закрепил ее на поясе ремнем, как он придумал вчера вечером. Умница Даррелл! Я надела пальто и замоталась шарфом, взяла корзинку с обедом и предложила Дарреллу руку, чтобы он оперся.

Мама молчала. Как кошка, готовая к прыжку.

Мы открыли дверь и вышли на серебристый снежный ковер. Небо было в тучах, в воздухе заклубились облачка пара от нашего дыхания. Никто из нас не обернулся. Нельзя было давать маме ни повода, чтобы нас остановить.

Я прислонила Даррелла к стене дома.

– Жди здесь! – сказала я ему. Как я и думала, растаявший снег с утра превратился в корку, каждый шаг по расчищенной дорожке грозил обернуться падением. Скользя и спотыкаясь, я дошла до хлева и достала санки, которые папа сколотил, когда Даррелл был совсем маленьким. Они стали ему слегка маловаты, но все-таки он в них поместился. Весь путь до школы я везла его за собой по льду. Он делал вид, что гребет костылем, как будто это были не сани, а лодка.

В твоем доме не было заметно никаких признаков жизни. Зная, что Даррелл за мной наблюдает, я постаралась скрыть свой интерес.

Мы приехали в школу рано, как я и хотела. У меня хватило время раздеть Даррелла и посадить его на место до того, как в класс соберутся ученики. В школе был один учитель, он разводил огонь в печи.

– Ну что ж, – проговорил он, увидев нас, – какая приятная неожиданность, мисс Финч. Он поцеловал мне руку, хотя я ее ему и не протягивала. Как он смеет! – Мистер Финч, я счастлив, что вы вернулись в школу. После такого перерыва придется вам нас нагонять.

Пока учитель своими длинными белыми пальцами показывал Дарреллу страницы, которые они будут сегодня проходить, я стояла рядом. Наконец он обернулся и увидел, что я все еще здесь.

– Как мило с вашей стороны помочь вашему брату добраться в школу, – сказал он, откидывая прядь черных волос ото лба. – Мы заканчиваем в три часа, к этому времени вы можете прийти и забрать его домой.

Даррелл перебил его:

– Она никуда не уйдет. Она тоже хочет научиться читать. Она будет сидеть со мной до конца уроков.

Руперт Джиллис выпрямил спину и оглядел меня. Его глаза блестели.

– Ну что ж, это хорошая возможность для вас, не так ли? – он потер руки. В класс начали заходить ученики, мальчики и девочки, по уши укутанные в шарфы. Они болтали друг с другом, пока не заметили нас с Дарреллом.

– Посмотрим, – учитель оглядел класс, – Куда бы мне вас посадить? С одногодками? Нет, только не с юношами. Вы ведь недолго ходили в школу? Вы умеете читать? Мне кажется, нет. Девочки на задней парте начали шептаться.

Класс быстро заполнялся. Старшие мальчишки подходили к Дарреллу и хлопали его по плечу. Под внимательными взглядами присутствующих я почувствовала, как с моего лба начинают стекать капли пота. Мне были слышны смешки. Рыжеволосая дочь пастора Фрая посмотрела на меня, фыркнула и отвернулась. Она младше меня всего на два года, а кажется, что на все двенадцать, такой она выглядит свежей и молоденькой.

Учитель хлопнул в ладоши, я подпрыгнула от неожиданности.

– Я придумал, – он поставил стул рядом с собой. – Будете сидеть со мной, я буду заниматься с вами индивидуально. И вам не потребуется декламировать тексты на пару с соседом по парте. Вы не будете сидеть ни с малышами, ни с теми, кто ближе вам по возрасту.

Он постучал по стулу, приглашая меня сесть.

Несмотря на то что мне было холодно, мое лицо горело. Я пошла к доске, и мне показалось, что шорох моих юбок был оглушительным.

– Доброе утро, ученики, – сказал Руперт Джиллис. – Думаю, вы все рады, что к нам в класс вернулся мистер Даррелл Финч. А еще у нас появился новичок. Простите, – он улыбнулся, не разжимая губ. – Мистер Финч, напомните мне, как зовут вашу сестру?

XVIII

Все утро я разглядывала свои руки, сложенные на коленях. Но это не помешало мне видеть, что взгляды всех учеников класса обращены на меня, хотя мистер Джиллис и расхаживал по классу, и писал на грифельных досках учеников арифметические примеры. Я осмеливалась поднять голову только тогда, когда мелки дружно начинали скрипеть. Несколько девочек и ребят на задних партах смотрели на меня не моргая, ничего не выражающими глазами. А я сидела рядом с учителем, как будто меня наказали.

Чтобы хоть как-то развлечься, я разглядывала стол мистера Джиллиса. Предметов на нем было немного. Стопка букварей, чернильница и перья, указка, атлас. Они ничего не говорили об их обладателе.

Потом он опустился на стул рядом и одарил меня скупой улыбкой.

– А теперь, – прошептал он, нагибаясь ко мне, – начнем и мы?

У всего класса брови поползли вверх.

– Первым делом нужно выяснить, что вы уже знаете. Это будет непросто, так как вы не можете, хм…, говорить. Но мы узнаем это по ходу наших занятий.

Я застыла от ужаса. Двадцать человек видят, как он что-то шепчет мне на ухо. Его дыхание отдает чем-то кислым. Желание научиться читать испарялось.

– Смотрите, – он вывел на графитовой доске букву «А», испачкав ногти мелом, – вы знаете, что это?

Я кивнула головой. Утром по дороге в школу я так радовалась, что буду говорить. Где, как не в школе, лучше всего попробовать? Но школьный учитель отбил у меня всякое желание разговаривать. Я ни за что в жизни не раскрою ему свой секрет.

Сама не знаю, как мне удалось пережить это утро. Он поспрашивал меня о буквах, которые я знаю, дал задание попрактиковаться в их написании, после этого я решила несколько самых элементарных примеров, а затем он попросил меня проговорить про себя некоторые простые слова: «он», «в», «за», «на», «из».

Все это я уже умела, но не возражала. Я была рада, что мы начали с азов. Чтение нужно начинать с самого начала. Я умею быть терпеливой.

Он объявил перерыв на обед, ученики достали корзинки. Я была рада, что можно встать со стула и подсесть к Дарреллу, чтобы вместе поесть. Как я заметила, он не слишком хорошо себя чувствовал. Нога все еще болела. Дома в это время он лежал на кровати и отдыхал.

Пока остальные отвлеклись на обед, я нагнулась и прошептала ему в ухо:

– Мы мо-ем пойти домой. Ты ля-эшь спать. Мы вернемся завтра, – я отстранилась и посмотрела Дарреллу в лицо. Он оживился.

– А ты хочешь? – прошептал он.

Я кивнула.

– Мистер Джиллис, можно вас на минутку?

Учитель с готовностью подошел к моему брату.

Наклонившись, он выслушал его и кивнул.

– Конечно, – пробормотал он, – вернетесь, когда будете лучше себя чувствовать. Вот вам задание на вечер. …Думаю, этих страниц будет достаточно.

Я взяла наши пальто и помогла Дарреллу одеться. К этому времени большинство учеников уже разобрали одежду и ушли на улицу погулять и покидаться снежками, поэтому наш уход никто не заметил. Мистер Джиллис придерживал дверь, пока я помогала Дарреллу спуститься по заледеневшим ступенькам. Забежав вперед нас, он помог усадить Даррелла в санки.

– Хорошо, что вы вернулись в школу, мисс Финч, – он взял мою руку в свои ладони и посмотрел мне в лицо, – для меня большая честь, заполучить вас в качестве моей новой ученицы.

И он незаметно погладил пальцем мою ладонь.

XIX

Полковник тоже так делал. Гладил меня по руке. Проводил большим пальцем по моей шее и подбородку. Прикасался ногтем к подошве ноги, когда я спала.

XX

Я была не в состоянии быстро катить санки. Даррелл дважды жаловался, что его трясет. Солнце припекало, быстро растапливая снег, но слой льда, намороженный за ночь, оказался ему неподвластен, и поверх льда теперь стояла вода. Я спотыкалась и поскальзывалась на каждом шагу, тянула сани, из-за всех сил стараясь удержаться на ногах. Сани перевернулись, и Даррелл шлепнулся в воду, весь промок и замерз. Это еще подольет воды на мамину мельницу. Меня пугало, что завтра придется снова туда возвращаться. Я не смогу. Я не должна.

Но так будет еще хуже.

Я втащила Даррелла на сани и потянула дальше.

XXI

Мне казалось, если я научусь читать и писать, найду несколько книг и тетрадей перед тем, как отправлюсь весной в хижину, в свободное от дел время я смогу учиться или размышлять. Я думала, что найду утешение в словах.

Теперь мне кажется, что утешение – это не более чем фантазия.

XXII

Мама не сказала ни слова по поводу того, что мы ходили в школу, но в ее глазах читалось ликование. Она решила, что мы вернулись пораньше потому, что наша попытка не удалась. Но ни я, ни Даррелл не собирались так просто отдавать ей победу. Уставший до полусмерти, Даррелл весь вечер сидел у огня и лущил и перебирал кукурузу.

Я за вечер связала пару тяжелых чулок из серой шерсти. Равномерное скольжение пряжи между пальцев успокаивало. Я уже подарила брату сумку для книг. Ему было приятно. Теперь, когда мама в курсе наших школьных планов, ему не нужно больше ее прятать.

– Как хорошо вернуться в класс, – громко сказал Даррелл, – мне кажется, что я даже не слишком сильно отстал.

Мама в это время отжимала одну из рубашек Даррелла.

– Джудит молодец, что помогла мне, – продолжал он. – Теперь я ее должник. Представляешь, мистер Джиллис посадил ее рядом с собой, чтобы заниматься с ней лично.

Услышав это, мама посмотрела на меня.

– Зря, что ли, она так любезничала с учителем, – мама махнула в мою сторону мокрой рубашкой.

Эмоций на моем лице было не больше, чем в клубке шерсти.

– Бог даст, он начнет за тобой ухаживать. Постарайся делать, как он говорит, – она кинула в корыто следующую рубашку.

Даррелл открыл рот.

– Мама, Джиллис вовсе не строит планы насчет Джудит.

– Что бы ты понимал, – она по локоть погрузила руки в мыльную пену. – Ей нужно думать о будущем и не дурить.

XXIII

Я вертелась в кровати и все никак не могла уснуть. Меня пугала мысль о том, что придется просидеть рядом с Рупертом Джиллисом хоть час. Меня пугало стремление матери во что бы то ни стало выдать меня замуж.

Но еще больше я опасалась ее радости, если наша затея со школой провалится. Я боялась расстроить Даррелла, этого поганца, который так осложняет мою жизнь.

Еще один день. Я вынесла гораздо больше, чем общение с Рупертом Джиллисом в течение одного дня. Один день я потерплю.

XXIV

– Когда ты начала говорить, Джудит? – спросил меня Даррелл по дороге в город.

Я остановила сани и нахмурилась. Мысленно подобрала звуки, которые мне понадобятся, чтобы ответить. Да.

– Еще до твоего ро-шдения, – я постаралась, чтобы мой голос звучал как можно белее сердито.

Даррелл рассмеялся.

– Знаю, я имел в виду с тех пор, как ты вернулась. Ты все время молчала, а потом вдруг взяла и заговорила. Почему?

Я задумалась, как ответить на этот вопрос и вообще хочу ли я на него отвечать. Из-за Марии? Или все-таки из-за тебя? С кем мне будет говорить в моей одинокой хижине?

– Сам подумай, – наконец сказала я. – Я молчу. Люди думают, что я дурочка. Мне это не н-авилось.

Даррелл многозначительно кивнул.

– Обо мне они тоже так думают.

Я снова потянула сани. Нет, эгоистичный ты ребенок. Никакого сравнения. Никто не считает тебя глупым. Просто сочувствие в нашем мире дорого стоит, я это уже поняла.

Мы приехали в школу как раз к тому моменту, как учитель вышел из класса и позвал учеников на занятия. Ни на секунду раньше.

Даррелл гораздо непринужденней, чем вчера, поздоровался с одноклассниками. Двое из них схватили его под мышки и втащили в класс. Он смеялся и протестовал. И тут кто-то залепил мне в спину тяжелым мокрым снежком. Я не стала оборачиваться, быстро взбежала по ступенькам, отряхнула пальто, повесила его на крючок и села за учительский стол, отодвинув свой стул как можно дальше от того места, где обычно сидел Руперт Джиллис.

Призвав класс к вниманию, учитель положил передо мной лист грубой бумаги и протянул грифельный карандаш.

– Перепиши это три раза, – сказал он и открыл учебник на странице с алфавитом. Я была приятно удивлена: на этот он разговаривал со мной прямо и даже резко. Я слегка расслабилась. Он всего лишь учитель и пытается меня чему-то научить. Вот и все. Отлично, я за этим сюда и пришла.

Я принялась старательно выводить буквы. Пальцы оказались такими же неуклюжими, как и мой рот, но я старалась писать мельче и умудрилась на одном листе переписать каждую букву не три, а пять раз. Где-то в середине работы над алфавитом я поняла, что у меня стало получаться. И хотя упражнение было совсем простым, я испытывала восторг, сжимая карандаш между большим и указательным пальцами, вдыхая запах бумаги, сдувая серые крошки графита с букв, которые я вывела. Как я завидовала учителю. Едва начав учиться, я уже поняла, что мне гораздо приятней проводить мою жизнь со словами на бумаге, а не с курами, мамами и братьями.

Руперт Джиллис бесшумно опустился на стул и посмотрел на мою работу.

– У тебя умелые ручки, – сказал он так тихо, что даже шестилетний малыш на первой парте не смог услышать.

Грифель с треском сломался. Он не имел в виду мою писанину.

– Дай-ка я покажу тебе, как выводить буквы, – он накрыл мою руку своей ладонью, и мы написали с ним букву «Т». Как только он закончил, я отдернула руку.

– Вот видишь, как должно быть, – сказал он и вернулся на место.

XXV

Чуть позже он дал задание классу читать по парам. Чуть слышное бормотание заглушила его голос. Мысль о том, что теперь его никто не услышит, его явно воодушевила. А мне так не хватало тишины.

Я открыла букварь, который он мне дал вчера, начала разбираться со вторым уроком. Я не успела как следует продвинуться, как он положил свою руку с длинными пальцами прямо на страницы.

– В твоем возрасте букварь может показаться совершеннейшей глупостью, – сказал он. – Интересно, понравится ли тебе классика? Немного римской поэзии. Я тут посмотрел кое-что. Давай я тебе почитаю.

Римская поэзия? На второй день учебы?

– Не волнуйся, – он мягко рассмеялся, – это не на латыни.

Он выдвинул нижний ящик стола и достал шкатулку. Достав из кармана пиджака ключ, он открыл ее и вынул книгу в переплете из холста. «О», «В», «И», «Д», – прочитала я на обложке.

– Это легенды о языческих богах, – прошептал он, скосив взгляд в сторону малышей на первых рядах. – Они были до христианства. Пастор Фрай их не одобряет, ну а мне они кажутся забавными.

Он пролистал несколько страниц.

– Вот, тебе наверняка понравится. Это история про Ио. Ее взял силой Юпитер, царь всех богов.

Мне потребовалось мгновение, чтобы осознать термин «взять силой». Руперту Джиллису это кажется забавным.

– Зевс превратил ее в очаровательную белую корову, – сказал он, – чтобы спрятать от своей жены Юноны. Но та все равно продолжала мучить Ио, пока Юпитер ее не освободил. Вот послушай:

И лишь смягчилась она, та прежний свой вид принимает,

И пропадают рога, и кружок уменьшается глаза,

Снова сжимается рот, возвращаются руки и плечи,

И исчезает, на пять ногтей разделившись, копыто.

Джиллис выразительно смотрит на мои руки, и я прячу их под столом.

В ней ничего уже нет от коровы, – одна белизна лишь.

Службой довольствуясь двух своих ног, выпрямляется нимфа

Я никогда слышала, чтобы мужчина разговаривал так нагло и открыто. Я не знала, что слова могут действовать как пальцы, дотрагиваться до тех мест, куда им нет доступа, и получать удовольствие за счет жертвы.

Только боится еще говорить, – подобно телице, Не замычать бы,

Джиллис снова посмотрел на меня.

– и речь пресеченную пробует робко.[1]

– Вот так, – произнес он, ужасно довольный собой. – Вы с Ио нашли бы взаимопонимание, да? Но все-таки, если бы ты могла говорить, то наверняка бы сказала, что Ио повезло больше.

Она вернула свой голос.

Я не доставлю Руперту Джиллису такого удовольствия. Я не сдамся. Мое лицо ничего не выражает, мысли далеко, чувства немы.

А у него все по-другому. Он откладывает книгу в сторону, протирает поверхность стола, как будто книга могла ее испачкать. Сложив руки на столе, он с довольным видом начал наблюдать за учениками.

Ио повезло больше. Мне дали попробовать на вкус несколько слов, которые девушка, получившая христианское воспитание, может и не знать. Как это напоминает мне полковника. Значит, теперь, моя речь будет принадлежать только мне. Как священный дар. Мои слова не предназначены для Руперта Джиллиса, теперь за меня будет говорить мое тело.

Я встала с места, взяла доску и грифель и пошла к третьему ряду парт, где сидели близняшки – сестры Юнис и парочка пухленьких девочек лет двенадцати с тонкими косичками. Там было еще одно место для меня. Им явно не понравилось мое соседство, но они промолчали.

Я посмотрела в глаза учителю, и увидела, как его щеки покрываются красными пятнами. Порывшись в кармане, он вынул платок и вытер лоб. После этого он дал звонок на обед.

XXVI

После обеда он с иступленной решимостью заставлял учеников пересказывать, решать арифметические примеры и делать упражнения по грамматике. Он спрашивал даже меня, и, поскольку я молчала, бил линейкой мне по рукам. Трижды он вызывал меня к доске, заставляя произнести «погребальный», «первоначальный» и «обсидиан». Я молчала, без звуков принимала его удары и возвращалась на место. Белокурые соседки смотрели на меня с ужасом и восхищением. Элизабет Фрай не смела взглянуть мне в глаза.

Я слушала, как отвечают другие. Те немногие, кто ошибался, тоже получали удары, но не такие сильные, как доставались мне. Даррелл на все вопросы отвечал быстро и правильно. Хоть у меня и болела рука, но я все равно гордилась своим умницей братом.

Наконец Руперт Джиллис утихомирился и закончил занятия. Проходя мимо, он даже не взглянул в мою сторону. Я смотрела в окно, как комки мягкого снега падают с веток на землю. Такие белые, мягкие и одинокие. Как Ио, когда ее превратили в корову.

Я подумала о моем превращении – мои рога никто не видит – они растут внутрь головы.

Но я не корова, и нет той богини, которая простила бы меня за то, чего я никогда не совершала.

XXVII

Вдруг мимо окна прошел ты. Я увидела тебя. Неужели? Да, и ты тоже меня увидел. Учитель привстал со стула.

Он зазвонил в колокольчик и подошел к двери прежде, чем ученики смогли выскочить на свободу.

– Уайтинг, – голос его был теплым и доброжелательным, как будто вы долгое время дружили, – рад тебя видеть. Какими судьбами?

– Я пришел помочь Финчам добраться до дома, – расслышала я твой ответ из-за толпы, скопившейся у вешалки с пальто.

Только я заметила, как предательски дрогнул его голос.

– Это хорошо, – сказал он, – когда соседи добрые. Джудит! Даррелл!

Никаких мистера и мисс на этот раз. Он повернулся ко мне, и его глаза блеснули.

– Ваш королевский эскорт ждет.

Девочки захихикали, мальчишки фыркнули, а учитель удовлетворенно сел на место.

XXVIII

Ты стоял, прислонившись к дереву, и у твоих ног вертелся Джип. Добрый старый Джип.

– Добрый день, хм… мисс Финч, – сказал ты и, смутившись, протянул мне руку. Я пожала ее в ответ.

Приятели Даррелла, двое рослых юношей, подтащили брата к саням, волоча по снегу и здоровую и больную ногу. Они усадили его в сани и похлопали по спине, демонстрируя всем, что они уже совсем взрослые. Интересно, кто из них сегодня утром залепил мне в спину снежком?

– Я подумал, тебе сегодня понадобится помощь с санями. – Ты взялся за веревку и потянул. – Снег еще больше растаял.

– Спасибо, – произнесла я так, как может сказать любой человек.

– Давайте завтра поедем на телеге с мулом, – предложил ты. – Похоже, станет еще грязнее.

– Ты наш королевский эскорт, – воскликнул Даррелл. – Ехать в школу на телеге! Ура!

Ты посмотрел на меня, и мы оба улыбнулись.

Школа осталась далеко позади, и теперь мне дышалось гораздо свободнее. Постепенно мои плечи расслаблялись, и мне стало понятно, как тяжело дался мне сегодняшний день.

– Представляешь, Лукас, – донесся из-за спины голос Даррелла, – ты не поверишь, как Джиллис сегодня измывался над Джудит. Это было что-то ужасное.

Ты резко остановился, и Даррелла бросило вперед.

– Осторожно! – заорал он. Я кинулась посмотреть, не поранил ли он культю.

– Ты в порядке, Даррелл? – спросил ты. Услышав в ответ: «Нет», он повернулся ко мне.

– Что он тебе сделал?

Я сделала вид, что мне все равно. Ты злишься? Не на меня, надеюсь.

Я заговорила медленно, чтобы максимально точно произносить звуки.

– Он не делал поправки на то, как мало я знаю.

Даррелл не мог этого слушать. Он замахал рукой, чтобы привлечь твое внимание.

– Он посадил ее перед всем классом, прямо за свой стол, чтобы заниматься с ней отдельно, и целый день шептал ей что-то на ухо. Наверное, он сказал ей что-то плохое, она встала и села за одну парту с девчонками из пятого класса. Он так разозлился! После обеда он нас опрашивал и наказал ее за то, что она ему не ответила! При этом давал ей задания для пятого класса!

Твои пальцы в перчатках сжались в кулаки.

– Что именно тебя расстроило в его словах?

Даррелл! Я уставилась на брата. Зачем ты это сделал?

– Не могу шказать, – только и ответила я. Получилось коряво.

– То есть не скажешь, – горько проговорил ты.

Ты снова взялся за веревку саней и потянул.

Я была рада, что мы двигаемся. Что мы сделали не так?

– Покажи ему свою руку, Джудит, – попросил Даррелл.

Ты снова остановился. Я знала, что ты не успокоишься, пока не увидишь мою ладонь, стянула митенки и вытянула руки. Там, где он меня бил, вздулись красные полосы. После одного из ударов пошла кровь.

Ты осторожно взял мою руку и внимательно посмотрел на шрамы.

– Я должен рассказать об этом городскому совету.

– Не надо, – попросила я. – Им на меня плевать еще больше, чем на тебя.

Это с моей стороны было и подло и глупо. Ты докатил санки до двери и, едва попрощавшись, ушел.

XXIX

Вечером после того, как мама ушла к себе, Даррелл сидел на кровати и слушал, как я читаю букварь. Мне было легко читать слова: «кошка», «мышка», «сидеть», «мама», «папа». Гораздо сложнее их было произносить. «Ко-хка», «мы-хка». Толстый обрубок языка был неспособен произносить такие сложные звуки, как «Ш». Что бы я ни делала, у меня все равно получалось «Х».

– Попробуй еще, Джуди, – сказал Даррелл, ему передался азарт Марии, и он совсем забыл, что просто слушает мое чтение, а не преподает ораторское искусство.

– Мы-хш, ко-хшка.

– Резче, – скомандовал он. – У тебя почти получается.

– Мыш-ш, кошка.

Он прав. Так лучше. Выходит немного коряво, и все равно лучше уже не будет. Я так вытягивала вперед то, что осталось от моего языка, что была похожа на умственно отсталую.

Когда я была маленькой, у нас в городе жил взрослый парень, у которого явно были не все дома. Он говорил примерно так же. И прожил недолго. Утонул в реке весной, когда вода поднялась. Оставив попытки, я захлопнула букварь.

XXX

Ночью задул теплый ветер, я лежала и слушала, как тает снег и с крыши капают капли.

Я думала о том, как вернуться в школу. Лучше уж сразу исчезнуть. Или задушить Руперта Джиллиса.

Нет, нельзя так шутить, даже мысленно.

Я видела, как душили Лотти. Ее жизнь погасла как огонек лампы. Даже этот придурок Джиллис достоин своего вонючего дыхания.

Как мне избавиться от его латинской поэзии и жалящей указки? Я хочу учиться. Я должна читать и писать. Мне нужно занять голову мыслями, а ручка заменит голос. Мне это нужно больше, чем кому бы то ни было.

XXXI

Я видела, как уходит жизнь из моей подруги. Видела, как блестели ее глаза, когда пара рук сдавливала шею, пачкая кружевной треугольник воротничка на платье.

Как можно думать в такую минуту о кружевах?

Я не видела, кому принадлежали эти руки.

Я сидела на иве и смотрела, как она перестала дышать. Ива была моим укрытием, пока он не нашел и меня тоже. И его руки сжали мою мягкую шею, оставляя на ней такие же следы, как и грязные ботинки на только что выпавшем снеге.

XXXII

Наутро почти весь снег растаял. Тебе совсем необязательно было отвозить нас в школу на телеге. Но ты приехал. Даррелл сидел сзади на снопе сена, Джип, счастливый, возился у него в ногах. Я хотела сесть рядом с братом, но ты настоял, чтобы я сидела рядом с тобой. Как галантно.

Я уставилась на круп мула и вдыхала смолистый запах дерева, которым пропахло твое коричневое шерстяное пальто.

Ты дернул за вожжи, и мы тронулись в путь.

– Урод, правда?

Я подняла голову. Ты имел в виду мула.

Покачав головой, я ответила:

– Он и не должен быть красивым.

Ты усмехнулся.

– А где ты раздобыла свою рябую кобылу?

Я ждала, что на этот вопрос ответит Даррелл, но он молчал. Я обернулась, он внимательно разглядывал окрестности, но это меня ни на секунду не обмануло. Похоже, придется отвечать самой. Я тщательно подбирала слова.

– Во время боя. Его владельца убило.

– Да?

Фантом вполне могла принадлежать кому-то из Пинкертона, но я знала, что ты знаешь – это не так.

– Я назвала ее Фантом.

Совесть заставила меня тихо добавить:

– Она должна принадлежать тебе.

– Вперед! Но! – закричал ты мулу, нашедшему пучок зеленой травы в проталине, и уселся удобнее.

– Фантом. Как тебе пришло это в голову?

– Потому что она больше призрак, чем животное.

По твоим глазам я поняла, что ты хочешь продолжения разговора.

– Иногда мне кажется, что она читает мои мысли.

Ты засмеялся.

– Мои мысли скучно читать. Но, тварь бессловесная!

И тут начала смеяться я.

– Что тебя развеселило?

– Бессловесная тварь. – Я постучала себя по груди.

Ты покраснел, а я все не могла перестать смеяться.

– Это не про тебя!

Меня удивила страстность, с которой ты это сказал.

– Большинство людей так думает.

– Хм.

Ты снова стал смотреть на дорогу, хотя твой мул мог довезти нас до города и с завязанными глазами. А я снова уставилась на его круп, едва сдерживаясь от хохота.

– Почему ты так долго не говорила?

Снова тот же вопрос, что уже задавал мне Даррелл, и все-таки ответить на него я была не готова. Никому бы не захотелось услышать то, что я должна сказать. Да я бы и не смогла. Мама не разрешала. Я не хотела. Я не знаю. Я ждала, пока Мария скажет мне, что я смогу. Не твое дело.

Я выпрямила спину.

– Лучше поздно, чем никогда.

Ты взглянул на меня и сразу отвернулся, но я все равно успела заметить твою улыбку. Ты приподнял шляпу, как тот из соперников, кто потерпел поражение в шуточной перепалке.

– Пусть будет так, Птичка-невеличка.

Я с удивлением посмотрела на тебя, но твой взгляд уже был прикован к дороге.

XXXIII

Ты заговорил только, когда показались первые дома.

– Значит, твоя лошадь может читать мысли. Интересно, какие?

Я ответила, не задумываясь.

– Правда интересно?

– По-моему, ты лучше, чем кто-либо в этом городе, умеешь думать.

А-а. Мужчины Росвелла, да и не только отсюда, не считают способность мыслить достоинством женщины. Я вдруг подумала о папе. Я точно была уверена, что он гордился тем, что у нашей мамы крепкая воля и быстрые мозги. Возможно, я ошибалась.

– Мама недовольна, что у нас появилась лошадь.

– Да?

– На нее уходит много корма.

– Хм…

Он остановился напротив дверей школы. Я заметила, что в окно за нами подглядывает Руперт Джиллис. Даррелла тут же подхватили приятели и под истошный лай Джипа втащили в школу.

– Ты можешь поставить Фантом у меня.

Мне стало стыдно. Я с самого начала должна была тебе ее отдать.

– Она твоя, – повторила я.

– Нет. Она – твоя. Но я могу поухаживать за ней для тебя. Ты сможешь приходить к ней так часто, как захочешь.

Я кивнула и приняла твое предложение еще до того, как осознала, что ты мне предлагаешь. Если ты возьмешь ее, я ее не потеряю, ведь мне так не хотелось с ней расставаться.

Джип запрыгнул на телегу и лизнул тебя в лицо. Ты потрепал его по шерсти и помог мне сойти.

– Только не расстраивайся, – сказал ты, если я попрошу Фантом рассказать мне о твоих мыслях.

XXXIV

Руперт Джиллис никак не отреагировал на то, что я снова села рядом с девочками из пятого класса. Все утро он вел себя так, как будто все нормально. Он подходил ко мне, исправлял мою работу, задавал мне новые упражнения и слова для переписывания. И ничего больше. Он равнодушно делал какие-то замечания и переходил к другому ученику.

Я уже начала думать, что победила. Может, вчера это был просто всплеск плохого настроения, о котором он уже забыл. Мы вполне можем общаться как ученик с учителем, и я научусь читать. Я начала делать определенные успехи в письме, и букварь я прочла на несколько уроков вперед.

Он отпустил класс на обед, но вызвал меня к своему столу. Я приготовилась ни словом, ни жестом не показывать ему свою реакцию.

– Вчера ко мне приходили, мисс Финч. И что самое интересное, по поводу вас, – он замолчал, как будто ожидая, что я отвечу, и продолжил. – Во-первых, мистер и миссис Робинсон, с дочерьми которых вы сидите за одной партой. Миссис Робинсон возражает против вашего присутствия в школе. Она утверждает, что вы дурно повлияете на ее близняшек. Ее муж разделяет эти опасения.

Робинсон. Младшие сестры Юнис. Я сделала вид, что закашлялась.

– Я поставлен в крайне затруднительное положение. Конечно, я попытался успокоить их. Честно говоря, я не вижу ничего плохого в том, что вы сидите в классе. Но, к моему глубокому сожалению, я вынужден согласиться с их мнением по поводу вашей испорченности.

Ему удалось меня задеть.

Увидев, как изменилось мое лицо, он кивнул.

– Другой посетитель был, похоже, ваш друг и защитник. Он в непотребных выражениях сделал мне выговор за то, что я якобы плохо с вами обращался во время вчерашних занятий.

Внутри у меня все сжалось. Ты это сделал? Ты заступился за меня?

Или кто-то из детей рассказал дома о том, как меня наказывали, и родители из христианских побуждений пришли выступить на моей стороне?

Не думаю.

– Видите, кто-то против вас, а кто-то за вас. Какая противоречивая женщина, – учитель отодвинул стул и встал. – Вы неглупы, Джудит. Он зашел за угол стола. – Вы, к сожалению, немного отстаете, но все можно наверстать, если мы будем, так сказать, заниматься в более тесном контакте.

Он подошел совсем близко и посмотрел на меня.

– Я могу вам помочь. В дальнейшем я могу давать вам уроки по вечерам у меня дома, если вы будете ко мне приходить.

Его рыбьи глаза так заблестели, что ошибки быть не могло.

Я отпрянула, но он схватил меня за запястье. Неожиданно сильно для такого тощего человека. Я замотала головой и попыталась другой рукой вырвать у него свою руку.

– Девичьи выкрутасы, – сказал он. Я почувствовала запах пота от его заношенного пиджака. – Не притворяйся, что не понимаешь, чего я хочу. Я видел, как ты полуодетая выходила от Лукаса Уайтинга посреди ночи.

Господи! Нет! Только не это!

Он понял, что и в этот раз попал в цель, и снова начал чертить круги своим пальцем по моей ладони.

– Если ты была ласкова с ним, то почему бы не быть ласковой и ко мне? Я люблю девочек, которые не рассказывают сказки.

Я продолжала вырывать руку. В какой-то момент я топнула и попала каблуком ему по пальцам ног. От неожиданности он отпустил меня. У дверей послышался стук чьих-то ботинок. Мы оба обернулись и увидели одного из друзей Даррелла. Я чувствовала себя так, как будто меня изваляли в грязи, настолько мерзкими были слова и взгляды учителя.

– В противном случае пусть Робинсоны и городские власти сами решают, достойны ли вы учиться в нашей школе. Да, мистер Паулинг? Я могу вам чем-то помочь?

XXXV

Когда ты приехал за нами на своей повозке, мы с Дарреллом уже оделись и были готовы, но нам пришлось подождать, пока Руперт Джиллис не выскажет тебе свои лживые заверения в дружбе.

– Как хорошо, что вы опекаете этих несчастных, – сказал он тебе. – Вы являете собой образец христианского милосердия.

Твое лицо потемнело.

По дороге домой ты не произнес ни слова. На меня ты тоже не смотрел.

Неужели Джиллис сказал тебе что-то о моем визите к тебе той ночью?

XXXVI

Из-за неожиданного холода и потепления несколько тыкв испортилось. Я сходила к бурту овощей, сложенному в хлеву, и выбрала две самые поврежденные тыквы, и отнесла на разделочный стол. Одна была круглой, толстой и морщинистой, вторая – вытянутой в длину, мягкой и тощей. Я назвала ее Рупертом Джиллисом, а первую – Гуди Праетт. Я разрезала Гуди на куски, выскребла семечки, очистила кожу маминым мясницким ножом. Резкий запах тыквы заполнил мои ноздри. Существо тоже его почуяла и потянулась за угощением.

Вооружившись тесаком, я взялась за Руперта и сняла с него скальп. В нем образовалась симпатичная дырка. Я выскребла его полужидкие мозги-семена и отдала на съедение Существу. В углу на очаге закипал чан с водой, куда я брошу вариться тыкву.

Дверь хлева открылась, я обернулась, думая, что это мама.

Но в дверях, освещенный неярким закатным солнцем, стоял ты.

Несмотря на холод, ты был в одной рубашке и брюках. Без шапки и пальто. Мои руки были по локоть в тыквенной мякоти, Я быстро сняла засаленный фартук и отложила его в сторону.

– Что ты делаешь? – Ты вошел и погладил Фантом по гриве.

Я вытерла мокрую руку о фартук.

– Тушу тыкву.

Твои пальцы заставляли Фантом тихо ржать от удовольствия.

– Звучит здорово.

– А где Джип?

Ты улыбнулся.

– Запер негодника дома. Он сожрал мой обед, пока меня не было.

К черту хорошие манеры! Ты же не обедал.

– Хочешь остаться и перекусить чем-нибудь?

– Чем?

Боже, наверное, я сейчас покраснела как рак.

– Тушеной тыквой.

Ты взял нож и стал чистить оставшиеся куски тыквы.

– Твоя мама не слишком мне обрадуется.

Я не смогла притвориться, что ты ошибаешься.

– Я обрадуюсь.

Ты взял следующий кусок тыквы.

– Почему твоя мама меня не любит?

Я положила тесак на стол и посмотрела на тебя. Ну как я могу на это ответить? Никак.

– Меня тоже интересует этот вопрос, – ответила я, – думаю, после моего… исчезновения, после смерти папы вся ее любовь перешла на Даррелла.

Ты не сводил с меня глаз. Мой ответ тебя не удовлетворил.

– Но ты же вернулась!

Я покачала головой.

– Ну и что? Для нее ничего не изменилось.

Ты тоже положил нож и, сложив руки на груди, прислонился к стене.

– Это должно быть больно.

Наша беседа стала слишком грустной. Самое время поменять тему. Я показала ему на вторую, скальпированную тыкву.

– Это мистер Джиллис.

Ударом тесака я разрубила тыкву пополам.

Смачный треск, с которым она развалилась, заставил тебя подпрыгнуть. Ты улыбнулся и забрал у меня тесак.

– Дай теперь я с ним разберусь.

Очень скоро вся учительская голова была порублена на мелкие кусочки. Ты потянулся к куску, с которого снимал кожуру.

– Надеюсь, это не я.

– Конечно, нет.

Ты перестал улыбаться.

– Джиллис до сих пор тебя достает?

Я задумалась, что ответить. Мне не хотелось, чтобы ты считал меня слабой, если я признаю это.

Ты понял, что я не хочу отвечать. Ты вошел в стойло к Фантом и потрепал ее за шею.

– Я хотел с тобой кое о чем поговорить.

Твой мрачный тон меня встревожил.

– О Фантом?

– Нет.

Ты провел рукой по ее гриве.

– Но я буду счастлив забрать ее в любое время, как только ты этого захочешь.

Я испытала облегчение. Но если ты пришел не из-за лошади, тогда зачем? Я положила тесак и протянула ей кусок тыквы. Она проглотила его и ткнулась носом мне в ладонь, прося еще. Я прижалась щекой к ее морде. Что скажешь, девочка? Ты рада, что будешь жить у Лукаса?

Фантом потерлась о мою щеку и слегка толкнула меня плечом, чтобы развеять мои сомнения. Мы стояли с тобой плечом к плечу и гладили ее пеструю шкуру. Ты взял щетку и начал чистить ей бока, а я гребенкой начала вычесывать гриву.

В хлеву становилось все темнее. Лишь в щели в досках пробивался тусклый золотисто-розовый свет. Я почти не видела тебя, лишь чувствовала, что ты стоишь рядом.

– Ей будет хорошо с тобой, – сказала я тебе, – бери ее сегодня. Мама об-адуется. – Я храбро улыбнулась, но мое сердце сжалось. Теперь я каждое утро буду заходить в хлев и вспоминать, что Фантом больше нет.

Мы стояли так близко, что чуть не соприкасались руками, ухаживая за лошадью.

Я замерла в ожидании, что ты отодвинешься.

Но ты зашел мне за спину и обвил меня рукой, медленными, плавными движениями продолжая вычесывать Фантом скребницей.

Что происходит?

Ты остановился, уронил щетку и прижался ко мне. Твой подбородок лежал на моей макушке, а пальцы сжали мою руку.

Я была до смерти смущена. Я не хотела, чтобы до меня дотрагивались.

– Нет, – сказала я.

Ты немедленно отступил назад и посмотрел в сторону. Ты постоял с убитым видом и пошел к двери.

– Зачем? – спросила я.

Ты остановился.

– Что зачем?

Я пыталась дышать и изо всех сил сдерживалась, чтобы не заплакать. Я толком не понимала, что произошло, но мне нужно было знать ответ на этот вопрос. Когда-то я была готова все отдать за твое прикосновение. Твой отец покушался на мою девственность, а Руперт Джиллис открыл мне глаза на мужчин. Я не желаю быть игрушкой в руках тех, кому вздумалось меня потрогать. Пусть со мной это однажды случилось, но меня учили не быть доступной.

Ужасно думать такое о тебе. Мы были с тобой друзьями, соседями, играли вместе в детстве, не дай мне поверить в то, что ты можешь обойтись со мной жестоко.

Поэтому я спросила тебя, зачем.

Я заставляла его не отводить взгляд.

Тишина в хлеву нарушалась лишь дыханием Фантом и чавканьем Существа.

– Это всегда была ты, Птичка-невеличка, – сказал ты мягко. – Разве ты не знала?

XXXVII

Теперь никакая сила не могла сдержать моих слез.

Я ненавидела себя за них. Ты сделал шаг ко мне и протянул руку.

Я яростно вытерла глаза своим стареньким фартуком.

– А как же Мария?

Ты кивнул. Тебе нечего было ответить.

– Мне жаль, – сказал ты. – Не то, что мы с ней расстались. Жаль, что так случилось сейчас. – Ты смотрел на меня умоляющими глазами.

– Прости меня, Джудит.

Простить тебя?

– За что?

Что ты несешь? Кто обвиняет тебя за то, что ты ухаживал за Марией? Как вообще можно винить кого-то за то, что поддался ее чарам?

– Мария чудесная, – сказала я. – Она красивая и добрая.

Ты грустно улыбнулся.

– Леон – счастливчик.

Твой ответ меня не удовлетворил. Почему ты сказал, что это всегда была я? Мне нужно, чтобы ты это объяснил.

Ты сглотнул и продолжил:

– Мария достойна счастья. Ее сердце никогда мне не принадлежало, она никогда не была моей.

Я пыталась понять, пыталась думать, чувствовать, пыталась тебя простить, пыталась устоять на ногах.

– Это было бы несправедливо по отношению к ней и нечестно с моей стороны, – ты провел рукой по волосам. – Джудит, с тех самых пор, когда мы были детьми, я ждал, когда я смогу тебе это сказать.

Что тут происходит? Ты пришел ко мне в хлев, чтобы за мной поухаживать?

Я прислонилась к перегородке стойла и обхватила столб руками. Сколько раз я мечтала, что однажды ты начнешь испытывать ко мне хоть малую толику того, что я всегда к тебе чувствовала? И все же ты не сказал самого главного.

– А мой язык? Моя речь?

Ты все еще не мог отвести от меня глаз. Я ждала, что твой взгляд дрогнет. Но ты вместо этого сделал еще один шаг вперед, чтобы преодолеть пропасть, которая пролегла между нами. Но я сама не собиралась перекидывать через нее мостик.

Ты не сможешь пройти это испытание и не солгать. Что ты мне скажешь? Что тебе неважно, как звучит моя речь? Что я нужна тебе и здоровой и калекой? Раньше, когда ты позвонил в дверь Марии, для тебя это имело значение.

– Это жестокий мир, – сказал ты. – Почему так случилось? Именно с тобой?

Фантом носом толкнула меня в спину. На эти вопросы я ответить не могла.

Твои глаза стали влажными.

– Пусть все останется, как было.

Я кивнула и отвернулась. Теперь я могла дышать свободно. Дело сделано.

Спасибо, что был честен со мной.

Хорошо, что ты смог это сказать. Ты дал сегодня то, что поможет мне излечиться. Теперь я смогу тебя за все простить. За то, что охладел ко мне, за то, что отвернулся от меня и попал под чары Марии. За то, что задавал вопросы обо мне и твоем отце. Ты всего лишь человек, как и я.

Ты хороший человек, Лукас. Добрый и достойный. Неприятности разрушили твои мечты. Вот и все. Мы могли бы вырасти вместе, пожениться и быть счастливыми, наши мечты могли бы стать явью, но случилась трагедия. Не мы первые и не мы последние, с кем такое происходит.

Сегодня, мне кажется, что ты принял жалость и угрызения совести за желание. Одиночество подтолкнуло тебя к ошибке. Я тоже ошибалась.

Я на самом деле тебя прощаю, Лукас. И всегда буду желать тебе только счастья.

Я чувствовала, как уходит моя грусть, мои сожаления и унижение. Теперь я способна простить и себя за то безумие, которое испытывала рядом с тобой. Все кончено. Мое тело было пустым, а пустота приносит облегчение.

XXXVIII

В знак мира и дружбы я протянула тебе руку.

– Спасибо, – сказала я. – За все. Иди домой. Мама сей-шас придет меня искать.

Ты взял мою руку, но в твоих глазах было непонимание.

– Это еще не все. Я пришел потому…

– Как-нибудь в другой раз, – перебила я его. Мы оба услышали, как хлопнула дверь. Я показала за заднюю дверь хлева. – Быстро, иди туда, пройдешь через лес, а то мама тебя увидит.

Я подтолкнула тебя к двери, но ты все равно не хотел уходить.

– Джудит, пожалуйста, мне нужно тебе кое-что сказать.

– Иди! – зашипела я на него. – Потом!

В последнюю секунду ты вдруг решил поступить по-своему. Ты не стал выходить в дверь, ты просто перепрыгнул через перегородку стойла Существа. Громкое чваканье подсказало мне, куда ты приземлился. И тут же ты рассмеялся.

Помимо воли я тоже расхохоталась.

В хлев вошла мама, и мы замолчали.

– Ты забрала мой нож.

– Ум-м-м.

Она понюхала воздух.

– Фу! А ты убирала сегодня в стойлах?

Я едва сдерживалась, чтобы не расхохотаться.

– У-гу, – соврала я. Главное, чтобы она не сунулась их проверять.

– Тут такая темень, что хоть глаз коли. Почему ты застряла здесь так надолго? Тыква уже наверняка готова.

Я знала, что она не ждет от меня ответа, и это к лучшему.

– Мы не можем больше держать эту кобылу, – вернулась она к своей излюбленной теме. – Может, Уайтинг сможет ее у нас купить?

– М-м-м, – только и смогла промычать я. Я не знала, что ей ответить.

– Если уж он смог потянуть Марию Джонсон, то и нашу лошадь наверняка тоже. В следующий раз, когда увижу его, обязательно спрошу. А теперь быстро неси тыкву. Твой брат уже ждет за столом.

Я слышала, как ты переминаешься с ноги на ногу в коровьем навозе, и не знала смеяться мне или плакать.

Мама направилась обратно в дом.

– Можешь выходить, – прошептала я.

Ты встал и широко улыбнулся.

– Значит, я смогу потянуть Фантом, да?

– Не знаю, – рассердилась я. – Марию Джонсон же смог?

Ты скривился, и я рассмеялась.

– Спокойной ночи, Лукас, – сказала я. – До завтра.

Ты ушел, но последнее слово все-таки осталось за мной.

– Лука-хх? – окликнула я тебя.

Ты вернулся.

– Вытри ноги.

Я взяла кастрюлю с тыквой и пошла ужинать.

XXXIX

Мама отослала меня обратно в хлев за ножом. Сегодня я ощущала такую легкость, мне казалось, что я зернышко, которое носит осенний ветер. То, что мучило меня, куда-то ушло. Я чувствовала необыкновенную свободу.

Я обняла Фантом и поцеловала в нос, а потом и Существо, чтобы она не обижалась. Она достойна лучшего имени, чем просто Существо.

Конечно, Ио. Прекрасная корова.

Я схватила нож и пошла к дому. Я могла бы найти дорогу и с закрытыми глазами. Я жадно вдыхала свежий и теплый осенний воздух, пахнущий влажными опавшими листьями, землей, гниющими яблоками и дымом.

Вдруг неподалеку хрустнула ветка.

Я остановилась и прислушалась.

Еще один шаг. Наверняка это ты, пришел сказать мне то, что не успел. Я дождалась следующего шага. У тебя в руках был фонарь, он горел так тускло, что свет едва проходил сквозь закопченные стекла.

Фонарь приближался. Свет от него отразился в лезвии моего ножа.

Это не ты. Незнакомец гораздо ниже тебя.

Он уже так близко, что мне не убежать.

Я крепко сжала нож и выставила его вперед. Это не мог быть и школьный учитель, он такого же роста, как и ты. Этот человек явно ниже.

– Что ты хочешь? – я постаралась, чтобы мой голос звучал как можно тверже и угрожающе.

Фонарь замер на месте. Шаги стихли. Раздалось приглушенное рычание, но я так и не смогла определить, чей это голос. Раздался стук металла о металл, фонарь погас. Мужчина в темноте начал двигаться.

Я помчалась к дому, перепрыгивая через ветки, упавшие на тропинку. Мой преследователь, споткнувшись об одну из них, выругался. Вот наконец спасительная дверь и свет из окон. Я влетела в дом, и быстро захлопнув дверь, заперла ее на засов. Мама вскочила со стула и широко открытыми глазами смотрела, как я достаю с верхней полки папино кремниевое ружье. Она выхватила нож у меня из рук, а Даррелл, к моему удивлению, достал из-под матраса папин пистолет.

– Медведь? – спросила мама.

Я пыталась успокоить дыхание и покачала головой.

– Че-овек.

Костяшки маминых пальцев, которыми она сжимала нож, побелели.

– Кто?

– Не знаю.

Мама прижала лицо к стеклу, пытаясь что-то разглядеть в темноте.

– Ты уверена, что там кто-то был? – спросила она через некоторое время.

Я кивнула.

– Нам нужно завести собаку, – сказал Даррелл. Я обернулась и вдруг осознала, что совершенно про него забыла. Одной рукой он сжимал костыль, а второй – пистолет.

– Убери это, – приказала мама, показывая на пистолет. – Если ты потеряешь и вторую ногу, то мы не выживем.

Даррелл покраснел, но ничего не ответил. Мне стало жалко его, хотя признаюсь, эта мысль мне тоже пришла в голову.

XL

Во время ужина, я почти не притронулась к еде. Кто меня преследовал? Это не мог быть Руперт Джиллис. Мистер Робинсон? Конечно, нет. Он гораздо ниже, да и зачем ему? Кто-то из школьных оболтусов?

Кем бы он ни был – он трус. Дай бог, чтобы он оказался достаточно трусливым, чтобы оставить меня в покое.

Я вспомнила о нашем разговоре в хлеву. Неужели все эти годы ты обо мне мечтал? Лучше бы мне этого не знать. Всего несколько дней назад от любого знака внимания от тебя меня бросало в дрожь. А сейчас я сама себе удивляюсь.

Я вспомнила твои слова перед уходом. Что ты хотел мне сказать?

XLI

На следующее утро я встала задолго до рассвета. Одевшись, я занялась Фантом, Ио и курами. Ио замычала. Она еще спала и не была готова к моим утренним заботам о ней.

Я взяла ведро, пошла к ручью и погрузила его в темную воду, чтобы набрать воды для поилок. Только я собралась вернуться к дому, как услышала лаянье Джипа и заметила в предрассветной мгле твой силуэт.

Я поставила ведро на землю.

– Это всего лишь я, Джудит, – негромко произнес ты.

– Знаю.

Я ждала, что ты расскажешь, почему ты пришел.

Как хорошо, что я решила больше тебя не любить, но как же трудно, когда ты стоишь совсем рядом.

– Ты рано просыпаешься, – сказал ты, чтобы начать разговор.

Сняв шапку, ты смял ее в руках.

– Я так надеялся тебя встретить. Мне очень нужно что-то тебе рассказать.

Я стояла и молчала. Небо на востоке осветили первые лучи солнца. А ты все мялся и мучился от своей нерешительности.

– Несколько человек организуют экспедицию. Скоро они отправятся искать «логово» моего отца, – в твоем голосе была горечь. – Они надеются найти остатки арсенала и… – ты закрыл глаза, – доказательства того, что это он держал тебя в плену и убил Лотти Пратт.

Оставив ведро, я пошла вперед. Я не знала, что мне еще сделать. Ты последовал за мной. Высокая сухая трава, о которую цеплялись мои юбки, зашуршала.

– Мне хотелось тебя предупредить, – сказал ты. – Кто знает, что будет, если они найдут его дом. И что они там могут найти.

Его дом. Если они найдут его хижину, значит, она больше не будет мне принадлежать. Они разрушат ее. Даже если и не разрушат, она все равно перестанет быть моим тайным убежищем. Насколько я помню, внутри ничего, кроме одежды, кое-каких инструментов и остатков арсенала, нет.

Ускорив шаг, я пошла по направлению к лесу.

Что мне останется, если я не смогу сбежать весной в хижину?

Уже достаточно рассвело, чтобы я смогла найти мой певучий камень на поляне. Я села. Меня обожгло холодом.

Мне придется до конца дней жить с матерью и Дарреллом и уйти будет некуда. Мы трое будем привязаны друг к другу. И эта связь разрушит наши жизни.

По твоему лицу было видно, что ты обес покоен.

Мне невольно захотелось тебя утешить.

– Не волнуйся, – сказала я, – никаких доказательств его вины они там не найдут.

Теперь я тебе все сказала.

Ты кивнул и сжал губы. Да. Теперь ты знаешь. Но ты и раньше знал.

XLII

Мы сидели рядом на камне и жались друг к другу, пытаясь сохранить немного тепла. Нам обоим было очень холодно.

– Я хотел присоединиться, – сказал ты, – но они мне отказали. Они думают, что буду мешать. Да если бы я знал, где все это время скрывался отец! Я бы…

Пошел к нему? Попробовал убедить его, чтобы он вернулся домой?

Твое лицо так близко, что мне тяжело было сфокусировать на нем взгляд. Я видела только твои губы.

– Я пытался его найти. Бог знает сколько раз.

Для меня это было что-то новенькое. Я представила тебя, тощего подростка, каким ты был тогда, рыщущего по лесам.

– После того как он исчез?

– Нет, после того как исчезла ты.

Это какая-то бессмыслица. Я растерялась, но даже сквозь пронизывающий ветер чувствовала твое теплое дыхание.

– Когда он пропал, я поверил, что он погиб. Но исчезла Лотти, и у меня появились сомнения. Когда пропала ты, я начал искать.

Я вспомнила, как долгими ночами мечтала о том, что ты меня спасешь. Интересно, ты был близко?

У меня застучали зубы. Ты приподнялся, и, прежде чем я поняла, что происходит, обнял меня рукой и прижал к себе. Твой подбородок уперся в мою макушку.

Мне бы следовало вырваться, но ты был таким теплым и мы так давно друг друга знаем.

– Прости меня, Джудит, – я скорее почувствовала, чем услышала твои слова. – Я был таким дураком.

У меня с головы соскользнула шапка. Ты подхватил ее и бросил туда, где положил свою, обхватил мое лицо ладонями и посмотрел прямо в глаза. Я пыталась разглядеть хоть тень сомнения в твоем взгляде. Но его не было. Во мне это тоже не вызывало никакого протеста.

Ты прислонился лбом к моему лбу, а потом поцеловал в макушку и зарылся лицом в волосы.

– Дай мне еще один шанс, – прошептал ты. – Я хочу слышать твой голос, птичка-невеличка. Всегда.

Слезы заполнили мои глаза и закапали на колени. Я снова почувствовала себя маленькой девочкой, которая копала тебе червяков и подглядывала, как ты рыбачишь. Подростком, мечтающим дотронуться до твоей руки. Девушкой, которую украли и лишили речи. Молодой женщиной, проклятой и отвергнутой, для которой ты недоступен.

И вот, уже распрощавшись с любой надеждой, я сижу на холодном камне и слушаю тебя. Что ты пытаешься мне сказать?

Видя мои слезы, ты обнял меня и крепко прижал к себе. Слова уже были не нужны, мне достаточно было чувствовать на себе тяжесть твоих рук.

Где же ты был все эти годы?

Я должна была это сказать:

– Я слишком долго любила тебя, Лука-ш.

Ты целовал меня в щеку, в висок, в подбородок.

– Слишком долго? – сказал ты. – Это неправильно.

Я отодвинулась и посмотрела на тебя.

– Почему?

– Когда любишь, ничего не слишком, – ответил ты и, глядя мне в глаза, улыбнулся. Я не помню, видела ли я когда-нибудь тебя таким счастливым. Разве что в детстве.

– Для меня это как гром с ясного неба: проснуться и вдруг понять, что я тебя любил долгие годы.

Мне так хотелось сказать, что это невозможно. Я не могу позволить себе поверить. Но поверила. Постепенно во мне появлялась уверенность, что я могу тебе доверять.

Но это не значит, что я буду молчать. Я высвободилась из твоих объятий и наградила тебя суровым взглядом.

– Хорошо же ты это демонстрировал.

Ты рассмеялся и снова прижал меня к себе.

– Знаешь, я часто приходил посмотреть, как ты поешь на этом самом камне? Ты наверняка меня тоже видела.

Я выпрямила спину.

– Никогда!

Ты кивнул в сторону огромного старого вяза на краю поляны.

– Я прятался там и слушал. Много раз.

Я посмотрела на дерево. Как я могла его ни разу не заметить? Я покачала головой.

– Ты такой странный.

Твои брови поползли вверх. Я улыбнулась. Да-да, это именно я назвала тебя странным за то, что ты шпионил за мной.

– Ты можешь полюбить меня еще чуть-чуть, Джудит? – спросил ты. – Хотя бы до тех пор, пока я не поговорю с твоей мамой.

Мысль о матери вернула меня с небес на землю.

– Могу я попросить у нее твоей руки?

Попросить руки? Я ясно представила, как мама сидит за столом и громко хохочет.

Я снова отодвинулась, чтобы взглянуть тебе в лицо. В нем были обещание, любовь, нежность. Неужели так выглядит любовь? Неужели ты хочешь жениться на мне? Это правда, я знаю, но почему тогда плачу?

– Она тебе не поверит.

Ты улыбнулся.

– Оставь это мне.

Теперь ты смеялся и покрывал меня поцелуями, а твои руки все крепче прижимали меня к тебе. Я насквозь промочила слезами твой пиджак. Подхватив меня на руки, ты начал меня кружить, пока я не сказала тебе поставить меня на место.

Солнце уже взошло, ярко освещая осенний лес и не растаявшие островки снега. На твое лицо легли тени от голых веток.

Ты взял мои руки в свои.

– Однажды мой отец украл тебя у меня. Я никогда не позволю ему сделать это еще раз.

Как холодно, даже на солнце. Мой нос совсем онемел. Я привстала на цыпочки, притянула твою голову, поцеловала в губы и услышала, как у тебя перехватило дыхание.

Больше никакого холода я не чувствовала. Я чувствовала только тебя.

Поцелуй закончился, и я уткнулась лицом тебе в шею, а ты обхватил меня руками. Меня больше никто у тебя не украдет.

– Не беспокойся за меня, – прошептала я ему в ухо. – Сомневаюсь, что они найдут его хижину. А если и найдут, то там нет ничего порочащего тебя.

Тебя это не убедило.

– Скажи мне, как до нее добраться, я должен сам удостовериться.

Что ж, никакого вреда от этого не будет.

– Тебя проводит Фантом, – сказала я. – Она знает тропинку. Я рассказала, как найти проход в ущелье, где жил полковник.

– Отправлюсь сегодня же. Только довезу вас до школы. Никому ничего не говори.

Теперь настала твоя очередь меня целовать. И мне уже не пришло в голову прятаться. Ты улыбнулся.

– Присмотришь за Джипом? Я привязал его в амбаре.

XLIII

Ты распрощался со мной и отправился домой за повозкой. Когда ты заедешь за нами, я выведу Фантом из хлева, и по дороге в школу мы поставим ее к тебе.

Как было тяжело сохранять спокойствие и притворяться, что ничего не случилось! Только долгие годы немоты, позволили мне сдержаться и не ляпнуть какую-нибудь глупость.

Джип переминался с ноги на ногу спереди, периодически хлопая тебя хвостом по лицу. Даррелл забрался назад. Ты спрыгнул с повозки, привязал Фантом, и мы тронулись в путь. Мы незаметно доехали до твоего дома, и ты отвел Фантом в хлев.

– Мне кажется, ей здесь будет хорошо, – сказала я Дарреллу, как будто это его волновало.

– Тебе виднее, – ответил он, пожав плечами.

Запрыгнув в повозку, отчего та закачалась, ты дернул за поводья, и мы поехали дальше. Всю дорогу к школе вы с Дарреллом болтали об учебе, погоде и охоте. Интересно, Даррелл догадался? Я помахала рукой Гуди Праетт, ты предложил довезти ее до города. Она отказалась.

– Спасибо большое, но Гуди Праетт пока может ходить на своих ногах.

Да хранят нас боги от ее любопытных глаз! Что ей известно? От Гуди всего можно ожидать.

Как бы мне хотелось, чтобы ты никуда сегодня не уезжал!

Должно быть, ты понял, о чем я думаю, и сказал:

– Прости, но сегодня я не смогу вас забрать после школы.

– Не важно, – сказала я. – Дороги уже чистые.

В центре города на площади, где располагались школа и церковь, стояла группа мужчин. Перед ними в церковном облачении стоял и что-то вещал пастор Фрай.

Когда мы проезжали мимо, все они внимательно и с осуждением посмотрели в нашу сторону. На меня, немую девушку, которую похитили, а потом вернули, и на тебя, сына чудовища. На нас обоих, едущих вместе на одной повозке. На покрасневшем от виски лице Авии Пратта ясно читалось подозрение. Я посмотрела на тебя и увидела, как сжались твои губы, а на шее запульсировала вена.

XLIV

Утро в школе прошло ужасно, и на этот раз совсем не из-за Руперта Джиллиса. Белобрысые дочери Робинсонов, сидевшие со мной за одной партой, видимо, усвоили уроки вежливости от своей матери. Сев на лавку, я услышала треск и почувствовала, как запахло чем-то вроде сидра. Они нашли где-то червивое, сгнившее яблоко и решили поделиться им со мной. Сок насквозь промочил юбку. Весь день от меня воняло, остальные ученики едва сдерживались, чтобы не рассмеяться.

Ничего страшного, говорила я себе. Я к такому привыкла. Я смогу это вынести. Сегодня я вообще смогу вынести все, что угодно. Их жестокость меня не волнует. К тому же я хорошо выучила четвертый урок букваря. Проучившись менее недели, Даррелл снова стал первым учеником в классе. Именно поэтому мы продолжали ходить в школу.

В конце дня учитель вызвал всех учеников пятого класса к доске и заставил произносить по буквам разные слова. Я уже знала их написание, и поэтому, прихватив с собой грифельную доску, написала слова на ней и показала ему. Но он приказал мне отложить ее в сторону. Я не стала произносить вслух слово «ведьма», Руперт Джиллис снова взялся за линейку, отхлестал меня по рукам и перед всем классом сказал:

– Я уже говорил вам, если вы и в дальнейшем хотите остаться ученицей моего класса, вам нужны дополнительные занятия. Я не могу оставить вас здесь, чтобы вы тянули весь класс назад. Приходите на занятия сегодня вечером, или мне придется серьезно поговорить с вашей матерью.

Теперь он мне делает публичные предложения.

XLV

После школы я взяла Даррелла под локоть и повела к улице. Руперт Джиллис со злорадством глазел на нас в окно и радовался нашему уходу. Я едва сдерживалась. Такая долгая прогулка будет тяжела для Даррелла, костыль наверняка натрет едва зажившую нежную кожу культи. Но нам нужно было добраться до дома.

По дороге мы много раз останавливались, чтобы отдохнуть. Когда мы вошли в дом, Даррелл рухнул на стул и стал массировать натруженную подмышку.

С чашкой желудевого кофе с мамой за столом сидела Гуди Праетт.

– Приходите на службу, Элиза, – говорила она матери. – Если уж твой сын ходит в школу, то и в церковь тоже сможет. И ты приходи вместе с ним. Гуди Праетт тебя по-хорошему предупреждает, если не придешь, тебя накажут. У Гуди есть уши. Она слышит, что происходит вокруг.

Мама помрачнела, но кивнула головой. Меньше всего ей хотелось целый час простоять у позорного столба за то, что она не ходит в церковь. Хватит с нее унижения, которое она терпит из-за меня.

Я выскочила из дома, чтобы поздороваться с Существом. Ну ладно, с Ио. Я вообразила, что она скучает по Фантом, хотя на самом деле по ней скучала я сама. По дороге к хлеву я обдумывала то, что сказал мне Даррелл во время нашей долгой дороги к дому.

– Зачем ты продолжаешь ходить в школу, Джудит?

Я не стала сразу отвечать.

– Я знаю, что Гетти Робинсон подложила тебе гнилое яблоко.

Я пожала плечами.

– Я вижу, как с тобой обращается Джиллис. Если бы у меня была вторая нога, я бы ему преподал урок. Хороших манер.

– Не надо, – сказала я. – Продолжай учиться, пока можешь.

Даррелл остановился на пару минут, чтобы передохнуть.

– Я и буду, – он поковылял дальше. – У меня другого выхода нет. Просто тебе самой не нужно ради меня туда ходить. Если Лукас будет и дальше меня возить, ты можешь оставаться дома.

– Я тоже хочу учиться, – напомнила я ему.

Он искоса посмотрел на меня и скорчил рожу, как когда-то ребенком.

– Не понимаю, почему это так важно для тебя сейчас, сказал он, слегка ткнув меня костылем. – Какой резон мужней жене читать?

И проворно поскакал вперед, чтобы не получить от меня сдачи.

XLVI

Весь вечер я не могла найти себе места от беспокойства за тебя, даже мама это заметила. Она несколько раз громко повторила, какое для нас облегчение избавиться от лошади и от ее большого рта. Интересно, что она скажет, если найдется где-нибудь стойло и для меня?

Наконец я не выдержала и вышла на улицу. Собрав упавшие ветки, я сложила их поленницу. Снег изрядно уменьшил запасы наших дров. За полчаса работы поленница выросла в размерах. Собирая хворост, я старалась двигаться к твоему дому. Джип, твой мул и овцы наверняка уже проголодались.

Я провела там столько времени, сколько смогла, надеясь, что ты сегодня вернешься. Но холод и темнота заставили меня уйти домой. Наверное, ты решил остаться на ночь в хижине отца. Мне это казалось не слишком разумным. Твое отсутствие может привлечь внимание.

XLVII

Открыв дверь, я увидела Руперта Джиллиса у нас за столом. В руках он вертел стакан с элем и пытался вовлечь Даррелла в разговор. Мама по обыкновению не обращала на него внимания и занималась ужином. Было слишком поздно притвориться, что я его не вижу, и я вошла. Мамино лицо мгновенно изменило выражение.

– А! Доченька! – сказала она. Даррелл кинул на нее удивленный взгляд. – Наработалась. Ты у меня такая труженица!

В полном недоумении я, не снимая пальто, уселась на стул.

– Пойдем, Даррелл, – проворковала она. – Тебе пора прогуляться. Я помогу тебе дойти до хлева, там для тебя есть кое-что интересное.

Даррелл запротестовал, но мама подняла его и подтолкнула к двери. Мы переглянулись.

Не бросай меня!

Но выбора у него не было.

Дверь за ними захлопнулась.

– Как прекрасна и трогательна любовь матери к своей дочери, – сказал Джиллис.

Я не хотела смотреть на него.

– Она так любит тебя, что ей вопреки всему кажется, что именно я могу стать твоим избранником.

Молчание тянулось как холодная патока.

Учитель подвинул стул и сел прямо напротив меня. Я уставилась на свои колени.

– Но, по-моему, ты мечтаешь совсем о другом ухажере, – проговорил он. – Это еще больший абсурд, чем мечты твоей матери.

Он нагнулся и приблизил ко мне ухмыляющуюся физиономию. Я закрыла глаза.

– Лукас Уайтинг никогда не обратит на тебя внимания, – он рассмеялся и снова стал серьезным. – Я смогу сделать из тебя честную женщину. Я всегда считал молчание одним из главных женских достоинств.

Я стиснула зубы. Не буду на него смотреть.

– У меня хороший дом. Не дай пустым надеждам разрушить твой единственный шанс на респектабельную жизнь.

Он подождал, чтобы я осознала свалившееся на меня счастье. Я встала и подошла к очагу, повернувшись к нему спиной.

Он зло задышал. Встав со стула, он схватил меня за локоть и дернул, чтобы я повернулась к нему лицом.

– Если ты считаешь, что твой герой войны когда-нибудь захочет потасканную немую, ты – полная дура!

Его слова попали в цель, и мои глаза наполнились слезами.

Тьма, пожалуйста, скрой меня! Удержи, не дай ничего закричать в ответ этому дьяволу!

– Впрочем, какая разница. Твой герой войны все равно скоро погибнет.

Я открыла глаза.

В его взгляде было ликование.

– Знаешь, где он сейчас? Наверняка он тебе говорил, что поедет искать хижину отца, пока до нее не добралась экспедиция, – он снова рассмеялся. – Так и быть, поделюсь новостями. Забавно, но твой возлюбленный еще больший дурак, чем ты.

Я не могла заставить себя отвернуться. В его глазах горела кровожадная радость.

– Это была ловушка. Они специально говорили при нем об экспедиции на случай, если он решит поискать хижину самостоятельно. Сегодня утром он уехал, и они отправились за ним. Он наверняка уже привел их прямо к логову полковника.

Господи, Лукас! Фантом, сделай так, чтобы вы с ним заблудились в лесу, не возвращайся в старый дом!

Я ничем не могу ему помочь, и это вызвало у меня панику. Руперт Джиллис наслаждался. Ему не удалось меня добиться, и теперь он получал удовольствие, делая мне больно.

Он сделал большой глоток из кружки с элем, самым лучшим, который мама хранила для гостей, и облизал губы.

– Не знаю, что они с ним сделают, когда поймают.

Я смотрела на пузырьки, поднимающиеся со дна кружки.

– Или уже сделали.

Снаружи послышались голоса. Даррелл открыл дверь и с помощью мамы проковылял внутрь. На ее лице как приклеенная застыла улыбка.

– Может, поужинаете с нами, мистер Джиллис?

– Большое спасибо, но нет, – ответил он и поставил кружку на каминную полку. – Я и так уже подзадержался.

Он сделал поклон в мою сторону.

XLVIII

Я подождала, пока мама с Дарреллом уснут, бесшумно оделась и выскользнула на улицу, молясь, чтобы не встретить ночного гостя, рыскавшего вокруг дома прошлой ночью.

Я не смогу в одиночку перейти через реку в темноте. После снегопада и оттепели вода поднялась. Ты взял мою лошадь, а я возьму твоего мула. По дороге я зашла в хлев и набрала полные карманы яблок. Нужно же было как-то убедить его пойти за мной.

Я запрягла его, вывела во двор к изгороди, чтобы забраться верхом. Он громко заревел, и я испугалась, что это разбудит Гуди Праетт, не говоря уже о маме. Но через какое-то время, благодаря уговорам и яблокам, я все-таки оказалась у него на спине, и мы направились к реке.

В эту безлунную ночь река казалась вздувшейся, почти черной и бездонной.

Как я и думала, у самой реки мул заупрямился.

Думать-то я думала, но почему не составила план?

Я стала его уговаривать, била ногами, входить в воду он отказывался. Я спешилась и попробовала подманить его яблоками, протягивая их над водой. Но он мог вытянуть шею дальше, чем я руку. Я стала толкать его сзади. Но он упорно стоял на месте.

Мне ничего не оставалось, как снять одежду и обувь и привязать к холке мула. Температура была недостаточно низкой, чтобы заморозить реку, зато меня – в самый раз. Ветерок, показавшийся мне свежим, когда я выходила из дома, стал пронизывающим. И я еще даже не дотрагивалась до воды.

Сначала я опустила туда одну ногу.

Холодно! Холодно, так холодно, что обжигает. Я не могу. Не могу.

Я отступила и задумалась.

Лукас, Лукас, ну как ты не понял, что это ловушка? Почему я не поняла? О чем я думала?

Там, в лесу, им будет наплевать на правосудие, и они расправятся с тобой. Око за око.

Я взяла мула за упряжь, скормила ему последнее яблоко и вошла в реку.

XLIX

Это было похоже на самоубийство. Холодно. Больно. Так больно мне никогда не было.

Мул шел рядом. Не важно. Так холодно, что ничто уже не важно.

Холодные острые камни впивались в босые ступни. Мул продолжал идти.

Я поскользнулась на гальке и с головой окунулась в воду. Теперь холод проник в рот и горло. Слишком холодно, чтобы бояться.

Мул плыл рядом и тянул меня за собой, пока мои колени не стали волочиться по камням на другом берегу реки. Ног я не чувствовала, но все-таки мне удалось встать. Я была вся мокрая и окровавленная.

Потом я рухнула на берег, белая и обнаженная, как Ио. Мул лег рядом, от него шел пар.

L

Чудо. Моя одежда осталась сухой. Я отряхнулась от воды, немеющими пальцами натянула ее на себя и только потом отжала волосы. Я не могла больше ехать верхом, но это и к лучшему. Мне нужно двигаться, чтобы согреться. Я повела мула через темный лес, он как безропотная овечка шел за мной.

Этой дорогой я шла той, первой ночью. Он вел меня туда, куда я сейчас иду с мулом. Я не могла заставить себя смотреть в его сторону, не могла видеть то, что лежало у него на плечах. Бледные руки болтались в такт его шагам, о спину билась голова.

Сколько раз я уже ходила по этой дороге!

Лотти прошла по ней всего один раз.

LI

Как незаметно пролетело время. Ноги сами шли по почти невидимой тропинке, мул плелся сзади. Было темно, но заблудиться я не могла. После купания в ледяной воде одежда приятно согревала тело.

Вот и ущелье. Я привязала мула к дереву и стала спускаться вниз по склону, заканчивающемуся, для тех, кто не знает, скалой. Поискав, я все-таки нашла проход и двинулась дальше.

В воздухе запахло дымком. Я услышала какие-то звуки и огляделась.

В окне мелькнул огонек. В моем окне, откуда я смотрела на луну.

За короткое мгновение я успела разглядеть то, что было на улице.

К дереву был привязан человек.

Ты.

LII

Годы, проведенные в молчании, помогли мне не закричать.

За окном промелькнули чьи-то тени. Люди при свечах обыскивали дом, их голоса были слышны сквозь щели в стенах.

Я обошла кругом поляну, стараясь, чтобы меня никто не заметил. Они выставили охрану? Я никого не увидела. Я прокралась тебе за спину и дотронулась до связанных рук. Они были холодными, но живыми. Ты чуть пошевелился.

Слава богу! Я на мгновение высунулась из-за дерева.

Ты висел на веревках, которыми тебя привязали к стволу. Без верхней одежды. Почему я не захватила с собой нож? Я потянула за узел.

– Кто здесь?

Я поцеловала твою руку.

– Джудит? – твой голос был слабым. – Что ты здесь делаешь?

Я выглянула из-за дерева, чтобы взглянуть на тебя. Какой ужас. Твое лицо избито, бровь опухла, одежда порвана, сквозь нее видны глубокие царапины. Ты весь дрожишь.

– Осторожно, они могут тебя увидеть в окно.

Достаточно одного взгляда, чтобы понять – ты до смерти замерз. Я начала растирать твое тело ладонями. Ты морщился от боли.

– Они тебя заметят! – на этот раз я тебя послушалась и снова спряталась за дерево, чтобы развязать узлы.

– Они тебя били?

Ты почти рассмеялся.

– Я не хотел, чтобы меня брали в плен, но Гораций Брон думал по-другому.

Гораций Брон. Человек-гора.

– Слава богу, ты хоть жив остался!

– Джудит, я должен был догадаться. Они следили за мной. Они взяли меня, как только я вошел в дом.

Я могла себе представить, как это было.

– Знаю.

Твой голос дрогнул.

– Ты знала?

Я снова выглянула из-за дерева. Как ты можешь во мне сомневаться?

– Вчера вечером к нам заходил позлорадствовать Джиллис.

– Джиллис! – ты сплюнул. – Это он рассказал мне «по секрету».

– Ш-ш-ш! – предупредила я. Его голос стал слишком громким. Узлы были затянуты на совесть, и у меня никак не получалось их развязать. Ты рвался из веревок, будто у тебя отрылось второе дыхание.

Этого вообще не должно было случиться.

– Я же тебе говорила, что они ничего не найдут.

Сквозь промежуток в тучах вдруг вышла луна. Совсем такая же, как и в те два года, которые я прожила здесь.

Хватит! Ты уже и так настрадался, мне не нужно доказывать тебе мою правоту.

– А где Фантом?

– Она потерялась. Когда меня схватили, она убежала. Они не смогли ее найти.

Хоть одна хорошая новость.

– Джудит, не нужно меня развязывать. Найди Фантом и возвращайся домой.

Не ради Фантом я так долго сюда добиралась.

– Они убьют тебя, – прошептала я. – Я никуда не уйду.

– Не убьют. Завтра они отведут меня в город, чтобы устроить публичный суд.

– Ты уверен?

– Я слышал, что они говорили. Уильям Солт сказал, что они нашли что-то, принадлежавшее Лотти, какое-то доказательство того, что он ее убил.

Что?

Какое доказательство?

Я вспомнила, как умирала Лотти. Я еще раз это пережила. Лучше бы я снова прыгнула в ледяную реку.

Я тщательно обдумала то, что собиралась сказать.

– Он не убивал Лотти, Лукас.

Ты поверил мне? Я заглянула в твое лицо. Ты закрыл глаза. Как будто молился. Привязанный к дереву, ты был похож на Иисуса Христа на кресте с картинки в Библии.

– Тогда кто ее убил? – я едва слышала твой голос.

Я знала, что ты мне не поверишь.

– Не знаю.

Вокруг повисла леденящая кровь тишина.

Свеча в окне вдруг погасла, и тени за окном исчезли. Они собрались спать и оставят тебя здесь? Я все гадала, почему они не выставили охрану, крепкие узлы – вот причина.

– Джудит, – сказал ты мягко. – Если я смогу избавиться от веревок, ты поедешь со мной на восток сегодня же?

Темнота придала мне сил. Я оставила узлы и встала вплотную к тебе.

– А если мы не сбежим, – спросила я, – ты женишься на мне в Росвелле?

Ты наклонил голову вперед и дотронулся носом до моего лица. Нос был очень холодным.

– Конечно, – ответил ты. – Но пусть уж будет, как я сказал.

Я прижалась к тебе, надеясь передать хоть чуточку своего тепла.

LIII

Ты потерся щекой о мою щеку.

– Будь моей женой, Джудит. Пожалуйста, скажи «да».

Именно здесь. Такие слова.

Я отстранилась.

– Давай сначала тебя развяжем. Связанным ты мне не очень нравишься.

Я снова принялась за узлы и была уже готова грызть их зубами.

Твоя жена.

– Тихо! – чуть слышно прошептал ты. За дверью хижины раздался какой-то шум. – Беги!

Я не могу оставить тебя!

И не смогу помочь, если меня поймают.

Дверь открылась, и раздались чьи-то тяжелые шаги. Под их звук я юркнула в темноту. Шаги остановились.

– Кто здесь? – раздался голос мельника У ильяма Солта. Забыв про осторожность, я побежала.

Шаги стали меня преследовать. Острые сучья и ветки царапали мне лицо. Глаза слезились. От холодного воздуха болела грудь.

Я подвернула лодыжку, споткнувшись о корень, но все равно продолжала бежать. Луна спряталась за тучи, и темнота сгустилась. Я не представляла, где нахожусь. В отдалении раздались крики. Наверняка это те, кто остался у хижины. Мое тело больше не могло двигаться. От бега у меня свело икры. Я остановилась.

Мой преследователь тоже.

Если я не буду шуметь, он не сможет меня обнаружить.

Я никак не могла отдышаться после этой сумасшедшей гонки.

У хижины что-то загрохотало, снова послышались крики. Я увидела сквозь деревья какой-то странный оранжевый свет. Неужели они так быстро развели костер?

Пламя поднималось все выше.

Уильям Солт развернулся и стал продираться сквозь кустарник к огню.

Это был не костер. Горела хижина полковника.

По крайней мере, ты согреешься.

Я вся вспотела, и теперь холодный ветер пробирал меня до костей. Я свистом подозвала Фантом и тут же услышала цоканье ее копыт. Теперь мне было слышно, как трещит горящий дом.

Горящий дом.

Порох.

А что, если они не вытащили порох из подвала?

LIV

Они должны были вытащить его. Должны. Или сейчас все взлетит на воздух. Как корабли переселенцев. Нет, они же обыскивали дом, наверняка нашли и порох. Зачем им было искать арсенал, для того, чтобы сжечь?

Фантом подошла ко мне и задышала в ухо.

Я тщетно искала способ тебя спасти. Но как, если все уже настороже?

Я попыталась залезть в седло. Она нагнула шею, и я, наступив на растущую невысоко от земли ветку дерева, вскарабкалась ей на спину.

Я не смогу спасти тебя этой ночью. Я оставлю тебя им.

Я похлопала Фантом по шее. Вези меня домой, девочка, подумала я. Ей не нужно было слышать мои слова. Повернувшись к горящему дому, она втянула ноздрями воздух и пошла в противоположном направлении к щели в скале. Я запустила пальцы в гриву и прижалась к ее шее.

LV

Слава богу, что мне было не видно, как она взбирается по почти отвесному склону. Но она смогла. Она вывезла меня из долины к той части реки, которую я в темноте даже не узнала. Ни на мгновение не остановившись, она вошла в воду. Ноги и юбка тут же промокли. Она уверенно прошла по скользким камням, даже не замочив живота. На противоположном берегу лошадь отряхнулась и повезла меня через лес к дороге, ведущей к городу от нашего дома. Она не останавливалась до тех пор, пока мы не дошли до хлева. Я спешилась и завела ее внутрь.

Ио довольно замычала.

Мне пришлось довольно долго ее растирать, чтобы она не простудилась после переправы через ледяную реку. У меня от холода болело все тело, но я все равно не уставала ее благодарить за то, что мне удалось избежать второго купания. Я подбросила Ио свежего сена и впустила Фантом к ней в стойло. Лошадь тут же привалилась к ее боку. Пусть сегодня они друг друга погреют.

LVI

Было все еще темно, но на небе уже появились первые светлые разводы. Я подошла к дому, и перед моими глазами вновь возникла картина горящего дома полковника. Это был уже мой дом, мое укрытие. Нет, теперь ты мое укрытие. Я должна тебя освободить.

Я положила руку на ручку двери и осторожно ее подняла.

Дверь оказалась заперта.

Я проверила еще раз.

В окне появилось мамино лицо.

Я поскреблась.

– Пожалуйста! Впусти меня!

– Ты здесь больше не живешь, – раздался мамин голос из-за добротной, сделанной еще папой двери.

Только не это. Не сейчас, когда моя одежда промокла и я дрожу от холода.

– Ненадолго, – умоляла я, – впусти меня в последний раз. Я никогда больше не вернусь.

– Иди к своему ухажеру, к которому ты бегаешь, посмотрим, впустит ли он тебя.

Холодная, мокрая, до смерти напуганная, отвергнутая матерью, которая меня родила. Это больше, чем я могу вынести. Глаза налились слезами, и я зарыдала.

– Мама, сжалься над дочерью, – закричала я и заколотила в дверь. – Мама, помоги мне!

Я слышала голос Даррелла, но слов различить не могла. Мама что-то сказала, и он замолчал.

Дом был темным и безмолвным. Здесь остались мои лучшие воспоминания о счастливых временах, проведенных с папой и мамой.

Я повернулась и пошла прочь.

Я попрощалась с отчим домом.

В последний раз я погладила Ио по голове и вывела Фантом на улицу. Она продемонстрировала мне, что недовольна, в хлеву ей было гораздо комфортнее. Она поплелась за мной к тебе в хлев, где мы и улеглись рядышком на сене.

Только теперь я вспомнила о твоем муле. Пусть сам найдет дорогу домой, помочь ему я уже не смогу.

Книга четвертая

I

Я проснулась от шума. В церкви непрерывно звонили колокола, так звонят только во время тревоги, созывая жителей на площадь. Переселенцы? Я потерла глаза и с удивлением осмотрелась.

Было уже позднее утро. Я проспала все домашние дела.

Колокола продолжали трезвонить.

Я в твоем хлеву, и рядом со мной, свернувшись калачиком, спит Джип.

Теперь я все вспомнила.

Я вскочила и тут же почувствовала, насколько избиты и слабы мои ноги. Мне даже пришлось схватиться рукой за перегородку стойла, пока я отряхивала от соломы порванное платье. В животе урчало. Фантом ткнулась в меня носом, требуя, чтобы я ее покормила. Овес для нее у тебя был. Не было никакой еды для меня, а дом ты запер.

Это из-за тебя звонили в колокола, «экспедиция» вернулась в город. Наверняка. Я должна пойти туда и убедиться во всем сама. Как всегда, я спрячусь в самом углу на задней скамье. Сейчас, когда все взбудоражены, на меня будут обращать внимание еще меньше, чем когда-либо.

Выйдя на дорогу, я увидела впереди маму в лучшем воскресном платье, Даррелла, опиравшегося на ее руку. Они шли медленно, но с достоинством. Даррелл не пошел сегодня в школу. Да он бы и не смог без помощи туда добраться. Я спряталась за кленом и подождала, пока они пройдут дальше.

– В прятки решила поиграть?

Я подпрыгнула. Это была Гуди Праетт. Мой испуг ее позабавил.

– Попала в переделку? Что с твоим платьем? И почему это тебе вздумалось прятаться от собственной матери?

Она взяла меня за локоть, и я, сама не знаю почему, пошла с ней в город.

– Не нужно много воображения, чтобы понять причину. Гуди Праетт все видит и все знает.

Она шла медленно, казалось, что мы придем уже после того, как все кончится.

– Гуди Праетт знает много того, чего пастору Фраю и доктору Бранду знать не следует, – она хрипло рассмеялась и зыркнула на меня блестящими черными глазками. – Ты попала в беду, девочка?

Она кивнула на платье.

Я была слишком измучена, чтобы что-то доказывать. Гуди, как и многие другие, была уверена в моей аморальности.

К церкви мы подошли последними. Гуди направилась в первые ряды, а я юркнула на свое место. Но сделать это незаметно мне не удалось. На меня, не отрываясь, смотрели пастор Фрай и еще несколько человек, принимавших участие в экспедиции. Они стояли рядом со священником, с ружьями в руках. Сегодня это помещение из церкви превратилось в зал суда.

Ты сидел, привязанный к стулу перед кафедрой. При дневном свете твоя одежда выглядела еще больше испачканной и рваной. Из потрескавшихся губ сочилась кровь, под глазом багровел огромный синяк. Ты уронил голову на грудь. Все смотрели на опозоренного героя и перешептывались. За исключением Марии. Она была бледна и молчалива и сидела рядом с Леоном.

Ты поднял голову, обвел взглядом собравшихся и увидел меня. Я здесь. С тобой.

Пастор Фрай постучал тростью о пол, как Моисей посохом по камню. В помещении стало тихо. Пять членов городского совета в длинных черных мантиях поднялись со своих мест и сели за стол на возвышении. В ярких лучах утреннего солнца, падающих сквозь южные окна церкви, они казались пришельцами из другого мира.

Гораций Брон повернул тебя вместе со стулом лицом к судьям и похлопал по щекам, заставив поднять голову и посмотреть на них.

Член городского совета Браун прокашлялся.

– Народ Росвелла, – проговорил он скрипучим старческим голосом, – мы собрались здесь, чтобы рассмотреть дело, волнующее всех нас.

Он взглянул на тебя поверх очков.

Такое провокационное начало этой торжественной церемонии заставило присутствующих заерзать.

– Большим потрясением для нашего городка было узнать, что Эзра Уайтинг, которого мы много лет считали погибшим, жил, скрываясь, рядом с нами.

Челюсти Авии Пратта непрерывно двигались. Он сидел в первом ряду, в самом углу, согнувшись в три погибели, чтобы иметь возможность смотреть на тебя. Толстая нижняя губа то вытягивалась, то втягивалась обратно, а руки судорожно сжимали трость.

Браун зашелестел бумагами.

– Это обстоятельство помогло пролить свет на череду несчастий, обрушившихся на наш город в последнее время. В связи с этим возникает вопрос: кто знал о нем, скрывал его и помогал совершать грабежи.

Мамино лицо окаменело.

Пастор Фрай, сидевший на одной скамье с присяжными, перебил его:

– Разрушить нашу оборону! Лишать жизни и невинности наших детей, уродовать их!

Рот Брауна сжался. Ему не понравилось, что его прервали.

Интересно, с каких это пор моя невинность и мое тело стали достоянием горожан, ведь они даже жалости ко мне не испытывали? И ведь виноваты в этом они, а не я.

Браун продолжил:

– В рамках расследования этого дела для поиска улик мы снарядили экспедицию к дому Уайтинга на тот берег реки. Эта экспедиция нашла не только дом Уайтинга, но и его сына, находившегося в вышеупомянутом доме.

Интересная версия. Впрочем, какая разница.

– Он обвиняется в том, что сознательно скрывал тот факт, что Эзра Уайтинг жив, и помогал ему совершать преступления, а именно: кражи, грабежи, убийства, издевательства и нанесение увечий.

– Уильям Солт, расскажите собравшимся, что именно вы нашли в хижине?

Мельник читал с листа:

– Восемь мешков и двенадцать ящиков пороха. Сорок две единицы разнообразного оружия. Утварь: горшки, ножи, одеяла, одежду мужскую и женскую. Платье, – тут он развернул и продемонстрировал какую-то мятую, побитую молью коричневую тряпку, – принадлежавшее погибшей Шарлоте Пратт.

Шарлота. Я никогда не называла так Лотти.

Я вгляделась в платье и вспомнила его на ней. Еще живой. Однажды я даже позавидовала, круглому и широкому воротничку. Теперь оно выглядело как тряпка, кружево сморщилось и пожелтело. Как-то странно все это… Воротничок, платье. Неужели меня подводит память?

– Авия Пратт, можете ли вы подтвердить под присягой, что это платье принадлежало вашей дочери?

Наконец-то его постоянно двигающиеся, мокрые губы нашли свое применение.

– Да. Это платье ее матери. Моя жена сшила его перед отправкой в плавание, во время которого она и умерла.

Несколько женщин постарше закивали головами. Они бы никогда не забыли такой прекрасный образчик ручной работы, как этот.

Браун продолжил:

– Доктор Бранд, не могли бы вы описать собравшимся, в каком состоянии было найдено тело Шарлоты Браун?

Мелвин Бранд встал.

– Тело погибшей было найдено в воде изуродованным. Установить, утонула ли она, или ее бросили в воду уже мертвой, не представлялось возможным.

Интересно, изучал ли Бранд тело Лотти более подробно, чем разрешил ее отец?

– В каком состоянии было ее платье?

Доктор Бранд понизил голос.

– На ней не было никакой одежды.

По рядам прокатился шепоток. Какой стыд! Какой ужас! Хотя все давным-давно знали.

Шепот и бормотание становились все громче. Член городского совета Браун постучал молотком по столу.

– Итак, мы установили, что именно Эзра Уайтинг без всяких сомнений был похитителем и убийцей Шарлоты Пратт.

Нет.

Странно, но я чувствовала себя так, как будто меня вытащили из тела. Я, словно воробей с потолочной балки, смотрела блестящим глазом на себя, сидящую в углу на лавке, а мои мысли в это время витали где-то еще.

Я все никак не могла взять в толк, почему без всяких сомнений. Каким образом платье помогло снять эти сомнения? Наоборот, оно их добавило.

Ты поворачивал голову из стороны в сторону, пытаясь посмотреть назад. Ты ищешь меня, милый мой?

– Лукас Уайтинг, – с особым выражением произнес Браун, и все замолчали, – Вы обвиняетесь в том, что скрывали местонахождение вашего отца, не донесли на него, когда стало известно о преступлениях, помогали ему совершать деяния, угрожавшие безопасности нашего города. Что вы можете сказать в свое оправдание?

Для тебя не составило никакого труда произнести:

– Я невиновен. – Твой голос был уставшим. – Я не знал, где все это время находился мой отец.

Авия Пратт вскочил на ноги.

– Кто знает, может, это он помог отцу похитить мою Лотти! И убить ее в самом рассвете молодости и красоты! – после этих слов он разрыдался. Его боль, которую время так и не излечило, тронула присутствующих. Женщина слева протянула ему носовой платок.

Ты соучастник ее похищения и убийства? Неужели хоть кто-то поверит в это безумие?

Леон Картрайт с трудом поднялся со скамьи.

– Господин Браун, – сказал он, – можно мне сказать?

Браун кивнул.

Леон вытер со лба пот.

– Джентльмены, – начал он, – Я хотел бы рассказать о характере Лукаса Уайтинга. Я никогда не поверю, что он помогал похищать этих девушек. Все те годы, которые я его знаю, он был нам братом и вел себя как примерный гражданин.

Ты повернулся, чтобы взглянуть на Леона.

Тот продолжал.

– Трудолюбивый фермер, добрый сосед. Именно он повел нас в ущелье на битву, которая нас всех спасла. – Он одернул полы пиджака. – Когда девочки пропали, мы едва вышли из подросткового возраста. Никогда не поверю, что он мог в этом участвовать, – он повернулся и оглядел всех присутствующих. – Так оно и есть.

Он тяжело опустился на место, и Мария взяла его за руку.

– Победа в ущелье была одержана с помощью Эзры Уайтинга, – сказал пастор Фрай. – Кто, как ни сын, мог привести его туда?

Никто не произнес ни слова.

Он ткнул пальцем в твою сторону.

– Итак, мистер Уайтинг, кто привел вашего отца?

Ты не ответил. Милый мой, ты им ничего не сказал.

Браун, приподнявшись с места, оглядел зал. Его взгляд остановился на мне.

– Мисс Джудит Финч, – сказал он. – Выйдите вперед.

Все, кроме тебя и мамы, повернулись в мою сторону.

Какое-то мгновение я рассматривала возможность выскочить за дверь и убежать. Но я была слишком слаба и голодна, они бы наверняка меня догнали.

Я встала. Под тяжелыми взглядами горожан кто-то провел меня по проходу вперед, пока я не оказалась рядом с тобой. Я могла даже чувствовать твой запах. Тебе не мешало бы помыться, впрочем, и мне тоже.

Помни, сказала я себе, твоя сила в молчании. Я сцепила руки и уставилась в пол.

– Мисс Финч, – произнес член городского совета Браун. – Был ли мистер Эзра Уайтинг тем человеком, который похитил вас и отрезал вам язык?

Я стояла безмолвно и неподвижно.

– Она не может говорить, – услышав голос Гуди Праетт, многие подпрыгнули. Я обернулась. Она была такая маленькая, что, даже встав, терялась среди тех, кто сидел рядом. Женщинам запрещено во время собраний что-либо говорить без разрешения, но Гуди Праетт настолько стара, что могла проигнорировать этот запрет.

– Может! – закричал Авия Пратт. – Я сам слышал! Прошлой ночью! Она сказала: «Кто там?» Она притворяется немой. Она молчит потому, что виновна!

Так это Авия Пратт был у нашего дома? Что он там делал? Чего хотел? Я вспомнила, что он говорил в день свадьбы Марии: «Прелюбодеяние, покаяние и наказание»

Как же я не догадалась.

Коричневое платье, которое они нашли…

Я посмотрела на Авию Пратта, он отвернулся. Недалеко от него сидел, выпрямив спину, низенький мистер Робинсон. Я была не права, что подозревала его.

Члены городского совета тоже смотрели на Авию.

– Так виновна или нет, Пратт? – спросил один из судей. – Мисс Финч ни в чем не обвиняют.

Нижняя губа Авии снова начала загребать воздух. Он встал и показал на мою мать.

– Спросите ее! Миссис Финч! Подтверждаете ли вы тот фант, что тогда, много лет назад, когда она исчезла, вы не обнаружили в вашем доме никаких следов взлома и сопротивления? Могла ли она уйти из дома по своей воле?

Я повернулась. Мама как будто не слышала вопроса. Ее лицо было неподвижным.

– Она сама так говорила, – продолжал Авия Пратт. – А это означает, что дочь Финчей пошла с Эзрой по собственной воле.

Меня как будто ударили в живот.

– Моя Лотти была невинна, в отличие от этой охотницы за мужчинами.

Мне стало почти смешно. Невинная Лотти и развратная Джудит.

Я слышала, как все заерзали.

– Простите, – раздался голос, который я так хорошо знала, – могу ли я сообщить вам информацию, которая, как мне кажется, прольет свет на наше расследование?

Я не стала поворачиваться. Мне не хотелось смотреть на Руперта Джиллиса, что бы он там ни говорил.

– Боюсь, Лукас Уайтинг был обвинен напрасно, – произнес он четко, как в классе перед учениками. – Не верю, что до битвы он знал о местонахождении своего отца.

В моей груди затеплилась надежда. Никогда не думала, что слова Руперта Джиллиса будут приятны для моего слуха.

– В день битвы я видел, как Джудит Финч подошла к Лукасу Уайтингу и куда-то его позвала. Он пошел за ней, явно неохотно, и она привела его к Эзре Уайтингу.

Его голос звучал так мелодично, как будто он пел. Слова лились из его рта как вода.

– Конечно, я не знал старшего мистера Уайтинга в лицо, но она привела мистера Лукаса к человеку, который взорвал вражеские корабли.

– Видите! – Авия разве что не подпрыгнул. – Она в сговоре с младшим Уайтингом!

Руперт Джиллис негромко кашлянул.

– Прошу прошения, – сказал он, – Лукас Уайтинг был безмерно удивлен, увидев отца, он вел себя так, как будто перед ним появилось привидение. Клянусь вам.

– Значит, Лукас Уайтинг невиновен, – донесся чей-то голос. Я не поняла, чей именно. Кое-кто вздохнул от облегчения.

Вот видишь, любовь моя? У тебя есть верные друзья.

Ты обеспокоенно обернулся ко мне.

– Исходя из вышесказанного, – продолжил Руперт Джиллис, явно любуясь собой, – я верю в то, что мистер Лукас Уайтинг не знал, что его отец жив. Но, с другой стороны, это доказывает, что мистер Уайтинг и мисс Финч в какой-то мере состояли друг с другом в сговоре.

Меня передернуло от того, насколько ясно и недвусмысленно он выражался.

Голос Руперта Джиллиса дрогнул, как будто он сообщал огорчительные новости.

– Несколько недель назад я видел, как они лежали в объятиях друг друга в лесу.

Миссис Робинсон зажала уши своей младшей дочери ладонями.

Ты рванулся, пытаясь избавиться от своих пут.

– Это ложь!

Меня затошнило.

Присутствующие оживились.

Он и там за мной подглядывал? Я знала, что школьный учитель видел меня, когда я выбегала из твоего дома, но вынести то, что он видел, как я лежала рядом с тобой, я не могла. Подлый шпион! Неужели ему нечем больше заняться?

Браун снова постучал молотком.

– Тишина!

В церкви стало слышно, как захныкал и зачмокал у материнской груди какой-то младенец.

– Это ложь, – повторил ты. В твоем голосе была уверенность несправедливо осужденного. – Вы клевещете на меня и на мисс Финч.

– Посмотрите на ее лицо и скажите, правда это или нет, – встрял кто-то из судей.

Я слишком поздно отвернулась.

Ты сделал глубокий вдох, чтобы ответить на обвинения, но так и не начал говорить.

Да.

Одеяла.

Теперь ты знаешь.

– Скажу больше, – продолжал Руперт Джиллис, уже не стесняясь, – как нельзя лучше характеризует характер мисс Финч тот факт, что вчера во время перерыва на обед она сказала, что придет вечером ко мне домой.

Ты застыл.

– Если я ей заплачу.

Жителям Росвелла больше не осталось, чему удивляться. Все сидели и недоумевали, как это Господь позволил мне сидеть рядом с ними. Брови миссис Робинсон заползли куда-то за кромку волос.

Ты сидел, низко опустив голову, и смотрел в пол.

Шея Руперта Джиллиса была длинной, белой и мягкой как сыр.

Пожалуйста, посмотри на меня, Лукас.

– Это неправда! – голос Даррелла заглушил перешептывания. – Весь перерыв на обед она была со мной! Она и словом с Джиллисом не перемолвилась! Это он все время к ней приставал!

Я посмотрела ему в глаза. Спасибо, Даррелл. Но шумок, поднявшийся в церкви, свидетельствовал о том, что никто не поверил брату, который вступился за честь сестры.

Черт с ними, Лукас, посмотри мне в глаза, и ты увидишь правду.

То, что ты отводил глаза, обвиняло меня гораздо больше, чем все их взгляды. Моя вина стала для них очевидной с тех самых пор, как было произнесено мое имя, с тех пор, как был отрезан мой язык. Но ты же мне верил.

– Джудит Финч, – откуда-то издалека до меня донесся голос Брауна, – Вам есть что сказать?

Сквозь арочное окно в побеленном своде церкви я видела яркое полуденное солнце. Какой чудесный сегодня день.

Было ли мне что им ответить?

Нет. Я бы ответила только тебе.

– Джудит Финч, – повторил он, – вы обвиняетесь не только в соучастии в преступлениях, вменяемых Лукасу Уайтингу, но и прелюбодеянии и проституции. Есть ли вам что сказать в оправдание?

Я разглядела в толпе лицо моей матери. Она закрыла глаза и сидела так неподвижно, как будто спала.

Старейшины старались не выказывать своего раздражения на глазах у всех, хотя мое упрямство их и разозлило.

– Лукас Уайтинг, – сказал Браун, – Если вы не знали, где прячется ваш отец, каким образом вы оказались вчера в его хижине?

– Меня привела туда его лошадь, – старейшине пришлось перегнуться через стол, чтобы расслышать твой голос.

– Лошадь, которую Джудит Финч привела с поля боя?

Тебе даже не нужно было отвечать на вопрос. Это не имело никакого значения. Все знали, кому принадлежит Фантом.

Старейшины долго совещались. В церкви стояла тишина, прерываемая лишь шарканьем ног по деревянному полу. Я видела как Уильям Солт, качаясь на каблуках, искоса смотрит на меня. Давай, скажи, что ты видел, как я вчера пыталась освободить Лукаса. Но он не стал. Наверное, не захотел признаться в том, что ему не удалось догнать девчонку.

Старейшины закончили обсуждения.

– Лукас Уайтинг, вам, как и всем, не было известно о том, что ваш отец жив. Обвинения в укрывательстве и пособничестве с вас сняты. Но вы обвиняетесь в связи с немой девицей Джудит Финч. Что вы можете сказать в свое оправдание?

Члены городского совета, сдвинув брови, уставились на горожан. Кто-то хихикнул.

Ты не знал, что ответить. Вряд ли тебе поверят после показаний Джиллиса.

Раздался стук молотка.

– Раз вы оба отказываетесь что-либо говорить в свое оправдание, стало быть, ваша вина доказана, и вы оба должны понести наказание. За блуд вы на три часа приговариваетесь к стоянию у позорного столба, потом вас отведут в тюрьму. Утром Лукас Уайтинг будет освобожден. Вина же Джудит Финч за укрывательство Эзры Уайтинга, за сокрытие местонахождения арсенала, за предательство и грабеж считается доказанной. Она также обвиняется в прелюбодеянии. Приговор ей будет вынесен завтра.

Горожане встали и начали аплодировать.

Руки Горация Брона, более тяжелые, чем оковы, схватили меня за запястья. Похоже, в этот момент ему хотелось, чтобы эту обязанность за него выполнил кто-то другой.

Он повел меня по проходу. Все стояли. Школьники плевались в меня и оскорбляли. Родители их не останавливали. Мама, когда я проходила мимо, вообще отвернулась. Миссис Робинсон кидала исполненные ненависти взгляды. Авия Пратт, не отрываясь, смотрел на меня с торжествующей улыбкой. Я повернулась, чтобы увидеть тебя в последний раз, но толпа уже скрыла тебя от моих глаз.

II

Гораций Брон тяжелой рукой подтолкнул меня к позорному столбу. Он положил мои руки в специальные выемки в доске, шею – в выемку побольше и опустил верхнюю перекладину. Я стояла на постаменте с неудобно согнутой спиной.

Хорошо хоть день сегодня был не по-ноябрьски теплым, и припекало солнце.

Когда я поднимала голову, мне был виден лес, церковь, школа, улицы и дома, вечнозеленые ели, обрамлявшие городок и желто-коричневый ковер из опавших листьев. А еще пару сотен оживленно что-то обсуждающих горожан с детьми.

Не что-то, а меня.

Я уронила голову. Теперь мне были видны лишь серые доски постамента. Доски пережимают мне горло и мешают дышать, когда я поднимаю голову, этому противится моя спина.

Гораций Брон возвращается в церковь и через несколько минут как жеребенка на привязи выводит тебя. Ты небрит, твое лицо измучено и разбито. Посмотри мне в глаза, Лукас, не обращай внимания на путы.

И вот ты смотришь на меня. Смотришь, пока они заковывают тебя так же, как и меня. Но что ты при этом думаешь, я не знаю. Вот они закрепили верхнюю доску. Теперь между нами толстый столб, на котором держится эта двойная конструкция. Мы рядом, но не можем друг друга видеть. Зато весь город разглядывает нас как охотничьи трофеи.

У меня начинают неметь руки, а прошло всего минут пятнадцать.

Калеб Уиллз, долговязый младший брат Дугласа, начинает первым. Он берет полную пригоршню грязи и швыряет ее в меня, целясь в лицо, но промахивается. Он ждет, что кто-то его остановит, и, не дождавшись, швыряет комок грязи снова. Бросок достигает цели.

Я с трудом разлепила глаза.

Я слышу крики убегающих куда-то мальчишек и знаю, что они вернутся.

Так и есть. С полными руками компоста. Гнилыми, текущими кабачками и перцами. Они еще не начали забрасывать меня ими, а я уже чувствовала запах. Когда тебя забрасывают подгнившими яблоками и картошкой, это, оказывается, больно. Тебя они тоже не щадят.

Родители стоят и смотрят, как нас забрасывают.

И вот:

– Хватит, – прорычал Гораций Брон.

Все шалуны попрятались за мамины юбки. Все горожане вдруг вспомнили о домашних делах. И все закончилось также быстро, как и началось. Горожане потянулись по домам, продолжая перемывать нам кости.

III

Гораций Брон вернулся в свою кузницу. Ее двери выходят на площадь, и он может работать и присматривать за нами.

Нам осталось больше двух часов, но облегчения от того, что нас скоро освободят, я не испытываю.

Интересно, а что чувствовала та французская девушка, когда пламя, разожженное ее соотечественниками, уже начало лизать ее ступни? Облегчение, что все это быстро закончится?

Мои глаза обожгло холодом, я не стану плакать.

Очень болит спина.

Но гораздо больнее другое.

IV

Мы стоим, падаем и снова поднимаемся.

Мы вертим шеями, чтобы доски не так давили на трахею.

Мне тебя не видно, но я слышу, как ты двигаешься.

Мы не разговариваем. О чем нам говорить?

V

– Я ночью замерз, – сказал он мне как-то утром. – Если уж ты не хочешь делить со мной постель, сшей из старого тряпья мне одеяло. Свое я отдал тебе.

Я сшила ему одеяло.

Ему не понравилось мое шитье. Мне кажется, что маме бы тоже не понравилось. Как мне тогда хотелось, чтобы она меня отругала!

VI

В ту, вторую ночь ему не нужно было меня запирать. Я все еще была слишком напугана тем человеком, который мне угрожал, чтобы думать о побеге. Мысли о нем и храбрость пришли позднее.

Но он все равно меня запер, сказав, что ему нужно кое-что принести. Он принес что-то большое, завернутое в одеяло.

VII

Лотти была влюблена. Поэтому она и ушла из дома. Я волновалась за нее, но не так, как остальные. Я была уверена, что она жива и прячется где-нибудь со своим возлюбленным. Я надеялась, что она расскажет мне, кто он. Она была уверена, что скоро выйдет замуж.

Любовь не принесла ей счастья, как и мне.

VIII

Я вспомнила скомканное платье в руках у мельника. Такое старое и ветхое. Мне странно было думать, что я когда-то позавидовала Лотти. Я думала об этом даже тогда, когда жила с ним. Какая ирония в том, что я когда-то позавидовала ее двум красивым платьям. Они так ей шли. И все-таки я думала о том, коричневом платье, таком элегантном и совсем не похожим на то, которым он его заменил. Оно долго оставалось таким же красивым.

Как мало на самом деле значат и значили какие-то платья.

IX

Что делал Авия Пратт у моего дома ночью с фонарем? Почему он продолжает меня ненавидеть? Лотти умерла много лет назад.

– Джудит.

Голос прозвучал как будто издалека.

Я дернулась и ударилась шеей о верхнюю планку.

Ты. Ты заговорил со мной.

– Ммм, – ответила я. – Это ты? Я могу только представить себе, как ты выглядишь у столба в этих оковах.

– Лучше бы мне оказаться совсем в других местах.

Я усмехнулась.

– А мне здесь нравится.

Теперь рассмеялся ты, и я на мгновение забыла, где мы. Но смех угас, и ближе мы не стали.

– Прости меня, – сказал ты.

– За что?

Ты не мог найти слова.

– За…

– …за то, что смела подумать, что ты можешь меня полюбить?

– Что ты имеешь в виду? – было слышно, что ты разозлился.

– Ничего, – сказала я, – прости.

Это рассердило тебя еще больше.

– За что?

– Не важно, Лукас, – ответила я. – Завтра к вечеру меня не станет. Найди кого-нибудь, женись и заведи дюжину ребятишек.

– Почему ты решила, что завтра вечером умрешь?

Я поводила шеей, чтобы найти более удобное положение.

– Они не успокоятся, пока не обвинят кого-то в смерти Лотти.

Нет-нет! Только не плачь!

– Я теперь проститутка и развратница, меня не жалко.

Мне было слышно, как ты тяжело дышишь. Из печных труб стали доносится запахи ужина.

– Джудит.

– Мм?

– Джудит, послушай меня.

Что-то в твоем голосе заставило меня замолчать.

– Я люблю тебя.

Господи!

– С самого детства. Ты мне веришь?

Я обливалась слезами, но совсем не из-за холодного ветра. И у меня не было никакой возможности вытереть нос.

Твой голос был таким теплым и любящим.

– Мне так нужно, чтобы ты мне поверила.

Я всхлипнула.

– Я верю.

– Хорошо, – и твой голос изменился. – Тогда я скажу им, что помогал отцу похитить Лотти Пратт.

– Нет!

Гораций Брон выглянул в дверь и уставился на нас.

– Нет, – ответила я, взяв себя в руки.

– Я это сделаю, – сказал ты. – И тебя освободят.

– Нет, – заплакала я, – они никогда меня не освободят.

Ты замолчал.

– Значит, когда меня отпустят, я найду способ тебя спасти.

– Да? А что потом?

– Потом мы сядем на Фантом, уедем куда-нибудь и начнем жить вместе, – ты шмыгнул носом. Холод пробрал тебя до костей. – Может, отыщем мою мать.

Мой дорогой! Ты все еще думаешь о ней. Конечно, думаешь.

– Ты сомневаешься? Ты не любишь меня?

Господи, дай мне сил больше не плакать. Только не здесь.

– Лукас, – спросила я, – ты бы меня любил, если бы узнал, что твой отец надругался надо мной?

Ты ответил, не задумываясь.

– Да.

Я помолчала.

– А если бы тогда в лесу я тебя домогалась? – я улыбнулась, представив, как ты смутился.

– Да, – ответил ты, слегка запнувшись.

Я едва заставила себя произнести такое:

– А если бы я пыталась соблазнить Руперта Джиллиса?

Ты долгое время молчал, потом тихо ответил:

– Я бы все равно тебя любил, но мне было бы сложно с этим смириться.

Я улыбаюсь, хоть и прикована к позорному столбу в самом центре города.

Солнце уже начало опускаться, я замерзла до полусмерти, и, тем не менее, была счастлива. Я подождала, пока мимо нас пройдет очередной остолоп.

– Ты мне поверишь, – спросила я, следя за тем, не идет ли кто по улице, – если я скажу, что ничего этого не было?

Как же мне хотелось увидеть в этот момент твое лицо!

На западе небо заволокло тучами, стало заметно холоднее.

Я перестала чувствовать пальцы.

– Ничего?

– Ничего.

Мне показалось, что ты обдумываешь мои слова, но столб вдруг начал сотрясаться.

Ты плачешь!

– Мой отец ничего с тобой не сделал?

Мне больше не нужно было защищать тебя от него.

– Он отрезал мне язык, но не насиловал.

Это слово я узнала от Руперта Джиллиса.

Ты больше не плакал.

– Он сделал с тобой такое…

– Он был не в своем уме, Лукас, – сказала я. – Он сказал, что это меня защитит. Он так говорил с того самого момента, когда увел меня к себе.

– Защитит от чего? – спросил ты.

Я не знала, что мне ответить на этот вопрос. Я сама себе не могла на него ответить.

– Он врал. На самом деле больше всего на свете он боялся, что его обнаружат. Он говорил, что мое молчание меня защитит, но оно защитило только его самого.

Тебе потребовалось время, чтобы это переварить.

– А школьный учитель? – спросил ты.

Я разозлилась, и не собиралась это скрывать. Боль в спине стала мучительной.

– Лукас, я проститутка?

– Нет, – с уверенностью ответил ты.

Между нами не должно оставаться никаких недомолвок. Меня оскорбило, что ты так обо мне думаешь.

– Тогда почему ты решил, что я могу поощрять Руперта Джиллиса?

Я услышала, как ты вертишь шеей в отверстии в досках.

– Он такой… образованный. Много читает, грамотно говорит. Таким, как ты, это нравится.

Я была так потрясена, что не смогла сразу ответить, лишь расхохоталась.

– Ты на самом деле так думаешь?

– А разве не поэтому ты пошла в школу?

Невероятно.

Я вспомнила, как Джиллис лупил меня указкой по рукам.

– Я пошла туда учиться. И помогать Дарреллу.

Ты снова шмыгнул носом. А я все никак не могла поверить.

– Так ты думал, что я хотела быть поближе к Джиллису?

Ты и правда так думал. И это тебя мучило.

Ты прокашлялся.

– Когда мама ушла, – тебе было трудно произнести это, – ее любовником был школьный учитель.

X

Церковный колокол пробил еще один час. Прошло уже два часа. Я промерзла так, что почти ничего не чувствовала. Смогу ли я выдержать еще один час? Вполне возможно, что нет. Но я хотя бы проведу последние минуты жизни с тобой.

Интересно, как они меня убьют? Закидают камнями? Повесят? На моей памяти казней в Росвелле еще не было.

– Джудит, – спросил ты, – мой отец действительно не убивал Лотти Пратт?

Я бы все отдала, если бы мне кто-то почесал шею!

– Я никогда тебя не обманывала, Лукас.

На дороге, ведущей к моему и твоему дому, вернее бывшему моему, я увидела медленно бредущую фигуру. Я от нечего делать стала смотреть, как она двигается.

Это была Гуди Праетт, с корзинкой в руке. Солнце передвигается быстрей по небосводу, чем Гуди Праетт может идти по дороге.

– Тогда как ее платье оказалось у него дома?

Мне это тоже было интересно. Вспомнив, как он принес ее тело в хижину, как потом отнес его к реке, я вдруг поняла, что-то не сходится.

Гуди Праетт доплелась до площади и направилась к нам. Гораций Брон, увидев, как она пытается забраться на постамент, подбежал и помог ей.

– В чем дело, миссис Праетт? – спросил он.

– Я принесла им суп, – ответила она. – Они прикованы, сейчас слишком холодно, они могут не выдержать. Им нужно что-то, чтобы согреться.

Запах супа достиг моих ноздрей, и рот наполнился слюной. Гуди Праетт, будь вовеки благословенна! Я с опаской ждала, что ответил Гораций. Как ни странно, ничего. Он лишь смотрел на нас, пока Гуди высвобождала котелок из намотанных на него тряпок.

– Давай, накорми их. – Гораций спрыгнул с постамента, – крикни, когда закончишь, я помогу тебе спуститься.

Он повернулся и ушел.

– Спасибо, Гуди, – сказала я.

Она впилась в меня глазами.

– Значит, ты можешь говорить.

Я кивнула. Суп! Дай же мне супа!

Она посмотрела на меня оценивающе.

– Звучит немного грубовато, но это точно речь, черт меня побери!

Она поставила котелок у ног, помешала суп ложкой с длинной ручкой и поднесла ее к моему рту. Я почувствовала, как он заполняется теплым куриным бульоном.

Я знала, что ты стоишь рядом, такой же голодный, как и я, но все равно жадно глотала бульон, пока не почувствовала, что внутри у меня стало теплее. Только тогда при виде очередной ложки я мотнула головой и сказала:

– А теперь Лукасу.

Она поковыляла к тебе. Просто невозможно было наблюдать, как ее рука с ложкой поднимается, и не видеть твое лицо.

– Так ты в нее влюблен? – спросила она. Наша Гуди, как всегда, прямолинейна.

Ты проглотил суп.

– Да, мэм.

– Почему бы и нет? – Она отклонилась назад, чтобы взглянуть на меня. – А ты тоже в него влюблена?

Я почувствовала, что краснею. Я же в оковах, неужели это меня смущает?

– Да.

Она поднесла к твоему рту следующую ложку.

– Еще бы! Ты была бы полной дурой, если бы не влюбилась. Гуди Праетт тоже когда-то была девушкой. Я всегда говорила твоей матери, что ты не дура. Маленькая умненькая девочка. Мало говоришь, но все подмечаешь своими огромными коровьими глазами.

Коровьи глаза. Метко подмечено.

Она дала тебе еще одну ложку и снова наклонилась ко мне.

– Но Гуди не понимает одного – почему ты там молчала? Что-то тут не так. Это ясно как день. Почему ты сама не сказала, что тут дело нечисто?

Я не могла ответить. Все оказалось совсем не так, как я думала.

– Они бы не поверили.

Он поскребла ложкой в котелке.

– Ты этого знать не можешь.

– Даже мама мне не верит.

Она протянула тебе последнюю ложку с остатками супа.

– Да, – сказала Гуди, – ее сердце разбито. Она любила твоего отца так, что сильней невозможно. Нет справедливости в мире.

Папа. Я вспомнила, какими глазами смотрела на него мама. Как будто не могла насмотреться. Она всю жизнь его любила так, как я люблю тебя.

Гуди нагнулась, чтобы уложить свои вещи, потом встала с корзинкой в руках.

– Джудит Финч, – заявила она, – что Гуди Праетт может для тебя сделать?

XI

Гораций Брон выглянул из кузни, увидел, что Гуди собралась уходить, и пошел к нам.

XII

Когда он появился, на лице Лотти был страх, но не ужас. Она не собиралась умирать.

XIII

Гораций был уже совсем близко.

Сейчас или никогда. Я заставила себя заговорить.

– Звони в колокола, Гуди. Поднимай людей.

Она моргнула в ответ и протянула Горацию руку. Он помог ей спуститься по ступеням. Гуди что-то непрерывно бормотала. Он повел ее к улице.

– Что ты задумала? – шепотом спросил ты.

– Еще сама до конца не понимаю, – призналась я.

Гуди поблагодарила Горация и поковыляла к церкви. Он вернулся к себе. Шаркающая походка Гуди перешла чуть ли не в бег.

XIV

Я спустилась с дерева и на цыпочках подошла к тому месту, где лежала Лотти. Нагнувшись, я тронула ее за шею. У нее был открыт рот, из него вывалился язык.

Она была совсем не похожа на себя, если бы не платье, я бы ее не узнала.

Я отпрянула.

Но чьи-то руки обхватили мою шею и начали душить.

XV

Гуди поднялась по ступенькам и вошла внутрь. Просто старая женщина, вдова, которая пришла помолиться в одиночестве. Было около половины второго.

XVI

Что-то врезалось в нас подобно валуну, скатившемуся с горы. Я упала на землю, тот, кто меня душил, навалился сверху, тоже сбитый с ног.

Это был другой мужчина. Они скатились с меня и начали бороться. Тот, кто в нас врезался, быстро поборол первого, прижав его лицом к земле. Я так и не смогла разглядеть, кто он.

XVII

Церковные колокола начали звонить. Снова и снова, так как они обычно звонили во время тревоги.

Двери стали открываться, горожане с удивленными лицами выскакивали на улицу. Пастор Фрай, появившись из дома члена городского совета Уилсона, со всех ног бросился к церкви. Интересно, что он сделает с Гуди?

Колокола смолкли.

Из-за угла появился Авия Пратт. Он шел по направлению к церкви и не отрываясь смотрел в нашу сторону.

Руперт Джиллис провел своих учеников за позорным столбом, и в нас полетели еловые шишки.

Горожане толпой валили в церковь, лишь Гуди Праетт вышла из дверей и стала спускаться по лестнице. Она одна шла против течения, несколько человек обернулись, чтобы посмотреть ей вслед. Они вошли внутрь и очень скоро вышли обратно.

Она остановилась на траве у подножья постамента и посмотрела на нас, потом перевела взгляд на меня и кивнула. В ее маленьких глазках было одобрение.

Толпа как единое целое вывалила из церкви и собралась вокруг нас. Те, кто опоздал, шли прямиком к позорному столбу.

Меня охватила паника. Что я наделала?

– Джудит, – сказал ты, – я верю в тебя.

XVIII

– В чем дело? – строго спросил пастор Фрай – Кто звонил?

Его, как и старейшин, колокол застал врасплох. Без своих балахонов они казались не такими уж и страшными. Кончики их носов покраснели от холода.

– Я, – ответила Гуди. – Мисс Джудит Финч хочет вам что-то сказать.

Это было так неожиданно, что на мгновение все замолчали.

Я нашла в толпе Марию. Ее лицо было бледным и обмякшим, мне стало понятно – она беременна.

Бульон Гуди запросился наружу.

Я очень хочу поцеловать ребенка Марии в день его крещения.

Я хочу целовать и своего будущего ребенка.

Я заметила на дороге маму и Даррелла. Когда она увидела, что все собрались рядом с нами, она повернулась и собралась уйти. Но Даррелл схватил ее за руку и, опираясь на костыли, потащил вперед. Мама неохотно последовала за ним.

– Это смешно, – проговорил член городского совета Стивенс. – Мы же все знаем, что она не может разговаривать.

– Пратт сказал, что может, – возразил член городского совета Браун. – Итак?

Я несколько раз сглотнула до боли в горле. Все не отрываясь смотрели на меня. Мне неудобно говорить. Вот в чем проблема.

– Освобо-ите нас, – сказала я. При звуке моего голоса у горожан открылись рты. – Я расскажу вам правду о смерти Лотти Пратт. Я там была. Я видела, как это произошло.

XIX

Глаза Руперта Джиллиса стали круглыми от удивления. Ему очень не понравилось то, что Джудит Финч умеет разговаривать.

– Это смешно, – фыркнул Авия Пратт. – Она исчезла через несколько дней после Лотти.

– Но до того, как нашли ее тело, – возразил доктор Бранд.

Меня заглушил хор голосов. Я слышала, как кто-то стал требовать, чтобы нас освободили, кто-то кричал, что срок нашего наказания еще не закончился, другие утверждали, что уже почти закончился.

Гораций Брон поднялся на постамент и поднял верхнюю планку. Я выпрямилась. Боль в спине была почти невыносимой, но какое счастье, что я смогла опустить руки. Я сделала шаг вперед и прислонилась к столбу, чтобы не упасть. Наконец я могла увидеть твое лицо. Гораций успел освободить и тебя, и ты встал рядом.

Каждая клеточка моего тела дрожала. Они все на меня смотрят.

Судьям не понравилось то, что сделал Гораций Брон. Браун не спешил делать выводы, он внимательно смотрел мне в лицо.

– Мисс Финч, – сказал он, – почему вы скрывали от нас, что умеете говорить?

– Она не скрывала! – выкрикнула Мария. – Я помогла ей научиться произносить звуки. Она заговорила совсем недавно. Раньше она просто не знала, что может говорить.

Даррелл бросил на маму тяжелый взгляд.

– Наша мать запрещала ей разговаривать, – сказал он. Вокруг поднялось возмущенное бормотание.

– Итак, мисс Финч, говорите, – кивнул член городского совета Браун, – раз уж вам есть что сказать.

Я чувствовала, что ты стоишь рядом, и это придавало мне сил.

Я буду говорить, хоть моя речь и невнятна. Я воспользуюсь словом, в котором мне так долго отказывали. Пусть все услышат то, что так давно хотели услышать.

XX

И тут я поняла. Это было как удар колокола.

Он взял мой голос, чтобы спасти меня.

А сейчас, чтобы спастись самой, я вернула его обратно.

XXI

Ты не дотрагивался до меня, но я все равно чувствовала твою поддержку.

– Мы с Лотти были подругами, – сказала я и замолчала, чтобы посмотреть, как они принимают мою речь.

– Мы с ней часто болтали. Когда она пропала, ей было пятнадцать. Мне – четырнадцать.

Женщины в белых капорах закивали. Они помнили.

– Она сказала мне, что влюбилась. В кого – не сказала. Они собирались сбежать.

Я подождала, пока стихнет шум, поднявшийся после этой невероятной новости. Люди стали искать глазами подозреваемого.

– Сначала я думала, что она сбежала. Но кроме нее никто не пропал. Возможно, она сбежала одна. Обычно мы встречались с ней под ивой у реки. Я пришла к реке, думала, вдруг она придет со мной поговорить. Я спряталась за ветками. Она пришла. Мне хотелось напугать ее, поэтому я сидела тихо. Она подошла совсем близко. Мы обе услышали шаги. Это был мужчина. Я не могла разглядеть, кто именно. Этот человек напал на Лотти и задушил ее.

Мне нужно было сделать паузу. У меня кружилась голова. Мне было так страшно под исполненными ужаса глазами, что теперь позорный столб казался мне безопасным прибежищем.

Авия Пратт, не скрываясь, рыдал. Я задумалась, стоит ли выкапывать мертвецов? Имею ли я право продолжать?

XXII

– Я видела его руки. Лицо – нет. На нем была шляпа. Он оставил ее там и убежал. Я ждала. Я все еще думала, что она очнется.

Я начала плакать. Как будто это было лишь вчера.

Гуди Праетт помахала в воздухе носовым платком, ты нагнулся и передал его мне.

– Я слез-ва с дерева и… подош-ва к ней. И он напал на меня. И тоже начал душить.

У меня перехватило дыхание, и меня стала охватывать паника. Медленный вдох, еще один. Ты положил руку мне на плечо.

– Но кто-то пришел и сбил его с ног. Моим спасителем был Эзра Уайтинг.

XXIII

Толпа зашумела. Только в глазах Гуди Праетт застыло удивление. Она пристально посмотрела на меня и кивнула головой. Продолжай. Продолжай.

Я сделала глубокий вдох, чтобы закончить рассказ.

– Полковник Уайтинг прижал того человека к земле. Тот очень испугался, что полковник его убьет. Но он не стал этого делать. Он заставил того человека поклясться, что он не тронет меня, но потом сам же заявил, что не верит ему ни капли. Тогда он сказал: «Я мертвец. Я уведу девочку с собой. Ты никогда меня не найдешь». А еще он сказал, что заберет тело Лотти и сделает так, чтобы ее нашли где-то в другом месте.

Он взвалил Лотти на плечо и потащил меня с собой. Мы перешли реку и добрели до его хижины. На следующий день он отдал мне платье, которое было на Лотти. Этой же ночью он сбросил ее тело со скалы в реку.

XXIV

Разве я не все рассказала?

По их глазам я увидела, что они жаждут продолжения. Они хотят знать, что случилось со мной.

Отлично, но вообще-то мы говорили о Лотти.

– Два года я жила с ним. Я много раз пыталась сбежать, но он всегда меня ловил.

Я знала, о чем они сейчас думают.

Мне есть чем защититься. Они должны поверить моему голосу. Я посмотрела Брауну прямо в глаза.

– Когда я говорила, что он не лишал меня девственности, это было правдой. Он пытался, но у него получалось бороться с искушением. Когда он почувствовал, что больше не может, он отрезал мне язык и отправил домой.

Матери закрыли рты руками.

– Он сказал, что сделал это, чтобы меня защитить. Он был сумасшедшим, но он знал: тот, кто убил Лотти, меня не забудет. Наверное, он решил, что, если лишить меня речи, это меня спасет.

Я сглотнула.

– Он был прав.

XXV

– А как же арсенал? – крикнул член городского совета Стивенс. – Ты же знала о нем, почему не рассказала нам?

– Я не знала, – ответила я. – До тех пор пока на нас не напали переселенцы. Просто однажды ночью он притащил какие-то ящики, корзины и бочонки и сложил в подвале. Мне там было так плохо, что я… не обратила на это внимания. Но когда в городе я увидела оружие, я поняла. Я пошла к нему и уговорила помочь. Именно поэтому он и появился на поле боя. Лукас ничего не знал.

Юнис Робинсон явно испытывала огромное облегчение. Твоя невиновность полностью доказана. Ни ей, ни одному из жителей города не пришло в голову, что это я спасла город.

– Что касается других обвинений, – продолжила я, даже не пытаясь скрыть гнев, – все они лживы. Я все еще девственница. Я нашла мистера Лукаса Уайтинга в лесу, он спал на голой земле. Я принесла одеяла, накрыла его и легла рядом, чтобы согреть. Сами видите, он не знал.

– Какое бесстыдство, – фыркнул пастор Фрай. Все взгляды обратились в его сторону, и он замолчал.

Я показала рукой на Руперта Джиллиса.

– Каким образом он увидел нас там, я не знаю, – проговорила я, – но с первого дня, когда я пришла в школу, он приставал ко мне с грязными разговорами. Он уговаривал меня прийти к нему домой вечером. И грозил выгнать из школы, если я не послушаюсь.

Джиллис изобразил возмущение. Я еще никогда не чувствовала себя такой сильной.

– Он говорил, что ему нравятся девушки, которые не болтают.

Элизабет Фрай, рыжеволосая дочь пастора Фрая, подняла руку.

– Я могу подтвердить это. Я видела, как он приставал к мисс Финч. Он и ко мне приставал.

Пастор Фрай тяжело задышал, испытывая одновременно и изумление и гнев. Беднягу Элизабет сегодня ждет наказание. Руперт Джиллис съежился так, что стал ниже на добрых шесть дюймов, матери Росвелла притянули к себе поближе девочек школьного возраста.

– Но мы до сих пор не знаем, кто убил Лотти Пратт, – нахмурился член городского совета Браун. – Ты утверждаешь, что это сделал кто-то из нас?

Я сделала шаг назад. Я чувствовала себя такой беззащитной на этом постаменте, но зашла слишком далеко, чтобы отступить.

– Могу только сказать, что Лотти Пратт погибла совсем не в том коричневом платье, которое вы нашли. В день смерти на ней было синее платье с треугольным воротничком. Я целый год его носила. Когда оно… – теперь слова лились из меня рекой, – пришло в негодность, я сшила из него одеяло. Из него и из того платья, в котором он меня увел. Оно было серым. Принесите одеяло, которое вы оттуда взяли. Оно сшито из шерсти двух цветов.

– Это платье никогда в доме полковника Уайтинга не было, я бы его узнала. Я не понимаю, как оно могло там оказаться, если только не….

Господи!

– Если не что? – спросил член городского совета Браун.

Я сглотнула.

– Если кто-то из поискового отряда не принес его туда. Тот, у кого это платье хранилось.

Все повернулись посмотреть на Авию Пратта. Его нижняя губа снова задвигалась взад вперед.

– Этот кто-то все время рыскал у нашего дома после того боя, в котором погиб мой защитник. Правда, мама?

Мама побледнела, но кивнула головой. Оказывается, и она следила за ходом суда.

– Лотти очень волновалась, как отреагирует ее отец, когда узнает, что она влюбилась, – сказала я. – Мне никогда и в голову не приходило, что у нее были основания его бояться.

XXVI

Авия Пратт вдруг повернулся, собираясь убежать, но уперся в крепкое как скала тело Горация Брона. Кузнец как пушинку поднял его в воздух.

Пастор Фрай, схватившись за руку дочери, беззвучно открывал и закрывал рот, похожий на рыбу, выброшенную на берег.

Браун смотрел на меня. Я смело ответила на его взгляд. Теперь его глаза как будто стали старше. Он медленно наклонил голову, и его борода уперлась в грудь. Обернувшись, он устремил тяжелый взгляд на Руперта Джиллиса, тот судорожно сглотнул. Не говоря ни слова, Браун повернулся и пошел прочь, за ним потянулись остальные городские старейшины. Гораций Брон подтолкнул Авию Пратта в спину, держа обе его руки своей ладонью, словно стальными наручниками. Джиллис посмотрел им вслед и потрусил в другую сторону. Интересно, поставят ли его у этого же столба, или он сбежит этой ночью из города.

Сморщенное как высохшее яблоко лицо Гуди Праетт было обращено ко мне. Она высоко подняла руки и хлопала, не останавливаясь, пока не услышала, что ей вторят другие руки. Леона Картрайта, Даррелла.

Марию распирало от гордости.

Я боялась, что у меня подкосятся ноги и я рухну на постамент как смятое платье.

Мама проталкивалась вперед. Она посмотрела на меня и опустила голову.

Мария поднялась на постамент, крепко держась за поручни.

– Пойдем ко мне домой, Джудит. Тебе нужно поесть и привести себя в порядок.

Мария протянула мне руку, но я вспомнила, что с ног до головы покрыта грязью, и замешкалась. Она обняла меня и прижала к себе.

– Пастор Фрай.

Я вздрогнула, услышав твой голос.

Пастор удивленно посмотрел на постамент.

– Завтра утром мы с мисс Финч придем в церковь, чтобы вы нас обвенчали.

У мамы от удивления отвисла челюсть. Даррелл подкинул шляпу в воздух. Юнис Робинсон, яростно работая локтями, заспешила домой. Мария вела меня вниз по ступеням, и ее глаза сияли.

Теперь

I

Мария настояла, чтобы я надела ее нежно-голубое свадебное платье.

Она вымыла, расчесала мне волосы, вплела в косы сухие цветы, как когда-то на собственную свадьбу, поправила кружева на свадебном чепце и сказала, что я выгляжу очаровательно.

Дай бог, чтобы так оно и было.

Я не помню, как поела, помылась и легла спать, не помню, как встала и оделась.

Но я была готова идти под венец.

II

Пока Мария ходила за шалью, Леон заговорил со мной. Было видно, как ему нелегко.

– Лотти долго мучилась, мисс Финч?

Я охнула и отвернулась.

Он наклонился ко мне.

– Клянусь, если бы я только знал…

Леон Картрайт. Мне было так неловко перед Марией. Бедная Лотти.

Все эти годы он не знал, что с ней случилось.

– Не очень долго, мистер Картрайт.

Его глаза покраснели.

– Я бы женился на ней, – сказал он. – Мы были такими юными.

Я кивнула. Первая любовь никогда не длится вечно. Я знаю.

Мария вышла из комнаты, я увидела, какими глазами Леон на нее смотрит.

– Спасибо, что пожелали мне счастья, – сказала я Леону. Он кивнул.

III

Мы подошли к церкви очень рано. Мне не хотелось проходить сквозь толпу горожан. Единственным моим желанием было посидеть и подумать в одиночестве. Мария держала меня за руку.

Дверь церкви открылась, и оттуда причесанный, наглаженный и чисто выбритый вышел ты.

Мария шепнула, что забыла кое-что дома и отошла.

Ты осторожно садишься рядом со мной на скамью, боясь до меня дотронуться, как будто я могу разбиться.

Ты смотришь на меня. Я гляжу в твое прекрасное мужественное лицо. Утреннее солнце освещает зеленые глаза. Я не могу понять их выражения.

– Что случилось? – спрашиваю я, отодвигаясь.

– Ничего, – отвечаешь ты, берешь мою руку и целуешь кончики пальцев. Ты такой серьезный, что я начинаю волноваться.

Пустая церковь тиха и торжественна. Мы одни, слышно только наше дыхание. Ты проводишь пальцем по моему лбу, носу, касаешься губ. Я смотрю, как твои глаза следят за скользящим по моей коже пальцем.

Ты шепчешь:

– Ты теперь моя? Правда моя?

Мой взгляд отвечает тебе лучше любых слов. Я ловлю твой палец зубами и слегка прикусываю.

Ты смеешься, и твой смех отражается эхом от высоких сводов церкви.

– Давай сбежим с тобой на Запад, Джудит. Прямо сейчас. Фантом ждет на улице. Что скажешь?

– Давай, – отвечаю я. – Хотя мы не слишком подходяще одеты.

– Правда, – ты хлопаешь себя по лацканам черного пальто, потом проводишь пальцем по моему кружевному чепчику. – Раз уж мы сюда пришли, давай поженимся.

Я пожимаю плечами.

– Если ты настаиваешь…

Ты снова целуешь мне пальцы и слегка прикусываешь в ответ.

– Я настаиваю.

Ты берешь мою руку и крепко сжимаешь. Мы встаем и идем по тому же самому проходу, по которому нас тащили днем раньше.

Пастор Фрай в сопровождении Элизабет входит в церковь. Его дочь тепло улыбается мне. У заднего входа я слышу какой-то шум и оборачиваюсь. Дверь распахивается, и под руку с Гуди Праетт в церковь входит Даррелл. Он снимает шляпу и машет мне. За ним входят Мария с Леоном. Здесь собрались все, кто мне дорог. Этот день наполнен их любовью.

Пастор Фрай произносит короткую речь.

И ты становишься моим навсегда.

IV

Фантом везет нас к дому на повозке. Она тоже причесана и вычищена к свадьбе. Эта умница довезет нас до дома без нашего участия. Нам не до поводьев.

Останемся ли мы здесь? Уедем ли? Сегодня совсем не тот день, когда нужно отвечать на все эти вопросы.

У крыльца твоего – нашего – дома мы находим корзины с едой и горшки с консервами. Твой мул пытается все это съесть.

А еще там стоит сундук. Деревянный сундук с вырезанным на крышке именем «Финч». Это папин сундук.

Внутри простыни, полотенца и лоскутное одеяло, сшитое умелыми мамиными руками. Я глажу рукой мягкую шерстяную ткань.

Сундук передал мне то, что мама не смогла сказать словами.

Мы втащили ящик в дом и заперли дверь.

Примечания

1

Публий Овидий Назон. Метаморфозы. Перевод с латинского С. В. Шервинского.


Купить книгу "Вся правда во мне" Берри Джулия

home | my bookshelf | | Вся правда во мне |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу