Book: Звезда Парижа



Звезда Парижа

Татьяна Романова

Звезда Парижа

Глава 1

Россия,

1812 г.

Безумная храбрость — это зло или благо? Или разумная осторожность более выгодна в этой жизни?… Светлейшая княжна Елена Черкасская за последние две недели часто задавала себе этот вопрос, уже не зная, выживет ли она, или погибнет под холодным октябрьским дождем на пустынных дорогах воюющей России.

Девушка была в пути почти две недели. Покинув Ратманово — южное имение своего погибшего под Бородино старшего брата, она хотела добраться до столицы, встретиться там с другом детства покойного князя Алексея императором Александром Павловичем и передать ему письмо своей тетушки графини Апраксиной. В этом письме старая дама сообщала государю, что князь Василий Черкасский, объявивший себя после смерти племянника его наследником и опекуном его четырех младших сестер, оказался жестоким преступником и убийцей. Принуждая старшую из княжон Елену выйти замуж за трижды овдовевшего ровесника ее деда, новый опекун жестоко избил девушку и убил старую няню, заслонившую собой потерявшую сознание княжну. Графиня просила у императора защиты своим племянницам и наказания убийце.

В ту ночь, когда Елена пришла в себя после страшного избиения, она не думала ни о чем, кроме того, что должна добраться до Санкт-Петербурга и встретиться с императором. Тогда девушка ни минуту не усомнилась в своих силах. Переодевшись в мужской костюм и отрезав волосы, она взяла в конюшне любимого коня брата — орловского рысака Ганнибала и ускакала, надеясь через три недели быть в столице. Сначала дела у путешественницы складывались довольно удачно: дядя не послал за ней погоню, а в деревнях, где Елена предлагала деньги, ее пускали переночевать, продавали хлеб и корм для коня. Молчаливые крестьяне не задавали лишних вопросов избитому пареньку, путешествующему в одиночестве на коне необыкновенной красоты и стоимости. Но чем дальше она уезжала от своей теплой южной губернии, тем суровее становилась осень. Теперь, когда холод и дождь совсем измотали и княжну, и Ганнибала, девушка уже не раз пожалела, что, собираясь в дорогу, не обдумала все обстоятельства и не подготовилась к плохой погоде и заморозкам.

Снова начался сильный осенний ливень, забирающий последние силы. Елена чувствовала, что сознание вот-вот покинет ее. Она сидела, склонившись к шее Ганнибала, крепко вцепившись в его гриву. Сил держаться прямо у девушки уже не было, и если бы не замечательный конь, наверное, ее уже не было бы в живых.

— Мой герой, потерпи еще чуть-чуть. Видишь, уже показалась деревенька, тебе нужно проскакать совсем немного, — прошептала княжна.

Когда они рано утром покидали маленький домишко на северной окраине Калуги, небо было ясным, и хотя было очень холодно, Елена обрадовалась, что они не вымокнут. Еще три дня пути по этой дороге, и они попадут в Марфино. Сначала девушка не хотела заезжать в имения, принадлежащие Черкасским, боясь, что слуги выдадут ее дяде, но теперь она ясно понимала, что в такую погоду не доберется верхом до столицы. Бедный Ганнибал был совсем измучен, его нужно было оставить в теплой конюшне и ехать в столицу на почтовых лошадях. Но для этого следовало принять свой прежний облик. Сегодня княжна приняла окончательное решение: попросить помощи у управляющего поместьем Ивана Ильича, доброго пожилого человека, раньше всегда относившегося к ней и к ее сестрам с трогательной заботой. Она хотела, чтобы Иван Ильич помог ей купить простую женскую одежду и довез до почтовой станции.

Сегодня к вечеру Елена надеялась добраться до довольно большого города Малоярославца и попроситься на ночлег где-нибудь на его окраине, но этот холодный дождь спутал все ее планы. Он все шел и шел. Одежда девушки совсем промокла, озноб колотил ее так, что стучали зубы, и только сила духа еще удерживала ее в седле. Маленькая деревенька, показавшаяся за поворотом дороги, стала для нее последней надеждой. Решив постучаться в крайний дом, княжна вцепилась ледяными пальцами в гриву Ганнибала и попросила:

— Помоги, дружок, довези меня, пожалуйста.

Глаза девушки закрылись, и она уткнулась головой в мокрую серую гриву. Почувствовав, что с его хозяйкой что-то не так, благородный конь перешел на шаг и тихо ступая пошел в сторону села, аккуратно неся на спине маленькую согнувшуюся фигурку. Благословенное забытье, черным туманом окутавшее измученную девушку, принесло ей покой и радость: из темной мглы в сознании всплыли яркие картины счастливой поры жизни в Ратманове, и она снова была тринадцатилетней девочкой — любимой внучкой светлейшей княгини Черкасской.

Анастасия Илларионовна привезла маленьких сирот в свое имение после смерти своего старшего сына Николая, погибшего на охоте, и его второй жены Ольги, пережившей горячо любимого мужа только на восемь дней. Княгиня тогда решила, что остаток жизни посвятит внучкам. Время лечит, горе детей притупилось, и Елена с удивлением обнаружила, что с бабушкой ей хорошо и легко как ни с кем. Они понимали друг друга с полуслова, а иногда даже не нужно было слов, хватало только взглядов. В тот летний вечер пять лет назад они сидели вдвоем в гостиной роскошного дома, скорее дворца, построенного в Ратманове по проекту столичного архитектора Растрелли. Окна гостиной выходили в сад и были раскрыты настежь. Цветы на клумбах благоухали, цикады пели, а легкая мелодия, которую княжна разучивала на большом английском фортепьяно, занимающем весь дальний угол комнаты, уносилась с нагретым воздухом и таяла в теплых летних сумерках.

— Бабушка, почему мне с тобой так легко, даже иногда кажется, что ты думаешь так же, как я? — с любопытством спросила девочка.

— Посмотри вон туда, и ты все поймешь, — засмеялась Анастасия Илларионовна и показала на портрет, висевший над камином. На нем княгиня была изображена через год после своей свадьбы.

— Ну что смотреть, — возразила Елена, — сейчас ты скажешь, что я очень на тебя похожа, но, может быть, это было в детстве, а сейчас я совсем не похожа. Ты там — красавица, а я высокая и худая, и лицо у меня не красивое, а самое обычное.

Бабушка с улыбкой посмотрела на свою внучку. Ей через полгода будет четырнадцать, она уже вытянулась и достигла роста взрослой женщины, но была еще очень худа, с длинными руками и ногами, однако уже стало понятно, какой прекрасной женщиной будет ее Елена. Длинные, от природы вьющиеся волосы цвета старого золота, перехваченные на макушке бархатной лентой, спускались пышными локонами ниже талии. Большие глаза девочки, опушенные длинными черными ресницами, обычно темно-голубые, в минуту волнения становились синими. Внучка действительно была очень похожа на нее в молодости, но опытный глаз бабушки уже заметил главную особенность лица Елены. Правильные черты на этом милом лице сложились так, что казалось, если что-то хоть чуть-чуть изменить, обязательно будет хуже. С любого поворота лицо было прелестным: профиль был нежным и соразмерным, поворот в три четверти оттенял длинные ресницы, прямой нос и нежную линию щеки, а когда княжна смотрела прямо на собеседника, никто не мог остаться равнодушным, глядя на огромные яркие глаза, совершенную линию нежного рта и высокие дуги темно-коричневых бровей. Господь дал старшей княжне Черкасской такую гармонию черт, которой у ее бабушки, несмотря на всю ее красоту, никогда не было. Девочка была само совершенство, только пока этого не понимала, а Анастасия Илларионовна не спешила ей об этом рассказывать.

— Ты обязательно будешь красавицей, и будешь красивее меня, — пообещала княгиня внучке, — господь послал мне на старости лет подарок: увидеть себя молодой. Ты очень на меня похожа. У тебя тот же характер, та же жизненная сила, поэтому мы и думаем с тобой одинаково. Я надеюсь, что и жизнь свою ты проживешь успешно: красивой, богатой и самостоятельной.

Одно только не хотела обсуждать княгиня — то, что прекрасно знала уже давно: внучка унаследовала от своей матери преданное сердце, то качество, что могло погубить любую женщину, если судьба пошлет ей недостойного человека. Но девочка, услышав последнее слово, сказанное бабушкой, сама начала разговор:

— Бабушка, я хотела тебя спросить. Вот ты говоришь нужно быть самостоятельной. А как же мои родители? Матушка не была самостоятельной, но они жили очень счастливо, ты сама знаешь.

— Каждой женщине нужно то, что соответствует ее природе. Когда твой отец вызвал меня в столицу, чтобы познакомить со своей невестой, скажу тебе честно, что меня волновало только одно: как она отнесется к твоему брату Алексею, ведь не все женщины могут принять детей своего мужа от первого брака. Когда же я увидела Ольгу, заглянула в ее добрые глаза, то сразу поняла, что моему измученному трагическими испытаниями сыну и маленькому внуку будет с ней хорошо. Поэтому я в первый же вечер дала согласие на брак твоих родителей и никогда об этом не пожалела. Одного я не предвидела, что твоя матушка полюбит своего мужа со всей страстью молодой женщины, впервые познавшей мужчину. Ольга полностью растворилась в твоем отце, и когда он умер, она тоже не смогла жить. Я говорю это, хотя тебе нет даже четырнадцати лет, потому что боюсь не дожить до твоего замужества. Девочка моя, не отдавай своего сердца мужчине так безоглядно, не клади свою жизнь ему под ноги, всегда будь сама собой и тогда ты будешь счастлива. Старое правило: «Выигрывает тот, кто позволяет себя любить», к сожалению, всегда справедливо. У тебя сильный характер, ты будешь успешной в любом деле, за которое возьмешься. Береги свое сердце, не дай его разбить. Обещаешь?

— Обещаю, бабушка, — кивнула Елена, серьезно глядя на княгиню.

— Вот и отлично, — улыбнулась Анастасия Илларионовна, — а сейчас беги спать. Сестры твои давно спят, а ты пользуешься моей слабостью к тебе и вертишь бабушкой как хочешь.

— Ну, тобой повертишь, — засмеялась внучка, — даже Алексею это не под силу, а брат — твой любимчик.

Лицо княгини, на которое смотрела Елена, стало белеть и расплываться. Девушке показалось, что холодная рука потащила ее вверх из теплых летних сумерек Ратманова. Княжна вынырнула из черного тумана и попыталась понять, что с ней. Она лежала на шее Ганнибала, уткнувшись лицом в его мокрую гриву. Сквозь пелену дождя девушка с трудом различила серые избы, которые были еще ужасно далеко. Подумав, что она, наверное, уже не доберется до них живой, княжна опять потеряла сознание. И снова из ледяной тьмы как утешение всплыли радостные воспоминания: тот день рождения, когда Елене исполнилось четырнадцать лет.

Тогда с самого утра весь дом готовился к празднику. Утром отец Василий отслужил службу во здравие именинницы, потом ждали гостей на детский обед и танцы, а вечером был обещан фейерверк. К полудню вереница саней, где сидели закутанные в шубы дети с матерями и гувернантками, выстроилась около большого мраморного крыльца дома светлейшей княгини Черкасской. Сама Анастасия Илларионовна удалилась в свои комнаты, поручив надзор за гостями своей верной наперснице Тамаре Вахтанговне, когда-то няне маленького Алексея, а теперь домоправительнице Ратманова. Старая грузинка периодически заходила в кабинет княгини, рассказывая как проходит праздник, и когда она сообщила, что обед закончен и начинаются танцы под руководством месье Ребе, учителя всей местной молодежи, Анастасия Илларионовна распорядилась позвать к себе внучку.

— Да, бабушка, ты хотела меня видеть, — прощебетала счастливая Елена, впорхнув в кабинет княгини.

Анастасия Илларионовна с любовью посмотрела на это очаровательное создание. Сегодня на девушке было белое шелковое платье, с гладким корсажем и легкой струящейся юбкой. Княгиня подумала, что еще год и ее девочка станет несравненной красавицей, вот только увидит ли бабушка это счастливое превращение. Старая женщина поднялась с кресла у камина, где коротала суматошный день, и взяла с каминной полки темно-синий бархатный футляр.

— Вот, дорогая, это твой дед подарил мне на свадьбу, сегодня я дарю это тебе, — торжественно произнесла она и протянула футляр девушке.

Елена открыла крышку. На синем бархате лежали ослепительной красоты серьги. Два огромных овальных индийских сапфира густого василькового цвета в ажурной филигранной оправе, усыпанной бриллиантами, крепились к уху застежками в виде маленьких бантов. Серьги, которыми Елена девочкой любовалась на портрете бабушки в Марфино, считая их чем-то нереально волшебным, теперь принадлежали ей. Девушка подняла на бабушку сияющие глаза, одного цвета с подаренными сапфирами, засмеялась от счастья и бросилась на шею Анастасии Илларионовне.

— Это действительно мне? О, бабушка, как я тебя люблю! Можно я надену их прямо сейчас?

Впервые за время, прошедшее со смерти родителей, княжна была такой счастливой. Анастасия Илларионовна представила, как изумятся мамаши и гувернантки, собравшиеся сейчас в бальном зале, увидев такое нарушение приличий, когда четырнадцатилетняя девушка выйдет на детский праздник, надев украшение, на которое можно купить хорошее поместье. Тут же согласившись исполнить просьбу Елены, она сама помогла ей надеть серьги и залюбовалась прелестным личиком внучки. Огромные глаза девушки засияли еще ярче, оттененные сапфирами.

— Беги к гостям, моя хорошая, — напутствовала Анастасия Илларионовна.

Княжна побежала в бальный зал, а потом в сад, где сверкало новое чудо — фейерверк. Разноцветные звезды взлетали вверх, вбок, крутились колесом, а напоследок в черном зимнем небе засверкала огромная буква «Е». Дети хлопали, визжали, свистели, их даже не пугало присутствие грозной княгини, но та махнула рукой, останавливая матерей и гувернанток, бросившихся успокаивать своих питомцев. Елена тоже смеялась и хлопала, стоя рядом с сестрами среди заснеженных яблонь, глядя на яркие звезды фейерверка. Потом звезды погасли, сад Ратманова исчез, и девушку, возможно уже навсегда, поглотила холодная черная тьма…

Плотные сумерки поздней осени опустились на раскисшую от дождей дорогу почти мгновенно. Медленно бредущий Ганнибал тихо нес свою драгоценную ношу по направлению к деревне, когда тишину нарушил топот копыт. Трое всадников выехали из леса и начали нагонять коня с потерявшим сознание всадником.

— Ваше высокоблагородие, смотрите, паренек. Не умер ли? — усатый драгун подхватил под уздцы Ганнибала и остановил его.

Молодой офицер в плотном непромокаемом плаще, под которым виднелась форма кавалергарда, подъехав, наклонился над скрючившейся на спине лошади фигуркой и снял сырую бесформенную шляпу, прикрывающую лицо всадника.

— Да он избит сильно, посмотри, Кузьма, какие синяки, — с жалостью заметил офицер, глядя на переливающиеся всеми цветами от желтого до черно-фиолетового пятна на коже парнишки и темные болячки на лбу, губах и скулах.

— Может, поэтому и сомлел? — предположил усатый драгун.

Он потряс за плечо юного всадника, но только сдвинул неподвижное тело, и оно начало сползать на бок.

— Ну, надо же, — расстроился Кузьма и попытался удержать сползающее тело, — не выходит, ваше высокоблагородие, сейчас упадет.

— Давайте его ко мне, я довезу, немного осталось, — велел офицер.

Кузьма и второй молчаливый драгун спешились, и, сняв юношу с уставшего серого коня, посадили его впереди своего командира. Офицер одной рукой прижал к себе легкое тело, а другой рукой натянул поводья. Кузьма взял повод серого коня и вскочил в седло.

— Ваше высокоблагородие, а конь до чего хорош, давно я таких не видел, только уж очень он измучен. Но ничего, выходим, — заметил он.

Офицер дал сигнал трогать, и маленький отряд двинулся к околице села. Они свернули в один из крайних домов и спешились на широком дворе, огороженном дощатым забором. Кузьма придержал юношу, пока командир спрыгнул с коня, а потом помог подхватить его и занести в дом. Они положили больного на широкую лавку, стоящую около печи.

— Кузьма, иди в штаб-квартиру, приведи доктора Власова, — приказал офицер. — А Мирону скажи, чтобы серого жеребца как следует накормил и ноги его посмотрел.

Драгун отдал честь и вышел из избы. Его командир скинул плащ, кивер и подошел к жарко натопленной русской печке. Прислонившись к теплым кирпичам, он смотрел на юношу, и решал, что ему делать дальше. В этой избе, которую отвели адъютантам генерала Милорадовича, он пока жил один. Генерал любил обоих своих адъютантов, но его, графа Александра Василевского, выделял особенно, поэтому когда встал вопрос о том, кого отправлять в Санкт-Петербург с донесением о победе над французами, одержанной под Тарутино отрядами Милорадовича, генерал, уловив в глазах Александра нежелание ехать, отправил с пакетом второго адъютанта Ивана Миниха. Теперь граф мог еще несколько дней распоряжаться этой избой по своему усмотрению. Можно было бы оставить бедного подростка на отдых, а потом нанять экипаж и отправить его к родным или в госпиталь.



— Правильно дядя говорит, что все ненужные проблемы липнут ко мне, как мухи к горшку с медом, — пробормотал граф, вспомнив своего любимого дядюшку, и улыбнулся.

Он отошел от печки и наклонился над бесчувственным юношей.

Решив, что паренька нужно раздеть и согреть, иначе простуда ему точно обеспечена, Александр расстегнул совершенно промокший плащ, вытащил его из-под неподвижного тела и бросил к печке. Также быстро сняв сюртук, который смело можно было выжимать, он взялся за пуговицы рубашки. Под рубашкой тело юноши было замотано плотным куском холста, закрепленным еще и широким поясом с металлической пряжкой. Граф начал расстегивать пряжку и ребром ладони почувствовал под мокрым холстом большой квадратный выступ. Он снял пояс и развернул холст. На теле, покрытом разноцветными разводами ужасных синяков, лежал кожаный мешок для бумаг. Граф взял мешок в руки, и его обдало жаром: он увидел два упругих полушария с нежно-розовыми сосками. Перед ним лежала девушка.

Глава 2

Граф Александр Василевский, единственное и обожаемое дитя в знатной и богатой семье, родился под счастливой звездой. Отец его, граф Николай Иванович, приходился родственником могущественному князю Потемкину, чем, впрочем, никогда так и не воспользовался. В молодости он послужил в гвардии, повоевал под началом великого Суворова, потом, получив наследство после батюшки и двоих его бездетных братьев, стал так богат, что пришлось ему заниматься делами своих многочисленных имений. Выйдя в отставку, он поселился в самом большом из них, с радостным названием «Доброе», находившемся в тридцати верстах от Киева, и начал искать себе достойную невесту. В своих мечтах он видел скромную миловидную девушку, тихую, воспитанную и послушную, которая любит вести хозяйство и родит ему много крепких и здоровых детей.

Воплощая свою мечту в жизнь, граф появился в светском обществе Киева. На первом же балу в дворянском собрании, куда его привезли киевские друзья, он увидел ослепительно прекрасную княжну Мари Понятовскую. Златокудрая красавица с большими зелеными глазами мельком улыбнулась Василевскому, и он больше ни о ком не мог думать. Как тень, он всюду следовал за прекрасной Марией Игнатьевной, а она забавлялась его преданностью и преклонением, пока граф не набрался храбрости попросить ее руки у ее старшего брата Ксаверия, бывшего опекуном девушки.

Князь Ксаверий Понятовский был человеком очень своеобразным. Он принадлежал к самой младшей из многочисленных ветвей этого знаменитого рода, давшего Польше последнего короля. В 1772 году при первом разделе Польши владения семьи оказались раздробленными. Часть имений отошла к России, а часть — к Пруссии. Отец князя Ксаверия решил вместе со старшим сыном принять подданство Пруссии, а младшего сына отправить в Россию. Выполняя волю отца, Ксаверий Понятовский выехал на постоянное жительство в большое имение Табор под Динобургом в Лифляндии, принял российское подданство и посвятил свою жизнь изучению античной культуры.

Смерть старого князя Игнатия, последовавшая двенадцать лет спустя, преподнесла Ксаверию сюрприз. Отец назначил младшего сына опекуном своей единственной дочери Марии. Он передал с девушкой приданое — сорок тысяч золотых талеров и завещал выдать ее замуж в России, чтобы ее старший сын наследовал неженатому Ксаверию, если тот не возьмется за ум и не заимеет наследников. Девушка приехала к брату и нарушила его такую приятную уединенную жизнь, полную размышлений над трудами античных авторов. Назвать характер прелестной Мари бурным было бы слишком слабым определением. Полная противоположность своему спокойному брату-философу, она обожала праздники, охоту, скачки. Ее гувернантки всегда качали головами, размышляя, можно ли загнать этот огонь хоть в какие-то рамки, и грустно приходили к выводу, что это невозможно.

И вот теперь холостой князь Ксаверий должен был найти мужа этому феерическому созданию. Он считал эту задачу невыполнимой, но, верный своему долгу, начал ее решать. Отправив княжну Мари в Киев к жене соседа-помещика, вывозившей в этом сезоне свою старшую дочь, и заплатив за это столько денег, что оборотистая дама сшила множество туалетов обеим девушкам, не потратив ни копейки из собственных средств, князь Ксаверий наслаждался благословенной тишиной, наступившей в доме. Он ждал сестру обратно весной следующего года, справедливо считая, что ни один здравомыслящий человек не женится на девушке с полным отсутствием качеств, необходимых покорной жене и рачительной хозяйке дома.

Каково же было его удивление, когда жарким летним днем 1784 года по мощеной площадке перед его двухэтажным кирпичным домом с готическими окнами зацокали копыта четверки вороных лошадей, запряженных цугом, и изящная карета остановилась напротив крыльца. Красивый молодой человек, одетый в шелковый голубой камзол, обшитый серебряным галуном, попросил слугу доложить его сиятельству, что граф Василевский хочет видеть его по неотложному делу. Князь Ксаверий, недовольный тем, что его оторвали от чтения Плутарха, вышел в гостиную и увидел молодого человека, нервно меряющего комнату шагами.

— Ваше сиятельство, позвольте представиться, я граф Николай Василевский, — молодой человек шагнул к хозяину и воскликнул, — я приехал поговорить о деле, имеющем для меня огромную важность! Я люблю вашу сестру и прошу у вас ее руки.

Князь Ксаверий рухнул в кресло, знаком приглашая сесть и визитера. Придя в себя от изумления, он поглядел на молодого человека и задал ему только один вопрос:

— Вы богаты?

— Да, я богат, у меня есть четыре имения в Киевской губернии и два — в Тверской. Ваша сестра никогда ни в чем не будет нуждаться. К тому же я — родственник светлейшего князя Потемкина, и если Мария Игнатьевна захочет жить в столице, мы будем приняты при дворе.

— Я согласен, — произнес князь Ксаверий, поднялся и пожал руку счастливому жениху. — Мы тоже в родстве с Потемкиным: мой дядя женат на его племяннице. А за сестрой я даю хорошее приданое — сорок тысяч золотых талеров.

Он вызвал поверенного, и через два часа брачный договор был подписан. Князь написал письмо даме, у которой жила Мари, а граф Василевский поехал в Киев готовиться к свадьбе.

Прекрасная княжна, узнав, что брат решил ее судьбу, не спросив ее мнения, сначала устроила несчастному жениху головомойку и отказывалась его видеть. Но тронутая его верностью и покорностью ее воле, а также уговорами своей опекунши, объяснившей девушке, что она, сама того не ведая, поймала в сети самого богатого жениха в этом сезоне, сменила гнев на милость и начала готовиться к свадьбе. По желанию невесты счастливый граф Николай оплатил самую роскошную свадьбу, которую видел Киев за последние пятьдесят лет, после чего увез свою обожаемую жену в свадебное путешествие по Европе. Молодая графиня домой не спешила. После Европы она пожелала посетить столицу, а там она захотела приобрести дом. Все ее прихоти выполнялись мужем беспрекословно. Прекрасный особняк на Английской набережной она получила в подарок от графа за рождение в 1786 году сына, названного Александром в честь благоверного князя Александра Невского, в день памяти которого он родился.

— Мой сын будет служить в гвардии, — радовался счастливый отец, глядя на маленький сверток, лежащий на руках у матери.

— Только этого не хватало, — махнула на мужа рукой еще более похорошевшая после родов графиня Мари. — Сын — твой наследник, он всегда будет дома со мной, и нигде служить не будет.

Мальчик был копией своей красавицы матери, за что оба родителя любили его еще больше. Они, не отдавая себе отчета, соревновались между собой, кто больше балует Сашеньку. Годы непрерывного обожания должны были полностью испортить характер ребенка, но после десятого дня рождения маленького графа Александра Василевского, которое семья отмечала в своем имении Доброе под Киевом, графиня заболела. Лучшие врачи из обеих столиц и из Киева были приглашены к ее постели, но приговор был у всех один — чахотка. Семья срочно уехала в Италию, где граф купил для своей Машеньки виллу на берегу моря. Но три года борьбы с болезнью закончились смертью бедной графини. Безутешный муж пережил ее на год и умер от горя, которое он пытался заливать крепким украинским самогоном, назначив опекуном своего единственного сына его дядю князя Ксаверия.

Четырнадцатилетний Александр приехал в поместье дяди в Лифляндии в таком тяжелом нервном состоянии, что князю Ксаверию пришлось отложить все свои любимые дела и заниматься только племянником. Когда через месяц мальчик начал отвечать на вопросы, а через два разговаривать с дядей, князь Ксаверий поймал себя на мысли, что его уже не так тянет к древним книгам. Общаться с умным и тонким подростком оказалось гораздо интереснее, чем читать в одиночестве зимними вечерами. Он занялся обучением племянника, выписывал учителей и гувернеров, но никто из них не занимался с Александром больше, чем он сам.

Благодаря дяде, граф Василевский получил замечательное образование. Он говорил и писал не только на английском, французском и немецком языках, но также на греческом и на латыни, прекрасно знал математику, историю, географию и философию. Но, видно, небесный покровитель направлял молодого графа к воинским подвигам, и Александр уговорил дядю пригласить учителей и обучать его фехтованию и военным наукам: фортификации и военной истории. Не желая расставаться с племянником, князь Ксаверий даже поехал с ним в Германию, где тот два года проучился в Гейдельбергском университете.

Но как ни противился дядя, Александр рвался в армию, никакие уговоры не могли его остановить. Когда князь понял, что молодой человек все равно пойдет служить, он счел за благо тряхнуть старыми связями и тугим кошельком и получил для племянника назначение поручиком в гвардейский кавалергардский полк. Летом 1806 года молодой человек уехал в Санкт-Петербург к месту службы, а князь Ксаверий возвратился в свое тихое имение в Лифляндии. Александр, обожавший своего единственного родственника, часто писал дяде, внося своими письмами радость и оживление в размеренную жизнь старого философа.

В начале 1808 года князь Ксаверий получил послание от душеприказчика своего брата Станислава с сообщением, что он унаследовал все имущество покойного, к письму был приложен указ короля Пруссии, закрепляющий за Ксаверием титул князя Понятовского в его королевстве.

Князь вызвал поверенного и составил новое завещание, по которому он оставлял все свое имущество теперь уже в России и Пруссии своему племяннику графу Василевскому, а сам поехал в Санкт-Петербург просить у государя права передать по наследству Александру и свой титул. Три месяца хлопот увенчались успехом, и он получил долгожданный указ. Не ставя племянника в известность о своем решении, он выехал в Берлин, где, заплатив немалые деньги, также получил указ о признании титула князя Понятовского после его смерти за графом Александром Василевским. К рождеству князь вернулся в свое любимое имение и снова зажил привычной жизнью, читая древних философов и переписываясь с племянником, только теперь во всех его письмах к Александру настоятельно звучала просьба жениться и дать семье наследников.

Первые годы службы показались молодому кавалергарду сплошным праздником. Отличившись в зарубежном походе 1805 года и героически сразившись под Аустерлицем, его полк больше не участвовал в походах следующих лет, а стоял на квартирах в Санкт-Петербурге, неся службу по охране августейшей семьи. Молодцы-кавалергарды, все как один представители лучших семей России, были желанными гостями на балах и приемах в высшем свете столицы. Но молодые люди предпочитали собственные компании с вином и игрой по-крупному. Князь Ксаверий не видел большой беды в том, что его племянник будет жить в доме своей матери на Английской набережной — нужно же было молодому человеку где-то отдыхать от казарм. Старому философу даже не пришло в голову, что вместе с его мальчиком в роскошный особняк, с такой любовью обставленный покойной графиней, заедут все офицеры кавалергардского полка, а также все их друзья и знакомые!

В двадцать один год Александр унаследовал состояние, оставленное ему отцом, но, не желая отягощать себя заботами, попросил дядю и дальше управлять его имуществом, как он это делал последние семь лет. Получения наследства он даже не заметил, потому что князь Ксаверий присылал ему такое щедрое содержание, что, несмотря на все траты, деньги у него никогда не кончались.

Как и все молодые офицеры, он любил женщин, а женщины обожали его. Высокий златокудрый красавец с лицом, как будто сошедшим с римской фрески, он унаследовал внешность своих польских предков. Широкоплечий, стройный, с длинными сильными ногами, он двигался с грацией тигра. Когда граф фехтовал или танцевал на балах, немало женских глаз останавливалось с немым восхищением на этом античном божестве с яркими зелеными глазами. Но благородные дамы его не интересовали, зато длинная вереница актрис, балерин, певиц, выступавших в театрах столицы, прошли через особняк на Английской набережной. Ни одна не задерживалась здесь надолго, все они, удаляясь с печалью в сердце от потери расположения этого красавца, уносили как утешительный приз полный кошелек и шкатулку, набитую драгоценностями.

Прослужив в гвардии пять лет, Александр уже не так восторженно относился к прелестям веселой офицерской жизни. К двадцати пяти годам он устал от обожания своих молодых товарищей, кутежей, вечного беспорядка и проблем в доме, превращенном им в офицерский клуб. Поэтому в декабре 1811 года его даже обрадовало письмо дяди, в котором тот предупреждал племянника о своем приезде через две недели в столицу для встречи с докторами. Дядя со старинной учтивостью выражал надежду, что если Александр не возражает, то он мог бы остановиться в доме на Английской набережной, оставляя за скобками то, что сам этот дом столько лет содержал.

Посмотрев на дату, поставленную на письме, Александр понял, что на приведение дома в порядок у него осталось всего три дня. Выругавшись, он вскочил с кровати, на которой приходил в себя после вчерашнего кутежа. Голова предательски закружилась, а во рту разлилась горечь. Молодой человек ухватился за стул и выругался еще раз. Дернув сонетку, он позвонил, вызывая камердинера. В отличие от других офицеров он не держал камердинера-француза. Еще в университете в Германии он нанял камердинером молодого немца Людвига. Спокойствие и невозмутимость немца остужали горячий нрав молодого графа и создавали иллюзию равновесия. Поэтому Александр, возвращаясь в Россию, уговорил Людвига поехать с ним, о чем еще ни разу не пожалел.

Вот и сейчас Людвиг с невозмутимым видом вошел в спальню, неся принадлежности для бритья и кувшин с горячей водой. Александр рухнул на стул перед зеркалом. Вид у него был ужасный, но он знал, что камердинер наложит компрессы, побреет, причешет, и после его волшебных рук граф Василевский снова будет похож на человека. Людвиг не подвел. Через час из зеркала смотрел красивый молодой человек, одетый в белый колет кавалергарда. О слегка томных глазах только самый злой недоброжелатель мог сказать, что в них отражаются следы вчерашней попойки, а добрый человек сказал бы, что молодой граф, наверное, мечтает о своей избраннице, и порадовался бы за него.

Натянув блестящие сапоги, Александр щелкнул каблуками, подмигнул своему отражению и отправился наводить порядок в своих авгиевых конюшнях. В большой «муаровой» гостиной, получившей свое название из-за стен, обитых светло-голубым муаром, все еще играли самые стойкие гости. Граф помнил, что сам он ушел отсюда в пять часов утра, теперь был уже полдень, но трое его однополчан и один штатский, которого Александр видел впервые, играли в вист. Глаза у них были красны, мундиры расстегнуты, стол уставлен пустыми бокалами, но огонь азарта, горевший в глазах игроков, говорил о том, что они скорее умрут за этим столом, чем бросят игру.

— Придется их разочаровать, — пробормотал Александр.

Он сделал скорбную мину, положил руку на плечо своему другу ротмистру Волынскому, кивнул остальным и грустно сообщил:

— Друзья, у нас новые обстоятельства: завтра приезжает мой дядя с проверкой моей праведной жизни, поэтому чтобы не лишиться наследства, я с сегодняшнего дня становлюсь хорошим. У вас есть час, чтобы закончить игру, а я пока займусь служительницей Терпсихоры.

Игроки дружно выразили ему свое сочувствие, но поскольку их прервали, они с облегчением закончили игру сразу и откланялись. Попрощавшись с гостями, граф отправился в левое крыло второго этажа, где роскошные апартаменты, состоящие из спальни, гардеробной и личной ванной комнаты, сейчас занимала очаровательная мадемуазель Кьяра, танцовщица кордебалета из итальянской труппы. Огромные черные глаза и длинные черные кудри Кьяры пленили Александра полгода назад, а фантастические способности прелестной итальянки в постели позволили ей задержаться в доме на Английской набережной вдвое дольше, чем самой удачливой из ее предшественниц. Александр снял ей квартиру на Фонтанке, но хваткая балерина, узнав в театре, что молодой граф живет в роскошном особняке один и разрешает самым достойным из его любовниц жить вместе с ним, изо всех сил рвалась переехать на Английскую набережную, и, достигнув желаемого, основательно закрепилась на завоеванном плацдарме.



Постучав в дверь, Александр вошел и увидел соблазнительную картину. Совершенно нагая Кьяра спала, лежа на животе, раздвинув длинные сильные ноги профессиональной танцовщицы, представив на обозрение благодарному зрителю маленькие тугие ягодицы. Александр восхитился бы прекрасной картиной, если бы не знал, что горничная Кьяры, хитрая молодая итальянка с ухватками подавальщицы в портовой таверне, ублажает по ночам флегматичного Людвига и поэтому имеет всю информацию о планах и передвижениях молодого графа. Картина была нарисована для него. Он засмеялся, прошел в комнату и легко хлопнул молодую женщину по розовым ягодицам.

— Просыпайся, дорогая, пора вставать, — сказал по-французски Александр и отошел к окну, любуясь представлением опытной актрисы. Длинные черные ресницы затрепетали, томные глаза распахнулись, а пухлые вишневые губы раскрылись, ожидая поцелуя.

— Александр, любимый, иди ко мне, — позвала итальянка и перевернулась на спину, демонстрируя маленькую острую грудь и плоский живот с треугольником черных волос.

Она, зазывно раскинувшись, прилегла на подушки и красиво протянула к нему руки, как на сцене в театре.

— Дорогая, во-первых, у меня срочное дело, во-вторых, я в мундире, и мне совершенно не хочется его снимать, — возразил Александр, который заранее знал, что последует дальше, но примитивная чувственная игра его забавляла и возбуждала, поэтому он с удовольствием ждал продолжения.

Лицо Кьяры приняло обиженное выражение, потом она соскочила с кровати, подбежала к любовнику и прижалась к нему всем телом. Жарким поцелуем впившись в его губы, женщина начала легкими движениями гладить его затылок, плечи и грудь. Потом ее руки скользнули за пояс его белых лосин. Александр стоял молча, не двигаясь, давая Кьяре возможность проявить все свое умение. Ловкие руки быстро справились с лосинами и потянули их вниз. Балерина красивым театральным движением опустилась на колени, и теплые губы начали ласкать Александра. Волна желания поднялась в нем, разжигая страсть. Опытная Кьяра отстранилась именно в тот момент, когда Александр достиг пика возбуждения. Она встала коленями на край кровати и зазывно повела бедрами. Другого приглашения ее любовнику больше не требовалось. Он обхватил руками тонкое тело танцовщицы и вошел в теплое лоно. Она застонала, прижимаясь к мужчине, и подхватила ритм страсти. Водоворот наслаждения засасывал их в сияющую бездну. На вершине, в экстазе два хриплых стона слились в один, и любовники рухнули на шелковые простыни широкого ложа.

Александр, лежа в приятной истоме рядом с затихшей любовницей, в который раз подумал, что ей нет цены. Нужно было срочно перевезти женщину на Фонтанку, чтобы дядя ни о чем не догадался.

Граф поднялся, прошел в ванную комнату и привел себя в порядок. Когда он вернулся в спальню, Кьяра все так же лежала, прикрыв глаза, поза ее опять была выбрана с расчетом на зрителя. Но сейчас Александр уже собирался заняться другими делами, поэтому строго сказал:

— Дорогая, на сегодняшнее утро хватит, — он подошел к туалетному столику и вынул из кармана мундира длинную коробочку красного бархата и предложил:

— Вот, вставай и посмотри, что я тебе принес, потому что хочу попросить тебя об одолжении. Завтра сюда приезжает мой дядя, он будет жить в этом доме. Дядя очень строгих правил, поэтому, если он тебя здесь увидит, то лишит меня наследства. Собирай вещи, и кучер отвезет тебя в твою прекрасную квартиру, а я буду к тебе туда приходить каждый день.

— Но почему, Александр? Нам так хорошо здесь. Почему твой дядя не хочет этого понять? — возмущалась Кьяра, вскочив с постели и топая ногами.

— Если я найду тебя сегодня вечером в твоей квартире, завтра ты получишь экипаж и ту пару вороных лошадей, которые тебе так понравились. Князь Орлов сказал мне, что его подруга мадемуазель Лили уезжает с театром в Лондон, и он продает ее выезд. Ну как, мне приходить на Фонтанку вечером? — лукаво осведомился он.

— Да, любимый, конечно, я буду тебя ждать после спектакля в моей квартире.

Итальянка подбежала к любовнику и бросилась ему на шею. Потом она кинула неуверенный взгляд на бархатную коробочку. Александр рассмеялся, простился с ней и вышел из спальни. Самая тяжелая проблема была решена, оставались мелочи.

Он нашел дворецкого Семена Ильича, служившего еще при его родителях, высокого благообразного седеющего человека, который с неодобрением смотрел на разгром хозяйского имущества, учиняемый офицерами, и с усердием Сизифа руководил целым сонмом уборщиц, лакеев и горничных, ежедневно приводящих дом в порядок. Сейчас он занимался тем же самым, наблюдая, как три уборщицы отчищают пол в «муаровой» гостиной, а две горничные оттирают с обивки мебели следы от пролитого вина.

— Семен Ильич, через три дня приезжает дядя, князь Ксаверий. Приготовьте ему спальню рядом с моей и постарайтесь сделать так, чтобы никакие ненужные сомнения не омрачили пребывания дяди в этом доме, — распорядился Александр, внимательно наблюдая за реакцией дворецкого.

— Конечно, ваше сиятельство, не извольте беспокоиться, все будет сделано, — пообещал дворецкий, и его благообразное лицо расцвело искренней улыбкой. — Радость какая, давно его светлость не видели.

Александр, ожидавший именно такого ответа, улыбнулся, накинул шинель и поехал в полк.

Старый князь приехал со свойственной ему пунктуальностью через три дня. Александр обнял дядю, отметив, что тот практически не изменился, может быть, только лицо сильнее покрыли морщины, а волосы стали совсем седыми.

— Дядя, как я рад вас видеть, — Александр обнял князя Ксаверия и сообщил:

— Ваша спальня — рядом с моей, а обед ждет.

— Я тоже очень рад видеть тебя, мой мальчик. Ты всегда был похож на мать, а теперь, когда стал взрослым, ты — вылитая копия своего деда Игнатия, моего и твоей матушки отца. В нашем доме в Мариенбурге в Пруссии висит его большой портрет в твоем возрасте, ты очень похож на него. А сейчас, если ты не против, я бы хотел умыться с дороги и пообедать с тобой.

— Если получаса вам хватит, я могу прямо сейчас идти в столовую и подождать вас там, — предложил Александр.

— Отлично, я успею. Иди в столовую, — велел князь Ксаверий и открыл дверь своей комнаты.

Семен Ильич расстарался, и к приезду дорогого гостя все в доме сверкало, следы офицерских пирушек были уничтожены, мебель мягко светилась натертыми воском боками, ковры радовали глаз яркими чистыми красками, а безукоризненный порядок и вышколенная прислуга клали последние мазки на законченную картину добропорядочного столичного дворянского дома.

Александр прошел в малую столовую — небольшую уютную комнату с овальным столом, рассчитанным на шесть человек, со шкафами и поставцами розового дерева, уставленными фарфоровой посудой, привезенной его матушкой из Европы. Окна комнаты выходили на Неву. Граф подошел к окну и посмотрел на заснеженную реку в гранитных берегах. Зимняя ночь опускалась над столицей, за стеклами падал крупный снег. Александр задернул бархатные шторы цвета красного вина и подошел к камину, весело пылавшему за бронзовым кружевным экраном. Молодой человек подумал о том, как хорошо дома, когда ты только с близкими людьми. Нужно было заканчивать с разгульной жизнью, а для этого следовало уговорить дядю остаться жить здесь.

Князь Ксаверий вошел в столовую, и Александр с сожалением заметил, что походка дяди уже не такая легкая, как прежде — тот шел медленно и осторожно. За ним шествовал сияющий Семен Ильич. Господа сели за стол, и по приказу дворецкого слуги начали подавать блюда. Поняв по уклончивым ответам дяди на его вопросы, что серьезно им поговорить в присутствии слуг не удастся, граф повел общий разговор о соседях по имению и старых знакомых. Только в кабинете Александра, устроившись у камина с бокалом красного вина в руке, дядя рассказал молодому человеку, зачем он приехал.

— Саша, я уже очень не молод и совсем не здоров. Ты знаешь, что мой старший брат умер, но я тебе не говорил, что все наши владения в Пруссии и титул отошли ко мне, а потом перейдут к тебе, я подтвердил твои права на мой титул и у государя, и у короля Пруссии. Это большие владения, да еще наследство, полученное тобой. Моих сил рачительно управлять всем этим уже не хватает. Ты должен забрать дела в свои руки. Прошу тебя, выйди в отставку и начинай заниматься имениями. Ты теперь наследник трех титулов, поэтому должен жениться и завести детей. Если у тебя будет три сына, то можешь поступить так же, как мой отец, и разделить титулы на троих.

— Боже, дядя, это так несвоевременно, я служу, все говорят о скорой войне с французами, как я могу бросить своих товарищей в трудную минуту, — возразил Александр.

— Тем более, ты в ответе перед семьей, если ты погибнешь на войне, два рода угаснут, а имения отойдут в казну, — не сдавался дядя, печально глядя на молодого человека.

— Но вы пока отлично справлялись, — слабо отбивался Александр, поняв, что попал в ловушку, из которой ему уже не выбраться.

— Я болен, ноги почти не ходят, и неизвестно, сколько я еще проживу. Я еще хотел увидеть хотя бы первого твоего ребенка. — Старый князь тихо, но верно подталкивал племянника к нужному решению, наконец, он пожаловался:

— В этом году я не смог объехать поместья, здоровье не позволило. Боюсь, что еще пару лет такого управления, и ты останешься нищим. Не хочешь выходить в отставку, возьми отпуск по семейным обстоятельствам и поезжай в имения. Я расскажу тебе, что нужно проверять и куда смотреть, чтобы выявить истинное положение вещей. Откладывать это мы больше не можем.

Александр понял, что дядя не отступит. Он посмотрел на усталое лицо своего единственного родственника и сдался. Написав рапорт об отпуске по семейным обстоятельствам и завершив свои дела в столице, сразу после наступления нового 1812 года граф уехал в поездку по имениям, взяв с дяди слово, что тот не покинет Санкт-Петербург до его возвращения.

План его был простым: сначала посетить два тверских имения, а потом ехать в Киев. Сильных морозов не было, и путешествие оказалось приятным. Пять дней спустя граф поднялся на крыльцо красивого двухэтажного барского дома с четырьмя колоннами и широким балконом по фасаду в своем имении Вороново. Сюда он приезжал с отцом совсем маленьким мальчиком, тогда ему было лет шесть, и было это летом. У него в памяти остались поля, засеянные рожью и овсом, густые леса и быстрая речка, где они с отцом вместе купались. Второе имение Власовка находилось в тридцати верстах от этого.

Управляющий Никон Иванович, пожилой человек с окладистой седой бородой в длинном черном сюртуке, много лет проработавший с князем Ксаверием, встретил графа на крыльце и провел в дом. Небольшой, но очень симпатичный, типичный для этой губернии помещичий дом, обставленный добротной мебелью, привезенной лет тридцать назад из столицы, содержался в чистоте и порядке. Спальня, приготовленная для Александра, была большой и уютной с бархатными портьерами, стеганными пуховыми одеялами на широкой кровати и с великолепным видом на реку и лес, открывающимся с балкона.

Проспав ночь как убитый на пуховой перине и позавтракав блинами из своей муки и молоком от своих коров, Александр занялся делами поместья. Следуя инструкциям дяди, он разобрался со счетными книгами, посмотрел, какие в этом году собрали урожаи и за сколько их продали, сколько дохода дал лес и сколько маленькая суконная мануфактура, организованная дядей в этом имении года четыре назад. За два дня решив все определенные для себя задачи, он засобирался в другое имение Власовку и, велев приготовить на утро лошадей, пошел собирать вещи, когда звон колокольчика у крыльца возвестил о приезде гостей.

Заинтригованный Александр вышел встречать гостей, но в вестибюле стоял только один молодой человек и отряхивал засыпанное снегом длинное модное пальто с двумя пелеринами и бобровым воротником. Он поднял на хозяина глаза и улыбнулся.

— Позвольте представиться, я — ваш сосед, князь Николай Васильевич Черкасский, мое имение граничит с вашим, и я взял на себя смелость приехать познакомиться.

Соседу было около тридцати лет, он был очень высок, строен, а его овальное лицо с правильными чертами и большими карими глазами располагало к себе добрым выражением и обаятельной улыбкой.

— Очень приятно познакомиться, я граф Александр Николаевич Василевский, проходите в гостиную, согрейтесь с мороза.

Молодые люди выпили по рюмке водки, а потом Александр пригласил гостя отужинать у него. Князь Николай служил в министерстве иностранных дел, а в своем имении находился в отпуске уже два месяца и к соседу приехал не только познакомиться, но и поговорить о деле. Он хотел купить достаточно много сукна, а еще лучше обменять сукно на доски со своей лесопилки. К концу вечера молодые люди нашли очень много общего и понравились друг другу. Александр согласился на предложение соседа и поручил управляющему в его отсутствии выполнить просьбу князя. Сосед засобирался домой. Александр вышел его проводить в вестибюль и, пожимая на прощанье руку, спросил:

— Вы еще долго здесь будете?

— Нет, меня отзывают, все ждут войны с Наполеоном, да и переговоры с турками о мире выходят на подписание договора, так что начальство меня ждет в столице, а потом куда загонят, я еще не знаю, — объяснил князь Николай, пожал соседу руку и попрощался.

Наутро Александр продолжил свое путешествие и ездил по своим и дядиным имениям до конца апреля. Князь Ксаверий схитрил: все управляющие, работавшие с ним много лет, вели дела четко и успешно. Только объехав все имения, граф понял, что особой нужды в этой поездке не было, просто дядя хотел, чтобы он получил понятие о своем имуществе и начал им заниматься. Подъезжая в первых числах мая к Санкт-Петербургу, он обдумывал соглашение, которое собирался заключить с дядей. Князь Ксаверий должен был разрешить ему остаться в армии еще на пару лет, а он собирался пообещать, что озаботится поисками невесты.

Дом на Английской набережной, который он покинул четыре месяца назад, показался Александру настоящим раем. Дядя ждал его с нетерпением. Вечером того же дня они устроились в кабинете с бокалами вина.

— Дядя, я благодарен вам за урок, за то, что познакомился со своим наследством и проникся чувством ответственности по отношению нему, но у меня пока есть еще один долг: я служу в полку, который оставить накануне войны не могу. Все мои товарищи сочтут меня трусом. Поэтому я предлагаю вам такой план: вы еще пару лет управляете всем нашим хозяйством, а я срочно начинаю искать себе невесту. Как только я найду хорошую девушку, я сразу женюсь. Что вы об этом думаете?

Старый князь посмотрел на племянника и улыбнулся. Он достиг своей цели и решил ковать железо пока горячо.

— Обещай мне, что ты обручишься в этом году, тогда я соглашусь, — строго потребовал он, стараясь ничем не выдать своего удовлетворения.

— Обещаю, — племянник протянул дяде руку, и они скрепили договор рукопожатием.

Граф Василевский вернулся в полк и был счастлив снова окунуться в армейский быт. Он не мог сказать дяде, как ему не хочется менять свою жизнь, но уговор есть уговор. Он дал себе слово начать выезжать на балы и приемы в поисках подходящей невесты, но все откладывал со дня на день, предпочитая коротать вечера в квартире на Фонтанке в объятиях неутомимой Кьяры.

Через две недели после возвращения он так и не смог себя заставить начать выезжать в свет, а итальянка, соскучившаяся по своему любовнику, так старалась в постели, что за свои изысканные ласки получила от него в подарок бриллиантовое колье. Но совесть и честь нашептывали Александру, что он ведет себя непорядочно — нужно держать слово. Однако судьба выпустила его из ловушки, в которую он сам себя загнал. Командование полка отправило графа в Вильно, прикомандировав к штабу Первой армии генерала Барклая-де-Толли в качестве представителя от кавалергардов.

Простившись с дядей, он в многочисленной свите императора Александра выехал в Вильно, и через три недели молодые офицеры обосновались в столице бывшего великого княжества Литовского. Весь центр города был отдан русским военным. Император жил в генерал-губернаторском дворце, дома на примыкающих улицах занимали офицеры и генералы штаба Первой армии, а также военные, прибывшие с императором.

Александр поселился в большом трехэтажном каменном доме вместе с офицерами других гвардейских полков, прикомандированными к штабу армии. В течение всего мая и июня планировались учения, марши, военные советы с разбором результатов, и Александру, еще не бывавшему в боевых действиях, было очень интересно участвовать в них. К началу июня он уже побывал вместе со штабными офицерами на многих маневрах и учениях, оказавшихся для него очень полезными.

Вечерами в местных домах давались рауты и балы, куда приглашали офицеров, и немало польских и литовских красавиц нашло себе женихов в эти месяцы. Граф Василевский тоже считался женихом и объявил, что ищет себе невесту, но ни одна красавица пока не показалась ему достаточно интересной, чтобы задуматься о браке с ней.

На торжественной церемонии ратификации договора о мире с Турцией, проходившей 11 июня в генерал-губернаторском дворце, Александр с удивлением заметил в зале своего соседа по имению Николая Черкасского. Оказалось, что князь Николай от министерства иностранных дел организовывал церемонию и должен был везти ратифицированный договор в столицу. Вечером на торжественном обеде, даваемом от имени императора, сосед познакомил Александра со своим кузеном, адъютантом государя князем Алексеем Черкасским. Молодые люди сразу понравились друг другу и на удивление быстро сошлись. Александр уже планировал, как введет братьев Черкасских в местное светское общество, но история распорядилась иначе. На следующий день войска Наполеона форсировали Неман и в тот же день заняли пограничный город Ковно.

Чтобы избежать опасности быть разбитой по частям, растянутая вдоль границы Первая армия генерала Барклая начала отступление вглубь территории страны для соединения со Второй армией под командованием князя Багратиона, стоящей в ста пятидесяти верстах от Вильно. Император и его свита отступали вместе со штабом Первой армии. Александр за время отступления сблизился с Алексеем Черкасским и был расстроен, когда в Полоцке их разделили. Князя Алексея император отправил к генералу Багратиону во Вторую армию, а Александр вместе с другими прикомандированными представителями полков отправился сопровождать государя, уезжавшего из действующей армии обратно в Санкт-Петербург.

Кортеж добирался до столицы двадцать пять дней, и когда граф прибыл в казармы своего полка, он выяснил, что кавалергарды уже выступили к Москве на соединение с основными силами армии. Александр побыл дома с дядюшкой всего два дня. Он опасался, что французы могли уже занять их имения в Лифляндии, и взял с князя Ксаверия слово, что тот будет дожидаться возвращения племянника в столице. После этого молодой человек выехал из Санкт-Петербурга догонять свой полк.

Пробиваясь по запруженным беженцами дорогам и потеряв уйму времени, он подъехал к Москве только второго сентября, когда захваченный французами город уже горел. Узнав, что русские войска отступают по Рязанской дороге, Александр по проселкам объехал Москву и, наконец, нашел части отступающей армии. Еще два дня у него ушло на то, чтобы разыскать свой полк. Наконец, вечером при свете костра он увидел на биваке знакомые мундиры. Печальные новости сообщили ему оставшиеся в живых товарищи. Командир полка, которого все они так любили, был убит в начале сражения под Бородино. Несмотря на это кавалергарды отчаянно сражались в этой великой битве. Половина офицеров и солдат была убита, множество ранено. Остатки полка теперь отводились на квартиры для переформирования. Александр чувствовал себя предателем, он рвался сражаться. Его товарищ по эскадрону барон Иван Миних принес известие, что генерал Милорадович собирает из разрозненных частей и свежих полков новый боевой кулак. Эти новые части должны были закрыть направления на Калугу и Тулу. Миних предложил попроситься в эти новые формирования. Командира полка у кавалергардов больше не было, поэтому командир соседнего эскадрона, как старший по званию, отпустил молодых офицеров. Они выехали на сборный пункт Милорадовича и к вечеру были там.

Известный своей храбростью, граничащей с безрассудством, генерал Милорадович был любимцем армии. Чести служить под его началом сейчас добивались все молодые офицеры, но видно кавалергардов вела сама судьба: Милорадович взял их обоих себе в адъютанты. Месяц спустя, вместе со своим отчаянным командиром, оба кавалергарда уже бились с французами в бою под Тарутино, где русские войска разгромили полки маршала Мюрата и погнали их обратно к сожженной Москве. И вот теперь штаб Милорадовича разместился в маленькой деревеньке Величково под Малоярославцем, городом, где главнокомандующий русской армией фельдмаршал Кутузов готовился дать большое сражение основным силам французов, чтобы не пустить их в нетронутые войной российские области.

Зная о предстоящем бое, Александр стоял, глядя на бесчувственную, избитую девушку, и не знал, что ему теперь делать. Он взял с русской печки лоскутное одеяло, накинул на обнаженное тело и решил дождаться доктора. Одно было ясно: оставить женщину в беде он не мог.

Глава 3

За дверью избы раздались шаги, кто-то несколько раз сильно потопал ногами, отряхивая снег, и дверь отворилась. В комнату вошел полковой доктор Власов, веселый собутыльник и друг Александра. Граф, пропустив его в избу, встал в дверях и загородил проход перед Кузьмой, шедшим вслед за доктором. Он поблагодарил драгуна и отправил его отдыхать, а затем повернулся к приятелю.

— Миша, я в такой переплет попал, что только ты можешь мне помочь! — воскликнул граф и умоляюще посмотрел на доктора.

Михаил Власов, круглолицый русоволосый великан, служил полковым врачом уже семь лет. Получив диплом врача в Германии, он вернулся в Россию и решил пойти служить в армию. Немецкий диплом открыл ему дорогу на службу в гвардейских полках, и с тех пор он кочевал с гвардией с войны на войну и никогда не сидел без дела. Под Бородино он оперировал двое суток, а потом, отправив всех своих раненых в тыл, попросился в авангард. Так он оказался у генерала Милорадовича. За месяц общей службы он сдружился с обоими адъютантами командующего, и сейчас Александр очень надеялся на поддержку Власова.

— Я нашел на окраине села избитого паренька, потерявшего сознание, привез его сюда, а когда раздел, то увидел, что это девушка. Помоги, посмотри, что с ней, — объяснил молодой человек и показал на лавку.

— Ну, ты даешь, ведь если ребята узнают, тебе проходу не будет, остротами изведут.

Доктор подошел к девушке, приподнял одеяло и ужаснулся:

— Боже мой, какой изверг сделал это с ней! Она от чего угодно могла потерять сознание, может быть, есть разрывы внутренних органов, тогда смерть — вопрос времени.

— Она ехала на коне и потеряла сознание, держась за гриву, — сообщил Александр. Он попытался вспомнить что-нибудь, что поможет доктору воссоздать картину происшедшего. — Синяки мне кажутся не свежими, по-моему, они уже посветлели, и болячки уже подсохли.

— Ты прав, если бы были разрывы внутренних органов, она бы уже умерла. Давай, осмотрю ее. Дверь закрой на засов, — велел доктор, снял шинель и открыл свой саквояж.

Смастерив засов из черенка метлы, стоящей у двери, Александр вернулся к другу. Тот положил ладонь на лоб девушки.

— Да она горит вся, у нее одежда промокла насквозь, скорее всего, это переохлаждение. Сейчас я ее послушаю.

Власов взял трубку и начал прослушивать грудь девушки, потом, велев Александру взять ее за плечи и перевернуть, долго прослушивал спину.

— Хрипов я пока не слышу, но похоже на воспаление легких. В самом начале, в острой фазе оно так же проходит. Лекарство для нее сейчас только одно — тепло, и нужно снимать жар, обтирать ее водкой, чтобы сердце выдержало. Но она молодая, сердце должно быть сильным. А сейчас давай посмотрим кости.

Доктор с помощью Александра полностью раздел девушку и начал прощупывать кости, потом поднял веки и осмотрел зубы.

— При таком ужасном избиении ей сильно повезло: кости целы, глаза целы, даже ни один зуб не выбит. Так что, если она переживет горячку — все будет хорошо. Одного я не пойму, что ты собираешься с ней делать? — спросил доктор и сочувственно посмотрел на друга. — Я завтра утром уезжаю в ставку, будем решать, где госпиталь развертывать, сам понимаешь — сражение на носу, и сюда я больше не вернусь. Все считают, что до боя — самое большее — три-четыре дня.

— Но не могу же я выбросить ее на улицу! — возразил Александр, — отправить ее к родным я тоже не могу, они мне не известны.

— А при ней были какие-нибудь бумаги?

— Да! При ней был кожаный мешок с бумагами, — вспомнил Александр и, взяв со стола кожаный мешок, прошнурованный по краю шелковым шнурком, открыл его.

Внутри лежали кошелек, набитый золотыми червонцами, сапфировые серьги изумительной красоты и два конверта: на одном не было никаких надписей, а другой был адресован графине Савранской, проживающей в столице в собственном доме на Литейном проспекте.

— Под ней был замечательный конь, вот кошелек, полный золота, серьги стоят целое состояние, она везет письмо к знатной даме — значит, девушка сама не из простых, — заключил Александр и посмотрел на обезображенное лицо своей гостьи. — Одно непонятно, как же ее могли так изуродовать?

— Пока она не придет в сознание, мы ничего не узнаем, — подытожил доктор, убирая трубку обратно в саквояж. — Но она может умереть, так и не придя в сознание. Единственное, что я сейчас могу тебе посоветовать: оттяни уголок рта и по ложке влей ей немного водки, чтобы перебороть простуду. Клади ей на голову холодный компресс, а тело обтирай той же водкой. Ну, думаю, водка у тебя есть, а если нет — сходи к соседям. Держи ее на лежанке, а печь хорошо топи. Если за три дня она не придет в сознание, отправишь ее в Калугу, а там сдашь монахиням, может быть, они ее и выходят.

Доктор попрощался с другом, оделся и ушел. Александр с жалостью посмотрел на несчастное создание, распростертое на лавке, и начал устраивать для нее постель. В избе было единственное лоскутное одеяло, совсем тонкое и не защищающее от холода, но оно могло послужить покрывалом на печной лежанке. Он постелил его на печи. Достав из седельных сумок, сложенных у стены, бутылку водки, Александр разорвал одну из своих нижних рубах на куски и начал обтирать девушку.

Несмотря на обезображенную разноцветными синяками кожу, тело незнакомки оставалось красивым. Довольно высокая и тонкая в кости, она была изящной, но не казалась худой. Ее высокая упругая грудь и плавно расширяющиеся от поразительно тонкой талии бедра сказали опытному глазу графа, что девушке не меньше восемнадцати лет. А длинные стройные ноги с тонкими лодыжками и маленькими ступнями, сходившиеся наверху изящным треугольником, покрытым завитками золотистых волос, навели его совсем не на те мысли, которые должен испытывать благородный человек по отношению к беззащитному, страдающему существу.

Мысленно обругав себя, Александр, закончив обтирание, натянул на девушку одну из своих нижних рубашек и отнес ее на лежанку, сверху укрыв своим плащом. Положил ей на лоб холодный компресс и, как научил его доктор, влил в рот с ложечки немного водки. Что делать дальше с больной, граф не знал. Печка уже остывала, он подбросил в нее пару поленьев и дождался, пока они разгорелись. Поужинав хлебом, Александр отхлебнул водки из бутылки, стоящей на столе, и стал устраиваться на ночлег.

Молодой человек растянулся на лавке, где раньше лежала незнакомка, и постарался заснуть. Лежать было жестко и холодно. Он встал, чтобы проверить свою подопечную, и увидел, что ту колотит озноб. Он выругался, не зная, что делать. Накрыть ее было больше нечем, а ее одежда была еще совершенно сырая. Оставалось одно: греть ее своим телом. Александр залез на печку, лег рядом с девушкой, устроил ее голову на своем плече и обнял. Он тут же понял, что участь замерзнуть этой ночью ему не грозит. Девушка горела как в огне. Граф прижался к ней всем телом, пытаясь унять ее озноб. Постепенно ему это удалось, больная перестала дрожать и затихла. А его эти объятия взбудоражили так, что он не мог заснуть всю ночь. Разыгравшееся воображение рисовало ему обольстительные сцены с незнакомкой, и ему приходилось с усилием отгонять от себя грешные мысли. Тогда он начинал размышлять, кто такая эта загадочная девушка и как она оказалась под проливным дождем на окраине маленького села на новой Калужской дороге. Александр пытался представить, как она выглядела до этого ужасного избиения, но у него ничего не получалось. Наконец, под утро граф задремал, и ему снилась девушка с лицом, закрытым золотистыми кудрями, она жарко обнимала его, сливаясь с ним в страстных ласках, и наслаждение, которое ему дарила незнакомка, было фантастически прекрасно.

…Елена ходила в черном тумане, и ей было бесконечно холодно. Холод сводил княжну с ума, даже сердце ее совсем заледенело. Она поняла, что умирает и никогда уже не выйдет на свет из этого черного туманного ледника. Но вот кто-то добрый протянул руку и обнял ее. Девушка поняла, что это ее спаситель, он вернет ее к жизни, и прижалась к нему. Объятия становились все крепче, и они дарили ей какое-то приятное чувство, как будто пузырьки воздуха вскипали в ее крови, как в бокале с шампанским. Девушка прижалась к спасителю сильнее и обняла его. В ответ теплые руки начали нежно гладить ее спину. Елена открыла глаза и увидела серый свет раннего осеннего утра в маленьком окошке крестьянской избы. Она лежала на теплой лежанке русской печки в объятиях молодого красивого офицера в мундире кавалергарда, обнимая его за шею. Блестящие зеленые глаза молодого человека были открыты и с каким-то странным выражением смотрели на нее.

— Вы пришли в себя, слава Богу, — обрадовался молодой человек, также продолжая ее обнимать. — Я нашел вас вчера без памяти на дороге около этого села, вы сильно простудились и до сих пор горите. Скажите, кто вы?

Елена не спешила с ответом, она прикрыла глаза, не в силах вынести яркий блеск его зеленых глаз, но и отпускать шею, которую она обнимала, ей тоже не хотелось, а хотелось прижаться к этому мужчине и никогда больше с ним не расставаться. Странное ощущение не покидало девушку, и казалось, что это мгновение не имеет ни прошлого, ни будущего, а важно только то, что происходит сейчас. Княжна подумала, что она чувствует то же, что и люди, жизнь которых закончилась. Совсем неважно, что было раньше и впереди ничего уже больше не будет — наверное, она умрет…

Елену саму поразило, насколько равнодушно она подумала об этом, но сейчас девушка была еще жива и чувствовала теплое тело прижавшегося к ней мужчины, и это было такое блаженство, от которого она не могла отказаться. Княжна была так благодарна этому красавцу, спасшему ей жизнь, что не могла подвести его ни в чем. Подумав о необходимости быть осторожной, о том, что дядя может искать ее и что незачем заставлять ее прекрасного спасителя лгать, выгораживая непрошенную гостью, она вспомнила девичью фамилию бабушки и ответила полуправду:

— Меня зовут Елена, моя бабушка была графиня Солтыкова. Мне нужно добраться до столицы. Помогите мне найти моего коня, и я уеду.

— Вы не можете сразу уехать, вас осматривал доктор и сказал, что у вас, скорее всего, ранняя стадия воспаления легких. У вас сильный жар, вечером вас колотил озноб, пока я не согрел вас своим телом. В этой избе даже нечем вас укрыть, только мой плащ и я, — объяснил Александр. Он заглянул в васильковые глаза, смотревшие на него, и улыбнулся. — Но позвольте и мне представиться. Я граф Александр Василевский, адъютант генерала Милорадовича, мы находимся в деревне Величково, недалеко от Малоярославца. Может быть, вы расскажете мне, что с вами случилось и куда вы ехали?

Елена снова опустила голову на плечо Александра и задумалась. Она ничего не хотела говорить о дяде и его преступлениях, это дело касалась только ее, поэтому она, помолчав, сказала:

— Простите, ваше сиятельство, я не могу сказать вам, кто меня избил и почему. Это дело чести семьи, а доехать я хотела до Малоярославца, чтобы там переночевать и двинуться дальше. Через три дня пути по этой дороге есть имение моих знакомых, в котором я хотела передохнуть и переодеться опять в женское платье, а оттуда на почтовых лошадях добраться до столицы.

— Но там, где находится это имение, сейчас стоят французы. Правда, они уходят из Москвы, мы несколько дней назад не пропустили их по старой Калужской дороге. Теперь они переходят на нашу дорогу, скоро французская армия появится здесь. Вы не смогли бы проехать мимо них, даже если бы были здоровы, — объяснил граф, с жалостью глядя на Елену. Он увидел, как слезы заструились из глаз девушки.

— Ну, не нужно плакать, я что-нибудь придумаю. Это ваше имение — оно находится близко от нашей дороги или с нее нужно сворачивать, и в какую сторону?

— Оно довольно далеко, нужно свернуть направо и ехать пару часов, — всхлипывала Елена, она не вытирала слез, потому что не могла себя заставить разомкнуть руки, обвивающие шею своего спасителя. Ей казалось, что она опять провалится в холодный черный туман, если сделает это.

— А на старую Калужскую дорогу из этого имения можно выехать? — спросил Александр. Он сам протянул руку и осторожно вытер слезы на щеках девушки.

— Да, имение находится посередине между этими двумя дорогами и можно выехать на любую из них.

— Значит, как только спадет жар, я отправлю вас по старой Калужской дороге, там больше вероятности, что вы не столкнетесь с французами. Они свернули с нее у села Троицкое, а это на двадцать верст ближе к Москве, чем ваше имение. Теперь вам нужно хотя бы немного выздороветь, чтобы можно было ехать в коляске.

Елена как сквозь сон слушала бархатный баритон, произносивший нужные слова, и она даже понимала их, но ее отвлекал зов тела, по которому растекались доселе неведомые теплые волны, рождающиеся внутри. И ее сознание как будто раздвоилось. В ней было две девушки: одна слушала своего спасителя, обещавшего ей доставить ее туда, куда она хочет, а другая думала о том, что раз она так обезображена, ни один мужчина не захочет сделать ее своей, тем более этот красивый, как античный бог, зеленоглазый граф. Сейчас она все отдала бы, чтобы вернуть свою красоту и предложить ее своему спасителю, пусть всего на один раз, но это счастье осталось бы с ней навсегда в ее холодной жизни, посвященной мести. Увлекаемая этими мыслями, княжна инстинктивно прижалась к Василевскому всем телом. Молодой человек хрипло застонал, и Елена почувствовала, как в ее живот уперлась твердая плоть.

Тетушка Арапова на следующий день после ее восемнадцатого дня рождения просветила девушку о взаимоотношениях мужчины и женщины, достаточно подробно остановившись на всех их особенностях. Поэтому девушка поняла, что ее спаситель не остался равнодушным к ее немому призыву. Все воспитание предыдущих лет, все истины, которые вкладывали в ее сознание мать, бабушка и тетушка, до этого составлявшие прочный фундамент ее принципов, таяли у нее на глазах, как песчаный замок, построенный младшими сестрами на берегу пруда в Ратманово, когда Лисичка, шутя, прорыла канал и подвела под него воду. Побывав на краю смерти, Елена сбросила с себя весь нравственный багаж, который должен был служить ей в долгой счастливой жизни, и раз этой жизни для нее больше не было, она, перешагнув невидимую нравственную черту, честно посмотрела в глаза своего спасителя, где уже горел огонек страсти, и попросила:

— Я, может быть, не выживу, и, наверное, это будет единственный раз в оставшейся мне жизни, пожалуйста, если я тебе не противна, будь со мной, — попросила она.

Княжна не заметила, как перешла с молодым человеком на «ты», и ее не волновало, что он о ней подумает, она хотела только одного: стать женщиной в объятиях этого полубога в кавалергардском мундире, спасшего ее жизнь. Александра поразила честность и открытость девушки. Никогда еще в своей жизни он не получал такого прямого и недвусмысленного предложения от благородной женщины, ведь в том, что Елена принадлежит к аристократической семье, он не сомневался с самого начала, а ее слова только подтвердили это. На ее пальце не было обручального кольца, но это ни о чем не говорило, ведь она путешествовала, переодевшись мужчиной. Наверное, ему следовало быть более осторожным и, отодвинувшись от Елены, перевести все в шутку или мягко отказать ей, но он не мог ничего с собой поделать. Ночь, проведенная в мечтах рядом с незнакомкой, и сон, полный фантастических наслаждений, не позволили ему поступить так, как подсказывала совесть. Не размыкая объятий, он посмотрел в глаза девушки, потом наклонился и поцеловал нежным легким поцелуем ее разбитые губы.

— Тебе не больно? — задав вопрос, он поцеловал еще раз, уже смелее.

Губы Елены раскрылись ему навстречу и розовый язычок, как будто не веря, коснулся его верхней губы. От этого прикосновения страсть опалила Александра, огненная волна прокатилась по его телу. Ему до боли захотелось Елену, он тоже был на войне, и тоже мог сложить голову в следующем бою, может быть, это была последняя женщина, встретившаяся на его пути, и она просила его быть с ней. Желание было таким сильным, что граф уже больше ни о чем не думал, а быстро разделся и снова прижал к себе горячее тело.

— Ты уверена? — он хотел остановиться, но его вопрос утонул в поцелуе, а Елена страстно отвечала ему.

Он стянул с нее рубашку и начал гладить нежное тело легкими движениями, боясь причинить боль. Кожа девушки была на ощупь упругой и шелковистой.

— Тебе нигде не больно, когда я касаюсь тебя? — заботливо спросил он.

— Нет, не больно, а очень хорошо, — прошептала Елена.

Она сама не понимала своих ощущений, волны огня, закручиваясь внутри нее, поднимали ее как будто все выше и выше к небу, а когда Александр, оторвавшись от губ девушки, начал целовать нежный розовый сосок, наслаждение стало таким сильным, что она закричала. Еле сдерживающийся граф, подстегнутый реакцией девушки, рукой раздвинул теплые складки ее лона и погладил его. Елена выгнулась ему навстречу и застонала, страсть бушевала внутри нее, колотила ее мелкой дрожью.

— Пожалуйста… — выдохнула она.

Он прижался губами к ее полураскрытому рту и вошел в тугое лоно.

Елена вела себя так страстно, что Александр даже не задумался о том, что она могла быть девственницей, когда же он почувствовал, что разорвал преграду, и она дернулась, вскрикнув от резанувшей ее боли, он замер в нерешительности. Но через мгновение девушка сильнее прижалась к нему, приглашая продолжать, Александр начал движение, и она подхватила его ритм. Несколько мгновений спустя страсть, туго скрутившаяся внутри нее как пружина, развернулась и рассыпалась множеством переливающихся искр, Елена закричала от наслаждения и услышала хриплый стон партнера. Он придавил ее своим телом к лежанке, и у своей груди княжна слышала сильные удары мужского сердца.

Александр перекатился на бок, прижал девушку к себе, положив подбородок на ее макушку, и замер. Впервые за последние месяцы Елена была действительно счастлива. Если бы было можно не размыкать эти объятия, она отдала бы все на свете за это. И хотя был долг, который звал княжну от ее прекрасного спасителя, она разрешила себе еще хотя бы на день остаться со своим первым и единственным мужчиной.

Александр лег с ней рядом и, устроив головку девушки на своем плече, крепко обнял. Молодой человек чувствовал себя так, словно какой-то узел, завязанный в его жизни, судьба разрубила, взяв на себя все решения. Он был близок с девушкой благородного происхождения, взял ее невинность — пусть случайно, но это ничего не меняло. Решение теперь было единственным: он должен был сделать предложение. Помолчав, граф тихо спросил:

— Почему ты мне не сказала, что у тебя еще не было мужчины?

— Я боялась, что ты меня не захочешь, ведь я обезображена, не хотела давать тебе лишний повод для сомнения, — честно ответила ему Елена.

— Просто я был бы осторожнее, больше это ни на что не повлияло бы, я хотел тебя всю ночь, пока обнимал, никак не мог заснуть, — объяснил Александр и поцеловал приоткрытые губы девушки. — Что мы теперь будем делать?

— Я останусь с тобой на завтрашний день, если ты еще этого хочешь, а потом ты отправишь меня по той дороге, которую выбрал, в имение моих друзей.

— Я не об этом тебя спросил, — возразил Александр, заглянув в сапфировые глаза. — Я хочу спросить, если мы оба выживем, ты выйдешь за меня замуж?

— Ты не должен этого делать! — воскликнула девушка, и на ее глаза навернулись слезы, — ты не обязан жениться, только потому, что лишил меня девственности, я сама тебя попросила.

— Это неважно, кто предложил первым, важно, что мы были вместе, и нам было очень хорошо — в нашем кругу бывает гораздо меньше оснований для брака. — Александр улыбнулся и стал губами собирать слезы с ее ресниц.

— Нет, я никогда больше не буду красивой, а ты не должен стыдиться своей жены, — с отчаянием заявила Елена.

Александр внимательно осмотрел лицо девушки. Оно было еще опухшим и темным от синяков, но сквозь отек уже проступили высокие скулы и нежный подбородок. Бугристые болячки подсохли и скоро должны были отвалиться, все было не так уж и плохо.

— Уверяю тебя, никаких следов не останется, ты напрасно волнуешься. Но вот что я тебе скажу, дорогая: если ты примешь мое предложение, я сейчас же попрошу генерала отпустить меня на один день и вернусь к тебе, на эту лежанку, а если ты мне отказываешь, то, как человек чести, я ухожу на службу, а ты останешься здесь одна. Ну, принимай решение, — потребовал граф, удивляясь сам, почему ему так важно, чтобы она согласилась.

Елена в растерянности закрыла глаза, ведь она знала, что даже если останется в живых, еще три года ее жизнью будет распоряжаться дядя, а он никогда не даст согласия на этот брак, но с другой стороны, она сбежала из дома и не собиралась туда возвращаться… Неизвестно, сколько времени продлится война и как сложится ее жизнь, которая сейчас неслась без руля и ветрил… Княжна по-прежнему была уверена, что будущего у нее нет, но ей так хотелось поверить в возможность счастья, хотя бы помечтать о том, что она сможет навсегда быть с Александром! И приказав разуму замолчать, девушка дала волю своему сердцу и разрешила себе эту надежду на счастье. Елена открыла глаза и сказала:

— Это огромная честь для меня, граф Василевский, я буду вашей женой.

— Надеюсь, это — последний раз, когда ты обращаешься ко мне на «вы», — заявил обрадованный молодой человек и прижался к губам своей невесты.

Поцелуй графа становился все горячее, а Елена отвечала жениху со страстью, опять захватившей ее. Теперь он уже не спешил, а медленно и долго целовал по очереди розовые соски, потягивая и покусывая их, наслаждаясь бурной реакцией девушки. Жених ласкал губами каждый кусочек ее тела, он уже не видел темных пятен синяков, а ощущал только шелковистую упругую кожу. Когда граф прижался губами к ее лону, Елена закричала в экстазе, сотрясаясь в сладкой дрожи страсти, и он, накрыв тело невесты своим, начал входить в нее медленными движениями, растягивая удовольствие, делая его все более изысканным. Пика страсти они достигли вместе, Александр поймал губами гортанный крик милой и застонал, яркость наслаждения, которое он получил с этой неопытной молодой девушкой, была поразительна.

Обнимая гибкое тело, доставившее ему столько радости, граф не мог понять, как девушка, не имевшая до этого никакого опыта, смогла так зажечь его кровь. Никогда еще за всю свою бурную жизнь он не испытывал такого восторга, обладая женщиной. Молодой человек решил, что, наверное, так получилось из-за войны. Может быть, душа боится, что это случилось в последний раз, но это обладание было великолепно — наверное, повторить подобное будет невозможно.

Вспомнив, что его невеста больна, Александр потрогал ее лоб, он был горячим, но уже не таким пылающим, как вчера.

— Попробуй поспать, — предложил он, — а я постараюсь отпроситься на службе.

Спрыгнув с лежанки, молодой человек обтерся холодной водой из кадушки, стоящей в сенях, и быстро оделся. Раздув угли, он подбросил в печь пару поленьев и, убедившись, что они начали разгораться, проверил одежду Елены. Одежда девушки высохла. Граф аккуратно положил ее на лежанку рядом с задремавшей невестой и написал рапорт генералу Милорадовичу о том, что просит освободить его на один день от службы для поправки здоровья. Он прошел в избу, в которой расположился штаб. Генерал со вчерашнего дня еще не вернулся из ставки под Тарутино, где Кутузов собирал военный совет. Денщик не знал, вернется ли он сегодня, но обещал передать рапорт, если командир приедет.

Александр быстро, чтобы не встретить никого из офицеров, прошел огородами к своей избе, закрыл дверь на импровизированный засов и залез на теплую лежанку. Он обнял спящую Елену и закрыл глаза. Необычные чувства охватили молодого человека: нежность, сострадание и ответственность за эту милую девушку, все эти чувства впервые появились в его душе, и, самое удивительное, что это его радовало. Там, где и предположить не мог, граф нашел честную, благородную и такую желанную невесту, с которой хотел бы остаться на всю жизнь, и, не прикладывая никаких усилий, выполнил обещание, данное дяде.

День, который жених и невеста провели вместе, оказался счастьем для них обоих. Они ели ржаной хлеб и пили водку, по очереди отхлебывая из горлышка бутылки, но практически все время провели на теплой лежанке русской печи в объятиях друг друга. Их страсть разгоралась все жарче. Елена тоже стала ласкать своего жениха, и, увидев, что ее нежные прикосновения и поцелуи вызывают у него бурную реакцию, обрадовалась и осмелела. К вечеру это уже были равные партнеры, нежные, раскованные и горячие. Когда поздно ночью Александр поцеловал лоб мгновенно заснувшей в его объятиях невесты, он удивился: лоб был холодный, как будто страсть выжгла в Елене болезнь.

Граф перекрестился, помолился за ее здоровье и попросил у Бога сохранить им обоим жизнь и соединить их после войны. Та истовость, с которой он молился, удивила молодого человека, и, посмотрев на кудрявую головку, лежащую на его плече, он понял, что теперь его сердце занято, скорее всего, навсегда. Александра даже не очень волновало, что испытывает к нему невеста, ведь его чувство было так сильно, что казалось, его хватит на двоих.

«Похоже, что на дорогах войны мне повстречалась любовь. Интересное обличье она приняла в моем случае. Такого уж точно ни у кого не было», — подумал граф.

Это открытие порадовало его, молодой человек улыбнулся, потом провалился в сладкую дрему и заснул.

Утром Александр доехал до Малоярославца и за баснословные деньги купил легкую коляску и лошадь. Вернувшись к полудню, он застал Елену одетой. Она сидела у окна и о чем-то думала. Увидев его, девушка встала.

— Ну что, нам пора прощаться? — грустно спросила она.

— Да, дорогая, я привез лошадь и коляску. Кузьма возьмет твоего и своего коня, меняя лошадей можно ехать с краткими остановками. Если французов на дороге не будет, ты доедешь за два дня. А теперь прошу тебя, дай мне правую руку, — попросил граф. Он снял с пальца кольцо с гербом князей Понятовских, вырезанным на светло-лиловом аметисте, и надел его на безымянный палец невесты. — Перед свадьбой отдадим ювелиру уменьшить, а пока пусть оно просто будет у тебя.

Александр прижал девушку к своему сердцу и поцеловал.

— Где мне тебя искать? — спросил он.

Елена протянула ему адрес графини Савранской, у которой она собиралась жить в Санкт-Петербурге.

— Я буду ждать тебя там. Приезжай за мной, когда кончится война, — попросила она, поцеловала кольцо и прижалась к жениху.

Граф крепко обнял девушку и ясно понял, что сейчас теряет самое дорогое, что есть в его жизни. Но разум говорил, что медлить больше нельзя, война наступала на них, грозя забрать их жизни. Александр вздохнул и отпустил девушку.

— Пора, пойдем. Кузьма ждет нас во дворе. Ты найдешь поворот, на котором нужно сворачивать к имению? — спросил он, открывая перед ней дверь.

— Да, я хорошо помню оба поворота в имение и не перепутаю.

Елена села в коляску, а он поверх плаща закутал ее в их лоскутное одеяло. Последний раз Александр поцеловал невесту и прижался лбом к ее руке, растягивая муку прощания. Но время вышло, он выпрямился и оглядел коляску. Кузьма сидел на облучке, Ганнибал и рослый чалый конь были привязаны сзади. Александр дал знак трогать, коляска выехала со двора и через пару минут скрылась за поворотом, он еще немного постоял на крыльце и пошел в дом. Скоро предстоял бой с основными силами Наполеона, но графа больше не волновала собственная судьба, он беспокоился только за свою невесту и молил Бога, чтобы Елене по пути не встретились французы.

Кузьма спешил вернуться в полк до подхода врага, поэтому гнал, останавливаясь только затем, чтобы перепрячь коней. Его не пугал даже холодный дождь, зарядивший снова, как только они проехали Малоярославец, и ливший двое суток без остановки. В ногах Елены лежало несколько мешков, которыми он по очереди накрывался от дождя. Девушка сидела внутри коляски, но холод и сырость были такими, что она совершенно продрогла. Когда через двое суток ночью они подъехали к широкому мраморному крыльцу Марфина, княжна уже снова пылала в жару. У нее хватило сил только на то, чтобы войти в вестибюль. Пройдя несколько шагов по мраморному полу родного дома, девушка потеряла сознание.

Лакей, открывший Елене дверь, побежал за управляющим. Иван Ильич с ужасом узнал в плохо одетом избитом парнишке старшую дочь светлейших князей Черкасских. Он велел слугам отнести девушку в ее спальню, приставил к ней двух горничных, а сам срочно послал в село Троицкое за единственным доктором, оставшемся во всей округе.

Управляющий забрал у Кузьмы Ганнибала и отпустил драгуна, дав ему рубль за труды. Кузьма бросил коляску и ускакал обратно, к счастью, он не узнал, что болезнь снова настигла Елену, и, вернувшись к графу Василевскому, рассказал только, что они благополучно доехали.

Доктор, приехавший рано утром в Марфино, послушал княжну и услышал хрипы в дыхании. Он сказал, что у девушки воспаление легких и посоветовал лечить ее теплом и травами. Княжна была молодой и сильной, и врач надеялся, что она поправится. Елена металась в бреду, а две горничные днем и ночью меняли ей компрессы, обтирали горячее тело и поили, вливая воду в рот с ложки. Пока улучшений не было.

Но это была не самая большая беда, свалившаяся на бедного Ивана Ильича. Через два дня после того, как в Марфино приехала Елена, в имение вошли французы.

Глава 4

Сильно поредевший после битвы под Бородино полк конных егерей французской императорской гвардии занял Марфино и сделал его своей штаб-квартирой. Командир егерей полковник де Сент-Этьен лично от императора Наполеона получил задание охранять от русских партизанских отрядов обозы, отправляемые из Москвы, а потом замкнуть строй отходящих французских полков, составив арьергард Великой армии.

Марфино, большое и еще не разграбленное имение, лежащее между двумя стратегическими дорогами, идеально подходило для решения этой задачи, поэтому, когда разведчики доложили о нем, полковник, не раздумывая ни минуты, отдал полку приказ выступать и занять Марфино.

Огромный трехэтажный бело-голубой барский дом, украшенный мраморными колоннами, как будто парил на фоне тяжелого осеннего неба.

— Какая роскошь, прямо маленький Версаль, — восхитился маркиз Арман де Сент-Этьен, воспитанник императора Наполеона, никогда в глубине души не забывавший, что его крестной матерью была сама последняя хозяйка королевской резиденции прекрасная Мария-Антуанетта.

Его семье до революции принадлежала половина Бургундии, и его мать, урожденная итальянская принцесса, всегда говорила, что маркиз де Сент-Этьен сделал ей честь, попросив ее руки у отца, короля бедного южно-итальянского королевства, несмотря на то, что принцесса Мария-Симонетта была самой красивой девушкой королевства, а род ее восходил к Карлу Великому. В царствование Людовика XVI отец Армана, один из близких друзей короля, пользовался большим влиянием при дворе благодаря своему уму и отменному политическому чутью, а вина «Шабли», поставляемые с его виноградников к королевскому столу, делали это влияние еще более прочным. Матушка Армана приходилась дальней родственницей королеве Марии-Антуанетте. Их знакомство, начавшееся как формальное общение особ королевской крови, переросло в верную дружбу, продолжавшуюся много лет и закончившуюся для обеих несчастных женщин на эшафоте. Сам маркиз, к счастью для него, не дожил до этого ужасного события, а был убит ревнивым мужем на дуэли за два года до падения монархии, оставив своего единственного пятилетнего сына наследником огромного состояния и главой древнего рода, происходившего от герцогов Бургундских.

У отца Армана было шесть сестер, благодаря красоте и богатому приданому сделавших прекрасные партии. Их многочисленное потомство приходилось мальчику кузенами и кузинами, и поместья его отца в Боне и Шабли, его дома в Париже и Дижоне всегда были полны веселых детских голосов и воркования женщин. Сам маркиз относился к этому философски, а молодая маркиза, выросшая в большой итальянской семье, всячески это приветствовала и поощряла. Но революция кровавой косой прошлась по богатой и дружной семье Армана: все его тетки и их многочисленные дети, пытавшиеся спрятаться от гонений, были кем-то выданы и погибли, казненные на гильотине, сожженные крестьянами в своих имениях, убитые чернью на улицах восставшего Парижа. В живых остались только Арман, да один из его двоюродных братьев барон де Виларден, успевший уехать в Лондон в свите графа Прованского. Двенадцатилетнего Армана мать тайком отдала своему дальнему родственнику канонику аббатства Сито в Боне, но спустя три года революционные горожане разрушили и этот монастырь. Старый каноник был убит на глазах юноши, а ему только случайно удалось бежать.

Скитаясь по югу Франции, перебиваясь случайными заработками и голодая, Арман решил пробираться к семье своего деда в Италию. На этом пути судьба привела его в район боевых действий, которые тогда вела французская армия против Сардинского королевства. Случайно попавший в лесу на место боя, где авангард французского полка, попавший в засаду, отбивался от многократно превосходившего его по численности противника, он увидел смертельно раненного знаменосца, спасавшего знамя полка. Солдат, умирая, попросил подбежавшего к нему юношу передать знамя генералу Бонапарту и сказать тому, что честь полка спасена.

Арман обещал выполнить просьбу умирающего и через несколько дней добрался до ставки генерала и добился, чтобы его провели к Бонапарту. Он выложил окровавленное знамя, снятое с древка, на стол генерала и передал ему слова умирающего солдата.

— Что же, ты поступил как солдат, — признал генерал Бонапарт, смерив юношу пронзительным взглядом жестких голубых глаз, — ты заслужил награду. Кто ты?

— Меня зовут Арман, — юноша замолчал, но потом гордость взяла верх над осторожностью, и он продолжил: Де Сент-Этьен, я из Бургундии.

Генерал с интересом осмотрел оборванную одежду юноши, потом внимательно вгляделся в его лицо.

— Маркиз де Сент-Этьен? Так будет правильнее? — приподняв бровь, Бонапарт ожидал ответа.

Арман молчал, зная, что своим ответом он подписывает себе смертный приговор.

— Не забывай, что я родом с Корсики, а прекрасную Марию-Симонетту на этом острове все знали так же хорошо, как в королевстве ее отца. А ты очень на нее похож.

Генерал улыбнулся, и его худое с резкими чертами лицо разительно изменилось, став красивым и обаятельным.

— Да, это правда, — признал Арман, гордо вскинув голову. — Я маркиз де Сент-Этьен, и принцесса Мария-Симонетта — моя матушка.

— И что делает сын прекрасной Марии-Симонетты в итальянском лесу? — Бонапарт говорил дружелюбно, и юноша потянулся к нему, попав под обаяние молодого генерала.

— У меня больше нет никого из родных, я хотел дойти до владений моего деда, может быть, там я кому-то буду нужен.

— Француз должен служить своей стране! — заявил Бонапарт, взял перо и, написав несколько строк на листе бумаги, запечатал письмо и протянул Арману.

— За героический поступок капрал французской армии Арман Сент-Этьен отправляется на обучение за казенный счет в Национальное военное училище в Ла-Флеше! Вы все поняли, капрал?

Впервые за долгие годы полного одиночества и беспросветной нужды человек посмотрел на Армана с уважением и добротой и принял участие в судьбе никому не нужного гонимого сироты. Истосковавшееся по любви сердце юноши распахнулось навстречу генералу Бонапарту, приняв его навсегда и не рассуждая.

— Благодарю вас, мой генерал! Если будет нужно, я отдам за вас жизнь, только скажите! — воскликнул юноша, прижимая конверт к груди.

Бонапарт вызвал адъютанта и, велев ему проследить, чтобы Армана обмундировали и отправили во Францию на учебу, отпустил обоих.

Спустя четыре года молодой лейтенант Сент-Этьен был зачислен в полк конных егерей французской гвардии, и который через восемь лет возглавил в чине полковника. Бонапарт не забывал своего протеже, и, убедившись в его личной храбрости и благородстве, приблизил к себе.

Став императором, Наполеон предложил всем аристократам, желающим служить новой династии, возвращаться во Францию. В обмен на верность они могли получить имущество своей семьи, при условии, что оно не было приобретено новыми владельцами с торгов во времена якобинцев и директории.

Арману повезло, его многочисленные имения в Бургундии соседствовали с монастырскими землями. Монастыри разгромили, и их земли продавались первыми. Но не нашлось достаточного количества желающих выкупить эти участки, они так и остались наполовину нераспроданными, так что земли Армана местная префектура даже не стала выставлять на торги. Дома его разграбили, виноградники были заброшены, но других хозяев у имущества не было. Поэтому первым, кому император возвратил все его имущество в Бургундии, был воспитанник императора маркиз де Сент-Этьен. После победы под Аустерлицем, где Арман проявил чудеса храбрости и блестяще провел атаку своих егерей на позиции русско-австрийской армии, смяв каре противника, в награду от императора Наполеона он получил дворец своего отца в Фонтенбло и дом их семьи в Париже на улице Гренель.

Тогда же император, обожавший устраивать выгодные браки, начал искать маркизу невесту, но все предлагаемые девушки Арману не нравились, и император оставил своего воспитанника в покое. Перед началом русской кампании он вызвал молодого человека к себе и показал ему несколько донесений из Лондона, написанных министру внешних сношений Франции Талейрану агентом по имени Виларден. Наполеон сообщил маркизу, что его двоюродный брат барон де Виларден, много лет считающийся другом графа Прованского, на самом деле шпион Талейрана. Талейран держит его за горло тем, что хранит доносы барона на всех его многочисленных родственников, которых тот выдавал, чтобы со временем остаться единственным наследником в роду и получить имущество всех семи детей своего покойного деда.

— Смотри, Арман, погибнешь бездетным — исполнишь мечту этого мерзавца, он заберет все твои виноградники и дворцы! Обещай мне, что после этой кампании ты выберешь себе невесту или согласишься жениться на той, что для тебя подберу я, — потребовал император.

— Обещаю, ваше императорское величество, — согласился Арман, которому стало противно, что он долгие годы служил мишенью для козней мерзавца.

Сейчас, подъехав к широким мраморным ступеням загородного русского дома, больше похожего на дворец, очаровавшего его красотой и величием, он снова вспомнил свой дом в Париже, дворец в Фонтенбло и свою истребленную семью.

Приказав занять под штаб главный дом имения, полковник разместил эскадроны в служебных помещениях поместья и в большом селе, расположенном за парком. Седому управляющему, с горестным лицом смотревшему на колонну верховых, въезжающих на подъездную аллею главного дома, он сказал, что усадьба останется целой, если его солдат будут исправно обеспечивать едой и фуражом для лошадей. Управляющий развел руками, показывая, что он не понимает по-французски, тогда маркиз выхватил саблю из ножен, приставил к шее управляющего и знаком указал ему на себя, на стоящих рядом офицеров и на лошадей, привязанных к кольцам коновязи. Старик закивал головой, показывая, что он понял полковника, и на шатающихся ногах пошел в сторону кухни. Скоро он вернулся в сопровождении дворовых слуг, несущих на спинах мешки с запасами из кладовых. Арман кивнул, показывая, что его поняли правильно, что он доволен, и пошел в сопровождении двух своих ординарцев осматривать главный дом.

Изнутри дом был еще великолепнее, чем снаружи. Широкая мраморная лестница с резными перилами плавной спиралью поднималась в высоком вестибюле с куполообразным потолком, с которого свисала огромная люстра из позолоченной бронзы. На первом этаже маркиз нашел большую гостиную, две столовые, зеркальный бальный зал с белыми колоннами, множество проходных комнат, значения которых он не знал, и кабинет хозяина дома. Здесь же были переходы в боковые флигели, соединенные галереями с главным домом. В одном флигеле располагалась кухня и подсобные помещения, а другой, видимо, был гостевым, поскольку все три этажа в нем занимали спальни: на первых двух — роскошные, для знатных гостей, а на третьем — простые, для прислуги и сопровождающих лиц.

Все убранство комнат — мебель, ковры, зеркала, люстры — говорило опытному глазу, что хозяева имения были очень богаты, а хозяйки дома в нескольких поколениях отличались отменным вкусом. Поскольку мебель, украшавшая дом, была, в основном, французской, Арман отметил отлично подобранные отделанные золотом драгоценные гарнитуры времен регентства и Людовика XV, великолепно сохраненные, с новой обивкой, повторявшей подлинные рисунки. Их оттеняла своей обманчивой простотой более массивная и строгая мебель в стиле классицизма, украшенная темной бронзой. Гардины, ковры, лежащие на узорном паркете, зеркала в позолоченных рамах и, конечно, роскошные хрустальные люстры и светильники — все в интерьерах было подобрано с изящной гармонией.

Но больше всего его заинтересовали портреты хозяев. В гостиной над камином висел большой портрет голубоглазой красавицы в белоснежном парике, одетой в вишневое платье, расшитое серебром, бывшее в моде лет шестьдесят назад. За спиной дамы стоял очень высокий красивый мужчина в красном с золотом камзоле и с лентой через плечо. Красавица смотрела гордым взглядом победительницы, приподняв одной тонкой белой рукой пышную юбку, а другой изящно указывая на приколотый к груди усыпанный бриллиантами маленький женский портрет. Арман решил, что дама, скорее всего, была фрейлиной русской императрицы и давно умерла, это — бабушка или прабабушка нынешних хозяев.

В столовых он нашел портреты хозяев дома еще более ранней поры — такие наряды носили почти век назад. Но в кабинете он увидел большой портрет одетой в современное платье хрупкой молодой женщины с большими чуть раскосыми серыми глазами, которая в окружении четырех девочек разного возраста стояла на фоне дома, по которому он сейчас ходил. Только портрет был сделан летом, и цветники на террасах, сейчас зияющие черными квадратами вскопанной земли, буйно цвели, переливаясь яркими красками. Девочки, все совершенно очаровательные, были одеты в разноцветные платья, оттеняя простое белое одеяние своей матери. Портрет производил потрясающее впечатление, видимо, художник сам попал под обаяние этой чудесной женщины с красивыми дочками, и написал их с нежностью и восхищением.

Арман подошел ближе и стал рассматривать лица детей. Старшая девочка лет двенадцати с золотистыми волосами, большими темно-голубыми глазами и тонкими чертами лица напоминала даму с портрета в гостиной, а ее сестра с яркими зелеными глазами была нежной копией кавалера этой дамы. Малышка, прижавшаяся к ногам женщины, раскосыми серыми глазами напоминала мать. Только четвертая девочка, совсем светлая блондинка с необыкновенными янтарными глазами ни на кого не была похожа.

— Как полезно смотреть на портреты. Наши хозяева имеют четырех дочерей. Одна похожа на бабушку, другая — на дедушку, а третья — на мать. Очень приятно познакомиться. — Маркиз шутливо поклонился даме на портрете и пообещал: Я постараюсь не злоупотребить вашим гостеприимством. В вашем доме будут жить только офицеры.

Он прошел в бальный зал, где его ждали офицеры полка, и обратился к ним:

— Господа офицеры, в этом доме живет семья, где имеются четыре юные дочери и милая мать. Прошу вас занять спальни правого флигеля, они очень комфортабельны и мы будем все вместе, что важно с точки зрения безопасности. Обедать мы будем здесь, в столовой, а заседания военного совета предлагаю проводить в кабинете хозяина — это все здесь, на первом этаже. Я не запрещаю вам брать себе в качестве трофеев любые понравившиеся вещи, но прошу воздержаться от вандализма и ничего не портить. Как самая галантная нация Европы, уходя, мы оставим этот дом женщинам, которым он принадлежит, неоскверненным. А сейчас выбирайте комнаты во флигеле, я занял первую по коридору на втором этаже, остальные — ваши.

Он отпустил офицеров и направился на кухню, определить, на сколько человек в ней можно готовить, но услышал за спиной топот каблуков. Его догонял один из двух его ординарцев, которых он отправил осматривать второй этаж.

— Господин полковник, — показывая рукой наверх, сообщил ординарец, — там наверху в одной из спален лежит больная девушка, похоже, что она — хозяйка этого дома, за больной ухаживает горничная. Я попытался расспросить служанку, но она меня не понимает.

Арман пошел наверх. На втором этаже были расположены спальни хозяев и членов семьи. В другой раз маркиз с удовольствием осмотрел бы их, но ординарец вел его в конец широкого коридора к самой последней комнате. Открыв дверь, он пропустил Армана вперед. В помещении царил полумрак. Около стены стояла испуганная девушка в одежде горничной, а на кровати, потерявшаяся под широким одеялом, лежала худенькая фигурка в белой ночной рубашке со спутанными короткими кудрявыми золотистыми волосами. Глаза девушки были закрыты, а все лицо покрывали уже проходящие желтоватые синяки, с небольшими лиловыми пятнышками. Но отека на лице уже не было и, несмотря на болячки, безобразящие лоб, скулы и рот девушки, Арман сразу узнал старшую дочь с портрета, которым он только что любовался. «Вот это сюрприз», — подумал он.

Но девушка была больна неизвестно чем, следовало найти переводчика. Полковник сделал знак горничной подойти и спросил ее:

— Чем больна ваша хозяйка? — Арман внимательно наблюдал за лицом девушки, и от него не укрылось понимание, промелькнувшее в глазах молоденькой служанки.

— Я вижу, что вы понимаете меня. Ведь вы учились французскому языку, чтобы сопровождать госпожу в путешествиях? — он спросил наугад, но понял, что попал в цель. Девушка дернулась, но заговорила по-французски.

— Раньше так и было, но когда родители княжны умерли, ее забрала бабушка, а меня оставили здесь, — пролепетала горничная, трясясь от страха.

— Понятно, не нужно бояться, я ничего плохого вам не сделаю, мои солдаты тоже вас не обидят. Вы можете и дальше ухаживать за своей госпожой. Только скажите, чем она больна, заразно это или нет?

— У барышни — воспаление легких, доктор сказал, что от переохлаждения, это — не заразно, — девушка приободрилась и говорила свободнее.

— Как зовут вашу хозяйку? — не удержался от любопытства Арман.

— Светлейшая княжна Елена Черкасская, — ответила девушка, садясь на свой стул у постели больной.

— Ну что же, значит, мы имеем Прекрасную Елену. Пусть выздоравливает, и мы посмотрим, действительно ли она так прекрасна, — заметил Арман.

Он вышел из спальни девушки и отдал строжайший приказ никому в эту комнату не входить и не беспокоить больную.

Элитный гвардейский егерский полк, которым командовал Арман, не привык выполнять черную работу, охраняя продовольственные обозы. Это было дело интендантов, но в России все было иначе. Молчаливые мрачные крестьяне не хотели ни продавать, ни отдавать продовольствие и фураж, его можно было забрать у них только силой оружия. Начиная со Смоленска, французские войска везде сталкивались с одним и тем же поведением жителей: вместо того, чтобы под давлением неприятеля отдать запасы и сохранить жизнь и имущество, русские поджигали свои дома и уходили в леса.

Арману уже пришлось воевать с партизанами в Испании, но в теплой южной стране он мог это понять, там горы круглый год могли служить убежищем местному жителю. Многочисленные пещеры, узкие горные ущелья, созданные природой как естественные укрепления, теплые южные ночи — все помогало партизанам. Но здесь люди уходили просто в леса, где ночевали без крыши над головой в холодные дождливые ночи. Скоро уже должны были ударить морозы, но русских, казалось, это нисколько не волновало. Он не понимал, как это возможно, но партизан становилось все больше и больше, и обозы с продовольствием, добытым с таким трудом, все труднее было сохранить от разорения или сожжения.

При отступлении из сгоревшей Москвы вопрос снабжения войск стал для императора таким же важным, как военные победы. В первых числах октября он вызвал своего воспитанника и поручил Арману охрану продовольственных обозов. На вывоз драгоценных продуктов и фуража за отступающей армией Наполеон дал ему три недели, после чего егерский полк должен был прикрывать отступление армии, отражая атаки авангарда русских.

Каждый день отряды егерей выезжали на помощь интендантам, сопровождая обозы и отбивая атаки партизанских отрядов. Эти ежедневные стычки изматывали Армана, его егеря несли потери. Большое здание школы в Марфино он занял под лазарет, и количество раненых только увеличивалось. Две изнуряющие недели уже прошли, осталась еще одна, пока французская армия завершит запланированный императором переход, и он будет свободен. Двигаться в походном строю, вести бои с регулярными войсками — вот почетная миссия солдата, которую полковник привык выполнять с честью, и к которой стремилась его душа, но в последние дни он ловил себя на странной мысли, что ему будет очень жаль покидать Марфино.

У маркиза появилась сладостная привычка каждый вечер заходить в комнату больной княжны и смотреть на то, как меняется ее лицо. Отек полностью спал, и стала видна изящная форма лица с высокими скулами, нежным легким подбородком и гладким белым лбом с высокими дугами тонких темно-коричневых бровей. Синяки, покрывавшие кожу темными разводами, и уродливые болячки полностью сошли, и теперь лицо было белоснежным, а иногда, когда лихорадка, трепавшая девушку, усиливалась, на щеках появлялись яркие розовые пятна. Это лицо оказалось таким прекрасным, что Арман не мог заставить себя оторваться от него. Он придумывал разные поручения горничной, дежурившей у постели больной, чтобы отправить ее из комнаты и остаться наедине с этим спящим ангелом.

Вчера вечером маркиз приказал управляющему привезти к нему доктора, который лечил девушку, чтобы из первых рук узнать о состоянии ее здоровья. Испуганный доктор, неплохо говоривший по-французски, рассказал полковнику, что девушку лечат отварами трав, обтирают, снимая жар, постоянно дают воду, чтобы не было обезвоживания организма. Доктор надеялся на юный возраст княжны и ее здоровое сердце. Кризис должен был наступить в ближайшие день-два, и если княжна его переживет, то должна быстро пойти на поправку.

Сегодня день выдался для егерей очень тяжелым. Пока один их отряд благополучно отконвоировал обоз на сборный пункт, второй отряд попал в засаду, устроенную партизанами. Арман потерял двоих убитыми, и шесть человек было ранено. Мельница, которой французские интенданты пользовались уже неделю, была подожжена русскими и сгорела вместе с зерном и мукой, предназначенными к отправке, и он еле успел вывезти с места боя шесть телег, нагруженных утром. Последняя неделя, в течение которой его полк должен был выполнять задание императора, могла стоить еще нескольких десятков человек. Это маркиза совсем не радовало.

Наконец, они выехали на аллею, ведущую к главному дому в Марфино, Арман пришпорил коня, все беды сегодняшнего дня вылетели из его головы, и он ничего не мог с собой поделать: его как магнитом тянуло в полутемную комнату, где лежала прекрасная бледная девушка с закрытыми глазами. Тихо постучав, он вошел в спальню, горничная, сидевшая на стуле около постели девушки, вскочила и поклонилась.

— Как сегодня здоровье княжны? — поинтересовался Арман.

Он в первый же день отдал распоряжение управляющему, чтобы около постели больной была только та горничная, которая говорила по-французски. Эта молоденькая девушка давала ему по вечерам ежедневный отчет, вот и сейчас она подробно все объяснила:

— Доктор ушел час назад, он сказал, что, скорее всего, кризис будет сегодня ночью. Жар будет все усиливаться, а потом должен совсем пройти, если все будет хорошо…

— Если она выживет… — Арман произнес то, что не решилась сказать вслух девушка. — Я скоро вернусь и тоже буду здесь сегодня ночью.

Предупредив горничную, маркиз прошел в столовую, где офицеры полка собрались за ужином. Назначив дежурных на ночь и отдав приказы на утро, он снова поднялся в спальню Елены, где поставил стул около постели и сел, внимательно вглядываясь в тонкое лицо с ярким болезненным румянцем на белых щеках.

Горничная, как приказал доктор, вливала в рот больной воду и меняла холодные компрессы на лбу. Она сказала маркизу, что ей нужно раздеть и обтереть госпожу, чтобы снять жар. Он молча кивнул ей и, повернувшись спиной, отошел к окну. За стеклом холодный осенний ветер уносил последние листья с деревьев в парке.

Арман представил, как, наверное, хорошо было в такую непогоду в этой комнате, когда ее хозяйка была здорова, и воображение нарисовало ему соблазнительную картину: княжна в постели, но не больная, а просто спящая. Теплая волна возбуждения прокатилась по телу молодого человека, изумив его самого. Он тряхнул головой, отгоняя грешные мысли, и подумал, что это — просто кощунство. Или нет?

Услышав, что горничная снова опустилась на свой стул, маркиз повернулся и подошел к постели. Дыхание Елены стало прерывистым, грудь часто поднималась, а румянец на щеках стал еще ярче. Он сел у кровати и, повинуясь внезапному порыву, взял горячую руку девушки и прижал к губам.

— Все будет хорошо, милая, ты обязательно поправишься, — пообещал он и сам поверил своим словам, потому что чувствовал: сейчас его ведет сама судьба.

Ночь тянулась бесконечно. Арман всматривался в лицо больной, надеясь увидеть признаки улучшения, но их не было: дыхание девушки оставалось таким же частым, яркие пятна по-прежнему полыхали красными розами на щеках. Уставшая горничная задремала на своем стуле, и Арман не стал ее будить. Он сам смачивал повязку в фарфоровой чаше и снова клал ее на горящий лоб Елены. Улучшения не было, но он не верил, что может потерять этого ангела, который так нежданно появился в его жизни. Маркиз вспомнил все молитвы, которым обучил его добрый каноник, спрятавший когда-то юношу от ареста в монастыре. Сжав руку девушки, он начал молиться, читая молитвы одну за другой, а когда прочитал их все, то начал снова. Молитвы принесли ему облегчение и надежду, и он читал их снова и снова, боясь, что если он остановится, то тонкая нить, протянувшаяся между ним и небом, оборвется и его ангел покинет его.

Перед рассветом, когда тьма дождливой осенней ночи начала отступать, Арман понял, что рука, лежащая в его ладонях, уже не такая горячая. Он поднял глаза и увидел, что лоб Елены покрыт испариной, а красные розы лихорадочного румянца исчезли с ее щек. Девушка тихо дышала и спокойно спала.

— Господи, спасибо тебе, — поблагодарил Арман и перекрестился, — ты спас мою жену.

Арман произнес это вслух и удивился, он понял, что это — его самое заветное желание, и он сделает все, чтобы уговорить кудрявого ангела принять предложение стать его женой. Молодой человек разбудил горничную и велел переодеть Елену в сухое белье. Поцеловав прохладный белый лоб девушки, он пошел к себе. Маркиз впервые был так счастлив с того дня, когда в последний раз видел свою мать.

Зайдя рано утром в спальню княжны, Арман убедился, что она по-прежнему спокойно спит, и жара больше нет. Велев горничной приготовить для больной куриный бульон и послать за доктором, он попрощался до вечера и выехал из Марфино во главе своих егерей.

Глава 5

Елена проснулась, когда солнечный луч, пробившийся в щелку между золотистыми шелковыми шторами, согрел ее щеку. Она лежала в своей спальне в Марфино. Княжна смотрела и не могла поверить: все было как прежде — стены, обитые кремовым шелком с золотистым рисунком, мраморный камин с полкой, уставленной фигурками дам в нарядных платьях из Мейсенского фарфора, белая с золотом французская мебель, все было так, как будто она и не уезжала отсюда шесть лет назад.

Около кровати дремала девушка в синем платье и белом переднике — так всегда были одеты горничные в Марфино. Елене показалось, что это Маша, одна из девочек, которых матушка готовила в горничные для своих дочерей. Но она не была уверена, ведь в последний раз видела Машу слишком давно. Княжна попробовала сесть на кровати, но не смогла, сил самостоятельно приподняться у нее не было. От шороха проснулась горничная. Она открыла глаза, и Елена сразу поняла, что была права: большие, как у теленка, добрые карие глаза принадлежали, конечно, Маше.

— Ваша светлость, правильно доктор сказал, что вы сегодня в себя придете! — обрадовано воскликнула горничная. — Какое счастье!

— Маша, долго я болела? — собственный голос показался Елене чуть слышным, а язык был шершавым, как кора дерева.

— Ой, ваша светлость, две недели вы в лихорадке лежали, а вчера доктор сказал, что кризиса ночью ждать надо, так полковник всю ночь около вас просидел, молился по-своему несколько часов, руку вашу держал и ушел только тогда, когда жар спал, и вы заснули.

— Подожди, какой полковник? — удивилась Елена, она помнила, как вошла в двери большого дома в Марфино, дальше была пустота. — Я помню только, как приехала, расскажи все по порядку.

— Вы приехали ночью, совсем больная, и упали в обморок прямо в вестибюле. Управляющий Иван Ильич распорядился вас отнести в вашу спальню и доктора позвать. Доктор приехал утром и сказал, что у вас воспаление легких, рассказал, как вас лечить. Меня и Олю приставили за вами ухаживать. А через два дня французы Марфино захватили, с тех пор они в доме живут. Солдаты, когда дом осматривали, быстро вас нашли и привели полковника своего. Он сначала боялся, что вы заразная и спросил меня про болезнь, я не хотела говорить, что по-французски понимаю, да испугалась, он ведь управляющему саблю к горлу приставил, когда провизию для своего полка требовал. А теперь он меня заставляет приказы свои переводить Ивану Ильичу. Полковник неплохой человек, сказал, что имение никто рушить не будет, и грабить тоже, если Иван Ильич будет выдавать провизию людям и корм коням. И правда, офицеры живут в гостевом флигеле и ничего не портят, а солдат поселили в селе и в служебных помещениях. Они уже две недели здесь, но ничего не порушили, не пожгли и никого не убили.

— Это хорошо, — заметила Елена, обдумывая услышанное. — А что этот полковник делал в моей комнате?

— Ваша светлость, он, наверное, в вас влюбился! С первого дня, как увидел, приходит сюда каждый вечер и сидит на вас смотрит так задумчиво, и глаза у него такие становятся печальные, как будто вы ему родной человек — так он переживает. А вчера, как кризис мы ждали, так он всю ночь от вас не отходил, несколько часов молился и руку вашу держал.

— Странно все это. Как его имя? — спросила девушка, не зная, что и думать об этой ситуации.

— Полковник сказал, что он — маркиз, а зовут его Арман де Сент-Этьен.

— Я никогда не слышала такого имени. Вот что, Маша, помоги мне сесть и дай шаль, и зови меня, как всегда раньше звала, — велела Елена и начала подниматься с постели. Маша подхватила ее и усадила в подушках.

— Сейчас, барышня, я принесу вам бульон куриный и шаль, я мигом, — пообещала горничная и выбежала из комнаты. Елена услышала, как она громко кому-то сказала в коридоре, что барышня, наконец, пришла в себя.

— Все понятно, кроме того, что это за француз-полковник, и что ему нужно, — прошептала Елена. Голова у нее кружилась, и глаза закрывались, но она приказала себе терпеть. Нужно было как можно скорее восстановить силы и ехать дальше.

Она посмотрела на свои руки, они были очень худыми, но синяков на них не было. С трудом откинув одеяло, которое показалось ей очень тяжелым, девушка глянула на свои ноги. Они были тонкими, как прутики, но белыми, никаких следов избиения не осталось. Ее сердце забилось чаще, княжна хотела и боялась увидеть свое лицо. Маша, вошедшая с подносом в руках, увидев откинутое одеяло, сразу все поняла.

— Не беспокойтесь, барышня, ничего нигде не осталось, ни царапинки, ни пятнышка, вы как ангел красивая.

Поставив поднос на стол, она подбежала к туалетному столику и принесла Елене большое овальное зеркало в серебряной оправе. Присев на кровать и вытянув руки, она поднесла зеркало к лицу барышни.

— Вот, смотрите, я подержу, а то вам тяжело будет.

Елена посмотрела на себя и не узнала. Она очень сильно похудела — белоснежная кожа обтягивала скулы, а на глубоко впавших щеках не было и следа румянца. Зато лицо было совсем чистым, нигде не было ни пятнышка, ни шрама, ни вмятины. Губы были бледны, но сохранили свою форму, а глаза в черных загнутых ресницах казались синими, огромными и бездонными на этом маленьком личике. Масса локонов, уже отросших до середины шеи, окружала лицо золотистым нимбом. Это была она — и не она. Она никогда не была такой «воздушной». Но то, что она увидела, Елене понравилось. Такой она тоже хотела быть. Девушка сразу подумала про Александра, гадая, оценит ли он ее внешность или нет. Подумав о женихе, она тут же вспомнила о кольце и письмах.

— Маша, а где вещи, которые у меня были с собой? Кто меня переодевал?

— Я, барышня. Не волнуйтесь, никто кроме меня ничего не знает, я все спрятала в ваше бюро, — успокоила ее горничная.

Маша подошла к белому бюро, отделанному позолоченной бронзой, и достала из бокового ящичка кожаный мешок для бумаг и аметистовое кольцо.

— Вот, пожалуйста, все цело, — она положила вещи на одеяло перед Еленой.

Княжна прижала к губам кольцо и надела его на палец. Но пальцы так исхудали, что удержать кольцо на пальце было невозможно.

— Ну, если сразу на два пальца попробовать надеть, — попыталась развеселить свою хозяйку бойкая Маша, — а можно, пока вы не поправитесь, на цепочке на шее его носить, тогда и не потеряете.

— Правильно, — согласилась Елена.

Она сняла с шеи золотую цепочку, на которой носила крест, и, расстегнув замочек, продела ее через кольцо. Маша помогла снова застегнуть цепочку, и кольцо Александра скользнуло за шелк ночной рубашки княжны. Накинув на плечи матушкину шаль, принесенную Машей, она взялась за кожаный мешок. Открыв его, девушка убедилась, что оба письма, кошелек с золотом и бабушкины серьги на месте, и успокоилась. Сложив все обратно, она спрятала мешок под подушку, суеверно решив, что так надежнее.

Маша пододвинула к кровати столик и помогла Елене выпить чашку куриного бульона. Есть девушке не хотелось, но она не могла себе позволить быть слабой. Ее семья ждала помощи, а ее жених будет искать ее в Санкт-Петербурге — нужно было срочно набираться сил. После еды ее сразу потянуло в сон, и она так и задремала, сидя на кровати, Маша не стала ее беспокоить, и, собрав посуду, ушла на кухню. Доктор велел слугам не тревожить больную, ей сейчас следовало только пить бульон и как можно больше спать.

За окном стемнело, когда, тихо постучав, в комнату вошел Арман. Спальня освещалась только одной свечой и светом камина, его ангел спала полусидя и откинувшись на высоко взбитые подушки. Он заметил индийскую шаль на ее плечах — значит, девушка уже пришла в себя, а сейчас просто отдыхает. Маркиз потихоньку подошел к постели и привычно сел на стул, где вчера провел много часов. Он взял теплую руку княжны и прижался к ней губами. Тоненькие пальцы в его ладони дрогнули, он поднял голову и посмотрел в лицо девушке. На него изумленно смотрели огромные сапфировые глаза в оправе черных загнутых ресниц, и, заглянув в эти очи, Арман понял, что его ангел не просто красавица, а само совершенство, и еще он понял, что любит ее.

Ошеломленный сделанными открытиями, полковник молчал, сжимая в ладонях тоненькую белую ручку, а Елена вообще лишилась дара речи, увидев у своей постели смуглого черноглазого и черноволосого красавца, целующего ей руку с таким благоговением, словно она была святой. Девушка робко попыталась высвободить свои пальцы из ладоней незнакомца, это, казалось, привело его в чувство, по крайней мере, он отпустил ее руку и, встав со стула, поклонился с изяществом светского человека.

— Простите меня, мадемуазель, что я разбудил вас, вам сейчас нужно как можно больше отдыхать, ведь вы болели очень тяжело. Но позвольте представиться: я маркиз Арман де Сент-Этьен, командир полка конных егерей императорский гвардии, и волею военной судьбы мои солдаты заняли это имение. Я даю вам слово, что они ничего не испортят, не сожгут, и мы покинем имение, как только получим приказ императора.

Сделав паузу, маркиз замолчал, ожидая реакции девушки на свои слова, но она молчала, тогда он продолжил:

— Мне сказали, что вы — светлейшая княжна Елена Черкасская и сестра хозяина этого поместья. Я хотел бы, чтобы вы не смотрели на меня как на врага. Поверьте, как только я увидел ваш дом, на меня нахлынули воспоминания о моей семье, он напомнил мне Версаль, мое счастливое детство, мою дорогую матушку и крестную — королеву Марию-Антуанетту. Все мои родные погибли во времена террора. Вы, наверное, не можете себе представить, что такое потерять всех своих близких и с двенадцати лет скитаться, спасая свою жизнь, никому не нужным потерянным существом. Придя в этот дом и увидев вас, такую беспомощную, я почувствовал, что это — знак судьбы. Ведь если я смогу помочь вам теперь, когда вы находитесь среди врагов и одиноки, то я смогу хоть немного отдать свой долг провидению за то, что остался в живых, когда все мои кузены и кузины, такие юные и прекрасные, погибли. Пожалуйста, не бойтесь меня и не гоните, если вы расскажете мне, что с вами случилось, я, может быть, смогу быть вам полезным.

Маркиз замолчал. Елена в полной растерянности смотрела на этого высокого, широкоплечего человека в мундире, расшитом золотыми позументами, казавшегося ей огромным и мощным по сравнению с ней, такой худой и маленькой на этой широкой кровати. Но, удивляясь сама себе, она движением королевы выпрямила спину, запахнула шаль на груди, и указала маркизу на стул.

— Пожалуйста, садитесь, давайте поговорим, — предложила она и отметила, как он с готовностью опустился на стул, как бы ожидая от нее дальнейших приказаний.

Елена молчала, изучая красивое мужественное лицо, обращенное к ней со странной мольбой во взгляде. Девушка почему-то сразу поверила полковнику, она теперь тоже знала, что значит терять близких людей и как больно скитаться одной по жизни, не имея никакой поддержки, и почувствовала в нем родственную душу. Не раздумывая, она решила рассказать маркизу все, положившись только на свои ощущения, подсказавшие, что этот человек — друг, хотя она должна была считать его своим врагом.

— Вам правильно назвали мое имя, только мой брат больше не хозяин этого поместья, он погиб в большом сражении под Москвой. И теперь имением владеет мой дядя, а я и три мои сестры попали под его власть. Родители и бабушка оставили каждой из нас большое состояние, а дядя решил наши деньги присвоить. Он начал с меня, нашел мне жениха — бездетного вдовца, уморившего трех жен, и договорился с ним, что тот возьмет меня замуж без всякого приданого. Так дядя собирался сбыть меня с рук, а мое состояние оставить себе. Я отказалась подчиниться, тогда он избил меня кочергой и ногами, и убил бы совсем, если бы не моя няня. Она закрыла меня собой, и этот негодяй, ударом, предназначенным мне, убил ее…

Елена замолчала, вновь вспомнив ужасную сцену, но потом продолжила:

— Когда он уехал в другое имение, тоже принадлежавшее моему брату, тетушка вывезла моих сестер в поместье своей подруги, а я поехала в Санкт-Петербург к императору Александру — просить правосудия и наказания для убийцы. Но в дороге я сильно простудилась и доехала только сюда. Теперь мне нужно как можно быстрее поправиться и продолжить путь в столицу.

Арман с удивлением слушал девушку, поражаясь ее мужеству. Она одна, избитая до полусмерти, ехала через воюющую страну искать справедливости, защищая свою честь и свою семью.

— Я поражен, мадемуазель, я не знаю девушек подобных вам, меня изумляет, что дитя из аристократической семьи обладает такой силой духа и так борется за себя и своих близких. Может быть, если бы мои кузины обладали вашим мужеством, я не был бы сейчас один на свете. Но позвольте спросить, если ваш дядя наследовал вашему брату, есть ли где-нибудь дом, где вы можете остановиться, и он не вправе будет забрать вас и силой увезти туда, куда сочтет нужным? — поинтересовался Арман. — Ведь он ваш опекун, как я понял.

— Да, он так нам сказал. Хотя я не знаю, как это должно быть по закону. Отец назначил в своем завещании опекуном нашего брата Алексея. Я никогда не думала, кто и как наследует имущество. Знаю, что по завещанию отца, мамы и бабушки мне и сестрам оставлены деньги, а все имения отошли Алексею. Часть имений — майоратные, они не делятся и передаются в семье старшему наследнику по мужской линии, но то, что мой брат Алексей получил от бабушки, должно наследоваться в обычном порядке.

Елена впервые поняла, откуда такая жестокость дяди: дело было не только в приданом, а в том, что он хотел уничтожить других претендентов на наследство Алексея.

— Боже мой! Ведь Ратманово, где мы с сестрами жили, не входит в майорат, и оно должно было после Алексея отойти не дяде, а ближайшим родственникам, вот почему он хотел меня убить! — воскликнула девушка, став белее подушки, на которой лежала, и испуганный маркиз схватил ее за руку.

— Пожалуйста, не волнуйтесь так, вы еще очень слабы, — попросил Арман и задумался. — Сколько лет еще нужно вам ждать до получения наследства ваших родных?

— Через три года я должна получить наследство моих мамы и бабушки, а еще через четыре года после этого наследство от отца.

— Значит, вам придется три года скрываться. Судя по всему, ваш дядя не намерен ни с кем делиться, — рассуждал маркиз, пока не видя никаких возможностей помочь девушке. — Ваши сестры прячутся в имении, где, как вы надеетесь, он не сможет их отыскать?

— Да, никто не знает о том, что тетина подруга живет в ста пятидесяти верстах от нашего имения. — Елена повторила это, в том числе и для себя, так как очень хотела на это надеяться. — Но если я смогу потребовать от императора правосудия, дядю должны арестовать, ведь он убийца.

— Сейчас идет война, все главы государств вместе со своими армиями, им сейчас не до решения судьбы молодых девушек, оставшихся сиротами. Где вы собирались жить в столице?

— Тетушка дала мне письмо к своей подруге, — сообщила девушка, впервые начав сомневаться в осуществимости своего плана.

— Она недавно получала письма от этой дамы, знает, что та жива и не уехала от войны, куда-нибудь в дальнее имение? — уточнил Арман. Он видел по расстроенному лицу Елены, что та уже сама сомневается в выполнимости задуманного ею плана.

— Нет, тетя вообще много лет ее не видела. Вы правы, она уже может и не жить там, если вообще еще жива. Но как мне теперь быть?

— Пока мы здесь, ваш дядя не сунется в это имение, и вы можете спокойно набираться сил. Когда же мы получим приказ отступать, я вас предупрежу, и мы вместе подумаем, что будем дальше делать. А пока отдыхайте, я вас заговорил. Вы разрешите мне прийти к вам завтра? — спросил Арман и встал, ожидая ответа.

— Хорошо, приходите, — пригласила княжна и робко улыбнулась этому странному человеку, который должен был быть ее врагом, а хотел быть другом.

Утром Елена попросила Машу принести ей что-нибудь самое скромное из матушкиной одежды. Горничная принесла несколько платьев: зимних с длинными рукавами и легких из шелка и муслина, а также нижние рубашки.

С трудом поднявшись с помощью Маши с постели, княжна попробовала ходить, сил было мало, и ее шатало. Горничная подвела барышню к креслу и усадила.

— Ну, ничего страшного, скоро я наберусь сил, два-три дня и я окрепну, — успокоила Елена служанку, — давай попробуем платья померить.

Они смогли померить только одно платье, на большее у княжны не хватило сил. Было ясно, что все платья покойной матушки ей широки и коротки. Маша посмотрела, можно ли удлинить платья, выпустив подбой и край рукава. Достаточный запас был у двух бархатных платьев. На них Елена и остановила свой выбор. Она попросила Машу отнести платья в девичью, ушить в боках, а подол и рукава отпустить. Нижние рубашки она решила не ушивать.

Маша уложила барышню отдыхать, а сама отправилась выполнять поручение. Когда Елена через три часа проснулась, первое платье лежало на стуле около ее кровати. Девушка попросила горничную вымыть ей голову и через полчаса около камина слуги поставили медную ванну, наполнив ее горячей водой, в которую Елена погрузилась с невероятным наслаждением.

— Вот так начинаешь понимать, какую ценность имеет то, что обычно считаешь нормой, — заметила она, нежась в теплой воде, пока Маша мыла ей голову и терла кожу. Закутавшись в одеяло, девушка долго сидела около горящего камина, суша волосы, а потом горничная одела ее в новое платье.

— Барышня, какая вы красивая. Только вот что мне теперь с волосами вашими делать? — спросила Маша, любуясь княжной.

Елена посмотрела в зеркало. Тоненькая хрупкая девушка в голубом бархатном платье с шапкой блестящих золотистых локонов на маленькой головке казалась совсем незнакомой. Все в ней было странно: и неправдоподобно огромные глаза, и тонкая длинная шея, и ключицы, сильно выступающие в вырезе платья — все было необычным. Но сама себе Елена нравилась и не возражала бы остаться такой навсегда.

— Не нужно ничего делать с волосами, пусть все остается как есть, уложить их все равно не удастся — слишком короткие. Давай походим по коридору, нужно набираться сил.

— Только выпейте бульон, что повариха Павла прислала, а завтра вам уже можно будет кашу давать.

Княжна выпила бульон и, поддерживаемая горничной, вышла в коридор. Она смогла пройти его только один раз, потом почувствовала, как испарина покрывает ее лоб, а сердце колотится в груди, как заведенное.

— Все, Маша, пока хватит, положи подушки повыше, и я сяду на кровати, — прошептала Елена, сил не было даже на то, чтобы говорить.

Горничная усадила ее на постели, прикрыла ей ноги покрывалом и тихо вышла, Через пару минут глаза княжны закрылись и она уснула. Проснулась Елена только вечером, когда служанка принесла очередную порцию бульона. Маша зажгла свечи, подкинула дров в камин и подала госпоже чашку.

— Пейте, барышня. Полковник вернулся, просит разрешения зайти к вам, — сообщила горничная

— Скажи маркизу, что он может зайти, — разрешила Елена, опустив глаза.

Честная сама с собой, она отдавала себе отчет, что ее радовал приход полковника, хотя этого не должно было произойти, ведь она разговаривала с ним только один раз. Девушка не понимала, почему ее потянуло к Арману, но ничего не могла с собой поделать. Видно, судьба, подведя ее к краю могилы, вместо того, чтобы столкнуть вниз, позволила мужчине протянуть ей руку и спасти из бездны, а теперь Елена инстинктивно цеплялась за него, боясь вернуться обратно.

Горничная вышла, а спустя пять минут раздался тихий стук в дверь и в комнату вошел Арман. Сегодня комната была ярко освещена и блики света играли в шелковых золотистых локонах, окружавших головку Елены. Голубое платье, надетое княжной, оттеняло ее огромные глаза и делало ее ослепительно красивой.

— Добрый вечер, мадемуазель, позвольте сказать, что голубой цвет вам удивительно идет, вы просто неотразимы, — маркиз взял руку девушки в теплые ладони и, поцеловав, заботливо спросил: Как вы себя чувствуете?

— Спасибо, сегодня уже хорошо, я надеюсь быстро восстановить силы, — ответила Елена и улыбнулась галантности своего кавалера. Он вел себя так, как будто они встретились на балу в свете. — Садитесь, пожалуйста, вы можете называть меня Елена. Ситуация, в которую мы оба попали, достаточно сложная, чтобы ее еще усложнять, переводя на официальный уровень.

— Благодарю вас, для меня это честь. Можно вас попросить тоже называть меня по имени, мне будет очень приятно. — Арман поклонился и сел на стул около кровати.

— Хорошо, Арман, расскажите мне о себе. Кем вы были до того, как стали полковником гвардии императора Наполеона?

Арман посмотрел на прелестное лицо русской княжны, и ему захотелось рассказать этой замечательной девушке все, что он столько лет мучительно скрывал в своем сердце. Он помолчал и начал свой рассказ.

Елена слушала полковника, и перед ее глазами вставали виноградники солнечной Бургундии, роскошь дворца в Фонтенбло, она представляла прекрасное лицо итальянской принцессы, обнимающей своего единственного маленького сына и передающей его на руки царственной крестной Марии-Антуанетты. Видела веселые лица мальчиков и девочек, играющих в парке, принадлежащем их роду на протяжении столетий. А потом она представляла зарево пожаров над Парижем и телегу, груженную сеном, под которым верный слуга вывез Армана в монастырь в Бургундии, и представила ужас, пережитый пятнадцатилетним юношей, на глазах которого убили старого священника, заменившего ему отца.

Услышав о генерале Бонапарте, подобравшем отчаявшегося мальчика и отправившем его учиться в офицерскую школу, Елена поняла, почему Арман не только служит императору, но и предан ему. Она посмотрела в глаза маркиза и вдруг поняла, что невзгоды, испытанные этим человеком, выковали очень цельный характер, основными чертами которого были честь и верность. И девушка, измученная своими бедами, потянулась ему навстречу и, сама не заметив как, тоже начала рассказывать Арману о своей семье. Когда поздно вечером маркиз прощался с Еленой, она уже считала его своим другом, и девушке казалось, что он думает точно так же. Но как бы она была удивлена, если бы могла прочесть его мысли! Он не считал себя ее другом, он любил ее.

Неделя понадобилась Елене, чтобы окончательно встать на ноги. Она уже ела не только каши, но и маленькими порциями мясо и рыбу, даже попробовала пирожки, испеченные для нее Павлой. Набравшись сил для того, чтобы самостоятельно передвигаться по дому, девушка ходила по второму и третьему этажам, не спускаясь на первый, так как не желала встречаться с французскими офицерами. И каждый вечер ее навещал Арман, они вместе пили чай, разговаривали, и постепенно Елена начала считать его не просто другом, а почти родным человеком, такой схожей казались ей их судьбы. В его присутствии она чувствовала себя спокойной и защищенной, и уже задолго до вечера начинала ждать прихода маркиза.

«Боже мой, как я могу стремиться к обществу Армана, если я невеста Александра? — мучительно думала девушка, — ведь я должна любить Александра и думать только о нем!..».

Но смертельная болезнь, пережитая ею, хотя не оставила следов в ее памяти, отрезала еще один кусок от ее жизни, и чувство долга, к которому она обращалась, не могло заглушить в ней первобытного инстинкта выживания. Она как будто родилась заново, и все, что с ней было в прошлом, было далеко и уже не имело такого влияния на ее чувства и поступки, как раньше. Постепенно образ графа Василевского затягивался в воспоминаниях девушки легкой дымкой, а живой, нежный, преданный и такой красивый маркиз де Сент-Этьен был рядом, поддерживал, утешал, вселял надежду и сочувствовал ее горестям, а самое главное, он знал обо всех несчастьях, выпавших на ее долю, и об ужасном унижении, которое ей пришлось перенести, и за них уважал ее еще больше. Наконец, Елена решила, что пусть все идет так, как угодно судьбе, а она будет со смирением принимать все, что пошлет Бог, и положится во всем на его волю.

Сегодня княжна набралась мужества и зашла в спальню родителей, где провела самые тяжелые часы в своей жизни, сидя у постели умирающей матери, но теперь она почувствовала только легкую грусть, все уже давно переболело. Девушка подошла к портрету молодой бабушки с годовалым князем Николаем на руках, висевшему над камином, и тихо обратилась к Анастасии Илларионовне:

— Бабушка, помоги мне и сестрам, попроси за нас, пусть беда обойдет нас стороной, пусть девочки и тетя спокойно переживут это тяжелое время, и князь Василий не сможет их найти. И подскажи мне решение. Что же мне делать дальше, как мне выполнить свою миссию, если все против меня? — Елена прижалась лбом к руке бабушки на портрете и закрыла глаза.

Как будто отвечая на ее просьбу, из глубины памяти начали всплывать дорогие образы. Вот бабушка в день приезда в Марфино после смерти отца обнимает сразу всех внучек, вот гуляет с девочками в саду, рассказывая о своих любимых розах, вот она целует Елену, прося не сердиться на Лисичку, стащившую любимое голубое платье сестры.

Бабушка любила внучек, каждой она приходила на помощь, угадывая, в чем нуждается девочка: помогала маленькой Ольге, которая хотела рисовать не хуже старших, тайком от сестер заканчивая с ней рисунки, пока девочка не научилась рисовать, а с тонкой и меланхоличной Лизой она подолгу сидела, о чем-то разговаривая и держа ее руки в своих, пока на бледном личике девочки не появлялась улыбка и она не начинала светиться радостью. Значит, и теперь бабушка тоже не оставит ее, даст знак.

Шум открывающейся двери потревожил княжну, она отступила от портрета и, повернувшись к двери, увидела Машу.

— Барышня, я вас ищу, Павла сказала, что обед готов, куда его нести, в спальню?

— Нет, неси его в матушкину гостиную, — велела Елена и, выйдя из спальни родителей, открыла соседнюю дверь.

В этой комнате был чайный столик, за которым вполне могли расположиться три человека, и девушка второй день обедала в этой прелестной гостиной. Здесь все было так же, как шесть лет назад. Уютная небольшая комната с резными деревянными панелями на стенах, с большим обюссонским ковром нежного абрикосового цвета была обставлена изящной французской мебелью розового дерева с инкрустациями. Это было царство матушки, здесь все напоминало о ней: миниатюрные портреты всех детей Черкасских стояли на бюро, портрет родителей княгини Ольги, висевший над диваном, был окружен акварельными портретами четырех ее сестер. А над камином висел большой портрет самой Ольги Петровны, написанный по заказу князя Николая в Австрии в имении его сестры графини Штройберг, куда родители заезжали во время своего свадебного путешествия. Матушка была изображена сидящей в белом кружевном платье на скамейке около пруда рядом со своей невесткой Елизаветой.

Три окна комнаты образовывали эркер, где стояла уютная оттоманка, и уставшая Елена прилегла на нее, подложив под спину и голову подушки. Девушка уже забыла, какой красивый вид открывается из этих окон. Летом под окном бушевали яркими красками знаменитые цветники Марфино, террасами спускающиеся к пруду, сейчас цветов уже не было, но по-прежнему в гладкой воде пруда отражался дом, и казалось непонятным, где земля, а где — небо. Маша отвлекла княжну, принеся обед, но в это время по подъездной аллее зацокали копыта, французы возвращались сегодня в имение слишком рано.

— Что-то они сегодня рано, — забеспокоилась Елена, — Маша, сходи вниз, постарайся узнать, в чем дело.

Но Маша не успела выйти, как, постучав в дверь, в комнату вошел Арман.

— Добрый день, Элен. Как вы себя сегодня чувствуете? — поинтересовался полковник, его красивое лицо было озабоченным, и княжна сразу поняла, что что-то случилось.

— Спасибо, я думаю, что уже здорова. А что случилось, вы чем-то озабочены?

— Да, завтра на рассвете мы выступаем, армия уже вышла на западное направление, наши задачи здесь выполнены, — Арман помолчал и добавил: — Но я не могу оставить вас тут одну, совершенно без помощи. Москва сожжена, почтовое сообщение не работает, вам некуда ехать, а здесь ваш дядя найдет вас сразу же после нашего отъезда.

— Не нужно так за меня беспокоиться, давайте лучше вместе пообедаем, — предложила Елена.

Она кивнула Маше и велела принести еще один прибор и еду для полковника. Арман молча ходил по комнате, лицо его было мрачнее тучи. Наконец, на что-то решившись, он подошел к девушке, сидевшей на оттоманке в эркере.

— Дорогая Элен, я вижу только один выход, позволяющий сохранить вашу жизнь: выходите за меня замуж. Я обещаю, что брак останется формальным, а когда вы достигнете возраста, необходимого для получения вашего наследства, я расторгну брак, как неосуществленный, и вы будете свободны. — Он тревожно вглядывался в лицо пораженной девушки, но продолжил. — Если до этого времени я погибну, что совсем не исключено, вы унаследуете и мое состояние, а на это у меня есть свои причины. Я не говорил вам, что у меня остался в живых единственный кузен, сын моей тетки, барон де Виларден. Он сейчас в Англии и считается советником графа Прованского, а на самом деле он шпион нашего бывшего министра внешних сношений, причем Талейран ему даже не платит, а просто шантажирует, поскольку собрал все его доносы на моих родственников, когда тот выдавал их властям, чтобы стать единственным наследником богатств нашей семьи. Кузену очень не повезло, что я выжил и считаюсь воспитанником императора. Но если меня убьют, а у меня не будет наследников, он победит, чего бы я очень не хотел. Давайте поможем друг другу.

Маркиз подошел к девушке и взял ее за руку. Елена молчала, глядя в пол.

— Я ведь вам не противен, мне кажется, мы даже подружились, я не буду принуждать вас ни к чему в семейной жизни. Станьте моей женой, прошу вас.

Он опустился перед девушкой на одно колено и поцеловал ей руку.

— Я не могу, — тихо сказала Елена, ее сердце разрывалось от жалости к этому прекрасному благородному человеку, — я помолвлена.

— Вы мне не говорили об этом, а как же ваш жених допустил ту ситуацию, в которую вы попали?

— Он воюет, — пояснила Елена, решив не вдаваться в подробности. Чем меньше Арман будет знать об Александре, тем лучше.

— Значит ситуация остается безвыходной, — констатировал маркиз. Он отошел от девушки и начал снова ходить по комнате, меряя ее шагами. — Я могу увезти вас с собой, но ваша репутация будет навеки погублена, и вы можете потерять жениха. Скажите, у вас действительно нет никаких родственников, хотя бы дальних, которые имеют влияние и смогут вас защитить от вашего дяди?

— У меня в живых остались только тетки, но они замужем в провинции, у них большие семьи, и я не знаю, станут ли их мужья ссориться с князем Василием из-за меня.

Елена совсем не помнила своих теток, и если бы не портреты на стене этой комнаты, даже не представляла бы, как они выглядят.

— Это ваша матушка со своей сестрой? — заинтересовался Арман, подойдя к портрету, висящему над камином.

— Нет, это она с сестрой батюшки, графиней Штройберг, в ее имении в Австрии.

— Так у вас есть тетка в Австрии? — изумился маркиз и укоризненно посмотрел на Елену. — И вы ничего мне не сказали! Она жива?

— Да, но я никогда ее не видела, поэтому забыла о ней. Тетя Елизавета живет в Вене, у нее дом около императорского дворца Хофбург, графиня Апраксина постоянно получает от нее письма.

— Вот и отлично, вам нужно ехать в Вену, а письмо императору Александру можно переправить через посольство по дипломатической почте. Там вы дождетесь конца войны, а потом ваша тетя поможет вам отстоять ваши права при получении наследства. Я довезу вас до Вены. Это единственный выход. Вы согласны? — спросил Арман.

Он ждал ответа, глядя на девушку, в его глазах была такая печаль, что она не смогла ему отказать. Елена понимала, что полковник прав, без его помощи она, скорее всего, не доживет до двадцати одного года, дядя постарается этого не допустить. Она вспомнила, как просила у бабушки подать ей знак, и поняла, что получила ответ на свою просьбу. Портрет привел ее к портрету. Девушка приняла это и решила:

— Я согласна, на рассвете я буду готова.

Арман попрощался и ушел, оставив Елену собираться. Она позвала Машу, под большим секретом сказала ей, что они уезжают в Австрию к тете Елизавете, и велела взять только самое необходимое. Княжна попрощалась с Иваном Ильичем и, предупредив, что французский полковник хочет забрать ее с собой, попросила заложить для нее утром карету с тройкой лошадей. На рассвете карета ждала ее у крыльца. Елена взяла только два саквояжа и зимнюю одежду для себя и Маши. Полк построился. Арман поместил карету между вторым и третьим эскадронами, дал сигнал трогать, и французские егеря навсегда покинули Марфино. Командир полка выполнил свое обещание — усадьба не пострадала, но он увез с собой самое главное сокровище Марфино, и бедный Иван Ильич, глядя вслед уходящим французам, спрашивал себя, что он теперь скажет хозяевам.

Глава 6

Елене было совсем плохо, езда вызывала у нее тошноту, доводившую ее до полного изнеможения. Ее карета уже месяц передвигалась, зажатая между эскадронами конных егерей. Она в который раз поблагодарила заботливого Ивана Ильича, давшего ей комфортабельный дорожный экипаж ее родителей, оборудованный, в том числе, походным туалетом, так что проблема, возникшая у нее с неделю назад, пока оставалась для окружавших ее мужчин тайной. Маша как могла помогала ей, облегчая страдания девушки. Она же первая и высказала догадку, что хозяйка беременна. Сначала Елена отказывалась в это верить, но сегодня окончательно признала правоту горничной.

Полк конных егерей, таких картинно красивых в своих зеленых мундирах с красными ментиками, на самом деле бедствовал. На первые две недели егерям хватило тех запасов, которыми поделились со своими защитниками французские интенданты, а когда запасы кончились, у Армана начались большие проблемы. Полк шел в арьергарде армии по разоренной Смоленской дороге, поэтому остатки продовольствия, которые еще можно было добыть в округе, доставались войскам, идущим впереди, а на долю егерей не оставалось уже ничего. Голодные солдаты, получавшие по паре кусочков хлеба в день и вынужденные кормить коней вениками из голых веток или гнилой соломой с крыш уцелевших в пожаре крестьянских изб, уже не просто роптали, а начинали в гневе предъявлять своим командирам претензии, подкрепляя их оружием.

В этой обстановке обеспечить безопасность двух женщин, едущих в карете посередине строя озлобленных мужчин, становилось все сложнее. С того момента, когда полк сегодня утром выступил из разоренного Смоленска, маркиз ехал не впереди строя, а у дверцы кареты, и Елена, чуть отогнув бархатную занавеску, видела сквозь стекло его мрачное лицо и пистолет, который полковник все время держал наготове.

За это время княжна так привязалась к черноглазому маркизу, бережно и нежно опекавшему ее, что уже и не знала, какое чувство к нему испытывает. Поверив, наконец, что она ждет ребенка от Александра, она, казалось бы, должна была вновь потянуться душой к графу Василевскому, но он по-прежнему оставался для девушки нежным, но уже далеким воспоминанием. В который раз, борясь со своей совестью, Елена чувствовала себя порочной женщиной, ведь она ждала ребенка от одного мужчины, а думала о другом. В душе она надеялась, что даже если бы матушка ее и осудила, то бабушка обязательно бы поняла. Княжна вспомнила разговор с Анастасией Илларионовной летним вечером в Ратманово, когда та предупреждала внучку не отдавать свое сердце мужчине без остатка, а всегда оставаться самой собой. Елена честно старалась не искать себе оправдания, но услужливая память подсовывала ей факты, оправдывающие ее чувства и поступки.

«Нет, я должна думать о ребенке, а мужчина мне нужен тот, который может помочь моему малышу и мне», — мысленно решила, наконец, княжна и успокоилась.

Елена посмотрела в окно и вновь вернулась к тяжелой действительности. Она пообещала маркизу, что они с Машей будут выходить из кареты только в его сопровождении, еду и воду на день Арман передавал им сам, а на ночевку он отводил женщин обычно поздно вечером. Они ночевали, в основном, в уцелевших избах или сараях, но несколько раз за этот месяц им пришлось спать сидя в карете. Но сегодня егерям повезло, в сумерках полк остановился на ночлег, заняв чудом сохранившийся помещичий дом и село, лежащее за ним. Маркиз поставил охранять карету своих ординарцев Жана и Мишеля, по очереди правивших лошадьми, а сам пошел в дом, организовать ночлег для женщин.

Он вернулся через четверть часа и подал руку Елене, Маша, взяв в руки саквояж барышни, последовала за ними. Арман провел женщин в одноэтажный боковой флигель, где сохранились неразграбленными две смежные комнаты, предназначавшиеся раньше для управляющего или приказчика. В первой комнате располагался кабинет со шкафами и конторкой, а из него был проход в спальню.

— Элен, устраивайтесь и отдохните, я сейчас попробую раздобыть дров. Пока я буду ходить, дверь закройте на засов, — попросил он и улыбнулся девушке, стараясь ее поддержать.

— Хорошо, не беспокойтесь, мы все сделаем, как вы хотите, — успокоила полковника Елена и прошла в спальню.

Она стала у окна, давая Маше возможность расположиться и достать остатки еды. За окном Жан и Мишель распрягали измученных лошадей. Их стреножили тут же на газоне перед флигелем, голодные лошади жадно начали щипать пожухлую осеннюю траву и стебли чудом сохранившихся поздних осенних цветов. Елена с облегчением подумала, что сегодня есть хоть какая-то еда для бедных животных.

Маркиз вернулся, неся несколько кусков от разрубленного шкафа орехового дерева. Он подошел к печке-голландке, обложенной белыми с синим рисунком глазурованными изразцами, и начал разжигать огонь. Через четверть часа от печки потянуло приятным теплом. Маша пододвинула маленький столик, стоящий у окна, к дивану и, найдя в шкафу фарфоровое блюдце, положила на него четыре кусочка хлеба, которые они так и не съели с утра. Арман сходил к офицерам, проследил за дележом скудного пайка и вернулся к дамам еще с тремя кусочками хлеба и кувшином колодезной воды. Маленькая компания села ужинать.

Громкий стук копыт, раздавшийся во дворе, возвестил о прибытии еще одного отряда. Маркиз накинул шинель и вышел во двор, а Елена подошла к окну. В комнате горела только одна свеча, вставленная в старый щербатый подсвечник, и княжна, дав сигнал Маше погасить ее, отодвинула занавеску. Перед входом в дом девушка увидела небольшую группу кавалеристов, по-видимому, сопровождавших важного военного, который, спешившись, сейчас разговаривал с Арманом. Маркиз выслушал говорившего, а потом знаком указав на флигель, в котором находились женщины, пошел к их двери, военный шел рядом с ним. Елена задернула штору.

— Маша, быстрее зажигай свечу! — скомандовала княжна, повернувшись к горничной, стоявшей наготове у печки. Маша мгновенно запалила фитиль, поставила свечу на стол, и женщины сели рядом на диван.

В соседней комнате застучали сапоги, и дверь отворилась. Первым вошел Арман, а за ним плотный мужчина с открытым мужественным лицом в черном с золотом роскошном мундире, выглядывающем из-под плотного плаща.

— Ваше высокопревосходительство, позвольте представить вам мою невесту мадемуазель Элен Черкасскую, ее отец, светлейший князь Черкасский, скончался, так же как и ее матушка, кроме меня у моей невесты никого нет. — Арман повернулся к Елене и продолжил:

— Дорогая, позволь тебе представить маршала Нея, он приехал передать мне от государя почетнейшее задание. Завтра в бою я буду в одежде императора отвлекать на себя внимание неприятеля, и поскольку я не знаю, вернусь ли я живым, мы не можем больше откладывать свадьбу и сегодня же вечером поженимся. Маршал Ней согласился быть свидетелем на нашей свадьбе.

Маркиз смотрел на Елену умоляющим взглядом, прося поддержать его.

— Рада знакомству, ваше высокопревосходительство, — приветствовала Елена маршала и присела в низком реверансе.

— Для меня большая честь, мадемуазель, быть свидетелем на свадьбе у нашего героя-полковника и такой красавицы, как вы. — Маршал Ней поклонился Елене и продолжил: — Я уже отправил людей в свой лагерь за кюре, часа через три его привезут. Вам достаточно времени, чтобы приготовиться к венчанию?

Елена молча поклонилась, она была настолько поражена, что не знала что сказать. Девушка подняла умоляющие глаза на Армана, он кивнул ей, поняв недоумение и противоречивые чувства, терзающие ее.

— Дорогая, сейчас я провожу маршала и вернусь к тебе.

— До встречи, мадемуазель, — маршал Ней поклонился Елене и направился к двери, маркиз вышел за ним.

Арман вернулся через четверть часа, он прошел в комнату, где, прижавшись к теплому боку печки, сидела Елена. Увидев маркиза, Маша вышла из комнаты, оставив хозяйку наедине с молодым человеком.

— Элен, ситуация коренным образом изменилась. Русские войска в двадцати верстах отсюда перекрыли дорогу на Польшу. Завтра будет тяжелейший бой, в котором император будет прорываться на запад. Его жизнь драгоценна для Франции, он должен уйти в прорыв живым. Когда-то давно я сказал генералу Бонапарту, подобравшему голодного мальчика-изгоя и давшему ему новую судьбу, что отдам за него жизнь, если потребуется. Вот этот час настал. Я буду в шинели императора и в его черной треуголке, которые знает весь мир, отвлекать на себя внимание преследователей.

Он сел рядом с девушкой на диван, взял ее руку и прижал к своей щеке.

— Дорогая, я не вернусь из этого боя, и я должен защитить вас своим именем. Маршал Ней сразу после свадьбы переправит вас к своей супруге, которая с женами нескольких других высокопоставленных военных ждет армию в Борисове. Я напишу завещание, и маршал вместе со свидетельством о венчании заверит и его. Он не только очень могущественный человек, но еще и человек отчаянной храбрости и безукоризненной чести, он обещал мне не только благополучно доставить вас во Францию, но и защищать ваши права, в том числе и на мое наследство после моей смерти. Сейчас для нас это единственный выход. Прошу вас, обвенчайтесь со мной.

— Арман, я благодарна вам за честь и понимаю, что остаюсь в отчаянном положении, но я не могу принять ваше предложение, я беременна.

Выговорив это, Елена опустила глаза, не в силах встретиться взглядом со своим рыцарем, но теплые руки приподняли лицо девушки, и печальные черные глаза заглянули прямо в ее душу.

— Не нужно думать, что в моем отношении к вам что-то изменится, сейчас война, каждый миг счастья, похищенный у нее, может так и остаться единственным, полученным до смерти. Вы уверены, что ждете ребенка?

— Да, уже уверена, срок — два месяца. — Елене было стыдно говорить о таких вещах с мужчиной, но она чувствовала себя обязанной маркизу, поэтому решилась рассказать о своей самой сокровенной тайне.

Арман знал, что через несколько часов он погибнет, изменить уже было ничего нельзя, и сейчас все его чувства были обострены до предела. Все мелочи жизни отошли на задний план, у него уже не было ни самолюбия, ни гордости, они ушли вместе с временем, отпущенным ему судьбой, в его душе остались только два чувства — любовь и честь, и оба эти чувства требовали защитить хрупкого белокурого ангела от всех невзгод мира, а теперь он должен был спасти и еще неродившегося ребенка, не допустить, чтобы малыш пережил те ужасы и беды, через которые пришлось пройти ему самому. Он защитит их обоих после своей смерти гордым именем, и маленький человек, который придет в жизнь после его гибели, передаст новым поколениям древнее имя его рода. Нежное лицо Марии-Симонетты встало перед его мысленным взором, мать улыбнулась ему и ласково погладила по щеке. И тогда он принял решение и повернулся к Елене.

— Элен, вы сделали меня самым счастливым человеком: мой род не угаснет вместе со мной, и имя, которому уже шесть веков, будет жить дальше. Господь услышал мои молитвы, и мой двоюродный брат, погубивший всех моих родных, не получит ничего. Одну половину состояния я завещаю вам, а вторую получит малыш. Я назначу маршала Нея моим душеприказчиком, и ни один волос не упадет ни с вашей головы, ни с головы этого ребенка. Прошу вас, примите мое предложение.

Широко распахнутыми глазами смотрела Елена на своего верного рыцаря, щемящая нежность к этому замечательному человеку затопила ее душу. Сейчас она была готова отдать все, чтобы сделать его счастливым, пусть на несколько часов.

— Хорошо, я согласна, — тихо сказала Елена, — если таково ваше желание и вы принимаете меня такой, как есть, я буду вашей женой.

Арман поцеловал ей руку и вышел в соседнюю комнату, забрав единственную свечу. Он открыл конторку, стоящую около окна, и нашел в ней бумагу и перья, а в пузырьке, закрытом притертой пробкой, было немного чернил. Он начал писать завещание. Суть его была проста. Маркиз оставлял половину своего имущества жене, а вторую половину ребенку, который мог родиться после его смерти вне зависимости от того, будет это мальчик или девочка. В том случае, если ребенок умрет раньше своей матери, все имущество, полученное им от отца, должно было отойти к Элен. Душеприказчиком он назначал маршала Нея.

Пока маркиз писал завещание, Елена лежала в темной комнате, размышляя, как странно повернулась ее жизнь. Еще утром она не знала, что делать: ведь она не замужем, и тетушка вполне могла отказаться принять ее беременную, чтобы не марать репутацию семьи. А ее бедный ребенок обречен был носить клеймо незаконнорожденного, а теперь Арман давал малышу свое благородное имя и хотел оставить им свое состояние.

А что она скажет Александру, когда они встретятся? Если они вообще встретятся… Неизвестно, что будет после войны. Нет, рисковать благополучием малыша Елена не могла. Ребенок должен иметь достойное имя, если это невозможно в России, пусть это будет во Франции, она все сделает, чтобы ее малыш занял подобающее положение в обществе. Может быть, Бог послал ей ребенка, потому что больше мужчины в ее жизни не будет, а она посвятит себя сестрам и малышу.

Арман вошел со свечой в спальню княжны. Он присел на край кровати невесты и прочитал ей завещание. На глаза Елены навернулись слезы.

— Мой дорогой друг, вы уходите на смерть, скажите мне, что я могу сделать для вас? — девушка уже рыдала.

— Выполните мою последнюю просьбу: когда малыш родится, если это будет девочка — назовите ее именем моей матери, у нее было два имени — Мария и Симона, выберите любое из них, а если будет мальчик — назовите его как меня.

Маркиз обнял девушку и стал целовать ее заплаканные глаза.

— Тише, дорогая, не нужно плакать, сегодня ночью исполнится самое заветное мое желание — вы станете моей женой, пусть всего на несколько часов, но я умру счастливым. Я полюбил вас с первого взгляда, а теперь люблю безмерно. Мне повезло, что так сложилась жизнь, при других обстоятельствах вы бы не вышли за меня.

Елена подняла к жениху заплаканное лицо и, обняв за шею, прижалась к нему. Арман наклонился к ее губам и коснулся их легким поцелуем. Девушка ответила ему и почувствовала, как теплая волна поднялась внутри нее, и сердце забилось чаще. Что это было — благодарность или страсть? Но весь мир теперь был для нее сосредоточен в этом мужчине, который так любил ее и который завтра должен был умереть.

В комнату, тихо постучав, вошла Маша.

— Барышня, там священника привезли. Он спрашивает, где церемония будет проходить? — доложила девушка, отводя глаза и стараясь не смотреть на обнявшихся молодых людей.

Арман встал, одернул мундир и вышел встречать священника.

Переживания Елены были такими сильными, что ей казалось, что сердце сейчас разорвется от переполнявших его чувств, и, отбросив сомнения, девушка поняла, что хочет полного соединения с Арманом, хочет честности в их отношениях и, самое главное, с отвращением отвергает идею о фиктивном браке. Она приняла предложение маркиза от чистого сердца, и даже несколько часов их совместной жизни все равно должны были быть счастливыми.

«Несколько часов, у нас есть только это, — подумала княжна, — пусть так, но тогда я буду ему настоящей женой, хоть один раз».

Хлопнула дверь, это вместе со стареньким кюре и маршалом Неем вернулся маркиз. За ними шли ординарцы маркиза, которые несли походный алтарь. Они установили его в первой комнате. Арман взял Елену за руку, вывел из спальни и подвел к алтарю. Он достал из нагрудного кармана мундира золотое кольцо с большим желтым бриллиантом и протянул его священнику.

— Это любимое кольцо моей матери, она дала его мне в день моего отъезда из Парижа, — шепнул жених на ухо Елене, — я счастлив этим кольцом соединить двух женщин, которых я любил и люблю.

Невеста с благодарностью посмотрела на Армана и улыбнулась. Улыбка опять сделала девушку тем ангелом, к которому он так прикипел сердцем в подмосковном имении, похожем на Версаль, и у маркиза мелькнула мысль, что круг замыкается, и от этой прекрасной женщины он скоро уйдет к прекрасным женщинам из своего детства.

— Ваше сиятельство, нужно кольцо и для вас, если его нет, я могу предложить вам вот это, — старый кюре протянул Арману простое оловянное кольцо, оно было тонким и очень большим по размеру, — к сожалению, оно у меня последнее, на войне сложно достать кольца для таинства брака.

— Благодарю вас, святой отец, я думаю, оно подойдет, — маркиз улыбнулся священнику и попросил: Прошу вас, начинайте.

Кюре начал церемонию. С облегчением Елена поняла, что служба идет не на латыни, а на французском. Она слушала проповедь, а потом Арман надел ей на палец кольцо и, глядя в глаза с нежностью и любовью, поклялся любить ее, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, в горе и в радости, пока смерть не разлучит их. Последние слова вдруг напомнили княжне, что смерть разлучит их уже через несколько часов, и из глаз ее потекли слезы. Елена протянула руку к оловянному кольцу, предназначенному для жениха, но руки ее тряслись так, что она даже не могла поднять его с маленького серебряного подноса. Дважды пыталась она взять кольцо, но пальцы не слушались, совсем растерявшись, сквозь пелену слез она взглянула на Армана, и только увидев его ободряющую улыбку, постаралась взять себя в руки. Глубоко вздохнув, чтобы успокоиться, она взяла кольцо и протянула руку к жениху, но гладкий оловянный ободок выскользнул из ее дрожащих пальцев и покатился маркизу под ноги. Елена побледнела как полотно и пошатнулась, а верная Маша, стоя за ее спиной, в ужасе перекрестилась.

Елена с отчаянием подумала, что упавшее кольцо — очень дурной знак, и Бог заберет у нее мужа. По лицам всех присутствующих, включая священника, который в силу сана не должен был быть суеверным, княжна поняла, что все думают то же самое, что и она.

Арман быстро наклонился, поднял кольцо и надел на свой палец.

— Все в порядке, дорогая, говори, пожалуйста, — попросил он, обняв невесту за талию.

Елена послушно начала повторять за священником слова клятвы. Как только она произнесла последнее слово, священник с облегчением объявил их мужем и женой. Арман прижал к себе своего ангела и нежно поцеловал.

— Спасибо, любимая, я — самый счастливый человек на свете.

Маркиз нежно смахнул слезы с лица жены и подвел ее к конторке, где лежала церковная книга с записями об их браке. Арман поставил подпись и число первым, за ним расписалась в книге Елена, потом маршал Ней и оба ординарца маркиза. Священник протянул Арману свидетельство о венчании.

— Ваше высокопревосходительство, прошу вас, заверьте документ своей подписью, — попросил Арман и протянул свидетельство маршалу Нею.

Тот под подписью кюре написал, что был свидетелем на венчании, расписался и поставил число. Потом Арман попросил маршала Нея и кюре заверить и его завещание. Когда этот документ был заверен, маршал Ней выступил вперед и поклонился Елене.

— Мадам маркиза, примите мои поздравления с этим счастливым событием, прошу простить меня, что я напоминаю о времени, но через два часа вы должны выехать к другим дамам, которые ожидают прибытия своих мужей в Борисове. С вами поедет Жан и проводник, которого я дам, он из местных и проведет вас проселочными дорогами. Я вернусь сюда через два часа, а теперь позвольте откланяться, — попрощался маршал и направился к двери.

Арман отпустил руку жены и пошел проводить маршала и кюре. Он отдал приказания ординарцам, велев готовить карету и лошадей к трудной поездке. Маша накинула капот и вышла вместе с Жаном.

Елена осталась одна в комнате и прошла в спальню. Предусмотрительная Маша приготовила импровизированную постель, застелив кровать одеялами, принесенными из кареты и положив две подушки. Елена сбросила шаль и начала расстегивать платье. Она давно не носила корсета, и под платьем была только короткая и широкая батистовая рубашка ее матери. Девушка помедлила и сбросила рубашку тоже. Повесив одежду на стул возле печки, она скользнула под одеяло. Через минуту дверь отворилась, и вошел Арман.

Он замер, прислонившись спиной к двери, и Елена как по открытой книге могла читать на его лице все чувства, сменявшие друг друга: удивление, смущение и радость. Сама она не могла сказать ни слова, думать девушка тоже ни о чем не могла, сейчас она хотела только одного: принадлежать этому черноглазому красавцу. Маркиз подошел к кровати и опустился перед ней на колени.

— Это правда, ты согласна быть моей? Я даже не решался мечтать об этом, — прошептал он, прижавшись лбом к ее руке, лежащей поверх одеяла. Елена погладила его блестящие черные кудри и поцеловала их.

— Я — твоя жена и хочу, чтобы ты был со мной, — твердо сказала она и отогнула одеяло рядом с собой, — иди ко мне.

Другого приглашения маркизу не потребовалось, он быстро разделся и скользнул под одеяло, обняв теплое тело жены. Елена прижалась к нему, обвив руками шею, а он почувствовал теплую шелковистую кожу под своими ладонями. Его ангел была совсем тоненькой и худой, под пальцами он ощущал все хрупкие косточки позвоночника и ребер, но грудь, прижавшаяся сейчас к его груди, была полной и упругой, а бедра красивым изгибом расходились от узенькой талии. Страсть огненной волной растеклась по телу Армана, он застонал и припал губами к полураскрытому рту жены. Елена ответила ему, и маркиз почувствовал жар желания в ее поцелуе, она язычком погладила губы мужа и начала сама целовать его. Хрупкое тело молодой женщины горело от прикосновений Армана, она прижималась к нему, как будто просила скорее слиться с ней. И тогда маркиз, наконец, понял, что для его прекрасного ангела это не жертва и не жалость, Елена хотела его с такой же страстью, как и он.

Оторвавшись от губ жены, Арман начал нежно целовать ее лицо, ушки, шею. Его горячие губы прошлись по ее плечам, остановились в ямочках ключиц и спустились к груди. Он обхватил губами один розовый сосок, нежно лаская вторую грудь пальцами. Наслаждение накрыло Елену, ее тело горело, теплые волны, добегая до самых кончиков ногтей, начали скручиваться в тугую спираль, поднимающую ее все выше к небесам. Теперь она знала, что на конце спирали ее ждет божественно сладкая разрядка, и ее тело само стремилось к ней. Но муж не спешил, он медленно ласкал ее, наслаждаясь страстной реакцией своей любимой на ласки. Оторвавшись от груди Елены, он откинул одеяло, обнажив горячее тело жены.

— Боже, любимая, как ты красива, ты действительно Прекрасная Елена, и я не пожалел бы ни Трои, ни даже целого мира за одну ночь с тобой.

Он лег в ногах жены и начал целовать шелковистую теплую кожу внутренней стороны бедер, поглаживая пальцами треугольник золотистых волос. Елена застонала, раскрываясь ему навстречу, спираль страсти скручивалась в ней все туже, она вся дрожала.

— Иди ко мне, — взмолилась Елена, и муж исполнил ее желание.

Подхватив руками ее бедра, он приподнял легкое тело и сильным толчком вошел в теплое лоно. Наслаждение было таким ярким, и молодой женщине показалось, что ее, как туго натянутую тетиву лука, отпустили, и она, громко закричав, взлетела к небу вместе с тысячами сверкающих звезд, а ее муж догнал ее в этом полете спустя несколько мгновений, застонав и прижав ее теплым телом к постели.

Через несколько мгновений горячие поцелуи разогнали нежную истому, укутавшую Елену, муж опять ласкал ее, как будто не мог насытиться. Теплые губы и ласковые руки его были везде: на ее груди, животе, бедрах. Арман перевернул жену на живот и нежно гладил ее спину, а когда он начал легонько покусывать круглые ягодицы, поглаживая складочку между ними и теплое лоно, горячие волны снова захлестнули Елену. Пальцы начало покалывать, а внизу живота раскаленной лавой закипело желание, она раскрылась навстречу нежным рукам и застонала.

— Подожди еще чуть-чуть, любимая, ведь твой муж — француз, — Арман лег между ног жены и прижался ртом к ее лону.

Нежная, изысканная ласка дарила такое чувственное наслаждение, что Елена отдалась ей полностью, поток возбуждения закрутил ее и увлек в сладкую бездну. Доведя ее до яркой разрядки, Арман лег рядом с женой и прижал ее к себе, нежно поглаживая спину и легко целуя приоткрытые губы. Сейчас он хотел только одного, чтобы Елена запомнила их единственную ночь навсегда, и хотел жить хотя бы в уголке памяти своей любимой женщины. У него был еще час. Печка разгорелась, и в комнате было тепло. Маркиз откинул одеяло с теплого тела лежащей в сладкой истоме жены и, став на колени у кровати, начал целовать ее ноги. Маленькие ступни с розовыми пальчиками были нежными и теплыми. Он целовал каждый пальчик, поглаживая подушечки под ними и пяточки, потом целовал лодыжки и колени. Когда его губы добрались до бедер, Елена горела как в огне. Она выгибалась навстречу нежным ласкам мучивших ее губ.

— Иди ко мне, — позвала она мужа.

— Сейчас, любимая, доверься мне, мы не будем спешить, — Арман продолжал целовать грудь жены, потом снова спустился к бедрам.

Когда Елене уже казалось, что в следующее мгновение пружина страсти, туго скрутившаяся внутри нее, распрямится, унося ее к блаженной разрядке, муж отступал, ослабляя возбуждающие ласки, давая жене немного остыть. Когда он, наконец, сильным толчком вошел в нее, молодая женщина уже изнемогла от этого долгого и мучительно сладкого наслаждения. Арман двигался медленно, глубоко проникая в тело жены, и так же медленно отстранялся. Низкие гортанные стоны Елены звучали как музыка в его душе, и когда она закричала на пике наслаждения и забилась под ним, Арман с последним мощным толчком догнал ее, поняв, что это — самое счастливое мгновение его жизни.

Держа в объятиях провалившуюся в сладкую дремоту жену, маркиз думал, что перед смертью судьба сделала ему царский подарок: он женился на любимой женщине и провел с ней необыкновенную брачную ночь. Теперь, хотя бы на один день он больше не был одиноким, и, погибнув, он оставит после себя родных людей. Ему даже начало казаться, что ребенок, которого носит жена — от него, ведь после их страстных слияний, это вполне могло быть.

— Спасибо тебе, Дева Мария, за последний подарок. Храни мою жену и нашего ребенка, который теперь будет носить мое имя, — попросил он.

Маркиз не боялся смерти, ведь он отдавал долг человеку, спасшему его в самый тяжелый момент его жизни. Его время подходило к концу. Он нежно поцеловал жену, тихо вынул руку из-под ее головки и постарался встать, не потревожив Елену. Глядя на прелестное лицо в ореоле золотистых локонов, Арман подумал, что пусть его любимая поспит еще хотя бы четверть часа. Он оделся и умылся остатками колодезной воды, которую принес вчера к ужину. В дверь тихонько постучали, это Маша, уже одетая в дорогу, пришла будить свою хозяйку. Под окном послышался шум: Жан начал запрягать лошадей в дорожную карету Елены. Маркиз подошел к постели жены и поцеловал ее полуоткрытые губы.

— Просыпайся, дорогая, карету уже закладывают, скоро тебе выезжать, — позвал Арман и, отойдя от постели, посторонился, пропуская к хозяйке Машу. В последний раз оглянувшись на лежащую в постели Елену, он вышел из комнаты.

— Поздравляю вас, барышня, с законным браком, — торжественно произнесла Маша. Она стояла над хозяйкой, держа в руках кувшин для умывания. — Вставайте, через полчаса нам выехать нужно.

Елена сладко потянулась, каждая клеточка тела пела в ней, помня недавние страстные ласки. Она откинула одеяло и, не стесняясь своей наготы, прошла по комнате.

— Я принесла теплую воду, давайте я вас оботру, — предложила горничная.

Они разорвали на куски одну из батистовых рубашек, и Маша протерла кожу хозяйки теплой водой. Елена быстро оделась, расчесала свои густые золотистые локоны, и, накинув шубу, вышла на крыльцо. Маркиз около кареты разговаривал с маршалом Неем. Увидев жену, молодой человек, извинившись перед маршалом, направился к ней.

— Дорогая, войдем в дом, мне нужно передать тебе документы, — сообщил он и, взяв молодую женщину под руку, провел в спальню.

На подоконнике лежал большой белый конверт, Арман взял его и протянул Елене.

— Элен, в этом конверте наше свидетельство о венчании и мое завещание, они заверены маршалом Неем, он же назначен и моим душеприказчиком, поэтому он будет во всем тебе помогать и защищать интересы нашего ребенка, когда тот родится. Тут же письмо к моему поверенному месье Трике в Париже, он введет тебя в курс всех моих дел. Тебе может грозить опасность только со стороны одного человека — моего кузена барона де Вилардена. Опасайся его и при любом подозрении на опасность проси помощи у маршала Нея, а через него и у императора Наполеона. Обещай мне, что ты будешь осторожна и что родишь мне наследника или наследницу, а сама проживешь долгую жизнь и будешь счастлива. — Маркиз обнял жену, нежно поцеловал ее губы и добавил: — Никогда не носи по мне траур, чтобы моя любовь к тебе была светлой.

Елена отвечала на поцелуи мужа, но из глаз ее текли слезы, она не могла смириться с тем, что они расстаются навсегда.

— Пожалуйста, останься в живых в завтрашнем бою, умоляю тебя, ради меня, я не могу потерять тебя, — всхлипывала она.

— Любимая, я сделаю все что возможно, и если судьба позволит мне исполнить свой долг и остаться живым, я вернусь к тебе, — пообещал маркиз и поцеловал заплаканные глаза Елены. — Но знай, благодаря тебе я испытал такое счастье, какое многим людям не выпадает и за всю жизнь. Береги себя и нашего ребенка, и будьте счастливы.

Арман сам положил белый конверт с документами на дно саквояжа жены, обнял плачущую Елену и повел ее к карете. На козлах сидели Жан и крестьянин в коротком дубленом тулупчике, Маша ждала хозяйку на крыльце, а у дверцы кареты стоял маршал Ней. Увидев молодых людей, он шагнул им навстречу.

— Мадам маркиза, вот письмо к моей жене, — он протянул конверт Елене, — но это просто формальность, она в любом случае примет под свое покровительство супругу маркиза де Сент-Этьена, отдаю вас в самые надежные руки, не волнуйтесь ни о чем, езжайте спокойно.

Ней поцеловал Елене руку, попрощался и отошел к своему коню, которого ординарец держал наготове. Кавалеристы окружили маршала, и небольшой отряд ускакал на запад.

Арман отдал Маше саквояж и предложил ей садиться в карету. Он в последний раз прижал жену к сердцу, поцеловал ее заплаканные глаза и усадил в экипаж.

— До свидания, любимая, давай надеяться на лучшее, — предложил он и, захлопнув дверцу, дал сигнал Жану.

Карета тронулась, выехала с территории усадьбы, а потом исчезла за поворотом дороги. Арман еще долго после этого стоял на опустевшем дворе, как будто прощаясь с исчезнувшим счастьем.

Потом он пошел к офицерам, нужно было поднимать полк, через несколько часов им предстояло участие в сражении. На рассвете конные егеря в знаменитых зеленых мундирах с красными ментиками и в черных медвежьих шапках, которые должны были отвлечь на себя основные силы противника, охотящегося за императором Наполеоном, выехали на соединение с армией под селом Красное.

В это время карета Елены была уже далеко. Проводник вез их узкими лесными дорогами в обход воюющих армий. Они останавливались на ночь на окраинах сожженных деревень. Елена посылала Машу за едой, и та договаривалась с вернувшимися на пепелище крестьянами и за золотые монеты покупала еду для людей и корм для коней. На четвертый день путники добрались до Борисова, небольшого уездного города на реке Березине. На окраине города Елена расплатилась с проводником, дальше ее повез Жан.

Супруга маршала Нея жила в гостинице в центре города. Когда дорожная карета Елены остановилась около входа в гостиницу, на крыльцо быстро вышла высокая красивая женщина лет тридцати с большими черными глазами, одетая в роскошную лисью ротонду. Увидев Елену, выходящую из кареты, она была явно разочарована, видимо, ожидая увидеть другого человека.

— Простите, мадам, — обратилась к ней молодая женщина, — я ищу супругу маршала Нея, она остановилась в этой гостинице, не подскажете, в какой она комнате?

— Я мадам Ней, — улыбнулась дама, — вы меня уже нашли. А что вам угодно?

— У меня письмо от вашего супруга, — объяснила Елена и протянула конверт собеседнице.

— Давайте пройдем ко мне, там я прочитаю письмо, а вы отдохнете с дороги, — предложила мадам Ней.

Француженка прошла внутрь и начала подниматься по лестнице на второй этаж. Она занимала самый большой и лучший номер, который был в этой гостинице, поэтому кроме кровати с сатиновым пологом, в комнате были еще стол с диваном и два кресла, а также большой шкаф и комод. Круглая печка излучала приятное тепло, поэтому Елена села в кресло, стоящее рядом с печкой, а мадам Ней опустилась на диван и стала читать письмо.

— Так вы — маркиза де Сент-Этьен? — удивилась жена маршала и улыбнулась уставшей гостье. — Поздравляю вас, маркиз — всеобщий любимец, император и императрица Жозефина подыскивали ему разные партии, а он упорно не давал согласия, видимо, ждал вас. Мой брак тоже устроила императрица, ведь я — подруга ее дочери Гортензии Богарне, которая вышла замуж за младшего брата императора Луи Бонапарта и стала голландской королевой. Сначала мы с мужем долго не могли привыкнуть друг к другу, ведь мы совсем разные по характеру, но теперь все хорошо и мы счастливы, ведь у нас четверо сыновей.

Мадам Ней заулыбалась, вспоминая свою историю, и стала необыкновенно привлекательной. Мягкий свет больших миндалевидных черных глаз, нежный румянец, окрасивший щеки, все говорило о том, что она искренне любит своего «храбрейшего из храбрых», как называли во французской армии маршала Нея.

— Зовите меня Аглая, — предложила мадам Ней. — А как мне называть вас, маркиза?

— Меня зовут Элен, — сообщила княжна, которая не могла привыкнуть к тому, что она теперь французская маркиза, поэтому решила, что пусть уж лучше француженка зовет ее по имени.

— Элен, муж пишет, что вы должны ехать с нами. Здесь были еще две дамы, супруги высокопоставленных военных, но вчера они получили письма от мужей с указанием уехать, поэтому осталась только я. А я никуда не поеду, пока не увижу мужа. Поэтому выбирайте: или вы ждете подхода армии вместе со мной, или я организую вашу отправку в Париж, как организовала ее для других женщин.

— Нет, я останусь здесь, пока не получу известий от своего мужа, — заявила Елена, которая истово надеялась, что смерть не заберет у нее Армана.

— Ну что же, договорились, будем ждать здесь.

Теперь Елена готова была все отдать за то, чтобы Арман остался в живых, день и ночь она думала только об этом. Вот когда княжна смогла понять чувства своей матери, ведь даже ребенок, которого она носила, не занимал больше ее мысли. Молодая женщина решила, что если будет молиться день и ночь о спасении своего мужа в бою, он вернется.

Весь вечер молилась Елена в маленькой церквушке, стоящей на той улице, где они жили, и когда вернулась в свою комнату в гостинице, силы у нее кончились. Она упала на кровать, в изнеможении закрыв глаза, в полудреме, когда сон еще не пришел, а явь уже ускользнула, молодая женщина вновь очутилась в маленькой комнатке, где любила мужа в последние часы перед расставанием. Арман стоял около окна, он радостно протянул к ней руки и обнял.

— Любимая моя, не нужно печалиться и изводить себя напрасными терзаниями, я больше не вернусь к тебе, но всегда буду помогать тебе и нашей дочери. Помни, мое сердце — с вами. Прощай, — произнес тихий голос и Елена, ощутив на своих губах теплые губы мужа, проснулась.

Елена лежала на кровати в темной комнате провинциальной гостиницы, все ее надежды умерли, и она твердо знала, что теперь она — вдова и что у нее родится девочка.

— Теперь я буду жить для нашей Марии, — пообещала Елена мужу, и ей показалось, что легкая тень мелькнула на фоне окна и растаяла. Она знала, что Арман услышал ее слова и был рад им.

Глава 7

— Господи, пошли нам победу, — эту единственную просьбу шептал Александр Василевский, летя с саблей наголо рядом с атаманом Платовым, ведущим казаков в атаку на французский бивак под Малоярославцем.

Шел третий день боев за этот город. Восемь раз переходил он из рук в руки, а теперь, полностью сгоревший, дымился на горизонте. Вчера ночью Александр и барон Миних вместе с адъютантами других командующих ждали выхода Милорадовича с военного совета, проходившего в единственном уцелевшем амбаре на южной окраине Малоярославца, где сейчас закрепились русские войска. Хлопнула дверь, генералы начали выходить на улицу, и друзья увидели своего командира.

— Ну, что, орлы, заждались? — весело спросил Михаил Андреевич, и было видно, что настроение у него отличное. — Сейчас мы с Минихом едем к нашим частям, а ты, граф, едешь к атаману Платову, он сегодня получил задание своими казачьими полками еще до рассвета напасть на французский бивак, брод ему местные крестьяне уже показали. Поедешь с ним, и даю тебе задание: взять пленного из личной гвардии императора и привезти мне. Хочу я сам поймать этого черта Наполеона, а для этого мне нужно знать его планы.

— Есть, поехать к Платову, — отдал честь Александр. — А наши полки что будут делать?

— Фельдмаршал приказал нам отойти на три версты южнее и закрепиться на высотах около перекрестка дорог на Калугу и Медынь, но что-то мне говорит, что бой закончен, повернули мы Наполеона на разоренную Смоленскую дорогу. Надеюсь, что через месяц он всех своих лошадей съест. Ну, завтра посмотрим, прав ли я. Поехали, барон, — приказал генерал, вскочил на своего могучего вороного коня и поскакал в ночь. Миних отсалютовал другу и отправился вслед за командиром.

Александр поехал искать адъютантов Платова, которых видел у коновязи четверть часа назад. Он заметил их уже во главе с командиром, выезжающими из переулка, и, дав шпоры коню, догнал казаков.

— Ваше высокопревосходительство, разрешите обратиться, — Александр поравнялся с Платовым и представился: — Капитан Василевский, прикомандирован к вашим частям генералом Милорадовичем с особым заданием на завтрашний марш.

— Ну, капитан, присоединяйся, раз Михаилу Андреевичу что-то надо, как я могу ему отказать. — Платов улыбнулся из-под седеющих усов и предложил:

— Повоюешь теперь в Войске Донском, посмотришь, каковы казаки в деле.

Матвей Иванович Платов, уже немолодой человек с резкими чертами широкого лица и седеющими русыми волосами, одетый в неяркую синюю казачью форму, не производил впечатления знаменитого военачальника. Но Александр знал, что в казачьих войсках ему поклоняются как Богу. Беспримерная храбрость сочеталась в нем со справедливостью и добротой, казаков он считал своими детьми, и мало у кого в действующей армии было на счету столько побед, сколько у атамана Платова.

— Поручаю тебя, капитан, моим адъютантам. Ночуй с ними, а в три часа мы выступаем.

Атаман попрощался и зашел в палатку, сооруженную для него рядом с костром на биваке казачьих полков на окраине леса рядом с новой Калужской дорогой. Адъютанты Платова расседлали коней и пригласили Александра к костру. Они вынули из седельных сумок нехитрую еду, на скорую руку перекусили и устроились на ночлег на еловых ветках. Все хотели поспать хоть пару часов перед завтрашним рейдом. Александр положил голову на свое седло и укрылся плащом. Закрыв глаза, он начал молиться. Молодой человек просил у Девы Марии здоровья и благополучия своей Елене, просил сохранить им обоим жизнь и позволить соединиться после войны. Мысленно произнеся последние слова, он успокоился и провалился в черную яму сна.

Через два часа Александра разбудил Платов, вышедший из палатки к костру.

— Вставайте, ребята, полчаса вам на сборы — и выезжаем, — крикнул атаман. Сам он был бодр и подтянут.

Офицеры вскочили и быстро начали собираться, и когда Платову привели коня, они были уже не просто готовы, но даже успели и выпить по-казацки, «на удачу».

Полки Войска Донского выстроились в боевые порядки на дороге, Платов выехал вперед, возглавив строй. Александр выровнял коня и встал в строй рядом с адъютантами, сразу за спиной атамана. Он видел, как Матвей Иванович перекрестился, отдал команду трогать и поскакал вперед. Через четверть часа авангард казаков подъехал к реке Луже, где их уже ждал местный крестьянин-проводник. Еще полчаса им понадобилось, чтобы добраться по берегу реки до брода и начать переправу.

Край солнца еще не показался над горизонтом, когда казачьи полки уже переправились через реку и скрытые перелеском от спящего лагеря французов выстроились в линию. Атаман дал сигнал к атаке, и казаки с громкими криками «Ура!» понеслись на французский бивак. Платов скакал впереди своих полков и Александр несся рядом с ним.

Они стремительно приближались к лагерю французов и видели, как хватают оружие и выстраиваются в ощетинившееся каре пехотинцы, как быстро вскакивают на коней офицеры, но так же увидели, как небольшая группа всадников устремилась из лагеря на север. По всему было ясно, что они застали французов врасплох. Казаки подлетали к биваку, еще пара минут — и они сшибутся с французами в беспощадной схватке. Александр попытался определить, где находятся гвардейцы императора. Это могли быть гренадеры, тогда они должны быть в синих мундирах, или конные егеря — тогда это должны быть зеленые мундиры и красные ментики — оба гвардейских полка отличали от остальных медвежьи шапки.

Но он не успел ничего рассмотреть, лавина казаков вкатилась на территорию французского лагеря, сметая все на своем пути. Александр тоже вступил в бой: вместе с двумя адъютантами он сражался около атамана Платова, отбивая удары, направленные на командира. Казаки, огибая лагерь, напали на французов с трех сторон, открытым оставался только проход на север, куда сейчас устремился большой конный отряд, оставив обороняться пеших солдат. Французы выстроились в плотное каре, прикрывая собой отход конницы. Всадников с французской стороны осталось совсем мало, только офицеры, руководящие боем.

Краем глаза Александр заметил слева от себя офицера в синей форме с медвежьей шапкой на голове. Тот находился достаточно далеко, в самой гуще боя, но молодой человек решил добраться до него и попробовать захватить.

— Ваше высокопревосходительство, я выполняю свое задание! — крикнул граф атаману, и определив по кивку, что Платов его понял, он развернулся и поскакал в ту сторону, где видел офицера-гренадера.

Поминутно отражая удары, он огибал сражающихся, все время держа в поле зрения синий мундир и медвежью шапку. Александр был уже совсем близко, когда лошадь под гренадером пала, и тот покатился на землю. За спинами сражающихся граф не видел больше гвардейской формы, и пришлось ему прорываться наугад в том направлении, где он заметил француза в последний раз. Пару минут спустя он увидел в гуще схватки тело в синем мундире, уже лежавшее на земле. Подскакав, граф наклонился с коня и увидел на груди гренадера огромное красное пятно, но раненый еще был жив. Нужно было вынести его из боя.

Александр принял решение мгновенно. Соскочив на землю, он перекинул раненого через луку седла, снова вскочил на коня и устремился к реке. Через несколько минут он был на берегу. Сняв француза с седла, молодой человек положил его на траву и расстегнул мундир. С первого взгляда он понял, что рана смертельная, да и зеленовато-серая бледность, покрывавшая лицо раненого, говорила сама за себя.

— Месье, вы меня слышите? — Александр наклонился к раненому, тот лежал с закрытыми глазами, но дышал.

По русской привычке считая водку лекарством, граф решил дать раненому водки. Он вытащил фляжку и влил ему в рот водки. Тот сглотнул и открыл глаза.

— Вы меня слышите? — повторил Александр.

— Что вам нужно? — француз говорил тихо, но внятно.

— Скажите, где ваш император?

— Мы спасли нашего императора, он ускакал прямо у вас из-под носа, — в тихом голосе француза слышалось торжество. — Я сам слышал, как государь кричал, приказывая маршалу Нею дать ему яд. Но мы вовремя услышали ваши крики и спасли нашего маленького капрала. Я отдал за него жизнь, и теперь счастлив…

Глаза раненого закрылись, дыхание его стало частым, и через несколько минут душа покинула его тело. Александр вернулся в разгромленный французский лагерь, где битва уже закончилась. Атамана Платова он увидел около захваченных пушек.

— Ну что, капитан, добыл ты своего гвардейца для генерала Милорадовича? — поворачиваясь к Александру, спросил он, — а то бери пушку, видишь, одиннадцать штук захватили.

— Благодарю, ваше высокопревосходительство, пушку мне не заказывали, а гвардия вся в прорыв ушла с Наполеоном, — расстроенно ответил молодой человек.

Он не смог выполнить задание: среди пленных, согнанных на середину лагеря, больше не было видно гвардейских мундиров.

— Так Наполеон был здесь, в этом лагере? — изумился Платов.

— Да, но они услышали наши крики «Ура» и успели вывезти императора из лагеря, а за ним ушла вся гвардия. Пока мы здесь сражались, они ускакали далеко, ищи теперь ветра в поле. Я гренадера раненого довез до берега, но он прожил только несколько минут, хотя успел мне сказать, что сам слышал, как Наполеон требовал от маршала Нея яд, чтобы не даться нам живым. Но они успели его вывезти.

— У меня в руках был Бонапарт!.. Эх, сейчас бы войну закончили! Но казаки всегда с криком «Ура» в атаку идут — вековая традиция, кто же знал, что сегодня промолчать нужно. Да, отвернулось от меня военное счастье.

Расстроенный Матвей Иванович попрощался с Александром и поехал принимать отчет своих командиров о пленных и трофеях. Василевский приехал на позиции, занятые основными силами русской армии на высотах южнее Малоярославца к полудню, и там от генерала Милорадович узнал, что французы заняли оборону около села Городня в десяти верстах севернее Малоярославца. Когда Милорадович услышал рассказ Александра, что Наполеон был этой ночью практически у них в руках, а теперь ушел, он страшно расстроился и поехал к Кутузову, просить разрешения отправить к Городне свои полки.

— Опоздал ты, Михаил Андреевич, Платов у меня разрешения на это получил полчаса назад, его казаки уже выступают к Городне, да только все равно — раньше, чем утром, они бой там не дадут, Наполеон, если он сейчас там, уже уедет.

Умудренный опытом Кутузов знал, что военное счастье — понятие тонкое, и не следует просить у судьбы слишком много. Поэтому он примирительно сказал:

— А тебя, генерал, как всегда, в авангард посылаю, французы сейчас через Боровск на Можайск пойдут, давай, кусай их за пятки, чтобы им мало не показалось!

Расстроенный Милорадович простился с фельдмаршалом и отправился готовить наступление. Он еще не знал, что в эту ночь император Наполеон собрал в маленьком селе Городня военный совет, который решил судьбу его русской компании. Все его генералы требовали дать генеральное сражение и прорваться в Калугу, а оттуда в неразоренные войной южные области России, но император, взвесив все — голодную армию, падеж лошадей, наступающую зиму, количество сытых и тепло одетых русских полков, партизан, действующих у него в тылу — единолично принял решение.

— Мы достаточно сделали для славы, теперь мы должны спасти армию, — сказал он и отдал приказ отходить на Боровск, потом Можайск, а оттуда на Смоленскую дорогу.

Кутузов как всегда оказался прав: утренний бой, данный казаками Платова, изрядно потрепал полки маршала Нея, но ни императора Наполеона, ни гвардии в Городне уже давно не было.

Месяц прошел с памятного рейда под Малоярославцем. Авангард русской армии под командованием генерала Милорадовича гнал французов по разоренной Смоленской дороге. Генерал уже считал маршала Нея, возглавлявшего арьергард армии Наполеона, своим личным противником. Под Вязьмой он дал большое сражение и одержал блестящую победу, разгромив полки Нея, тогда сам маршал, побросав артиллерию, с кавалерийскими частями ушел в Смоленск.

Продовольствия, которое ожидала найти в Смоленске французская армия, там не оказалось. Русские крестьяне селами уходили в леса, и французские интенданты не смогли сломить их сопротивления. Голодная Великая армия, надеявшаяся передохнуть и поесть в Смоленске, была деморализована. Наполеон принял решение выводить войска через Белоруссию в Польшу, где вдоль границы у него были склады с продовольствием. Истощенные, потерявшие лошадей французские войска вышли из Смоленска, направляясь на запад, когда Кутузов решил добить ослабленную армию Наполеона, перекрыв ей дорогу на Польшу.

Вечером накануне выступления Милорадович отпустил своих адъютантов отдыхать, наградив ящиком французского коньяка из захваченного накануне личного обоза императора Наполеона. Александр и Миних ночевали в избе, расположенной в одном дворе с квартирой генерала.

Русская печь в горнице была сильно натоплена, и оба адъютанта Милорадовича сидели за столом в расстегнутых мундирах. Две бутылки коньяка они уже выпили и находились в самом приятном расположении духа, когда дверь отворилась, и в избу вошел высокий черноволосый и черноглазый офицер в гусарской форме. Александру показалось, что он увидел привидение: перед ним стоял его друг по Вильно князь Алексей Черкасский, погибший под Бородино

— Боже мой, Черкасский! Ты живой? — неуверенно спросил молодой человек, поднимаясь из-за стола.

Задохнувшись от восторга, Александр шагнул к другу и обнял его — это было такое неимоверное счастье, что война не только отбирает, но и возвращает кажется безвозвратно потерянных дорогих людей, что он в эту минуту поверил: судьба посылает ему знак, что он обязательно вернет свою Елену!

Василевский познакомил друга с бароном Минихом и пригласил гостя к столу, где князь, не вдаваясь в подробности, рассказал, что был ранен под Бородино, потом долго лечился, а теперь вернулся в строй и назначен третьим адъютантом генерала Милорадовича. Обрадованные молодые люди как следует отметили это приятное известие, сильно уменьшив количество бутылок в подаренном ящике.

Рано утром Милорадович сообщил своим адъютантам, что от фельдмаршала Кутузова ночью привезли пакет с приказом выступать. Главнокомандующий решил дать большое сражение, чтобы не пропустить Наполеона в Польшу.

— Но вас я позвал не за этим. При мне остается только барон Миних, а вы двое должны выследить и поймать Наполеона. Берите человек тридцать драгун. У вас на завтрашний бой только это задание.

Генерал расхаживал по горнице, куря свою любимую короткую трубку. Александр сразу понял, что его командир так и не смог смириться с тем, что французский император в последний момент выскользнул из их рук под Малоярославцем.

Полученное задание кружило молодым офицерам головы, азарт горел в крови, когда они прятали свой маленький отряд в прозрачном осеннем лесу на краю села Красное, когда молча наблюдали за битвой, развернувшейся на их глазах, где французы с отчаянной храбростью обреченных волнами накатывались на русские позиции. И только когда уже в сумерках из-за пеших полков стремительно выскочила кавалерия и по чистому полю бросилась в атаку на самый край левого фланга русской армии, пытаясь прорвать его, маленький отряд под предводительством адъютантов Милорадовича бросился наперерез прорывающимся французам. Но они находились слишком далеко. Кавалерия французов, сминая пехоту, прорубала себе коридор на выход. Друзья увидели, что в этой сече мелькает знаменитая черная треуголка, украшенная только трехцветной кокардой, и серая шинель императора, его закрывали конные егеря в зеленых мундирах с красными ментиками и в черных медвежьих шапках.

Оба офицера врубились в гущу схватки. Они пытались не упустить из виду всадника в серой шинели, который сражался, показывая исключительное мастерство владения клинком. Друзья были еще достаточно далеко от своей цели, как вдруг авангард французского отряда прорвал линию обороны русских войск и вскачь устремился вперед, а в этот момент все конные егеря, окружавшие императора, развернулись навстречу догоняющим их русским кавалеристам и заняли оборону. Бой стал еще ожесточеннее. Все меньше защитников оставалось вокруг императора, друзья почти приблизились к нему, как вдруг шальная пуля сбила с всадника знаменитую черную треуголку, обнажив блестящие черные кудри. В серой шинели императора сражался смуглый черноглазый, очень красивый молодой человек не старше тридцати лет, даже не похожий на Наполеона. Друзья поняли, что они гнались за двойником.

Они вдвоем ринулись вперед, прорубая проход к загадочному всаднику, и когда были уже в нескольких шагах от него, тот дернулся, выронил саблю и рухнул под ноги своего коня. По спине у него расползалось большое кровавое пятно. Друзья подскакали к упавшему французу и спешились. Александр перевернул и приподнял раненого, а Алексей наклонился над ним.

— Кто вы? — спросил Черкасский, — и где император?

— Мой император прорвался, а я счастлив отдать жизнь за него, — прошептал тот, и было ясно: жизнь покидает француза.

— Постойте, скажите, как вас зовут? Ведь вы спасли жизнь императору.

— Маркиз Арман де Сент-Этьен, — слабо улыбнулся француз, потом глаза его затуманились. Александр наклонился к нему в надежде услышать хоть что-нибудь еще. Действительно, на последнем дыхании француз произнес:

— Прощай, дорогая, я любил тебя…

Вместе со словами, обращенными к неизвестной женщине, отлетела и его душа. Бой был уже закончен, конница французов прорвалась, а пехоту, наступавшую на левый фланг, перебили. Друзья развернули свой маленький отряд и поехали к генералу Милорадовичу — рассказывать про маркиза, пожертвовавшего своей жизнью ради спасения императора. Милорадович был разочарован, но махнул рукой и сказал, что прекращает охоту на Наполеона и бегать за ним больше не будет.

Пять дней спустя в Борисове Аглая сообщила Елене, что получила с посыльным письмо от маршала. Ней писал жене, что император направляется к ним для переправы через Березину, но что город вот-вот займет русский генерал Чичагов, идущий со своей армией с юга, поэтому Аглае следует немедленно покинуть Борисов и выехать навстречу Наполеону.

— Элен, мы должны выехать через час, собирайтесь, — распорядилась Аглая, организовывая отъезд со спокойствием опытного полководца.

Ее слуги паковали багаж, готовили карету, она командовала и Жаном, кучером Елены, заставляя его лишний раз проверить ноги лошадей перед дорогой. Через час обе кареты выехали из гостиницы, держа путь на север из города. Они остановились в небольшом лесочке, в сотне метров от пустынного берега реки Березины. Елена вышла из кареты размять ноги. Аглая тоже вылезла из своего экипажа и пошла ей навстречу.

— Мы здесь надолго останемся? — спросила Елена.

— Да, здесь мы будем ждать императора, так велел мне муж, — сообщила совершенно невозмутимая Аглая. — Поверьте, Элен, я много раз бывала с мужем в походах, если он отдал приказ — значит все правильно.

Слуги развели костер, согрели воды и сварили незамысловатую еду. Дамы сидели около огня, а потом, закутавшись во все имеющиеся в их распоряжении одеяла, легли спать в своих каретах. Утром армии по-прежнему не было. Отряд появился только к полудню. Впереди ехали кавалеристы, окружавшие со всех сторон карету императора, а дальше длинным хвостом растянулись пешие отряды в форме, замеченной Еленой в Борисове — по-видимому, тыловые части французов.

Мадам Ней отправила слугу с запиской к императору, прося указаний. Ответ пришел через час. Наполеон написал в записке, что ночью женщины должны быть готовы к переправе, внизу он приписал, что сожалеет о потере молодой маркизы: ее муж погиб, выполняя свой долг.

Два понтонных моста были сооружены за двенадцать часов. Первыми на другой берег переправили карету императора, затем кареты мадам Ней и Елены. За ними переправились гвардия и кавалерия. Внезапно на горизонте показались всадники: это был авангард русской армии. Наполеон отдал приказ сжечь мосты. Стоя на берегу, Елена смотрела на горящую переправу. У нее разрывалось сердце: ее муж погиб, а она покидала Россию, ехала в сердце враждебной страны. Но она была в ответе за своего ребенка и дала слово мужу выполнить его последнюю волю.

— Мадам, вы супруга маркиза де Сент-Этьена? — прозвучал властный голос. Император разглядывал женщину в упор. — Ваш муж погиб, спасая жизнь своему императору. Я в долгу перед вами, жду вас в Париже, где я постараюсь воздать вдове героя подобающие почести.

Наполеон резко повернулся и сел в свою карету, которая тут же полетела на запад. Кареты женщин тронулись за ней. Следом двинулись остатки гвардии кавалерии.

Ужасные морозы, ударившие в эту ночь и не ослабевавшие в течение последующих двух недель, добили французскую армию, и так ослабленную от голода. Наполеон отправился в Париж набирать новые полки, и только тысяча шестьсот человек из Великой армии, переправившейся в июне через Неман, смогли в декабре вернуться обратно в Польшу, остальные почти полмиллиона человек осталась лежать в России.

Полки Милорадовича дошли до Немана и стали на зимние квартиры. Пока в столице решалась судьба дальнейшего наступления, генерал отправил Алексея Черкасского в столицу: необходимо было сообщить императору, что князя ошибочно объявили мертвым. Александру жаль было расставаться с другом, но он надеялся, что если будет хоть какая-то возможность, он тоже вырвется в столицу на поиски своей невесты. Через неделю такая возможность представилась. Генерал получил из ставки пакет с известием, что наступление начнется не ранее первого января следующего года. У Александра было больше трех недель, и он попросился в отпуск, пообещав вернуться к новому году. Милорадович отпустил его.

Не останавливаясь нигде, Александр долетел до столицы за восемь дней. Дом графини Савранской на Литейном проспекте встретил его тишиной и темными окнами. Он долго стучал дверным молотком в медную дощечку на дверях, пока, наконец, в доме не послышались шаркающие шаги и дверь не открылась. Старый слуга в ливрее, накинутой поверх ночной рубашки, встревожено уставился на него.

— Что вам угодно сударь? — с опаской спросил старик и начал прикрывать дверь.

— Я ищу графиню Савранскую и молодую девушку, Елену Солтыкову, — объяснил граф и вставил ногу в дверную щель, не давая слуге захлопнуть дверь.

— Графиня умерла еще три года назад, а теперь наш хозяин — сын покойной, граф Валериан Михайлович, но он сейчас служит в армии, и здесь никто не живет.

— А девушка сюда приезжала? Молодая, блондинка, зовут Елена, — с последней надеждой спросил Александр.

— Нет, никой девушки я не видел. Я здесь с начала войны один живу, дом охраняю, всех остальных слуг граф в южные имения отправил.

Александр развернулся и поехал обратно. Что теперь делать — он не знал, последняя ниточка, связывавшая его с невестой, была оборвана.

Он успел вернуться в полк за три дня до наступления нового года. Через день после него в часть прибыл черный от горя Алексей Черкасский. Он коротко сказал, что его жена погибла на пути в Англию, куда он ее отправил весной. Князя никто больше не тревожил расспросами, а Василевский поблагодарил Бога, что у него осталась хотя бы надежда найти свою Елену.

Первого января 1813 года русские войска переправились через Неман, и Россия начала свой Освободительный поход. Войска генерала Милорадовича, как всегда, находились в авангарде русских войск, и обоих друзей это устраивало. Только Александр не оставлял надежды найти свою возлюбленную, а Алексей хотел только одного: найти почетную смерть на поле брани.

Глава 8

Елена открыла глаза и не поняла, где она находится. Роскошная большая спальня, обставленная мебелью красного дерева с обивкой алого шелка, была незнакомой. Потом она посмотрела на окна, закрытые изнутри решетчатыми ставнями, и вспомнила, что она — в Париже, в доме Аглаи Ней.

Они добрались сюда вчера поздно вечером, почти ночью, и молодая женщина была так измучена дорогой, что еле дошла до постели, даже не запомнив обстановку комнаты. Теперь, когда ее беременности было три с половиной месяца, она легче переносила тряску кареты, но все равно гонка длиной в полтора месяца забрала все силы. Елена села на постели и задумалась, что ее теперь ждет.

С того момента, как император Наполеон сообщил ей о смерти мужа, она пыталась разобраться в своих чувствах. Находясь в Марфино, Елена была совершенно уверена, что любит Александра, и была готова всю жизнь ждать новой встречи с ним. Но преданность и поклонение Армана, которого она считала только другом, пробили брешь в ее сердце, а единственная ночь, проведенная с ним, принесла в душу молодой женщины нежность и страсть. И теперь Елене казалось, что по-настоящему она любила только Армана, поэтому ее горе было так сильно. Как только она закрывала глаза, перед ней вставало лицо мужа, каким она видела его в последний раз: полные нежности черные глаза и ласковая улыбка на красивом смуглом лице. Молодая женщина не могла слышать соболезнования, которые ей приносили как вдове маркиза де Сент-Этьена, на глаза наворачивались слезы, и ей хотелось забиться в темный уголок и спрятаться от всех людей.

Но теперь нужно было думать о ребенке, хотя во сне, приснившемся в Борисове, Арман сказал ей, что у нее родится девочка, Елена из мнительности и суеверия продолжала называть ребенка «малыш». Она не была уверена, что правильно поступила, пообещав Арману сделать ребенка наследником маркизов де Сент-Этьен, ведь его отцом был граф Василевский. Но молодая женщина не знала, когда они с Александром вновь встретятся, и встретятся ли вообще, а обречь своего малыша на участь незаконнорожденного она не могла. К тому же она любила Армана, хотя об Александре теперь вспоминала все чаще и чаще. С сожалением подумав, что она — порочная женщина, раз может любить сразу двоих мужчин, Елена в который раз решила положиться на судьбу.

Аглая хотела представить ее ко двору, не дожидаясь приезда маршала Нея. По русским традициям Елена должна была год быть в трауре по мужу и не выезжать, но Арман не хотел, чтобы она носила по нему траур. Молодая женщина решила спросить совета у мадам Ней, как ей выполнить последнее желание мужа и не нарушить требования приличий, принятых в высшем свете Парижа. Наверное, следует сразу дать понять обществу, что у Армана будет наследник. Нужно сказать Аглае о ребенке, но так, чтобы никому в голову не пришло сравнивать даты. Елена вспомнила свое самочувствие на втором месяце беременности, и решила, что она будет ссылаться на тошноту по утрам.

В дверь тихо постучали, и вошла Маша. Елена улыбнулась девушке и, выполняя свое решение, объяснила той, что она должна говорить слугам в доме относительно самочувствия маркизы. Молодая женщина встала с постели и подошла к зеркалу. Пока ее беременность никак не была заметна, грудь немного увеличилась, а живот был чуть округлившимся, но под свободными платьями, бывшими в моде, это было совершенно незаметно. Маша принесла ей почищенное и отглаженное одно из двух ее бархатных платьев и помогла хозяйке одеться.

— Барышня, что будем делать с волосами? — поинтересовалась горничная, с сомнением посмотрев на гриву золотистых локонов, уже доросших до плеч. — Их можно попробовать перехватить лентой надо лбом, больше ничего не получится.

— Ну, давай, так и сделаем, — согласилась Елена, которой было все равно, как она выглядит.

Но результат ей понравился. Она по-прежнему была очень хрупкой, с огромными сапфировыми глазами на белом овальном личике, но за этой хрупкостью уже начала проступать прежняя Елена, сильная и гордая дочь светлейших князей Черкасских.

Легко постучав, в комнату вошла Аглая Ней. В Париже она сразу вспомнила, что уже восемь лет как носит титул герцогини Эльхингенской . Поэтому уже с утра она была одета в роскошное малиновое бархатное платье, отделанное кремовыми кружевами шантильи, которое очень шло к ее белой коже, черным глазам и алым губам.

— Как ты себя чувствуешь, дорогая? — она посмотрела на свою гостью и заволновалась, — ты что-то бледная сегодня.

— Меня мучает тошнота, — чуть слышно ответила Елена.

Молодой женщине было стыдно обманывать Аглаю, с которой за время путешествия она подружилась, проникнувшись к ней искренней симпатией, и Елена опустила глаза.

— Вот как. Значит, ты беременна? — обрадовалась мадам Ней, — какое счастье, что у маркиза будет наследник! Ведь по новому кодексу наследство получают все дети, вне зависимости от пола. Поздравляю, дорогая. Тем более, нам нужно скорее попасть в Тюильри, пока император в Париже. Если он опять уедет, оставив регентшей Марию-Луизу, нам будет гораздо сложнее быстро ввести тебя в права наследования имуществом твоего мужа, ведь формально ты можешь получить наследство только через полгода, при условии, что с бумагами у тебя будет все в порядке.

— Арман дал мне письмо к своему поверенному месье Трике. Можем мы связаться с ним? — спросила Елена. Она не знала французских законов и решила действовать так, как советовал ей муж.

— Конечно. Давай письмо, и мы отправим его с посыльным, приложив записку, что ты гостишь у меня в доме, — предложила герцогиня и, взяв письмо, поданное ее гостьей, встала.

— Пойдем вниз, пока мы будем завтракать, подумаем, что из одежды нужно тебе срочно заказать — ты должна предстать при дворе во всем блеске красоты и с достоинством, чтобы сразу пресечь все разговоры о том, что маркиз, чьего внимания добивались все лучшие невесты Франции, сделал не тот выбор. Всегда помни о том, что ты принадлежишь к древнему роду, равному по благородству роду мужа, а здесь ты увидишь множество аристократов в первом поколении, таких как мы. Но если я отношусь к этому трезво — ведь наше герцогство завоевано кровью моего мужа, то множество случайных людей купило титулы деньгами и подлыми поступками.

Аглая обняла подругу и повела вниз по широкой мраморной лестнице, украшенной позолоченной бронзовой решеткой, с перилами красного дерева.

— Скажу тебе по секрету — об этом теперь не помнят, а я никому не напоминаю — но я ведь выросла при дворе прекрасной Марии-Антуанетты. Моя тетя, мадам Кампан, заменившая мне родителей после их смерти, была камеристкой королевы. Поэтому твоего мужа я помню с детства, он ведь всегда был так похож на свою мать принцессу Марию-Симонетту, подругу королевы. Арман вырос в обществе самых красивых дам Франции. Конечно, все эти богатые дочки вчерашних лавочников и цирюльников, которых ему сватал император, не могли понравиться маркизу, и я понимаю, почему он выбрал тебя, ведь ты ему ровня.

Женщины вошли в большую столовую, обставленную роскошной мебелью красного дерева, с бронзовой отделкой в виде колонн. Елена слышала от брата о новом французском стиле ампир, введенном в моду императором Наполеоном, и, увидев этот гарнитур, поняла, о чем ей говорил Алексей. Герцогиня пригласила подругу к столу.

— Я пью утром шоколад и ем пару теплых круассанов, но тебе теперь нужно хорошо питаться. Давай, тебе приготовят кашу или омлет? — предложила мадам Ней, заботливо глядя на свою гостью.

— Нет, пожалуйста, я не могу сейчас есть, мне достаточно чашки чая и булочки, — отказалась Елена, ей действительно совершенно не хотелось есть.

— Хорошо, давай позавтракаем по-французски, привыкай. Ты теперь принадлежишь к французской знати, а твой ребенок — наследник славного бургундского имени.

Аглая отдала распоряжения, и слуга поставил перед ней серебряный кофейник с шоколадом, а перед Еленой маленький фарфоровый чайничек с ароматным чаем. На столе стояло блюдо с теплыми круассанами, масло, мед, вазочки с джемом и мармеладом.

— Я думаю, что тебе срочно нужно одно придворное платье, штук шесть дневных, столько же вечерних, ну и все, что нужно к ним: белье, обувь, шляпки, перчатки, — посоветовала Аглая, которая сама любила наряжаться и с удовольствием занялась планированием гардероба подруги.

— Аглая, но по нашим традициям я должна быть в трауре и никуда не появляться. Правда, Арман просил меня не носить по нему траур. Как мне правильно поступить?

— У тебя нет выбора: если ты сейчас будешь носить траур и сидеть взаперти, ты не сможешь завести нужные знакомства, потом твоя беременность станет заметной, и ты не сможешь выезжать, а когда ты родишь, время будет потеряно, император забудет, чем он обязан Арману, и все будет гораздо сложнее. Не забывай, ты не просто иностранка, ты — русская, а с Россией идет война. Нам нужно действовать сейчас, мы обязаны выполнить последнюю волю Армана, — заявила Аглая, хорошо знавшая придворные нравы. Она была совершенно уверена в своей правоте.

— Но я пока не смогу заплатить за туалеты, давай подождем, пока я вступлю в права наследства, тогда все и закажем, — предложила Елена. Ей было неудобно говорить об этом, но у нее оставалось только два десятка золотых червонцев, что было явно мало для оплаты всех платьев, запланированных подругой.

— Не волнуйся, пока их оплатит маршал, ведь твой муж поручил тебя именно ему, и Ней отдал мне распоряжения в письме, переданном с тобой. А когда получишь наследство, вернешь деньги, все счета я сохраню. Арман ведь был очень богат, так что не волнуйся, ты никогда ни в чем не будешь нуждаться, — успокоила Елену герцогиня. — Пойдем в гостиную, уже приехала моя модистка мадемуазель Мишель с помощницами, будем снимать мерки.

Елена два часа простояла в одной рубашке, пока две помощницы высокой сухопарой модистки с огромным орлиным носом и повадками королевы обмерили ее и записали результаты в большую книгу в кожаном переплете. Аглая долго совещалась с мадемуазель Мишель и договорилась, что на тоненькую фигуру Елены подгонят два готовых утренних платья, три туалета для дневных визитов и одно бальное платье из золотистого атласа. Придворное платье из синего бархата и светло-голубого шелка модистка обещала сшить за три дня, поскольку у нее имелись куски такого бархата, уже расшитые по краю узорами золотого шитья, как того требовала имперская мода. Баснословно дорогую черную бархатную ротонду, подбитую соболем, на которую она уже месяц не могла найти покупателя, мадемуазель Мишель обещала прислать вместе с платьями.

Аглая рассказала Елене о договоренностях с модисткой, получила ее согласие, и отпустила мадемуазель Мишель и ее помощниц.

— Теперь на очереди наш кудесник Поль — только он может придать твоим волосам вид, достойный маркизы де Сент-Этьен на приеме в Тюильри. Он ждет в моей спальне, — заявила Аглая и прошла вперед, показывая дорогу.

Месье Поль оказался высоким женоподобным молодым человеком, одетым в прекрасный темно-синий фрак с шелковым жилетом цвета сливы. Только большой квадратный саквояж отличал его от всех праздно шатающихся молодых франтов, проводящих время на бульварах, в ресторанах и клубах.

— Добрый день, мадам, — обратился он к Аглае. — Чем могу быть вам полезен?

— Здравствуйте, месье Поль. — Хозяйка указала парикмахеру на гостью, идущую вслед за ней. — Познакомьтесь, это моя подруга, маркиза де Сент-Этьен. Нам нужно, чтобы вы поколдовали над ее прекрасными волосами и сделали их такими, чтобы при дворе не было вопросов, а было только восхищение.

Елена улыбнулась молодому человеку и протянула ему руку.

— Я очень рада познакомиться, месье, надеюсь на ваше мастерство.

— Это большая честь для меня, мадам, — молодой человек прикоснулся губами к руке Елены, — у вас прекрасные волосы, но в Париже женщины перестали коротко стричься, когда наша дорогая императрица Жозефина начала отращивать волосы десять лет назад. Теперь при дворе вы не встретите дам с короткими волосами. Но я сейчас посмотрю, что можно сделать. Садитесь перед зеркалом, пожалуйста.

Елена села на пуфик перед туалетом. Аглая с видом восторженного зрителя устроилась в кресле около камина, а месье Поль открыл свой саквояж, достал из него множество расчесок, щеточек, ножниц, склянок с помадой и, взяв крупную расческу, встал за спиной молодой маркизы.

Он расчесал волосы, подровнял их ножницами, а потом поднял часть локонов на затылке, закрепив их шпильками на макушке. Свободные кончики волос, завиваясь, образовали пышную шапочку. Остальные волосы парикмахер разделил на прямой пробор и собрал на висках, разобрав на крупные локоны. Прическа получилась такой очаровательной, что мастер даже захлопал в ладоши.

— Мадам маркиза, вы введете новую моду, вместо узла на макушке — масса локонов. Какая прелесть, — предсказал очень довольный месье Поль.

— Действительно, дорогая, эта прическа так тебе идет, ты — такая красавица, — согласилась герцогиня. — Как я рада, что именно я тебя представлю нашему свету. Тебя ждет грандиозный успех.

— Благодарю вас, месье, вы просто волшебник, — улыбнулась молодому человеку Елена, — вы сделали меня красивой.

— Моей заслуги в этом нет, мадам, красивой вас сделала Дева Мария, я только уложил ваши волосы, — галантно заявил парикмахер и откланялся, получив щедрый гонорар от Аглаи.

— Теперь отдыхаем и ждем твои платья, — решила Аглая и повела подругу в сад, где, несмотря на зиму, зеленели вечнозеленые растения, а кое-где на розовых кустах были видны последние бутоны. Елена грустно подумала, что эти розы напоминают ее замужество: эти последние бутоны так и не станут цветами — зима не даст им раскрыться. Но, приказав себе больше не вспоминать о прошлом, а смотреть только вперед, она заговорила с подругой о ее сыновьях. Счастливая и гордая Аглая с восторгом рассказала ей о своих четырех мальчиках, которые сейчас жили в поместье своей бабушки на юге Франции.

Вечером от модистки привезли ротонду, белье, а также первые платья и подходящие к ним по тону шляпки, перчатки и туфли. Женщины с любопытством открыли коробки, и Елена ахнула: все платья, кроме одного, были очень низко вырезаны, а одно из дневных платьев было ярко алым.

— Боже мой, Аглая, как это можно носить? Ведь это все равно, что ходить голой, и как я могу это надеть, ведь мне сейчас нужны если не черные платья, то хотя бы скромные.

— Ну, что я могу поделать, такая сейчас мода. Нужно сказать спасибо любимой сестрице нашего императора красотке Полине — это она ввела такую моду, не следовать ей — значит, прослыть ханжой, — объяснила герцогиня и ободряюще улыбнулась подруге, — не вспоминай о трауре, Арман не хотел, чтобы ты его носила. Давай примерять платья. Которое тебя полностью устраивает, с того и начнем.

Елена выбрала утреннее белое муслиновое платье с лифом, полностью покрытым брюссельскими кружевами. Мадемуазель Мишель не подвела: платье сидело идеально, в нем Елена выглядела воздушной и хрупкой.

— Отлично, очень тебе идет, в нем ты похожа на трогательную и святую девочку — то, что нужно для утренних приемов, — вынесла вердикт Аглая. — Это снимаем и — в гардеробную. Какое следующее?

— Только не алое. За кого меня здесь будут принимать? — сопротивлялась Елена, умоляюще глядя на подругу.

— Хорошо, давай попробуем золотистое бальное, — предложила мадам Ней и вынула из коробки платье из плотного переливающегося атласа золотистого цвета. Небольшой шлейф, спускающийся сзади от завышенной талии, и две кисейные оборки, расшитые шелковыми нитками одного цвета с атласом — широкая по подолу, а узкая — по низкому вырезу платья — были единственным украшением этого утонченно-простого наряда.

— Оно великолепно, если бы не такой низкий вырез, — засомневалась молодая маркиза, — ведь он открывает грудь почти до сосков.

— Ну, если ты такая скромница, поднимешь оборку повыше, — быстро нашлась Аглая и залюбовалась стройной фигуркой с копной золотистых локонов одного цвета с платьем. — Боже, ты просто молодая королева из сказки. Но к нему необходимы драгоценности, что-то нужно придумать…

— У меня есть серьги, подарок бабушки, — вспомнила Елена.

Она зашла в гардеробную, где горничная поставила ее саквояж, и достала из кожаного мешка сапфировые серьги, подаренные Анастасией Илларионовной, как ей теперь казалось, сотню лет назад. Молодая женщина надела их и вернулась обратно в комнату.

— Вот это да, даже при дворе императора Наполеона такие серьги не останутся незамеченными. К ним не нужно больше никаких украшений. Все абсолютно идеально, — восхитилась Аглая, обойдя Елену со всех сторон, — это у нас будет образ гордой маркизы. Что дальше?

Они померили утреннее бледно-лавандовое платье с рукавом-фонариком и отделкой узкими атласными лентами по подолу, дневное платье из голубого бархата со вставкой на лифе и рукавах из белого шелка и изумрудно-зеленое шелковое платье, украшенное египетским орнаментом. Все сидело идеально и очень шло Елене, оттеняя то глаза, то локоны, то белую кожу молодой женщины. Оставалось только алое бархатное платье.

— Я не понимаю, чего ты боишься — в Париже красные платья носили всегда, наша императрица Жозефина, когда еще была женой первого консула, ввела их в моду. Она ведь креолка с Мартиники, с ее темными волосами и глазами в красном она всегда была неотразима. Вот представлю тебя при дворе, а потом поедем в Мальмезон — у императрицы Жозефины там свой двор, не хуже чем у Марии-Луизы, а император ночует то здесь, то там. — Герцогиня вынула из коробки платье и протянула Елене, — давай померяем.

Маша помогла Елене надеть и застегнуть алое платье, отделанное только узкой золотой тесьмой по вырезу и краю длинных рукавов. Когда молодая женщина посмотрела в зеркало, она не поверила своим глазам, так как не узнала эту роскошную красавицу. Алый бархат льнул к белой коже, локоны на изящной головке сияли чистым золотым цветом, перекликаясь оттенком с тонкой золотой тесьмой, скользящей по низко открытой белоснежной груди. Она как будто стала выше и величественнее.

— А в этом платье ты — победительница всех мужчин. Сюда нужны рубины, и мы возьмем их напрокат у ювелира. Все прекрасно, с завтрашнего дня мы начнем ездить с визитами, и первый визит будет к моей подруге, — рассуждала Аглая, строя планы завоевания высшего света Парижа, как ее любимый супруг строил планы захвата городов для своего императора. И она в своей стратегии всегда была не менее успешна, чем маршал Ней в своих военных победах.

На следующий день герцогиня лично проследила, чтобы Маша одела Елену в новое голубое бархатное платье и причесала так, как вчера научил их месье Поль. В уши молодой женщины вдели бабушкины серьги, а на плечи накинули роскошную ротонду.

— Отлично! — Констатировала мадам Ней, обойдя Елену со всех сторон. — Первый выход должен быть заметным, но не сногсшибательным. Мы едем к племяннице князя Талейрана, бывшего министра внешних сношений. Хотя император отправил его в отставку за неслыханную жадность и взяточничество, князь настолько влиятелен, что все хотят с ним дружить. Талейран когда-то принял сан, был епископом, но во времена революции сан сложил и даже женился, хотя его брак всегда был какой-то странный: княгиня давно живет отдельно, а у него полно любовниц по всему миру. Законных детей у него нет, поэтому жена его племянника, Доротея, занимает место хозяйки во дворце Талейрана. К ней и поедем.

Блестящая лаковая карета, запряженная четверкой серых лошадей, везла дам по улицам Парижа. Дом маршала Нея находился недалеко от Тюильри, и через десять минут перед Еленой открылась панорама этого роскошного дворца, отреставрированного и достроенного императором Наполеоном с помпезным величием, свойственным этой молодой монархии.

— Сюда нам еще рано, мы пока ждем приглашения от императора, — заметила мадам Ней. Она отправила прошение Наполеону с просьбой разрешить представить ко двору маркизу де Сент-Этьен, но ответа пока не получила.

Наконец экипаж остановился около прекрасного старинного особняка на улице Сент-Флорантен, принадлежащего бывшему министру внешних сношений Телейрану. Герцогиня подала визитную карточку лакею в лиловой, отделанной золотым шитьем ливрее, который проводил их в гостиную и пошел доложить о них хозяйке этого дома — племяннице Талейрана графине Доротее.

— Посмотри, дорогая, какая роскошь. Что умеет делать Талейран — так это получать деньги и от друзей и от врагов, — шепнула на ухо Елене герцогиня, — у него единственный официальный наследник — его племянник генерал Эдмон де Талейран-Перигор. Года три назад князь женил его на Доротее, младшей из дочерей последнего курляндского герцога Петра Бирона. Девушка после смерти отца унаследовала обширные владения в той части Польши, что отошла к России. Талейран, будучи еще министром внешних сношений Франции, просил содействия у русского императора Александра в устройстве брака Доротеи со своим племянником, а сам при этом был любовником ее матери.

— Боже, Аглая, разве так бывает? — изумилась Елена.

— Тише, дорогая, в Париже везде у стен есть уши, — улыбнулась изумлению молодой женщины мадам Ней, — а на твой вопрос отвечаю — только так и бывает: деньги — к деньгам, знаешь такую поговорку?

Дамы присели на изящный позолоченный диван времен регентства, обитый драгоценным гобеленом, изображающим сцену охоты. Как видно, бывший епископ и аристократ, чей род насчитывал восемьсот лет, Талейран в отличие от амбициозных представителей новой империи понимал толк в подлинной роскоши. За дверью гостиной раздался звук легких шагов, и в комнату вошла молодая женщина, скорее всего ровесница Елены, одетая в роскошное вишневое бархатное платье, украшенное по подолу широкой золотой каймой. Молодая женщина была изумительно красива. Густые черные волосы и огромные карие глаза казались еще ярче на фоне белоснежной, как лепесток камелии, кожи, безупречный овал лица, высокая, как колонна, гибкая шея, редкой красоты белые плечи и грудь, выступающая из низкого выреза платья — все завораживало глаз и вызывало только одно чувство — восхищение.

— Дорогая Доротея, как я рада видеть тебя после долгой разлуки! — воскликнула герцогиня, поднимаясь навстречу красавице, — и к тебе первой я привезла жену нашего дорого маркиза де Сент-Этьена. Он поручил ее заботам нашей семьи, и я помогаю ей освоиться в Париже.

— Здравствуйте, мадам, я очень рада нашему знакомству, — графиня Доротея улыбнулась и стала еще красивее, хотя это казалось уже невозможным. — Я вижу по вашему лицу, что вы не француженка, такая красота, как ваша, бывает только в Польше и России, что, впрочем, теперь одно и тоже. Не смущайтесь, я тоже здесь чужая, Сен-Жерменское предместье все время дает мне понять, что я иностранка — это, конечно, не касается нашей дорогой герцогини, поскольку ее золоте сердце и доброта известны всем. Садитесь к столу, сейчас подадут чай, и мы с вами познакомимся поближе.

Слуга поставил на золоченый столик поднос с чайным сервизом и, повинуясь знаку графини, удалился. Она разлила чай и предложила дамам пирожные, а потом посмотрела на Елену и сказала:

— Вы русская — такие камни, как у вас в ушах, можно увидеть только при российском дворе, здесь хоть и пыжатся, но не дотягивают до Санкт-Петербурга, про немцев я вообще не говорю, они бедны как церковные мыши. Так я права? — с любопытством спросила она.

— Да, вы правы, ваше сиятельство, я действительно русская, до замужества меня звали светлейшая княжна Елена Черкасская, а теперь я — Элен де Сент-Этьен. — Елена, помня предупреждение Аглаи, старалась не сказать ничего лишнего.

— Я слышала такую фамилию, когда приезжала с матерью в Санкт-Петербург к императору Александру договариваться о моем браке. У вас есть родственник князь Николай Черкасский, дипломат? — графиня отпила глоток чая и продолжила. — Этот молодой человек вел переговоры по дипломатическим каналам о передаче моих владений после свадьбы.

— Да, это мой двоюродный брат, он и сейчас на дипломатической службе, — подтвердила молодая женщина, которая меньше всего ожидала услышать, что во Франции кто-то знает ее родственников.

— Если вы разрешите мне называть вас Элен, то вы можете называть меня Доротея, ведь мы одного возраста. Вам сколько лет? — поинтересовалась красавица графиня. Она не сводила с Елены глаз, явно заинтересованная новой знакомой.

— Я буду очень рада, спасибо, Доротея, — поблагодарила молодая женщина. Она уже начала чувствовать себя свободнее, поддавшись обаянию графини. — Мне несколько дней назад исполнилось девятнадцать лет.

— Какое совпадение, мне тоже исполнилось девятнадцать, но мой день рождения был в августе. А дети у вас есть? — Глаза Доротеи зажглись гордостью, и она сообщила: — У меня уже есть годовалый сын.

— Я недавно замужем, поэтому сейчас жду моего первого ребенка, — заметила Елена, надеясь, что ее не будут спрашивать о сроках, что и произошло. Разговор перехватила Аглая.

— Муж Элен геройски погиб, отводя опасность от императора, и Ней назначен его душеприказчиком, но пока маршал воюет, нужно как можно быстрее представить маркизу ко двору и ввести ее в права наследования, защитив и права будущего ребенка. А после этого, я надеюсь, она, благодаря своей красоте и прекрасному характеру, займет подобающее ей место в высшем свете Парижа.

Аглая боялась ревности к успеху своей новой протеже со стороны прекрасной Доротеи и хотела, чтобы графиня приняла Елену так же, как приняла она сама. Это понимали и графиня, и Елена.

— Конечно, я очень рада и помогу вам всем, чем могу, — пообещала Доротея и улыбнулась, — мы, иностранки, еще покажем себя. Весь Париж будет лежать у наших ног.

— Ну, положим, у твоих ног, дорогая, он лежит с самого твоего появления здесь, — парировала Аглая, похлопав графиню по руке, — у меня такое впечатление, что все красавцы Парижа собираются именно на твои вечера. Когда ты принимаешь, в других салонах — только старики да дети.

— Спасибо на добром слове, но ты меня любишь, и, значит, необъективна — все красавцы сидят у принцессы Полины, нашей Венеры.

— Ну, это не обсуждается, — заметила мадам Ней и развела руками, — это проблема императора и его матушки, тут даже обе императрицы не имеют права голоса. Но поговорим о моих делах, я через пару дней хочу возобновить свои рауты. Надеюсь, ты сможешь сбежать от своих обязанностей на один день в неделю и бывать у меня?

— Я очень постараюсь, но дядя — такая скала, что его в чем-то убедить невозможно, в своих глазах он всегда и во всем прав. — Доротея пожала плечами и, как будто что-то придумав, повернулась к Елене и предложила: — Давай, раз мы образуем союз иностранок, перейдем на «ты», мне так будет легче, согласна?

— Конечно, согласна, спасибо за поддержку, пока я не представляю, как я вообще смогу тут жить, — призналась Елена. Она была очень благодарна этой молодой прекрасной женщине, встретившей ее с таким радушием.

— Ко всему можно привыкнуть, женщина должна защищать себя и своих детей, поэтому ей приходится приспосабливаться. — Доротея сказала это так серьезно, что гостьи поняли: не так лучезарна жизнь этой купающейся в роскоши красавицы, как кажется на первый взгляд.

Дамы поблагодарили хозяйку за прием и откланялись, получив приглашение приезжать в любые дни и в любое время.

— Поедем домой, дорогая, я думаю, твой новый поверенный уже должен нас ждать, — решила Аглая и оказалась права. Когда они вошли в вестибюль, дворецкий сразу сообщил герцогине, что их в гостиной ожидает месье Трике.

Хозяйка сразу направилась к гостю, а Елена поднялась в свою спальню за документами, оставленными ей Арманом, а затем спустилась в гостиную на встречу с поверенным мужа. Маленький смуглый человек с живыми проницательными карими глазами, одетый во все черное, поднялся навстречу Елене.

— Элен, месье Трике был так любезен, что быстро откликнулся на наше приглашение и готов начать заниматься твоими делами. — Аглая, взяв подругу за руку, подвела ее к поверенному и объявила: — Месье Трике, представляю вам маркизу де Сент-Этьен, вашу новую клиентку.

— Очень рада познакомиться, месье, мне нужна ваша помощь, ведь кроме герцогини мне не на кого опереться во Франции, я даже не знаю, с чего нужно начинать, — сказала молодая женщина, протянув поверенному руку.

— Мадам, я сделаю все, что в моих силах, для супруги моего почетного клиента, — пообещал месье Трике, поцеловав руку маркизы, — но сначала я должен увидеть документы, которые вы привезли с собой. Маркиз в письме на мое имя написал, что у вас имеются свидетельство о венчании и его завещание, заверенные по всей форме.

— Да, я принесла их, — подтвердила Елена и отдала поверенному конверт с документами.

Месье Трике разложил документы на столике перед диваном, надел очки в тонкой металлической оправе и прочитал их.

— Мадам, по новому гражданскому кодексу, принятому нашим императором несколько лет назад, по завещанию можно оставить наследство супруге, при условии, что у умершего нет законных детей. В завещании вашего супруга предусмотрен случай, что вы можете оказаться в положении после его смерти. Это — самый важный момент, — объяснил поверенный и внимательно посмотрел на Елену. — Вы ждете ребенка?

— Да, месье, у меня будет ребенок, — подтвердила молодая женщина и почувствовала, что краснеет.

— Тогда, по новому кодексу вы наследуете половину состояния по завещанию, а вторую половину наследует ваш ребенок, но в этом случае вступление в наследство откладывается до рождения ребенка. Вы можете вступить в права наследования сразу только в том случае, если суд или император назначит вас опекуншей при будущем наследнике, тогда вы тут же вступаете в управление всем имуществом, а по достижении вашим ребенком восемнадцати лет вы передадите ему его половину имущества отца.

— А сколько времени займет рассмотрение дела в суде? — растерялась герцогиня, впервые участвующая в столь юридически сложном деле.

— Мы можем подать прошение в суд, и месяца за три суд должен рассмотреть это дело. Но, мадам, для суда у нас не хватает какого-либо документа, подтверждающего личность маркизы, например, ее метрики, свидетельства о крещении, или паспорта, по которому она въехала в нашу страну.

— Маркиза въехала в нашу страну в карете, которая ехала за каретой императора, после того как государь пригласил ее в Париж в моем присутствии! — начала горячиться Аглая.

— Тогда у нас остается единственный выход: маркизе следует воспользоваться приглашением императора и обратиться к нему с просьбой, чтобы тот императорским указом назначил ее опекуншей при будущем ребенке. Как только мы получим этот указ, мадам сможет сразу же вступить в права наследования всего имущества своего супруга.

— Благодарю вас, месье, что вы уделили мне внимание и все так подробно разъяснили, — Елена улыбнулась французу, несмотря на ужасное беспокойство, охватившее ее. — Мы дадим вам знать, как только решим этот вопрос.

Поверенный поднялся и откланялся, а дамы остались одни в гостиной.

— Аглая, у меня нет никаких документов. Когда Арман посадил меня в карету, ни он, ни я не думали о документах. Я взяла только бабушкины серьги и немного денег. Он должен был довезти меня до Вены, где живет моя тетя, и оставить там, а сам собирался вернуться ко мне после войны. Этот бой, перед которым мы поженились, спутал все наши планы.

— Конечно, кто среди войны мог вспомнить о документах. Я тебя прекрасно понимаю, но если мы пойдем к императору, нам никакие документы не понадобятся — его указ заменяет любой документ. Нам нужен этот указ, и я знаю, кто нам поможет. Нам нужна помощь императрицы Жозефины.

Аглая тут же написала и отправила в Мальмезон письмо, где просила у императрицы Жозефины разрешения посетить ее, представив маркизу де Сент-Этьен, и стала ждать ответа, а пока со свойственной ей энергичностью принялась за подготовку возобновления своих еженедельных раутов.

— Я всегда принимала по четвергам. Весь Париж это знал, и у меня бывали все, даже члены августейшей семьи. Интересно, насколько уменьшилось мое влияние, пока я отсутствовала? — задумчиво протянула герцогиня. — Впрочем, если августейшая семья обо мне забыла, и наша прекрасная принцесса Полина перестанет ко мне ездить, мои гости больше будут смотреть друг на друга, а не на ее драгоценности и неприлично низкие декольте.

Глава 9

Организационный талант мадам Ней как всегда выручил ее, и спустя всего три дня после ее возвращения дом маршала сиял огнями, а красная ковровая дорожка была постелена на крыльцо, защищая шелковые туфельки приезжающих дам от зимней слякоти. Герцогиня в роскошном платье кремового шелка, сплошь расшитого золотом, где повторяющийся узор из пальмовых листьев был широким на подоле и мелким на лифе и рукавах, стояла на площадке белой мраморной лестницы, принимая гостей. Несмотря на все отговорки, она не позволила Елене остаться в своей спальне, а заставила ее надеть золотистое вечернее платье и стоять рядом с собой. С того места, где они находились, им было видно ярко освещенное крыльцо, и пока гости выходили из экипажа, снимали верхнюю одежду, поднимались по лестнице, Аглая успевала рассказать своей молодой подруге о том, кто сейчас к ним подойдет. Когда гости приближались, хозяйка дома здоровалась и представляла им Елену.

Аглая не потеряла влияния за время своего отсутствия в Париже, ее дом был как всегда полон, и Елена очень старалась, пытаясь запомнить имена гостей, но потом запуталась и сдалась. Слава Богу, раут танцев не предполагал, и она решила быть все время рядом с хозяйкой и, если это будет нужно, спрашивать имена присутствующих у герцогини. Поток гостей уже почти иссяк, когда подъехала роскошная темно-синяя карета, запряженная четверкой белоснежных лошадей.

— Какая честь — и какая морока — к нам прибыла сама принцесса Полина, герцогиня Гвасталльская, — ирония Аглаи относилась к невысокой, но необыкновенно изящной женщине лет тридцати, входившей в широкие стеклянные двери.

Дама сбросила темно-вишневую ротонду, подбитую темным, переливающимся в свете свечей соболем, и осталась в белоснежном шелковом платье с широкими фестонами из валансьенских кружев у очень низкого выреза. Под грудью платье было перехвачено золотым поясом, в звеньях которого сверкали крупные рубины, обрамленные бриллиантами. Такое же колье, серьги и два браслета дополняли туалет, подчеркивая богатство и высокое положение дамы.

Полина Бонапарт полностью заслуживала свое прозвище «Венера»: большие голубовато-серые глаза и пухлые розовые губы украшали овальное лицо с правильными чертами, выдававшими итальянскую кровь, блестящие русые волосы, собранные локонами у лба оттеняли белоснежную кожу. А плечи, руки и грудь, выступающая из неприлично низкого выреза платья, были абсолютно идеальной формы.

— Добрый вечер, ваше императорское высочество, — поздоровалась Аглая и присела в низком реверансе перед сестрой императора.

— Добрый вечер, герцогиня, — Полина Бонапарт с любопытством уставилась на Елену, стоящую за спиной мадам Ней и поинтересовалась: — Кто эта дама? Вы хотите представить ее мне?

— Да, ваше императорское высочество, позвольте мне представить вам маркизу де Сент-Этьен, ее муж, погибший, защищая нашего дорогого императора на поле битвы, поручил Элен заботам нашей семьи, и теперь я представляю ее парижскому обществу.

Елена склонилась перед принцессой Полиной.

— Да, я уже знаю об этом событии. Все знают, как я предана брату, поэтому в моем лице вы найдете благодарного друга, — принцесса протянула Елене руку и обратилась к мадам Ней: — Но, Аглая, вы напрасно ждете приглашения во дворец, император не знает, как ему поступить с маркизой. С одной стороны, он обязан вдове де Сент-Этьена — он так мне и сказал, но с другой стороны, его тяготит то, что маркиза русская, а ведь он впервые в жизни проиграл военную кампанию, и проиграл русским. Его сейчас мучают противоречивые чувства, поэтому, дамы, если вы хотите успеха вашему делу, то поезжайте к Жозефине, только она одна может воззвать к его совести, и император примет ее совет.

Изумленная мадам Ней поблагодарила принцессу Полину и пригласила ее пройти в зал.

— Не ожидала, что добрый совет будет исходить именно от Полины, обычно она занята только собой или очередным любовником. Но это — правда, все знают, что Полина предана брату, а он любит ее больше всех сестер, и всегда с ней откровенен. Пока император не решил, что ему с тобой делать, радушного приема тебе в свете не будет, и нам необходимо переломить эту ситуацию.

Аглая оказалась права: пока прием, оказанный Елене гостями раута, был вежливым, но достаточно прохладным. Герцогиня весь вечер не отпускала подругу от себя и посадила за ужином рядом с собой. Поэтому раут для молодой женщины закончился благополучно, и ее гордость не была задета.

Проводив последних гостей, среди которых была и принцесса Полина, которая на глазах у изумленных гостей весь вечер интимно прижималась к красивому молодому человеку лет восемнадцати, сыну одного из маршалов, только что появившемуся в свете, обе усталые женщины разошлись по своим спальням. Забравшись в постель, Елена свернулась калачиком и закрыла глаза. Сегодня ей столько раз напоминали о смерти Армана, что к концу раута она держалась из последних сил. Сейчас слезы заструились из ее глаз, она вытирала их уголком простыни, а они все текли и текли. Наконец, молодая женщина успокоилась, слезы принесли облегчение, и она заснула. Во сне она видела мужа, они гуляли вместе по большому, залитому солнечным светом парку, он держал жену за руку и ласково улыбался, склоняясь к ее лицу.

Утром прибыло послание от императрицы Жозефины, она приглашала милую герцогиню вместе с ее новой подругой прибыть в Мальмезон на ужин с танцами, устраиваемый в честь Дня очищения Марии.

— Я и забыла, что полное имя императрицы — Мария-Роза-Жозефина. Она отмечает все церковные праздники, связанные с именем Мария. — Аглая прочитала письмо и с удовольствием заметила: — До чего же она прекрасная женщина — нежная, мягкая и деликатная. Так что сегодня едем в Мальмезон!

Вошедший дворецкий доложил герцогине, что принесли коробки от мадемуазель Мишель.

— Как кстати, ведь единственное вечернее платье ты уже надевала, — обрадовалась Аглая. — Пока накрывают к обеду, мы успеем что-нибудь выбрать тебе на вечер.

Коробок было четыре, в них лежали два дневных и два вечерних платья. Елене больше всего понравилось темно-синее вечернее бархатное платье с широким двухслойным белым кружевным воротником вокруг глубокого декольте. Его она и надела на вечерний прием к императрице Жозефине, дополнив наряд бабушкиными серьгами.

— Отлично выглядишь, у тебя глаза одного цвета с камнями в серьгах, — похвалила Аглая, садясь в карету. — Не помни прическу, путь будет долгим, ведь мы едем за город.

Уже прошло два часа, как они покинули Париж. Аглая дремала, убаюканная мягким покачиванием кареты, а Елену не отпускали тяжелые думы. Который раз она спрашивала себя, правильно ли она поступила, пообещав Арману принять его наследство для себя и своего ребенка. Маркиза то думала, что поступает совершенно правильно — ведь это была последняя воля ее мужа, то начинала бояться, что их обман раскроется, и это позором ляжет не только на нее, но и на славное имя рода де Сент-Этьен. Так и не найдя успокоения, она начала засыпать, когда поняла, что карета остановилась. Молодая женщина выглянула в окно и увидела обсаженную фигурно постриженными кустарниками аллею, ведущую к очаровательному трехэтажному дворцу.

Мальмезон походил на старинную драгоценность. По фасаду он был украшен скульптурами, венчающими квадратные полуколонны, два флигеля с круглыми окошками под крышей и широкое стеклянное крыльцо — все было гармонично и лишено помпезной роскоши дворцов Парижа.

— Какой уютный и очаровательный дворец, — восхитилась Елена.

— Это — дом любви, моя дорогая. Что бы ни говорили о втором браке императора — свое сердце он оставил здесь, — вздохнула герцогиня.

Карета остановилась, лакей подбежал открыть ее дверцу и подать дамам руку, другой распахнул перед ними широкие стеклянные двери и принял их ротонды. Высокий благообразный дворецкий с седой головой поклонился женщинам и обратился к мадам Ней:

— Ваша светлость, государыня ждет вас в малой гостиной, прошу вас и вашу спутницу следовать за мной.

Он прошествовал по длинному коридору первого этажа и постучал в украшенную позолоченной резьбой белую дверь.

— Да, пожалуйста, — прозвучал нежный мягкий голос. Он принадлежал, по-видимому, очень молодой женщине.

Дворецкий распахнул дверь и доложил:

— Ваше императорское величество, прибыли герцогиня Эльхингенская и маркиза де Сент-Этьен.

— Проходите, пожалуйста, — пригласила, поднявшись с дивана навстречу гостям, очаровательная черноволосая женщина с добрым лицом и мягким выражением больших темных глаз. Оказывается, именно ей принадлежал нежный певучий голос.

Елена знала, что императрице Жозефине должно было быть около пятидесяти лет, но она никогда бы не поверила, что стоящей перед ней прелестной женщине в светло-лиловом атласном платье с широким кружевным воланом по подолу больше тридцати. Только роскошное бриллиантовое ожерелье и высокая диадема, украшавшая кудрявую голову женщины, говорили об ее высоком положении, а все ее поведение, чуждое высокомерия и сухости, добрая искренняя улыбка и простое обращение сразу покоряли сердца тех, кто ее видел.

— Аглая, как я рада вас видеть! Представьте свою спутницу и садитесь к столу, — предложила императрица.

Она села в светлое кресло, обитое гобеленом, повторяющим рисунок росписи на стенах гостиной, жестом предложив дамам сесть в такие же кресла, расставленные вокруг овального стола с бронзовыми ножками.

— Ваше императорское величество, позвольте представить вам маркизу де Сент-Этьен. К сожалению, она слишком мало была женой нашего Армана, а сразу стала его вдовой. Маркиз погиб, когда он в шинели и треуголке императора отвлекал на себя преследователей, чтобы император мог вырваться из окружения. — Аглая, хорошо зная добрую и сострадательную душу императрицы, своими словами умело касалась благородных струн ее души. — В своем завещании Арман назначил своим душеприказчиком маршала Нея, поэтому Элен сейчас живет у нас. Слава Богу, что маркиза ждет ребенка, это утешит ее в ужасном горе, но, к сожалению, поскольку она беременна, то до рождения ребенка не может вступить в права наследства, оставленного ей мужем. Этого можно было бы избежать, если назначить ее опекуншей при будущем ребенке, но для этого необходим указ императора.

— Примите мои соболезнования, моя дорогая. Я любила Армана как сына. Мне очень жаль, — на глаза Жозефины навернулись слезы, и она погладила руку молодой женщины. Нервы Елены не выдержали, и по ее щекам заструились слезы.

— Простите, ваше императорское величество, я еще никак не привыкну к этой потере, — объяснила она, вытирая слезы и стараясь успокоиться.

— Не нужно извиняться, мы все понимаем ваши чувства, я попробую поговорить с императором. Подождите меня здесь. Его величество работает в кабинете, и если он согласится меня принять, я побеседую с ним о вас, — пообещала императрица и, ободряюще улыбнувшись Елене, вышла за дверь.

Ее не было почти час, Елена и Аглая, давно исчерпавшие все темы для беседы, устало замолчали. Наконец, дверь отворилась и вошла улыбающаяся Жозефина.

— Все в порядке, дорогая, император не только подпишет указ о назначении вас опекуншей при вашем будущем ребенке, но и передаст вам все имущество пяти теток Армана, не оставивших наследников. Это имущество, отошедшее ранее в казну, по приказу императора было выделено и подготовлено к передаче маркизу де Сент-Этьену, но он так не успел его получить. Теперь по праву его получите вы и наследник Армана. Указы вам привезут завтра в дом герцогини.

— Спасибо, ваше императорское величество, — поблагодарила Елена и присела в глубоком реверансе.

— Не за что благодарить — это самое малое, что мы можем сделать для Армана: выполнить его последнюю волю. А сейчас пойдемте в большой зал, гости уже прибывают, сегодня у нас ужин и танцы.

Императрица пошла вперед, взяв под руку Елену, а довольная мадам Ней последовала за ними. Жозефина вела их через анфиладу комнат первого этажа, поражавших роскошным и вместе с тем изящным убранством. Елена замечала то пол из квадратов белого и черного мрамора, то стены, красиво задрапированные складками белого шелка, то нежные краски росписи стен и потолка, то панно с танцующими античными богинями и горящими треножниками. Дворец был таким же, как его хозяйка: роскошным — и в тоже время прелестным и простым.

Наконец, они подошли к дверям большого зала. Множество людей, группами стоящих вдоль стен, обернулись, приветствуя хозяйку. Императрица, не отпуская руку Елены, начала обходить гостей, здороваясь, говоря учтивые слова своим собеседникам и после этого представляя Елену. Те дамы, которые равнодушно встретили Елену вчера на рауте у Аглаи, теперь улыбались ей, жали руки и приглашали бывать у них с визитами. К тому времени, когда императрица подошла к мадам Ней, возвращая ей Елену, все парижское общество уже приняло молодую маркизу де Сент-Этьен, восторгаясь ее красотой и сочувствуя ее печальной истории.

Начались танцы. Несколько молодых гостей пытались пригласить Елену, но она оставалась около своей спутницы, вежливо отказывая кавалерам, ссылаясь на то, что она не танцует из-за траура. Внезапный шум у дверей привлек общее внимание. Пары начали одна за другой останавливаться, кланяясь императору Наполеону, идущему через зал к Жозефине, сидящей у противоположной стены. Он махнул рукой оркестру, чтобы продолжали играть и, подойдя к императрице, поцеловал ей руку.

Оркестр заиграл кадриль, император взял Жозефину за руку и вывел на середину зала. Императрица танцевала божественно: ее движения были изящны, прекрасные белые руки то прихватывали край шлейфа, то выгибались, как лебединое крыло, а легкие ноги несли ее уже начавшее полнеть тело с изяществом молодой женщины.

— Какая прекрасная пара, — вздохнула Аглая, и Елена кивнула ей, соглашаясь.

Музыка смолкла, императрица что-то сказала, наклонившись к уху Наполеона. Он обернулся, огладывая присутствующих, когда его взгляд остановился на Елене, он кивнул Жозефине и направился через зал.

— Дорогая, ты не можешь отказать императору, даже если у тебя траур, — шепнула Елене герцогиня.

Обе женщины присели перед Наполеоном в реверансе.

— Добрый вечер, герцогиня, — Наполеон улыбнулся дамам, и его суровое отяжелевшее лицо помолодело, а большие серо-голубые глаза весело блеснули. — Вы отпустите потанцевать со мной вашу подопечную?

— Конечно, ваше императорское величество, — ответила мадам Ней. Наполеон протянул руку, Елена положила на нее свою и, опустив глаза, пошла с императором на середину зала.

Это был первый бал в ее жизни и первый танец, который она танцевала на балу, и ей приходилось танцевать его с императором Наполеоном. Сердце молодой женщины стучало как сумасшедшее. К тому же оркестр заиграл вальс. Она посмотрела на императора и встретилась взглядом с умными, все понимающими глазами.

— Вы очень красивы, маркиза, теперь я понимаю, почему мой Арман влюбился в вас. Вы будете звездой Парижа, ведь ваши золотые локоны и голубые глаза среди наших смуглых красавиц — как бриллиант среди самоцветов, — сделав комплимент, император закружил Елену в вальсе. Он на удивление хорошо танцевал и, поймав ритм, молодая женщина успокоилась.

— Благодарю вас, ваше императорское величество, — просто сказала она, — вы очень добры ко мне.

— Родите Арману наследника, и будем считать, что мы в расчете. Я очень его любил, — признался Наполеон и помрачнел, вспомнив убитого воспитанника.

— А если будет девочка? — спросила молодая женщина.

— Я разрешу передавать титул по женской линии — завтра в указе это будет оговорено, — пообещал император, вздохнул и добавил: — Все равно других детей у Армана не будет.

Музыка смолкла. Наполеон проводил Елену к ее спутнице, а сам вернулся к Жозефине. Оркестр заиграл котильон, последний танец бала, и слуги уже распахнули двери, приглашая нетанцующих гостей к столу. Бонапарт попрощался с императрицей и уехал в Париж. Беседа за столом в его отсутствие текла легко и свободно, гости смеялись и шутили, радуя Жозефину, любившую веселые праздники и хорошее настроение гостей. Через час начали подавать кареты. Аглая и Елена, подойдя к императрице, поблагодарили ее за гостеприимство и помощь и уехали в Париж.

На следующий день Елена с самого утра сидела у окна гостиной, глядя на проезжающие экипажи. Она так волновалась, что даже не могла есть.

— Ну, что ты так нервничаешь? — удивилась герцогиня, сидевшая с работой у камина.

— Ты не можешь понять — ты же дома, вокруг тебя родные и друзья, а меня все равно что нет, — Елена встала и начала ходить по комнате, пытаясь объяснить свои чувства. — Нет документов, нет дома, нет семьи. Если бы не твоя доброта, где бы я сейчас была?…

— Не забывай, твой муж поручил нам тебя своей последней волей. Поэтому ты здесь не из милости, и, кроме того, мне самой это очень приятно, — Аглая улыбнулась и ласково добавила: — Ради Бога, не мечись, садись рядом со мной, я уверена, документы скоро привезут.

Герцогиня оказалась права, курьер от императора прибыл через двадцать минут. Он привез для Елены большой белый конверт с гербом Наполеона. Молодая женщина взяла его и долго не решалась открыть.

— Ну, что же ты, открывай, — подбодрила подругу Аглая, — смелее, все будет хорошо.

Елена открыла конверт и достала три листа, каждый из которых был скреплен красной сургучной печатью с оттиском того же герба, что и на конверте. Она начала читать. Первый указ объявлял Элен, маркизу де Сент-Этьен, опекуншей при ребенке, который должен у нее родиться. Второй указ разрешал передавать титул маркизов де Сент-Этьен по женской линии вместе со всем имуществом. Третий указ передавал Елене из казны имущество, принадлежавшее ранее теткам Армана, с тем, чтобы половину полученного она передала своему ребенку по достижении им восемнадцати лет. Список этого имущества занимал два листа, но молодая женщина даже не стала его читать. Свершилось главное: у нее будет дом и средства, чтобы вырастить своего ребенка.

— Посмотри, пожалуйста. Теперь я могу переехать в дом моего мужа? — спросила она и протянула бумаги герцогине.

— Похоже, что все в порядке, но нужно показать указы месье Трике. Пусть он посмотрит сам, — решила Аглая и начала писать записку поверенному. — В любом случае, я надеюсь, что ты не собираешься переехать сегодня.

— Я так благодарна тебе за помощь, но не могу же я вечно сидеть на твоей шее. — Елена обняла мадам Ней и попросила: — Пожалуйста, помоги мне начать жить самостоятельно, ты не представляешь, как это для меня важно.

— Хорошо, я тебя отпущу, но только тогда, когда месье Трике скажет, что все в порядке, — согласилась Аглая, которой не хотелось расставаться с подругой.

Поверенный приехал через час. Он внимательно прочитал все присланные документы и сообщил, что все в порядке и оформление имущества покойного маркиза займет самое большее неделю, но вот имущество теток Армана, переданное по третьему указу, было разбросано по всей Франции.

— Мадам, вы прочитали список имущества, приложенный к этому указу? — поинтересовался поверенный, глядя на Елену поверх очков.

— Нет, месье, я надеюсь, что вы разберетесь во всем сами и потом расскажете мне. Меня сейчас интересует другое. Где жил мой муж? — спросила молодая женщина и, не в силах совладать с волнением, поднялась и начала ходить по комнате.

— Здесь вам принадлежит дом на улице Гренель и дворец в Фонтенбло, в Бургундии ваше наследство состоит из шести поместий: трех — около Шабли, двух — около Дижона и одного — около Невера и домов в каждом из этих городов. В банке Парижа у вас имеется около миллиона золотых франков. Виноградники в Бургундии восстановлены и уже начали давать первый доход от вин. В прошлом году их было продано на четыреста тысяч франков, и теперь ежегодный доход будет только увеличиваться. По имуществу родственников маркиза я пока не имею полной картины, мне нужен хотя бы день, чтобы разобраться, но вот я сразу вижу в перечне несколько поместий на юге страны и один замок в долине Луары. Я могу встретиться с вами завтра утром, чтобы рассказать вам об остальном наследстве.

— Хорошо, месье, благодарю вас. Встретимся завтра утром, — согласилась Елена и, проводив поверенного до дверей, вернулась в гостиную.

— Вот видишь, все хорошо, а ты волновалась. Завтра поедем смотреть твой дом, а сейчас собирайся, и поедем к Доротее, она прислала утром записку, приглашает нас приехать. У нее какое-то известие для тебя. Надень алое платье — прошу, сделай это для меня, а то уедешь на улицу Гренель и так никогда и не решишься его носить, — попросила Аглая, шутливо сложив руки в умоляющем жесте.

— Ну, хорошо, уговорила, — согласилась Елена и пошла переодеваться.

Маша застегнула платье на спине хозяйки и отступила, любуясь.

— Вам, барышня, это платье больше всех идет, — заявила Маша, расправив складочку на юбке. — Вам нужно его чаще надевать, вы в нем как царица — красивая и гордая.

— Посмотрим, как люди его примут, — с сомнением сказала Елена. Она хоть и заметила на балу у императрицы Жозефины несколько красных платьев, но сама пока была в себе не уверена. Молодая женщина спустилась вниз, где ее уже ждала закутанная в ротонду герцогиня.

— Ты — просто богиня! — восхитилась Аглая, захлопав в ладоши. — Сейчас уже время приема, надеюсь, что у Доротеи будет много гостей, чтобы тебя увидели все.

Действительно, дом Талейрана на улице Сент-Флорантен сиял огнями. Экипажи подъезжали к крыльцу один за другим, и карете мадам Ней пришлось ждать, чтобы спутницы смогли ступить на мраморное крыльцо.

Доротея в белом шелковом платье, поверх которого была надета застегнутая под грудью большой бриллиантовой брошью и расходящаяся спереди темно-зеленая бархатная юбка-трен, расшитая по краю широкой полосой сложного золотого орнамента, приветствовала гостей, стоя у входа в большой салон второго этажа. Увидев Елену и герцогиню, она обрадованно заулыбалась.

— Дорогие мои, как я рада вас видеть. Я опять одна отдуваюсь, принимая гостей дяди: муж — в полку, сам Талейран еще не приехал, а гостей уже полон дом. Пока проходите в салон, потом я улучу момент и поговорю с вами. — Она показала на зал за своей спиной, где уже находилось не менее тридцати мужчин разного возраста, в основном во фраках, но некоторые были в придворных мундирах, и около десятка уже не молодых женщин, одетых в роскошные туалеты и с драгоценностями, стоящими целое состояние.

Подруги прошли в зал и сели в кресла, стоявшие под большим портретом хозяина дома, написанным лет двадцать назад. На картине князь в простом голубом бархатном камзоле сидел около стола в своем кабинете. Отсутствие украшений, глухой коричневый цвет стены, на фоне которой был изображен Талейран, все фокусировало внимание на лице князя. Красивое, волевое и непроницаемое, это лицо поражало даже отсутствием намека на чувства, но такая сила исходила от глаз этого человека, что, увидев это лицо один раз, забыть его было уже невозможно.

— Какой необыкновенный человек, — отметила, кивнув на потрет, Елена, — сразу видно, что он очень умен и очень значителен.

— По уму ему нет равных не только во Франции, но и в Европе. И хотя сейчас он в опале, его влияние переоценить невозможно, поэтому, даже рискуя вызвать неудовольствие императора, здесь бывают все. Но сегодня у него, в основном, денежные мешки: банкиры с женами и крупные промышленники. Я думаю, нам нет смысла оставаться надолго, дождемся Доротею, узнаем, что за известие у нее есть для нас, и поедем домой.

Слуги начали разносить подносы с бокалами, маленькими канапе и тарталетками, и тут же подошла освободившаяся графиня де Талейран-Перигор.

— Слава Богу, все гости приехали, а дядя прибыл и сейчас будет здесь, поэтому я свободна, давайте зайдем в мой кабинет и поговорим, — предложила она и вышла в боковую дверь, пригласив дам следовать за ней.

Комната, куда привела их графиня, находилась рядом с салоном. Небольшая и очень уютная, она была обставлена с изысканной роскошью, стоящей огромных денег, как все в этом доме. Белые мраморные полуколонны, увенчанные позолоченными капителями, делили стены, обитые светло-желтым шелком, на части, образуя естественную раму для четырех больших шпалер по эскизам Буше на темы античных мифов. Легкие золотистые кисейные шторы закрывали высокие окна, создавая ощущение уюта, но пропуская свет, а плотные терракотовые атласные портьеры, подхваченные тяжелыми шелковыми кистями, красивой рамой завершали убранство стен. Изящная белая с золотом мебель, введенная в моду королевой Марией-Антуанеттой, обитая полосатым шелком, венецианская хрустальная люстра, кирпичного цвета обюссонский ковер с цветочным орнаментом — все очень подходило к красоте молодой графини.

— Доротея, какая прелестная комната! — воскликнула Аглая. — Мне кажется, в этом кабинете раньше была другая обстановка?

— Да, это подарок дяди к моему девятнадцатилетию. Он очень щедр. Но давайте поговорим о деле. Уже всем в Париже известно, что император не только признал за тобой все права на наследство Армана, но и подарил тебе имущество пяти его погибших теток. На это имущество есть еще один претендент: двоюродный брат маркиза, барон де Виларден, который сейчас живет в эмиграции в Лондоне и пользуется там большим влиянием. Он очень опасный человек, может нанять убийц и из Англии, поэтому ты должна быть очень осторожна, никогда нигде не появляться одна, а главное — беречь своего ребенка.

— Да, Арман тоже предупреждал меня об этом человеке, но он сказал, что перед отъездом из Парижа император показывал ему письма де Вилардена к князю Талейрану. На самом деле барон — шпион, завербованный князем, причем Талейран ему даже не платит, а шантажирует его тем, что у него имеются доносы де Вилардена, выдававшего во времена диктатуры революционным властям своих родственников, чтобы потом унаследовать их имущество.

— Вот как, это меняет дело. — Доротея что-то прикинула в уме и продолжила: — Среди имущества, полученного тобой вчера от императора, есть замок на Луаре, он граничит с землями замка Валансе, принадлежащего дяде, и там есть спорный участок, много лет служащий яблоком раздора между соседями. Я знаю, что князь очень хочет его получить и будет предлагать тебе продать все поместье вместе с замком. Но он очень жаден до денег и, конечно, не даст тебе справедливую цену, поэтому ты ему откажи, а когда дядя заведет речь о спорном участке, пообещай его продать за символическую цену, если он передаст тебе все письма и донесения барона. Это будет твоим оружием против де Вилардена, мало ли как сложится жизнь.

— Доротея, ты — достойная ученица князя Талейрана, — восхитилась мадам Ней, — я думаю, что Франция только выиграла бы, если бы вместо этого тупого Маре министром назначили тебя.

— Благодарю за доверие, — графиня шутливо поклонилась, — но я думаю, что наш император упал бы со стула, услышав такое предложение. Аглая, чтобы Талейран сделал маркизе нужное предложение, она должна быть одна, иначе он промолчит. Я думаю, тебе лучше поехать домой, а Элен приедет в моей карете сразу после ужина.

— Ты права, дорогая, нужно ковать железо пока горячо. Здесь есть другой выход в вестибюль, чтобы мне не идти через салон? — спросила герцогиня и поднялась с дивана.

— Да, мы сейчас проводим тебя и войдем с лестницы, как будто Элен только что приехала, — решила Доротея и провела их по боковому коридору в вестибюль.

Они проводили мадам Ней и затем поднялись по парадной лестнице на второй этаж, войдя вместе в двери салона. Среди гостей, опираясь на роскошную палку с золотым набалдашником, прохаживался князь де Талейран-Перигор, герцог Беневентский. Он обернулся и внимательно посмотрел на приближающихся дам.

— Дядя, позволь представить тебе мою новую подругу маркизу де Сент-Этьен, она недавно приехала в Париж, но мы уже успели подружиться, ведь мы обе — иностранки, и у нас много общего.

— Мне очень приятно, мадам, познакомиться со Звездой Парижа. Ведь так вас назвал вчера в Мальмезоне император? — проницательные глаза князя внимательно рассматривали ослепительную красавицу в алом платье. — Нашему государю не откажешь в том, что он разбирается в женщинах. Определение настолько точное, что увидите — это прозвище прилипнет к вам намертво. Я рад, что моя племянница стала вашей подругой. Чувствуйте себя свободно в моем доме. А сейчас не окажете ли мне честь сесть рядом со мной за обедом?

— Благодарю вас, ваша светлость, это большая честь для меня, — сказала Елена и тихонько высвободила руку, которую Талейран, как бы в забывчивости удерживал в своей ладони.

Насмешливая улыбка мелькнула только в глазах князя, лицо его осталось бесстрастным. Он предложил руки обеим дамам и повел их к столу.

Огромный обеденный стол был рассчитан человек на семьдесят, поэтому гости князя Талейрана, которых за столом набралось не более сорока, расположились свободно. Доротея сидела на одном конце стола, а князь Талейран — на другом. Елену посадили слева от князя, напротив нее находился седой тучный банкир, а слева — австрийский дипломат с длинным бледным лицом, скептически наблюдавший за финансовой публикой. Слуги начали разносить блюда. Обед у князя, как все в его доме, отражал его вкус. Гостям предлагались салаты, луковый суп, баранья нога, ростбиф и множество сыров.

В течение всего вечера Талейран вел с Еленой легкий светский разговор, пересыпая его комплементами ее красоте и обаянию, когда она вдруг заметила, что он незаметно выспросил ее о том, в какой семье она родилась и какими родственными связями располагает.

— Князь, теперь я на себе почувствовала, что значит иметь дело с лучшим дипломатом Европы, — смеясь, сказала Елена, — я не вспоминала обо всех моих предках и родственниках с тех времен, как ходила по портретной галерее с бабушкой.

— Семья — великая вещь, маркиза, просто вы в силу вашей молодости не отдаете себе в этом отчета. Древние имена в родословной — это такая же ценность, как золотые франки и богатые имения. — Талейран задумчиво поглядел на свою соседку и продолжил: — Прекрасно, когда один древний род соединяется с другим. Отец вашего супруга был единственным мальчиком в семье, а кроме него было еще шесть сестер, которые вышли замуж в благородные французские семьи. Одна из его тетушек была моей соседкой. Ее замок на Луаре граничит землями с моим. Я слышал, что император вчера передал его вам в числе другого имущества родственников маркиза де Сент-Этьена, ранее конфискованного в казну. Если вы решите его продать, я дам вам хорошую цену.

— Нет, ваша светлость, я пока не намерена ничего продавать, пока мой поверенный не разберется с полученным имуществом, но потом, возможно, он посоветует мне от чего-нибудь отказаться. Мой муж, отправляя меня во Францию, говорил о том, что у вас есть переписка, касающаяся нашей семьи. Вы сами сказали, что семья — великая вещь, ради семьи нужно идти на жертвы. Я хотела бы в память о муже купить эту переписку, — заявила Елена, прямо глядя в глаза Талейрана. Но на его лице по-прежнему ничего не отражалось. Тогда она решила задать прямой вопрос: — Вы продадите мне эту переписку?

— Маркиза, я поражен, что в таком юном возрасте, обладая изумительной внешностью, вы вместо нарядов и драгоценностей хотите приобрести переписку, связанную с семьей вашего мужа. Это достойно восхищения, поэтому я подумаю, что могу сделать, и передам мое предложение через Доротею. Она заедет к вам завтра.

Потом Талейран обратился к австрийцу, сидевшему рядом с Еленой, спрашивая его, знаком ли он с графиней Штройберг, теткой маркизы. Австриец оказался другом мужа графини, и разговор плавно перешел на дела Венского двора, а потом и Европы в целом. Больше к интересовавшим их обоих вопросам Талейран не возвращался и, передав Елену на попечение Доротеи, сразу после ужина ушел в свои покои.

Глава 10

Маленький домик в лондонском районе Сохо, который снимал для своего молодого любовника-итальянца барон де Виларден, сегодня пустовал. Луиджи, веселый как птичка, красивый неаполитанец, сегодня получивший от своего покровителя крупную сумму и билет в Вокс-Холл, отправился развлекаться, а глухая экономка — единственная служанка этого дома, еще вчера уехала на неделю навестить родственников.

Барон не мог рисковать. Сегодня он ждал курьера из Франции, и за те пятнадцать лет, которые продолжались эти встречи, он так и не смог привыкнуть к риску и панически боялся разоблачения. Скотина Талейран, когда-то завербовавший его, уже давно перепродал ценного агента своему преемнику на посту министра, и теперь де Виларден хотя бы получал за свою работу неплохие деньги. Но если бы барон мог, ни секунды не раздумывая, он отказался бы от любых денег, лишь бы избежать тягостной обязанности передавать врагу информацию на своих друзей и единомышленников. Но разведка императора Наполеона никого еще добровольно не выпустила из своих когтей, и де Виларден в который раз стоял у окна в темной спальне второго этажа, наблюдая за улицей перед домом. Как только силуэт высокого мужчины в черном плаще возник около входной двери, он быстро побежал вниз и, услышав условный стук, открыл дверь.

— Проходите, Жан, — тихо пригласил он, закрывая дверь за спиной вошедшего, и прошел в двери маленькой гостиной, освещенной только огнем камина.

Света хватало на то, чтобы увидеть маленький столик с бутылкой бренди и двумя бокалами, а также сидения двух кресел. Их спинки уже терялись в полумраке комнаты. Барон сел в одно из кресел и знаком предложил гостю занять другое. Он много лет знал своего связника, но, встретившись с ним на улице при ярком свете, мог бы, наверное, и не узнать Жана. Тот приходил всегда в черном плаще с капюшоном, надвинутым на лоб, и никогда не снимал с капюшон с головы в доме де Вилардена. Вот и сейчас он уселся в кресло, молча плеснул себе бренди в бокал, сделал большой глоток и только потом достал из кармана плаща узкий белый конверт и протянул барону.

— Что на сей раз? Они хотят, чтобы я достал луну с неба? — раздраженно спросил барон.

— Ничего экстраординарного, все как всегда. Министр хочет знать все о болезни английского короля и все о переговорах, которые ведет граф Прованский, — спокойно сообщил Жан и добавил: — Вот ваш гонорар за прошлый раз.

Он достал из кармана плаща объемистый кошелек, туго набитый золотом, и обрадованный барон повеселел. В конце концов, все его деньги были вложены во Франции, и если бы не золото Бонапарта, он бедствовал бы, как все французские аристократы-эмигранты, а так де Виларден спокойно мог содержать Луиджи, да и себе ни в чем не отказывал.

Барон открыл кошелек, отсчитал десять золотых гинней и молча пододвинул их Жану. Связник сгреб деньги и улыбнулся. Уже много лет Жан выполнял для барона частное поручение в Париже: он под видом торговца периодически заглядывал в дома маркиза де Сент-Этьен и, разговорив слуг, собирал для барона информацию о жизни его единственного оставшегося в живых кузена. Теперь Жан снова плеснул в свой бокал приличную порцию бренди и заговорил:

— У нас две новости: плохая и хорошая. С какой начать?

— Ради разнообразия начните с хорошей, — предложил де Виларден.

— Ваш кузен маркиз де Сент-Этьен погиб в России, изображая перед русскими императора, пока сам Наполеон вырывался из засады, устроенной ему Кутузовым.

— Слава Богу! — вскричал барон и, вскочив, начал бегать по комнате.

Жан, попивая бренди, насмешливо смотрел на стареющего нарумяненного мужчину, которого знал много лет и все эти годы глубоко презирал. Поэтому он с удовольствием ожидал того момента, когда де Виларден захочет услышать следующую новость. Наконец, барон вернулся в кресло и, стараясь справиться с возбуждением, равнодушно произнес:

— Вы говорили, что новостей две, есть еще и плохая?

— Да, должен вас огорчить, — печально сообщил связник, растягивая свое удовольствие, — но перед боем, в котором погиб, ваш кузен женился, и даже умудрился провести брачную ночь. Теперь в Париже супруга маршала Нея представляет ко двору новую маркизу де Сент-Этьен, которая не скрывает, что ждет ребенка. Сам маршал назначен по завещанию вашего кузена его душеприказчиком, а в день моего отъезда из Парижа император Наполеон, в благодарность за подвиг ее покойного мужа, своим указом утвердил маркизу в правах наследования и подарил ей все имущество пяти ваших покойных теток, ранее реквизированное в казну.

Жан сполна получил свое удовольствие. Его собеседник побелел как полотно и схватился за ручки кресла. Он беззвучно открывал рот, но говорить не мог. Шлепая губами, как большая жаба, он схватился за сердце и стал заваливаться на бок. Испуганный связник плеснул в пустой бокал бренди и поднес его к губам барона. Сделав большой глоток, де Виларден закашлялся, но потом заговорил:

— Эта информация точная?

— Да, я не только беседовал с кухаркой и дворецким дома на улице Гренель, но побывал и в доме маршала Нея. Его кухарка оказалась на удивление информирована и болтлива. От нее я узнал имя поверенного месье Трике, который занимается делами дамы. В его доме тоже покупают овощи, там слуги и клерки не менее болтливы. В настоящий момент маркиза уже вступает в права наследования.

— Что ей передали? Замок на Луаре тоже? — тихо спросил барон.

— Подробностей я не знаю, но оба клерка месье Трике пили на кухне кофе и как раз обсуждали, что замок, полученный маркизой, граничит с землями князя Талейрана. Кстати, сам князь покровительствует молодой даме, а его племянница — так же, как мадам Ней — подруга маркизы.

Барон надолго задумался, наконец, он поднял глаза на собеседника, а потом вынул из кармана и протянул тому кошелек с золотом.

— Я думаю, что вы знаете, сколько там? — холодно осведомился барон.

— Естественно, — хмыкнул Жан.

— Этого хватит, чтобы вы выполнили для меня одно достаточно сложное задание?

— Смотря какое, — осторожно ответил связник. С бароном следовало держать ухо востро. Таких негодяев, как он, сыскать было непросто.

— Среди продуктов, что вы продаете в дом, должно оказаться что-то такое, от чего у маркизы случится выкидыш, а потом, даст Бог, она и сама умрет. Главное, что ребенок не должен родиться. Сделаете?

— Это достаточно просто, в чай можно подсыпать нужную траву, от которой пострадает только беременная женщина. Остальные домочадцы не ощутят ее действия. А когда у женщины начнется горячка, ей можно будет давать жаропонижающий настой, который за две недели сведет ее в могилу. Все будет выглядеть абсолютно естественным.

— Так что, возьметесь? — настойчиво повторил барон.

— Возьмусь, — согласился Жан. Он убрал кошелек в карман и встал. — Ваше донесение готово?

Барон молча достал из кармана конверт и протянул связнику. Тот взял его, поклонился и направился к входной двери. Когда барон вышел вслед за гостем в вестибюль, там уже никого не было, а только покачивалась незакрытая дверь. Де Виларден повернул ключ в замке и вернулся в гостиную. Он был совершенно разбит. Дело, которому он посвятил двадцать лет своей жизни, не удалось. Все приходилось начинать с начала. Барон рухнул в кресло, налил себе полный бокал бренди и залпом выпил его, но даже не заметил вкуса напитка. Де Виларден долго сидел в темной комнате, глядя на огонь. Постепенно нервы его успокоились, а здравый смысл пересилил отчаяние и подсказал ему, что все-таки это будет не совсем начало. Теперь между ним и богатством его рода стояли только женщина и неродившийся ребенок.

Все утро у маркизы де Сент-Этьен было занято делами. Сразу после завтрака приехал месье Трике и попросил о встрече с клиенткой. Герцогиня распорядилась провести его в гостиную.

— Иди одна, дорогая, имущество и финансы требуют внимания и конфиденциальности. Когда освободишься, я буду ждать тебя здесь, — посоветовала она Елене.

— Хорошо, я пошла, но ты помнишь, что сегодня должна приехать Доротея с предложением от Талейрана, прими ее, пожалуйста, если я буду еще занята, — попросила Елена и поспешила в гостиную.

Месье Трике разложил на овальном столе красного дерева несколько стопок бумаг и попросил внимания Елены.

— Мадам маркиза, сначала я хотел бы рассказать вам об имуществе вашего покойного супруга. Поместья и дома в Бургундии были возвращены маркизу семь лет назад, тогда же вернули склады и причал в Марселе, которые маркиз продал и получил средства на восстановление виноградников и домов в Бургундии. Теперь все дома в поместьях и городах Бургундии восстановлены, прислуга нанята, и вы можете когда угодно пользоваться любым из них. Виноградники уже тоже плодоносят, а вина продаются во Франции и отправляются за рубеж, что приносит вам не менее четырехсот тысяч франков в год.

Он посмотрел на клиентку, ожидая ее восторженной реакции, и, увидев благодарную улыбку Елены, продолжил:

— Дом в Париже и дворец в Фонтенбло были возвращены маркизу пять лет назад, поэтому они оба уже отремонтированы, дом полностью обставлен, а вот дворец — пока еще не совсем: во-первых, он достаточно велик, а во-вторых, маркиз надеялся разыскать подлинную мебель, стоявшую в нем раньше. К сожалению, это слишком сложная задача — я думаю, что эту мебель сожгли в печках во времена диктатуры. Но ваш супруг не терял надежды. Имущество, подаренное вам вчерашним указом, очень разное, поскольку принадлежит пяти семьям, жившим в разных районах страны. Наиболее крупными являются имение в долине Луары с замком, три поместья около Тулузы, по одному в Бретани, Провансе, Пуату и Аквитании. Также вам принадлежат двухэтажный дом с большим фруктовым садом в пригороде Парижа, доходные дома в Орлеане, небольшие имения в Нормандии и Анжу, верфь в Марселе, винные погреба и серебряный рудник в Божоле и более мелкая собственность в виде небольших участков земли, рыбного пруда и магазинов в трех городах.

Месье Трике поднял глаза на Елену, пытаясь определить, поняла ли она то, что он ей говорил.

— Месье, благодарю вас за информацию, но, наверное, то имущество, которое нам передали вчера, находится в плачевном состоянии и требует большого вложения денежных средств для его восстановления? — уточнила Елена. Она сразу вспомнила слова своей бабушки о том, что прежде чем браться за дело, нужно сначала разобраться, за что берешься.

— Ваше сиятельство, вы смотрите в самый корень проблемы, я бы посоветовал посетить все объекты, полученные вами в собственность, оценить, в каком они сейчас состоянии, и оставить только те, которыми вы сможете полноценно управлять, получая от них доход. Остальное следует продать, чтобы полученные средства направить на восстановление того, что вы оставите себе.

— Я очень благодарна вам за совет, но возьмете ли вы на себя столь тяжелый труд разобраться со всем этим имуществом? Я жду ребенка, поэтому не смогу помочь вам, ведь придется объехать чуть ли не всю страну. — Елена очень надеялась, что поверенный не откажет ей.

— Благодарю вас за доверие, мадам маркиза, для меня это — большая честь, я мог бы выехать через две недели, когда устрою вас в вашем доме, передам вам счета в банках и вызову управляющих из Бургундии с отчетами. Моя поездка займет несколько месяцев, точнее сейчас сказать трудно.

Елена горячо поблагодарила месье Трике, договорилась с ним о встрече в доме на улице Гренель в пять часов и попрощалась. Оставалось дождаться Доротею.

Графиня приехала к обеду.

— Я решила убить двух зайцев сразу: повидаться с вами и сбежать с обеда, на котором дядя опять будет рассуждать со своими друзьями-банкирами про европейские ценные бумаги. После жизни в Америке он играет на бирже — сначала делал это тайком, а теперь уже и не скрывает этого своего занятия, — заявила Доротея. Одетая в светло-розовое атласное платье и белую кашемировую шаль, оживленная и веселая, она сегодня напоминала птичку, вылетевшую из клетки. Подняв бровь, красавица осведомилась: — Аглая, надеюсь, ты меня накормишь?

— Конечно, дорогая. Благодаря тебе у нас будет деловой обед, — пошутила герцогиня и пригласила подруг в столовую, — только не начинай переговоры, пока не подадут сыры, а то ростбиф остынет.

— Клянусь, не скажу не слова, — пообещала графиня, но слова не сдержала, потому что нетерпеливая Елена засыпала ее вопросами, как только развернула салфетку.

— Ну ладно, слушай. Князь предлагает тебе сделку: ты уступаешь ему спорный участок земли около замка Валансе за символические деньги, чтобы только не было подозрений, а он передает тебе несколько писем барона де Вилардена из Англии и все его доносы на родственников. Но дядя ставит одно очень важное условие: ты можешь показать эти документы только в том случае, если речь будет идти о безопасности твоей семьи или если де Виларден всерьез сможет претендовать на твое имущество. Ну, что ты думаешь?

— Я согласна! — воскликнула Елена.

— Нет, так нельзя, ты не должна сразу соглашаться. Сначала ты должна затребовать с него план того участка, который ему нужен, и сказать, что будешь думать, пошлешь туда поверенного все проверить, и только после этого согласишься. Дядя должен изнывать от желания получить эту землю, иначе будет считать, что переплатил. Так и с мужчинами: когда ты кого-то хочешь, доведи его до белого каления своими отказами, а потом скажи «да», вот тогда это — триумф, а самое главное — его любви хватит надолго.

— Интересно, Доротея, где в девятнадцать лет ты набралась столько мудрости? — удивилась Аглая, — ты рассуждаешь, как опытная женщина.

— Дорогая, я дочь герцогини Курляндской, самой знаменитой женщины Европы. С детства я наблюдала череду любовников матери, и очень многому у нее научилась. Кстати, у меня не только ее имя, но я и внешне — ее полная копия, поэтому мой папочка обожал меня, оставив мне огромное наследство, несмотря на то, что не был уверен в том, что я действительно его дочь. — Доротея пожала плечами и философски заметила: — Впрочем, он не мог быть уверен, что является отцом и остальных моих сестер, но все равно, матушку он боготворил и нас всех любил и признавал своими.

— Да, и при дворе Марии-Антуанетты таких случаев было предостаточно, я прекрасно помню слухи, ходившие о знатнейших семьях Франции в то время, — вспомнила Аглая, — тогда считалось, что ребенок принадлежит мужу, а не тому, кто его зачал.

— И сейчас ничего не изменилось. Я читала бумаги в кабинете дяди, относящиеся к русскому двору. Он тогда был министром внешних сношений, и это были донесения его агентов. Так эти агенты сообщали, что обе дочери, которых родила императрица Елизавета Алексеевна, не от мужа. Первая — от князя Адама Чарторижского, лучшего друга императора Александра, а вторая — от кавалергарда по фамилии Охотников, охранявшего ее покои. А сам Александр имеет детей от Марии Нарышкиной, но они носят фамилию мужа дамы. В Вене — то же самое, в немецких княжествах — вообще Бог знает что творится, поэтому остается единственный путь: если муж признает ребенка своим, значит и все остальные должны это сделать.

Елена, затаив дыхание, следила за рассказом графини. Доротея даже не знала, ответы на какие мучительные для молодой женщины вопросы она дает. Но чтобы не привлекать внимание подруг, молодая женщина перевела разговор на предложение Талейрана, попросив Дортею изложить в качестве ответа маркизы де Сент-Этьен то, что она сама раньше предложила.

Проводив графиню, Елена и Аглая поехали на улицу Гренель — знакомиться с новым домом. Он находился всего в получасе езды от дома маршала Нея, что очень обрадовало герцогиню. Величественный особняк из темно-серого камня отличался от переделанных в последние годы в модном стиле ампир домов строгостью и изяществом линий. Полукруглое мраморное крыльцо, высокие острые крыши двух флигелей, красивая башенка на центральном фасаде — все напоминало о вековой истории, но было бережно сохранено.

На крыльце их поджидал месье Трике, предупредительно открывший перед дамами дверь.

— Добро пожаловать, надеюсь, ваш переезд вновь принесет счастье этому дому! — воскликнул поверенный, пропуская дам в широкий вестибюль с розовато-бежевыми мраморными полуколоннами и таким же полом.

Широкая лестница двумя маршами поднималась на второй этаж, где балконом сходилась перед дверями огромного бального зала, к которому с двух сторон примыкали большая столовая и симметричная ей гостиная. Спальни были расположены в боковых флигелях, что делало их относительно уединенными. На первом этаже они увидели библиотеку, кабинет, гостиную, маленькую столовую и музыкальный салон, где кроме рояля на постаменте стояла старинная арфа, а в шкафах розового дерева лежали скрипки и альты.

Мебель в некоторых комнатах была старинной, а в других — явно новой, красного дерева с многочисленными украшениями из золоченой бронзы. Но везде обивка стен, гобелены, шторы, ковры — все было подобрано с безусловным вкусом.

— Маркиз пытался отыскать мебель и картины, которые здесь были раньше. Кое-что ему удалось найти — старые слуги рассказали, кто и что куда увозил. На чердаке нашли коллекцию музыкальных инструментов деда маркиза и арфу его матушки. Когда грабили дом, музыкальные инструменты, видимо, никому не приглянулись, а потом верные слуги спрятали их на чердаке вместе с портретами, которые тоже никто не взял. — Рассказывал месье Трике, с гордостью показывая роскошное убранство дома, как будто он сам восстановил его.

— Здесь всем руководит дворецкий, он ждет ваше сиятельство вместе с прислугой в бальном зале. Угодно ли вам пройти туда?

Елена и мадам Ней прошли в большой зал, где познакомились с прислугой. Кроме дворецкого, еще не старого солидного человека по имени Пьер Жоно, в доме было три горничных, кухарка, мальчик-поваренок, садовник, кучер, конюх и прачка. Елена поблагодарила всех за хорошее содержание дома и попросила дальше продолжать их работу.

На следующий день она вместе с Машей переехала в свой новый дом. Еще за две недели месье Трике, как и обещал, передал ей контроль над счетами в банках, познакомил с управляющими поместий из Бургундии и свозил во дворец де Сент-Этьенов в Фонтенбло, расположенный в двадцати минутах ходьбы от дворца императора. Действительно, Арман успел его отреставрировать, но обставить так и не успел. Елена и поверенный также вместе съездили посмотреть дом с садом в пригороде Парижа, полученный ею от императора. Это оказался небольшой двухэтажный особняк, очень милый и, на удивление, не разграбленный. Старинная мебель требовала только хорошей чистки, даже медные кастрюли на кухне и фарфоровые тарелки в шкафах были целы. К дому примыкал большой запущенный фруктовый сад, обнесенный высокой каменной стеной.

— Дело, видно, в этой стене и преданных слугах, забивших окна досками, чтобы придать дому нежилой вид, — объяснил месье Трике. — Дочь супружеской пары, спасшей дом, живет по соседству, если вы хотите, ее можно нанять. На такой маленький дом одной служанки вполне хватит.

Елена согласилась, и они наняли мадам Роже, милую опрятную женщину, чтобы привести дом в порядок и следить за ним. Оставив ей денег на то, чтобы пригласить садовника и восстановить сад, они вернулись в Париж.

— Мадам маркиза, завтра я вместе с помощником выезжаю в провинцию. Если я вам буду срочно нужен, в моей конторе будут знать, где меня найти, и я приеду насколько возможно быстро.

Елена попрощалась с поверенным и вернулась на улицу Гренель. Нужно было начинать привыкать к новой жизни.

Через неделю после приема у императрицы Жозефины маркиза де Сент-Этьен была официально представлена императрице Марии-Луизе в Тюильри. Появившаяся уверенность в себе позволила Елене держаться свободно и не волноваться, за что она получила дополнительную похвалу от Аглаи.

— Выглядишь ты великолепно, осанка у тебя как у королевы, а своей невозмутимостью ты скоро догонишь Талейрана. Я тобой горжусь, — сообщила Аглая и с удовольствием последний раз оглядела свою протеже, стоя перед дверями тронного зала.

Мадемуазель Мишель постаралась на славу. Придворный туалет Елены был великолепен. Нежно-голубой шелк платья был расшит крохотными золотыми бабочками, а парадная бархатная темно-синяя юбка-трен с широкой, сложной по рисунку золотой каймой, застегнутая поверх платья под грудью, расходилась спереди, открывая вышивку, а сзади длинным шлейфом тянулась за своей хозяйкой.

Елена надела бабушкины серьги. Кроме кольца Армана, это было ее единственное украшение. Сейчас, когда она уже могла распоряжаться деньгами семьи, молодая женщина не хотела покупать драгоценности, пообещав себе, что хотя бы этим соблюдет траур, который не носила, выполняя желание мужа.

Двери распахнулись, и герцогиня, расправив темно-малиновый шлейф придворного платья, шагнула на ковровую дорожку, расстеленную от дверей зала до постамента, на котором стояли два трона с круглыми спинками. Один, с вензелем Наполеона на спинке, был свободен, а на втором восседала императрица.

Аглая медленно и величественно шла через зал к Марии-Луизе, и Елена, шагнув на дорожку, последовала за ней. Обе подруги вечером несколько раз прошлись по бальному залу нового дома Елены, репетируя ритуал прохода, приветствия, представления и отхода через боковые двери, поэтому она была совершенно спокойна и смогла даже рассмотреть императрицу через полуопущенные ресницы.

Мария- Луиза оказалась высокой женщиной с великолепной фигурой. Белоснежные плечи и грудь, высокая шея молодой женщины и ее удлиненное лицо с большими голубыми глазами — все носило отпечаток породы, свойственный женщинам из древнейших королевских домов Европы. Теперь Елене стало понятно, почему император выбрал ее. Жозефина вызывала любовь, а Мария-Луиза — почтение.

Она догнала Агалаю, остановившуюся перед троном императрицы, и обе женщины одновременно присели в глубоком придворном реверансе.

— Ваше императорское величество, позвольте представить вам маркизу де Сент-Этьен, — произнесла мадам Ней и поднялась, а Елена по-прежнему осталась склоненной перед Марией-Луизой.

— Рада видеть вас при дворе, маркиза, — прозвучал молодой сильный голос. Французский язык императрицы был безупречен, и только очень чуткое ухо могло услышать в нем легкий акцент.

Елена поднялась, наклонила голову, поблагодарила и обе женщины вышли через боковые двери.

— Ну, вот и все, — весело сказала Аглая, — сегодня императрице представляют трех дам, и нас пригласили первыми — этим нам дали понять, что ты — почетная гостья. Поехали домой, нужно отпраздновать это событие.

Подхватив длинные бархатные шлейфы придворных платьев, дамы направились к выходу, и если бы не медленная величественная поступь лакея в императорской ливрее, шедшего впереди них, женщины, наверное, побежали бы. Разговаривать за спиной слуги было неразумно, поэтому подруги переглянулись и в молчании прошествовали до экипажа.

— Ну, как тебе молодая императрица? — полюбопытствовала Аглая, как только они оказались внутри кареты.

— Знаешь, мне она показалась не столько красивой, сколько породистой, как благородное животное, если так можно выразиться о человеке, тем более о женщине.

Елене было неудобно, но именно это ощущение осталось у нее от взгляда на Марию-Луизу.

— Ты права, император был одержим желанием стать «племянником» казненного короля, ведь Мария-Антуанетта приходится родной теткой отцу молодой императрицы. Но нужно честно сказать: покойная королева была несравненно прелестнее своей внучатой племянницы. — Герцогиня задумалась, потом добавила: — Впрочем, император ее любит, как любой стареющий мужчина любит молодую жену. И весь двор сплетничает о том, что он по нескольку раз на дню задирает Марии-Луизе юбку. К счастью, она оказалась страстной женщиной, достойной дочерью своего отца, сейчас живущего уже с третьей женой и имеющего тринадцать детей.

Карета остановилась у крыльца дома на улице Гренель, к которому Елена на удивление быстро привыкла и уже считала своим.

— Нас, наверное, ждет Доротея, — сказала она Аглае, — ведь сегодня праздничный обед.

Обе женщины, двумя руками поддерживая длинные, расшитые золотом шлейфы, направились в маленькую уютную столовую. Комната, обставленная светлой ореховой мебелью, с большой картиной, висевшей над камином и изображающей главный дом имения маркизов де Сент-Этьен под Дижоном, очень нравилась новой хозяйке. Стол был уже накрыт на троих, и за ним сидела как всегда прелестная графиня Доротея. Она встала навстречу подругам и обняла Елену.

— Поздравляю, наконец, ты — полноправный член общества; хотя влияние ты приобрела во дворце Жозефины, официально ты признана только после визита к Марии-Луизе, — глаза Доротеи светились веселым любопытством, и она спросила: — Во что на сей раз была одета наша австриячка?

— Ты знаешь, я смотрела на ее лицо, поэтому наряд не очень внимательно разглядела. Платье было белым с вышитыми золотыми пчелами, а юбка-трен, по-моему, темно-красная, сплошь расшитая золотом — про остальное спроси у нашей герцогини, она тебе лучше расскажет.

— Достаточно обсуждать императрицу, она как всегда была увешана бриллиантами, на которые можно купить, по крайней мере, Италию. У своего папочки она такой роскоши никогда не видела, — заявила Аглая и уселась рядом с подругой. — Где праздничный обед?

Елена распорядилась подавать на стол, и женщины весело провели время, обсуждая планы на ближайшие дни.

Три месяца пролетели как один миг. Молодую маркизу де Сент-Этьен закружил круговорот светской жизни. После бала в Мальмезоне и приема в Тюильри она пользовалась огромным успехом. Все превозносили красоту и очарование Звезды Парижа. По совету Аглаи, она больше не отказывала кавалерам, а танцевала на балах. Императрица Жозефина взяла ее под свое покровительство и приглашала в Мальмезон не реже раза в неделю, Доротея рассчитывала на нее, устраивая праздники в доме Талейрана, а Аглая просто возила подругу везде, где бывала сама, чтобы не быть одинокой.

Мудрый Талейран, как всегда, оказался прав: прозвище, данное Елене Наполеоном, прилипло намертво, и в этом сезоне было необыкновенно модным иметь отношение к Звезде Парижа. Мужчины увлекались ею и старались привлечь ее внимание, но положение вдовы имело свои преимущества, и Елена никого не принимала у себя дома, кроме своих подруг, охлаждая пыл мужчин несколькими словами о том, что, уважая память мужа, она не принимает ничьих ухаживаний. Маркиза объявила, что ей можно передавать только цветы, и букеты десятками приносили в дом на улицу Гренель с утра до позднего вечера.

Мужчины оставляли Елену совершенно равнодушной, глядя на них, она чувствовала себя высокой скалой, у подножья которой разбивается морская волна и убегает обратно, не оставив на жестком камне своих следов. Так и их внимание, комплименты, даже искренние сильные чувства некоторых из них, которые она сразу интуитивно отмечала, оставляли молодую женщину непоколебимо спокойной, не тревожа, не раздражая, не забавляя и не задевая ни одной струны в ее душе.

Ее беременности было уже больше шести месяцев, хотя живот оставался совсем небольшим, помогая ее версии о сроках. Но она не хотела больше рисковать и решила уехать из Парижа в какое-нибудь из имений и там родить ребенка, не привлекая внимания. Елена уже несколько дней вынашивала этот план, не зная, как объявить об этом подругам. Вот и сегодня, сидя в гостиной, она ломала голову над этой задачей, когда слуга доложил о приезде Аглаи. Молодая женщина пошла навстречу герцогине. Мадам Ней стояла в вестибюле, одетая в темный дорожный костюм.

— Моя дорогая, я приехала с тобой попрощаться, — вместо приветствия сообщила она Елене. — Вчера вечером мне привезли письмо от свекрови с сообщением, что та тяжело заболела, и, учитывая ее возраст, я не знаю, сможет ли она поправиться. Мои дети сейчас в имении свекрови, поэтому я уезжаю. Я напишу тебе, как только появится хоть какая-то ясность.

Аглая поцеловала подругу и направилась к выходу. Это было так неожиданно, что Елена растерялась, но потом решила, что все даже к лучшему. Аглая была так добра и честна, что обманывать ее было бесконечно стыдно. Молодая женщина решила, что пора и ей собираться, нужно было уехать в Бургундию. Приняв решение, она дала задание Маше и второй горничной Колет, работавшей в доме Армана, упаковать немного вещей, решив обойтись самым необходимым. Она начала в спальне собирать саквояж, привезенный из Марфина, когда резкая боль внизу живота заставила ее согнуться пополам.

— Боже! Маша, скорее доктора! — закричала Елена, с трудом опускаясь на кровать и хватаясь за спинку.

Испуганная Маша побежала по коридору, громко зовя дворецкого. Через полчаса в спальню маркизы вошел высокий седовласый человек, одетый в черное. Елена лежала на кровати, свернувшись калачиком и двумя руками обнимая свой живот, боли уже не было, но она боялась даже пошевелиться. Увидев доктора, молодая женщина схватила его за руку.

— Доктор, пожалуйста, спасите моего ребенка, с ним что-то не так, — отчаянно запричитала она.

Опытный доктор знал, что в таких случаях нужно первым делом успокоить пациентку, поэтому он долго и участливо расспрашивал ее, утешал, успокаивал, а потом посмотрел и послушал живот.

— Мадам, пока, слава Богу, ничего страшного не случилось, но это сигнал, что ребенок может в любой момент попроситься на свет, поэтому вам нужно лежать. Возможно, придется лежать до самых родов, хотя пока ребенок еще очень маленький, я думаю, месяцев пять. — Врач говорил уверенно, и, хотя он ошибался на полтора месяца, Елена не стала его поправлять.

Видно, когда она болела, ее малышу пришлось тяжело, раз он такой маленький, что даже доктор не может правильно определить его возраст. Врач повторил свой совет лежать, потребовал отказаться от всего острого, чая и кофе, питаться только бульоном и кашами. Он попрощался и обещал вернуться завтра.

Что же было делать? Елена не видела другого выхода, кроме как остаться в Париже. Расстроенная и испуганная, она лежала в своей спальне, когда Маша сообщила о приезде графини Доротеи.

— Проси ее сюда. Доктор не велел мне вставать, — сказала Елена и приподнялась на подушках, стараясь не потревожить живот.

— Что с тобой? — удивилась Доротея, войдя в спальню.

— Моя беременность под угрозой, доктор велел мне лежать, возможно, до самых родов.

— Но ведь это так долго, у тебя же еще очень маленький срок, — расстроилась Доротея.

— На самом деле, он не очень маленький: я венчалась, когда была уже беременна, — потупившись, сказала Елена.

Ей было неловко говорить об этом, но помощь она могла получить только от Доротеи.

— Подумаешь, каждая вторая невеста в Париже выходит замуж беременная, — заметила графиня, пожав плечами.

— Я не каждая невеста Парижа — не забывай, что я русская, и на мне в ночь перед боем женился маркиз де Сент-Этьен, воспитанник императора. Сомнения в отцовстве Армана возникнут сразу же.

— Да, в этом ты права, и уехать ты тоже теперь не можешь, раз тебе нужно лежать. По крайней мере, ты не сможешь отправиться далеко. Значит, нужно всем сообщить, что ты уехала в имение, а тебя спрятать поблизости, может быть, в Париже, а может быть, в пригороде. — Сильный дух Доротеи никогда не склонялся перед препятствиями, и сейчас она сообразила: — Ты говорила, что получила в наследство от одной из теток Армана дом в пригороде Парижа.

— Да, мы с месье Трике ездили его смотреть. Дом не разграблен, мы даже наняли женщину, которая должна была уже привести его в порядок и найти садовника, чтобы восстановить фруктовый сад, — подтвердила Елена, начав понимать план подруги.

— Вот и отлично, пока ты будешь здесь лежать, я сама съезжу и посмотрю, как там дела, а потом аккуратно перевезем тебя. Я буду тебя навещать, а когда ребенок родится, все организуем так, чтобы сомнений в сроках его рождения ни у кого не возникло. Не переживай ты так, в аристократических семьях это — обычное дело.

Доротея села у постели подруги и долго развлекла ее разговорами, рассказывая веселые истории из жизни высшего света Парижа.

На следующий день графиня де Талейран-Перигор отправилась на южную окраину города, где на маленькой улочке из четырех домов, обнесенный высокой каменной стеной, стоял дом, принадлежащий теперь Елене. Открыв низенькую деревянную калитку, обитую медными гвоздями, Доротея вошла во двор. Дом ей сразу понравился. Двухэтажный, облицованный розоватым местным камнем, с крутой черепичной крышей, он был похож на пряничный домик из детской сказки. Большой фруктовый сад, со всех сторон окружающий дом, уже подрезанный и очищенный от старой листвы и веток, сейчас цвел пышными облаками белоснежных и розовых цветов.

«Какое чудесное место, — подумала графиня, — Элен и ребенку тут будет очень хорошо».

За ее спиной хлопнула калитка, и сзади раздались шаги. Графиня обернулась и увидела крепкую женщину средних лет с добродушным лицом.

— Здравствуйте, мадам, я работаю в этом доме, меня зову Маргарита Роже. А вам что угодно? — поинтересовалась женщина, с беспокойством глядя на незнакомую роскошно одетую женщину.

— Я графиня де Талейран-Перигор, подруга вашей хозяйки, мы скоро привезем ее сюда, поэтому я собираюсь подготовить ее переезд. Пойдемте, посмотрим дом, — распорядилась Доротея и отправилась к дому, а мадам Роже поспешила обогнать ее, чтобы открыть дверь.

Дом был уже отмыт, полы и мебель натерты, шторы постираны и выглажены, посуда на кухне сияла. Видно было, что Маргарита приложила все силы, чтобы выполнить поручение новой хозяйки.

— Отлично, можно переезжать хоть завтра, — похвалила Доротея служанку, — но ваша хозяйка беременна, ей нужно создать все условия для покоя, по совету доктора она должна теперь лежать. Вы сможете помогать ей?

— Конечно, мадам, я живу в соседнем доме, до меня здесь работали мои родители, я очень дорожу этим местом и буду рада все сделать для моей хозяйки.

— Вот и отлично, — обрадовалась Доротея, — я думаю, мы перевезем маркизу через месяц, будьте готовы. Если понадобится срочно принять роды, вы сможете найти повитуху?

— Не нужно никого искать, моя тетка была повитухой, я сначала работала с ней, а после ее смерти сама принимала всех младенцев в нашей округе, только сейчас, получив место у маркизы, я передала дела более молодой женщине, но для своей хозяйки я сделаю все, что нужно.

— Все складывается как нельзя лучше, — решила графиня, улыбнулась мадам Роже и попрощалась с ней.

Поздно вечером она приехала к Елене. Молодая женщина уже чувствовала себя хорошо, но, опасаясь повторения приступа, не вставала с постели. Увидев Доротею, она протянула к ней руки и посадила рядом с собой на кровать.

— Ну, что ты там нашла?

— Все замечательно. Дом в отличном состоянии, ты можешь переехать хоть завтра, а твоя служанка — к тому же повитуха. Она проследит за тобой до родов и примет ребенка. Вы побудете там, сколько будет нужно для приличия, а потом вернетесь в этот дом, мы вызовем нотариуса и выпишем метрику ребенку, а потом окрестим его. Предлагаю себя в крестные и берусь уговорить дядю — он так влиятелен, что, имея такого крестного у своего малыша, ты можешь быть совершенно спокойна. Как, согласна?

— Конечно, согласна! Я так благодарна тебе, что даже не могу выразить словами, — растроганно заметила Елена, обняв подругу. — Что бы я без тебя делала?

Доктор заставил молодую женщину пролежать в постели, питаясь бульонами, почти месяц, прежде чем разрешил вставать.

— Я больше не вижу угрозы выкидыша, мадам, но вы должны быть очень осторожны. Никаких резких движений, никаких волнений, только покой, солнце и хорошее настроение — вот теперь ваши основные друзья, — наставительно изрек врач, написал рецепт успокоительного питья и откланялся.

Теперь можно было перебираться в ее тайный дом. До родов оставался месяц. Собрав самые необходимые вещи, она и Маша переехали в розовый коттедж. Маргарита Роже обрадовалась приезду хозяйки, она сразу начала хлопотать вокруг беременной Елены, готовить ей вкусные блюда, стремясь порадовать сладким кусочком.

Теперь молодая женщина почти все время проводила в маленькой беседке в саду, куда ей поставили удобную кушетку с высокой спинкой. Деревья отцвели, и на месте белых лепестков уже были видны крохотные яблочки, клумбы пестрели первыми летними цветами, заботливо выращенными руками Маргариты, и теплый июньский ветерок доносил их нежный запах до беседки, где лежала Елена.

Лежа в беседке, она все время возвращалась к своим воспоминаниям. Они уже больше не тревожили ее, а только навевали нежную грусть. Елена уже не спрашивала себя, кого же из двух мужчин, промелькнувших в ее жизни, она любила больше. Спустя столько времени, она понимала, что любила обоих, и каждому из них была благодарна, ведь они оба спасли ей жизнь. Она принадлежала и тому, и другому, и с каждым из них это было совершенно восхитительно, ведь Елена страстно желала обоих. А ребенок, которого она носила, связывал их троих неразрывным узлом: Александр Василевский дал малышу жизнь, а Арман де Сент-Этьен дал ему свое имя. Сегодня молодая женщина решила поставить точку в своих размышлениях о прошлой жизни.

— Я любила вас обоих, — тихо сказала Елена, глядя в небо, — а теперь простите меня, но для меня важен только мой ребенок.

Попросив прощения, Елена успокоилась и задремала, но громкий стук калитки и веселый голос Доротеи разбудили ее.

— Элен, где ты? — окликнула графиня, идя по дорожке к беседке, — так я и думала, что найду тебя здесь.

Сегодня Доротея была одета очень просто — в белое муслиновое платье и шляпку из золотистой соломки. Елена понимала, что графиня одевается как можно незаметнее, чтобы не привлекать в своих поездках внимание, и ценила усилия подруги сохранить ее тайну, хотя сомневалась, что Доротею можно не заметить — хоть даже одень ее в обноски нищего. Вот и сегодня графиня сияла яркой красотой черных глаз и кудрей, а на белоснежной коже играл прелестный нежный румянец.

— Здравствуй, дорогая. Как я рада, что ты приехала! — воскликнула Елена и поцеловала подругу.

— Я приехала сказать, что тоже жду ребенка, дома я уже объявила об этом, поэтому еще пара месяцев и меня муж отправит в одно из имений. Нужно успеть сделать все, что нужно для тебя. Как ты думаешь, сколько тебе осталось?

— Я думаю, неделя, — сообразила Елена, оперлась на стол и села. Живот у нее был по-прежнему небольшой и равномерно округлый.

— Да, но живот у тебя маленький, а я перед родами бываю похожа на шар. — Доротея с сомнением посмотрела на подругу и предположила: — Скорее всего, ребенок маленький, наверное, девочка. Но нас это устраивает, ведь нам нужно выиграть два месяца. Сегодня я пообедаю у тебя, а потом появлюсь уже тогда, когда ты родишь. Если будет что-то срочное, пришлешь мне записку, и я приеду.

Подруги провели вместе весь теплый летний день и пообедали в беседке. Они старались не загадывать ничего на будущее, ведь впереди было самое важное событие: в жизнь должен был прийти новый человек.

Мария де Сент-Этьен родилась на рассвете теплого июльского утра ровно через неделю после встречи подруг. Роды были настолько легкими, что даже опытная повитуха мадам Роже удивилась. Схватки длились не больше двух часов, а потом крошечная девочка выскользнула из утробы матери в ласковые руки Маргариты и приветствовала Божий мир звонким криком.

— Барышня, это — девочка, — воскликнула Маша.

— Какая хорошенькая, ничего, что совсем маленькая! — вторила ей Маргарита.

Ребенка обмыли, завернули в батистовую пеленку и положили на руки счастливой матери. Елена вглядывалась в крошечное красное личико и не могла понять, на кого похожа ее малышка. Она знала только одно — что это чудесное существо теперь ей дороже жизни.

— Здравствуй, любимая, — сказала она дочери по-русски, — добро пожаловать в этот мир. Спасибо тебе за то, что ты у меня есть.

Елена поцеловала маленькую головку и отдала ребенка Маше.

— Береги свою тезку, — попросила она, — ее зовут Мария, в честь матери маркиза. Такова была его последняя воля.

На первом этаже маленького домика уже устроили детскую, в которой поселилась племянница мадам Роже Лили со своим новорожденным сыном — она должна была стать кормилицей маленькой маркизы. Девочку приложили к груди, и та жадно вцепилась в сосок.

— Вот разбойница, — засмеялась Лили, — ничего, что такая маленькая, аппетит у нее большой, быстро нагонит своих сверстников.

Молодая кормилица оказалась права: девочка была на удивление спокойной, хорошо ела и много спала на воздухе. Через два месяца, когда подруги решили объявить о ее рождении, маленькая Мари была хорошеньким беленьким ребенком — чуть крупнее, чем обычные новорожденные дети.

— Отлично, завтра перебираемся в Париж, а послезавтра утром приглашаешь нотариуса и предъявляешь ему новорожденную, чтобы он выписал ей метрику. Еще через три дня будем ее крестить, — планировала Доротея, которая сама уже заметно округлилась. — Я пришлю утром свою коляску, как будто мы путешествовали вместе, а роды застали тебя при подъезде к Парижу. Будем всем говорить, что, слава Богу, рядом оказался этот дом, и ты родила девочку в своем доме. Кормилицу нужно оставить здесь, а новую найти в Париже.

Вечером следующего дня коляска Доротеи привезла маленькое семейство на улицу Гренель. Елена вошла в вестибюль дома, неся в руках белый сверток.

— Добро пожаловать домой, дорогая, — тихо сказала она по-русски, а потом повернулась к дворецкому, кратко изложив версию, разработанную Доротеей, и попросила срочно найти кормилицу для девочки и на завтра пригласить нотариуса.

Счастливое оживление, охватившее дом, при известии, что у покойного маркиза родилась наследница, вылилось массой поздравлений и восторгов. Все слуги хотели помочь. В течение часа под детскую переоборудовали светлую комнату, расположенную рядом со спальней Елены. У одной из горничных оказалась знакомая молодая вдова, родившая накануне слабенького ребенка, который сразу умер. Девушка быстро сбегала и привела ее в дом. Жизель, так звали молодую женщину, понравилась Елене своей скромностью и опрятным видом, ее бедное платье было чистым и аккуратно заштопанным, а когда она увидела, что малышка с удовольствием взяла грудь и начала сосать молоко, молодая мать совсем успокоилась.

Утром нотариус города Парижа метр Карно выписал метрику маленькой маркизе де Сент-Этьен, в которой говорилось:

«1 сентября года тысяча восемьсот тринадцатого маркиза Элен де Сент-Этьен, проживающая на улице Гренель в собственном доме, предъявила ребенка женского пола, родившегося накануне в девять часов утра, отцом которого является маркиз Арман де Сент-Этьен, а матерью она, его супруга, коему ребенку дано имя Мария».

Три дня спустя в церкви Сен-Жермен-де-Пре крестили маленькую маркизу Марию. Крестной матерью девочки была графиня Доротея, а крестным отцом — князь Талейран. Елена настояла на скромной частной церемонии. Молодую женщину в глубине души волновало, что она крестит ребенка в католической церкви, будучи сама православной, но она успокаивала себя тем, что если им с дочкой суждено вернуться в Россию, она окрестит девочку и по православному обряду.

Дав торжественный обед для крестных родителей своей малышки, Елена вернулась к привычной тихой жизни, радуясь, что все налаживается. Она благополучно родила дочку, у которой теперь было гордое имя и дом, где она могла вырасти. Образ Армана постепенно стал затягиваться для Елены дымкой времени, горе ушло, и он стал добрым и нежным воспоминанием. Маленькая Машенька занимала все мысли и все время Елены; единственное, что не давало ей теперь покоя — это неотправленное письмо, спрятанное на дне ее саквояжа в гардеробной. Из Франции она его переправить не могла, оставалось только ждать подходящего случая.

Месье Трике вернулся из поездки по стране и дал ей отчет по имуществу, ранее принадлежащему теткам Армана. Как и ожидалось, все имения были разорены, а дома и нежилые строения разрушены. Он предложил оставить только крупные имения и дома, а все остальное продать, и вырученные деньги вложить в восстановление оставшегося имущества. Маркиза с ним согласилась и, выдав поверенному доверенность, попросила заняться этими делами.

Тихая налаженная жизнь Елены переменилась в конце октября. Рано утром к дому подкатила коляска Дортеи, и сама графиня стремительно, несмотря на свой тяжелый живот, вошла в гостиную.

— Элен, ситуация очень серьезно осложнилась. Дядя получил известие, что под Лейпцигом войска союзников разбили нашу армию. Талейран считает, что это поражение — конец императора Наполеона. Поэтому мы срочно уезжаем в замок Валансе, в Париже оставаться опасно. Я вырвалась к тебе на полчаса, ты должна собраться и тоже уехать. Может быть, ты поедешь в свой новый замок на Луаре, и мы будем соседями? — предложила графиня и с надеждой посмотрела на Елену.

— Но он еще не восстановлен, в нем пока нельзя жить, тем более с маленьким ребенком, — растерялась Елена, но потом решила: — Я могу уехать в Бургундию, в самое большое имение под Дижоном. Наверное, это будет правильно.

— Хорошо, поезжай в Дижон и жди моих писем, я думаю, дядя будет самым информированным человеком, а я буду узнавать у него новости и писать тебе, — пообещала Доротея. Она поднялась, обняла подругу и уехала.

Елена велела собирать вещи. Два дня спустя две кареты выехали с улицы Гренель и покатили на юг. Маркиза ехала не спеша, с частыми остановками, чтобы не утомлять ребенка, но малышка вела себя на удивление хорошо и спокойно перенесла двадцатидневное путешествие.

В Бургундии было еще по-летнему тепло. Большое имение Армана, расположенное под Дижоном, практически полностью было занято виноградниками. Старинный двухэтажный дом, крытый ярко-оранжевой черепицей, был опоясан со всех сторон верандами, увитыми лозой. Он стоял на краю высокого холма, террасами спускающегося в долину. На каждой из террас рос свой сорт винограда, а сейчас все кусты ломились под тяжестью темных, золотистых или розовых гроздьев.

— Боже, да это просто рай! — восхитилась Елена и сказала Маше: — нужно здесь остаться до окончания войны, а там будет видно.

Маленькое семейство Елены обосновалось в доме и скоро зажило привычной размеренной жизнью, центром которой была малышка Мари. Девочка была хорошенькой блондинкой с правильными точеными чертами маленького личика, ее большие зеленые глаза, как изумруды, переливались в лучах осеннего солнца, делая лицо ребенка необыкновенно привлекательным.

Вот и сегодня, покачивая дочку на коленях, маркиза думала, что глаза малышке достались от ее русского отца, когда на веранду, где сидела хозяйка, поднялась домоправительница мадам Бетиль. Елене искренне нравилась эта домовитая француженка, держащая дом в безукоризненном порядке. Она повернулась к домоправительнице, ожидая вопроса, но та помялась, а потом попросила.

— Мадам, извините, что я вас беспокою, но у моей старой знакомой большая проблема: она всю жизнь проработала на епископа Дижона, а в революцию монастыри здесь разрушили, всех монахов убили, епископа тоже, и женщина давно без работы. У нее есть родные в Англии, но она никак не соберет денег на переезд. Может быть, вам нужно что-нибудь сшить? Она хорошая швея, и будет работать день и ночь, чтобы собрать денег на дорогу.

— Мне не нужно шить, но мне нужно выполнить одно поручение в Англии, — встрепенулась Елена, — но никто не должен знать о нем. Если ваша подруга выполнит его, я дам ей денег на переезд в Англию.

— Конечно, мадам, я за нее ручаюсь, но вы можете сами поговорить с ней, не открывая ни своего имени, ни своего лица. Я могу организовать вам встречу в своем доме в Дижоне, — предложила мадам Бетиль и, договорившись о встрече завтра в полдень в Дижоне, попрощалась с хозяйкой.

На следующий день Елена, закутанная в темный шелковый плащ с капюшоном, накинутом поверх густой вуали, закрывающей лицо, вошла в дом своей домоправительницы на окраине Дижона. Она прошла в комнату, где, как было оговорено заранее, робко сидела уже не молодая француженка с изможденным лицом. При виде Елены она встала.

— Мадам, вы согласны выполнить для меня поручение в Лондоне: передать конверт, который я вам дам, в русское посольство, если я оплачу ваш проезд до этого города? — спросила женщину маркиза.

— О, мадам, конечно, я сделаю это, вы можете не сомневаться! — воскликнула женщина и прижала руки к груди. — Я готова на все, только бы попасть к родным, ведь здесь у меня никого больше нет.

— Хорошо, вот — конверт, а вот — деньги, — Елена протянула француженке белый конверт и кошелек с деньгами. — Счастливого пути, я надеюсь на вас.

Она повернулась и вышла из дома. Пошел второй год, как она покинула Ратманово, и только сегодня у нее появилась надежда помочь своим родным.

— О, мои дорогие, только бы вы были живы, — прошептала она, обращаясь к тете и сестрам.

Лица сестер одно за другим появились перед ее мысленным взором: смеющаяся Долли с яркими зелеными глазами и тяжелыми волосами цвета красного дерева машет ей рукой, задумчивая Лиза обняла младшую Ольгу, обе сестры серьезно смотрят на нее, и как всегда Елене приходит мысль, что у них все должно быть наоборот: к янтарным глазам Лизе должны были достаться каштановые волосы Ольги, а к серым, чуть раскосым, как у их матери, глазам младшей сестры должны были подойти необыкновенно светлые, как лунный свет, волосы Лизы. Елена усилием воли отогнала воспоминания и заставила себя не терзаться неизвестностью.

Но ей и в голову не могло прийти, что в тот момент, когда она вошла на увитую виноградом веранду своего дома, в штаб-квартире российской армии во Франкфурте-на-Майне ее брат, светлейший князь Алексей Черкасский, которого она считала погибшим, показал императору Александру Павловичу письмо тетушки Апраксиной. В письме старая графиня подробно описала ужасные преступления князя Василия, свой с младшими княжнами побег и возвращение в Ратманово после получения известия, что Алексей жив. Рассказала, как после возвращения искала Елену в столице и во всех имениях брата, пока не доехала до Марфино, где и узнала, что девушку увез с собой полковник, возглавлявший французский гарнизон, стоявший в имении.

Прочитав письмо, ужаснувшийся император отдал приказ о розыске князя Василия, к тому времени вышедшего в отставку и исчезнувшего в неизвестном направлении, а князь Алексей начал розыски сестры.

Глава 11

Освободительный поход, как называли военную кампанию 1813 года в войсках, начался для русской армии блестяще. Не встречая сопротивления, прошла она по территории Польши, заняла Варшаву, а в феврале начала победное шествие по землям Пруссии. Король Фридрих-Вильгельм Прусский, первым из немецких монархов перешедший на сторону России, отдал свои войска под командование Кутузова и присоединился к боевым действиям против Наполеона.

Полки генерала Милорадовича двигались в авангарде русской армии, но пока боев не было. Отчаянно храбрый Михаил Андреевич, постоянно нуждающийся в адреналине боевых действий, скучал, что выражалось в ворчании и скверном настроении, выливавшемся на его верных боевых адъютантов. Василевский и Миних сносили хандру командира, философски пожимая плечами, но Алексей Черкасский, тяжелая тоска которого не находила выхода уже второй месяц, был на грани взрыва, что должно было непременно плохо для него кончиться. Это понимали все, кроме самого Черкасского и генерала Милорадовича. Алексея следовало хоть ненадолго переключить, отправив в другое место, но никто, кроме командира не мог этого сделать.

— Замкнутый круг, — прошептал Александр Василевский барону Миниху, с сочувствием глядя в спину друга, ехавшего следом за генералом, — Алексея нужно срочно удалить от Милорадовича, пока не разразился скандал. Его горе так глубоко, и он так тяжело страдает, что сносить еще и хандру командира Черкасский уже не в состоянии. Нужно что-то придумать.

— А что тут можно придумать? — рассудительно спросил Иван Миних и пожал плечами, — его нужно бы отправить в отпуск, пусть ненадолго, но Алексей только что вернулся из отпуска, сам знаешь с какими известиями, а других причин удалить его из армии я не вижу.

— А если я поеду в отпуск и приглашу его с собой, под предлогом, что боевых действий пока нет, и мы можем поехать, например, посмотреть, что стало с имениями моего дяди за время войны. — Александр начал на ходу развивать идею: — У дяди под Данцигом большое имение Рейнфилд, но поскольку сам город в осаде, там наши войска с января осаждают французский гарнизон. Одному мне ехать опасно, а с напарником — в самый раз. Как тебе моя идея?

— Может сработать, но тебе нужно уговорить двоих: и Алексея, и генерала. Попробуй, — предложил Миних. Подражая своему командиру, он флегматично попыхивал трубкой, покачиваясь в седле. Эту знаменитую привычку генерала Милорадовича курить на скаку знала вся армия, и молодые офицеры, обожая легендарного командира, пытались копировать своего кумира.

Александр догнал Черкасского, выровнял коня и поехал рядом с другом.

— Послушай, Алексей, боев пока нет. Ты бы смог поехать со мной, посмотреть, что стало с имениями нашей семьи под Данцигом? — предложил граф и попытался изобразить на лице беспокойство, мысленно надеясь, что друг его не разоблачит. — Город сейчас в осаде, а наши имения верстах в тридцати, я очень беспокоюсь.

— Я не против, дела нет, а просто тащиться по Пруссии, ожидая пока Наполеон подгонит нам свежие войска, особого желания у меня не имеется. Разговаривай с генералом, если он нас отпустит, ради Бога, поедем.

Мрачное выражение лица друга в который раз расстроило Александра, и он снова в душе помолился, чтобы его миновало горе, свалившееся на голову князя, и чтобы Елена уцелела и встретилась с ним, хотя надежды на это у молодого человека становилось все меньше и меньше.

Василевский обогнал Алексея и приблизился к генералу Милорадовичу, ехавшему на огромном вороном коне впереди строя своих полков.

— Ваше высокопревосходительство, разрешите обратиться, — заговорил он с мрачным командиром, — пожалуйста, пока нет боевых действий, отпустите меня и Черкасского дней на десять в отпуск. У нашей семьи есть имения под Данцигом, и я хочу посмотреть, что с ними стало.

— Да езжайте хоть на три недели, все равно еще месяц, самое меньшее, будем тащиться, как больные коровы, вяло помахивая хвостами, — разрешил генерал, мрачное настроение которого сквозило и в словах. — Пишите рапорт и езжайте.

— Благодарю, ваше высокопревосходительство, — обрадованный Александр вернулся к другу и объявил: — На первом же привале мы пишем рапорт и уезжаем на три недели.

Он сам не ожидал, что его обрадует этот отпуск. Ведь о семье своей матери и дяди он знал только по их рассказам, но никогда не был в Пруссии и не видел ни деда, ни старшего дядю, даже не представлял, как они жили здесь, в совершенно чужом месте с чуждой культурой.

Вечером, когда полки встали на привал на берегу Вислы, друзья начали собираться в дорогу. С Алексеем ехал его личный слуга Сашка, сопровождавший того во всех военных кампаниях. Пока офицеры писали рапорты об отпуске и прощались с друзьями, слуга привычно проверял перед дорогой ноги лошадей, упряжь, седельные сумки. Еще не рассвело, когда трое всадников поскакали на север, оставив пробуждающуюся русскую армию, идущую на Берлин.

Западная Пруссия, всего одно поколение назад бывшая частью Речи Посполитой, ничем с виду не отличалась от территорий Польши, которые они недавно прошли. Те же аккуратные деревеньки, костелы с высокими шпилями, ухоженные поля, сейчас покрытые рыхлым февральским снегом, тот же язык, с обилием шипящих и свистящих звуков, на котором говорило местное население — пока никаких различий не было, и казалось, впереди была Варшава, а не Данциг.

До поместья князей Понятовских по прикидкам Александра было около трех дней пути. Он хотел остановиться на ночлег в Мариенбурге, где по рассказам дяди также был дом, принадлежащий их семье, отдохнуть там пару дней, а потом поехать в Рейнфилд. Черкасский не возражал, ему было все равно, куда ехать, где ночевать и что делать. Тяжелое молчание, с которым сталкивался любой, кто оказывался рядом с князем более чем на пятнадцать минут, окутывало маленькую кавалькаду. Александр смирился с этим и надеялся, что отдохнув, его друг, наконец, выговорится, и ему станет легче.

Были уже сумерки, когда они подъехали к Мариенбургу, дорога вывела их прямо на центральную улицу города, которая заканчивалась у подножья высокого холма, нависшего над притоком Вислы. На холме стоял величественный замок, обнесенный двумя рядами кирпичных стен. На фоне уже почти потухшего неба он казался загадочным и жутковатым.

Дом Александра находился неподалеку, на другом берегу реки. Красивый трехэтажный особняк, построенный лет семьдесят назад в очаровательном стиле барокко, был богато украшен головами львов, щитами с гербом Понятовских и узорной лепниной, белеющей в зимних сумерках на фоне светло-голубых стен. Решетка чугунных витых ворот, отделяющая маленький сад особняка от дороги, была изнутри закрыта на большой замок.

— И как мы теперь туда попадем? — пробормотал Александр, слезая с коня около ворот, — придется перелезать.

Он отдал повод спешившемуся Сашке, а сам легко перелез по чугунным завитушкам и спрыгнул на брусчатку двора.

— Подождите меня здесь, пойду, найду слуг, — предупредил он спутников и отправился искать вход в дом.

Высокие дубовые двери центрального входа были намертво закрыты, и вообще, ни в одном из окошек дома не было видно света, он как будто вымер. Александр пошел в обход, пытаясь определить помещения, где есть живые души. Заднее крыльцо, выходящее в большой сад, сейчас засыпанный снегом, тоже было закрыто, и только к маленькой дверке одного из флигелей, выходящих в сад, вела дорожка, расчищенная в снегу. Туда граф и направился, надеясь, наконец, попасть в дом.

Он громко постучал в закрытую дверь флигеля и, на удивление быстро, ему открыл человек лет около сорока, с широким умным лицом, одетый в добротное домашнее платье.

— Что вам угодно, сударь? — спросил он по-польски.

— Я граф Василевский, племянник и наследник вашего хозяина князя Ксаверия, я и мой друг хотели бы войти в дом, — объяснил Александр и вопросительно посмотрел на поляка, не зная, понимает ли он русскую речь.

— Ваше сиятельство, я — ваш управляющий, пан Тадеуш Малевский, — почти без акцента ответил ему по-русски собеседник. — Добро пожаловать домой, сейчас я открою ворота и дом и распоряжусь об ужине и комнатах. Он зашел во флигель и вернулся в наброшенном плаще и с ключами. Через пару минут офицеры входили в двухсветный круглый вестибюль дома, а Сашка с паном Тадеушем отправились в конюшню, размещать на отдых лошадей.

— Здесь никто не жил, по крайней мере, лет десять, как мне говорил дядя, — объяснил другу Александр, — надеюсь, что здесь есть камин и найдется что-нибудь поесть, иначе я просто рухну от усталости и голода.

Друзья открыли первую попавшуюся дубовую дверь, выходившую в вестибюль с мраморным полом в белую и черную клетку, и вошли в большую темную комнату, уставленную мебелью в парусиновых чехлах. Старые портреты на стенах и черное жерло огромного мраморного камина придавали комнате таинственный вид.

С зажженным канделябром в руках в комнату вошел пан Тадеуш и принялся зажигать свечи в парных подсвечниках на камине и в двух жирандолях, стоящих в противоположных углах комнаты. Молодой человек в черной ливрее, как видно, наспех надетой поверх вышитой малороссийской рубашки, робко вошел за ним с охапкой дров и начал разжигать огонь в камине.

— Ваше сиятельство, думаю, минут через двадцать подадут легкий ужин. А пока не угодно ли выпить с дороги? — предложил управляющий и подошел к резному шкафу, ножки которого были украшены бронзовыми ангелочками. Открыв ключом, висевшим у него на цепочке, стеклянную дверь в частом деревянном переплете, пан Тадеуш вынул серебряный поднос, поставил на него два старинных бокала с вензелем деда Александра и несколько графинов с гранеными пробками.

— А что есть? — поинтересовался Александр и с любопытством уставился на графины. Выпить очень хотелось.

— У нас есть французский коньяк, ведь французы стояли здесь до декабря прошлого года, есть анисовая водка, есть малиновая настойка, — перечислил управляющий.

— Наливайте нам коньяк, и побольше, мы очень устали, — выбрал Александр и, упав в кресло, затянутое парусиной, вытянул ноги.

Пан Тадеуш поставил перед ним бокал, до краев наполненный душистой красно-коричневой жидкостью, и по спине Александра прошел озноб сладостного предвкушения. Он взял бокал и сделал большой глоток. Коньяк был превосходным, огненная дорожка побежала по горлу графа и отдалась приятным теплом в желудке.

— Отлично, это — то, что нам нужно. Благодарю вас, пан Тадеуш. Мой друг, светлейший князь Черкасский, тоже по достоинству оценит именно такой объем этого прекрасного напитка.

Управляющий налил до краев второй бокал и передал его князю Алексею. Тот поблагодарил и одним глотком отпил половину. В комнату вошла молодая блондинка в черном платье и фартуке и, опустив глаза, что-то спросила у управляющего по-польски.

— Пани Ванда интересуется, где сервировать ужин, здесь или в столовой? — перевел управляющий слова девушки.

— В столовой. Нам нужно по комнате на пару дней и одну комнату для слуги князя, — попросил Александр, вспомнив о том, что он хозяин и обязан с комфортом устроить своих гостей.

Пан Тадеуш поклонился и вышел вместе с горничной, друзья остались одни. Черкасский сидел в кресле, закрыв глаза и потягивая коньяк из почти опустевшего бокала, а Александр встал и прошелся по комнате, которая теперь была ярко освещена. Он понял, что они находятся в большой гостиной, три высоких окна которой выходят на мощеный двор. Мебель была от него скрыта чехлами, но тяжелые бархатные темно-зеленые портьеры, два парных персидских ковра с тонким бежевым орнаментом на ярком зеленом фоне, обивка стен из плотного сине-зеленого шелка, расшитого крупными золотистыми цветами — все говорило о богатстве семьи и вкусах прошлого века. Большой портрет высокого красавца в напудренном белом парике, в шелковом зеленом камзоле с широкими обшлагами рукавов и в серебристом парчовом жилете, занимавший почти полностью стену над камином, завершал убранство этого богатого, но давно не обновлявшегося интерьера.

Вдруг странная мысль пришла в голову графа: ему показалось, что он смотрит на себя, наряженного в маскарадный костюм. Он тряхнул головой и, подойдя к портрету, высоко поднял канделябр, взятый с камина. Портрет заиграл яркими красками и Александру как будто подмигнули ярко-зеленые глаза его двойника.

— Боже мой, — громко воскликнул молодой человек, и князь, до этого молча сидевший с закрытыми глазами, встрепенулся и встал.

— Что случилось? — удивился он и непонимающе уставился на друга.

— Посмотри, мне чудится, или это — я? — граф высоко поднял канделябр, освещая портрет, и встал в ту же позу, что и человек на картине.

— Вот это да! — изумился Черкасский, — да разве такое сходство бывает?

— Значит, бывает, — признал Александр и в задумчивости поставил светильник на место, — дядя говорил мне, что я похож на деда Игнатия Понятовского, но чтобы до такой степени — я этого не ожидал.

Пан Тадеуш распахнул двери в противоположной стене комнаты, и они увидели ярко освещенную столовую, где мебель была уже освобождена от чехлов и мягко поблескивала натертыми воском боками, играла инкрустациями на дверцах шкафов и тонкими оттенками старой бронзы. На взгляд Александра, фарфоровый сервиз, стоящий на столе, явно был сделан в Германии, а столовое серебро с вензелями Понятовских, скорее всего, было французским.

— Прошу к столу, — пригласил пан Тадеуш и дал знак белокурой служанке.

Она принесла большой поднос и начала расставлять на столе блюдо с холодным мясом, домашние соленья, мягкий козий сыр и подогретый в печи белый хлеб.

— Сейчас на кухне жарят утку с картофелем, потом подадут чай и пирог, — доложил поляк и осведомился: — Вы желаете, чтобы вам прислуживали, или мне принести графины с коньяком сюда?

— Несите сюда, и никого не нужно. Мы солдаты и сами о себе позаботимся, — решил граф. Ему никого не хотелось видеть, а хотелось посидеть с другом за столом и немного расслабиться.

Управляющий отдал приказание по-польски, и молодая женщина вышла из комнаты, притворив за собой дверь. Пан Тадеуш вернулся, неся два больших квадратных графина с коньком.

— Еще что-нибудь угодно вашему сиятельству? — осведомился он, гладя на Александра.

— Да, расскажите мне, кто изображен на этих семейных портретах, — граф обвел взглядом стены столовой и указал в проем двери на большой портрет в гостиной.

— В гостиной висит большой портрет вашего деда, князя Игнатия Понятовского, он написан перед его свадьбой с вашей бабушкой графиней Авророй Скавронской. А это — портрет вашей матушки, княжны Марии, который ваш дед заказал к ее шестнадцатому дню рождения, — поверенный подошел к небольшому полотну в богатой резной раме, изображавшему полную жизни прелестную златокудрую девушку с блестящими зелеными глазами.

— А на этой миниатюре вашей матушке всего год, — пан Тадеуш указал на изящный медальон без крышки, закрепленный на красивой серебряной подставке, стоящей на камине. Рядом стояла другая миниатюра, немного больше размером.

— Вот это — портрет племянницы вашей матушки графини Скавронской, урожденной Энгельгард, с дочерьми, — управляющий остановился около небольшого, чуть больше мужской ладони, овального портрета в гладкой золотой рамке.

На фоне летнего парка очаровательная голубоглазая молодая женщина со светло-русыми волосами, нежно улыбаясь, обнимала двух похожих на нее девочек в одинаковых белых платьях с розовыми бутонами на корсаже. Александр подошел поближе, чтобы разглядеть ангельские лица девочек.

— Кстати, ваше сиятельство, на днях сюда прислали из Вены письмо от княгини Багратион — она одна из двух дочерей графини Скавронской, изображенных на портрете. Дама пишет, что этот портрет очень дорог им с сестрой, а ее отец когда-то подарил миниатюру вашей бабушке без согласия ее матери. Теперь княгиня просит вернуть потрет ей, или предлагает выкупить его за любые деньги.

— Ничего мы продавать не будем. Но если дама просит, мужчина не может устоять, — засмеялся Александр и уточнил: — Княгиня сообщила свой адрес?

— Да, она живет в Вене, — подтвердил пан Тадеуш, нашел в ящике шкафа письмо и протянул его хозяину.

— Хорошо, уезжая, мы возьмем портрет и письмо с собой, и, пожалуй, я возьму и медальон с моей матушкой в детстве. Напомните мне об этом.

Александр сел за стол, где уже сидел его друг, налил им обоим по большому бокалу коньяку и протянул князю.

— Предлагаю сегодня напиться.

— Я согласен, — кивнул Черкасский и, отхлебнув половину бокала, добавил: — Это как раз то, чего я больше всего хочу.

Управляющий поклонился и оставил молодых людей одних. Они быстро справились с принесенными закусками, а потом с уткой и пирогом. Коньяк еще оставался во втором графине, когда друзья перебрались к камину, жарко пылавшему в гостиной, и удобно вытянув ноги, устроились в креслах, закрытых парусиной.

— Спасибо, что ты привез меня сюда, — тихо сказал Алексей. Он сидел с закрытыми глазами, откинувшись на спинку кресла, — я думаю, еще пару дней, и я застрелил бы своего командира, и тогда бы меня повесили, а так, благодаря тебе, я остался жив.

— Я думал, что ты этого не осознаешь, — удивленно заметил граф.

— У меня испортился характер, но я не поглупел, — с грустью ответил Черкасский. — Ты знаешь, я ведь никогда не рассказывал, что же случилось со мной, но если ты не против, я хочу рассказать тебе все сейчас.

— Конечно, говори, — с готовностью отозвался Александр.

— Чуть больше года назад я женился на прекрасной девушке, красивой, нежной и очень молодой, ей было всего семнадцать лет, — по-прежнему не открывая глаз, начал свой рассказ Алексей. — Все ее родные умерли за очень короткий срок и, женившись, я стал наследником не только состояния, но и титула ее древнего рода. Мы обвенчались за день до смерти ее отца, и моя жена очень тяжело выходила из трагических переживаний. Я терпеливо ждал, а пока жил рядом с ней, я понял, какой чудесный подарок послал мне Бог, и впервые в жизни полюбил. Я так ждал ее, так надеялся на взаимность, но в это время мне подбросили анонимное письмо, где мою жену обвинили в неверности и устроили так, что я в это поверил. Я очень жестоко обошелся с ней, обвинив в измене, а с ее предполагаемым любовником дрался на дуэли, но пулю получил не от него, а в спину — от тех людей, которые добивались нашего с женой разрыва.

Князь замолчал, мучительная гримаса исказила его лицо, но он продолжил:

— Пока я выздоравливал, моя бедная Катя, не дождавшись от меня покаяния, уехала сначала в Санкт-Петербург, а потом в Лондон, чтобы спокойно вырастить нашего ребенка, которого она к тому времени уже ждала. За это время я выяснил, что трое французских авантюристов пытались прикарманить ее наследство, по очереди убирая всех претендентов на него, они и подкинули нам письма, а потом стреляли в меня. Одного из негодяев даже арестовали, но когда я собрался выехать в Лондон к жене, мне сообщили, что корабль, на котором она плыла, потоплен французами… — Алексей сжал голову руками, из-под его закрытых век текли слезы. — Ты понимаешь, ведь я не успел попросить у нее прощения, а теперь уже никогда не смогу этого сделать.

Потрясенный Александр смотрел на друга, который беззвучно плакал, закрыв глаза. История была так трагична, что даже слова утешения казались неуместными. Он просто налил еще один бокал коньяка и вложил в руку князя. Так, молча, они просидели, пока графин не опустел. Потом Александр пошел разыскивать спальни, которые им приготовили, и увидел у лестницы пана Тадеуша, ожидавшего хозяина, чтобы показать ему комнаты. Граф быстро освоился в доме и, отправив управляющего спать, вернулся за Алексеем. Молча дошли они до спален на втором этаже и разошлись на ночь.

Александр долго не мог заснуть, вспоминая так поразивший его рассказ друга, и постепенно его мысли переключились на него самого. Он помолвлен, но не знает, где искать свою невесту, ничего кроме имени и фамилии она о себе не рассказала, и теперь ясно, что она так и не доехала до Санкт-Петербурга, и непонятно, жива ли она вообще. Ситуация была очень грустной, и Александр закрыл глаза, решив не думать о плохом.

Он дал слово, значит, должен жениться только на Елене — или не жениться вообще. Дядя, конечно, будет в ужасе, но что делать, нужно надеяться, что старик поймет единственного родственника. С этой мыслью граф уснул, и ему в который раз приснились жаркие объятия на теплой лежанке русской печи и горячее тело, прижимающееся к нему.

На утро их ждали ванна и горячий завтрак, а потом друзья отправились осматривать замок, мимо которого проезжали вчера вечером. Французский гарнизон покинул его в декабре прошлого года и отправился в Данциг, где теперь и сидел в осаде, организованной казаками атамана Платова. Друзья посмотрели собор, крепостные стены и укрепления, построенные еще тевтонскими рыцарями, а потом прошлись по городу, выстроенному вокруг замка. Александр подумал, что тут неплохое местечко, если тихо жить с семьей, но побоялся высказать свое мнение вслух, чтобы не потревожить князя.

Они прожили в Мариенбурге три дня, как и собирались, а потом на отдохнувших лошадях поехали в Рейнфилд. Имение в двадцати верстах от Данцига не пострадало ни от войны, ни от осады города, что очень обрадовало Александра. Большой княжеский дворец, напоминающий увеличенную копию дядиного дома в поместье Табор, встретил гостей закрытыми ставнями. Так же, как и в городе, Александру пришлось искать управляющего. Им оказался старый немец, худой, одетый во все черное, Франц Шиллер, он открыл им дом и вызвал прислугу.

Разместив гостей и накормив их обедом, управляющий дал молодому хозяину отчет об имении. Дела шли хорошо, поместье сохранило весь скот, а урожай прошлого года выдался замечательный и дал большой доход.

— Если война минует имение, как было до этого, то, дай Бог, доходы еще увеличатся за счет роста цен на хлеб и на мясо, которые повысились из-за войны, — предположил герр Шиллер.

Управляющий так сиял, что Александр не понял, отдает ли старый немец себе отчет в том, что, по крайней мере, неприлично радоваться чужим бедам, наступившим из-за войны. Но потом решил не заострять на этом внимания, а отнести поведение управляющего на счет служебного рвения и преданности дяде.

Друзья пробыли в имении неделю, отоспались, поели жирной немецкой еды, которую готовила жена управляющего Берта, и начали собираться в полк. Они выехали на юг и через неделю были в Берлине, где уже несколько дней стояли русские полки. Александр радовался, что после той ночи, когда его друг плакал, рассказывая ему о гибели жены, тот больше не был так ужасно мрачен, а начал разговаривать и интересоваться окружающим миром.

Наполеон проявил чудеса организационного таланта и поставил под ружье все оставшееся мужское население Франции. Он, не имея ни кавалерии, ни артиллерии, потерянных в снегах России, с отчаянием безумца, не признающего своих ошибок, шел навстречу русским войскам, пытаясь задержать их в Германии.

Судьба сделала французам последний подарок: в апреле на марше умер фельдмаршал Кутузов. Потеря была невосполнимой. Но нужно было воевать дальше, и император Александр назначил новым главнокомандующим объединенной армией генерала Витгенштейна.

Выбор оказался неудачным. Храбрый боевой генерал, не привыкший быть царедворцем, растерялся от присутствия в войсках своего государя и прусского короля. Он ожидал каких-то дополнительных указаний от августейших особ, в то время когда те ждали от него принятия решений. Через три недели после смерти Кутузова новый главнокомандующий проиграл Наполеону первое сражение, данное объединенными войсками под Лютценом, маленьким городком в двадцати километрах от Лейпцига.

Только отсутствие у французов конницы не позволило им закрепить успех, а русским войскам довольно организованно отойти к Дрездену, а храбрость полков Милорадовича, сражавшихся с французами в арьергардных боях, заставила Наполеона остановиться на завоеванных рубежах.

— Скажи, Алексей, что же позволяет Наполеону одерживать все эти победы? Ведь прошлой зимой он был совершенно уничтожен! Нет, он, как птица Феникс, восстает из пепла и снова наносит нам поражение! — Спросил друга Александр. Оба адъютанта Милорадовича замыкали строй драгун, час назад остановивших наступление французов, а теперь под покровом ночи отходивших за основными войсками на Дрезден.

— Тебя ведь в юности учили фехтовать? — спросил друга Черкасский.

— Конечно, — удивился Александр.

— Тогда, представь себе, что ты с тонкой гибкой шпагой стал в позицию и готов драться по правилам с таким же, как ты, противником, а вместо этого против тебя выходит казак с острой саблей, не знающий никаких правил, и дерущийся так, как ему на ум взбредет. Со всего размаха перерубает он твою тонкую шпагу, а потом забегает сзади и сносит тебе голову, — объяснил Алексей и задумчиво посмотрел на друга. — Мне кажется, что Наполеон ведет себя именно так: он сам придумывает себе правила войны, но нужно признать, что у него молниеносный ум и гениальное военное чутье, чего, скорее всего, пока нет у наших командиров.

— Наверное, ты прав, — согласился граф, — я, честно говоря, не думал, что он с новобранцами, без конницы и артиллерии сможет побеждать.

Отряд подъехал к биваку, драгуны стали располагаться на ночлег, и друзья решили остаться с ними, а к командиру присоединиться утром.

Три недели спустя на востоке Саксонии объединенная армия дала еще одно сражение французским войскам, которое тоже проиграла. Армия-победительница, разгромившая Наполеона полгода назад, терпела второе поражение подряд, и герои двенадцатого года чувствовали себя оскорбленными.

Генерал Милорадович мерил шагами большую гостиную в доме сельского пастора, который его штаб занял накануне вечером.

— Я не могу этого допустить — слава русской армии, завоеванная кровью наших солдат и усилиями покойного Кутузова, лежит в пыли через месяц после его смерти! — возмущался Михаил Андреевич. — Я должен поехать к Витгенштейну и поговорить с ним. Беру с собой только Черкасского. Василевский и Миних, вы остаетесь в полку.

Генерал вышел, за ним поспешил Алексей. Они ускакали через несколько минут и отсутствовали почти до вечера. Уже смеркалось, когда знаменитый вороной генерала застучал копытами у крыльца дома, где ожидали молодые адъютанты. Уставший Милорадович вошел в комнату.

— Идите спать, вам князь расскажет все, что вы хотите знать, — велел генерал и, не останавливаясь, прошел в маленькую комнату, отведенную ему для спальни.

— Я все расскажу, только пойдемте отсюда, не будем ему мешать, — попросил Алексей, стоя в дверях. Увидев, что друзья встали и отправились за ним, князь поднялся на второй этаж, где они втроем заняли для ночлега большую спальню хозяина дома.

— Я такого никогда не видел, и дай Бог мне больше никогда такого не увидеть, — начал Черкасский, вспоминая визит к командующему. — Мы приехали в штаб, и Милорадович сразу прошел к Витгенштейну, я хотел войти за ним, но остановился возле двери, как что-то меня толкнуло, так что, слава Богу, они не подозревали о моем присутствии. Наш генерал обратился к командующему со словами:

— Зная благородный образ ваших мыслей, я намерен с вами объясниться откровенно. Беспорядки в армии умножаются ежедневно, все на вас ропщут, благо Отечества требует, чтобы на ваше место назначили другого главнокомандующего.

— Боже мой, неужели так и сказал? — изумился Александр, — поверить не могу, что главнокомандующему можно сказать такую вещь. И что Витгенштейн ответил?

— Я думал, что после этого будет скандал, — продолжил князь, — но командующий помолчал и спокойно сказал:

— Вы старше меня, и я охотно буду служить под вашим начальством или другого генерала, кого император определит на мое место.

Друзья еще долго обсуждали сложившуюся ситуацию и пришли к выводу, что скорее всего, главнокомандующим станет опять Барклай-де-Толли. Они не ошиблись: два дня спустя император Александр подписал указ о его назначении, еще через несколько дней генерал Милорадович был возведен в графское достоинство. Спустя неделю с Наполеоном подписали перемирие на два месяца.

Русский император проявил все свои дипломатические способности, его посланцы во всех европейских столицах уговаривали государей присоединиться к антифранцузской коалиции, и его старания увенчались успехом. Сначала к коалиции присоединилась Швеция, возглавляемая бывшим маршалом Наполеона Бернадотом, жена которого, принцесса Дезире, жила в это время в Париже в кругу семьи Бонапартов, а потом и Австрия во главе с тестем императора, отцом его обожаемой молодой жены Марии-Луизы.

Но Наполеон, уже давно уверовавший в свою непобедимость, сражался отчаянно. В августе он нанес новое поражение силам союзников под Дрезденом, но в тот же день два его корпуса были разбиты русскими войсками, что свело на нет эту последнюю победу французов. Вся логика войны подталкивала стороны к генеральному сражению, которое и произошло в октябре под Лейпцигом.

Молодые адъютанты стояли на холме позади своего командира, наблюдая за ходом начавшейся битвы. Пока конница Милорадовича находилась в резерве. Все в строю говорили, что император Александр взял на себя командование русскими войсками, сам выбрал позицию, и теперь руководит боем.

— Я думаю, что это — звездный час нашего императора, — Милорадович раскурил трубку и добавил:

— Он оказался достойным учеником Кутузова.

Верховой с приказом императора подскакал к генералу и протянул конверт.

— К бою! — крикнул Михаил Андреевич, прочитав приказ. Он выхватил саблю, дал шпоры коню и первым рванулся впереди своих полков навстречу лавине французов. Адъютанты старались не отстать, но Алексей Черкасский летел, пригнувшись к шее своего коня в самый центр французского каре, как будто специально подставляя голову под пули. Смятая лавиной русской конницы, атака французов в очередной раз захлебнулась, и Милорадович опять отвел свои полки на исходные позиции.

— Алексей, ты совсем отчаянным стал, — осторожно заметил другу граф, когда полк вернулся в резерв.

Князь посмотрел в глаза Александра, понял, что тот знает о его попытках найти смерть в бою, но не захотел говорить об этом, перевел разговор на другую тему.

— Ты знаешь, как назвал сегодня генерал Милорадович наше сражение? «Битва народов», — Черкасский улыбнулся одними губами и добавил: — Действительно, сейчас здесь не меньше полумиллиона человек.

Милорадович отвлек своих адъютантов, позвав Алексея. Он показал на всадника с белым флагом, поскакавшего к холму, где за ходом битвы наблюдали русский и австрийский императоры и прусский король, велев адъютанту скакать к государю за распоряжениями. Черкасский вернулся через полчаса с известием от императора Александра, что перемирия не будет, и что его самого царь, друживший с ним с детства, утром забирает в свою свиту.

На рассвете в полках Милорадовича узнали, что Наполеон под покровом темноты отступил к Лейпцигу и теперь ждал армии союзников на укрепленной позиции перед городом. Это действительно был звездный час русского императора: он руководил действиями всей союзной армии. Французы откатывались к городу, наконец, их сопротивление было сломлено, и русские полки вошли в Лейпциг. Блестящая победа переломила ход кампании, Наполеон отступил к границам Франции и через две недели перешел Рейн, оставив Германию.

Во Франкфурте-на-Майне, где штаб-квартира русских войск расположилась на три месяца, молодые офицеры отдыхали. Так же, как когда-то в Вильно, местные помещики, богатые горожане, вельможи, приехавшие в свите трех государей, давали званые обеды, приемы, даже балы, и Александр с Иваном Минихом с удовольствием их посещали. Образ Елены постепенно стал бледнеть, тая в грустной дымке воспоминаний, граф уже не так остро переживал свою странную помолвку и потерю невесты и снова начал заглядываться на красивых женщин. Одно молодой человек знал твердо: что он не вправе жениться, поскольку дал слово Елене.

Немецкие красавицы оказались особами достаточно доступными, а прекрасный, как античный бог, зеленоглазый граф Василевский пользовался у них неизменным успехом, поэтому Александр не скучал и даже не заметил, как пролетело время, отдохнувшая объединенная армия подтянула резервы, собралась с силами и приготовилась к последнему сражению. Ровно через год после переправы через Неман русские войска перешли Рейн и вступили на территорию Франции.

Наполеон встретил авангард русской армии почти на границе — на северо-востоке Франции, напал на него и даже заставил союзников отступать. Но Бонапарт все равно был уже обречен, его противники оказались хорошими учениками. Так же, как великий Кутузов обошел французов под Москвой, так теперь император Александр, воспользовавшись тем, что Наполеон завяз в боях достаточно далеко от Парижа, основными силами союзной армии сделал крюк и направился на Париж. Брат императора Жозеф Бонапарт, возглавлявший оборону столицы, на предложение сдаться ответил категорическим отказом. Тогда кавалерия союзников смяла и изрубила пешие французские полки, остатки французской армии отступили в город. Младший Бонапарт бежал из столицы, и французские войска капитулировали. Утром девятнадцатого марта 1814 года император Александр торжественно въехал в Париж в сопровождении австрийского императора и прусского короля во главе стотысячной армии.

Спустя несколько дней Наполеон отрекся от престола. Князь Талейран, давно игравший на руку Бурбонам, договорился с победителями о восстановление монархии. Месяц спустя Наполеон отбыл на остров Эльба, оставленный ему во владение союзниками, а в Париж в сопровождении большой свиты эмигрантов въехал брат казненного французского короля граф Прованский, принявший из рук победителей корону Франции под именем Людовика ХVIII.

Но солдат и офицеров русской армии большая политика не волновала, это было самое счастливое время для этих, в большинстве своем молодых людей. Теперь они были спасителями Европы, женщины бросались им на шею, мужчины перед ними преклонялись. Пьяный воздух Парижа закружил и графа Василевского. Он не особенно обращал внимание на высокую политику, и окунулся в водоворот удовольствий — танцуя, ухаживая за женщинами и соблазняя их.

Летом, проводив Черкасского, уехавшего в Лондон к живущей там сестре императора великой княгине Екатерине Павловне, Александр лежал в своей комнате в большом трехэтажном доме, занятом русскими офицерами из частей Милорадовича. Через открытую дверь он услышал веселый рассказ одного из товарищей, в котором мелькнуло имя княгини Багратион:

— Мне говорили, что ее в Вене звали «белая кошка», потому что она всегда одевается только в белый тончайший муслин, через который просвечивает ее божественное тело. Так вот, это — правда: вчера на приеме у князя Талейрана, куда я приехал с нашим командиром, я убедился в этом сам, так и есть — с ума можно сойти, до чего это возбуждает! Она живет в Тюильри, вместе со свитой императора Александра и, говорят, пользуется его особой благосклонностью.

Александр не стал слушать дальше, а полез в шкаф, где были сложены его вещи. Там между голенищами новых сапог он обнаружил портрет, завернутый в белый холст. Развернув его, он посмотрел на прелестные лица двух девочек, гадая, которая из них теперь одевается в белый муслин и служит предметом сплетен всей Европы.

Быстро одевшись в новый мундир, граф поехал в Тюильри, в надежде, что друг не ошибся и княгиня Багратион действительно живет там. Ему повезло: один из замотанных делами чиновников в темно-зеленом мундире министерства иностранных дел сказал ему, что княгиня живет вместе с другими одинокими дамами на втором этаже, и указал направление. Еще через четверть часа Александр постучал в украшенную позолотой белую дверь, за которой, предположительно, должна была жить прекрасная княгиня Екатерина.

Мягкий голос пригласил посетителя войти, он заглянул в комнату и увидел прелестное белокурое существо с нежным взглядом больших, голубых глаз и лицом маленькой девочки. Она как две капли воды походила на свою мать, портрет которой Александр держал сейчас под мышкой.

— Что вам угодно сударь? — красавица подняла на него свои чудесные глаза и улыбнулась.

— Я принес вам кое-что, сударыня, надеюсь, что оно вас обрадует, — сообщил Александр и протянул женщине портрет, — мне кажется, мы с вами какая-то дальняя родня. Я граф Василевский, а моя бабушка, княгиня Аврора, была сестрой вашего отца.

— О Боже! — княгиня всплеснула руками и возбужденно добавила: — Какая радость, ведь это единственный портрет, где мы с сестрой обе стоим рядом с матушкой. Спасибо, вы сделали меня бесконечно счастливой!

Красавица бросилась Александру на шею и принялась его жарко целовать, прижимаясь к молодому человеку роскошным телом. Граф на мгновение опешил, но, в душе смеясь над всем комизмом ситуации, тоже крепко обнял женщину и начал отвечать на ее поцелуи. Через час он понял, почему красавицу Багратион зовут «белой кошкой»: она была необыкновенно чувственна и не пропускала ни одного мужчину, который ее заинтересовал. А кавалергард-холостяк граф Василевский был не только любопытным объектом для обольщения, он был еще и очень выгодной партией для молодой вдовы — поэтому «белая кошка» выпустила коготки и поймала добычу в сети. Скоро Александр стал официальным любовником княгини Багратион, она всюду таскала его за собой, демонстрируя разноплеменной публике, собравшейся в Париже. Он же не возражал, находя отношения с ней очень забавными и возбуждающими.

Они были очень довольны друг другом. Александр считал, что баснословно богатая внучатая племянница светлейшего князя Потемкина, бывшего не только любящим дядей, но и любовником ее матери и поэтому оставившего девочкам Скавронским огромное наследство, не нуждается ни в его состоянии, ни в его титуле. А прекрасная Екатерина до поры помалкивала, затягивая богатого графа Василевского в сладкие сети — все объяснения откладывая на потом. Париж им в этом помогал, заставляя забыть обо всем и наслаждаться яркими радостями страсти.

Глава 12

В Париже вновь царили Бурбоны. Жители французской столицы начинали привыкать к новым реалиям. Великая империя «маленького капрала» ушла в прошлое, а на ее руинах воссоздавали свое королевство ничему не научившиеся, а только озлобившиеся в изгнании уставший слабохарактерный вдовец и его жадная и амбициозная родня.

В начале июня 1814 года к красивому дому на улице Савой, двадцать лет назад принадлежавшему большой и богатой графской семье, подъехал элегантный экипаж, запряженный парой серых в яблоках коней. Высокий мужчина не первой молодости, одетый с иголочки, вошел в вестибюль и сообщил лакею:

— Скажите свой хозяйке, что ее ждет барон де Виларден и что у него мало времени, — распорядился он и, не спрашивая разрешения, направился по коридору в гостиную.

Войдя, он опустился на диван и с любопытством начал осматриваться. Обстановка комнаты была кричаще роскошной. Позолоченные капители колонн, темно-красный шелк с вытканными золотом королевскими лилиями на стенах и массивная роскошная мебель красного дерева, инкрустированная позолоченной бронзой, скорее подошли бы дворцу, чем городскому дому. Оглядев комнату, мужчина хмыкнул и, развалившись, приготовился ждать владелицу этой помпезной роскоши.

Расчет гостя, видимо, оказался верным, и спустя пять минут после его прихода в дверях зашуршало черное шелковое платье, и в комнату вошла высокая худая женщина с пронзительным взглядом жестких черных глаз. Когда-то черные волосы женщины теперь были обильно пробиты сединой, на худых щеках заметными бороздами змеились морщины, но все еще было видно, что когда-то она была очень красива грубоватой, но яркой красотой.

— Приветствую тебя, партнерша, — весело произнес гость, не поднимаясь с дивана, — богато живешь. Надеюсь, мои деньги ты не спустила на эту королевскую роскошь? У бедняги Гренвиля, который жил в этом доме до тебя, обстановка была гораздо скромнее.

— Я честно заработала средства, на которые купила и обставила этот дом, — спокойно ответила дама, — и твои деньги тоже целы. Все указания, которые ваше сиятельство изволили передать из Лондона, я выполнила. Твоя доля вложена в дома, золото и драгоценности.

Увидев, что дама сердится, мужчина пошел на попятную, он поднялся, расплылся в любезной улыбке и направился к женщине с распростертыми объятьями.

— Франсуаза, ты разучилась понимать шутки? Не узнаю мадемуазель Триоле, — гость обнял даму и расцеловал ее в обе щеки.

— Баронесса де Обри, — поправила мужчину хозяйка. — Тебя слишком долго не было в Париже, и ты не знаешь, что я — почтенная титулованная вдова.

— Конечно, я в этом не сомневаюсь, — повинился гость, — но, может быть, ты сменишь гнев на милость, предложишь мне чашку кофе и расскажешь о наших делах?

Франсуаза недовольно поджала губы и, выдержав демонстративную паузу, позвонила и велела вошедшей горничной принести кофе для нее и барона. Она уселась в кресло и жестом королевы пригласила сесть своего гостя.

— Прошу садиться. Пока нам приготовят кофе, я могу рассказать о наших совместных делах.

— Пожалуйста, будь добра, сообщи уж мне, наконец, где мои деньги, — саркастически заметил ее собеседник, усаживаясь на прежнее место.

Женщина вытащила из черного ридикюля, висящего на ее запястье, записную книжку в затертом кожаном переплете и открыла первые страницы.

— Позволь напомнить, что мы работаем вместе уже более тридцати лет, — начала она, — и все три наши заведения мы купили в равных долях. После твоего отъезда в Лондон я вкладывала всю прибыль от заведений в ссудное дело, давая деньги в рост, хотя считала, что это неразумно. В Париже заведений не хватает, и вполне можно было бы купить еще два-три дома терпимости, но ты не давал на это согласия, и я подчинилась.

— Дорогая Франсуаза, я покупаю только то, что могу контролировать сам, а из Лондона это было невозможно. Поэтому ростовщичество было на тот момент самым подходящим для нашей маленькой компании занятием, — парировал собеседник.

— Ну что ж, тебе виднее. Я тоже не жалуюсь. Наш доход от заведений и ссудного дела записан у меня по годам, я дам подробный отчет, но он никогда не был ниже пятисот тысяч франков в год. В соответствии с твоими указаниями, часть твоей доли прибыли я вложила в три доходных дома на левом берегу Сены. В золоте у тебя лежит миллион триста тысяч франков и около трех миллионов сохранено в драгоценностях. Если ты позволишь мне выкупить твою долю в наших заведениях, я готова заплатить еще два миллиона золотом.

Барон прищурился и, сложив длинные пальцы, начал в раздумье постукивать ими. Франсуаза ждала его решения. Тут горничная принесла поднос с двумя чашками и кофейником, на фарфоровой тарелке лежало два теплых круассана. Барон усмехнулся, отметив, что его партнерша по-прежнему скупа. Служанка налила кофе в чашки и поклонившись ушла. Барон сделал большой глоток густого обжигающего напитка и, наконец, заговорил:

— Возможно, я и соглашусь, а возможно — нет. Все будет зависеть от тебя, дорогая Франсуаза. Мне нужна помощь в одном деле. Ты помнишь моего кузена, маркиза де Сент-Этьен?

— Насколько я помню, ты был удовлетворен тем, как я справилась с той задачей, что ты мне поставил. Монах, которого я наняла, исправно поил мальчишку теми травами, что я передавала. Мы просто не успели, монастырь разгромила чернь, а паренек исчез, — занервничала баронесса.

— Но ты обещала мне, что у маркиза никогда не будет потомства.

— У него не могло быть детей!

— Тем не менее, маркиз женился на русской княжне, и у него родилась дочь. Крестный девочки — сам Талейран. Сейчас, когда в его руках сосредоточена вся власть в стране, будет очень сложно спорить с этим старым негодяем.

— Тебе опасно с ним спорить, ведь, насколько я помню, у него есть компрометирующие тебя бумаги, — с притворным сочувствием заметила мадам де Обри.

— Вот видишь, дорогая, какая у тебя хорошая память, а своих обещаний не помнишь.

— Я все помню. Та доза трав, которые выпил этот юноша, исключала возможность иметь потомство. Если у него родилась дочь, то этот ребенок от другого мужчины, — твердо ответила женщина. — Я тридцать лет стерилизую и женщин, и мужчин. Я знаю, что делаю.

— Охотно верю, я тоже думаю, что в этом странном браке не все чисто. Но Наполеон отдал новой маркизе не только состояние ее мужа, но и имущество еще пяти моих теток, которое должно было отойти мне. Молодой маркизе покровительствует Талейран, а это — серьезный противник. Я, конечно, пойду к королю, буду оспаривать передачу этого имущества, но должен подстраховаться. И маркиза, и девчонка должны будут исчезнуть. Но все нужно сделать так, чтобы комар носа не подточил.

— Что же ты хочешь от меня? — насторожилась Франсуаза.

— Как поживает твоя дочь? — осведомился барон.

— Причем здесь Мири-Элен? — испугалась женщина.

— Она больше не работает на министра полиции?

— Она давно не работает на Фуше. Она вышла замуж за русского князя и родила мне внука. Сейчас она в нашем доме в Дижоне. Ты знаешь, что там, в монастыре, похоронена моя сестра. Вот я десять лет назад и купила дом в этом городе, чтобы быть поближе к родной могилке. — Баронесса промокнула платочком глаза и вздохнула.

— Как трогательно, Франсуаза, но я еще не забыл, откуда ты взяла деньги на наш первый с тобой совместный бордель — ты тогда обобрала свою сестру до нитки. Так ты говоришь, что твоя дочь теперь русская княгиня? Тем лучше, значит, сойдет за маркизу де Сент-Этьен. Я хочу убрать мать и дочь, а потом подходящая женщина должна с месяц изображать маркизу, которая оплакивает своего умершего ребенка. Люди должны видеть, что она помешалась от горя, и когда на берегу реки найдут ее одежду и прощальную записку, никто не удивится.

— Моя дочь теперь — светлейшая княгиня Черкасская, а мой внук — светлейший князь. Мари-Элен не будет участвовать ни в чем противозаконном! — возмутилась мадам де Обри.

— Как интересно — нынешняя маркиза де Сент-Этьен в девичестве была светлейшей княжной Черкасской… Вы с ней не родственницы? — поинтересовался де Виларден.

— Одна из племянниц моего зятя уехала с французским офицером, но я не знала, что она стала маркизой де Сент-Этьен, — задумчиво протянула Франсуаза.

Она опустила глаза, что-то обдумывая, потом посмотрела на собеседника и двусмысленно улыбнувшись, спросила:

— Ты так и не женился?

— Нет, — кратко ответил де Виларден. — А в чем дело?

— Я думаю, что мы с дочерью сможем помочь тебе с взаимной выгодой для нашего общего дела, — объявила баронесса. — Я помогу тебе, а ты — мне.

— О чем ты? — насторожился ее собеседник.

— Моя дочь будет тебе помогать в выполнении твоего плана, ты даже женишься на мнимой маркизе де Сент-Этьен, и получишь ее состояние, которое причитается ей в России: триста пятьдесят тысяч золотых рублей. Как только ты получишь деньги, маркиза покончит с собой и исчезнет. А ты женишься на моей дочери — светлейшей княгине Черкасской и завещаешь ей свою долю наших совместных заведений. Я дам за дочерью большое приданое, ты не прогадаешь. Претендовать на твое тело она тоже не будет, ты даже сможешь открыто жить со своими любовниками. Наследник у нее уже есть.

— Насколько я понял, Мари-Элен пока не вдова? — удивился барон.

— Ее муж стар и находится в бегах, преследуемый своим царем. Это — уже моя задача, чтобы дочь стала свободной к тому времени, как ты получишь деньги из России.

— Да, ты не изменилась, дорогая Франсуаза, — ухмыльнулся де Виларден. — Но почему я должен верить, что ты не поступишь со мной так же, как с предыдущим зятем?

— Твои гарантии — наше совместное прошлое. Я тридцать лет стерегла деньги и работала на тебя. А теперь я должна ввести свою дочь, а главное внука, в высшее общество. Моей дочери не пристало быть «черной вдовой», она должна быть нормальной замужней женщиной.

Барон задумался. Король стал стар и сделался моралистом. Его родня помешалась на религии. Стоящие в Париже союзники тоже не радовали. Русский царь любил только женщин и не понимал тех, кто предпочитает мальчиков. В предложении Франсуазы была явная выгода: барон прикрывался браком с женщиной, и ханжи должны были замолкнуть. К тому же Франсуаза еще с большим усердием будет трудиться на благо дочери и внука. Продавать бордели де Вилардену не хотелось — это было равносильно тому, чтобы зарезать курицу, несущую золотые яйца. Как ни крути, вариант, предложенный ему, был очень выгоден. Барон посмотрел на сумрачное лицо будущей тещи и сказал:

— Я согласен жениться на твоей дочери, если вы поможете мне с маркизой и девчонкой.

— Договорились. Что нужно делать? — спокойно осведомилась женщина.

— Маркизы сейчас нет в Париже. Она в Дижоне, в своем самом большом бургундском имении. Я пойду к королю требовать возврата моего имущества, и это сразу станет известно. Талейран напишет женщине и вызовет ее сюда, чтобы отстаивать свои интересы. Здесь я украду ребенка, а мать сама прибежит ко мне. Я увезу обеих в провинцию, туда, где никто их не знает. Туда же приедет Мари-Элен. С ребенком произойдет несчастный случай. Мы его с почетом похороним, Мари-Элен будет изображать убитую горем мать. Я буду ее утешать, женюсь на ней и затребую из России состояние жены. Потом маркиза исчезнет, а я, убитый горем, вернусь в Париж и в качестве утешения женюсь на светлейшей княгине Черкасской.

— Ну что же, план простой и понятный, поэтому осуществимый. Мари-Элен сейчас в Дижоне. Я поеду к дочери и заодно попытаюсь познакомиться с маркизой, присмотреться к ней, узнать побольше фактов из ее прошлого, чтобы потом Мари-Элен не попала в сложную ситуацию. Вы делайте свою часть работы, а Дижон предоставьте мне. Как только маркиза помчится в Париж, мы выедем за ней.

— Франсуаза, до чего приятно с тобой работать, — засмеялся барон, — ты бесподобна.

Он встал, попрощался и поехал в Тюильри. Заканчивать то дело, которому он посвятил всю жизнь.

«Смешно, но как это все похоже на жизнь в Ратманове», — подумала Елена.

Она сидела со спящей дочкой на руках в тени виноградных лоз в своем поместье Валлон. Маркиза прожила в этом доме уже девять месяцев, проведя здесь конец осени, зиму, весну и теперь увидев прекрасное лето.

Погода здесь очень напоминали их южное имение. Осень долго была теплой, но зимой выпадал снег, который красиво покрывал террасы, засаженные виноградом. Ранняя и дружная весна приносила буйство красок и высокое голубое небо с редкими кудрявыми облачками, а лето, обещавшее быть жарким, золотило кожу теплыми лучами щедрого солнца, согревало белые стены домов, раскаляло песок под босыми ногами и теплым ветром нежно шелестело резными листьями лоз.

Елене было здесь очень хорошо. Она целые дни проводила с малышкой Мари, которая уже уверенно ходила. Мать говорила с девочкой по-русски, в надежде, что ее ребенок заговорит сразу на двух языках. Долгое время единственным развлечением молодой женщине служили письма подруг.

Аглая написала ей всего одно письмо из своего имения, сообщив, что ее свекрови лучше, но сама она останется с детьми, пока муж не позволит семье вернуться в столицу. Зато почти каждую неделю ей писала Доротея, родившая в декабре сына и уже давно вернувшаяся к насыщенной светской жизни. Она подробно рассказывая о событиях в Париже. Талейран оказался прав: империя Наполеона рухнула. Между строк в письмах осторожной подруги проскальзывали намеки, что сам бывший министр внешних сношений Франции приложил немало усилий к тому, чтобы это произошло, да и к тому, чтобы выбор глав держав-победительниц склонился в пользу реставрации Бурбонов, а не в пользу царствования маленького Наполеона Второго, короля Римского, при регентстве его матери императрицы Марии-Луизы. Рука великого интригана дергала сейчас за ниточки судьбы Франции, но Елену это пока не очень волновало.

Доротея уже сообщила ей том, что Людовик XVIII, находившийся под сильным влиянием Талейрана, сразу же получившего из рук короля пост министра иностранных дел новой Франции, не собирался ни отбирать имущество, пожалованное новым владельцам императором Наполеоном, ни преследовать аристократов, служивших предыдущей империи. Но пока Доротея советовала подруге не возвращаться в Париж, где все бурлило как в котле. Не следовало забывать, что Елена вышла замуж за француза, врага, воевавшего с оружием в руках против русской армии, и неизвестно было, как ее встретят русские, находящиеся сейчас в Париже.

Елена надеялась, что письмо, переданное ею в посольство в Лондоне, уже дошло до своего адресата, и император покарал князя Василия за убийство. Каждый день она молилась, чтобы тетя и сестры были живы, а сама смотрела в глаза своей прелестной дочери и успокаивала себя, говоря, что все обойдется, и они с Машенькой обязательно вернутся в Россию.

Неделю назад в поместье Валлон приехали знакомиться новые соседки. Мать и дочь де Марси когда-то были изгнаны из своих поместий, а сейчас вернулись из Англии в Дижон — восстанавливать свои права на отобранные земли. Обе женщины были очень похожи: лицо молодой женщины было красивой копией постаревшего лица ее матери. Они рассказали, что не могут найти никого из старых аристократических фамилий, все их представители истреблены, и услышав, что в свое имение возвратилась маркиза де Сент-Этьен, они поспешили приехать представиться.

Елена радушно встретила женщин, она как никто понимала, что значит жить в чужой стране без прав, без денег и крыши над головой, поэтому радушно встретила дам де Марси и пригласила приезжать к ней запросто. Женщины с благодарностью приняли приглашение и теперь бывали у нее в гостях каждый день. Они восхищались малышкой Мари, с интересом расспрашивали Елену о ее семье и родных, о жизни в России, и благодарная маркиза, давно не говорившая ни с кем о родных людях, с удовольствием вспоминала свою прошлую жизнь.

Сегодня Елена снова ждала новых приятельниц в гости, и когда стеклянная дверь отворилась, молодая женщина подумала, что ей пришли доложить об их приезде, но на веранде появилась Маша с письмом в руке.

— Барышня, вам письмо от графини Доротеи, — прошептала служанка, боясь разбудить девочку. — Давайте, я ее осторожно возьму и отнесу в кроватку, — предложила она.

— Хорошо, бери потихоньку, — Елена передала дочку горничной, а сама открыла конверт. Письмо было коротким, подруга писала:

«Дорогая, Элен, Я думаю, что тебе нужно срочно приехать в Париж вместе с моей крестницей. Здесь появился барон де Виларден, который не признает твоих прав на наследство Армана и, поскольку он считается другом нового короля, есть большая вероятность, что он может победить. Князь Талейран, пользуясь своим влиянием, пока блокирует его претензии, но это не может продолжаться долго, ты должна срочно приехать и привезти те бумаги, о которых ты знаешь. Ты можешь рассчитывать на нашу всемерную помощь. Целую тебя и Мари. Доротея.»

Елена в глубине души знала, что это случится. Слишком большие ценности стояли на кону, чтобы человек, не пожалевший близких ему по крови людей ради этого богатства, остановился из-за иностранки и маленького ребенка. Конечно, этот человек должен был биться до конца. Молодая женщина прошла в гостиную и посмотрела на большой портрет, висевший на стене. Принцесса Мария-Симонетта с годовалым сыном на руках лучезарно улыбалась, ничего не зная о своем ужасном будущем.

— Я не позволю подлецу, истребившему ваш род, восторжествовать и добиться того, ради чего он принес всех вас в жертву. Он ничего не получит, — пообещала Елена свекрови и мужу и, позвав Машу, велела собирать вещи.

Она сообщила новым знакомым, что должна срочно по семейным делам выехать в столицу, сердечно простилась с дамами де Марси, пожелавшими ей удачной поездки, и на рассвете выехала в Париж.

Дом на улице Гренель встретил их напряженной тишиной. Дворецкий, вышедший навстречу карете, показался молодой маркизе испуганным, но когда он увидел хозяйку, лицо его просияло.

— Добро пожаловать домой, мадам маркиза, какое счастье, что вы приехали! — обрадовано воскликнул он.

— Здравствуйте, месье Жоно. А что случилось? — Елена уже подозревала что, но хотела услышать подтверждение от дворецкого.

— Ох, мадам, я не знаю, как сказать, но сюда вчера приезжал барон де Виларден, кузен покойного маркиза, и заявил, что этот дом принадлежит ему, и он скоро вернется с указом короля, отдающим ему все ваше имущество.

— Не нужно волноваться, спасибо, что вы предупредили меня, я улажу эту неприятную ситуацию, — успокоила дворецкого Елена.

Быстро устроив дочку с кормилицей в их комнате, она прошла в свою спальню. Вечер только начинался, и было еще не поздно поехать к Доротее. Молодая женщина приказала приготовить ванну и начала собираться. Спустя час, готовая к выходу, маркиза стояла перед зеркалом, придирчиво оглядывая свое отражение. После родов она уже не выезжала в свет, но, к счастью, ее прошлогодние платья оказались ей впору. Не зная, есть ли у Доротеи сегодня вечерний прием, Елена решила надеть то алое платье, которое делало ее величественно прекрасной. И сейчас, глядя в зеркало, молодая женщина поняла, что сделала правильный выбор. Из серебристого стекла на нее смотрела гордая красавица. Она стала красивее, чем раньше: после родов ее грудь и бедра округлились, отчего талия казалась еще тоньше, кожа плеч, рук и сильно открытой груди сияла жемчужным блеском, а золотистые волосы, отросшие до середины спины, каскадом красивых локонов спускались вдоль щек, а на макушке были собраны короной. На Елене не было ни одного украшения, кроме обручального кольца Армана, но они и не были нужны — в алом платье она сама сияла как драгоценный камень.

— Пора напомнить всем о Звезде Парижа, — сказала своему отражению Елена и, гордо вздернув подбородок, взяла в руки перламутровый веер и тонкую золотистую шаль, села в открытую коляску и поехала к подруге.

Дом князя Талейрана сиял огнями, кареты одна за другой подъезжали к крыльцу.

«Жаль, — подумала молодая женщина, — Доротея будет занята, и мы не сможем поговорить». Она вошла в знакомый вестибюль и, отдав шаль слуге, пошла к входу в салон, где Доротея встречала приехавших гостей.

— Боже, как я рада! — воскликнула графиня, обнимая подругу. — Ты, наконец, приехала! Я так по тебе скучала. Думаю, что через четверть часа я освобожусь, а ты пока поздоровайся с дядей, он сейчас в салоне, а потом я заберу тебя, и до ужина мы сможем поговорить.

Елена последовала совету подруги и прошла в салон. Князь Талейран, все такой же величественный, опираясь на палку с золотым набалдашником, прохаживался среди гостей. Увидев идущую к нему навстречу Елену, он остановился и, невозмутимо разглядывая наряд молодой женщины, ждал ее приближения.

— Приветствую вас, маркиза, вы стали еще красивее, чем раньше, но если мы хотим победить в нашей маленькой битве, вы должны выглядеть не только роскошно, но и дорого. Вы понимаете разницу? — поинтересовался князь.

Он почти незаметно кивнул в сторону прелестной блондинки с большими голубыми глазами, одетой в полупрозрачное белое муслиновое платье. На шее, запястьях и в ушах женщины сияли бриллиантовые украшения такой красоты и, по-видимому, баснословной стоимости, что даже императрица Мария-Луиза могла бы им позавидовать.

— Эта милая дама — тоже русская, княгиня Багратион, на ней семейные бриллианты князя Потемкина, тайного мужа императрицы Екатерины Великой, двоюродного деда княгини. Я не призываю вас перещеголять ее — это слишком дорого, но внести изменения в ваш гардероб придется: новый король бедных не любит, — тихо объяснил Талейран и, подхватив Елену под руку, начал обходить гостей.

Гости, собравшиеся сегодня во дворце на улице Сент-Флорантен, были самой разношерстной публикой. Тут были иностранные дипломаты, аристократы, вернувшиеся из эмиграции, приближенные Наполеона, предложившие свои услуги новому правительству, офицеры в мундирах разных стран. Почти никого из них Елена не знала. Талейран представлял ее, называя Звездой Парижа, говорил несколько вежливых фраз и, как только приличия позволяли, переходил к следующим гостям. Теперь они приближались к группе военных, центром которой была прелестная блондинка в роскошных бриллиантах.

— Элен, предупреждаю, она очень опасна, не говорите лишнего, а главное, не говорите, что вы русская, — посоветовал князь.

Они подошли к блондинке, и Талейран, отпустив локоть Елены, поклонился княгине и поцеловал ей руку.

— Катрин, вы как всегда обворожительны. Своим присутствием вы осветили мой скромный дом. — Князь отступил, взял за руку Елену и произнес: — Позвольте представить вам и вашим друзьям близкого друга нашей семьи маркизу де Сент-Этьен, при дворе императора ее все называли Звездой Парижа.

Елена поклонилась, приветливо глядя на блондинку, та внимательно посмотрела на нее и улыбнулась одними губами, и хотя улыбка на этом алебастровом лице была заученно прелестной, глаза ее оставались холодными.

— Очень приятно, маркиза, мы здесь уже три месяца, а вас еще не видели, я думаю, такую красоту мои друзья обязательно заметили бы. Позвольте, я представлю их вам. — Княгиня повернулась к офицеру, стоящему слева от нее: — Ротмистр Владимир Орловский.

Молодой черноглазый офицер поклонился Елене, прищелкнув каблуками, и поцеловал ей руку. Она ответила ему дежурной фразой и улыбнулась его откровенному восторгу.

— Барон Иван Миних, — продолжила княгиня, повернувшись к серьезному офицеру, стоящему справа от нее. Тот поклонился Елене и, поцеловав ей руку, чуть дольше положенного задержал пальцы маркизы в своих ладонях.

«Не так уж он и серьезен», — подумала молодая женщина. Она вежливо поздоровалась и мягко освободила руку.

— Граф Александр Василевский, — объявила прелестная блондинка и повернулась к человеку, которого Елена не видела из-за высокой фигуры Талейрана. — Уж он бы вас точно не пропустил.

У молодой женщины подкосились ноги, и она сильнее вцепилась в руку старого князя.

— Я очень рад познакомиться, — знакомый низкий баритон звучал в ушах Елены как сквозь вату, и она не могла заставить себя поднять глаза на говорившего.

Молчание затягивалось и становилось неприличным, она взяла себя в руки и подняла глаза на Александра. Ее бывший жених — все такой же ослепительно красивый — стоял перед ней, восхищенно уставившись на нее яркими зелеными глазами. Елена протянула ему руку и улыбнулась, он легко коснулся губами ее перчатки и отступил.

Маркиза поняла, что Василевский ее не узнал. Ей показалось, что на ее алое платье кто-то вылил ведро холодной воды, озноб прошел по ее спине, а руки моментально заледенели. К счастью, Талейран, сказав несколько вежливых фраз, перешел к группе австрийских дипломатов, дав молодой женщине небольшую передышку, а через несколько минут к ним подошла Доротея и увела подругу в свой кабинет. На ватных ногах Елена прошла по коридору и как подкошенная упала в кресло, стоящее у камина.

— Что с тобой, ты совсем бледная, тебе плохо? — испугалась графиня, схватив руку Елены. — Да тебя всю трясет. Я сейчас пошлю за доктором.

— Не нужно доктора, я здорова, — Елене казалось, что она сейчас потеряет сознание, из последних сил она попросила: — Дай мне воды, пожалуйста.

Доротея схватила графин, стоящий на столике у окна, и налила в бокал немного янтарной жидкости.

— Выпей коньяку — по себе знаю, что это помогает лучше, чем вода, — посоветовала она и протянула бокал подруге. — Что случилось? Когда ты приехала, все было нормально.

— Я сейчас увидела одного человека, которого знала раньше, — Елена никак не могла успокоиться, но храбро продолжила: — Он был моим женихом, а сейчас меня не узнал.

— Но как такое возможно — ведь тебя достаточно увидеть один раз, чтобы больше никогда не забыть?…

— Это долгая история, — печально вздохнула молодая маркиза.

— А я никуда не спешу, до обеда еще целый час, можешь рассказывать, — Доротея расправила складки платья и добавила: — Я все равно никуда тебя в таком состоянии не отпущу.

— Ну, если ты согласна слушать, то я тебе все расскажу. — Елена вздохнула и начала свой рассказ с того осеннего утра два года назад, когда в Ратманово приехал ее дядя с известием о смерти брата. Она рассказала Доротее все, закончив венчанием с Арманом в лесу под Смоленском накануне его смерти.

Когда подруга замолчала, изумленная графиня развела руками.

— Такое даже невозможно придумать, а это случилось на самом деле. Что же нам теперь делать? Мари — его дочь, но нельзя допустить, чтобы кто-нибудь об этом догадался. Теперь понятно, откуда у нее эти изумрудные глаза, и вообще, как я теперь начинаю понимать, она на него очень похожа. Ты тоже так считаешь?

— Да, она похожа на Василевского, — согласилась Елена, которая поняла это, как только глаза девочки из голубых стали превращаться в зеленые.

— Учитывая претензии де Вилардена, появление Василевского здесь нам совсем некстати, придется лавировать. — Доротея подняла на подругу глаза и прикрикнула: — Элен, очнись! О чем ты думаешь? У тебя вид человека, потрясенного ужасным горем. Что тебя так убивает?

— Доротея, он меня не узнал, значит, у него ко мне не было никаких чувств, иначе они подсказали бы ему, что это — я…

— Все мужчины одинаковы, и только женщины умеют любить. Прошло два года, если он и любил тебя, что вполне реально, он уже давно утешился. Лучше тебе узнать от меня, чем увидеть своими глазами, что он — официальный любовник княгини Багратион, а это — такая акула, что нам с тобой и не снилось, — сообщила графиня. Взглянув в лицо подруги, она предложила: — Вот что, ты допей свой коньяк и слушай, я тебе расскажу про последние три месяца то, чего не могла написать в письмах.

Доротея налила коньяку и себе, отпила глоток и начала свой рассказ:

— Когда союзники окружили Париж, все чиновники по приказу императора должны были выехать за императрицей в Блуа, но дяде нужно было остаться — если честно сказать, чтобы захватить власть и посадить на трон Бурбонов. Он тогда договорился с министром полиции Парижа, что национальная гвардия, как бы по недоразумению, остановит его карету и не выпустит из столицы. Вот он с секретарем и слугами в открытой коляске выехал из дома, национальные гвардейцы как бы силой заставили его вернуться, и он остался единственным человеком в Париже, кто встретил царя Александра. Здесь все решалось вроде бы коллегиально, но на самом деле все решал русский царь. Дядя убедил Александра, что нужно посадить на трон Бурбонов, и через месяц граф Прованский прибыл со свитой из Англии. Дядя бегал между ним и царем, пока не посадил Людовика XVIII на трон и не отправил царя Александра с визитом в Англию. Теперь все монархи соберутся в Вене на конгрессе, где будут делить Европу. Новый король отлично помнит, чем он обязан Талейрану, но дядя не может переходить границы, испытывая на прочность его благодарность. Ведь король много лет считает де Вилардена своим другом, если не более того. Свое имущество ты должна будешь отстоять сама. Дядя устроит тебе аудиенцию у короля, ты поплачешь, попросишь милости к тебе и малышке, а потом покажешь бумаги. Вот только тебя никто не должен до тех пор видеть вместе с Василевским, иначе ты можешь дать повод для сомнений. Теперь поезжай домой и жди от меня записки.

Доротея встала и с жалостью посмотрела на бледную Елену.

— Ну, что ты так упала духом? — графиня сердито топнула ногой и с раздражением спросила: — Скажи, ты сама понимаешь, чего хочешь?

— Пока еще точно не понимаю, — растерялась молодая женщина, глядя на подругу.

— Вот разберись в своих чувствах, тогда и будешь действовать, а я тебе помогу. Сейчас пойдем, я выведу тебя по боковой лестнице, не хватало нам еще ненужных встреч.

Графиня крепко взяла Елену за руку и провела ее по боковой лестнице к выходу. Она усаживала подругу в карету, поэтому не заметила графа Василевского, поджидавшего на площадке второго этажа замешкавшуюся в салоне княгиню Багратион. Александр смотрел вслед женщинам, вышедшим на крыльцо, и думал, заметила ли его любовница, какое ошеломляющее впечатление произвела на него ослепительная красавица в алом платье?…

Глава 13

Этой ночью Елена так и не смогла заснуть. Перед глазами стояло знакомое лицо с яркими зелеными глазами, а в ушах звучал равнодушный голос, говоривший общие фразы.

«Он меня не узнал…». Эти слова, уже тысячу раз повторенные за эту мучительную ночь, жгли ей сердце. Все было ложью. Его обещания, что после войны они всегда будут вместе, ничего не стоили. Война закончилась, они встретились, и он ее не узнал. Более того, весь Париж был в курсе, что он — официальный любовник красавицы-княгини Багратион, увешанной бриллиантами размером с голубиное яйцо.

Отчаяние Елены сменило возмущение. Да как он мог так унизить ее, появившись на людях с другой женщиной, когда дал слово ей! Придется ему за это заплатить. Она добьется, что он тоже почувствует, что значит быть униженным, она придумает, как ему отомстить.

Солнце давно поднялось, и шум шагов в коридорах дома возвестил, что слуги уже встали и занялись своими делами, потом за стеной послышался нежный смех ее дочери и ласковые слова кормилицы Жизель, а Елена все лежала, не в силах успокоиться и заснуть.

«Хорошо, нужно отбросить обиду и постараться поступить так, как советовала Доротея. Нужно понять, чего же я сама хочу, — подумала она. — Но необходимо быть честной сама с собой».

Маркиза медленно досчитала до десяти и начала задавать себе вопросы и отвечать на них. Она сама любит ли Василевского? У нее не было ответа на этот вопрос, и она даже не могла понять, любила ли Александра раньше, ведь они были вместе только два дня. О любви никто из них говорил. Да, он сделал предложение, но это, скорее всего, был вынужденный шаг, ведь он — человек чести. Потом Елена вышла замуж за Армана, значит, разорвала помолвку с Василевским. Хотя он об этом и не знал, но это освобождает его от данного слова. И что же делать с Машенькой, ведь она — дочь Александра, он имеет право знать о ее существовании, но малышка считается дочерью Армана, и Елена дала мужу слово, что девочка будет наследницей и сохранит имя де Сент-Этьенов. А что если Александр захочет признать ребенка и потребует, чтобы Елена подтвердила, что дочь от него? Что же будет с завещанием Армана?…

Честность не помогла — молодая женщина совсем запуталась и решила просто спросить свое сердце, хочет ли она этого мужчину. И хотя ее гордость протестовала, сердце шепнуло ей «да». Елена улыбнулась, успокоилась и заснула.

Проснулась она уже около пяти часов пополудни, когда горничная Маша потихоньку постучала в дверь.

— Барышня, к вам приехал барон де Виларден, он хочет вас видеть.

— Вот как? — удивилась Елена, — проводи его в гостиную, скажи, чтобы Колет подала чай, а сама возвращайся сюда.

Когда Маша, выполнив поручение, вошла в спальню хозяйки, маркиза уже умылась и была наполовину одета. Горничная помогла застегнуть платье и быстро причесала ее, закрепив пышные золотистые кудри узлом на затылке. Елена посмотрела в зеркало и осталась довольна. Белое утреннее платье с глухим воротом, отделанное брюссельским кружевом, было строгим, но не суровым.

— Если он пришел с миром, будем вести переговоры, а если с войной — значит, объявим войну, — сказала она Маше.

Маркиза заглянула в комнату дочери, увидела, что малышка спит, и, приказав Жизель не выходить из детской, отправилась в гостиную. В кресле у чайного столика она увидела высокого элегантно одетого человека лет пятидесяти. Он поднялся навстречу хозяйке и, пристально разглядывая, ждал ее приближения. Елена тоже внимательно на него посмотрела. Несмотря на отличную фигуру и изысканную одежду, он производил какое-то странное впечатление. Молодая женщина поняла, что у гостя и лицо, и волосы крашеные. Ей стало противно, но, взяв себя в руки, она осталась внешне невозмутимой. Елена остановилась на середине комнаты, вынуждая посетителя подойти к ней. Барон усмехнулся, разгадав ее простую уловку, и направился к молодой женщине. Он поклонился и представился:

— Мадам, я барон де Виларден, и пришел познакомиться с вами и, возможно, договориться, — сообщил он и с бесстрастным выражением на длинном подрумяненном лице стал рассматривать Елену. — Может быть, мы с вами сядем и поговорим о наших делах?

— Садитесь, пожалуйста, — пригласила Елена.

Она прошла к столику, около которого раньше сидел барон, и опустилась в противоположное кресло, приготовившись слушать. Гость уселся напротив, положил ногу на ногу, и не спеша начал говорить:

— Мадам, я все о вас знаю, поскольку следил за жизнью моего кузена очень внимательно. Поэтому я кратко повторю то, что знают все. Арман нашел вас в России, в имении вашей семьи, где стоял его полк, влюбился, и перед боем, в котором погиб, он обвенчался с вами, провел брачную ночь, а потом поручил жену заботам мадам Ней. Герцогиня привезла вас в Париж и добилась от Наполеона передачи вам и вашему ребенку всего наследства Армана, а также имущества, ранее принадлежащего пяти моим теткам.

Барон ухмыльнулся, и злобный блеск появился в его глазах.

— А теперь я расскажу вам то, чего пока еще не знает никто. У Армана не могло быть детей, я об этом позаботился: в том монастыре, где он прожил три года до пятнадцати лет, был один жадный монах, который ежедневно подливал в его еду небольшую дозу одной очень полезной настойки. Поэтому ребенок, которого вы выдаете за дочь Армана, никак не может ею быть. Я думаю, что если сравнить даты в вашем свидетельстве о браке и в метрике ребенка, они, скорее всего, не совпадут. Поэтому я предлагаю вам достойный выход из положения: чтобы не позориться в судах, вы выходите за меня замуж. На ваше тело я претендовать не буду. Женщины меня не интересуют, детей у меня нет и не будет, поэтому после моей смерти все, что от меня останется, вновь отойдет вам и вашему ублюдку, хотя я надеюсь, что вам останется мало, ведь я собираюсь жить в свое удовольствие. Если вы согласитесь, мы обговорим сумму, которую вы будете ежемесячно получать — конечно, она будет разумной, но на приличную жизнь в Дижоне вам хватит. Что вы мне ответите?

— Нет. И теперь покиньте мой дом, — спокойно сказала Елена. Если бы у нее был пистолет, она не задумываясь застрелила бы мерзавца.

— Бедный Арман, какое счастье, что он не знал о преступлении, совершенном против него самого, — прошептала она, слушая шаги удалявшегося негодяя.

Елена поднялась в свою спальню и достала из потайного ящика бюро бумаги, проданные ей Талейраном. Упакованные в один общий конверт, они были перевязаны голубой лентой. Она разложила их на столике, стоящем у окна, и, в который раз, начала просматривать.

В конверте было три письма на имя Талейрана, написанные из Англии, где барон подробно рассказывал о планах графа Прованского и его переговорах с лидерами разных держав, и целая пачка разрозненных листков — доносов с указаниями мест, где прячутся родственники Армана. Почерк на всех бумагах был один и тот же, очень своеобразный с множеством виньеток и сильным наклоном, спутать его с другим было невозможно.

«Посмотрим, кто победит, господин барон», — подумала Елена.

Она была взбешена, но, тем не менее, рассуждала холодно и жестко. Негодяй говорил о датах. Как хорошо, что они с Доротеей посчитали все до дней. Маркиза достала свое свидетельство о венчании и метрику дочери, указы императора Наполеона, сложила все документы в красивый сафьяновый портфель и закрыла его в бюро.

Что там вчера говорил Талейран? Новый король бедных не любит? Нужно срочно купить драгоценности и заказать новые платья.

Елена послала за мадемуазель Мишель и за самым дорогим парижский ювелиром месье Нито, поставщиком двора Наполеона. Модистка прибыла первой в сопровождении двух своих помощниц. За полтора года, что Елена не видела «мадемуазель Стиль», как звали Мишель в Париже, та еще сильнее высохла и еще заносчивей поднимала голову с гордым профилем короля-гасконца Генриха IV.

— Мадам маркиза, я рада, что вы, наконец, вспомнили о том, что мода не стоит на месте и в платьях двухлетней давности выходить в свет неприлично, — сообщила она молодой женщине вместо приветствия. — Надеюсь, вы не одевали старых придворных нарядов? Ведь теперь больше никто не носит бархатных тренов — только короткий шлейф из одного материала с платьем. В моде газовые платья на шелковых чехлах, и только пастельные тона или алый шелк. Бархат окончательно вышел из моды.

— О, мадемуазель, надеюсь, вы поможете бедной затворнице, ведь после рождения ребенка я долго оставалась в деревне. Да теперь и фигура у меня изменилась, — причитала Елена, уже изучившая помешанную на своем мастерстве женщину. Пользуясь беззастенчивой лестью, маркиза надеялась получить как можно быстрее несколько платьев, в том числе и придворное.

— Сейчас посмотрим, что у вас с фигурой, — заявила Мишель и кивнула своим помощницам, они начали снимать с Елены платье.

Следующий час молодая женщина простояла в одной рубашке, и все три дамы с портняжными лентами снимали с нее мерки, записывая результаты в знаменитую тетрадь в кожаном переплете.

— Ну, совсем неплохо, — заметила модистка, глядя на два столбца цифр на странице, поверх которой крупным четким каллиграфическим почерком было написано «Маркиза де Сент-Этьен». — Мадам прибавила в груди и бедрах, а талия стала тоньше — отличное сочетание, и для платьев хорошо, и мужчины такое очень любят.

— Мадемуазель, — изумилась Елена, — я — вдова с ребенком. О чем вы говорите?

— Мадам, мы в Париже — вдова с ребенком всегда была здесь самым сладким кусочком для мужчин, — хмыкнула модистка и пожала плечами. — Не забывайте, что я обшиваю весь высший свет, поэтому невольно становлюсь свидетелем всех отношений в семьях. Мне платят не только за платья, но и за молчание. Но это философский взгляд на вещи, предлагаю перейти к составлению списка. Что вы желаете получить и в какие сроки?

Женщины сели рядом у овального столика, и мадемуазель Мишель начала набрасывать эскизы платьев, предлагая на выбор разные варианты. Через час они договорились, сделав упор на бальные и вечерние наряды. Модистка обещала срочно переделать на фигуру Елены несколько готовых платьев, полученных ею от нового поставщика из Англии, мистера Штерна, и срочно сшить два придворных наряда.

Следом за «мадемуазель Стиль» прибыл ювелир, поставлявший драгоценности семье императора Наполеона. Молодая женщина, решив использовать тот же прием, что и с модисткой, встретила его на пороге гостиной и доверительно взяла под руку.

— Месье Нито, я еще не была вашей клиенткой, но очень хочу ею стать. Я долго жила в деревне, поэтому не имела возможности заказать у вас украшения, но надеюсь исправить это упущение.

Она подвела ювелира к окну, где на маленьком столике лежали ее единственные драгоценности: бабушкины серьги, кольцо Армана с желтым бриллиантом и аметистовое кольцо с гербом Понятовских.

— Пожалуйста, посмотрите на эти вещи и изготовьте к ним комплекты, те, что сейчас носят при дворе, — попросила Елена и отступила, чтобы ювелир мог посмотреть на украшения.

— Великолепные вещи, серьгам лет семьдесят, а оба кольца гораздо старше — бриллианту де Сент-Этьенов лет сто пятьдесят, а аметистовому кольцу больше двухсот.

Месье Нито с уважением положил драгоценности обратно на стол и уточнил:

— Скажите, мадам, вы будете заказывать тиару, или обойдетесь обычным набором из колье, серег, браслетов и кольца? — Ювелир взглянул в глаза Елены и объяснил: — Поймите меня правильно, я не хочу на вас давить, более того, я теряю деньги на заказе, но должен вас предупредить, что тиары вышли из моды вместе с прежней империей. К сожалению, наш великий государь потерял власть, а вместе с ним ушла и великолепная роскошь его двора. Новый король половину жизни прожил в Англии, а там, самое большее, на что способен двор — так это небольшие диадемы на дамах в особо торжественных случаях. Прекрасные тиары, которые я делал для обеих императриц, сестер императора, его падчерицы, а также для жен маршалов и герцогинь, остались в прошлом. Хорошо, если вещи сохранят, а то вынут камни и оправу переплавят.

Ювелир горестно вздохнул и замолчал. Елена не хотела много тратить, но нужно было последовать совету Талейрана и стать «дорогой», поэтому она просто спросила:

— А что вы мне порекомендуете?

— У меня есть сейчас на продажу сапфировое колье и браслет, по цвету подходящее к вашим серьгам; конечно, камней, подобных вашим по размеру и качеству в них нет, но такие камни нужно заказывать в Англии, туда их привозят с копей Индии. Желтый бриллиант вашего кольца очень редкий, другие украшения, похожие по оттенку, подобрать невозможно, поэтому вам лучше заказать гарнитур из бесцветных бриллиантов. Сейчас есть серьги с крупными бриллиантами и колье, а браслет можно изготовить быстро, даже пару, если хотите. Аметистовое кольцо я могу для вас только уменьшить по размеру. На продажу аметистов у меня нет, нужно заказывать камни — они не так дороги, но их нужно искать.

Высказавшись, ювелир замолчал и ждал решения Елены.

— Спасибо, что вы рассказали мне все, месье, благодаря вам, я уже не попаду в неловкое положение, — поблагодарила Елена, радуясь, что нашла верный подход к ювелиру и сможет быстро решить свои проблемы. — Давайте сделаем так: я куплю у вас готовые украшения, а недостающие вещи комплектов вы изготовите для меня как можно быстрее. Аметисты поищите, и если найдете, изготовьте весь комплект, включая диадему, но это не к спеху, только кольцо уменьшите сразу.

— Хорошо, мадам, тогда позвольте мне откланяться, я привезу украшения завтра утром, и вы посмотрите, устроят ли они вас.

Месье Нито простился с Еленой, а она, проводив ювелира, отправила записку Доротее с просьбой приехать к ней по важному делу.

Коляска графини остановилась у крыльца дома подруги через два часа. Озабоченная Доротея взбежала на крыльцо дома и быстро прошла в гостиную.

— Что случилось? — испуганно спросила она, схватив вышедшую ей навстречу Елену за руку. — Дядя еще не договорился об аудиенции, король нездоров, и до конца недели принимать никого не будет.

— Отлично, значит, он не примет и де Вилардена, — обрадовалась Елена. — Милейший барон посетил меня и сделал мне предложение выйти за него замуж.

— Как замуж — но ведь он, так же, как и наш король, не интересуется женщинами! — изумилась Доротея. — Мне дядя рассказал об истоках дружбы де Вилардена и графа Прованского: двадцать лет назад они были любовниками.

— Да как же так, ведь король был женат, и только четыре года назад овдовел, — изумилась потрясенная Елена.

— Да, дед женил его в шестнадцать лет на Марии-Жозефине Савойской, которая была старше его и про которую всем в Европе было известно, что она лесбиянка. Может быть, поэтому, а может быть, он с рождения был таким, но отношения у них не получились, так что она предпочитала женщин, а он любил мужчин. Поэтому, фиктивным браком прикрыв грех обоих, дед дал ему более высокие титулы: герцога Анжуйского и Вандомского — и забыл о нем. Кто же мог знать, что бедного Людовика вместе с Марией-Антуанеттой и наследником изведут под корень, и граф Прованский станет наследником престола, а теперь и королем.

— Вот как, теперь понятно, почему барон так уверен в своей победе! Представляешь, он меня прямо обвинил в том, что Мари — бастард, сказал, что у Армана не могло быть детей: он сам нанял какого-то монаха в монастыре, где прятался юноша, и тот ежедневно подливал Арману в еду какую-то настойку.

— Вот ведь свинья! Но все равно, ничего доказать ему не удастся, может хоть по дням сверять свидетельство о венчании и метрику Мари. И потом, королю скоро шестьдесят, его, похоже, вообще перестали волновать плотские утехи, он предпочитает хорошую кухню — так что, не вешай нос, все будет хорошо. Барону нас не достать. Прикажи подать чаю, и поговорим о не менее важных вещах, — предложила Доротея, она удобно устроилась на диване и расправила юбки.

Горничная Колет принесла поднос с чайным сервизом, маленькие пирожные и канапе. Сказав, что они разольют чай сами, Елена отпустила ее и повернулась к подруге.

— Отлично, давай поговорим о тебе. Ты решила, что ты хочешь теперь от Василевского? — спросила Доротея, внимательно глядя на Елену, разливающую чай.

— Нет, я так ничего и не придумала, хотя понимаю, что, выйдя замуж за Армана, я сама разорвала нашу помолвку и дала Александру свободу, но все равно мне очень обидно, что я так мало для него значила. Он не только везде появляется с официальной любовницей, но даже не узнал меня при встрече… — Маркиза опустила глаза и добавила: — Наверное, я рассуждаю несправедливо, но я ничего не могу с собой поделать.

— Дорогая, ты такая благородная, что тебе можно побыть немножко простой женщиной, со всеми ее запретными желаниями и неправедными поступками. Ты от этого только выиграешь. Разреши себе быть просто женщиной, и все встанет на свои места. Ты хочешь этого мужчину?

— Да, хочу, — ответ вырвался у Елены сразу, и она покраснела.

— Вот видишь, как все просто. Значит, его нужно получить, а потом помучить немножко за то, что он оказался неверным. Схема старая как мир: искушаешь его, намекая на радости, которые можешь ему подарить, потом отступишь назад, под предлогом, например, высоких моральных принципов, потом снова поманишь — и так до тех пор, пока он тебе не надоест или ты не выйдешь за него замуж.

— Нет, замуж выходить я не готова, и к тому же у меня дочь, я не знаю, как он к ней отнесется, — возразила Елена.

— Но она же — его ребенок, как он к ней может отнестись — конечно, хорошо. Другое дело, что ты не можешь ему об этом сказать, иначе будущее Мари рухнет. Даже если он ее признает, она потеряет во Франции все, а в России все равно останется рожденной вне брака, поэтому шансы на хорошую партию и признание общества у нее будут невелики. Лучше оставить все как есть. Через пятнадцать лет она будет одной из самых богатых невест Франции, а титул передаст мужу. Я сама найду ей жениха, и уж постараюсь, чтобы они понравились друг другу. Никогда я не допущу, чтобы с моей крестницей поступили так же, как со мной: посчитали мое приданое и повенчали с мальчишкой, который еще сам не нагулялся и не наигрался в карты и в войну.

— Доротея, ты никогда ничего не говорила о своем браке, — удивилась Елена, — я никогда не видела графа, но мне всегда казалось, что ты счастлива.

— Я была готова его полюбить, ведь мне было шестнадцать, а ему — двадцать два года, да только он в моей любви не нуждался; мы были вместе по паре недель в год, муж делал мне ребенка и снова уезжал в свой полк. Мы женаты пять лет и при этом даже не знаем друг друга. Я, например, прекрасно образованна, отлично разбираюсь в политике, наслаждаюсь, ведя переговоры с дипломатами всей Европы по просьбе дяди, а моему мужу мои таланты совершенно не нужны. Я знаю, что в Италии, где сейчас стоит его полк, у него есть постоянная любовница, от которой у него тоже есть дети, и мой муж считает это нормальным.

— А ты как относишься к этому? — осторожно спросила Елена. Ей хотелось утешить подругу, но она не знала, как это сделать.

— Я ничего другого никогда не знала, вокруг меня все всегда имели внебрачные связи. Моя мать до сих пор имеет молодых любовников, еще пять лет назад она была любовницей Талейрана. Он сам, несмотря на то, что когда-то давал обет безбрачия как священник, всегда имел связи с женами своих друзей, и они рожали ему детей. Я знаю его сына Эжена Делакруа — он сейчас начинающий художник, другой его сын Шарль де Флао — блестящий офицер. Княгиня, жена дяди, во времена директории носила имя мадам Гранд и была одной из самых знаменитых и дорогих куртизанок, он открыто жил с ней несколько лет, пока Наполеон не заставил Талейрана на ней жениться, поскольку иностранные государи выражали неудовольствие аморальным поведением министра внешних сношений Франции. Тогда же князь удочерил и Шарлотту, которая считается бедной сиротой, а на самом деле это его дочь от мадам Гранд. Что мне со всем этим делать? Я хотела бы жить простой жизнью, где все ясно, но, видимо, мне это не суждено.

— Боже мой, я — провинциальная девушка, и ни с чем подобным не сталкивалась, — призналась Елена. — Вокруг меня все всегда было просто: матушка любила отца, а он — ее, и у родственников наших, как мне кажется, все было так же просто. Хотя, может быть, нам с сестрами просто некому было об этом рассказать. Ведь родители умерли, когда мы были совсем маленькими, потом умерла бабушка, которая взяла нас к себе, а два года назад погиб Алексей. Теперь я только молюсь, чтобы сестры и тетушка были живы.

— Надейся на лучшее, и оно к тебе придет, — посоветовала Доротея и улыбнулась. — Я стараюсь отгонять мысли о плохом и считаю, что плохое тоже обойдет меня стороной. Но, дорогая, мне нужно ехать, еще несколько дней постарайся никуда не выходить, пока не попадешь к королю. Нужно полностью исключить любую возможность встречи с графом Василевским, да и с бароном тоже. Как только Талейран добудет приглашение, я тебе сообщу.

Доротея попрощалась и уехала, оставив Елену размышлять над вопросом, как же ей теперь поступить с графом Василевским и их прошлыми отношениями.

Когда коляска графини отъезжала от крыльца дома подруги, де Виларден, развалившись, полулежал на диване в помпезной гостиной на улице Савой. Франсуаза сидела напротив и докладывала партнеру о том, что узнала про молодую маркизу:

— Вы оказались правы, эта девушка — действительно племянница моего зятя. Она вышла замуж за вашего кузена, чему имеется множество свидетелей. Но самое главное, что свидетелем на свадьбе был маршал Ней, он же заверил завещание маркиза и является его душеприказчиком. Поскольку маршал Ней предложил свои услуги новой короне, и теперь он — один из самых влиятельных людей при дворе, оспорить сам брак вам будет невозможно. Остается только сравнивать даты свадьбы и дня рождения девочки. Но любой врач вам скажет, что если ребенок родился через семь месяцев после свадьбы, то никто не возьмется оспорить законность его появления на свет.

Франсуаза замолчала, ожидая реакции гостя. Барон поморщился и заметил:

— Я предложил этой русской мирное решение проблемы. Она отказалась. Не будем терять времени. Начинаем действовать. Нужно подкупить слуг в доме и следить за каждым шагом маркизы. Как только появится возможность, нужно сразу же забрать ребенка.

— Хорошо, слуги в доме — моя задача, — пообещала мадам де Обри. — А вы пока езжайте к королю. Чем черт не шутит, может быть, он вспомнит вашу старую дружбу?

Женщина двусмысленно улыбнулась и встала, провожая гостя. Она поглядела вслед отъезжающей коляске барона и пошла в комнату дочери. Мари-Элен уютно устроилась на маленькой кушетке с высокой спинкой, введенной в моду знаменитой светской львицей мадам Рекамье. Светло-розовое муслиновое платье с мелкими оборками на лифе очень шло Мари-Элен, оттеняя черные глаза и делая ее моложе. В руке дочь держала книгу.

Чувство гордости шевельнулось в душе баронессы при взгляде на свою малышку. И как всегда в такие моменты, она мысленно обратилась к своему покойному любовнику, призывая посмотреть, что получилось из маленькой девочки, от которой он так высокомерно отказался. Сейчас Мари-Элен занимала в доме матери ту спальню, в которой ее когда-то зачали родители. Франсуаза никогда не говорила об этом с дочерью, но, купив дом, принадлежавший ранее отцу своего вероломного любовника, она злорадно отвела дочери именно ту спальню, где молодой сын графа де Гренвиля обесчестил молоденькую горничную и где потом полная надежд наивная влюбившаяся девушка отдавалась своему прекрасному возлюбленному.

Тогда отрезвление пришло к Франсуазе достаточно быстро. Когда она поняла, что беременна, и с радостью сообщила об этом молодому господину, тот посадил ее в экипаж и привез в публичный дом, который держала мадам Жоржетта. Хозяйка борделя потом рассказала девушке, что молодой любовник получил за нее тысячу франков, которые тут же проиграл таким же, как он, избалованным отпрыскам аристократических семей. Когда на следующий день мадам отдала Франсуазу первому клиенту, толстому старику, измучившему ее извращенными прихотями, девушка, оставшись одна, поклялась, что она обязательно выберется с этого дна, вырастит сама своего ребенка и поквитается с предателем-любовником.

И теперь, тридцать два года спустя женщина с гордостью смотрела на свою красавицу-дочь. Да, ей пришлось идти по трупам, чтобы выбиться из нищеты и достойно вырастить свое сокровище. Франсуаза не пожалела своей сестры Анн-Мари, обобрав ее до нитки и отправив умирать от чахотки монахиней в Дижоне. Но зато ее девочка с рождения была записана как ребенок, принадлежащий к аристократическому роду. Когда Франсуаза регистрировала свою девочку как законного ребенка своей сестры и ее мужа графа Бельского, сердце женщины пело. Подонок де Гренвиль, который ничего не хотел знать о своей дочери, возможно, когда-нибудь встретит ее в светском салоне. Теперь нужно было разбогатеть, чтобы дать девочке хорошее образование и воспитание. И тогда молодая женщина приняла предложение барона де Вилардена открыть на паях с ним публичный дом.

Этот красивый и до бесконечности циничный молодой человек пугал Франсуазу своей жестокостью. Он поставлял мадам Жоржетте юных мальчиков для маленького закрытого заведения, которое та специально держала для мужчин другой ориентации. После рождения дочери Франсуаза уже не занималась проституцией, и у нее были деньги графа Бельского, которые она отобрала у сестры, отправляя ту в монастырь. Молодая женщина теперь помогала вести дела мадам Жоржетте. Де Виларден оценил деловые способности мадемуазель Триоле и ее желание выбиться из низов. Он вскользь обронил, что ищет партнершу, сумеющую вести дела в публичном доме, который он хочет открыть, но у него есть требование: женщина сама должна участвовать капиталом в этом деле.

Тогда мадемуазель Триоле думала три дня: было страшно расставаться с деньгами. На ту сумму, что она забрала у несчастной Анн-Мари, они с дочерью могли скромно прожить десять лет. Но данная самой себе клятва тревожила душу Франсуазы. Ее дочь должна была получить место в обществе, которое было положено ей по рождению, а это требовало совсем других средств. Задавив в себе чувство страха, она приняла предложение барона и вложила все свои деньги в их общий публичный дом. Женщина работала день и ночь, выгадывая каждый франк, и их заведение быстро вошло в моду и стало приносить доход. Через полгода после открытия публичного дома его посетил молодой граф Гренвиль, к тому времени унаследовавший титул своего отца. Узнав во владелице Франсуазу, он поздравил бывшую любовницу с таким коммерческим успехом и стал часто бывать в новом заведении. За те пять лет, что Франсуаза почти каждый день видела его в своем доме, граф ни разу не спросил о том, кто же у нее родился и какова судьба ребенка.

Молодая женщина уже не боялась своего партнера. Присмотревшись к барону за годы работы, она поняла, что основное качество характера этого человека — бешеное самомнение и твердая уверенность, что он умнее всех на свете. Она научилась льстить ему, восхищаться его умом и деловой хваткой, и барон проникся к Франсуазе доверием, считая ее полностью подконтрольной. А в это время партнерша обманывала его, ответвляя ручейки франков из общей кассы в свой карман. Грянувшая через пять лет после начала их совместной работы революция, окончательно развязала Франсуазе руки: ее партнер некоторое время скрывался в Париже, а потом уехал в Лондон.

За то время, пока он еще скрывался во Франции, барон целенаправленно выдавал революционным властям своих родственников, отправляя тех на смерть. Франсуаза, которая тайком передавала письма барона якобинцам, однажды поняла, что и у нее тоже имеются люди, с которыми можно свести счеты. К очередному письму барона она приложила и свою записочку, где донесла на отца своей дочери, скрывавшегося вместе с матерью и сестрами в доме своей старой няни. Когда красивая голова ее ненавистного любовника скатилась в корзину гильотины, Франсуаза, стоя в толпе, глазеющей на казнь, мстительно улыбнулась, а потом пошла работать дальше, добывая деньги для своей малышки, которая вместе с кормилицей жила в пригороде Парижа. Тогда же она придумала давать деньги в рост, и это дело принесло такие барыши, что де Виларден, уезжая в Англию, потребовал от партнерши не вкладывать средства в открытие новых заведений, а все доходы пустить на ростовщичество. Молодая женщина пообещала барону все, что он хотел, и с облегчением вздохнула, когда его корабль пересек Ла-Манш. Теперь она была совершенно свободна. Заведя две бухгалтерские книги: одну для партнера, а вторую настоящую — Франсуаза начала вести дела так, как она считала нужным, решив отдавать де Вилардену не больше пятой доли того, что ему причиталось фактически. Она тайком открыла еще три новых заведения, и к тому же быстро стала самой известной процентщицей в Париже.

Через десять лет, купив с торгов дом своего бывшего любовника, женщина полностью переделала и обставила его на свой вкус. Сама она спала в спальне, раньше принадлежащей матери покойного графа, но каждый раз входя в спальню дочери, Франсуаза двусмысленно улыбалась. Осуществленная месть грела ее душу, как ни что другое.

Мадам де Обри легонько стукнула по приоткрытой двери, Мари-Элен подняла голову и улыбнулась матери. Франсуаза как всегда порадовалась тому, что дочь, очень внешне похожая на нее яркой южной красотой, все же взяла от отца и его аристократических предков большую, чем у матери, тонкость черт, высокую грациозную фигуру и красивую форму изящных рук. Мари-Элен захлопнула книгу и поднялась навстречу Франсуазе.

— Что ты читаешь, дорогая? — поинтересовалась мать.

— Книга называется «Гордость и предубеждение», она наделала много шуму в Англии, Виктор прислал мне ее из Лондона.

Франсуаза чуть заметно напряглась. Любое упоминание о виконте де Ментоне ее безмерно раздражало, но ссориться с дочерью ей сейчас не хотелось, поэтому, приклеив улыбку на лицо, она поинтересовалась:

— Что он пишет, как у него дела?

Обрадованная добрым расположением духа матери, Мари-Элен начала подробно рассказывать, как виконт устроился во французском посольстве, вновь открытом новым правительством в Лондоне. Де Ментон поехал туда в качестве помощника посла. Франсуаза, которая ненавидела отца своего маленького внука почти так же сильно, как отца своей дочери, слушала вполуха, стараясь придать своему лицу внимательное и вдумчивое выражение.

Мари- Элен, несмотря на самое дорогое образование, полученное ею в закрытых школах, и на все усилия матери, тратящей бешеные деньги на наряды и драгоценности дочери, еще в семнадцать лет повторила ошибку Франсуазы и влюбилась в красивого и циничного нищего отпрыска аристократического рода Виктора де Ментона. Когда-то его подобрал Талейран, сразу разглядевший в молодом аристократе полное отсутствие принципов и всеядность. Князь использовал молодого человека для разных нужных, но не очень почтенных дел, вроде устранения противников власти, как на территории Франции, так и за границей, но затем, поссорившись с виконтом, отказался от его услуг. Тогда де Ментон предложил свои услуги жестокому министру полиции Фуше и с наслаждением занимался у того сбором компрометирующих материалов на маршалов и государственных чиновников первого ранга.

Случайно познакомившись в католической школе для девочек, куда он приехал навестить дальнюю родственницу, с прелестной юной графиней Бельской, Виктор, почувствовав легкую добычу в неискушенной девушке, соблазнил Мари-Элен и стал ее любовником. Тайное быстро стало явным: однажды девушку застали голой в конюшне школы. Виконт успел удрать, перепрыгнув через ограду, но полный комплект его одежды остался лежать на сене рядом с испуганной школьницей. Директриса с позором выставила Мари-Элен за дверь, что совершенно не повлияло на чувства влюбленной девушки. Она умудрялась и в Париже убегать из дома для встреч с де Ментоном. И хуже всего было то, что негодяй стал использовать Мари-Элен в своей работе, подкладывая девушку в постель то к одному, то к другому высокопоставленному лицу с целью сбора компромата.

Франсуаза пыталась сама поговорить с виконтом о том, что он должен жениться на ее дочери. Но тот недвусмысленно заявил женщине, что бумаги, оформленные на имя русской графини при наличии такой матери, как мадемуазель Триоле, никого не могут обмануть, поэтому ни о какой женитьбе на такой девушке, как Мари-Элен, не может быть и речи. Взбешенная женщина тут же нашла дочери официального мужа. Красивый офицер Франсин, запутавшийся в долгах, оказался в руках Франсуазы, и она, шантажируя молодого человека долговой тюрьмой, заставила того жениться на своей дочери. Расчет матери оказался неверным: девушка, обвенчавшись, по-прежнему продолжала пропадать у любовника, и мать махнула на нее рукой.

Три года назад, велев Франсину держать язык за зубами, мадемуазель Триоле обвенчала Мари-Элен с русским светлейшим князем Василием Черкасским, который был должен будущей теще неподъемно огромную сумму. Новый зять был стар, и Франсуаза рассчитывала сделать дочку не только русской аристократкой по документам, но и вдовой с уважаемым именем. А потом, наведя справки о том, насколько богат муж ее покойной сестры, чьим свидетельством о венчании она беззастенчиво пользовалась, Франсуаза решила добыть дочке еще и наследство в России.

Устроившись в дом графов Бельских под именем француженки-эмигрантки мадам Леже с помощью Франсина, которого тоже заставила помогать себе в России, она постепенно отправила на тот свет всех членов этой семьи, кроме младшей дочери. Когда до вожделенных богатств оставался один шаг, все дело испортил молодой муж последней из оставшихся в живых графинь Бельских, оказавшийся к тому же племянником нового мужа Мари-Элен, князя Василия. Этот Алексей Черкасский не только выжил после дуэли, подстроенной ему Франсуазой, но и предупредил губернские власти, которые устроили слежку за мадам Леже, ее дочерью и Франсином.

Дурочка Мари-Элен явилась в их губернию, выполняя очередное задание своего любовника, тогда работавшего третьим секретарем в посольстве Франции в Санкт-Петербурге, и привезла целую шляпную картонку фальшивых русских ассигнаций. Ей хватило ума дать несколько пачек ни о чем не подозревающему Франсину, и хотя Франсуаза отобрала у дочери остальные фальшивки, чтобы не подвергать семью опасности, оказалось, что уже поздно. Франсин начал расплачиваться злополучными ассигнациями за разные товары, и его тут же арестовали. Женщины только чудом унесли ноги из южной губернии, где находилось имение Бельских, а потом и из России.

Франсуаза не сомневалась, что бывший зять, спасая свою шкуру, расскажет властям обо всех убийствах, которые она совершила. Нужно было срочно изменить имя. И женщине пришлось заплатить целое состояние распутному юноше, который устроил ее венчание со своим умирающим дедом. Франсуаза получила свидетельство о венчании и имя баронессы де Обри. Ровно через неделю после венчания она стала вдовой и вздохнула свободно. Но судьба нанесла новый удар: Мари-Элен оказалась беременной. Жаркие свидания с де Ментоном в Санкт-Петербурге закончились рождением Жильбера, который хотя и считался светлейшим князем Черкасским, был точной копией своего отца.

Даже после рождения сына виконт по-прежнему не собирался жениться на его матери, а Мари-Элен все также была влюблена в этого негодяя. Франсуаза устала сражаться с собственной дочерью, но идея выдать Мари-Элен за барона де Вилардена и убить сразу двух зайцев — насолить наглецу де Ментону и прибрать к рукам состояние барона — все больше нравилась Франсуазе. Оставалось уговорить дочь. Нежно улыбаясь, она обняла молодую женщину за талию и потянула ее за собой на диван.

— Дорогая моя девочка, я хочу с тобой поговорить, — погладив руку дочери, начала Франсуаза. — Ты знаешь, что в делах у меня есть компаньон — барон де Виларден. Он хочет жениться на маркизе де Сент-Этьен, к которой мы с тобой ездили в Дижоне. Я не говорила тебе о причинах наших визитов, но теперь сообщаю, что мы познакомились с ней по просьбе барона.

— Я туда ездила по просьбе Виктора, он написал мне из Лондона еще в Дижон, что по соседству со мной должна жить маркиза де Сент-Этьен, и просил познакомиться с ней поближе. А тут приехала ты и сама разыскала маркизу.

— Вот как? А ты не задавалась вопросом, зачем твоему Виктору молодая вдова с состоянием таких размеров, что сейчас она — самый завидный кусок на брачном рынке Франции? — ехидно поинтересовалась Франсуаза. Мари-Элен побледнела и пролепетала:

— Он всегда дает мне задания знакомиться с людьми, не объясняя причин — наверное, это нужно Талейрану, ведь Виктор помирился с ним.

— Талейран сам покровительствует этой молодой женщине, и никаких заданий твоему любовнику в Лондон по поводу нее князь дать не мог. Маркиза интересует самого де Ментона, но, будь я проклята, мы не позволим этому негодяю жениться на ком-нибудь, кроме тебя.

Франсуаза забегала по комнате, а ее бледная дочь, раздавленная страшной догадкой, так и осталась сидеть на диване.

— Вот что, дорогая, нечего раскисать! У барона есть план, который выгоден нам всем. Он хочет получить состояние де Сент-Этьенов, а я хочу получить его часть нашего общего дела, а для тебя и моего внука — новое имя, которое будет невозможно связать ни с Бельскими, ни с Черкасскими. Теперь, когда русский царь диктует условия всей Европе, по его требованию нас во Франции вполне могут судить за преступления, совершенные в России. Я уже сменила имя, теперь нужно сделать то же самое и для тебя.

Она остановилась напротив дочери и заглянула в ее расстроенное лицо.

— Что ты расплылась как желе? Соберись! — воскликнула баронесса и топнула ногой. — В конце концов, ты тоже мать. Ты обязана дать своему сыну полноценную семью и место в обществе!

— Да, ты права, — тихо ответила Мари-Элен. — Что я должна делать?

— Ну вот, девочка моя, совсем другое дело, — обрадовалась мадам де Обри, — послушай, как я собираюсь действовать. Я пока не сказала барону, но сама уже плачу одной из горничных в доме маркизы де Сент-Этьен, и та сообщает мне информацию обо всех действиях этой русской, а также подслушивает все разговоры своей хозяйки. Поэтому, при первой же возможности, о которой я ему сообщу, де Виларден похитит девочку. Я уже знаю, что маркиза любящая мать, и чтобы получить своего ребенка обратно, она согласится на любые условия. Барон заставит русскую обвенчаться с ним и передать в его жадные руки все принадлежащее ей имущество. Конечно, он позаботится и о том, чтобы выколотить из нее и нужное завещание. После этого маркиза с дочерью будут обречены.

Увидев, что дочь еще сильнее побледнела, мадам де Обри села с ней рядом на диван и взяла руку молодой женщины.

— Вспомни, что она — сестра Алексея Черкасского, который погубил все, чего я добилась в России, и по его милости мы теперь обе вынуждены спасать свою шкуру. Но в жизни за все нужно платить. Черкасский лишил тебя состояния, и я получу огромное удовольствие, когда де Виларден прикончит его сестру и племянницу.

Решив, что она убедила Мари-Элен в справедливости их поступков, Франсуаза продолжила:

— Барону будет нужна молодая женщина, которая несколько месяцев станет изображать живущую в провинции маркизу. Пока де Виларден будет возиться с оформлением денег, он должен приучить общество к мысли, что маленькая девочка была слаба здоровьем и умерла, поэтому ее мать безутешна. Когда этот мерзавец получит деньги, будет инсценировано самоубийство маркизы. А вот тут убийца уже никуда от нас не денется — я знаю, как шантажировать людей, поэтому барон женится на моей дочери и усыновит моего внука. Тебе не придется с ним спать — он предпочитает мужчин. К тому же де Виларден уже не молод, и я обещаю тебе, что через полгода после свадьбы его больное сердце окончательно откажет. Я получу в полную собственность свои заведения, а ты получишь французский титул и то имущество, которое так манит твоего Виктора. При том богатстве, что ты унаследуешь, этот негодяй женится на тебе, и ты, наконец, станешь той, кем должна была стать еще четырнадцать лет назад.

— Мамочка! — воскликнула обрадованная Мари-Элен, — ты — великая женщина. Я сделаю все, что ты скажешь.

— Хорошо, дорогая, давай начнем с того, что ты перестанешь выполнять задания своего Виктора, а будешь держаться с ним холодно и высокомерно. Поверь женщине, которая тридцать лет торгует страстью. Ничто так не разжигает это чувство в мужчинах, как равнодушие.

Глава 14

Неделю спустя после встречи с бароном де Виларденом Елена ехала в роскошной открытой коляске князя Талейрана по улицам Парижа, направляясь в Тюильри. После отъезда императора Александра в Лондон дворец снова стал резиденцией французского короля, и молодой женщине было любопытно, как изменилась обстановка в нем после воцарения Бурбонов.

— Элен, вы меня не слушаете, — как всегда спокойно констатировал одетый в придворный мундир министр иностранных дел Франции, — не перестаю удивляться женщинам: решается судьба их имущества, а они думают неизвестно о чем.

— Простите меня, ваше высокопревосходительство, я немного отвлеклась, подумала, как же изменился дворец после того, как туда въехал король.

— Сняли портреты Бонапартов — вот и все, король не в том положении, чтобы заказывать себе новую мебель или переделку комнат. Сам лично он беден как церковная мышь, а Франция потеряла половину мужского населения и не скоро оправится, да еще придется выплачивать контрибуции странам-победительницам. — Талейран поморщился, и сообщил: — Ничего нового вы во дворце не увидите. Но сосредоточьтесь на деле, ради Бога. Вы все помните? Что вы должны сказать королю?

— Я должна коротко рассказать о нашей с Арманом женитьбе, потом сказать, что муж предупреждал меня о своем кузене и передал мне эти письма. Потом подаю бумаги. — Елена послушно пересказала план, который Доротея несколько раз повторила ей сегодня утром.

Подруга приехала к ней за три часа до назначенного времени аудиенции и сама проследила за тем, как оделась Елена, и несколько раз прорепетировала с ней все варианты, по которым могла пойти беседа с королем.

— Помни, король равнодушен к женщинам, поэтому женскими чарами его не возьмешь, ты должны выглядеть достойно, говорить спокойно и просить справедливости. — Доротея в последний раз обошла вокруг Елены, осматривая ее наряд.

Для визита в Тюильри молодая женщина оделась в единственное придворное платье, которое успела ей сшить мадемуазель Мишель — легкое, расшитое по подолу тонкими золотыми веточками белое газовое платье на атласном чехле цвета слоновой кости, простое и элегантное. На шее молодой женщины широкой полосой лежало бриллиантовое колье. Крупные серьги, где в филигранной золотой оправе переливалось множество бриллиантов, покачиваясь, подчеркивали совершенный овал лица Елены. Длинные волосы она собрала в простой красивый узел на затылке, который оттенял высокую лебединую шею и изящную форму ее головы.

— Отлично, — констатировала довольная Доротея, — просто, достойно и дорого. Новая мода, которую привезли нам из Англии Бурбоны.

— Ты знаешь, мадемуазель Мишель нашла в Англии нового поставщика готовых платьев, его зовут мистер Штерн, она сейчас перешивает на меня несколько моделей и говорит, что платья — необыкновенные. Новый стиль: силуэт простой, но все дело в вышивке, она очень изящная и полная противоположность тому, что носили при дворе императора Наполеона, когда все было заткано золотом. Я думаю, она завтра уже их пришлет.

— Любопытно, обязательно приеду посмотреть, — пообещала Доротея, — в сентябре мы уезжаем в Вену на конгресс, где я буду хозяйкой в резиденции министра иностранных дел Франции, так что я должна быть одета не просто хорошо, а великолепно, тем более что там будут все мои сестры, а возможно и мать. Но нам пора ехать.

Графиня довезла подругу до своего дома, там передала на попечение дяди, и вот теперь они подъезжали к Тюильри, где Елену должен был принять Людовик XVIII.

То, как их экипаж, запряженный четверкой вороных коней, встретили во дворце, показало Елене, каким огромным влиянием пользуется ее спутник. Слуги бросились открывать дверцу коляски, распахивать тяжелые резные двери подъезда, а пока они шли по длинным коридорам к покоям короля, все встреченные ими люди низко кланялись, только завидев Талейрана.

— Ваше высокопревосходительство, кто здесь король? — тихо, чтобы не услышал лакей, идущий впереди них, шепнула Елена своему спутнику.

— Не надо так шутить, дочь моя, — с интонациями бывшего епископа так же тихо ответил ей Талейран, — сейчас быть королем — не самое лучшее занятие.

Слуга подвел их к дверям кабинета и пошел доложить о прибытии. Талейран бросил последний взгляд на Елену, держащую в руках объемный шелковый ридикюль с документами.

— Я вхожу первым, вы — за мной, — коротко сказал он и замолчал, ожидая приглашения войти.

Вышедший слуга распахнул дверь, и Талейран прошел в кабинет, Елена вошла вслед за ним.

Людовик XVIII сидел за письменным столом и тяжело поднялся, опираясь двумя руками на столешницу навстречу гостям. Он был уже не молод, седые волосы над полным приятным лицом с крупными чертами были зачесаны назад, открывая высокий лоб. Отметив мягкое, даже робкое выражение глаз короля, Елена подумала, что он, видимо, очень приятный человек, но явно не сильный и не волевой.

— Ваше королевское величество, — поклонился Талейран, — позвольте мне представить вам маркизу де Сент-Этьен, вдову Армана де Сент-Этьена и мать моей крестницы Мари де Сент-Этьен, наследницы этого рода.

Елена присела в глубоком реверансе пред королем, который, тяжело прихрамывая, подошел к ним.

— Рад вас видеть, маркиза, поднимитесь и расскажите о своем деле, — король подхватил Елену под руку и повел к дивану и креслам, стоящим в нише вокруг легкого столика красного дерева на фигурных бронзовых ножках. — Садитесь, и мы с князем выслушаем вас.

— Ваше королевское величество, я — русская княжна, и мой будущий муж увидел меня в нашем имении под Москвой. Поскольку я осталась сиротой, маркиз провожал меня до Вены, где жила моя тетя, чтобы передать меня на ее попечение, он хотел жениться на мне после окончания войны, но перед боем, из которого он мог не выйти живым, Арман настоял на нашем венчании. Мы поженились, и хотя были вместе несколько часов, Бог услышал наши молитвы и дал нам дочь. Провожая меня, мой муж передал мне свое завещание, где он все оставлял мне и ребенку, который, как он надеялся, у нас будет. Муж также предупредил меня, что у него есть враг, его двоюродный брат, который жил тогда в Англии — Арман имел доказательства, что именно этот человек выдал революционным властям всех их родственников, чтобы остаться единственным наследником имущества всего рода. Эти доказательства передал ему лично Наполеон, чьим шпионом в Англии был этот человек.

— Позвольте, мадам, для таких заявлений нужны веские доказательства, а не слова, — заявил побледневший Людовик, — я знаю только одного родственника де Сент-Этьенов, жившего в Англии, это — барон де Виларден, но этот человек не мог совершить тех вещей, о которых вы говорите.

— Ваше королевское величество, позвольте мне передать вам то, что муж отдал мне перед отъездом, а как он их получил, вы уже знаете, — Елена открыла ридикюль, вытащила письма де Вилардена и протянула их королю.

Людовик начал просматривать бумаги, он брезгливо прочитал доносы на родных Армана и открыл первое письмо, написанное для Талейрана. Прочитав его, он поднял глаза на своего министра.

— Князь, я понимаю, что читаю письмо вашего агента, шпионившего за мной в Англии? — осведомился король, и его полные губы затряслись.

— Если вы имеете в виду донесения агента Вилардена, то вы правы, ваше королевское величество, — подтвердил Талейран, который был, как всегда, невозмутим.

— Но почему вы не сообщили мне имена людей, шпионивших за мной все эти долгие годы?

— Сир, все правительства имеют информаторов, это — обычная практика. К тому же вы не спрашивали меня об этом, и я счел этот вопрос незначительным для вас.

— Нет, князь, этот вопрос для меня очень значительный, — Людовик распалялся все сильнее, и почти кричал, — попрошу вас немедленно сообщить мне фамилии всех информаторов, поставлявших Наполеону сведения обо мне и моей семье.

— Мне нечего больше сказать, сир: вы знаете единственную фамилию, других информаторов не было. — Талейран спокойно наблюдал за возмущением Людовика и, сделав паузу, продолжил: — Маркиз де Сент-Этьен получил эти документы из рук Наполеона, я тогда уже не был министром внешних сношений, документами министерства распоряжался Маре.

— Хорошо, я забираю эти бумаги у вас и сам поговорю с де Виларденом, хочу взглянуть в его глаза. Он просил о том, чтобы отобрать у вас имущество, ставя вам в вину, что вы выдаете за наследницу де Сент-Этьенов ребенка, рожденного от другого мужчины. — Король поднялся и с горечью добавил: — Но я теперь не верю ни одному слову этого человека.

— Сир, я принесла свое свидетельство о венчании и метрику дочери, вы можете посмотреть их сами, — заметила Елена, она достала документы и протянула их Людовику.

— Нет, мадам, не нужно, крестный отец вашей дочери — князь Талейран, мне достаточно знать только это. Не волнуйтесь — все, что принадлежит сейчас вам и дочери, останется в неприкосновенности, — пообещал Людовик и простился. Елена, поддерживаемая под локоть Талейраном, вышла из кабинета короля.

— Дело сделано, — тихо сказал ей на ухо князь, — теперь не поворачивайтесь спиной к де Вилардену, он — человек совсем беспринципный и очень подлый, а вы сейчас разрушили мечту всей его жизни.

— Я уже давно ничего и никого не боюсь, — улыбнулась Елена, — но за совет спасибо.

— Тем более что я за последние две недели только и делаю, что даю вам с Доротеей советы, обычно я так не поступаю, — заметил Талейран и откинулся на подушки коляски, подставляя лицо теплому летнему солнцу. — Я уезжаю в Валансе, меня не будет до начала сентября. До этих пор постарайтесь не попадать ни в какие переплеты.

Коляска остановилась у дома Елены, молодая женщина поблагодарила князя и направилась домой. Сегодня она выполнила обещание, данное Арману, и сохранила имя и имущество своей дочери. Теперь молодая женщина была свободна и могла заняться тем, чего ей больше всего хотелось: она должна была завоевать своего прежнего любовника и довести его до такого состояния, чтобы тот приполз к ее ногам и умолял стать его женой.

Елена ходила по спальне, заваленной коробками с платьями, и нетерпеливо ожидала приезда графини де Талейран-Перигор. Она хотела не только разделить с подругой удовольствие от примерки новых нарядов, но и надеялась получить от Доротеи несколько советов в той рискованной игре, которую собиралась начать.

Коляска графини подкатила к широкому крыльцу дома на улице Гренель, и Елена побежала навстречу подруге.

— Доброе утро, дорогая, — улыбнулась графиня и подхватила Елену под руку, — надеюсь, ты не открывала без меня коробки? Это будет непростительное предательство.

— Нет, я же тебе обещала, — ответила молодая женщина, улыбаясь в ответ, и в который раз удивилась, как Доротея умудряется всегда выглядеть такой энергичной и веселой.

Подруги поднялись в спальню Елены и остановились среди коробок, перевязанных атласными лентами, горой стоящих посреди комнаты.

— Прежде чем мы займемся самым приятным делом на свете, я передаю тебе послание от дяди. Он сказал, что вчера вечером король встречался с де Виларденом, и результатом этой встречи стало то, что барону приказано покинуть Париж и больше не показываться здесь под угрозой ареста! Ну, а теперь — за дело,

Доротея потянула, развязывая, ленты с верхней коробки. Следующие три часа они провели, рассматривая и примеряя наряды, присланные мадемуазель Мишель. Модистка не преувеличивала: платья, поступившие из Лондона от нового поставщика по фамилии Штерн, оказались изумительными. Тонкие легкие ткани и изящная вышивка шелком со сложнейшими переходами цвета и вкраплениями золотой нити, которая то создавала широкую кайму по подолу платья, то тонкой линией проходила на поясе и у выреза, то мелким рисунком покрывала весь лиф платья или его юбку — все было идеально гармонично и необыкновенно изысканно.

— Боже, какая прелесть! Я даже не представляла, что такое может быть! После тех сплошь расшитых золотыми узорами имперских туалетов, что мы носили последние десять лет, эти платья кажутся мне простыми, как греческие хитоны, и в то же время необыкновенно современными, — восхитилась Доротея и решила: — Вот это лавандовое вечернее платье я заберу себе на сегодняшний вечер, а тебе куплю новое, когда завтра буду заказывать себе новый гардероб у мадемуазель Мишель. Нужно разыскать этого месье Штерна и скупить все платья, как только они придут в порт, чтобы больше ни у кого таких не было!

Перемерив все платья, подруги спустились в гостиную, куда Елена приказала подать чай. Разливая душистый напиток по чашкам, она посмотрела в милое лицо своей подруги и, поколебавшись, спросила:

— Доротея, Василевский появляется у тебя на приемах?

— Да, конечно, он бывает каждый день, и не хочу тебя расстраивать, но его бриллиантовая княгиня висит на его руке, как жернов, — иронично заметила графиня и с интересом посмотрела на подругу. — Неужели ты решилась отбить своего графа у этой акулы?

— Да, решилась, — подтвердила Елена, гордо вскинув подбородок, — я хочу получить его обратно.

— И что ты собираешься для этого делать? У тебя есть план? — заинтересовалась Доротея.

— Нет у меня никакого плана, — растерялась Елена, — я хотела с тобой посоветоваться, как мне поступить.

— Моя мать поступала обычно так: она начинала с разговоров, внимательно слушала собеседника, задавая ему вопросы, которые показывали, как она интересуется этим мужчиной, а когда он начинал к ней тянуться, мать хвалила его, делая комплименты. Дав понять, что не осталась к чарам кавалера равнодушной, она позволяла ему целомудренные ласки и доводила дело до постели. Потом, как порядочная замужняя женщина, она «приходила в себя, осознавала свои ошибки» и предлагала кавалеру «остаться друзьями», но он, уже вкусив сладкого яда, на это согласиться не мог, тогда матушка, как бы уступая страсти, которую не могла побороть, вновь отдавалась ему, потом отталкивала… Обычно ей хватало трех недель, потом она вила из своего кавалера веревки. Не знаю, хватит ли у тебя цинизма на это, но способ — очень действенный.

— Я постараюсь, чтобы хватило, спасибо тебе, — пообещала Елена, пожав руку подруги, — надеюсь, что, наблюдая со стороны, ты будешь подсказывать мне, все ли я делаю правильно, к тому же я собираюсь выбрать для своего выступления в этом спектакле твой дом, если ты мне разрешишь.

— Конечно, разрешу, дядя уехал, дом в нашем распоряжении, развлечемся на славу — тем более что княгиня Багратион начала меня раздражать. Она считает, что в Париже никто не знает, что она бывшая любовница Меттерниха и даже имеет дочь от него, благо, что этого австрийского аналога моего дяди отбила у этой авантюристки моя старшая сестра Вильгельмина, герцогиня Саган. Я сегодня вечером напомню княгине об этом. В любом случае, в сентябре она обязательно уедет в Вену на конгресс, ведь «белая кошка» еще и тайный агент императора Александра, который, кроме рабочих моментов, также пользуется ее благосклонностью как мужчина. Но пока княгиня здесь, добровольно Василевского она тебе не отдаст, ты должна будешь вступить с ней в битву. — Графиня с сомнением посмотрела на нежный профиль своей подруги и добавила: — Ой, дорогая, боюсь, что тебе будет нелегко.

— Ты знаешь, бабушка всегда говорила мне, что я обязательно буду успешной в любом деле, за какое возьмусь, — серьезно сказала Елена, — я должна доказать себе и ей, что она была права, надеясь на меня. Я должна, наконец, взять судьбу в свои руки и начать решать те проблемы, что встают передо мной. Пока жизнь сама все решала за меня, посылая мне людей, которые помогали, но теперь я выросла и должна научиться побеждать сама.

— Я не считаю, что ты сидела, сложа руки, и ждала, когда за тебя решат твою судьбу. Но тебе виднее, хочешь активной борьбы, я — с тобой. Жду тебя вечером, и ты должна быть очень красивой, — велела Доротея и уехала домой, забрав коробку с выбранным нарядом.

Елена посмотрела на свою спальню, заваленную новыми платьями, и решила начать свою новую активную жизнь с малого. Нужно было реализовать идею Доротеи: найти месье Штерна и договориться об эксклюзивных поставках платьев в Париж.

В это время тот, кого так горячо обсуждали две подруги, с непередаваемым изумлением слушал свою любовницу, излагавшую ему свой план их дальнейшей совместной жизни. Княгиня Багратион, одетая, как всегда, в почти прозрачное платье из белого индийского муслина с оборками из кружев шантильи, мягко ступала маленькими ножками по персидскому ковру в большой гостиной квартиры Александра, которую тот снял для них месяц назад в новом доходном доме на улице Анжу. Александр стоял у окна, потягивая холодное шампанское, и с недоумением смотрел на эту самоуверенную женщину и спрашивал себя, где же он ошибся.

— Дорогой, свадьбу нужно отпраздновать в Париже, думаю, через месяц. Если мы на этой неделе объявим о помолвке, то все приличия будут соблюдены. И сразу же уедем в Вену, пока будет проходить конгресс, мы останемся там, а потом можем жить на две столицы: часть года проводить в Париже, а часть — в Вене. Я нашла для нас прекрасный особняк с садом, и уже договорилась с хозяином об аренде, там можно будет принимать гостей — ты же знаешь, что мой салон в Вене много лет был лучшим, я хочу устроить такой же салон и в Париже. — Княгиня подошла к Александру и интимно прижалась к нему всем своим роскошным телом и нежно пролепетала: — Но мне хотелось бы, как и в первом браке, сохранить свое состояние за собой, ведь это — мое наследство от отца и двоюродного деда.

Она посмотрела на любовника прозрачными голубыми глазами и улыбнулась нежной улыбкой маленькой девочки, которая покорила Александра два месяца назад, а теперь безмерно раздражала. Он мягко отстранил женщину, подошел к буфету, налил себе еще один бокал и вернулся на свое место в нише окна. Граф смотрел на эту красавицу и спрашивал себя, как могло получиться, что его занесло в постель этой похотливой и беспринципной женщины, любящей в этом мире только себя. Но нужно было поставить точку в этих затянувшихся отношениях.

— Катрин, я тебя очень внимательно выслушал и, признаюсь, очень удивлен. По-моему, я не просил твоей руки, и на это у меня есть очень серьезные причины: я помолвлен. Я дал девушке слово, которое намерен сдержать. Поэтому твои планы — неосуществимы. Если тебя что-то не устраивает, ты можешь переехать отсюда, тем более что ты даже нашла куда. Насколько я знаю, материально ты вполне обеспечена, но если тебе нужна помощь деньгами, мы можем обсудить и этот вопрос.

Княгиня Екатерина побледнела и рухнула в кресло.

— Как помолвлен? С кем? Почему же ты молчал, ничего мне не говорил, мы показывались везде вместе, все знают, что я жила у тебя. Моя репутация теперь безвозвратно погублена! — воскликнула она, картинно заломив руки, и по ее нежно-розовым круглым щекам потекли крупные слезы.

— Мою невесту зовут Елена Солтыкова, а что касается тебя, насколько я знаю, ты также жила в Вене с Меттернихом, и тебя не останавливало, что он давно женат и у него несколько детей. Ты не считала, что это губит твою репутацию, почему же сейчас что-то должно быть по-другому? — осведомился Александр. — Я считал, что ты обеспеченная, свободная женщина, твою дочь от Меттерниха покойный князь Багратион признал, у тебя свое собственное большое состояние. Зачем тебе снова выходить замуж?

— А ты можешь просто предположить, что я полюбила тебя и хочу всегда быть с тобой? — всхлипнула Екатерина и с болью посмотрела на любовника.

— Мне жаль, но я не могу нарушить слова, поэтому выбери любую компенсацию, и обсудим твои требования, — предложил граф. Он смотрел на полные слез глаза белокурой красавицы и не верил ни одному ее слову.

После того, как он не нашел Елену в Санкт-Петербурге и надежда увидеть ее вновь становилась все призрачнее, Александр снова начал встречаться с женщинами, выбирая самых доступных и нетребовательных, чтобы не попасться на удочку брака. Эти отношения не затрагивали его душу, а развлекали его и удовлетворяли физические потребности здорового молодого мужчины. Он уже не мог поклясться, что чувство, испытанное им к Елене было любовью, но подозревал, что его отношение к потерянной невесте было близко к этому слову. Тогда граф испытывал такую острую страсть и нежность, потребность оберегать и защищать. А сегодня он холодно и равнодушно смотрел на представление опытной актрисы. Сравнивая княгиню, не сказавшую ни одного слова правды, с той прямой и честной девушкой, которую, наверное, любил, Александр в который раз пожалел о своей потере. Ход его мыслей прервал резкий окрик княгини:

— Ты не слушаешь меня! — слезы ее высохли, и лицо исказила гримаса раздражения, превратив маленькую девочку, которую она всегда изображала, в жесткую волевую женщину. Она продолжала кричать: — Я не поленюсь тебе повторить, что я никуда отсюда не уеду, уехать придется тебе. Я считаю, что ты обязан был раньше сказать мне о своих обязательствах, ты использовал меня, поэтому я должна получить достойную компенсацию, и я хочу дом, который я выбрала для нас. Ты должен мне его подарить, я перееду отсюда только в собственный дом!

— Хорошо, вернемся к этому вопросу завтра, — предложил Александр.

Он прошел по анфиладе комнат в свою спальню и начал собирать вещи. За ним в комнату вбежал его новый камердинер Жерар и изумленно посмотрел на хозяина.

— Месье, я уже часть вещей собрал, соберите остальное, через полчаса мы переезжаем на улицу Коленкур в квартиру князя Черкасского. Пока он в Лондоне, мы поживем у него, а потом найдем что-нибудь для себя, — распорядился Александр и отправил слугу в платную конюшню, расположенную на соседней улице, где он держал своих лошадей.

Ровно через полчаса Александр в сопровождении Жерара выехал на улицу Коленкур, размышляя, что же за женщина такая княгиня Багратион. Получив обещание, что бывший любовник выполнит ее требования, женщина повеселела и попросила пока никому не говорить о разрыве их отношений, а по-прежнему сопровождать ее на балах, раутах и приемах. Сегодня же к десяти часам она хотела его видеть на приеме у графини де Талейран-Перигор.

Елена поднималась по широкой мраморной лестнице дома Талейрана, украдкой поглядывая на свое отражение в зеркалах, занимавших все простенки между белыми мраморными полуколоннами, украшавшими стены. Сегодня они с Машей провели два часа, готовясь к сегодняшнему выходу. Она снова вспомнила о прическе, придуманной месье Полем для нее в первые дни приезда в Париж, и попросила Машу причесать ее именно так. Теперь прическа получилась еще лучше: отросшие волосы упругими локонами завивались вдоль лица, а те, что были закреплены на макушке, спускались массой золотых спиралей на шею и плечи молодой женщины.

Сегодня на ней было новое вечернее платье из тончайшего струящегося шелка цвета мяты с летящим шлейфом, вышитое по подолу тонким цветочным рисунком. Бриллиантовый гарнитур работы месье Нито блеском множества камней идеально дополнял простой и изысканный наряд молодой женщины.

«Все получилось так, как я хотела, — мысленно решила Елена, глядя на свои многочисленные отражения, — нужно теперь, чтобы это оценил Александр».

Она подошла к Доротее, стоящей в дверях салона и остановилась около подруги.

— Отлично, дорогая, наконец, я снова вижу Звезду Парижа, — улыбнулась графиня и пожала молодой женщине руку, — постой со мной, пока гости еще подъезжают, а потом вместе войдем в салон.

Елена послушно встала рядом с ней и начала приветствовать гостей, помогая Доротее.

— Посмотри, княгиня приехала одна, интересно, что это значит? — тихо шепнула на ухо Елене графиня. Действительно княгиня Багратион, как всегда невыразимо прелестная в белом муслиновом платье и в роскошных фамильных бриллиантах поднималась по лестнице.

— Добрый вечер, княгиня, добро пожаловать, я всегда рада вас видеть, — заявила Доротея и с сияющей улыбкой пожала гостье руку, — проходите, я хотела бы обсудить с вами письмо, которое я получила от моей сестры Вильгельмины, герцогини Саган. Она открыла литературный и политический салон в Вене. Вы же знаете, что сестра разведена и может делать все что хочет, и чтобы она не скучала, ее друг министр иностранных дел Австрии Меттерних посоветовал ей открыть салон. У вас ведь тоже был салон в Вене, это действительно так интересно?

— Мадам, мне было интересно, но мой салон всегда считался самым рафинированным местом, я принимала только лучших из лучших. Не знаю, сможет ли ваша сестра подняться до такого уровня. Но почему вы говорите о моем салоне в прошедшем времени? Я возвращаюсь в Вену и, как только я приеду, мой салон вновь откроет свои двери, — парировала княгиня, надменно вздернув подбородок, но заметавшийся взгляд огромных голубых глаз сказал Доротее, что ее стрела попала в цель. — Но вы, конечно, всегда будете у меня желанными гостьями. Вы же поедете на конгресс в Вену?

— Разумеется, мы будем там, — подтвердила графиня, глядя вслед рассерженной блондинке, прошедшей в двери салона, — держу пари, что она уедет в Вену в течение недели. Там у нее самый глубокий интерес, там у нее работа на царя Александра и отец ее дочери, которого сейчас у нее увела моя сестрица. Это будет настоящая битва — обе они друг друга стоят. Очаровательные, до предела циничные и эгоистичные женщины будут сражаться за этого хитрого лиса Меттерниха.

Женщины, переглянувшись, вновь повернулись к лестнице. Поток гостей начал иссякать, когда появился граф Василевский. В белом колете кавалергарда, высокий, гибкий как пантера, он показался Елене необыкновенно красивым и бесконечно далеким.

Панические мысли о том, что она для него совсем чужая и ничего не выйдет, забились в мозгу Елены, как ночные бабочки около свечи. Она непроизвольно сделала шаг назад, когда цепкие пальцы Доротеи схватили ее за руку, удерживая на месте. Елена собралась с духом и незаметно вернулась на прежнее место.

— Добрый вечер, граф, мы с Элен рады вас видеть. Дяди месяц не будет, и моя подруга любезно согласилась помогать мне с гостями, — сообщила Доротея, улыбнувшись Василевскому, и обернулась к Елене, — Вы ведь помните маркизу де Сент-Этьен?

— Как можно забыть Звезду Парижа? — с шутливым ужасом удивился Александр и легко коснулся губами руки Елены.

— Все, дорогая, гости уже почти все приехали, пройди, пожалуйста, с графом в салон, а я присоединюсь к вам через десять минут, — предложила графиня и отступила, давая возможность Елене подойти к Василевскому.

— Я счастлив, что могу проводить вас к гостям, — любезно заметил граф.

Зеленые глаза Александра переливались в пламени свечей всеми оттенками изумруда, напоминая молодой женщине глаза ее дочери. Растерявшись, она ничего не ответила и прошла вместе с ним в зал. Судорожно вспоминая этапы придуманного плана, Елена решила, что должна начать его расспрашивать о делах и жизни, проявляя интерес. Собравшись с духом, она начала разговор:

— Граф, вы давно не были в России? Наверное, скучаете по своим близким? — спросила она и сразу пожалела, что начала разговор так обыденно.

Если бы бабушка ее слышала, она бы сказала, что это — топорная работа. Но делать было нечего, оставалось дождаться ответа.

— Я покинул Россию, когда мой полк перешел Неман, а это было в первый день тринадцатого года, — ответил Александр.

Он покосился на спутницу. Молодому человеку безумно хотелось удержать маркизу около себя, но он не знал, как продолжить пустой разговор, чтобы заинтересовать ее и не вспугнуть. Вдруг мелькнувшая мысль показалась ему удачной.

— Маркиза, мне пришлось в бою столкнуться с вашем однофамильцем. Очень храбрый был офицер, представляете, он в треуголке и шинели императора Наполеона отвлек на себя внимание нашего отряда, специально сформированного, чтобы взять императора в плен. Мы бросились за этим офицером в погоню — и упустили Наполеона, но когда мы с другом пробились к нему сквозь жуткую сечу этого боя, он был еще жив.

Елена почувствовала, что ее ударили прямо в сердце и сейчас она упадет. Задрожавшей рукой она вцепилась в локоть спутника и остановилась. Почувствовав неладное, Василевский взглянул в ее белое как мел лицо и замер.

— Что с вами, вам плохо? — испугался он и, обняв Елену за талию, быстро подвел к одному из кресел, стоящих у стены с портретом Талейрана, усадил и наклонился над ней.

— Я испугал вас, ради Бога, простите, — повинился граф и, схватив руки молодой женщины, начал их растирать через шелковые перчатки. — Скажите хоть слово, сейчас я позову хозяйку, и мы вызовем врача.

Он так перепугался, глядя на бледное прекрасное лицо с закрытыми глазами, что сейчас был готов отдать несколько лет жизни, лишь бы с этой молодой женщиной все было хорошо. Наконец, тонкие пальцы сжали его руки, глаза открылись, и он ужаснулся, увидев в них смертную муку.

— Вы убили этого офицера? — прошелестел слабый голос. Женщина смотрела на него с ужасом.

— Нет, что вы, мы должны были захватить его в плен. Был ужасный бой, верховые рубились на саблях, и мы с моим другом никак не могли пробиться к тому, кого считали Наполеоном. Его окружали гвардейцы-егеря и драгуны, которые закрывали его от наших солдат, вдруг шальная пуля сбила с него треуголку, и мы увидели, что это не император, а красивый молодой человек с черными вьющимися волосами. Но мы так и не успели доскакать до него — незнакомец упал с коня, сраженный пулей. Мы спешились, я подхватил его, молодой человек был еще жив, но было ясно, что жить ему осталось несколько минут. Мой друг спросил раненого, как его зовут, офицер ответил, что его имя — Арман де Сент-Этьен. — Граф замолчал, не зная, что делать. По щекам молодой женщины текли слезы.

Он встал так, чтобы загородить маркизу от других гостей, и молча протянул ей носовой платок. Женщина взяла платок и начала вытирать слезы, беззвучные рыдания сотрясали ее плечи. Наконец, она успокоилась, вздохнула и подняла на Александра васильковые глаза, блестящие от слез.

— Вы рассказали о смерти моего мужа, — она помолчала, а потом, безнадежно вздохнув, продолжила: — Пожалуйста, помогите мне незаметно уйти, не привлекая внимания.

Елена встала, по-прежнему скрытая от публики, заполнившей зал, широкими плечами Василевского, повернулась к залу спиной и пошла к выходу. Пока их было видно гостям, граф шел сзади, а у лестницы взял ее под руку. К счастью, лестница была свободна, проводив в зал последних гостей, им на встречу шла только Доротея.

— Что случилось? — воскликнула она, взглянув в заплаканное лицо подруги.

— Мир тесен — граф рассказал мне о смерти моего мужа, — вздохнула Елена, — прости, дорогая, но я лучше уеду домой.

— Конечно, поезжай, — графиня с сочувствием посмотрела на молодую женщину и повернулась к Александру: — Граф, вы проводите Элен домой?

— Не беспокойтесь, я провожу маркизу, а вас благодарю за приглашение, вы были очень любезны.

— Жду вас завтра обоих, у нас будет новая певица Жозефина Фодор-Мельвель, у нее изумительный голос, с этой осени она будет петь в Парижской опере.

Граф поклонился, а Елена слабо махнула рукой, так как боялась снова расплакаться. Василевский чувствовал себя бесконечно виноватым, и это было написано на его лице. Он положил руку Елены на свой локоть и, накрыв ее ладонь другой рукой, повел вниз по лестнице. Коляску маркизы подали быстро, и, усадив молодую женщину на бархатные подушки, Александр велел кучеру везти их на улицу Гренель.

Доротея, стоя у окна своего салона, смотрела на отъезжающий экипаж. Философски подумав, что раз судьба взяла все в свои руки — тем лучше, она пожала плечами и вернулась к своим гостям.

Сегодня гвоздем программы у графини де Талейран-Перигор был вернувшийся из путешествия по востоку бывший дипломат, а теперь знаменитый писатель Рене де Шатобриан. Она поспешила присоединиться к кружку гостей, собравшихся вокруг него, убедившись, что гости с удовольствием слушают рассказы Шатобриана о впечатлениях, вынесенных из путешествий, она заскользила вдоль зала, обходя другие группы и поддерживая там беседу, и через час пригласила всех к столу. Французская национальная кухня в доме Талейрана пользовалась успехом среди разноплеменных гостей, поэтому вечер завершился, как всегда, успешно, и гости с благодарностью разъехались по домам, надеясь вернуться завтра.

Глава 15

Александр сидел в гостиной дома Елены и ожидал возвращения хозяйки, поднявшейся в свою спальню. Дом, хоть и увиденный им мельком, произвел на графа большое впечатление — все говорило о богатстве и традициях знатной семьи. Драгоценная мебель розового дерева, инкрустированная медальонами с рисунками Ватто, и большой портрет красивого темноволосого вельможи в шелковом расшитом золотом камзоле, висящий над камином в гостиной, принадлежали, по-видимому, родителям мужа хозяйки, а может быть, еще и их родителям.

Миловидная горничная принесла ему маленький поднос с бокалом коньяка, поклонилась и ушла, оставив его в одиночестве. Он сделал глоток, и вкус коньяка вновь напомнил ему позднюю осень двенадцатого года, когда они разбили императорский обоз и у всех было в запасе по несколько бутылок такого же напитка. Граф вспомнил их бешеную скачку за ложным императором и последние слова умирающего маркиза де Сент-Этьена. Теперь молодой человек знал женщину, к которой они были обращены, только не понимал, что ему теперь делать с этим знанием. Наверное, он должен был сказать Элен об этом, но побоялся, что она снова будет плакать. Граф решил, что можно сказать и потом, когда женщина совсем успокоится, например, завтра. И тут же поймал себя на мысли, что хочет и завтра обязательно увидеть эту женщину, но решил пока не разбираться в своих желаниях, а положиться на судьбу.

Легкие шаги по мраморному полу вестибюля предупредили Александра о появлении маркизы, он поднялся ей навстречу и в который раз удивился ее совершенной красоте. Она уже привела себя в порядок, и на ее лице больше не было следов слез, но молодой человек даже пожалел об этом. Со слезами на глазах она была такая нежная и трогательная, и ему тогда так хотелось обнять ее и защитить от всех бед мира, а сейчас перед Александром снова стояла изумительно красивая французская маркиза, совершенства которой не был достоин ни один мужчина, и прежде всего он.

— Спасибо, граф, что вы проводили меня, — легко улыбнулась молодая женщина, жестом приглашая его сесть, — я оставила вас без ужина, сейчас у Доротеи как раз пригласили гостей за стол. Может быть, вы поужинаете со мной? Правда, еда очень простая, ведь я предупредила слуг, что сегодня не ужинаю дома. Будет ростбиф с овощами, зеленый салат и сыр, а вина у меня с наших виноградников в Бургундии и, конечно, коньяк, как у всех в Париже.

— Замечательная перспектива, — приободрился Александр, — с удовольствием все попробую, особенно ваши собственные вина.

— Моей заслуги в этом нет, я получила виноградники от мужа, это его семья столетиями занималась вином, а я только храню его наследство для нашей маленькой дочери, и когда она вырастет, передам все ей.

— У вас один ребенок? — поинтересовался молодой человек. Он смотрел на это очаровательное лицо и не понимал, почему ему так важен ответ на этот вопрос.

— Да, у меня одна дочка, Мари, через месяц ей исполнится год, — ответила Елена и инстинктивно назвала ту дату рождения девочки, которую она указала в метрике ребенка.

Горничная сообщила хозяйке, что стол накрыт, и молодые люди прошли в столовую.

— Колет, поставь на стол графин с коньяком и бутылку нашего красного вина. И можешь идти отдыхать, мы сами справимся, — отпустила горничную Елена.

Она посмотрела на своего гостя и предложила:

— Давайте я положу вам мяса.

Маркиза подняла серебряную крышку с большого блюда и взяла лопаточку, но гость остановил ее:

— Давайте я буду за вами ухаживать, ведь я солдат, за три года войны мы привыкли сами о себе заботиться, — Александр забрал у нее из рук крышку и взялся за серебряную лопаточку — вам большой кусок или поменьше?

— Нет, мне немного, — попросила хозяйка.

Заинтересованная таким поворотом событий Елена смотрела, как ее кавалер ловко подцепив мясо, отправил его ей в тарелку, затем красиво выложил около него фасоль и жареный картофель. Так же быстро и красиво он заполнил и свою тарелку. Потом он налил им в бокалы красного вина и, улыбаясь, посмотрел на нее.

— Позвольте мне по русскому обычаю поднять бокал за хозяйку дома и пожелать вам процветания и здоровья, пусть в вашем доме царит покой и благоденствие! — провозгласил граф и легко коснулся ее бокала своим. — У нас в России это называется чокнуться бокалами.

Его собеседница молчала, как будто ее одолевали сомнения, потом, видимо решившись, она посмотрела на графа и сказала:

— Я хочу перевернуть одну страницу моей жизни, вы сегодня рассказали мне о последнем бое моего мужа — скажите, если он сказал вам свое имя, значит, он мог сказать что-то еще?

— Вы правы, он сказал еще одну фразу, она была обращена к вам, как я теперь понимаю — это были слова: «Прощай, дорогая, я тебя любил», — сказал Александр и с облегчением увидел, что маркиза не плачет.

Елена сидела молча, закрыв глаза, но слез больше не было, а была светлая грусть, как будто преданный любящий друг простился с ней навсегда, и это было мистическим совпадением, что последние слова одного из двух мужчин, которых она любила, принес ей второй. Открыв глаза, маркиза посмотрела на сидящего напротив нее зеленоглазого красавца, своего первого мужчину. Внезапно она почувствовала, что совершенно спокойна и готова начать новый этап своей жизни.

«Он снова будет моим, но Мари останется дочерью Армана, и это решение — уже окончательное», — подумала Елена.

Она подняла бокал и потянулась к Александру.

— Я хочу выпить за вас. Сегодня вы всколыхнули мои горькие воспоминания, но и сделали меня счастливой. Спасибо вам. — Она коснулась бокалом края бокала графа и попросила: — Расскажите мне о себе.

— Я обычный русский офицер, кавалергард — это гвардейский конный полк в нашей армии. Войну я начал в первый день в Вильно, когда Наполеон форсировал Неман, и, Бог миловал, дошел до Парижа, — Александр замолчал, не зная, что еще говорить.

Зато Елена теперь знала, что делать, она, мягко направляя разговор, задавая вопросы, удивляясь, восхищаясь и сопереживая, расспросила Александра обо всем. К концу вечера он рассказал ей о своей семье, детстве, своей любви к красавице матери, о смерти родителей, дяде, воспитавшем его, о службе в полку. Только о войне оба избегали говорить, поэтому он и не упомянул о своем друге князе Черкасском.

Маркиза так искренне сочувствовала собеседнику, когда он рассказывал о своей юности — он видел слезы у нее на глазах, когда говорил о смерти матери, и она с таким восторгом смотрела на него, когда он рассказывал о своей учебе в Германии и службе в полку. К концу вечера Александр уже потянулся к ней, как к родному человеку. Молодому человеку уже казалось, что он знает маркизу давным-давно и что они доверяют друг другу, что около нее тепло и уютно, и, самое главное, что ему никуда не хочется отсюда уходить…

Когда часы пробили час ночи, и молодая женщина поднялась, показывая, что их вечер окончен, Александр почувствовал страшное разочарование, но ему пришлось подняться вслед за хозяйкой.

— Я могу навестить вас завтра? — с надеждой спросил он.

— Заезжайте за мной в восемь, мы выпьем по бокалу, а потом поедем к Доротее, слушать ее новую певицу, — предложила Елена и протянула ему руку, прощаясь.

Александр взял тонкие пальчики и поцеловал их, а потом перевернул кисть и поцеловал теплую ладонь молодой женщины. Ему так не хотелось отпускать эту нежную руку, так не хотелось уходить, но она улыбнулась и отняла ладонь.

— Я жду вас завтра, прощайте, — объявила маркиза, взяла гостя под руку и повела в вестибюль.

Лакей, ожидавший у дверей, подал Александру треуголку и открыл дверь. Граф в последний раз обернулся, посмотрев на прекрасную женщину, молча наблюдавшую за ним, поклонился и вышел. Через час, сидя в гостиной квартиры Черкасского на улице Коленкур, он размышлял, в какой переплет попал на сей раз. Его так тянуло к этой златокудрой красавице, что он не мог думать больше ни о ком. Это даже было не влечение, которое, как любой здоровый молодой мужчина, он испытывал к красивым женщинам — это чувство было гораздо глубже, мучительнее. Александр хотел обнимать ее изумительное тело и целовать прекрасное лицо, хотел занимать все ее мысли, хотел стать частью ее жизни. Но что он мог дать маркизе, кроме страсти — ведь сам был связан честным словом с другой. Впервые за два прошедших года Александр задумался, прав ли он был, обещая Елене Солтыковой жениться на ней, и впервые он не мог ответить себе на этот вопрос положительно.

А та, которая занимала все его мысли, лежала без сна в постели и вновь и вновь переживала события сегодняшнего вечера. Она больше не думала об Армане, приняв решение и навсегда отпустив милую тень. Все ее мысли теперь занимал Александр. Она весь вечер старалась придерживаться плана обольщения, но сейчас, вспоминая их разговоры, молодая женщина точно знала, что ей действительно было интересно все, что рассказал граф. Слушая его, она искренне огорчалась за мальчика, потерявшего родителей, радовалась его последующим успехам и восхищалась тем блистательным молодым человеком, которым он стал. То, что началось как холодная схема, превратилось в прекрасное дружеское общение. Елене так не хотелось с ним расставаться, и только боязнь испортить репутацию, упасть в его же глазах заставила молодую женщину встать, когда часы пробили час. А когда граф теплыми губами коснулся ее ладони, у нее ослабели ноги, и только усилием воли Елена запретила себе броситься ему на шею.

«Помни слово, которое дала бабушке — не отдавать своего сердца без оглядки, — мысленно сказала она сама себе, глядя в темноту ночи. — Он мне нужен весь, со всеми его чувствами, мыслями, со всей его жизнью, на меньшее я не согласна. Значит, нужно сцепить зубы и идти к намеченной цели».

Приняв решение, она успокоилась и задремала, во сне ей снова приснилась изба, лежанка на русской печи и нежные ласки молодого любовника. Она отдавалась им безоглядно и была счастлива.

Жаркий солнечный день изнурял духотой неподвижного тяжелого воздуха, поэтому Елена проводила утро в тени деревьев своего сада в маленькой беседке, увитой розами с мелкими, нежно пахнущими красными цветами. Здесь она принимала и месье Трике, приехавшего по ее вызову. Поверенный уже отчитался перед ней о продаже части имущества, полученного по указу императора Наполеона, и теперь ждал ее оценки своей работы.

— Прекрасно, месье Трике, я очень довольна вашими результатами, и надеюсь, что и дальше ваша работа будет такой же успешной. У меня к вам еще одна просьба: в Париже появились платья из Англии, их поставляет человек по фамилии Штерн, мы с графиней Доротеей хотели бы стать эксклюзивными покупателями этих платьев в Париже, узнайте, пожалуйста, мне все, что известно об этом человеке.

— Хорошо, мадам маркиза, я узнаю, но, пожалуйста, объясните, каковы ваши планы на дальнейшую судьбу этих нарядов. Вы хотите все оставить себе или собираетесь их продавать? — осведомился озадаченный месье Трике.

— Мы бы хотели часть платьев оставлять себе, а остальные продавать, возможно, через модисток, а может быть, открыть магазин этих платьев, через который получать доход. Вы говорили, что у нас еще есть несколько магазинов в разных городах, и, судя по вашему отчету, вы их еще не продали.

— Да, мадам, магазины я продать не могу, война только закончилась, торговля пока не восстановилась, поэтому та цена, что дают сейчас за магазины, смехотворна.

— Напомните, где у нас магазины? — уточнила Елена и вспомнила брата, вот так же почти случайно начавшего заниматься морскими перевозками и создавшего успешную компанию.

— У нас магазин в Париже, недалеко от улицы Сент-Флорантен, где живет графиня Доротея, магазин в Орлеане на очень хорошем месте, недалеко от ратуши, и магазин в Марселе на набережной, поэтому жалко их продавать за бесценок.

— Давайте попытаемся использовать их сами, найдите месье Штерна и попробуйте договориться. Как говорил мне брат, оптовому покупателю все всегда рады. Разве он был не прав? — улыбнулась озадаченному поверенному Елена.

— Против этого мне возразить нечего, — развел руками месье Трике. — Для меня это необычное задание, но я заинтересован, ведь сейчас любой товар из Англии после стольких лет блокады пойдет как горячие пирожки, можно будет получить хороший процент прибыли.

— Я рада, что мы пришли к взаимопониманию, — подвела итог Елена. — Жду от вас известий, месье, прощайте.

Она встала и пошла провожать поверенного к тисовой аллее, где в тени деревьев стояла его коляска. Экипаж месье Трике выехал за ворота, а хозяйка пошла в дом, нужно было решить еще одну очень важную проблему. Теперь, когда Елена приняла решение покорить графа Василевского, она не могла рисковать будущим дочери. Мари была так похожа на отца, что нельзя было полагаться на мужскую невнимательность к детям, нужно было исключить любые случайные встречи Александра с девочкой. Поэтому она должна была спрятать малышку.

«Мари поедет в дом, где родилась, — подумала молодая женщина, — если Маргарита Роже переселится на первый этаж, а Жизель с девочкой будут на втором, им будет там вполне безопасно».

Она вошла в тишину мраморного вестибюля и поднялась на второй этаж. Мари играла с куклой, сидя на прохладном паркетном полу, на девочке было только тоненькое батистовое платье, из-за жары она разулась, разбросав туфельки и чулочки на полу вокруг себя. Жизель разбирала кроватку, чтобы уложить Мари спать.

— Добрый день, мой зайчик, — позвала по-русски малышку Елена, опускаясь перед девочкой на колени.

— Мама, — обрадовалась Мари, ловко вскочив на пухлые розовые ножки, она побежала к матери и бросилась ей на шею.

— Моя любимая! — Елена поцеловала ребенка, с радостью вдыхая нежный запах золотистых кудрей малышки, и сообщила: — Как я по тебе соскучилась!

— Я соскучилась, — с важностью проговорила девочка.

— Так жарко в городе, я думаю вам с Жизель лучше сейчас поехать за город, там красивый дом и большой фруктовый сад, где вам будет очень хорошо, а я буду к тебе приезжать каждый день. Хорошо, милая? — спросила она и заглянула в блестящие изумрудные глаза своей девочки.

— Том?… — Мари произнесла слово с вопросительной интонацией и наклонила головку, внимательно глядя на мать, ожидая, что ее поймут.

— Ты хочешь взять Тома с собой? — переспросила Елена, поняв, что дочка доступным ей способом просит разрешения взять рыжего котенка, недавно найденного ею и Жизель в беседке сада.

— Да, — подтвердила девочка, согласно кивнув головой.

— Конечно, Том поедет с тобой. Собирайтесь, как только ты поспишь, мы выезжаем.

Пока малышка спала, они с Жизель собрали ее вещи, и через полтора часа все было готово к отъезду. Как только девочка проснулась, Елена с дочкой и кормилицей выехала в свой загородный дом. Она открыла зонтик, защищая девочку от ярких лучей. К счастью, поднялся легкий ветерок, и ехать стало гораздо приятнее. На берегу Сены они остановились около старинной церкви, где в тени деревьев одетый в гранитную шубу журчал источник, который в этом районе считали святым. Елена напоила дочку водой, и поехали дальше. Еще через полчаса они вошли в обитую медными гвоздями знакомую низкую калитку в высокой каменной стене. Кружевная тень фруктовых деревьев, со всех сторон окружавших дом, действительно несла благословенную прохладу, и девочка, схватив котенка, сразу побежала в сад, радостно подпрыгивая на ходу.

Мадам Роже с готовностью согласилась переехать на первый этаж, в ту комнату, где была первая детская Мари. Дождавшись, когда женщина перенесет свои вещи и закроет свой маленький домик, Елена уехала в Париж. Времени до приезда Александра у нее оставалось в обрез. Она была так занята мыслями о графе Василевском, что не обратила внимания на странное отсутствие Колет при их отъезде из дома. Не заметила она и красивого черноволосого юношу, верхом следовавшего за ее экипажем до самого коттеджа и так же издали проводившего ее обратно по дороге в Париж.

Новая элегантная коляска мягко катилась по направлению к столице. Елена задумчиво смотрела на спокойные воды Сены, постепенно дорога убаюкала ее, и она закрыла глаза. Сразу же из мягкой тьмы проступил образ Александра, такой, каким он был вчера: высокий, стройный, невероятно красивый в белом мундире кавалергарда. И тут же услужливая память воскресила перед молодой женщиной другую картину: обнаженный любовник обнимает ее, его нежные руки скользят по ее телу, а теплые губы прижимаются к ее губам. Огненная волна страсти, зародившись внизу живота, опалила все тело Елены, залив щеки румянцем и заставив сердце биться чаще.

«Так нельзя, — не открывая глаз, подумала она, — нельзя себя выдавать. Александр должен очень захотеть меня, вот тогда можно будет с радостью упасть в его объятия. Только пусть это будет поскорее, я так его хочу».

Заставив себя усилием воли больше не думать о Василевском, Елена начала строить планы по организации магазинов. Почему-то она не сомневалась, что месье Трике разыщет таинственного Штерна, и они с Доротеей займутся новым делом. Молодая женщина вернулась в Париж почти в семь часов. Нужно было успеть принять ванну, причесаться и одеться, времени почти не оставалось. Хорошо, что она предупредила Машу и просила, чтобы к ее приезду все было готово. Елена вбежала по лестнице в свою спальню. За ширмой уже была приготовлена ванна, в которую озабоченная Маша все время подливала кипяток. Быстро раздевшись, молодая женщина с удовольствием погрузилась в теплую воду, но наслаждаться было некогда. Смыв дорожную пыль, она промокнула кожу мягкой простыней и начала быстро собираться.

Маша собрала волосы хозяйки в греческий узел, выпустив несколько длинных локонов, спадающих на спину. Сегодня Елена решила надеть новое вечернее платье из ярко-голубого газа на плотном атласном чехле. Легкий газ по подолу был красиво расшит античным орнаментом. Платье необыкновенно шло ей, подчеркивая стройность высокой тонкой фигуры и оттеняя яркий блеск васильковых глаз. Повернувшись несколько раз перед зеркалом и расправив легкий короткий шлейф, молодая женщина осталась довольна собой. Достав из бюро футляр с сапфировым гарнитуром, она начала надевать украшения.

Часы пробили восемь, когда она застегнула замок колье на шее.

— Отлично, не нужно опаздывать, это отдает кокетством, а оно сейчас должно быть совсем незаметным, — объяснила она своему отражению.

Надев браслет, кольцо и бабушкины серьги, Елена взяла со стула приготовленную индийскую шаль и маленький перламутровый веер. Последний раз поглядев на себя в зеркало, она мысленно пожелала себе удачи и пошла в гостиную.

Александр ожидал маркизу, прохаживаясь по комнате. Сегодня он был в штатском. С утра, переплатив втрое, он успел купить вечерний костюм. За час самый дорогой портной Парижа подогнал по его фигуре белоснежную рубашку с гофрированным жабо и высоким воротником. Черный фрак безупречного покроя как вторая кожа облегал широкие плечи и тонкую талию, а светло-серые панталоны, такого же цвета муаровый жилет и белоснежный муслиновый галстук дополняли этот простой и элегантный костюм.

Вторым важным делом, которое он успел закончить за сегодняшнее утро, была покупка дома для бывшей любовницы. Хозяин дома, поиздержавшийся во время войны, с удовольствием продал его за золотые червонцы русскому графу. Оформив покупку у нотариуса, Александр тут же выписал и дарственное распоряжение на имя Екатерины Павловны Багратион. Отправив нотариуса с документами к княгине, Александр с приятным чувством свободы в душе, тщательно одевшись в новый штатский костюм, поехал на улицу Гренель.

Хотя граф и тянул время, велев кучеру ехать медленнее, но все равно он приехал рано и уже десять минут ходил из угла в угол гостиной дома маркизы де Сент-Этьен, нетерпеливо поглядывая на дверь. Он не слышал шагов легких ног, обутых в шелковые бальные туфельки, поэтому, когда в дверях возникла высокая тонкая фигура в летящем ярко-голубом платье, он замер, пораженный в самое сердце совершенной красотой этого нежного ангела. Он молча поклонился, стараясь взять себя в руки, и шагнул навстречу хозяйке.

— Добрый вечер, граф, рада вас видеть, — маркиза говорила легко и равнодушно, и это больно укололо молодого человека, но он решил не обращать внимания на мелочи.

— Добрый вечер, мадам, — Александр поцеловал руку красавицы и задержал ее в своих ладонях. — Вы, как всегда, соответствуете своему почетному титулу Звезды Парижа.

— Это была шутка, император Наполеон пошутил, а придворные из лести подхватили его слова. Вы же знаете, как при дворе любят угодить суверену, — маркиза высвободила руку и подошла к столику с напитками. — Что вы хотите выпить?

— Коньяк, если вы не против, — попросил граф и подошел к молодой женщине, ожидая, пока она нальет в бокал янтарную жидкость.

Он любовался нежным профилем маркизы, ее лебединой шеей, греческой прической, открывающей лицо и маленькие розовые ушки.

«Что бы она почувствовала, если бы я сейчас языком коснулся этой прозрачной розовой раковины?» — подумал он, глядя на ушко молодой женщины.

Его взгляд остановился на роскошных сапфировых серьгах. Что-то смутно знакомое вспомнилось графу, и вдруг… холодный пот выступил у него на спине. Молча смотрел он на маленький бант на мочке розового уха. Александр уже видел эти грушевидные сапфиры, вставленные в оправу банта, видел и огромные овальные камни василькового оттенка, окруженные мелкими брильянтами, помнил и филигранную золотую оправу. Два года назад он со своим другом доктором Власовым рассматривал эти серьги в холодной избе под Малоярославцем.

Александр пристально посмотрел на маркизу, стоящую рядом с ним, и попытался сравнить эту рафинированную француженку и избитую русскую девушку, одетую в поношенное мужское платье. Высокой тонкой фигурой, цветом волос и глаз маркиза была похожа на Елену Солтыкову — понятно, что за два года волосы отросли, и фигура женщины могла округлиться в груди и бедрах. Лица девушки без синяков он не видел, зато он не смог бы ошибиться, увидев ее нагое тело.

— Вы меня не слушаете! — попеняла графу молодая женщина и протянула ему бокал с коньяком.

— Простите, я задумался, — повинился он и мягко улыбнулся, боясь раньше времени вспугнуть маркизу де Сент-Этьен, — я залюбовался вашим профилем, когда серьги покачиваются при повороте головы, они разбрасывают лучи — это необыкновенно красиво, а когда вы смотрите на меня, они повторяют цвет ваших глаз. Не смейтесь над бедным офицером, это ваша красота сделала из меня поэта, наверное, неуклюжего и топорного, но я ничего не могу с собой поделать.

— Я тронута, ведь вы говорите искренне, а искренность всегда видна, — тепло улыбнулась Елена. — Салонные комплименты — холодны, и поэтому воспринимаются, скорее, как издевка.

Он вслушивался в голос молодой женщины, и в нем крепла уверенность, что несмотря на то, что это совершенно невозможно — перед ним стоит его потерянная невеста. Растерянность, охватившая Александра в первый момент, сменилась военной собранностью.

«Если это Елена, то почему она играет со мной в какую-то странную игру? Почему не подает виду, что знает меня, — мысленно спрашивал себя молодой человек, — почему она — французская маркиза?…»

Множество вопросов, мелькающих у него в голове, пока не имело ответов, но он не сомневался, что у его собеседницы есть веская причина так поступать. Графу показалось, что молодая женщина занервничала под его пристальным взглядом, он опомнился и завел разговор на общие темы, похвалив ее наряд и отметив, что это — совершенно новая мода. Молодая женщина встрепенулась и с воодушевлением начала ему рассказывать о новом поставщике из Англии, которого они с Доротеей надеются перехватить в порту и скупить всю поставку платьев. Она говорила про свои магазины, идею с продажами, а Александр вслушивался в голос молодой женщины, и все больше убеждался, что он прав.

Пришло время ехать к графине Доротее, молодой человек встал и помог маркизе накинуть на плечо роскошную кашемировую шаль в сине-зеленых тонах. Он как будто случайно прикоснулся пальцами к обнаженному плечу женщины и отметил, что кожа та же: шелковистая и упругая. Это ощущение было как удар молнии. Александр собрал всю свою выдержку, чтобы лицо не выдало его. Он предложил спутнице руку и повел ее к коляске. Через полчаса они входили в широкий вестибюль дома Талейрана. За время поездки молодой человек попытался использовать все уловки, позволяющие коснуться тела маркизы: легко обнял за талию, помогая сойти с подножки, коснулся кончиками пальцев открытой спины, снимая шаль, прижал свободной рукой ее руку, лежащую на его руке, поднимаясь по лестнице. Все его ощущения подтверждали ему невозможную истину: французская маркиза и его русская невеста были одним человеком!

Они подошли к Доротее, встречающей гостей на площадке лестницы. Графиня жизнерадостно улыбнулась подруге и, поздоровавшись, сообщила:

— Занимайте места в музыкальном салоне, сегодня у нас поет новая звезда — Жозефина Фодор-Менвьель, она до войны выступала в Санкт-Петербурге, потом была приглашена в Лондон, а с октября будет петь здесь, в Париже.

Александр повел свою спутницу в музыкальный салон, где уже сидело множество гостей, он выбрал два кресла, стоящие между колоннами так, что больше никто не мог сесть рядом.

— Прошу вас, — он усадил свою спутницу, уселся рядом и, заглянув в лицо своей соседки, предположил: — Если певица пела в Санкт-Петербурге, она, наверное, должна исполнить арии и из русских опер, они очень выигрывают своей напевностью и мелодичностью.

— Я не знала, что в России есть своя опера, я думала, что, как и везде, в опере поют одни итальянцы.

— Почти перед войной в русском драматическом театре начали устраивать спектакли с дивертисментами на русские сюжеты, в них певица должна быть еще и хорошей драматической актрисой. Я смотрел в нашей столице две русские оперы — «Наталья, боярская дочь» и «Ольга Прекрасная». Мне понравилось. По-русски опера звучит бесподобно. Хотите, я буду вам переводить на русский язык то, что певица будет петь на других языках? — предложил Александр, решив проверить, как будет реагировать французская маркиза на русскую речь.

Елена не успела ответить. К концертному фортепьяно, поставленному на импровизированной сцене, подошел немолодой мужчина в черном фраке с нотами в руках. За ним под аплодисменты выплыла невысокая полная женщина с широким волевым лицом. Быстрый живой взгляд, крупные черты лица скорее подошли бы женщине другой профессии, например, директрисе школы для девочек или хозяйке модного магазина, но зазвучала музыка, и нежное сопрано заполнило комнату, заставив всех забыть о внешности певицы.

Жозефина Фодор-Менвьель пела арии из итальянских опер, а потом запела на французском языке. Даже не вслушиваясь в слова арии, Александр наклонился к своей спутнице и тихо по-русски произнес:

— Я восхищаюсь твоей красотой и обожаю твое тело, я так тебя хочу, — он замолчал, а потом добавил по-французски: — Я перевожу вам на русский язык то, что она поет, как обещал.

Нежный румянец залил щеки молодой женщины, она опустила глаза и промолчала. Тогда граф вновь наклонился к ней и попробовал еще раз:

— Я хочу страстно прижаться губами к твоей груди. Вот так потянуть за край этой оборки и обнажить сначала левую грудь и, целуя сосок, чувствовать, как сильно бьется твое сердце, а потом обнажить правую и тоже долго целовать этот розовый кружок. Я ведь помню, какой он нежный на вкус, — тихо произнес Александр и внимательно посмотрел на молодую женщину.

Кровь алой волной хлынула ей в лицо, и она покраснела вся от лба до груди, выступающей из низкого выреза платья. Опустив глаза, не в силах даже дышать, маркиза судорожно закрылась перламутровым веером и начала обмахиваться. Александр посмотрел в растерянное пылающее лицо молодой женщины и понял, что в своих подозрениях он был абсолютно прав. Бешенство поднялось в нем тяжелой черной волной. Он встал и крепко взял за руку свою пропавшую невесту.

— Мы уходим, — он больше не трудился говорить по-французски, и она поняла, что игра окончена. Молча поднявшись, она оперлась на руку спутника, и они, стараясь не привлекать внимания, вышли через боковые двери музыкального салона.

«Господи, только бы не встретить графиню Доротею, — подумал Александр, — иначе я убью обеих — не сомневаюсь, что весь этот ловкий спектакль разыгрывается этой парочкой вместе».

На его счастье, лестница была пуста, они быстро спустились к высоким резным дверям и через десять минут уже ехали в квартиру князя Черкасского, где Александр пока жил. К счастью, он отпустил сегодня своего камердинера Жерома, по крайней мере, скандалить они с Еленой будут без свидетелей.

Путь проходил в гробовом молчании, наконец, коляска остановилась у маленького особняка, обнесенного кружевной чугунной решеткой с высокими изящными воротами, где в черные кружева была вплетена латинская буква «L».

«Интересно, кто был этот человек, имя которого начиналось с этой буквы, мужчина или женщина? — безнадежно думала Елена, сидя рядом со своим несостоявшимся женихом, — и что он со мной теперь сделает в этом прелестном доме?»

Она чувствовала, как мгновенно изменилось настроение Александра, когда он понял, что она понимает русский язык. Молодая женщина не могла однозначно ответить, узнал ли он ее или только вычислил в ней русскую. Но чутье подсказывало, что она разоблачена и граф в бешенстве оттого, что понял, кто она такая. Лошади цокали копытами по мощеным улицам, и Елене казалось, что удары отдаются у нее мозгу, но ее спутник, насупившись, молчал, и постепенно молодая женщина успокоилась и взяла себя в руки.

«Даже интересно, в чем он меня собирается обвинить. Ведь это он явился на нашу первую встречу с официальной любовницей, да к тому же не узнал меня, — подумала она, — да, я вышла замуж за Армана, но на это у меня были причины, правда, я не могу назвать ему главную — Мари. Посмотрим, как будет складываться разговор, я уже не та девочка, которую он знал два года назад, увидим, за кем будет последнее слово».

Елена приказала себе успокоиться и молча оперлась на поданную ей руку, сходя с подножки коляски.

— Проходите, пожалуйста, — пригласил Александр. Он снова перешел на «вы», и говорил только по-русски, как бы не замечая, что его спутница молчит, не отвечая на его слова.

Они прошли в уютный, обшитый резными деревянными панелями вестибюль дома, там Александр, подхватив свою спутницу под локоть, провел ее по широкому коридору и распахнул двери большой гостиной. Эта красивая комната, обставленная мебелью красного дерева, имела явно нежилой вид: следы пыли на большом зеркале, висящем над камином, на боках шкафов, на овальном столике с мраморной столешницей говорили о том, что в этот дом Василевский въехал недавно и не успел еще привести его в жилое состояние.

— Садитесь, — граф пододвинул спутнице кресло и сел напротив нее.

Елена молча уселась, расправила юбку и замерла, сцепив руки на коленях и опустив глаза. Весь ее вид говорил о том, что она приготовилась обороняться. Поняв, что она так и будет молчать, Василевский заговорил первым, в голосе его звучало неприкрытое отвращение:

— Мы здесь с вами одни, никто нам не помешает объясниться. Может быть, вы, наконец, скажете мне, как Елена Солтыкова, обещавшая ждать меня в Санкт-Петербурге, стала маркизой де Сент-Этьен в Париже? И что я должен был думать, разыскивая вас по оставленному адресу, где никто никогда не видел такой девушки и даже не слышал такого имени?

Елена молчала, оскорбленная тоном, которым задавались вопросы. Взбешенный ее молчанием граф вскочил и, чтобы успокоиться, схватил с каминной полки походный кожаный футляр с тремя короткими трубками в янтарных мундштуках и отделением для табакерки. Швырнув его на стол, он выхватил одну из трубок, открыл золотую табакерку и начал набивать табак. Он был так занят, что не заметил, как побледнела молодая женщина.

— Откуда у вас этот набор? — тихо спросила она, схватившись за горло.

— О чем вы говорите? — не понял Александр, но, посмотрев на собеседницу, ответил: — Это трубки моего друга, квартиру которого я временно занимаю. А почему вас это так волнует?

Елена взяла в руки крышку табакерки и перевернула ее: на выпуклой золотой поверхности была бриллиантами выложена красивая, вся в завитушках буква «А».

— Фамилия вашего друга Черкасский? — спросила она, глядя на графа с каким-то странным выражением.

— Да, моего друга зовут Алексей Черкасский. Но какое вам до этого дело? — раздраженно парировал он.

— Значит, вы после его смерти забрали себе все вещи друга? — глаза молодой женщины начали разгораться гневом.

— Вы с ума сошли? Какие вещи? — возмутился Василевский, но, вспомнив, что перед ним женщина, взял себя в руки и объяснил: — Алексей оставил вещи в квартире, которую он занимает, а я временно поживу в его доме, пока он в Англии.

— Он уехал в Англию? — из глаз Елены брызнули слезы, и она разрыдалась.

— Да что происходит? Какое вам дело до Алексея Черкасского? — граф смотрел на рыдающую маркизу и не знал, что ему делать.

— Он — мой брат, — всхлипывая, сказала молодая женщина, — я думала, что он погиб…

Василевский опустился на стул, молча ожидая, когда же Елена успокоится. Наконец, всхлипывания прекратились, и она отняла руки от заплаканного лица. Робкая улыбка, появившаяся на ее губах, против воли показалась Александру такой прекрасной, что он подумал:

«Как радуга на грозовом небе. Ну что же это за женщина — как можно быть одновременно такой прекрасной и такой упрямой?!»

Граф молча смотрел на свою бывшую невесту, ожидая, что же будет дальше. Гнев его при виде слез Елены испарился, как будто его и не было, осталась только тяжелая боль в сердце, ведь теперь он начал понимать, что женщина, которая так много для него значила, похоже, не только не ждала его, но сделала все, чтобы он ее не нашел.

Елена вытерла слезы и, наконец, заговорила:

— Спасибо вам, это — такое счастье, ведь нам с сестрами сказали, что Алексей погиб под Москвой. Я не знаю, где произошла ошибка, но сейчас я бесконечно рада.

— Он был тяжело ранен под Бородино, его признали мертвым и записали как погибшего, но его слуга вынес Алексея с поля боя и отвез в имение, где старая травница выходила его.

Александр начал рассказывать то, что узнал от друга, с удивлением глядя на лицо молодой женщины, жадно ловящей каждое его слово.

— Аксинья, — тихо проговорила Елена, — так звали эту травницу. Она и нашего отца выходила за двадцать лет до этого.

— Правильно ли я понимаю, что я имею честь разговаривать со светлейшей княжной Черкасской? Может быть, вы назовете мне и свое имя? — осведомился Александр.

Ирония, сквозившая в словах графа, обижала Елену, но, честно подумав, она признала, что он имел право обижаться на нее.

— Меня зовут Елена Черкасская, но маркиза де Сент-Этьен — тоже мое имя, — она помолчала, и чуть слышно закончила: — Я вышла замуж за маркиза де Сент-Этьена через два месяца после нашей встречи.

— Вот как? Значит я уже почти два года, как свободен, а вы не соизволили мне об этом сообщить. Не очень порядочно с вашей стороны. Я считаю себя помолвленным, не могу создать семью, бегаю по всей стране в поисках моей исчезнувшей невесты, а она проживает в Париже, будучи давно замужем. И как можно назвать такое поведение?

Александр брезгливо посмотрел на молодую женщину, она заметила презрительный взгляд и не осталась в долгу.

— Когда Талейран нас знакомил, вы, насколько я помню, были с официальной любовницей, с которой вместе проживали в Париже. Что-то помолвка вам не помешала вести разгульный образ жизни, — ехидно заметила Елена и в гневе выпалила: — Вы же ничего обо мне не знаете! Не знаете, почему я приняла это решение. Как вы смеете меня осуждать! Впрочем, в ваших нотациях я не нуждаюсь. Немедленно отвезите меня домой!

Маркиза встала и пошла к выходу из дома. Василевский молча пошел за ней. Коляска по-прежнему стояла на мощеном дворике перед кружевной решеткой ворот, усталые кони перебирали ногами, а кучер, подремывая, свесил голову на грудь. Граф помог Елене подняться в экипаж и приказал ехать на улицу Гренель. Всю дорогу оба мрачно молчали. Когда коляска остановилась перед домом Елены, она, поднявшись на крыльцо, повернулась к Василевскому.

— Зайдите, я верну вам ваше кольцо, оно мне больше не нужно, — брезгливо заявила молодая женщина и, отвернувшись, вошла в дом.

Граф после секундного замешательства последовал за ней. В прихожей Елена увидела бледного дворецкого, руки его тряслись, и он комкал в руках белый конверт. Увидев хозяйку, дворецкий бросился к ней.

— Мадам, это час назад принес уличный мальчишка, сказал, что письмо для вас и касается вашей дочери, — пролепетал слуга, протягивая молодой женщине письмо.

Елена побледнела, покачнулась и упала бы, если бы ее не подхватил идущий сзади Василевский.

— Тише, стойте спокойно, — велел он и, прижав женщину к себе одной рукой, другой взял письмо из рук дворецкого.

На мятом конверте красивым затейливым почерком с сильным наклоном и множеством завитушек было написано имя маркизы де Сент-Этьен. Александр, поддерживая молодую женщину за талию, провел ее в гостиную, где еще три часа назад Елена сидела напротив него во всем блеске своей чарующей красоты. Сейчас на нее было страшно смотреть: бледная, безвольная, с искаженным мукой лицом и трясущимися руками она была похожа на собственную тень. Поняв, что женщина совершенно недееспособна, граф разорвал письмо и начал читать. Записка была короткой и без подписи:

«Мадам, вы не согласились на мои условия по-хорошему, а сделали все, чтобы я потерял милость короля, теперь мой черед поквитаться с вами. Если вы завтра в семь часов вечера не будете в церкви, у которой вы сегодня останавливались, чтобы напоить девочку, ваша дочь умрет. Приезжайте одна, без слуг, в наемном экипаже, который у церкви сразу же отпустите. Если попробуете обратиться к властям или нарушить мои предписания, вы навсегда потеряете дочь».

Василевский еще раз перечитал письмо, потом подошел к Елене и положил перед ней листок. Наклонившись над молодой женщиной, он обнимал ее за плечи, не давая впасть в панику.

— Ты прочла? — тихо спросил он, не ослабляя объятий. Она медленно кивнула, потому что говорить не могла.

— Кто этот человек? Назови его имя, это очень важно, — Александр говорил спокойно, боясь еще больше испугать Елену.

— Барон де Виларден, кузен моего мужа. Он хочет получить наследство Армана, для этого ему нужно жениться на мне. — Елена говорила тихо, но не плакала, и это уже было хорошо.

— Куда ты сегодня ездила с девочкой, и где та церковь, у которой ты остановилась?

— В южном пригороде Парижа у меня есть коттедж с садом, сегодня я оставила там Мари с кормилицей и служанкой, а церковь стоит на берегу Сены, на повороте к тому месту, где расположен коттедж, до нее оттуда можно доехать за полчаса.

Александр задумался. То, что церковь, куда вызывали Елену, находилась рядом с коттеджем, где она оставила девочку, скорее всего, говорило о том, что похитители просто захватили дом, взяв заложников, и не вывозили ребенка в другое место. Другой информации все равно не было, оставалось только рискнуть, положившись на интуицию.

— Собирайся, покажешь, где коттедж. Заедем ко мне на квартиру, я возьму оружие, а ты оденься просто и удобно, и нужен большой черный плащ, — объяснил граф.

Молодая женщина как будто поняла его и приободрилась, быстро пошла наверх и через несколько минут вернулась закутанная в черный плащ с капюшоном и обутая в простые кожаные ботинки. Александр одобрительно кивнул и велел заложить свежих лошадей в коляску. Граф сам сел на козлы. Заехав на квартиру Черкасского, он забежал в дом и быстро вернулся с пистолетами и саблей.

— Теперь показывай дорогу, — тихо сказал он измученной Елене, — не волнуйся, все будет хорошо, я обещаю.

Глава 16

Время уже перевалило за полночь, а они все еще ехали по берегу Сены, выбираясь из города. Александр сначала правил лошадьми, сидя на козлах, но беспокоясь за состояние Елены, сидевшей в ступоре за его спиной, перешел в коляску и правил стоя, а когда позволяла дорога, садился рядом с молодой женщиной.

Вот и сейчас лошади бежали по широкой и ровной пустынной дороге, по одной стороне которой выстроились маленькие домики бедного квартала с редкими огоньками в темных окошках, а с другой стороны медленно несла воды Сена. Александр опустился на сиденье рядом с молчащей женщиной и, придерживая вожжи одной рукой, обнял ее за плечи. Она не шелохнулась, он даже не понял, осознает ли она, где они находятся и что собираются делать.

«Нужно говорить с ней, — подумал граф, — все равно о чем».

Но он задал вопрос, который мучил его сегодня весь вечер:

— Скажи, почему ты вышла замуж за француза?

Видя состояние Елены, он бы не удивился, если бы она снова промолчала, но, видимо, ей самой хотелось рассказать о том, что с ней случилось, и она медленно заговорила:

— Когда ты отправил меня в Марфино, я добралась до поместья, но потеряла сознание прямо в вестибюле — это было воспаление легких, сама я не помню, но горничная Маша рассказала, что я была без сознания больше двух недель. Через два дня после моего приезда в имение вошел полк конных егерей, которым командовал маркиз де Сент-Этьен. Он сам был из старой аристократической французской семьи, его крестной была королева Мария-Антуанетта, близкая подруги его матери. У маркиза была очень большая семья, но все ее члены погибли — одного за другим кто-то выдавал их властям. В двенадцать лет Арман остался совершенно один, три года скитался и голодал, а потом, когда уже совсем отчаялся, встретился с генералом Бонапартом, который подобрал юношу-изгоя и отправил его учиться в военную школу, и потом всегда считал своим воспитанником. Поэтому Арман был ему бесконечно благодарен и предан.

Елена замолчала. Граф не торопил ее, и женщина долго собиралась с мыслями, чтобы продолжить, но, наконец, заговорила:

— Маркиз нашел меня в Марфино в первый же день, и что-то во мне напомнило ему его погибших кузин. Он все две недели заботился обо мне, а в ночь кризиса, когда Бог решал, выживу ли я, он несколько часов молился у моей постели, а потом бескорыстно заботился обо мне. Я не могла оставаться в имении, и Арман предложил довезти меня до Вены, где жила моя тетя. Но когда стало ясно, что он должен отдать долг императору, сыграв его роль в ближайшем бою, маркиз настоял на венчании со мной, чтобы его имя оградило меня от опасностей, подстерегающих женщину на войне. Свидетелем на свадьбе был маршал Ней, тот поручил меня своей жене Аглае, с которой я приехала в Париж. Арман, как ты знаешь, погиб через несколько часов после нашей свадьбы.

Елена рассказывала механически, не заботясь о связности повествования, но граф уловил все нюансы происшедшего. Молодого человека больно задело, что его невеста доверила врагу-французу то, что отказалась сказать ему — свое настоящее имя и причину, по которой она путешествовала одна и не могла остаться в имении. Но он проглотил колкое замечание, вертевшееся на языке, и просто попросил:

— Расскажи мне, наконец, почему ты ехала одна, и кто тебя избил, — Александр вздохнул и добавил: — И почему ты назвала мне вымышленное имя?

— Я сказала тебе, что меня зовут Елена, а моя бабушка была графиня Солтыкова, и это — правда, просто я умолчала о том, что в замужестве она стала светлейшей княгиней Черкасской. Ведь я не могла допустить, чтобы тебе пришлось из-за меня лгать, если дядя доберется до тебя, разыскивая свою подопечную. Ты знаешь, что мы все считали Алексея убитым, об этом рассказал нам сам князь Василий, который объявил, что он теперь наследник всего имущества Алексея и наш с сестрами опекун.

Елена тяжело вздохнула, и графу показалось, что она сейчас снова расплачется, но женщина справилась с собой и продолжила:

— В первый же день по приезде в Ратманово, имение Алексея, где мы жили, он объявил, что нашел мне мужа — развратного старика, уморившего уже трех жен, который согласен взять меня без приданого. Я отказалась подчиниться, тогда дядя избил меня ногами и кочергой, и убил бы, если бы меня не закрыла своим телом старая няня. Последний удар, предназначенный мне, убил ее… Когда негодяй, уверенный в нашей покорности, уехал в соседнее имение, мои сестры с тетушкой отправились в поместье тетиной подруги, а я поскакала в Санкт-Петербург с письмом к государю. Под Малоярославцем меня, уже заболевшую, ты снял с коня, потом была болезнь в Марфино. Я была совершенно уверена, что все имущество моего брата принадлежит теперь дяде, от которого я скрывалась, и не было даже дома, в котором я могла остановиться. Тот адрес, что я тебе дала, тетя вспомнила от отчаяния, она давно ничего не знала о графине Савранской, возможно, что ее уже не было в живых. Государь тоже был не в столице, а с армией, поэтому я и решила перебраться к единственной не зависящей от дяди родственнице в Вену, а оттуда отправить письмо через посольство, дипломатической почтой.

— А как вышло, что ты стала мишенью для шантажа со стороны этого барона? — уточнил Александр. Ему и так все было ясно, но молодой человек надеялся услышать какие-нибудь детали, которые могли бы быть ему полезны.

— Арман предупреждал меня, что всех его родственников выдал якобинцам его кузен, барон де Виларден, друживший с графом Прованским, ставшим теперь новым королем. Барон, приехав из Англии, пришел ко мне и потребовал наследство семьи. Он хотел, чтобы я вышла за него замуж, так было проще всего получить имущество, но у меня были доказательства, что он не только выдавал своих родных, но и был шпионом Наполеона. Я отдала эти бумаги новому королю, и он изгнал барона из Парижа. Но, видимо, де Виларден не смирился и хочет воплотить свой план силой.

Елена замолчала, равнодушно спросив себя, поверит ли ей Александр. Но сейчас ей это было безразлично, внутри нее все дрожало от животного ужаса за своего ребенка, она и говорить с графом начала в надежде, что если она отвлечется, ей станет легче. Но этого не произошло, ужас не отступал, женщина обхватила себя руками и тихо застонала. Этот мучительный стон, больше похожий на вой, так испугал Александра, что все обиды вылетели из его из головы, осталось только бесконечное сочувствие к несчастной матери и честь офицера, требующая освободить ребенка из рук похитителей.

— Тихо, тихо, все будет хорошо, я же обещал, — он говорил с такой убежденностью, что Елена на несколько мгновений поверила ему и вцепилась в его руку, заглядывая в лицо.

— Ты спасешь мою девочку? — прозвучал хриплый от слез голос, и два огромных васильковых глаза, омытых слезами, блестящими в свете полной луны, с надеждой уставились на графа.

— Я обещал, — кратко ответил Александр. — Где же церковь, о которой говорится в письме?

— Вон за теми деревьями, они загораживают ее, — Елена показала на кудрявую группу вековых деревьев, темными силуэтами выделявшимися на фоне серебристой реки. — А вон там поворот к нашему участку. Там несколько коротких улочек, выходящих на реку, на каждой по нескольку домов, они, в основном, сейчас пустуют: мужчины погибли на войне, а женщины с детьми переселились к родным в деревню.

Александр свернул на указанном молодой женщиной повороте, и коляска покатила по разбитой дороге мимо темных маленьких домов с заколоченными ставнями. Наконец, они свернули в узенькую улочку, образованную четырьмя домами. Елена схватила графа за плечо и указала на высокую каменную стену в конце улицы.

— Вот наш дом, — объявила она, продолжая цепляться за спутника. — Что мы теперь будем делать?

— Ты останешься в коляске, будешь держать лошадей и ждать меня, — стараясь не выдать своих сомнений, велел он.

Мягко оторвав руки женщины от себя, граф передал ей вожжи, спрыгнул на пыльную дорогу, сразу же поглотившую звук шагов, и подошел к калитке. Как он и думал, калитка была заперта изнутри, поэтому он ухватился за выступы в стене и, аккуратно ставя ноги на камни, перелез через ограду. Чувство облегчения распрямило его плечи, а нервная дрожь внутри прекратилась, когда он увидел освещенные окна. Его предположение, что похитители не стали вывозить своих пленниц в другое место, а остались в коттедже, оказалось правильным.

Маленький домик, со всех сторон окруженный высокой стеной, казался крепостью. Это обмануло Елену, но это же обмануло и похитителей. Они чувствовали себя совершенно спокойно: окна на обоих этажах были распахнуты от жары и прикрыты только решетчатыми ставнями, среди деревьев, пофыркивая, паслись две стреноженные лошади, а два окна, одно — на первом, а другое — на втором этаже слабо светились, как будто в комнатах был оставлен ночник.

Александр крадучись прошел вдоль окон первого этажа и, подцепив ножом щеколду, открыл ставни в одной из темных комнат. Проскользнув внутрь, он подождал, пока его глаза привыкнут к темноте и, убедившись, что комната пуста, мягко ступая, вышел в коридор. Полоска света пробивалась из-под двери соседней комнаты. Тихо потянув на себя створку, чтобы образовалась маленькая щель, он заглянул в комнату. Прямо напротив он увидел кровать, где, разбросав ручки, неподвижно лежала маленькая девочка, а около кровати, на полу, прислонившись к ней спиной, полусидели две связанные женщины, рты их были заткнуты кляпами. Но, похоже, кроме женщин и ребенка никого в комнате больше не было. Александр приоткрыл дверь пошире и, держа наготове пистолет, легко ступая, вошел в комнату. Действительно, женщины были одни, он легонько тронул за плечо ту, что была моложе, она тут же открыла глаза, в которых сразу полыхнул ужас.

— Тихо, я — друг, и пришел вас освободить. Я сейчас вас развяжу и выну кляп, а вы будете молчать, пока я вам не разрешу говорить, чтобы не вспугнуть похитителей. Вы все поняли? — уточнил он и ободряюще улыбнулся, надеясь, что молодая женщина не подведет его.

Когда пленница кивнула, он выдернул кусок тряпки, которым был заткнут ее рот, а потом развязал веревки, стягивающие ее руки и ноги.

— Сколько похитителей, и где они? — тихо спросил он молодую женщину.

— Их двое, они наверху, — руки женщины тряслись, но она мужественно выполняла приказ Александра, стараясь отвечать спокойно. — По-моему, они — извращенцы, старик обнимал и целовал молодого у нас на глазах.

Вторая женщина открыла глаза и умоляюще уставилась на говоривших.

— Что с девочкой? — забеспокоился Александр, глядя на неподвижное тельце. На обычный сон ребенка это было не похоже.

— Старик влил ей в рот полстакана вина, сказал, что после этого она проспит сутки, — объяснила молодая женщина.

Говоря с освободителем, она развязывала старшую подругу. Граф помог ей, развязав веревки на ногах пленницы. Он подошел к окну, распахнул его и обернулся к женщинам.

— Тихо вылезайте в окно и под прикрытием деревьев бегите к калитке, я — за вами, — распорядился он и помог женщинам перелезть через подоконник.

Убедившись, что женщины выполнили его приказ, Александр повернулся к малышке. Впервые он внимательно посмотрел в лицо девочки, и его сердце лихорадочно забилось. Светло-золотистые кудряшки ореолом окружали овальное личико с тонкими чертами и чудесным пухлым ртом, глаза малышки были закрыты, но граф и так знал, что когда она их откроет, глаза окажутся яркого-зеленого цвета. Он не мог ошибиться, потому что на постели, одетая в розовое шелковое платьице, лежала живая копия маленького портрета его матери в раннем детстве — того самого, который он как талисман носил под мундиром последние полтора года.

«Ладно, с ней я разберусь потом, — мысленно решил Александр, подумав о Елене, — сейчас не время».

Подавив в себе желание придушить бывшую невесту, молодой человек осторожно поднял девочку на руки и, легко перескочив подоконник, нагибаясь под ветками деревьев, проскользнул к калитке. К счастью, она была закрыта только на засов, который женщины отодвинули. Они уже сидели в коляске, напряженно вглядываясь в темноту. Увидев Александра с девочкой на руках, Елена слабо вскрикнула, но тут же зажала себе рот обеими руками. Граф передал малышку кормилице и, знаком приказав всем молчать, тихо сказал, обращаясь сразу ко всем:

— Сейчас вы уедете, одна из вас должна править лошадьми. Кто-нибудь сможет? — спросил он и оглядел все лица. Увидев, что старшая женщина с готовностью кивнула, граф успокоился и уточнил: — Где ключи от дома?

— Они на столике возле входной двери, — подсказала кормилица.

— Хорошо, — кивнул ей молодой человек и продолжил, обращаясь к Елене: — В этот дом вы вернетесь не раньше, чем через год. Безопаснее всего вам сейчас находиться в Париже и не разлучаться с ребенком, лучше, если у нее будет теперь две няни — чтобы она все время находилась под защитой. А сейчас поезжайте, я доберусь до Парижа самостоятельно.

— Александр, там остался Том, котенок Машеньки, она проснется и будет плакать, если его не найдет, — прошептала Елена и умоляюще посмотрела на графа, понимая, что он, наверное, считает ее сумасшедшей.

Но Василевский на удивление спокойно спросил женщин:

— Где вы видели котенка в последний раз?

— Под кроватью, в той комнате, где вы нас нашли, — подсказала кормилица.

«Сумасшедший дом, — подумал Александр, возвращаясь в дом, — я, наверное, никогда не пойму женщин — их только что спасли от смерти, а они думают о котенке».

Он залез в окно и наклонился, заглянув под кровать. К его удивлению, рыжий пушистый комочек спал в углу, тихо посапывая. Он подхватил котенка, который спокойно уместился в его ладони и вернулся к коляске.

— Вот ваш Том, может быть, вы теперь поедете? — Александр не смог скрыть иронии и увидел, как Елена обиженно поморщилась, забирая котенка.

Граф проследил, как старшая из женщин сноровисто устроилась на козлах и взяла в руки вожжи, как тронулась коляска, и только когда экипаж скрылся за поворотом, он повернулся к калитке. Теперь его ждало самое важное дело: он должен был покарать людей, посмевших причинить зло его дочери.

Легко ступая, Александр поднялся на второй этаж. Полоса света падала из полуоткрытой двери большой спальни, где на широкой кровати, обнявшись, лежали два обнаженных мужчины — старшему было около пятидесяти, на его лице граф заметил размазавшиеся румяна, а молодому черноволосому человеку, почти юноше, было не больше двадцати лет, они оба крепко спали. Жаркий летний воздух был пропитан тяжелой смесью запахов ночной оргии. Ярость, клокотавшая в душе Александра, смешалась с брезгливостью, все в его душе кричало, что оба мерзавца, покушавшиеся на жизнь его дочери, должны умереть.

Василевский достал из-за пояса два пистолета и подошел к кровати. Так просто было бы выстрелить в сердце и тому, и другому негодяю, но чувство чести, передавшееся ему через многие поколения благородных предков, не позволило встать на одну доску с теми, на кого он сейчас смотрел. Сделав над собой огромное усилие, граф решил все-таки передать преступников во власть правосудия. Перевернув пистолеты и размахнувшись, он изо всех сил ударил рукоятками по головам лежащих. Старший сразу обмяк, но молодой человек испуганно открыл большие карие глаза и попытался скатиться с кровати. Александр одним прыжком оказался около него и схватил преступника за горло. Когда глаза молодого человека начали закатываться, граф быстро связал его руки кусками веревки, которыми преступники связывали женщин, потом, разорвав простыню, он еще раз, на всякий случай, крепко запеленал негодяя. Потом то же самое проделал с другим преступником.

До приезда префекта полиции следовало сохранить обстановку в доме такой, какой она была при совершении преступления. Поэтому Александр ограничился тем, что накрепко привязал к кровати старшего, заткнув ему дополнительно рот кляпом, а молодого перекинул через плечо, отнес на первый этаж и в спальне, где держали женщин, привязал к кровати. Завязывая последний узел, он почувствовал, что юноша приходит в себя. Действительно, глаза пленника приоткрылись и, увидев графа, он задрожал.

— Кто ты? — жестко спросил Александр. Он разрывался между желанием избить мерзавца и необходимостью получить от него информацию, — и как ты связан с де Виларденом?

— Меня зовут Луиджи Комо, — пролепетал молодой человек, — я живу с ним уже три года, мы познакомились в Неаполе.

— Это ты захватил женщин и девочку?

— Нет, сеньор, это — де Виларден, я только перелез через стену и открыл калитку, а потом залез в окно и открыл дверь дома, — возразил молодой человек и умоляюще посмотрел на графа. — Я же не знал, что барон хочет их убить, пока он не сказал мне об этом сегодня вечером, я думал, что он женится на даме, а потом, когда заберет все ее имущество, отпустит всех.

— Все это расскажешь префекту полиции, — велел Александр, заткнул рот преступника кляпом, закрыл дом и вышел на улицу.

Оседлав одного из коней, стреноженных в саду, он поскакал к Парижу. Следовало рано утром обратиться в префектуру полиции, а до этого он еще хотел догнать коляску Елены и помочь женщинам. Экипаж он увидел уже на въезде в Париж. Старшая из женщин хорошо справлялась с лошадьми. Подскакав к коляске, Александр предложил сменить ее на козлах, но та покачала головой, предложив ему показывать дорогу. Так он и сделал и, проведя экипаж по пустынным предрассветным улицам города, спрыгнул на мраморные ступени особняка де Сент-Этьен. На его стук двери тотчас же отворились, бледный дворецкий с измученным серым лицом выбежал на крыльцо. Его глаза засияли радостью, когда он увидел свою хозяйку с девочкой на руках.

— Ваше сиятельство, слава Богу! — воскликнул он и бросился вперед, пытаясь помочь Елене.

Но граф молча забрал у нее ребенка, предоставив дворецкому помогать маркизе выйти из экипажа.

— Где спальня девочки? — спросил он бледную кормилицу, выскочившую из коляски следом за хозяйкой, и, пропустив молодую женщину вперед, пошел за ней на второй этаж.

Чудесная светлая комната с белыми шторами, кремовым персидским ковром и светлой ореховой мебелью была обставлена с заботой и любовью. Везде на ковре лежали мягкие подушки, а на ларях вдоль стен сидели красивые куклы, шелковый розовый полог кроватки, перевязанный большими бантами, и такое же шелковое стеганое одеяльце делали комнату девочки похожей на игрушечный замок маленькой принцессы из сказки.

Александр осторожно уложил малышку поверх одеяла в кроватку и пощупал ее пульс, он был четкий и спокойный, а дыхание было ровным.

«Слава Богу! — подумал он, — моя дочь цела и невредима».

Умиротворение разлилось в душе графа, он все еще переживал необыкновенное, острое ощущение счастья, нахлынувшее на него, когда он понял, что девочка — его родная кровь. Единственное, что омрачало сейчас настроение молодого человека, так это необходимость общаться с Еленой. Эту женщину он просто ненавидел — мало того, что дав слово и надев его кольцо, она предала его, но она еще осмелилась подарить его ребенка другому мужчине, а его даже не собиралась ставить в известность о том, что у него есть дочь!

«Пока дело с де Виларденом не закончено, я не скажу ей ни слова, — мысленно решил Александр, — а потом мы поговорим».

Граф шагнул из комнаты. Елена стояла в коридоре, вытянув руку и собираясь толкнуть дверь, из которой он стремительно вышел, и они столкнулись в дверном проеме. Александр инстинктивно подхватил молодую женщину за талию, не давая ей упасть, а она вцепилась в его плечи, прижавшись к нему с разбега всем телом. Графу показалось, что ему в макушку ударила молния — все его чувства мгновенно обострились, в ноздри ударил нежный цветочный аромат, исходивший от ее волос, каждой клеточкой своей кожи он ощущал упругую полноту ее груди и мягкую плоскость живота. Под его ладонями тонкая талия изящным изгибом переходила в точеные бедра, он сжал ее сильнее, а его руки судорожно скользнули ниже и сжали круглые ягодицы, теснее прижимая к себе податливое тело.

Испуганный вскрик — и огромные васильковые глаза, распахнутые ему навстречу, должны были отрезвить Василевского, но было уже поздно: все барьеры, которые он возвел между ними, рухнули. Граф остановился взглядом на приоткрытых губах Елены, и это было последней каплей. Он со стоном впился в них, сминая, вымещая всю свою ярость и страсть, мгновенно вспыхнувшую в нем. Воспоминание об избушке под Малоярославцем обрушилась на него, он помнил все до мельчайших подробностей — даже звуки и запахи, и душа требовала немедленно вернуть прежнее блаженство. Поцелуй все длился, сладостный, мучительный, взаимный, потому что Елена отвечала Александру с такой же страстью, так же не помня себя, не отдавая себе отчета, где они находятся.

Плач ребенка пробился к ним сквозь пелену желания, как покрывалом накрывшую обоих. Елена первая пришла в себя и, оттолкнув графа, вбежала в комнату и бросилась к дочери.

— Зайчик мой, не плачь, мама с тобой, — лепетала она по-русски, стоя на коленях у кроватки. — Все хорошо, моя милая, ты дома, здесь мама, Жизель, ты в безопасности.

Александр смотрел, как она подхватила девочку на руки и прижала к своей груди. Действительность требовательно напомнила о себе, тихо выругавшись — ведь дело было еще не окончено, он повернулся и пошел к выходу. Через десять минут граф входил в префектуру полиции, где, встретившись с перфектом, рассказал о событиях вчерашнего дня и ночи.

Префект, забрав у Александра ключи, отправил отряд жандармов для ареста преступников, а сам поехал вместе графом в дом на улицу Гренель — произвести опрос потерпевших. Он долго и тщательно расспрашивал кормилицу Жизель и вторую женщину, Маргариту Роже, осматривал и фиксировал следы, оставленные веревками на руках и ногах женщин, а потом беседовал с маркизой де Сент-Этьен, детально расспрашивая ее о требованиях и планах де Вилардена. Он забрал письмо, присланное шантажистом, и письмо барона де Вилардена к Талейрану, которое Елена, на всякий случай, оставила себе, не отдав королю вместе с остальными бумагами.

Александр присутствовал на всех допросах, помогая женщинам вспомнить подробности о доме, где их держали, и только Елена не нуждалась в его помощи. Маркиза была собранна и спокойна, а когда она для сравнения почерка вынула письмо барона к Талейрану, граф не мог не восхититься ее умом и силой духа. Эта женщина вполне могла сама защитить свою семью, правда, от этого открытия Александру стало совсем грустно.

В дом Елены приехал командир жандармов и сообщил префекту, что злоумышленников они нашли привязанными там, где их оставил Александр. Оба сейчас находятся в камерах префектуры, и что итальянец еще на месте преступления во всем признался и обвиняет барона де Вилардена в попытке убить маркизу де Сент-Этьен, ее дочь и двух служанок. Префект полиции поблагодарил хозяйку дома и ее слуг за содействие и отправился допрашивать злоумышленников. Александр проводил его до экипажа и вернулся в гостиную. Теперь ему предстоял тяжелый разговор с женщиной, так запутавшей его жизнь.

Елена сидела там, где он ее оставил — в кресле у камина, и граф снова удивился ее какой-то необыкновенной собранности и силе. В белом муслиновом платье с высоким воротником и длинными рукавами она казалось не только прекрасной, но совсем юной и по-девичьи целомудренной. Невозможно было поверить, что еще два часа назад она отвечала на его страстные поцелуи, прижималась к нему всем телом и, как он чувствовал, плавилась от страсти в его объятиях. Но сейчас молодая женщина была непоколебимо спокойна и подняла на него ровный доброжелательный взгляд благородной маркизы, уверенной в своей независимости.

Александр рассматривал красавицу, гордо, с прямой спиной сидевшую напротив него, и не знал, с чего начать; все слова казались мелкими после того, что они пережили вместе сегодня ночью. Поэтому он просто развязал муслиновый галстук и снял с шеи миниатюру, которую с памятной поездки в Мариенбург с Алексеем Черкасским всегда носил с собой, суеверно считая талисманом. Подойдя к Елене, он вложил ей в ладонь маленький овальный портрет и молча смотрел на нее, ожидая реакции. Руки молодой женщины задрожали, и она подняла побледневшее лицо, глядя на него снизу вверх.

— Откуда у тебя портрет Мари? — прозвучал голос, который дрожал так же, как руки молодой женщины.

— Это портрет Мари, но не той, о которой ты думаешь, это — портрет Мари Понятовской в возрасте одного года, а она была моей матерью. — Александр, странно довольный тем, что ему удалось пробить броню спокойствия Елены, продолжил: — Видишь ли, у нас в семье очень сильное фамильное сходство, его невозможно ничем замаскировать. Мне только интересно, ты вообще собиралась мне сказать, что у меня родилась дочь?

Он нагнулся к Елене и заглянул в ее глаза. Как ни старалась, она так и не научилась лгать, и в глазах молодой женщины он прочел ответ: она ничего ему не собиралась говорить о дочери, и только случайность спутала все ее планы. Бешенство слепой волной накатило на Александра, накрыв его с головой, и он понял, как можно убить человека, которого когда-то любил. Неимоверным усилием воли он вынырнул из бушующего моря ярости, мысленно досчитал до десяти и тихо сказал:

— Потрудитесь представить объяснения своему поведению.

Елена молчала, опустив голову. Но потом он заметил, как ее руки сжались в кулаки, она распрямилась, гордо вскинула голову и начала говорить:

— Я приняла предложение Армана, когда знала, что беременна, срок был уже два месяца. Что ждало мою малышку? Жалкая участь незаконнорожденной! У меня не было никаких документов, меня разыскивал дядя, он мог отнять у меня ребенка, даже мог сделать ее крепостной. Я была в отчаянии. Узнав о беременности в пути, я уже не знала, примет ли меня в таком положении тетушка Елизавета в Вене. Когда Арман попросил обвенчаться с ним в ночь перед боем, я отказалась, сказав, что беременна. Но это его не остановило, а только обрадовало. Маркиз был очень счастлив, надеясь, что мой ребенок унаследует древнее имя его рода и его состояние. Когда муж передавал мне свое завещание, я обещала ему, что приму его наследство для этого еще неродившегося ребенка. Я выполнила свою клятву: девочка признана законным ребенком и имеет все права, принадлежащие маркизе, чей род насчитывает шестьсот лет. Все наследство этой семьи я сохраняю для нее и при достижении совершеннолетия передам в ее руки. Мне самой ничего не надо. Благодаря родителям и бабушке я и так богата, а теперь мой брат защитит мои права в России.

Елена замолчала и, не глядя на Александра, прошла мимо него и встала в нише окна. Он смотрел на эту прямую спину и гордую голову и не понимал, что ему делать. Женщина не только не чувствовала раскаяния за свой поступок, но была уверена в своей правоте.

— Вы могли разыскать меня, вы знали, что я служу адъютантом Милорадовича, ведь вы дали мне слово, мы были помолвлены, — упрекнул Василевский, пытаясь разбить оборону Елены.

— Я долго болела, и потом, в тот момент, когда узнала, что беременна, я оказалась среди воюющих армий. Маркиз де Сент-Этьен любил меня, он предлагал защиту своего имени и богатства для меня и малышки, и ничего не требовал взамен. Я не могла рисковать своим ребенком, поэтому приняла его помощь, — объяснила Елена и прямо посмотрела в глаза графа.

— Ничего не требовал взамен? Значит ли это, что он так и не стал вашим мужем в библейском смысле этого слова? — переспросил Александр.

Надежда родилась в душе графа — он так хотел услышать о том, что его женщина никому после него не принадлежала, что даже перестал дышать. Елена помолчала, по ее лицу как по открытой книге можно было прочитать все ее чувства: сомнение, искушение, гордость. Наконец, решившись, она ответила:

— Маркиз был моим мужем, — говоря это, она гордо вскинула голову, — он положил свою жизнь к моим ногам, и хотя бы за это заслужил мою благодарность и преданность.

Она замолчала и снова отвернулась к окну. Александр тоже молчал, глядя на ее прямую спину. Разочарование было таким сильным, что он чувствовал себя раздавленным. Наконец, какая-то мысль, как барабанные палочки стучащая в его мозгу, пробилась сквозь отчаяние, охватившее его душу. Елена — светлейшая княжна Черкасская, сестра его лучшего друга Алексея. Он имел интимные отношения с сестрой друга, они закончились рождением ребенка, теперь, как бы ни складывались обстоятельства, он должен был попросить руки Елены у ее брата. Только Алексею, как главе семьи Черкасских и опекуну сестры решать, как теперь сложится их судьба. Приняв это решение, он откашлялся и обратился к белой спине в муслиновом платье:

— Сударыня, прошлые обстоятельства остались в прошлом. Но поскольку ваш брат является моим лучшим другом, я напишу ему, попросив вашей руки. Одно письмо я оставлю здесь в его квартире, второе отправлю на адрес российского посольства в Лондоне, а его ответа я буду ждать в Санкт-Петербурге, мой адрес там он знает. Всего вам наилучшего, — пожелал Александр повернувшейся к нему Елене, которая широко распахнутыми васильковыми глазами смотрела на него так, как будто он был сумасшедшим — и вышел.

Написав и отправив письма Черкасскому, Александр подал прошение об отставке по семейным причинам. Оставив его командиру полка для утверждения у государя и захватив с собой любопытного Жерома, хотевшего за баснословно большое жалование посмотреть, что же такое эта заснеженная Россия, на рассвете следующего дня граф выехал в Санкт-Петербург.

Коляска Василевского только отъехала от дома на улице Коленкур, когда в спальню баронессы де Обри постучал полуодетый дворецкий и сообщил, что хозяйку внизу дожидается девушка по имени Колет, дело которой не терпит отлагательства. Франсуаза накинула пеньюар и спустилась в гостиную, где на краешке дивана сидела невысокая черноволосая девушка с лицом похожим на курносую мордочку болонки.

— Прошу прощения, мадам! — воскликнула она, увидев входящую хозяйку дома, — но в доме маркизы такие события, что я еле дождалась утра.

— Вот как? — спокойно заметила Франсуаза. — Что же случилось?

— Ах, мадам, такой бедной девушке как я приходится тяжело в жизни, боюсь, что хозяйка догадается, что я вам сообщила о ее тайне, тогда она меня выгонит вон.

Горничная скромно опустила глаза, но мадам де Обри заметила жадный блеск, мелькнувший в ее взгляде.

«Понятно, хочет вытянуть из меня побольше денег, — догадалась женщина, — с самого начала эта дрянь решила на мне хорошо заработать».

Франсуаза спокойно, как будто не слышала заманчивого слова «тайна», предложила:

— Ты можешь поступить на службу в мой дом. Хорошая горничная — большая редкость, а ты, по-моему, как раз хорошая.

— Да, мадам, я очень хорошая горничная. Но ведь девушке нужно устраивать свою судьбу. Я хочу выйти замуж, а для этого нужно приданое, — нервно облизнувшись, ответила Колет.

В другой раз Франсуаза повеселилась бы, глядя на то, как эта деревенщина пытается с ней торговаться. Но вопрос действительно был слишком важным, чтобы позволить себе потерять информацию, да и эту наглую девчонку не следовало выпускать из поля зрения. Приняв решение, она улыбнулась и обратилась к Колет:

— И какое приданое ты хочешь?

— Тысячу франков, мадам, — выпалила девушка.

За эти деньги отец Мари-Элен когда-то продал Франсуазу в бордель. С тех пор прошло много лет, и женщина ворочала миллионами, но тысячу франков просто так выбросить на ветер она не могла.

— Это большие деньги, я должна быть уверена, что твоя информация стоит этих денег, — жестко сказала мадам де Обри, — я никому в этой жизни не верю на слово. Чем ты можешь подтвердить, что это так важно?

— Я расскажу вам о том, что было вчера утром и днем, и потом, если вы захотите знать главное, я расскажу остальное, — с готовностью предложила Колет.

— Ну что же, рассказывай, — согласилась Франсуаза.

Девушка подробно рассказала ей о записке, полученной ее хозяйкой, о том, как та уехала вместе с графом Василевским, как на рассвете привезли девочку, а потом приходил префект полиции и допрашивал всех слуг и саму хозяйку.

— Так это Василевский освободил девочку и служанок? — уточнила Франсуаза.

— Да, мадам, мне кормилица маленькой маркизы все рассказала, — подтвердила горничная.

— А барон де Виларден арестован? — со спокойным любопытством спросила хозяйка дома.

— Когда префект допрашивал женщин, ему сообщили, что барона и молодого итальянца поместили в тюрьму префектуры. Итальянец во всем признался и валит всю вину на де Вилардена, обвиняет того в попытке убить маркизу, ее дочку и двух служанок.

Франсуаза быстро соображала, как поступить. Девчонку отпускать от себя было опасно. Разумнее всего было найти ей работу и держать нахалку в поле зрения. Быстро найдя приемлемый вариант, она предложила:

— В моем небольшом имении под Дижоном построили птичник. Я ищу птичницу, ей предоставляется дом с маленьким садиком и огородом, а если она выйдет замуж, то и ее мужу найдется работа в имении. Если хочешь, могу предложить это место тебе.

— О, мадам, я очень хочу. Пожалуйста, дайте мне это место, а на приданое можете дать мне столько, сколько вам не жалко! — воскликнула Колет и умоляюще прижала руки к груди.

— Ну что же, рассказывай, — предложила Франсуаза.

— Я подслушала разговор маркизы с графом Василевским. Он показал хозяйке портрет своей матери, а она решила, что на портрете нарисована ее маленькая дочь. Тогда граф обвинил мадам в том, что она скрыла от него то, что от их связи родила дочь. Маркиза не отрицала, что вышла замуж беременная, но месье Арман знал об этом и радовался, что передаст будущему ребенку свой титул. Потом граф Василевский сказал, что будет просить руки маркизы у ее брата, и ушел.

Франсуаза задумалась. То, что рассказала горничная, давало ей в руки такое оружие шантажа против Алексея Черкасского, что его мести за семью Бельских им с дочерью теперь можно было не бояться. Но не следовало говорить об этом Мари-Элен, иначе эта дурочка откажется выходить замуж за аристократа, которого купит ей мать, а будет по-прежнему плясать под дудку своего любовника. А Котлет, как свидетеля, следует теперь держать при себе, но подальше от Парижа. Все складывалось как нельзя лучше. Франсуаза улыбнулась и сказала:

— Я дам тебе тысячу франков приданого. Иди, бери расчет и приходи сюда. Сегодня после обеда моя дочь уезжает в Дижон, ты поедешь с ней. Перед отъездом я передам тебе твое приданое, а Мари-Элен устроит тебя в имении.

Обрадованная горничная поцеловала новой хозяйке руку и побежала в дом маркизы де Сент-Этьен, сообщить, что у нее умер отец и ей нужно срочно возвращаться в деревню. А мадам де Обри пошла в спальню дочери. Она ласково тронула за плечо Мари-Элен, та открыла глаза и с недоумением уставилась на мать.

— Девочка моя, просыпайся. У нас неприятности. Барон оказался дураком и дал себя поймать. Сейчас он в префектуре, и его ждут суд и каторга. Я не сомневаюсь, что о наших с ним делах он промолчит — будет надеяться, что освободится и снова получит свою часть дела. Но пока он будет гнить в кандалах, я уж сумею распорядиться его частью доходов. Но то, что я хотела для тебя, не получилось. У тебя нет нового имени, а быть светлейшей княгиней Черкасской сейчас для тебя очень опасно. Поезжай в Дижон, а я буду искать тебе другого мужа, а нашему мальчику отца. Но обещаю тебе, что брак будет на тех же условиях: ты можешь с мужем не спать, и я постараюсь, чтобы ты как можно быстрее стала богатой вдовой.

Мари- Элен поверила матери и, пообещав выполнить все указания Франсуазы, начала собирать вещи. Сразу после обеда, захватив новую птичницу Колет, увозящую спрятанное на груди богатство в тысячу франков, дочь уехала в Дижон, а мать вызвала известного в узких кругах специалиста по подделке подписей и занялась переоформлением всего имущества, купленного ею за последние двадцать лет для барона де Вилардена, на имя Мари-Элен.

Глава 17

— Элен, ты же обещала мне не сидеть с трагическим видом на моих знаменитых приемах, — прошептала Доротея, укоризненно глядя на подругу, тихо сидевшую в своем любимом кресле под портретом Талейрана, — сейчас я закрываю тебя своей юбкой, но когда я отойду, ты должна снова улыбаться.

— Хорошо, как скажешь, — согласилась Елена и старательно улыбнулась одними губами.

— Ну, лучше так, чем никак, — хмыкнула графиня, скептически пожав плечами. — Ладно, все вроде бы заняты разговором, слава Богу, что дядя, наконец, вернулся, пусть сам и развлекает своих гостей. Пойдем ко мне в кабинет, отдохнем немного.

Она подхватила Елену под руку, и они ускользнули в маленький коридорчик, ведущий к ее кабинету. Елена любила эту уютную комнату не меньше, чем ее хозяйка. Как часто за последние месяцы скрывалась она здесь от докучливого внимания кавалеров, а сейчас ей было просто необходимо уйти от общества, снять маску с лица и побыть самой собой.

— Будешь коньяк? — осведомилась Доротея, стоя у столика с графинами.

— Буду, — согласилась Елена. Она совсем пала духом, ей хотелось сесть и заплакать.

— На, выпей, — графиня протянула подруге бокал с янтарной жидкостью и, отпив глоток из своего, спросила: — Ты уверена, что Василевский уехал в Санкт-Петербург?

— Он сам мне сказал, что будет ждать ответа от моего брата дома, и что адрес его Алексей знает, — объяснила Елена, не понимавшая, к чему клонит Доротея.

— Я уверена, что княгиня Багратион уехала в Вену; если он вернулся в Россию, значит, они расстались, этого ты добилась. После того, что случилось, ты не можешь обижаться на то, что он тебя не узнал, потом он спас твоего ребенка, — графиня с жалостью посмотрела на подругу и спросила: — Чем же он тебе теперь не угодил?

— Он отказался принять мои поступки, касающиеся Мари, — с горечью сказала Елена. — Мне казалось, что он меня убьет, когда понял, что я не собиралась ему открывать правду об его отцовстве.

— Ох, это такой тонкий вопрос… с мужчинами невозможно предугадать, как они поведут себя, узнав об отцовстве. Но теперь ты знаешь реакцию этого конкретного мужчины, и что ты будешь делать дальше?

— Ты знаешь, что я поняла за последние дни: случись мне начать сначала, я поступила бы точно так же: вышла бы за Армана замуж и приняла его наследство для Мари. Моя девочка не принадлежит никому из нас, она отдельный человек, и имеет право на счастье. Ей, еще не родившейся, встретился замечательный друг, который хотел ей достойной жизни и добра, он удочерил ее в утробе матери, и пусть все так и будет, теперь — навсегда. — Елена поднялась, поставила пустой бокал на стол и твердо добавила: — А я буду жить так, как обещала бабушке: буду строить свою жизнь, независимо от мужчин. Давай заниматься делом. Завтра ты приезжаешь ко мне на встречу с мистером Штерном, а сегодня я еще хотела бы поговорить с князем Талейраном, он сказал, что у него для меня есть известия.

— Тогда пойдем, сейчас уже будем приглашать гостей на ужин, я посажу тебя рядом с князем, — пообещала Доротея.

Она тоже поднялась, и обе женщины пошли в салон, высматривая среди гостей седую голову Талейрана. Но Елене не пришлось ждать ужина, князь подошел к ней сразу же, как они вошли в зал.

— Все прячетесь в кабинете Доротеи? — Талейран скептически посмотрел на племянницу и фыркнул: — Если ты так и Вене будешь заниматься гостями, боюсь, Франция не получит и половины земель, на которые претендует.

Доротея смутилась, нежный румянец залил ее щеки, и, пролепетав извинения, она отошла к ближайшей группе гостей.

— Дорогая маркиза, у меня для вас известие. Не знаю, сочтете ли вы его приятным, но барона де Вилардена приговорили к двадцати годам каторги, мальчишку, его любовника, приговорили к пяти годам, и сейчас они оба уже отправлены по этапу. Я, конечно, предпочел бы, чтобы его отправили на гильотину, но, учитывая его возраст, вряд ли он доживет до освобождения. По крайней мере, вам больше никто не угрожает, — сообщил князь и, подхватив ее под руку, предложил: — Теперь пойдемте ужинать, и больше не будем говорить на неприятные темы.

Елена подчинилась и, сидя рядом с Талейраном за столом, пыталась вести светскую беседу с разноплеменной публикой, собравшейся в этом доме, хотя мысли ее были очень далеко.

Утром маркиза де Сент-Этьен ждала гостей. Первой приехала Доротея, а через четверть часа появились и месье Трике с мистером Штерном, оказавшимся человеком средних лет с умным, располагающим к себе лицом. Дамы поднялись навстречу гостям, месье Трике представил мистера Штерна и вопросительно посмотрел на Елену. Она предложила всем выпить чаю, и когда гости расселись вокруг круглого столика с приготовленным чайным сервизом, начала разливать чай, одновременно объясняя, зачем им понадобилась встреча со Штерном.

— Мистер Штерн, насколько я знаю, вы являетесь поставщиком английских платьев с тонкой вышивкой, — сказала она утвердительно и очень удивилась, услышав ответ.

— Мадам маркиза, вас неправильно информировали, я только развожу эти наряды по столицам Европы, а на самом деле этим своеобразным делом занимаются несколько дам, объединивших свои капиталы и усилия, но я не в праве без разрешения назвать вам их имена.

— Боже, неужели я до этого дожила, что у женщин не будут сразу отбирать то, что они получили от родителей, а позволят самим распоряжаться своими деньгами! — воскликнула Доротея и вскочила из-за стола, но потом, увидев изумление на лицах мужчин, села на место и улыбнулась. — Господа, извините мою горячность, но поймите девушку, которая целый год была самой богатой невестой Европы, а потом, выйдя замуж, стала рядовой замужней женщиной, не имеющей права распоряжаться ничем.

Месье Трике, услышав такое крамольное заявление из уст знатной дамы, покраснел, но мистер Штерн улыбнулся и поддержал графиню:

— Мадам, у меня есть несколько клиенток, которые сами распоряжаются своим состоянием, но для этого их мудрые родители предусмотрели выгодный для дочерей брачный контракт. Такой контракт никогда не поздно подписать, или можно переписать уже существующий, поговорите со своим супругом, возможно, он пойдет вам навстречу.

— Отличная идея, только нужно говорить не с мужем, а с его дядей, который сам и составлял предыдущий контракт. Пусть теперь составит новый, или решит вопрос как-нибудь иначе, — заявила Доротея, глаза ее загорелись, и она с уважением посмотрела на англичанина.

— Но мы хотели бы стать исключительными покупательницами платьев во Франции, у меня есть три магазина в столице и крупных городах, мы хотели бы организовать торговлю и тоже зарабатывать деньги, — вступила в разговор Елена. — Как нам связаться с дамами, принимающими решения в этом вопросе?

— Я думаю, что самый короткий путь решения этой проблемы сейчас лежит через Вену: все три дамы, участвующие в этом деле, будут в Вене уже через две недели, и я с удовольствием вас познакомлю, если вы до тех пор не передумаете, — предложил Штерн и вопросительно посмотрел на обеих женщин.

— Нет, конечно, мы не передумаем, а обязательно встретимся с этими великими женщинами! — возбужденно воскликнула Доротея.

Штерн написал на листке бумаги адрес своей конторы в Вене и, попрощавшись с дамами, вышел в сопровождении месье Трике.

— Ты представляешь, Элен, какие женщины молодцы! А меня все родственники хотят видеть только племенной кобылой. Нет уж, раз прецедент в Европе создан, меня уже никому не удержать. Дядя отдал мое огромное состояние своему ненаглядному племяннику, теперь ему придется вернуть мне хоть что-то, либо поделиться своими богатствами, а остальное я себе заработаю сама.

Елена смотрела на прекрасное лицо своей подруги, взволнованной открывшейся ей внезапно перспективой независимости, и с грустью думала:

«Наверное, человек никогда не бывает доволен тем, что имеет. Я, например, могу распоряжаться огромным состоянием, оставленным мне Арманом, но тоскую по мужчине, не принявшему меня, только потому, что я захотела поступить в жизни так, как считаю правильным, и меня убивает то, что я не смогу быть с ним вместе. А Доротея, имея красавца-мужа, рвется на свободу, ей тесно в семье, она хочет заниматься каким-то делом. Ей по духу ближе князь Талейран, который старше нее на сорок лет, чем молодой муж, ценящий в ней только соблазнительное тело и большое приданое».

В это время графиня, что-то взвесив в уме, наконец, успокоилась и вновь взяла свою чашку.

— Налей мне еще чаю, пожалуйста, и давай обсудим наше дело. Я предлагаю такое разделение: ты войдешь в дело своими магазинами, а я куплю у производителя первые партии платьев; доходы, если они будут — а я на это надеюсь — будем делить пополам. Ну как, согласна?

— С тобой я согласна на все, — засмеялась Елена, — а как быть с поездкой в Вену?

— Мне бы хотелось ехать вместе, ты могла бы и жить у нас; Талейрану как представителю Франции должны предоставить дворец. Но боюсь, тогда император Александр тебя встретит очень настороженно. Я думаю, тебе лучше сейчас не афишировать знакомство с Талейраном — поезжай одна и остановись у тетки, встретимся, когда я приеду. От нас шуму будет очень много, поэтому ты сразу обо всем узнаешь и дашь мне знать, где ты живешь.

— Правильно говорила Аглая, что министром иностранных дел нужно было сделать тебя, а не князя Талейрана, — восхитилась Елена, глядя на подругу. — Что же, здесь мне больше делать нечего, едем в Вену. Надеюсь, что мой брат приедет на конгресс вместе с императором Александром, а увидеть его — сейчас самое сильное мое желание.

«Четвертая неделя в пути, и для взрослого это тяжело, что же говорить о ребенке, — думала Елена, с жалостью глядя на свою маленькую дочь. — Как же она перенесет дорогу из Вены до Санкт-Петербурга, и ведь добавится еще и плохая погода?»

Девочка, наконец, задремала на руках у измученной кормилицы, после того как в течение двух часов капризничала, перелезая с рук на руки от Жизель к Маше, и потом к матери.

Талейран рассказал им, что царь Александр уже в Вене, и Елена надеялась, что сможет разыскать там своего брата, но если Алексея не будет на конгрессе, она собиралась закончить дело, которое они запланировали с Доротеей, и, не откладывая, уехать в Санкт-Петербург. Сегодня к вечеру она планировала быть уже в столице Австрии, оставалось потерпеть еще несколько часов, а потом они все отдохнут от дороги, по крайней мере, неделю.

Уже стемнело, когда за окном замелькали улочки Вены, и молодая женщина удивилась, как же похожи улицы всех европейских городов между собой, и как не похожи они на Россию. Вена напомнила ей и Берлин, и множество немецких городов, через которые проехали они с Аглаей, и чем-то — Париж. Теперь нужно было разыскать дом тети Елизаветы, графини Штройберг. Елена помнила, что тетушка Апраксина говорила ей, что дом графини находится рядом с дворцом Хофбург, на улице, где размещаются императорские конюшни. Как ни странно, это простое описание помогло им, горожане, у которых она, как единственная из всех говорящая по-немецки, спрашивала дорогу, любезно показывали направление, и через два часа они остановились у ярко освещенного красивого трехэтажного особняка, построенного в строгом стиле классицизма.

«По крайней мере, хозяева дома, раз весь особняк освещен, — подумала измученная Елена, вылезая из кареты, — тетю я видела только на портрете, интересно, узнаю ли я ее теперь?»

Лакей в черной с золотом ливрее вышел на крыльцо и помог дамам выйти, он, забежав вперед, распахнул перед женщинами тяжелую дубовую дверь и спросил, как о них доложить.

— Светлейшая княжна Елена Черкасская, племянница графини, — сообщила Елена и посмотрела вслед слуге, удалившемуся по коридору.

Ее сердце тревожно забилось, и молодая женщина замерла, не зная, как ее здесь встретят. Быстрые шаги по гулкому мраморному полу удивили ее: слуга бежал обратно бегом. Елена резко обернулась, глядя на высокую мужскую фигуру, стремительно приближающуюся к ней. В темноте коридора она не видела лица бегущего человека, но сердце уже все ей сказало, еще мгновение — и она оказалась в крепких объятиях, а родной голос брата прошептал в ее макушку:

— Слава Богу, ты нашлась!

Елена взглянула в уже почти забытое, такое родное лицо Алексея Черкасского и зарыдала. Все ее беды и невзгоды, все трудности, которые ей пришлось преодолеть почти за два года разлуки, навалились на нее, придавив своей тяжестью, и когда молодая женщина, наконец, оказалась в надежном кольце рук воскресшего брата, мужество оставило ее, и она снова стала обычной девушкой — младшей сестрой.

— Не плачь, дорогая, все уже позади, прошу тебя, — шептал Алексей.

Он гладил ее по голове, утешая, как когда-то утешал после первого горя в ее жизни — смерти родителей.

— Не буду, — Елена попыталась взять себя в руки и объяснила: — Просто я два года оплакивала тебя, а о том, что ты жив, узнала только месяц назад.

— Мама, — тоненький голосок, раздавшийся за спиной молодой женщины, вернул ее на землю. Она мягко разомкнула руки брата и взяла девочку из рук кормилицы.

— Алексей, позволь тебе представить мою дочь Марию, маркизу де Сент-Этьен.

Она с беспокойством ожидала реакции брата, и когда он счастливо улыбнулся, вздохнула свободно.

— Здравствуй, милая, я — твой дядя Алексей. Давай знакомиться, — ласково сказал князь. — Я очень рад, что, наконец, вижу тебя.

Алексей протянул к девочке руки, и когда она доверчиво потянулась к нему, подхватил ее и, поцеловав, прижал к себе. Пока они говорили, в вестибюле собралась толпа слуг во главе с невозмутимым величественным дворецким, одетым во все черное. Князь, отдав дворецкому распоряжение о том, чтобы для его сестры приготовили две смежные спальни и комнаты для сопровождающих ее дам, подхватил Елену под руку и повел по коридору.

— Тетя предоставила мне этот дом на время конгресса, а сама переехала в имение, нынешняя суматоха ей уже не по силам. Поэтому мы здесь с моей женой Катей и членами нашей маленькой семьи. Пойдем знакомиться, — предложил он и распахнул дверь в большую гостиную, обставленную со старинной роскошью, напомнившую Елене Ратманово, и пропустил сестру вперед.

В ярко освещенной комнате у весело потрескивающего огня она увидела трех женщин: черноволосую даму лет тридцати, сидевшую в кресле у камина, молодую красивую девушку с золотисто-рыжими волосами и большими глазами цвета морской волны, стоящую за спинкой ее кресла, и высокую, стройную шатенку с великолепной фигурой и лицом итальянской мадонны. Но самым необыкновенным у этой молодой женщины были огромные, очень светлые, в обрамлении черных стрельчатых ресниц серо-голубые глаза и блестящие каштановые волосы, сейчас расчесанные на прямой пробор и заплетенные в толстую косу, доходящую ей до колен.

— Элен, знакомься, это — моя дорогая жена Катя, а вот — подруга нашей семьи Луиза де Гримон, и ее племянница Генриетта, герцогиня де Гримон. — Алексей поочередно представлял сестре женщин, одной рукой обнимая Елену, а на другой держа Мари.

— Здравствуйте, дорогая. Какое счастье, что вы теперь с нами! — воскликнула Катя и улыбнулась медленной улыбкой, сделавшей ее классическое лицо невыразимо прекрасным. — Наконец, война вернула нам всех членов семьи.

Она подхватила Елену под руку и, обняв, повела к дивану, с которого поднялась ей навстречу. Две другие женщины дружелюбно улыбнулись молодой женщине, а старшая сказала:

— Мадам, мы с племянницей невыразимо счастливы познакомиться с вами, но вам сначала следует поговорить в семейном кругу, да и малышка очень устала, давайте я отнесу ее и сама прослежу, как ее устроят.

Она протянула руки к девочке, уже устало уронившей головку на плечо Алексея, и забрала ее. Молодая герцогиня поклонилась и вышла вслед за теткой.

— Снимайте плащ, сейчас я вас накормлю. — Катя забрала одежду из рук Елены и вышла, оставив молодую женщину наедине с братом.

— Боже, дорогая, я до сих пор не верю, что моя одиссея закончилась, и что все мои любимые женщины снова со мной. — Алексей сел рядом с Еленой на диван, взял ее за руку и сказал: — Я ищу тебя уже год, с тех пор как получил письмо от тетушки, где она описала преступления, совершенные дядей в Ратманово, и твой побег. Всем моим родным, и Кате тоже, той осенью сообщили, что я погиб под Бородино. Но Сашка отвез меня в Грабцево к Аксинье, и она за два месяца поставила меня на ноги. В Санкт-Петербург я попал только в последние дни декабря, тогда же выгнал князя Василия из нашего дома, но я ничего не знал о том, что он сотворил с вами, иначе я там же его и убил бы. Тетушка вернулась в Ратманово летом следующего года и сразу поехала тебя искать. В Марфино управляющий ей и сказал, что ты долго болела, еле выжила, а потом тебя увез французский полковник. Я обшарил все лагеря и госпитали, надеясь найти среди французских пленных того, кто хоть что-то слышал о тебе. Никто ничего не знал, и только в середине июня этого года в одном из госпиталей я наткнулся на раненого, служившего в полку конных егерей, который был свидетелем на твоей свадьбе с маркизом, а потом привез тебя к мадам Ней.

— Его зовут Жан, — всхлипнула Елена и улыбнулась сквозь слезы, непрерывно бегущие по ее щекам, — спасибо ему, что помог тебе.

— Только за свой рассказ он получил от меня в подарок трехэтажный дом на улице Коленкур, кстати, это — отличный район, я потом купил по соседству маленький особняк уже для себя, — Алексей помолчал и продолжил: — Но в тот день, когда я узнал твою новую фамилию, император Александр получил от сестры, великой княгини Екатерины Павловны, то письмо, которое ты переслала из Дижона в наше посольство в Лондоне. Я кинулся в Лондон, думая что ты там, а нашел там не тебя, а жену, которую считал погибшей на затонувшем корабле, а она, так и не получив сообщения, что произошла ошибка и я жив, тоже считала себя вдовой.

— Боже мой, Алекс, как война искалечила людские судьбы, — Елена с любовью посмотрела в лицо брата и спросила: — А наши сестры и тетушка, с ними все в порядке?

— Да, тетушка со старшими — в нашем доме в Лондоне, а Ольга с подругой тетушки Опекушиной осталась в Ратманово, — сообщил Алексей и поморщился, — но я еще не все тебе рассказал. Одновременно со мной в Лондон приехал наш кузен Николай, он предупредил меня, что дядя, скорее всего, в Англии, ведь сразу после моего возвращения он вышел в отставку и уехал. И буквально через день после этого князь Василий пробрался в наш дом и пытался убить нас с Катей. Пока он держал нас под дулом пистолета, считая, что убьет нас и никто ничего не узнает, он признался, что подстроил падение нашего отца с лошади, а потом отравил твою матушку, а три года спустя и нашу бабушку, на его же совести и смерть его собственной жены. Он отчаянно нуждался в деньгах и убирал всех, кто стоял на его пути к ним. Слава Богу, появился кузен Николай, и мы вдвоем смогли обезоружить дядю. Но он вырвался и побежал к выходу, тогда уже Бог наказал его: он упал, ударился головой о ступеньки и разбил голову. Ему сделали операцию, но она не помогла, и он через несколько часов умер.

— Слава Богу, значит, мы все отомщены! — воскликнула Елена, вспомнив клятву, данную перед отъездом из Ратманово. — Господь сам покарал его, и мы можем перевернуть эту страницу нашей жизни. Если честно, я так хочу все забыть!

— Ну, дорогая, забыть не получится, но можно попробовать не вспоминать о плохом, а вспоминать только хорошее. Расскажи мне о том, как ты жила.

— Маркиз де Сент-Этьен очень любил меня, и я не жалею, что приняла его предложение, маленькая Мари теперь наследница этого древнего рода, и хотя Арман оставил завещание, в котором имущество разделил пополам между мной и дочкой, я ничего не хочу и передам все ей, когда она вырастет. В Париже я была принята в свете и при дворах обеих императриц, Наполеон даже прозвал меня Звездой Парижа — возможно, это теперь расценят как измену, но об этом лучше судить тебе.

— Знаешь, война так все запутала, что я не знаю, чего от кого ждать. Император Александр в Париже лично покровительствовал императрице Жозефине и ее дочери королеве Гортензии, а здесь ухаживает за императрицей Марией-Луизой, переехавшей к отцу вместе с маленьким Наполеоном, королем Римским. — Алексей задумался и добавил: — Единственное, что я точно знаю, так это то, что не хотел бы представлять тебя императору. Он — мой друг, но, к сожалению, приходится согласиться с общим мнением, что Александр здесь как с цепи сорвался. Несмотря на присутствие императрицы Елизаветы Алексеевны и официальной любовницы Марии Нарышкиной, он не пропускает ни одной юбки, счет его побед над дамами уже идет на десятки, поэтому молодую вдову с твоей внешностью он уж точно не пропустит.

Легкий стук в дверь предупредил брата и сестру о том, что вернулась хозяйка. Действительно, ведя за собой горничную с большим подносом, уставленным тарелками, вошла Катя. Она мягко улыбнулась родным и начала помогать горничной накрывать на стол.

«Она специально задержалась, чтобы мы смогли поговорить, — догадалась Елена, — какая деликатность».

— Мари уложили, ее няня Жизель легла с ней в комнате, а ваша горничная Маша ждет в вашей спальне, — Катя запнулась, а потом попросила: — Можно я перейду на «ты», ведь мы — сестры, и зови меня Катя, пожалуйста, так же, как зовут Долли и Лиза. А сейчас садись к столу, я принесла прибор и твоему брату, он по военной привычке не откажется поужинать еще раз.

— Хорошо, я очень рада, спасибо тебе за заботу, — улыбнулась невестке Елена и обратилась к брату: — Я ведь ничего не знаю о вашей жизни, ты не сказал нам ни одного слова, когда вернулся той зимой раненый в Ратманово.

Катя побледнела, и молодая женщина пожалела, что задала свой вопрос, но Алексей крепко обнял жену, поцеловал ее в прямой пробор каштановых волос и обернулся к сестре:

— Чем раньше мы все проясним, тем скорее все беды останутся позади. Отец Кати, до того как жениться на ее матери, из соображений чести женился на француженке, продавщице из магазина на Невском. Пока он воевал с персами, его жена уехала во Францию, постриглась в монахини и через восемь месяцев умерла от чахотки, но ее сестра, укравшая документы и деньги у больной женщины, зарегистрировала по ее свидетельству о венчании с графом Бельским свою незаконную дочь.

Внимательно поглядывая на побледневшую жену, князь продолжал свой рассказ:

— Спустя тридцать лет эта авантюристка решила получить в России наследство для своей дочки, она под видом портнихи втерлась в доверие к семье Кати, а потом за год подстроила смерть почти всех членов семьи. Граф Бельский успел спасти только младшую дочь, устроив наш с Катей брак и купив для нее дом в Лондоне, куда она смогла уехать. Тогда мадам Леже, под этим именем авантюристка жила в России, подкинув письма, поссорившие меня с женой, спровоцировала дуэль, на которой меня должны были убить. Кате же, уехавшей из имения в Санкт-Петербург, она дала в дорогу отравленное питье. Но я выжил и даже помог полиции распутать это сложное дело, а Катя выбросила разбившиеся от тряски бутылки с напитками, что спасло ей жизнь. Слава Богу, что все это теперь позади, моя жена всю войну провела в Лондоне, где у нас родился замечательный сын Павел, я думаю, он месяцев на десять старше, чем Мари. Меня расстраивало только то, что я, уже зная, как тебя теперь зовут, не мог вырваться со службы и поехать в Дижон — искать тебя. Но Бог услышал мои молитвы и сам привел тебя сюда, теперь все мои девочки со мной.

Алексей обнял обеих женщин и повел их к столу, накрытому для импровизированного ужина. Усадив обеих в кресла, он начал открывать крышки с блюд, предлагая их Елене. Она согласилась на кусок рыбы с овощами, а он положил себе холодного мяса и налил всем по бокалу красного вина.

— Дорогие мои девочки, позвольте мне выпить за вас, за то, что вы обе ко мне вернулись и, клянусь, я больше не позволю ни одному волосу упасть с вашей головы, — пообещал князь и потянулся бокалом сначала к бокалу жены, а потом — сестры.

— Расскажи мне про сестер, о том, как они жили эти годы, — попросила Елена.

— Они пробыли в имении Опекушиной до июня тринадцатого года, а потом тетушке, наконец, сообщили, что я жив. Она забрала девочек и свою подругу и вернулась в Ратманово. Пока она ездила искать тебя, девочки с Мари Опекушиной оставались дома. А когда я в июне уехал в Англию, предполагая, что найду там тебя, я отправил им письмо с указанием сесть на мой корабль и плыть в Лондон. Как теперь ты знаешь, вместо тебя я нашел в Лондоне жену и сына, а в августе приплыли тетя и девочки. Мы жили все вместе в доме Кати на Аппер-Брук-стрит, когда Лисичка преподнесла нам сюрприз: она как-то познакомилась с владельцем соседнего дворца герцогом Гленоргом и, за две недели до нашего отъезда в Вену, вышла за него замуж.

Алексей нахмурился и раздраженно продолжил:

— Если сказать честно, я до сих пор пребываю в шоке от скоропалительности этого брака, но герцог сделал предложение в присутствии принца-регента и императора Александра, я не мог не принять его. Долли этот брак устраивал, она мне сама об этом сказала. Герцог — один из самых богатых людей Англии, у него прекрасная репутация, и у меня не было ни малейших оснований отказать ему. Я только добился того, что деньгами отца, которые отошли к ней после замужества, она сможет распоряжаться сама, так же, как наследством мамы и бабушки, которые получит в двадцать один год. Как старший брат и опекун, я дал герцогу за Долли еще сто тысяч приданого золотом. В Лондоне рядом с ней остались тетушка и Лиза, это все, что я мог сделать для нашей Долли.

— Не нужно расстраиваться, — возразила Катя, — они отличная пара, если посмотреть непредвзято, и великолепно подходят друг другу. Тетушка, после того как шок прошел, согласилась со мной, Луиза и Долли Ливен думают так же. Дай ей время, и она будет счастливой женой.

— Милая, что бы я без тебя делал? — улыбнулся Алексей, взял ручку жены и поцеловал.

— Ты бы заговорил сестру до смерти, а она уже падает со стула, — заявила Катя и встала, — пойдем, Элен, я провожу тебя в твою спальню, все остальное подождет до утра.

Елена поднялась и только сейчас почувствовала, что ее шатает, она прошла за хозяйкой в свою спальню, быстро разделась и провалилась в сон, едва донеся голову до подушки.

Елена проснулась в полдень, взглянув на английские бронзовые часы, стоящие на каминной полке, она ужаснулась и вскочила. Услышав ее шаги, из смежной спальни, где сегодня ночевала Мари, вошла горничная Маша.

— Доброе утро, барышня, — улыбнулась она хозяйке.

— Какое же утро, если сейчас день, — упрекнула горничную Елена, — почему ты меня не разбудила? Что теперь обо мне подумают.

— Княгиня велела вас не будить, сказала, что вы очень измучены, она и Мари забрала, сейчас все дамы в гостиной и девочка с ними.

Елена быстро оделась, выбрав одно из своих любимых новых платьев, собрала волосы в греческий узел и спустилась вниз. Подходя к гостиной, она услышала веселый лепет своей дочки и ласковые голоса женщин, говоривших с девочкой по-русски и по-французски. Малышка отвечала им тоже на двух языках.

— Добрый день, простите меня, что я вышла так поздно, — извинилась Елена и, улыбнувшись женщинам, собравшимся в гостиной, подхватила на руки дочку, поцеловала ее и посадила на колени.

— Совсем не поздно, учитывая, что тебе пришлось вынести, да и вчерашние переживания, ты еще рано поднялась, — Катя улыбнулась молодой женщине и вспомнила: — Когда мне сообщили, что Алексей погиб, я лежала целый месяц, Луиза еле выходила меня.

— Не будем вспоминать о плохом, — возразила Луиза де Гримон и махнула рукой, как будто отгоняя страшные воспоминания. — Давайте лучше выпьем чаю, а Элен покормим. Я все сейчас организую.

Она встала и, пригласив за собой дворецкого, маячившего в дверях гостиной, ожидая приказаний, пошла в столовую за чайным сервизом. Елена посмотрела на своих собеседниц, сегодня с утра они обе были в легких муслиновых платьях с замечательной вышивкой, очень похожие по стилю на то, что надела она сама. Причем ни одно платье не повторяло другое, все идеи фасонов и рисунков, при одинаковой кажущейся простоте, были разными.

— И вам нравится эта новая мода! — воскликнула она. — Я от этих платьев просто в восторге, какой тонкий вкус и безукоризненное чувство меры. Мы с моей подругой Доротеей хотели стать исключительными покупателями этих платьев во Франции, но их поставщик мистер Штерн отказался нам назвать имена производителей, обещав познакомить в Вене, сказал только, что это — дамы. Нужно послать ему письмо на адрес конторы.

— Не нужно ничего посылать, он сам через десять минут будет здесь, — засмеялась Катя, — и с производителями, почти со всеми, ты уже знакома, это — Луиза, я и Долли Ливен, которая тоже через пятнадцать минут будет здесь.

— Как это? — у Елены не было слов, настолько ее поразило то, что женщины-аристократки смогли организовать прибыльное дело. Придя в себя, она заметила: — Как права была моя подруга Доротея, когда говорила, что хочет сама распоряжаться своими деньгами и зарабатывать тоже хочет сама.

— Если она так думает, она нам подойдет, — сказала Луиза де Гримон, расставляя на большом овальном столе серебряный чайный сервиз, блюдо с пирожными и маленькими канапе.

У дверей раздался веселый разговор, и в комнату вошел мистер Штерн, с которым Елена познакомилась в Париже, и роскошно одетая высокая худощавая дама с большими яркими карими глазами и черными кудрями.

— Мои дорогие, я вырвалась всего на полчаса, сегодня государь принимает пруссаков, я должна быть в Хофбурге вместе с мужем, — вместо приветствия сказала она, но увидев новое лицо, замолчала, вопросительно глядя на Катю.

— Долли, у нас — большая радость, приехала Елена Николаевна, маркиза де Сент-Этьен, сестра Алексея, — объявила Катя и повернулась к Елене, — дорогая, познакомься: Дарья Христофоровна Ливен, супруга нашего посланника в Лондоне, моя подруга и наш с Луизой партнер.

— Отлично, вы живы и здоровы — наконец, князь Алексей вздохнет спокойно. Вы можете называть меня, как все, Долли, и, судя по тому, что говорил мне Иван Иванович, вы — та дама, которая в компании с подругой хочет продавать наш товар в Париже. — Женщина говорила быстро и энергично, ее как будто окружала аура деловитости и успешности.

— Да, Долли, действительно, мы с подругой графиней Доротеей де Талейран-Перигор хотели бы этим заняться. У меня есть три магазина: в Париже, в Орлеане и в Марселе.

— Я сегодня видела вашу Доротею, она сопровождает Талейрана и как его ближайшая родственница будет от его имени вести салон здесь, на конгрессе. Давно я не получала такого удовольствия от общения с женщиной, она очень умна и у нее замечательная деловая хватка. К тому же мы с ней — землячки, от имения, где она родилась, до нашего замка — двадцать верст. Но давайте поговорим о деле. Вы отдаете магазины, а она каким капиталом входит?

— Она хотела купить первые партии платьев, — объяснила Елене, которой все больше нравилось это деловое общение, и она вспомнила бабушку, получавшую такое же удовольствие, занимаясь делами своих имений.

— Отлично, я — «за», если мои партнеры не возражают, принимаем вас в наш женский клуб. Но мне уже пора идти. Вызывайте свою Доротею сюда завтра в полдень, обо всем договоримся и начнем работать, — предложила графиня Ливен, попрощалась и уехала.

Елена написала записку Доротее и отправила ее во дворец князя Кауница, где остановилась французская делегация во главе с Талейраном. Через час графиня прислала ответ, что сегодня вырваться к подруге не сможет, но обязательно будет завтра в полдень.

Женщины разошлись по своим делам, Алексей был на службе. Елена покормила и уложила дочку спать, и сидя рядом с кроватью, где обложенная подушками, чтобы не упасть, лежала ее малышка, задумалась. Жизнь ее начинала принимать новые очертания, которые ей очень нравились: уже были независимость и богатство, скоро будет дело, которое займет время и поможет чувствовать себя полезной и нужной, она воссоединилась с семьей, у нее была обожаемая дочь. Почему же она не могла изгнать из памяти Александра Василевского? Может быть, потому, что он был так красив, или потому, что она плавилась от страсти в его объятиях? Или потому, что он был ее первым мужчиной? Ответа она не знала, но должна была справиться со своим сердцем и начать жить, полагаясь на разум.

Глава 18

Графиня де Талейран-Перигор появилась в особняке семьи Черкасских ровно в полдень, обставив свое появление с изящной помпезностью, подаваемой с таким тонким юмором, что это выглядело умно и очаровательно. Роскошная открытая коляска с древним гербом Перигоров на дверце, запряженная четверкой блестящих вороных лошадей, фамильные драгоценности, стоящие целое состояние, надетые сегодня графиней, все было нацелено на то, чтобы подчеркнуть место, занимаемое сейчас на конгрессе племянницей князя Талейрана. Но милая улыбка, редкостное обаяние и та простота, с которой Доротея обратилась к незнакомым дамам, ожидающим ее в гостиной, сразу разрядили обстановку и вызвали откровенное замечание графини Ливен:

— Доротея, мы все зовем друг друга по именам и на «ты», это помогает делу и способствует дружбе, но тебе напоминаю, что, в отличие от всех остальных дам, мы с тобой в Вене — на службе у наших государей. Поэтому, давай сразу договоримся, что наше неформальное общение никогда не будет мешать основной работе, где мы с тобой находимся по разные стороны барьера. О нашем общем деле никто из посторонних не должен знать, и каждая из нас сама решает, ставить ли в известность о нем своих мужчин. Но в любом случае, никто из нас не называет имена других партнеров, ведь у всех мужчин разные взгляды на предназначение женщин, а перевоспитание мужчин в наши планы не входит, как абсолютно бесполезное занятие.

Долли пристально всматривалась в ослепительно прекрасное лицо графини, лишний раз убеждаясь, что интуиция ее не подвела — эта женщина была наделена таким же созидательным талантом, как она сама, и ей так же было тесно рамках, отводимых обществом современной женщине.

— Конечно, Дол