Book: Кассандра



Кассандра

Татьяна Романова

Кассандра

Глава 1

Англия

1814 г.

Вот и наступил решающий день. Светлейшая княжна Елизавета Черкасская поставила свою судьбу на карту и сегодня собиралась разыграть ее. Рассвет своего семнадцатого дня рождения она встретила, стоя у окна в одной из сотни спален величественного главного дома поместья своей любимой сестры Долли, две недели назад ставшей английской герцогиней Гленорг. А сегодня в этом доме должно было состояться грандиозное празднество: молодожены давали бал-маскарад для всего высшего света Лондона во главе с принцем-регентом и российской делегации, возглавляемой императором Александром I, а княжна собиралась использовать этот бал для выполнения своего заветного желания.

Лиза приехала в Гленорг-Холл вместе с остальными родственниками и друзьями молодой герцогини накануне. Только взглянув на сестру и зятя, она с облегчением поняла, что мама и бабушка оказались правы: молодожены страстно любили друг друга, только гордость и боязнь не найти в любимом человеке ответного чувства мешали им объясниться и броситься в объятия друг друга. Но, коснувшись руки зятя, а потом ладони сестры, девушка поняла, что в ближайшие дни все недоразумения останутся позади и ее дорогая Долли будет очень счастлива. Княжна успокоилась и разрешила себе подумать о своей собственной судьбе.

Жить так, как она прожила последний год, у Лизы больше не было сил. И хотя она теперь знала, что такой же дар проявлялся и у других женщин в ее роду, но жить, общаясь с духами умерших, стало совершенно невыносимо. Два года назад, когда княжна впервые почувствовала, что, коснувшись руки человека, она может услышать его мысли, понять чувства, даже увидеть какие-то события, которые произойдут в его будущей жизни, она только удивилась и сначала восприняла это как игру. Но теперь, когда к ясновидению добавилась еще и способность разговаривать с духами, девушка больше не могла выносить этого страшного напряжения, ведь каждый раз, общаясь с душами умерших, она чувствовала, что умирает сама. Когда же княжна после такой «встречи» приходила в себя, она не могла даже пошевелиться, и была так слаба, что потом целый день лежала, восстанавливая силы.

Лиза прекрасно помнила тот самый первый раз, когда поняла, что она — ясновидящая. Это случилось ровно два года назад, в день ее пятнадцатилетия. Тетушка Апраксина, воспитывавшая четырех сестер Черкасских после смерти их родителей и бабушки, тогда устроила праздник в большом имении Ратманово, принадлежащем старшему брату княжон Алексею. Сам светлейший князь Черкасский воевал с французами, дошедшими уже до Москвы, но в южных хлебных губерниях России ничто не напоминало о войне, кроме того, что все молодые дворяне покинули свои имения и отправились в армию. А их родители и младшие братья продолжали жить привычной жизнью. Дни рождения светлейших княжон Черкасских по традиции, заложенной еще при жизни их бабушки Анастасии Илларионовны, отмечались детскими праздниками, куда приглашалась вся молодежь из соседних имений в возрасте от двенадцати до восемнадцати лет. В тот день Лиза впервые надела «взрослое» платье из нежного шелка цвета сливок с золотистым атласным поясом и длинные, выше локтя перчатки. В ее светлые, как лунный свет, волосы сестры вплели бутоны чайных роз, оттенявшие янтарные глаза девушки. Она чувствовала себя принцессой из сказки. Ведь и красавица Элен, которой шел девятнадцатый год, и зеленоглазая Долли, которой через четыре месяца должно было исполниться семнадцать, в два голоса твердили ей, как она хороша своей нежной тонкой красотой и редким цветом глаз.

Лиза впервые как хозяйка встречала гостей, стоя вместе с тетушкой на крыльце большого барского дома в Ратманово. Перед соседями-помещиками и их милыми женами она делала красивый реверанс, юношам кланялась, изящно, как учила тетушка, наклоняя голову, а девушкам и детям подавала руку. Когда княжна пожала руку малознакомой родственнице соседей по имению, она вдруг ясно услышала подлые мысли девушки, ненавидящей своих богатых родных, а потом увидела несколько картин, которые, быстро сменяя одна другую, промелькнули в ее голове и исчезли. В них отражались события из жизни этой злобной девушки. Тогда Лиза встряхнула головой, отгоняя странные мысли, и, не поверив себе, постаралась больше не вспоминать о странных ощущениях. Но через несколько дней она случайно коснулась руки старшей сестры и мгновенно почувствовала страшное волнение Элен — та думала об их брате Алексее и боялась, что его уже нет в живых. Тут же в голове Лизы стали одна за другой всплывать картины: по размытой дождем дороге бредет конь, на спине которого распластался юноша, потом полутемная комната, где перед странным походным алтарем стоит группа людей, потом роскошный зеркальный зал и прекрасная белокурая женщина в алом платье. Видения исчезли, и онемевшая от изумления княжна так и осталась стоять посередине комнаты, пока Долли не тряхнула ее за плечо, удивленно спрашивая, что случилось.

Лиза тут же коснулась руки Долли и ничего не почувствовала. Несколько дней она как бы случайно прикасалась к рукам графини и сестер и ничего не чувствовала, пока не взяла руку тетушки, услышавшей известие о том, что Наполеон захватил Москву. Она почувствовала отчаяние Евдокии Михайловны, и перед ней замелькали картины: карета, где кроме тетушки сидят она, Долли и Ольга, потом незнакомый дом, но она точно знает, что они в нем живут, а Элен с ними нет. Картины исчезли, и Лиза догадалась, что она слышит мысли людей в минуты их сильных переживаний. Но девушка не успела даже обдумать сделанное открытие. На следующий день в Ратманово приехал дядя княжон — светлейший князь Василий Черкасский. Он привез ужасное известие, что их брат Алексей погиб под Бородино. Также дядя сообщил, что он — наследник племянника и опекун девочек. А утром следующего дня произошла страшная трагедия. Заперев младших сестер в их спальнях, Элен и тетушка встретились с князем Василием. Тот потребовал от девушки, чтобы она согласилась на брак с богатым бездетным стариком, трижды вдовцом. Когда Элен отказалась, он зверски избил ее и убил старую няню, бросившуюся защищать свою питомицу. Ранним утром следующего дня графиня Апраксина тайно вывезла младших княжон в имение своей подруги Опекушиной, а Элен уехала в Санкт-Петербург, надеясь встретиться с императором Александром Павловичем и попросить у него защиты и справедливости.

Имение Отрадное, принадлежащее Марии Ивановне Опекушиной, показалось Лизе знакомым, хотя она точно знала, что никогда здесь не была, и тут девушка вспомнила картины, мелькнувшие у нее в голове, пока она держала руку тети. Вот тогда она видела этот красивый двухэтажный дом с четырьмя колоннами и балконом, и она уже знала, что они будут жить здесь без Элен. Тогда Лиза окончательно поняла, что Бог послал ей странный дар, только она не знала, что ей с этим даром делать.

Пока они жили в Отрадном, княжна еще два раза слышала мысли людей и видела картины их будущего. Оба раза это было при встрече с незнакомыми молодыми людьми, приехавшими с визитами к хозяйке имения Марии Ивановне. Девушка подала руку одному из них, когда он помогал ей сесть в коляску, а второй случайно коснулся ее пальцев, когда забирал из рук княжны чашку с чаем. Мысли обоих визитеров были отвратительны. Первый думал об ужасных долгах, которые он наделал в столице, и надеялся срочно заполучить богатую невесту, он рассчитывал, что этой невестой станет Долли. Второй же думал о младших княжнах, он хотел от них чего-то такого мерзкого, что Лизу чуть не вырвало. Она извинилась перед гостями и ушла в свою комнату, а вечером все рассказала Долли.

Сестра не поверила ей. Лиза ясно видела по ее сочувствующим глазам, что Долли боится за ее здоровье. Поэтому она твердо сказала, что находится в своем уме, просто она может слышать мысли людей и видеть картины из их будущего, если они в этот момент испытывают сильное чувство. С тех пор в Отрадном визитеров больше не было, жизнь текла тихо и размеренно, и видения больше не посещали Лизу. Они вернулись к ней только после возвращения семьи в Ратманово.


Получив известие, что князя Алексея ошибочно объявили погибшим, и он по-прежнему является опекуном сестер и хозяином Ратманова, тетушка засобиралась домой. Сразу по приезде она оставила княжон с Опекушиной, а сама уехала в столицу искать Элен. К вернувшимся девушкам приехали подруги: дочка сельского учителя Даша Морозова и внучатые племянницы их соседа барона Тальзита Мари и Натали. Возможно, что это было совпадением, или дар Лизы стал более сильным, но, коснувшись рук всех трех девушек, княжна почувствовала, что все подруги страстно влюблены. Она рассказала каждой из них о предмете ее обожания, пересказав их тайные мысли. С тех пор девушки ходили за Лизой, глядя на нее как на волшебницу, и даже практичная Долли начала колебаться в своем недоверии.

К сожалению, за то, что она, наконец, поверила сестре, Долли пришлось заплатить страшную цену. Молодой человек, унаследовавший соседнее имение, начал с серьезными намерениями ухаживать за ней. Напрасно Лиза предупреждала сестру, что когда Лаврентий Островский коснулся ее руки, подсаживая в карету, она почувствовала, что он очень опасный и коварный человек. Тогда княжна увидела странные прямоугольные клумбы, засаженные одинаковыми цветами, почувствовала холод смерти и страх. Долли убедилась в ее правоте, только когда случайно раскрыла тайну своего несостоявшегося жениха, который оказался садистом, извращенная сексуальность которого требовала мучений и смерти его юных жертв.

Однако Лиза уже не почувствовала от этого удовлетворения. В ночь, когда насквозь промокшая Долли привезла из сгоревшего имения негодяя нагую и избитую Дашу Морозову, ставшую последней жертвой Островского, к Лизе впервые пришел дух. Это была их бабушка Анастасия Илларионовна. Перед рассветом княжна проснулась от страшного холода. Посмотрев на камин и увидев, что в нем ярко пылает огонь, девушка удивилась, ведь она была укрыта стеганым пуховым одеялом, но никак не могла согреться. Крупная дрожь заколотила холодные руки Лизы, когда она увидела, как из темного угла вышла ее покойная бабушка и села на стул рядом с кроватью. Старая княгиня была одета в свое любимое лиловое шелковое платье с большим кружевным воротником и такими же манжетами на длинных рукавах. Она нежно улыбнулась Лизе и сказала:

— Дорогая, не бойся. Я все знаю. То, что случилось с Долли и Дашей Морозовой — уже не изменишь. Вам просто придется уехать отсюда, потому что негодяй ускользнул от властей и уже ходит вокруг дома, он хочет убить свидетелей своего преступления. Но я пришла не только предупредить вас об опасности. Я хотела поговорить с тобой. Не бойся того, что с тобой происходит. Я всегда знала, что ты унаследовала семейный дар — как только первый раз посмотрела в твое лицо. Ты очень похожа на мою мать, обладавшую таким же даром. Он был у матушки, пока она не вышла замуж и не познала мужчину. Ни у меня, ни у моих дочерей этого дара не было, я думала, что в нашей семье его больше не будет, пока не родилась ты. Девочка моя, тебе нужно научиться с этим жить, нужно принять свое предназначение. Я знаю, что не сразу, но ты смиришься со своей особой судьбой, тебе будет трудно, но потом ты будешь счастлива. Подумай над моими словами и прими выбор провидения.

Анастасия Илларионовна встала со стула, отошла в тот же угол, откуда появилась, и растаяла в темноте. Лизу непрерывно колотила дрожь. На ватных ногах она сползла с кровати, потянув за собой одеяло, и рухнула на пол у горящего камина. До утра она пролежала на ковре около огня, закутавшись в одеяло, и только к утру перестала дрожать, а потом еще долго приходила в себя.

Во второй раз к княжне пришла мать. Это случилось в подмосковном имении семьи Марфино. Покойная Ольга Петровна позвала дочку в свою спальню. Она стояла около маленького столика в изголовье кровати, и хотя вместе с Лизой в комнате была Долли, матушку видела и слышала только младшая из сестер.

— Дорогая моя, как я рада вас видеть, таких взрослых и прекрасных. Мы с вашим отцом снова вместе, смотрим на своих дочерей с небес и очень вами гордимся. Я хочу, чтобы вы знали, что я бы преодолела боль утраты и осталась бы на земле, чтобы вырастить моих девочек, но меня отравили. Если ты выдвинешь ящик этого столика, то увидишь мешочек, в нем трава, которая постепенно вызывает остановку сердца. Достань ее и сохрани. Это должно изобличить моего убийцу.

Лиза подошла к столику, выдвинула ящик и достала оттуда красный шелковый мешочек. Она посмотрела на мать и увидела, как та, послав ей воздушный поцелуй, растаяла в воздухе. Смертельный холод забрал у Лизы последние силы, и она упала. Девушка пришла в себя оттого, что теплые руки растирали ее ледяные пальцы, а родной голос звал ее сквозь черный туман — это Долли тормошила сестру, стараясь вернуть ее в сознание.

Потом мама и бабушка приходили к Лизе уже вместе. Это случилось в Англии, куда они приехали по просьбе брата Алексея. Девушке уже казалось, что, наконец, все будет хорошо, ведь они нашли не только брата, но и его жену и сына, которых сам Алексей считал погибшими. Об Элен уже было известно, что она теперь французская маркиза и живет в Дижоне. Для воссоединившейся счастливой семьи полной неожиданностью стало известие о том, что владелец соседнего особняка герцог Гленорг влюбился в Долли, попросил ее руки, и девушка приняла его предложение. В ту ночь, когда в присутствии императора Александра и принца-регента Алексей Черкасский объявил о помолвке сестры, к Лизе пришли сразу и мать, и бабушка. Они обе сказали, что дают свое благословение на этот брак, ведь герцог окажет неоценимую услугу их семье, а Долли будет с ним очень счастлива. Когда тени родных женщин растаяли в темноте, Лиза уже не смогла встать с постели, только ужасным усилием воли через несколько часов она заставила себя подняться и пойти к сестре, чтобы передать ей слова матери и бабушки.

Но с этой ночи духи как будто проторили дорогу в спальню Лизы. К ней начали приходить незнакомые люди, которые говорили ей вещи, важные для их семей, с тем, чтобы княжна при первой же возможности передала эти слова близким умерших. И каждый раз девушку колотила дрожь, она теряла сознание и погружалась в страшный, тяжелый полусон-полуявь, из черной ямы которого не могла выбраться по нескольку часов.

Вчерашняя ночь стала последней каплей, переполнившей чашу терпения княжны. Уже привычный могильный холод разбудил Лизу задолго до рассвета. Окинув взглядом камин и увидев яркие всполохи огня над толстыми поленьями, она сцепила дрожащие руки и приготовилась к худшему. Из самого темного угла выскользнула тень. Она начала проступать из сумрака, появились краски, и через несколько мгновений перед Лизой уже стояла величественная дама, одетая в голубой капот, украшенный серебряной тесьмой, и красивый кружевной чепец. Ее моложавое лицо, освещенное светом ярких голубых глаз, было приветливо, но вместе с тем и величественно. Дама заговорила, и властные интонации в ее голосе сразу выдали в ней царственную особу:

— Так вот какая дочка у князя Николая! Однако, ты — красавица. Правда, ни на кого не похожа: ни на мать, ни на отца, ни на бабушку. Но сегодня я пришла к тебе по очень важному делу. Завтра ты увидишь моего внука Александра и должна будешь помочь своему государю и своему Отечеству. Тебе нужно сказать императору, что его враг через полгода вернется обратно из ссылки, высадится в южном порту Франции, пройдет через всю страну и без единого выстрела возьмет Париж. Союзникам придется снова воевать с ним, они победят, но сто дней будут очень опасными для моего внука. Передай то, что я сказала, императору Александру, и не заботься о том, поверит он в это или нет. Я всегда была согласна со старой поговоркой: «Кто предупрежден — тот вооружен».

Дама улыбнулась Лизе, ее лицо стало необыкновенно обаятельным, и девушке вспомнились рассказы бабушки о том, как любезна и обходительна была покойная императрица Екатерина II. Государыня отошла в темный угол, откуда появилась, и через мгновение растворилась во тьме. Поняв, что императрица ушла, княжна вздохнула и попыталась подняться. Но черная холодная мгла накрыла девушку, и она потеряла сознание. Лиза пришла в себя только на рассвете, посмотрела на розоватые отблески теплого осеннего утра за окном и приняла решение, которое давно зрело в ее душе:

«Я должна положить этому конец. Если единственный способ прекращения этого общения с духами — потеря девственности, значит, я должна найти мужчину, который захочет меня, и стать женщиной».

Княжна уже давно думала о такой возможности избавления от своего тяжкого дара, но не могла решиться, ведь она была слишком молода, и не была уверена, что выбранный ею мужчина согласится взять девственность столь юного существа. Но завтра ей исполнится семнадцать лет. Ее невестка Катя в семнадцать стала женой Алексея, и они были очень счастливы. Если и ей повезет, то она найдет доброго молодого человека, которому понравится. Неужели он не захочет быть с ней? Но нужно было, чтобы ее избранник не догадался, что Лиза — девушка из знатной семьи, и если он будет считать ее крестьянкой или простой служанкой, тогда, возможно, он захочет провести с ней ночь.



«Цыганка, — подумала княжна, — как удачно, что я заказала для маскарада костюм цыганки».

Сначала она просто хотела повеселить родных и друзей, предсказывая им приятные события из их будущей жизни. Она не была уверена, что брат и тетушка позволят ей присутствовать на балу, но надеялась на это. Ведь на празднике волнение всех приглашенных должно быть сильным, и она хотела услышать мысли родных и увидеть картины того, что их ждет. Но теперь выбор костюма давал княжне шанс притвориться простой девушкой. Ведь цыганку вполне могли пригласить на праздник для развлечения гостей.

«Решено: на балу я не стану говорить с императором, пока не найду доброго одинокого человека, не связанного словом ни с одной женщиной, — подумала Лиза, — и, если такой человек найдется, прекращу эту муку».

Девушка на дрожащих ногах поднялась с постели и начала собираться в путь. Рано утром семья выезжала в имение Долли Гленорг-Холл. Всю дорогу княжна обдумывала свое решение, все больше убеждаясь, что оно выполнимо. Она даже решилась намекнуть на свое решение Долли, но та поняла ее не совсем правильно. Сестра решила, что Лиза хочет быстрее выйти замуж, и пообещала не только разрешить посетить бал-маскарад, но и познакомить девушку с подходящими молодыми людьми, приехавшими вместе с императором Александром.

И вот теперь, в свой семнадцатый день рождения, после бессонной ночи Лиза стояла у окна, глядя, как рассвет заливает розовым светом безоблачное сентябрьское небо над английским поместьем. Она в который раз спрашивала себя, хватит ли ей мужества совершить то, что она задумала, и твердо обещала самой себе не струсить и довести желаемое до конца.


Солнце наполнило спальню Лизы ярким золотистым сиянием. Теплый луч скользнул по обнаженным плечам девушки и заплясал в ее необыкновенно светлых, серебристых волосах. Молоденькая горничная Фаина старательно укладывала волосы хозяйки. Она разделила их на прямой пробор, сзади уложила в красивый узел, а вдоль щек выпустила несколько крутых локонов. Княжна внимательно вглядывалась в свое отражение, стараясь понять, какое впечатление она произведет на мужчин.

Все Черкасские были высокими, а она не догнала старших сестер, не поднявшись выше среднего роста, хотя фигурой напоминала княжну Елену. Тонкая, но с округлыми формами небольшой груди и плавных бедер, она напоминала изящную статуэтку из мейсенского фарфора. Правильное овальное лицо с тонкими чертами, большие золотисто-карие, цвета темного янтаря глаза и красиво вырезанный ярко-розовый рот делали ее внешность неповторимо своеобразной, и, по крайней мере, очень миловидной.

«Я не хуже других, — решила княжна, — и прическа, которую сделала Фаина, мне идет».

Но тут же подумала, что цвет волос у нее слишком редкий — потом мужчина легко сможет ее узнать, а это совсем не входило в планы девушки. Она решила, что волосы придется полностью закрыть, да и маску не следовало снимать даже ночью.

Легко постучав, в дверь вошла Долли. Она обняла сестру, расцеловала в обе щеки и, протянув красную бархатную коробочку, весело сказала:

— Дорогая, поздравляю тебя с днем рождения. Желаю тебе, чтобы сегодня исполнились все твои самые заветные желания, а эти серьги пусть сделают тебя еще красивее, хотя это уже даже лишнее, ведь ты и так хороша необыкновенно.

— Спасибо, — просто сказала Лиза, — за все, что ты для меня делаешь, и за то, что ты придаешь мне уверенности в себе.

— Да не за что. Катя как-то сказала, что среди женщин Черкасских некрасивых нет, и она права. Но ты среди нас — как экзотический цветок, твоя красота настолько необычна, что ты будешь сиять в любом зале. Я совершенно в этом уверена. А теперь надевай серьги, я хочу посмотреть, что же получилось.

Лиза открыла коробочку. На красном бархате переливались молочным блеском крупные грушевидные жемчужины, прикрепленные к круглой розетке из маленьких бриллиантов. Долли протянула руку и взяла одну из сережек.

— Давай, я сама надену, — предложила она и ловко вставила сережку в ухо сестры.

Лиза надела другую и посмотрелась в зеркало. Жемчужины плавно качнулись вдоль щек, делая ее лицо взрослее, их цвет перекликался с лунным блеском ее волос, а бриллианты в розетках поймали солнечные лучи и, играя, сверкали на мочках маленьких розовых ушей.

— Какая прелесть. Я так и думала, что тебе нужен именно жемчуг, — обрадовалась Долли. — А к твоему костюму цыганки крупные серьги очень даже подойдут.

Сестра еще раз через зеркало полюбовалась лицом Лизы, поцеловала ее и ушла, пригласив спускаться к завтраку. Девушка чувствовала, что Долли очень волнуется, но та не дала ей коснуться своих рук, поэтому княжна не узнала мыслей сестры. Но она еще вчера поняла, что у молодой герцогини все будет хорошо, поэтому отогнала тревожные мысли и постаралась сосредоточиться на своем плане.

Сразу после завтрака начали приезжать гости, Долли с мужем встречали прибывающих, а Лиза, ее невестка Катя и тетушка отправились в свои комнаты. Обед девушка попросила принести ей в спальню, она не хотела без маски появляться перед гостями, боясь быть потом узнанной. Время пролетело незаметно, и когда в ее комнату заглянула невыразимо прекрасная Катя в алом русском сарафане и роскошных рубиновых украшениях, принадлежавших когда-то покойной матери князя Алексея — грузинской царевне Нине, Лиза еще даже не начала одеваться.

— Поторопись, дорогая, — посоветовала ей невестка, — мы с твоим братом идем в зал, а Долли с мужем уже там. Тетушка зайдет за тобой через четверть часа.

Лиза окликнула свою горничную и взяла с кресла приготовленный костюм. Фаина прибежала из гардеробной и помогла хозяйке расстегнуть на спине шелковые пуговки белого утреннего платья, которое княжна так и не сменила. Все костюмы для бала-маскарада сшили в мастерской Луизы де Гримон, подруги и партнерши Кати. Вместе с женой российского посланника в Лондоне графиней Ливен они организовали мастерскую по пошиву дорогих женских платьев, и дело развивалось столь успешно, что утонченные наряды с нежной вышивкой — фирменной чертой этого стиля — вошли в моду не только в Англии, но и на континенте. А в маскарадных костюмах Луиза превзошла саму себя. Русские наряды Черкасских поражали роскошью золотой вышивки, а костюм цыганки, сделанный для Лизы, был весело-ярким и очень шел княжне.

Лиза посмотрела на себя в зеркало и осталась довольна. Красная многоярусная юбка с широкими оборками шелковым колоколом расходилась от тоненькой талии, стянутой черным атласным корсажем с глубоким вырезом. Белая муслиновая блузка с широкими рукавами открывала точеные плечи девушки и верх небольшой упругой груди, но полностью закрывала руки до кончиков пальцев. Красный, как юбка, шелковый платок по краю был обшит серебряными монетками. Лиза повязала его на голову так, чтобы полностью закрыть волосы. Серебряные монетки сверкающей линией красиво легли на ее лоб, а красный шелк оттенил белоснежную кожу девушки и матовый блеск крупных жемчужин в ее ушах. Все получилось так, как она хотела. Надев алую полумаску, накинув на плечи пеструю индийскую шаль и взяв бубен, девушка вышла в коридор.

Навстречу ей уже шли тетушка Апраксина, в костюме русской боярыни, и Даша Морозова, которая после случившегося с ней несчастья переехала к Черкасским и считалась компаньонкой графини. Девушка была в золотистом русском сарафане и в белой полумаске. Увидев Лизу, графиня обрадовалась:

— Как хорошо, что ты уже готова, наши все уже спустились в зал, только Луиза пошла посмотреть, как подошли костюмы Генриетте и лорду Джону.

Лиза кивнула и, взяв тетушку под руку, направилась к лестнице, ведущей на первый этаж. На площадке к ним присоединилась Луиза де Гримон. Даже не коснувшись руки женщины, Лиза поняла, что та очень волнуется, ведь ее племянница Генриетта, которая была моложе княжны всего на два месяца, должна была вместе с братом герцога Гленорга Джоном впервые петь для столь важной публики.

Белая мраморная лестница привела их к дверям зеркального бального зала. Хозяев около дверей уже не было, это означало, что принц-регент и император Александр прибыли. Девушки проскользнули в зал за спинами графини Апраксиной и Луизы де Гримон. Шестнадцатилетняя Даша, которая сегодня должна была находиться рядом с графиней, последовала за женщинами, а Лиза остановилась около колонны, поддерживающей хоры, и осмотрелась.

Высокий красивый блондин в черном мундире двигался вдоль шеренги гостей. За его плечом Лиза увидела брата и невестку, а также графа и графиню Ливен, с которыми успела познакомиться в Лондоне.

«Вот, значит, каков наш император Александр, — подумала она, — и совсем не похож на свою бабушку».

Вдоль другой стены, параллельно с русским императором, двигалась другая группа людей. Впереди шел высокий тучный мужчина в черном фраке, а за ним Долли с мужем и несколько мужчин, которых Лиза не знала. Она догадалась, что это — некоронованный глава Англии, принц-регент. Гости в пестрых маскарадных костюмах почтительно снимали маски, когда к ним приближались августейшие особы, но как только те проходили, маски вновь с улыбками надевались на лица, и почтительно-приглушенные голоса уже звучали веселее.

Решив, что она будет ходить между гостями, ища говорящих по-русски, княжна выскользнула из своего убежища и стала лавировать среди собравшихся. Герцог Гленорг дал сигнал оркестру, и пары начали выстраиваться для полонеза в центре зала. Лиза видела, что император Александр пригласил ее невестку Катю, а Долли встала в пару с принцем-регентом. Пользуясь тем, что внимание всех в зале было обращено на танцующих монархов, княжна заскользила среди стоящих у стен гостей. Она быстро определила, что русские собрались в дальнем конце зала. Стараясь не выпускать из поля зрения высокую фигуру своего брата, одетого в русский костюм с широким алым кушаком, и не приближаться к нему, девушка решила, что сестра и невестка, скорее всего, будут танцевать все танцы, значит, не смогут ей помешать выполнить намеченный план.

Она слушала голоса, говорящие по-русски, и старалась понять, что собой представляют беседующие люди. Но разговоры, которые она подслушивала, были самыми банальными. Мужчины беседовали про лошадей, карточные выигрыши и свои связи с актрисами. Два дипломата обсуждали перспективы раздела Европы на Венском конгрессе, но это показалось Лизе слишком сложным. Вдруг веселый молодой голос за ее плечом сообщил кому-то:

— С нашей молодой хозяйкой я познакомился на почве благотворительности, мы давали деньги на восстановление одного и того же храма в Москве. Тогда герцогиня сказала мне, что она — племянница графини Апраксиной, и только в Лондоне я узнал, что эта прелестная девушка — светлейшая княжна Черкасская.

«Граф Печерский, — догадалась Лиза, — Долли рассказывала о нем, говорила, что он очень хороший и добрый человек».

Она пододвинулась поближе к молодому человеку в уланском мундире и постаралась внимательно его рассмотреть. Граф оказался высоким и стройным, густые каштановые волосы, чуть длиннее того, что требовала мода, крупными кольцами ложились на воротник его мундира. Он был в полумаске, в прорезях которой ярко блестели синие глаза. Черный шелк оставлял открытыми квадратный подбородок, прямой нос и резко очерченный крупный рот. Граф Печерский был явно красив и нравился Лизе, но нужно было убедиться, что сестра не ошиблась, и этот красавец был хорошим человеком. Княжна подошла к улану и легонько коснулась его руки. Ей показалось, что между ними проскочила искра, а по тому, как резко повернулся к ней молодой человек, она поняла, что он тоже это почувствовал.

— Что тебе, милая? — ласково спросил он по-английски. — Ты хочешь мне погадать?

— Да, сэр, — подыграла ему Лиза, — позвольте вашу руку.

Она взяла двумя руками протянутую ладонь графа и тут же почувствовала, что молодой человек очень добр, но, несмотря на множество друзей, страдает от одиночества. В ее голове, сменяя друг друга, замелькали яркие картины: бой, потом темная комната и ощущение отчаяния, затем огромный зал, как видно, театр, и последней мелькнуло видение маленького храма, где перед иконостасом стоит женщина, а рядом с ней граф. Почему-то Лиза сразу поняла, что граф долго искал эту женщину и, наконец, встретил.

— Ну, и что же ты видишь на моей руке, красавица? — поинтересовался молодой человек.

Лиза опомнилась, подняла на собеседника глаза и сказала то, что увидела в своих видениях:

— Вы полюбите женщину, которую потом потеряете, и будете долго искать, но вы найдете ее в храме.

Княжна отпустила руку молодого человека и, резко повернувшись, пошла в сторону, боясь, что он окликнет ее и начнет задавать еще какие-нибудь вопросы. Девушка сделала свой выбор, теперь ей оставалось выполнить свой долг перед Отечеством и предупредить императора Александра о грозящей опасности. Лиза подошла к группе гостей, стоящих вокруг государя и, смело став перед Александром Павловичем, сказала по-английски:

— Позвольте бедной цыганке погадать вам, ваше императорское величество.

Не дожидаясь разрешения, она быстро взяла руку императора и не почувствовала ничего. Александр, видимо, не испытывал сильных чувств — он был спокоен и недоступен для Лизы. Решив только передать императору слова его бабушки, княжна заговорила:

— Я вижу, что ваш самый главный враг, который находится в ссылке, через полгода высадится в южном порту Франции, пройдет через всю страну и без единого выстрела займет ее столицу. Вы победите его вместе со своими союзниками, но сто дней будут для вас очень тревожными.

Лиза отпустила руку императора, скользнула за спины оторопевших офицеров свиты и, перебежав зал, нырнула в открытую из-за жары балконную дверь. Княжна устремилась в темный сад, в надежде, что ее не догонят и она, наконец, будет свободна от обязательств. Провидение помогло девушке, никто за ней в сад не вышел. Она по лестнице для слуг вернулась в дом и, поднявшись на второй этаж, пошла в крыло, противоположное тому, где располагались спальни хозяев дома и их родственников. Домоправительница и дворецкий прикрепили на дверях карточки с именами гостей, и княжна молила бога, чтобы Печерского разместили в главном доме. Ей повезло: в самом конце коридора она увидела карточку с надписью: «Граф Печерский». Толкнув ручку двери, девушка поняла, что комната не заперта.

Войдя, Лиза огляделась: вещей графа не было видно, чувствовалось, что он сюда еще не заходил. В гардеробной, примыкающей к спальне, она обнаружила небольшой саквояж с инициалами «М.П.». Решив дождаться Печерского в его комнате, девушка подошла к окну и, приоткрыв створку, стала наблюдать за гостями праздника. Теплая ночь сияла огнями. Перед домом в палатках работал импровизированный буфет, и пары, не желающие танцевать, разбрелись по саду, возвращаясь к палаткам, чтобы вновь наполнить бокалы.

Решив, что для храбрости ей тоже следует немного выпить, княжна подошла к маленькому столику около камина и, открыв графин с бренди, взяла один из двух бокалов, стоящих на подносе, и налила себе изрядную порцию янтарного напитка. Вместе с бокалом она вернулась к своему окну и продолжила наблюдения, отпивая обжигающую темную жидкость маленькими глоточками.

Лиза увидела, как после ужина уехали сначала император Александр, а за ним принц-регент. Потом до нее донеслось пение — это Генриетта и лорд Джон исполняли арии Моцарта. Даже приглушенный расстоянием, голос Генриетты был божественно прекрасен, он завораживал и трогал сердце до слез. Когда раздались аплодисменты, Лиза тоже тихонько похлопала. Потом она услышала, как гости начали выходить из дома и выстраиваться прямо под окнами.

«Фейерверк, — догадалась она, — все вышли его смотреть».

Княжна тоже уселась на подоконник и насладилась грандиозным зрелищем сияющих разноцветных звезд в черном ночном небе. Это был сигнал к окончанию праздника. Гости стали возвращаться в дом, и Лиза услышала в коридоре голоса, говорящие по-русски. Дверь открылась, теперь она уже не могла спрятаться в гардеробной, как хотела, и притаилась за шторой. Граф пожелал кому-то спокойной ночи и вошел в комнату.

Лиза, затаив дыхание, слушала шаги Печерского, пытаясь определить, что он сейчас делает. Щель между плотными шторами посветлела, значит, граф зажег свечи в канделябрах, стоящих на камине. Потом княжна услышала звон стекла и плеск жидкости, наливаемой в бокал.

«Сейчас он вспомнит, что бокалов было два и начнет искать непрошенного гостя, — с ужасом подумала девушка. — Господи, помоги мне!».

Но ничего не произошло, она услышала шорох отодвигаемого по паркету кресла, а потом наступила тишина, и только постукивание стакана о поверхность стола и плеск бренди, наливаемого из графина, говорили ей о том, что граф еще не спит. Время тянулось бесконечно. Лиза так и осталась сидеть на подоконнике, как сидела в тот момент, когда вернулся Печерский. Чуть пошевелившись, девушка устроилась поудобнее, бесшумно поставив пустой бокал между собой и стеклом, чтобы не опрокинуть. Бессонная ночь, нервное напряжение и изрядная порция бренди дали о себе знать и, закрыв от усталости глаза — как она считала, на минутку — княжна провалилась в черную яму сна.



Глава 2

Ротмистр лейб-гвардии Уланского полка граф Печерский больше всего на свете боялся жалости. Именно поэтому при поступлении в гвардию он старательно создал себе среди друзей-офицеров имидж «любимца судьбы», и с тех пор тщательно его поддерживал. Но, оставаясь наедине с собой, граф Михаил честно принимал печальную истину: красивый, богатый и знатный, он был на этом свете практически одинок и не очень удачлив.

Самым нежным воспоминанием в его двадцатишестилетней жизни была маменька: графиня Софья Александровна, урожденная Лопухина, нежно любившая своего Мишу, пока еще была здорова. Вторая жена красавца и любимца света графа Печерского, она была двадцатью годами моложе своего обожаемого мужа, принесла ему большое приданое и родила долгожданного наследника, которого он так и не дождался в первом бездетном браке. Но это не принесло бедной женщине счастья. Веселый, легкий характером, добрый Петр Гаврилович имел только один недостаток: он любил женщин и всегда имел множество любовниц. Это были светские дамы, балерины и актрисы, хорошенькие купчихи и мещанки, не брезговал он и прелестями собственных крепостных девок. Подруги Софьи Александровны с самыми «добрыми» намерениями открывали несчастной жене глаза на все измены горячо любимого мужа, и постоянное отчаяние довело бедную женщину до депрессии. Она много плакала. Потом перестала выходить из комнаты, где сидела в темноте, не разрешая открыть окна и зажечь свет. Когда ее сыну исполнилось пять лет, графиня слегла и тихо сошла в могилу от болезни, название которой — «разбитое сердце» — доктора так и не решились произнести вслух.

Оставив сына на попечение няни и гувернантки, Петр Гаврилович кинулся искать утешения в объятиях женщин в обеих столицах империи. Он менял их даже чаще, чем было при жизни супруги, боясь снова угодить в брачный капкан. Но всего рассчитать он не смог. Молодая красивая вдова профессора московского университета Шмитца соблазнила его на одном из балов, предложив себя в небольшой комнате, недалеко от танцевального зала. Подвыпивший стареющий граф так распалился от ласк опытной женщины, что не устоял и, задрав доступной вдове юбку, попытался овладеть ею тут же на узеньком золоченом диванчике. В самый неподходящий момент, когда граф уже находился в полной боевой готовности, в комнатку «случайно» вошли две почтенные вдовы и подняли страшный крик. На их вопли прибежала половина бального зала, и гневный хозяин дома потребовал от графа объяснений. Тому ничего не оставалось, как объявить о скорой свадьбе с прекрасной вдовой, а уж общество проследило, чтобы он не смог отказаться от своего обещания.

Молодую мачеху Миши все звали Саломея, хотя крещена она была в маленькой церкви высокогорного осетинского села, где княжил ее дядя, как Саломия, в честь матери Апостолов Иоанна и Иакова. Но в России, куда девочку отослали после смерти отца, безземельного младшего брата князя, буквы в ее имени как-то сами собой поменялись. Незаметно все стали звать ее именем иудейской царевны, которая, пользуясь своей красотой, вытянула из царя Ирода обещание принести ей на блюде голову Иоанна Крестителя. Может быть, роковое имя наложило свой отпечаток на юную Саломею, или она такой родилась, но, пожив из милости в доме дальних родственников, к шестнадцати годам она твердо решила выбиться из унизительного положения приживалки. Быстро сообразив, что нужно делать, девушка соблазнила молодого доктора, снимавшего флигель у семьи ее опекуна.

Яркая красота высокой изящной брюнетки с большими черными глазами и роскошными длинными волосами так поразила флегматичного Иоганна, происходившего из почтенной семьи обрусевших докторов-немцев, что он тут же женился на девушке. Муж преданно любил свою красавицу Саломею. Она же, родив сына Серафима, успокоилась, почувствовав себя хозяйкой в доме. Но потом быстро поняла, что муж-доктор, хотя и был профессором в университете и, к тому же, имел обширную практику, все-таки не мог обеспечить тот образ жизни, о котором она мечтала, лежа на жестком топчане в каморке под лестницей в доме своего опекуна. Сделанное открытие потрясло Саломею. У нее был только один шанс — и она потратила его впустую. Женщина уже не вспоминала о полуголодном существовании под лестницей, об обносках, которые доставались ей после того, как их поносят несколько ее троюродных сестер; теперь ей казалось, что умный и добрый доктор, которого вся Москва превозносила как самого лучшего специалиста по легочным болезням, обманул ее.

— Ты украл мою жизнь! — кричала она в лицо мужу. — Что ты можешь мне дать? Я — княжна, а ты — ничтожество.

Саломея превращала жизнь Иоганна в ад, вымещая на нем раздражение от нереализованных амбиций, и опомнилась только тогда, когда умирающего мужа привезли в их большую богатую квартиру в центре Москвы. Бедный Иоганн так спешил вернуться к своей ненаглядной Саломее с вызова в богатое подмосковное имение, что неустанно погонял лошадь, запряженную в легкую двуколку. На повороте дороги колесо попало в глубокую выбоину, коляска опрокинулась, и бедный доктор разбил голову о камни. Не приходя в сознание, он скончался на глазах притихшей жены, оставив после себя достаточно средств для достойного существования семьи в течение тридцати лет. Но Саломея рассудила иначе. Получив доступ к деньгам, она потратила их на наряды и драгоценности, щедрыми подарками купила себе дружбу высокородных, но обедневших дам и, получив с их помощью приглашения на балы и приемы в высшем свете Москвы, озаботилась поисками достойного мужа.

Овдовевший граф Печерский показался ей подходящей кандидатурой, две недели она соблазняла стареющего Аполлона, уводя его из зала и уединяясь с ним в темных уголках коридоров. Когда граф привык к опасной, возбуждающей игре, Саломея, пообещав своим «подругам» щедрые подарки, устроила разоблачительную сцену и получила мужа. Но Петр Гаврилович не долго расстраивался: сразу после венчания он отправил свою третью жену в имение в Ярославской губернии, велев той заниматься воспитанием детей — маленького графа Миши и ее собственного сына Серафима.

Взбешенная Саломея потребовала от мужа обеспечить ей «достойный образ жизни», но он равнодушно сообщил новой графине, что самая достойная жизнь для замужней женщины — ведение хозяйства в доме и воспитание детей. С тех пор Саломея безвыездно жила в деревне, вымещая свое раздражение на Серафиме и его ровеснике Михаиле. Властный и жесткий характер мачехи не смягчился даже тогда, когда она через год родила еще одного сына, Ивана, или Вано, как она его называла. Михаилу даже стало казаться, что они с Серафимом раздражают женщину только тем, что живут на этом свете. Зато оба мальчика сплотились против общей беды, и даже подружились.

Десять лет спустя все стало еще хуже. Саломея, обожавшая своего младшего сына, очень похожего на нее лицом и характером, постоянно ставила Вано в пример старшим мальчикам, восхищаясь его властными манерами по отношению к учителям и слугам. Она считала это проявлением сильного характера, а старшего сына и пасынка называла «размазнями», ни к чему не годными в жизни. Она изводила Серафима и Михаила, высмеивая и критикуя их поступки, отравляя им жизнь, как когда-то поступала со своим первым мужем. Оба юноши вздохнули с облегчением, когда граф Петр Гаврилович, в очередной раз вынырнув из водоворота удовольствий, вспомнил об образовании сына и определил его, а вместе с ним, из жалости, и пасынка, в московскую частную школу, а два года спустя в университет.

В Москве он не захотел селить мальчиков вместе с собой, не желая, чтобы они увидели слишком много лишнего, поэтому Михаил жил в доме кузена матери, статского советника Вольского, а Серафима забрал к себе его родственник по отцу, тоже врач, Франц Шмитц. Только в дружной семье дяди молодой граф понял, с какой теплотой родные люди могут относиться друг к другу. В Москве он начал оттаивать, научился смеяться и шутить, с нежностью и любовью оберегал трех своих кузин и добрую тетушку. Дядю он просто обожал и помогал тому во всех его делах, став преданным другом и помощником Вольского.

В университете Михаил выбрал для изучения математику, а Серафим поступил на медицинский факультет. Оба молодых человека оказались очень способными и с блеском окончили курс. После университета молодой граф, как большинство богатых аристократов, решил пойти в армию, а Серафим начал помогать Францу Шмитцу в его клинике. Граф Петр, одобривший выбор сына, устроил Михаилу место в лейб-гвардии Уланском полку и, попрощавшись с Серафимом и семьей дядюшки, молодой Печерский отправился в столицу.

Офицеры его полка съехались со всей страны, никто никого не знал, все бравировали своими титулами, богатством и успехом у женщин. Михаил погода назад получил состояние матери, оставленное ему по завещанию, а следом за ним и наследство ее отца, своего деда. Молодой человек сразу прослыл среди уланов «богатеем». Яркая красота, очень напоминающая внешность его отца в молодости, принесла ему мгновенный успех у женщин, а графский титул открыл для него все двери в обеих столицах. Через полгода с начала службы все его товарищи-уланы были уверены, что граф Печерский — «баловень судьбы», а он поддерживал их в этом мнении, боясь, что всплывет правда о его несчастном детстве и он станет предметом сочувствия и жалости.

Молодой граф весело проводил время в армейских пирушках и на балах, храбро сражался в битвах начавшейся войны, заводил любовниц, выбирая тех, кто откровенно хотел быть на содержании богатого офицера, не претендуя на его сердце. Но ощущение, что на самом деле он одинок, и если вдруг погибнет, никто кроме дяди и Серафима по нему не вздохнет, никогда не покидало блестящего офицера, каким стал Михаил.

Сидя перед весело горящим камином в богатом английском поместье, куда занесла его непредсказуемая военная судьба, граф попивал хороший бренди и думал о том, что, видно, ему на роду написано быть одиноким. Женщины обожали веселого молодого красавца, а он уже понял, что так же, как отец, не может без них обходиться. Он менял любовниц, как перчатки, и все никак не мог насытиться ими, ища разнообразия и ярких ощущений. Вспомнив разбитое сердце матери и свое мрачное детство, Михаил решил, что никогда не женится, чтобы не брать на душу такой же грех, какой, не заметив сам, взял его отец. Только доступные женщины, те, кто хочет денег и комфорта — вот его удел. Никогда больше граф Печерский не разобьет сердце достойной девушки и не превратит жизнь своего маленького ребенка в ад.

«Но что же значили слова этой странной цыганки, которая гадала гостям в зале? — вспомнил он. — Что это за женщина, которую я потеряю, а потом буду долго искать?..»

Цыганка была странной: простая четкая речь делала ее непохожей на светских женщин, пересыпающих свои слова цветистыми оборотами. Скорее всего, девушка была профессиональной гадалкой, которые, как он знал, развлекали гостей на званых вечерах в Англии. Волосы незнакомки скрывал платок, а лицо — алая полумаска, поэтому невозможно было даже приблизительно определить ее национальность. Возможно, что она действительно была цыганкой, но чутье опытного ловеласа подсказало Михаилу, что девушка была наряжена не в свое платье. На ней был маскарадный костюм, но мнимая цыганка так ловко носила его, да к тому же так свободно ходила по залу без сопровождения мужчины или старшей родственницы, что, скорее всего, была женщиной свободной профессии.

«Она — актриса! — догадался Михаил. — Так свободно на публике себя чувствуют только актрисы».

Поняв, что предсказание лже-цыганки было только хорошей игрой профессиональной актрисы, граф успокоился и встал. Пора было ложиться в постель. Он и еще несколько офицеров уезжали завтра рано утром. Следовало хотя бы немного отдохнуть. Откинув одеяло, он поправил подушки и сел, снимая сапог.

Легкий звон стекла привлек внимание молодого человека. Похоже, что он послышался из-за тяжелой бархатной шторы, закрывавшей одно из двух окон спальни. Михаил поднялся и, легко ступая, подошел к шторе. Раздвинув бархатные складки, граф обомлел: юная цыганка, только что занимавшая его мысли, спала, сидя на подоконнике в его спальне.

Алая полумаска лежала рядом с ней вместе с бубном и пестрой шалью, и теперь ничто не мешало молодому человеку рассмотреть лицо гадалки. Это была совсем юная девушка, граф не дал бы ей больше шестнадцати лет. Овальное лицо во сне казалось по-детски нежным, светло-коричневые брови крыльями ласточки красиво расходились на высоком гладком лбу. Пушистые ресницы, оттенком чуть темнее бровей, густыми веерами лежали на порозовевших щеках. Но самым красивым был ее пухлый ярко-розовый рот совершенной формы, сейчас чуть приоткрытый и от этого необыкновенно соблазнительный.

Михаил вновь услышал тихий стеклянный звук и понял, что происходит. Около девушки, касаясь оконного стекла, стоял пустой бокал с остатками бренди на дне. Незнакомка сидела одна в комнате мужчины и не отказала себе в удовольствии выпить, ожидая его. Что же, ошибиться было невозможно: женщина легкого поведения хотела заработать, проведя ночь с богатым русским. Михаил совсем не возражал. Общение с англичанками у него ограничилось только двумя актрисами из Ковент-Гарден, обе они показались графу холодными, пресытившимися куклами. Может быть, эта молоденькая гадалка поможет ему изменить мнение о дамах туманного Альбиона?

Порывшись в кармане, граф вытащил несколько золотых гиней. Пересчитав, он понял, что их ровно десять, если посчитать и ту, на которой он пробовал остроту своей сабли. Край монеты был глубоко прорублен клинком. Но предлагать девушке девять гиней было стыдно, поэтому граф положил на столик около кровати стопку из десяти монет, храбро пристроив разрубленную монету сверху.

Вернувшись к окну, молодой человек осторожно раздвинул шторы, чтобы не разбудить гостью, и начал внимательно рассматривать ее при ярком свете свечей. Судя по светлым бровям и бело-розовой коже, девушка — блондинка. Легко коснувшись красного платка, обшитого монетками, Михаил сдвинул его со лба незнакомки и увидел совсем светлые серебристо-пепельные волосы.

«Какой необычный оттенок, — подумал он, — мне еще ни разу не приходилось видеть такие волосы».

Убедившись, что девушка не просыпается, находясь, по-видимому, под действием спиртного, он потянул края платка, и тот соскользнул, открыв расчесанные на прямой пробор волосы, крутыми локонами закрутившиеся у щек. Голова девушки склонилась на бок, лицо повернулось в профиль, и Михаил оценил безупречную красоту маленького прямого носа и изящную линию твердого подбородка, переходящего в лебединую шею. Бог послал ему настоящую красавицу. Теперь оставалось только одно — насладиться этой ночью. Подхватив девушку под колени, он обнял узкие плечики и понес гостью к постели. Цыганка была почти невесомой. Он положил красавицу на белые простыни, она легко вздохнула, но глаз не открыла.

«Вот как, значит — она хочет игры, — догадался граф, — ну, что же, желание женщины — закон».

Присев на кровать рядом с девушкой, он быстро разделся и лег рядом. Цыганка не реагировала, тогда он наклонился над ней и начал расшнуровывать черный атласный корсаж. Потом последовал черед широкой шелковой юбки и белой блузки. Девушка ровно дышала, притворяясь спящей. Оставив на ней только белые шелковые чулки с розовыми подвязками, граф приподнялся на локте, разглядывая свою странную партнершу.

Он ошибся, дав девушке шестнадцать лет — ей было, по крайней мере, на год больше. Об этом опытному взгляду сказали маленькая упругая грудь и красивый изгиб бедер. Стройные ноги незнакомки с тонкими лодыжками и круглыми коленями были безупречной формы, но сейчас все мысли графа занимал треугольник золотистых волос внизу плоского белого живота.

Граф выпил немало шампанского на балу и потом, в импровизированном буфете ночного сада, а сидя здесь, добавил к выпитому еще приличную порцию бренди. Последние остатки его самоконтроля улетучились в спиртных парах, и он, нежно лаская белое тело красавицы кончиками пальцев, припал поцелуем к ее нежному рту. Губы девушки пахли бренди. Такой контраст невинности и порочности показался молодому человеку необыкновенно возбуждающим, и он усилил натиск. Его губы начали ласкать розовые соски, а пальцы скользнули между ног, поглаживая нежные складки. Красавица тихо застонала и выгнулась, раскрываясь навстречу его ласковым пальцам.

— Открой глаза, милая, — попросил Михаил, — дай мне увидеть, какого они цвета.

Пушистые ресницы послушно поднялись, и на графа, уже подернутые дымкой страсти, уставились огромные глаза цвета того бренди, вкус которого он только что уловил на губах красавицы. Эти глаза показались Михаилу такими экзотически прекрасными, что он окончательно потерял контроль над собой. Шепча ласковые слова, он вновь припал к горячим, уже припухшим от его поцелуя губам, упиваясь их нежным вкусом, раскрывая, поглаживая своим языком, потом начал покрывать легкими поцелуями белую шею и грудь, а его пальцы ласкали влажное лоно красавицы, безошибочно найдя самую чувствительную точку. Проложив дорожку из страстных поцелуев от груди к животу партнерши, он обеими руками широко развел ее бедра и нежно лизнул языком сочащуюся жемчужным соком раковину.

Тонкий инстинкт опытного любовника оценил и нервную дрожь, сотрясающую тело девушки, и страстную готовность, с какой она открывалась навстречу его ласкам, он же подсказал, что еще мгновение — и его партнерша взлетит на вершину наслаждения. Граф лег с ней рядом, поймал ее трепещущие губы своим ртом и, приподняв бедра девушки, сильным толчком вошел в ее влажное лоно. Красавица гортанно застонала и прижалась к нему, раскрываясь навстречу его движениям. Горячая реакция партнерши так зажгла Михаила, что он с восторгом погрузился в трепещущее тело, и уже не в силах сдерживаться, начал стремительно вонзаться в него, пока не догнал девушку, взлетев за ней на вершину наслаждения. Застонав, молодой человек рухнул на хрупкую фигурку, прижав ее своим телом к подушкам.

Придя в себя, граф увидел, что девушка провалилась в сон, глаза ее были закрыты, и она ровно дышала. Повернувшись на бок, он прижал красавицу к себе и вдохнул нежный запах ее серебристых волос, а потом поцеловал теплое плечо с маленьким родимым пятном в форме бабочки. Страстная незнакомка с экзотическими янтарными глазами оказалась подарком судьбы. Михаил поцеловал нежный приоткрытый рот, но девушка не ответила ему. Решив дать партнерше немного отдохнуть, он тоже закрыл глаза и через мгновение заснул.


Когда дыхание графа стало глубоким и ровным, а руки, обнимающие девушку, отяжелели, Лиза приоткрыла глаза и попыталась тихо выскользнуть из кольца рук своего молодого любовника. Когда ей это удалось, она осторожно поднялась. Между ног саднило, и она увидела следы крови на внутренней стороне бедер, но, превозмогая неприятные ощущения, княжна осторожно наклонилась и собрала с пола свою разбросанную одежду. Натянув кофту и юбку, корсет она сунула за пояс. Не устояв перед желанием в последний раз взглянуть на своего прекрасного графа, девушка подошла к постели. Свечи догорели, но в слабом отблеске горящего камина она ясно видела широкие плечи и прекрасное нагое тело, лежащее на боку. Блестящие каштановые волосы молодого человека разметались по подушке. Он был так хорош, что Лиза подавила в себе желание снова лечь рядом и оказаться в кольце теплых нежных рук любовника. Она отвернулась от кровати и тут увидела на маленьком столике, стоящем у изголовья, стопку золотых монет. Вспомнив, что она изображает девушку из низов, княжна взяла верхнюю монету и, тихо приоткрыв дверь, выскользнула из спальни графа.

Ей повезло: пока она шла по коридору, Лиза никого не встретила. Все гости уже угомонились, а слуги еще не встали. Она прошмыгнула в дверь своей комнаты и перевела дух. Фаина спала на третьем этаже, поэтому никто не видел позднего возвращения княжны в свою спальню. Оставалось уничтожить следы преступления. Лиза быстро вымылась водой из кувшина на умывальнике, бросила на кресло костюм цыганки и надела ночную рубашку, оставленную Фаиной на кровати.

Скользнув под одеяло, она поблагодарила судьбу за то, что ее первый мужчина оказался таким красивым и таким нежным. То необыкновенное наслаждение, которое, разрастаясь внутри нее от ласк графа, наконец рассыпалось множеством сияющих звезд и унесло Лизу на небеса, было таким ярким и так захватило все ее тело, что девушка даже не почувствовала боли. Эта боль, которая, по словам Долли, бывает в первый раз, когда мужчина берет девственность женщины, должна была подтвердить, что она выполнила свой план, но увлеченная новым восхитительным ощущением, княжна пропустила самый важный момент. Оставалось надеяться на то, что следы крови на бедрах тоже могут служить нужным доказательством. Лиза снова представила красивое лицо своего любовника, когда он увидел ее глаза, счастливо вздохнула и начала вспоминать волшебную ночь, переживая заново все упоительные моменты.

«Хорошо, что я догадалась выпить бренди, которое сморило меня, — обрадованно подумала княжна. — Мне не пришлось самой начинать объяснение с графом, ведь я проснулась, когда он уже взял меня на руки».

Она вновь вспомнила то изумительное ощущение, когда сильные мужские руки подхватили ее под колени и за плечи, а ее голова легла на твердое широкое плечо.

«Как это, оказывается, прекрасно, когда красавец-мужчина несет тебя на руках, — призналась она самой себе, — какое счастье, что это у меня было».

Тревожная мысль о том, что она теперь не может считаться «достойной» невестой, а значит, никогда не выйдет замуж, пришла в ее голову, но Лиза запретила себе думать о том, что будет потом.

«Сегодня я не буду думать ни о чем, кроме того, что у меня было с моим графом, — решила она. — Пусть я даже не знаю его имени, но сегодня ночью этот красавец принадлежал мне, и теперь в моем сердце так будет всегда».

Княжне снова вспомнилось ощущения прохлады на коже, когда граф снял с нее всю одежду, кроме белых шелковых чулок. Она не открывала глаз, притворяясь спящей, но кожей чувствовала те места, где останавливался горящий взгляд синих глаз партнера.

«Господи, какое блаженство, когда мужчина любуется твоим телом, — подумала княжна. — Хотя, когда он целует и ласкает это тело, все еще лучше».

Вспомнив, как любовник гладил, а потом целовал ее в самом сокровенном месте, Лиза покраснела, и теплая волна вновь пробежала по ее телу.

«Боже мой, неужели я снова хочу этого? — испуганно подумала княжна, — нужно постараться успокоиться, ведь это был первый и последний раз».

Лиза заворочалась в постели, пытаясь изгнать волнующие воспоминания и успокоиться, но у нее это не получалось. Эротичные картины сегодняшней ночи все время всплывали в ее возбужденном мозгу, наконец, она сдалась и перестала бороться, отдавшись сладостным воспоминаниям. Теплая дрожь возбуждения все чаще пробегала по ее телу, и Лиза поняла, что сегодня ночью она открыла «шкатулку Пандоры» и забыть то, что она узнала о сладких взаимоотношениях между мужчиной и женщиной, она уже не сможет никогда. Не заметив как, она все же успокоилась, и сон унес княжну в страну грез, где синеглазый красавец страстно ласкал ее, ведя к божественно прекрасному наслаждению.


Михаил проснулся от стука в дверь. Это один из русских офицеров будил всех сослуживцев, предупреждая, что через час они выезжают. Не открывая глаз, молодой человек протянул руку, пытаясь обнять теплое женское тело, но рука нашла только холодную пустоту. Ночная красавица исчезла. Михаил сел на кровати и осмотрелся, все было так же, как тогда, когда он в последний раз взглянул на спящую девушку: сброшенное одеяло лежало на полу, на столике возле кровати стояла стопка гиней, его мундир вместе с сапогами лежал на коврике около камина. Не было только белокурой любительницы бренди и ее одежды, которую он вчера оставил рядом со своей.

«Как же она могла уйти не попрощавшись, даже не сказав, как ее зовут? — с досадой подумал граф. — Что, ей было плохо со мной?»

Но он чувствовал, что дело совсем не в этом, сомнения в том, что его партнерша ночью плавилась от от страсти в его объятиях, у графа не было. Уж в том, как удовлетворить женщину, он прекрасно разбирался. В этой странной истории что-то не складывалось. Женщина, которая собиралась весело провести ночь с богатым русским, не взяла денег, приготовленных явно для нее. Молодой человек раздраженно сгреб столбик монет. Разрубленной гинеи в стопке не было. Девушка забрала ее с собой.

«Зачем? — удивился он, — или она не знает, сколько стоят ее услуги?»

Девушка была либо наивна, оценив ночь с ним в одну гинею, либо взяла деньги для отвода глаз, или на память, ведь разрубленная саблей монета была единственной в своем роде. Граф быстро встал. Измятая простыня на кровати выглядела непривычно, что-то было не так. Вдруг холодный пот выступил на лбу Михаила. Там, где вчера лежала его прекрасная незнакомка, бесформенной кляксой расплылось уже потемневшее пятно крови.

— Боже мой, — в ужасе воскликнул граф, хватаясь за голову, — я обесчестил девушку!

Разрозненные кусочки мозаики легли на свои места, и молодой человек с ужасом увидел неприглядную картину, которую он мог рассмотреть еще вчера, если бы не налегал так сильно на спиртное. Девушка была слишком молода и красива, чтобы продавать свои услуги. Она встретилась ему в поместье, принадлежащем одному из знатнейших людей Англии, и могла быть только гостьей. В отчаянии он сел на кровать, не зная, как исправить содеянное. Под бедром он почувствовал твердый предмет.

«Гинея! — подумал граф, — значит, она не взяла и ее».

Он снова поднялся и посмотрел на постель. На простыне лежала сережка. Огромная грушевидная жемчужина, подвешенная к круглой розетке из маленьких бриллиантов, тихо покачивалась в его пальцах. Это было последним аргументом. Украшение было слишком дорогим, чтобы принадлежать молодой актрисе, девушка явно принадлежала к родственникам или гостям герцога Гленорга.

— Нужно немедленно разыскать ее, — ужаснулся Михаил. — Боже, что я натворил!

Он начал быстро собираться. Кое-как умывшись и побрившись, молодой человек надел свежую рубашку, натянул мундир. Вопреки опасениям, он выглядел довольно прилично — лицо не было помятым, а одежда производила впечатление свежей. Только сапоги запылились от прогулки в саду. Михаил посмотрел по сторонам, пытаясь найти тряпку, чтобы вытереть черную блестящую кожу, но ничего подходящего на глаза не попалось. Пестрый лоскут, замеченный боковым зрением, привлек его внимание. На подоконнике змеей свернулась кашемировая индийская шаль, а рядом с ней лежали бубен и алая полумаска.

«Такая шаль стоит целое состояние, — определил граф, — кашемир тонкий, краски яркие — не менее двухсот фунтов».

Он не мог ошибиться, поскольку неделю назад, прощаясь, подарил похожую шаль своей английской актрисе, оставив в магазине на Бонд-стрит двести пятьдесят гиней. Что же теперь ему делать? Девушка бросила свои вещи в комнате одинокого мужчины, если их найдут слуги, начнутся пересуды. Следовало немедленно уничтожить все следы. Он не мог унести простыню, но нужно было как-то изменить впечатление о том, что здесь случилось. Граф стянул простыню с кровати, так, чтобы пятно оказалось на полу, и вылил на него изрядную порцию бренди, а сам бокал положил сверху. Завернув бубен и полумаску в шаль, он затолкал сверток в свой саквояж, а сережку положил во внутренний карман мундира.

«Пусть лучше считают меня свиньей, чем насильником, — решил Михаил, — англичане решат, что от русского ничего другого ждать не приходится, и, уверенные в своей правоте, быстро забудут об этом инциденте».

В последний раз оглядев комнату, молодой человек убедился, что о его ночной гостье больше ничто не напоминает, и, успокоенный, вышел. Русские офицеры, уезжающие вместе с ним, завтракали, хозяева и все слуги были заняты в столовой, поэтому в вестибюле никого не было. Быстро засунув сверток с вещами незнакомки за занавеску одного из двух высоких окон, обрамляющих входную дверь, Михаил присоединился к своим товарищам в столовой. Есть он сейчас не мог, поэтому попросил слугу налить ему чашку кофе. Он сел за стол рядом с товарищами и начал искать повод для разговора с хозяйкой. Но повод так и не нашелся. Подали экипажи. Целуя на прощание руку молодой герцогини, Михаил все-таки набрался смелости и тихо спросил по-русски:

— Ваша светлость, вы не знаете, кто та девушка, что вчера на балу была одета цыганкой?

Легкая тень мелькнула на лице хозяйки, но она так быстро взяла себя в руки, что если бы для Михаила это не было так важно, он бы не заметил этой тени. И чутье подсказало ему, что Долли знает ту, о ком он ее спросил. Однако герцогиня пожала плечами и сообщила, что поскольку в доме было более шестисот гостей, а английских аристократов она пока не знает, то и помочь графу Печерскому не может. И хотя молодой человек возразил, что, по его мнению, английский язык не был для девушки родным, герцогиня с холодной любезностью повторила, что ничем помочь ему не может.

Михаил сел в экипаж, где его уже ждали двое товарищей, лошади тронули, и за окошком поплыл величественный фасад английского сельского дворца.

«Боже, дай мне шанс разгадать эту загадку, — мысленно попросил граф, глядя на удаляющийся дворец, — пожалуйста, пошли мне еще встречу с этой экзотически прекрасной девушкой, которая сегодня ночью подарила мне свою невинность».

Глава 3

Утром Лиза решила сказаться больной и не вставать с постели, пока все гости не покинут имение. Сама она вместе с Дашей Морозовой по приглашению герцога должна была остаться в Гленорг-Холле еще на две недели. Но даже не боязнь встретиться со своим тайным любовником удержала ее сегодня в постели, просто девушке хотелось побыть одной, насладиться сладкими воспоминаниями, еще раз перебрать в памяти волнующие картины. Ее тело пело, каждая клеточка была полна нежной истомой, и теплые волны возбуждения накатывали на нее при воспоминаниях о ласках графа. Лиза была так благодарна ему за нежность и страсть, что уже не знала, что чувствует сама к этому красавцу. Восхищение? Ответную нежность? Или что-то другое? Печерский был так обаятелен и так красив, к тому же он был добр и не отдал пока сердце другой женщине, ведь именно это она почувствовала, когда, гадая, взяла руку графа. По крайней мере, сейчас Печерский был одинок.

Воображение снова начало рисовать княжне яркие синие глаза и белозубую улыбку молодого человека, и сердце подсказало девушке, что оно уже не свободно. С сегодняшней ночи в нем безраздельно воцарился прекрасный граф.

В дверь постучали, и с подносом в руках появилась Фаина.

— Все, барышня, тетушку вашу и княгиню я предупредила, а герцогиня с мужем провожают гостей, я потом ей скажу, что вы приболели. Наверное, в саду простудились, когда фейерверк смотрели.

Горничная поставила на столик около кровати поднос с чайным сервизом и тарелкой, где лежали две теплые булочки, и подала Лизе салфетку.

— Хоть чаю попейте, вашему горлу легче станет, — предложила она и помогла княжне поудобнее сесть перед накрытым столом.

Лиза взяла чашку, а Фаина отошла к креслу, где пестрой горкой лежал маскарадный костюм хозяйки, и аккуратно собрала вещи. Из-под алой шелковой юбки выкатилась монета и заскользила по ковру. Горничная наклонилась и, подняв золотой кружок, с изумлением спросила:

— Кто же это золотую монету так испортил? Почти напополам разрубили.

— Давай ее мне, это я для ювелира взяла, кулон сделать, — быстро нашлась Лиза и протянула руку.

Фаина подошла, вложила монету в руку хозяйки и, посмотрев на нее, вдруг изменилась в лице и испуганно воскликнула:

— Ой, барышня, да ведь на вас только одна сережка! Неужто подарок герцогини потеряли?

Лиза судорожно схватилась за уши и поняла, что горничная права: в правой мочке серьги не было.

— Да нет, я ее еще вечером сняла, это вторую я от усталости снять забыла, — солгала княжна, сама себе удивляясь, насколько быстро она научилась врать, не краснея. Она отцепила сережку и быстро сунула украшение в ящик прикроватного столика.

Фаина успокоилась и ушла в гардеробную вешать костюм. Лиза отпила дымящийся крепкий чай и откусила намазанную маслом булочку. Она мгновенно почувствовала зверский аппетит.

«Неужели так всегда бывает? — подумала княжна, — у меня никогда не было такого голода по утрам».

Решив ограничиться одной булочкой и чаем, чтобы не вызвать подозрений, девушка поела и снова легла в постель. К ней зашли попрощаться тетушка и Катя, потом заглянул Алексей, а последними пришли Луиза де Гримон и Генриетта. Все желали ей скорейшего выздоровления, и настроение княжны с каждым пожеланием становилось все хуже, ведь ей было стыдно обманывать родных. Оставшись одна, она постепенно успокоилась и закрыла глаза. Сладкая истома принесла тихую радость и навеяла неосуществимые мечты. Девушке казалось, что они с графом обязательно будут снова вместе. Королевство грез распахнуло свои волшебные врата, и Лиза, уснув, перенеслась туда, где исполняются все мечты. Она снова целовалась со своим синеглазым любовником, и он дарил ей неимоверно прекрасные запретные наслаждения.

Резкий стук в дверь грубо вырвал ее из сладкого забытья. Колотили так, как будто случилось что-то ужасное. Она робко пригласила посетителя войти, и в комнату влетел герцог Гленорг с какой-то бумагой в руке.

— Лиза, пожалуйста, прочитайте мне письмо, — попросил он, протянув княжне листок.

Девушка даже не успела ничего прочитать, а только коснулась бумаги — и сразу поняла все. Жестокая радость садиста, дорвавшегося, наконец, до власти над своими жертвами, и черная волна страха Даши Морозовой, как колпаком, накрыли ее. Но герцог ждал, и девушка, собрав все свое мужество, прочитала письмо и сказала зятю:

— Это — Островский. Он захватил Дашу и ждет Долли с выкупом в домике на озере.

Свой вопрос о том, знает ли он, где это место, княжна задала уже в спину герцога. Храбрость, мужество и сила, которые она чувствовала в зяте, дали ей твердую уверенность, что с сестрой и подругой все будет хорошо. Лиза поднялась и, позвав Фаину, начала одеваться. Она думала, что герцог справится с негодяем Островским, но девушкам может понадобиться ее помощь. По крайней мере, Даша Морозова уже сейчас в ней нуждалась.

Почти час провела Лиза, мечась, как тигрица в клетке, по коридору около комнат сестры и Даши. Внезапно странная мысль заставила ее остановиться. Она вспомнила, что взяла бумагу и, не читая, сразу почувствовала, что произошло и от кого письмо. Она видела Дашу, стоящую на коленях около мучителя, но так же твердо знала, что все кончится хорошо. Значит, ее дар ясновидения никуда не ушел, но в критической ситуации страшного несчастья, случившегося с Долли и Дашей Морозовой, к ней не пришли ни мама, ни бабушка. Значит, то, чего она добивалась, отдавшись Печерскому, произошло. Конечно, мама и бабушка здесь, только она их не видит.

— Пожалуйста, простите меня за то, что я сделала, — прошептала она, обращаясь к родным теням, которых больше не могла видеть. — Я не могла больше это выносить, ведь приходили незнакомые люди и мучили меня. Я решила, что государыня-императрица будет последней, кого я увижу.

Она прижалась лбом к стеклу окна, у которого остановилась, и почувствовала легкое дуновение ветерка, пробежавшего по волосам. Как будто нежная рука погладила ее кудри.

— Спасибо, — просто сказала Лиза, и из ее глаз брызнули слезы.

Княжна не знала, кто погладил ее по голове, мама или бабушка, но верила, что получила поддержку от обеих. Теперь она могла жить прежней жизнью, к которой уже как-то приспособилась. То, что она слышала мысли людей в минуты их сильного волнения и видела их будущее, уже не пугало девушку, а даже радовало, ведь она могла помогать родным, предупреждая об опасности. Если бы она сегодня утром не поленилась встать, а встретилась бы с Дашей и с сестрой, она сразу бы почувствовала опасность. Мысленно ругая себя за эгоизм, Лиза вновь забегала по коридору, и тут услышала шаги сестры на лестнице. Он бросилась навстречу Долли.

Молодая герцогиня, в грязном мужском костюме, с растрепанными волосами, поднималась по лестнице, бережно поддерживая смертельно бледную Дашу Морозову, судорожно сжимавшую на груди сюртук герцога Гленорга. Радуясь и ужасаясь одновременно, Лиза схватила сначала руку сестры, потом руку Даши и мгновенно поняла, что она была права — зять освободил девушек и убил Островского. Долли не пострадала, а Дашу чуть было не изнасиловал бандит-англичанин, помогавший Лаврентию. Но герцог успел застрелить преступника до того, как тот смог причинить зло Даше. Сообщив Долли, что она уже все знает и сестре нет нужды бередить душу, рассказывая о кошмарных событиях, Лиза села на стул около кровати Даши, собираясь подежурить около мгновенно провалившейся в сон девушки, когда вопрос Долли неожиданно уколол ее в самое сердце:

— Лиза, что такое ты сказала графу Печерскому, что он спрашивал о тебе? — тревожно спросила сестра.

Это был удар. Неужели любовник раскрыл ее имя? Слезы навернулись на глаза девушки, но, взяв себя в руки, Лиза осторожно спросила Долли, что же хотел знать граф Печерский, и успокоилась, только узнав, что граф искал утром цыганку, а молодая хозяйка дома притворилась, что ничего о ней не знает. С облегчением княжна вспомнила свои слова, сказанные графу в бальном зале, и передала их сестре:

— Я сказала то, что мне поведала его рука: он полюбит женщину, которую потеряет и долго будет искать, пока не найдет в храме.

Княжна опять увидела сомнение в глазах Долли, в очередной раз сестра засомневалась в ее даре, и тогда Лиза сказала то, что открылось ей в день приезда в Гленорг-Холл:

— Я понимала графа, видела его будущее так же, как, коснувшись руки Чарльза, почувствовала, что твой муж тебя мучительно любит, — и, отметая возражения сестры, добавила: — Попробуй, поговори с ним, и ты поймешь, что я права.

Отправив Долли объясняться с герцогом, Лиза замерла у постели измученной Даши. Она взяла руку девушки и мгновенно проникла в ее сон. Та как будто вырвалась из тесной запертой клетки и стояла на высокой горе, у подножия которой лежал весь мир, она надеялась на счастье и верила в него. Но ведь девушка спала, значит не испытывала сильных волнений, и раньше Лиза ничего бы не почувствовала. Она впервые перенеслась в сон другого человека. Значит, ее дар, потеряв одну из своих граней, усилился в другой. Княжна пока не знала, как к этому отнестись, но решила, что время само все расставит по своим местам, а потом будет видно.

Все долгие часы, проведенные в спальне подруги, Лиза непрерывно думала о графе Печерском. Она не подозревала, что опаленное первой любовью девичье сердце играет с ней злую шутку, наделяя ее избранника теми чертами, которые княжна сама хотела бы видеть в любимом человеке. Ничего не зная о своем любовнике, она радостно размышляла, строя предположения о его характере и человеческих качествах. В чем-то ей хватило намеков из того, что она почувствовала, держа руку молодого человека, остальное дорисовало за нее воображение. Через несколько часов она была уже уверена в том, что прекрасно знает этого замечательного, доброго, умного и благородного человека, и что только такой прекрасный рыцарь, как граф, достоин ее любви.

Княжна теперь не только вспоминала сладостные моменты сегодняшней ночи, она уже с робкой надеждой смотрела вперед. Ведь гадая графу на балу, девушка видела маленький храм и женщину в нем, но та стояла к ней спиной, и Лиза не видела ее лица. А вдруг эта женщина — она сама? Ведь Печерский уехал, так и не найдя свою цыганку, значит, он ее потерял, теперь, если Лиза сама не организует их встречу, граф никак не сможет ее найти. Значит, судьба дает ей шанс. Только нужно стать достойной этого прекрасного человека, чтобы он смог забыть о ее возмутительном поступке и тоже полюбить ее, хотя бы немного.


Несколько дней спустя Лиза окончательно убедилась, что она добилась своего: духи больше не приходили к ней. Девушка спокойно спала по ночам, к ней стали возвращаться силы, а тот аппетит, который у нее проснулся после памятной ночи с графом, княжне даже приходилось скрывать, чтобы никто из родных и слуг не обратил на него внимание. Вместе с силами на ее щеки возвратился яркий румянец, а в душе ее проснулось веселье. Все радовало девушку: общество родных и друзей, дружба с братом герцога Джоном, незаметно зародившаяся и становившаяся все прочнее, прогулки верхом по безбрежным просторам огромного имения зятя. Лиза купалась в счастье и надеялась, что так теперь будет всегда.

Этого радужного настроения не испортил даже допрос, устроенный ей сестрой. Долли, заметившая перемены в самочувствии и настроении Лизы, улучив момент, когда они остались наедине, осторожно спросила сестру:

— Лиза, тебе стало лучше?

Счастливая Лиза с удовольствием сообщила, что у нее теперь все хорошо и духи больше не приходят к ней. Но практичную Долли было слишком трудно сбить с толку даже в таких мистических вопросах, как этот, поэтому она хладнокровно продолжила свое наступление и уточнила:

— Твой дар покинул тебя? — и, прочитав ответ на покрасневшем лице сестры, испуганно пролепетала: — И как же это получилось?

Лиза чувствовала, что сейчас пока еще рано все рассказывать, сестра испугается за ее судьбу и, возможно, даже поделится своими сомнениями с мужем. Княжна была еще не готова открыть свое сердце, поэтому, честно подтвердив догадку Долли, попросила не спрашивать ее ни о чем. Она подняла глаза на сестру и вдруг поняла, что читает мысли Долли, даже не касаясь ее руки.

Взволнованная герцогиня не знала, как ей поступить. Она боялась, что первый опыт отношений с мужчиной, полученный Лизой, мог оказаться неудачным и вызвать отвращение, пугала ее и возможная беременность сестры. Мысли метались в голове молодой женщины, и она растерялась. Наконец, княжна почувствовала, как любовь и забота перевесили все сомнения сестры, и та решила аккуратно поговорить с Лизой, предупредив о возможных последствиях. Пока герцогиня подбирала слова, Лиза обняла ее и успокоила, сказав, что у нее все было прекрасно, и вообще — она положилась на волю Божью и просит Долли сделать то же самое.

С тех пор молодая герцогиня больше не вмешивалась в дела сестры, а Лиза с радостью ощущала, что она обрела силу и свободу, как будто у нее за спиной выросли крылья. Жизнь была прекрасна и обещала впереди только хорошее.

Две восхитительные недели в Гленорг-Холле закончились. Общество ждало от молодых супругов, что они вернутся к светской жизни, и Лондон, наконец, увидит новую герцогиню. Лиза и Даша уезжали вместе с молодоженами. Лизе было жаль покидать прекрасное поместье, где она встретила свою первую любовь, а то, что она влюблена в Печерского, ясно понимала не только она сама, но и Долли, которая несколько раз вскользь заводила разговор о молодом графе. Лиза старалась не сказать ничего лишнего, насколько это было в ее силах, но зато, наконец, узнала, что предмет ее обожания зовут Михаилом.


Лондон встретил вернувшуюся компанию мелким осенним дождем. И хотя октябрь только наступил, уже задувал холодный ветер, и даже не верилось, что еще неделю назад где-то светило солнце и можно было купаться в теплой воде озера. Хотя деревья были еще зелеными, а в садах на Аппер-Брук-стрит цвели розы, осень уже вступила в свои права, отменяя прогулки и заставляя хозяев подбрасывать уголь в черные жерла каминов.

Лиза с Дашей Морозовой вернулись в дом Черкасских, а Долли поселилась с мужем во дворце Гленоргов. Но теперь калитку в садовой стене не закрывали, и обе усадьбы объединились. Это устраивало обе семьи, давая одновременно и необходимое уединение, и не ограничивая общение. Князь Алексей и Катя уехали на конгресс в Вену вместе с императором Александром, оставив сына на попечение тетушки Апраксиной. Луиза де Гримон с Генриеттой должны были через месяц присоединиться к Черкасским в Вене, а оттуда выехать в Париж. Поэтому Лиза и Даша оставались вместе с тетушкой в доме Черкасских на неопределенный срок. Но княжну это устраивало, ведь она была рядом с любимой сестрой.

Долли начала выезжать и пользовалась грандиозным успехом. Герцог с гордостью везде появлялся со своей красавицей-женой, не замечая, что молодая герцогиня, привыкшая к вольной сельской жизни среди бескрайних полей России, тяготится светскими обязанностями, а та не решалась сказать о своих проблемах мужу. Лиза и Генриетта, недавно получившая от нового короля Франции подтверждение права ношения ею наследственного титула герцогини де Гримон, в силу возраста еще не выезжали, но уже могли появляться в театре. И когда герцог, ужинавший вместе с женой в доме Черкасских, пригласил девушек в Ковент-Гарден на премьеру оперы нового итальянского композитора Россини «Танкред», обрадовались не только приглашенные, но и Долли, чувствующая себя в высшем свете Лондона одинокой. Луиза сшила дебютанткам новые белые платья из легкого газа на атласных чехлах, с вышитой по подолу каймой из розовых бутонов. На платье Лизы бутоны были нежно-желтыми, а на платье Генриетты — розовыми. И обе девушки выглядели в своих нарядах совершенно очаровательными.

Наконец, долгожданный вечер наступил. Девушки в новых платьях, прикрыв плечи большими кашемировыми шалями, уселись в экипаж, где их ждали герцог с Долли, и отправились в Ковент-Гарден. Для Лизы это было первое посещение театра, поэтому Генриетта, уже бывавшая в опере вместе с Катей, накануне во всех подробностях рассказала, что их ждет. Саму Генриетту уже не интересовали ни публика, ни то, насколько хорошо она выглядит сама, девушка мечтала только об одном: услышать знаменитую Джудитту Молибрани, приехавшую из Парижа, чтобы петь премьеру в Лондоне. Но для Лизы сейчас были важны все впечатления, и она наслаждалась своим первым настоящим выходом в свет.

Перед блистающим огнями театром выстроилась вереница экипажей, медленно продвигающихся к подъезду. Наконец, после титанических усилий кучера и лакея герцога, их карета остановилась у широких мраморных ступеней под греческим портиком с четырьмя колоннами. Лакей отворил дверцу, и герцог, выйдя первым, помог спуститься жене, а потом девушкам. Навстречу им по ступенькам сбежал лорд Джон, который, несмотря на требования старшего брата, отказывался появляться в свете, но зато целыми днями пропадал в театре, и за последний месяц стал за кулисами своим человеком.

— Ну, наконец-то, скоро начнется увертюра, а вас все нет, — обижено попенял он герцогу.

Предложив руки Лизе и Генриетте, он стремительно повел их в фойе театра, и Гленоргу пришлось догонять брата, крепко прихватив за руку спешащую Долли.

— Простим Джону его нелюбезность, — весело шепнул он на ухо жене, помогая той подняться по лестнице, — когда дело доходит до оперы он — становится совершенно невменяемым.

Лорд Джон провел девушек в ложу, выкупленную герцогом на весь сезон, усадил на стулья, стоящие перед красным бархатным барьером, и с жаром начал рассказывать либретто оперы «Танкред», которую им предстояло слушать. А герцог задержал жену у входа в ложу и попросил:

— Постой со мной, дорогая, еще одного разговора про оперу я сегодня не выдержу, с меня хватит утренних баталий с Джоном. Позволь мне покурить в твоем присутствии, а я лишний раз полюбуюсь твоей красотой, ведь так приятно быть мужем самой красивой женщины Лондона, как тебя теперь называют в свете.

Долли, сегодня впервые надевшая изумрудно-зеленое платье, оттенок которого Луиза точно подобрала под цвет глаз молодой герцогини, расцвела нежной улыбкой, а глаза ее засияли, соперничая блеском с крупными изумрудами в серьгах.

— Ты не объективен, любовь надевает розовые очки, и ты видишь только то, что хочешь видеть. Просто я почему-то вошла в моду, вот и все. Вон, Лиза подрастает, через год-другой она затмит меня красотой, что ты тогда скажешь?

— Я всегда буду говорить то же самое, что сегодня, — улыбнулся ее муж и, обняв за талию, прижал Долли к себе, — даже через пятьдесят лет, я уверен, ты все так же будешь самой красивой женщиной Лондона.

Заметив любопытные взгляды мужчин из публики, гуляющей по фойе, молодая герцогиня слегка смутилась и отодвинулась от мужа. Почувствовав, что сейчас самое время задать вопрос, о котором попросил ее Джон перед отъездом в театр, она ласково погладила руку герцога и спросила:

— Чарльз, объясни, пожалуйста, почему ты не разрешаешь Джону дебютировать в театре? Ведь ему предлагают сразу все ведущие партии, если он только согласится петь. Нельзя зарывать такой талант в землю.

— Джон предназначен для другого — через полгода ему исполнится двадцать один год и он получит свою часть наследства матери, а я добавлю к этому три имения из моей части этого наследства. Я бы отдал ему имения Гленоргов, не входящие в майорат, но они пока находятся в фонде, к которому я не имею доступа. Ты знаешь условия завещания отца, но я считаю, что Джон не должен от этого пострадать. Пусть он пока посещает театр как зритель, а получив поместья, которыми нужно постоянно заниматься, сам решит, что для него важнее: успех на сцене или жизнь, которую он должен вести в силу того, в какой семье родился. Ведь как только он станет петь в театре, высший свет отвергнет его — здесь не принято работать, а те, кто сам зарабатывает свои деньги, грамотно вкладывая доходы, скрывают свою работу. Я, твой брат, мои друзья, покупающие банки и предприятия, мы все делаем вид, что этой нашей работы не существует. Джон еще очень молод, у него нет закалки против жестокости нашего общества, поэтому я, как опекун, пока забочусь о его интересах, не давая ему испортить имидж. Когда он станет сам за себя отвечать, тогда и примет решение, надеюсь, уже осознанное.

Герцог замолчал и затянулся сигарой. Долли задумалась, она очень хотела помочь Джону, бредящему театром, но в позиции Чарльза молодая женщина тоже увидела логику и справедливость. Она посмотрела в смуглое красивое лицо своего любимого мужа и приняла его позицию:

— Наверное, ты прав, что даешь Джону возможность принять решение осознанно, но пусть он хотя бы попробует выступать под чужим именем, так, чтобы об этом никто не знал. Пусть поет как мистер Найт.

— Джон слишком красив, его внешность невозможно забыть, тайна будет сразу же раскрыта, — возразил герцог.

— А для чего же грим и парики? — парировала Долли. — Давай, сделаем так: мы загримируем Джона, и если ты его не узнаешь, то разрешишь ему дебютировать в театре.

Она улыбнулась своей самой очаровательной улыбкой и, подняв голову к лицу мужа, выдохнула в его губы:

— Пожалуйста!

В глазах герцога зажглись огоньки страсти, он притянул жену к себе и, целуя ее ушко, прошептал в маленькую розовую раковину:

— Ты специально это со мной делаешь. Теперь я не смогу слушать эту проклятую оперу, а буду думать только о том, как я хочу тебя.

— Я не услышала ответа, — парировала Долли, довольно улыбаясь.

— Хорошо! Ты, как всегда, победила, — вздохнул герцог, — но начинается увертюра, пойдем слушать, иначе Джон запишет нас во враги оперы, и тогда жизни в доме совсем не будет.

Герцог ошибся — Джону было уже не до них, он наслаждался звуками музыки, и весь мир вокруг него перестал существовать. Молодой человек прервал на полуслове свой рассказ о либретто оперы и замер, ловя первые звуки оркестра. Около него так же замерла Генриетта. Лиза во все глаза смотрела на друзей. Она никогда не видела их такими странными. Сзади отворилась дверь, и в ложу вошли Долли и герцог. Лиза улыбнулась родным и чуть заметно кивнула Долли, показывая на замерших у барьера ложи друзей.

— Я этого не понимаю, дорогая, — тихо шепнула ей на ухо сестра, — наверное, это — бремя таланта.

Увертюра набирала мощь, выходя на уровень сильного напряжения и, достигнув наивысшего накала, закончилась. В зале наступила тишина, потом темно-красный бархатный занавес побежал в стороны, открывая сцену, и Лиза увидела декорации, изображающие древний город. Джон рассказал им содержание оперы, поэтому она понимала, о чем поют певцы. Сначала ей казалось странным, что главную мужскую партию поет женщина, но как только зазвучал сильный бархатный голос певицы с переливами низких страстных нот и серебристыми руладами в верхних октавах, девушка попала под его обаяние и полностью отдалась музыке, находясь под властью волшебного впечатления. Певица была настолько точна в своей игре, что Лиза забыла о том, что она в театре. Девушка была вместе с несчастными влюбленными в древних Сиракузах и боролась вместе с ними за свободу и любовь. И когда занавес закрылся, она даже не поняла, что действие закончилось и объявлен антракт. По лицам Джона и Генриетты княжна поняла, что они чувствуют то же самое.

— Как жаль, что опера не идет без антрактов, — сказал Джон, — но зато мы можем сходить за кулисы и познакомиться с сеньорой Молибрани. Ну что, пойдем?

— Да, пожалуйста, пойдемте, — взмолилась Генриетта.

— Вы обе можете пойти с Джоном, — предложил девушкам герцог, — если, конечно, хотите.

— Как можно не хотеть познакомиться с великой Молибрани, — пожал плечами Джон и поднялся, предложив девушкам руки.

Как только за ними закрылась дверь ложи, Гленорг увлек жену в тень бархатного занавеса и прижал к себе:

— Я никогда еще не делал этого в театре, — тихо прошептал он перед тем, как поцеловать Долли, — и не упущу возможности приобрести такой бесценный опыт.


Джон вел девушек по полутемным коридорам с ловкостью завсегдатая, и через несколько минут они остановились около двери, за которой слышались веселые голоса и смех. Молодой человек постучал, и изумительный, низкий, бархатный голос пригласил их войти. Джон открыл дверь и пропустил девушек вперед. В большой комнате с нарядной мебелью красного дерева ярко горело множество свечей. Около туалетного столика сидела женщина в театральном костюме рыцаря и широкой кистью поправляла грим на лице. Рядом с ней стояла молодая девушка, скорее всего, ровесница Лизы, и выпрямляла перо на рыцарском шлеме, который держала в руках. На изящном ярко-розовом платье девушки бросался в глаза крупный, с ладонь, золотой медальон с огромным аметистом в центре крышки. Цепочка, на которой висело украшение, была толщиной, по крайней мере, с мизинец Лизы, и медальон, несмотря на свою красоту и явную ценность, больше подходил зрелой даме, чем юной девушке.

Обе женщины повернулись к вошедшим, и сразу стало понятно, что они — мать и дочь. Зрелая яркая красота старшей женщины оттеняла расцветающее очарование юности девушки. Большие черные глаза и густые вьющиеся волосы цвета вороного крыла, белоснежная, без румянца кожа и ярко-красные губы обеих женщин были совершенно одинаковы, но дочь казалась нежным бутоном, мать же была распустившейся роскошной розой.

— А, Джон, заходите, и приглашайте к нам своих дам, — весело сказала певица, — мою дочь Кассандру вы уже знаете, и представьте нам этих милых девушек.

— Сеньора, позвольте вам представить моих подруг: княжну Бетси Черкасскую и герцогиню Генриетту де Гримон, — радостно сказал Джон, и Лиза заметила, что в гримерной примадонны он держится свободней и раскованней, чем дома.

— Очень рада знакомству, — любезно ответила сеньора Джудитта, поднимаясь со стула. Она пожала девушкам руки и повернулась к своей дочери, — Кассандра, познакомься с девушками, они — твои ровесницы.

Девушка в розовом платье вышла вперед и сначала пожала руку Генриетте, а потом повернулась к Лизе. Она шагнула навстречу княжне и вдруг остановилась, внимательно глядя ей в глаза. У Лизы внезапно зашумело в ушах, а по всему телу пробежали мурашки. Девушка тоже казалась ошеломленной, но, увидев вопросительный взгляд матери, шагнула вперед и протянула Лизе руку.

— Я очень рада, — сказала она по-английски с легким французским акцентом.

Но Лиза не смогла ответить. Пожав протянутую руку, она ощутила, как искры холодного огня проскакивают между соединившимися в рукопожатии пальцами. Кассандра отняла свою руку и, став так, чтобы загородить княжну от остальных, наклонилась к ней и тихо сказала:

— Нам нужно поговорить, наедине.

— Хорошо, — согласилась изумленная Лиза.

Девушка отступила от княжны и повернулась к матери. Ту уже захватила в плен Генриетта. Схватив великую певицу за руку, девушка пыталась передать словами свой восторг от пения сеньоры Джудитты.

— Я сама пою, поэтому понимаю, что ваш дар — это непревзойденная вершина, никто и никогда не будет петь так, как вы.

— Голос всегда дается от Бога, — скромно сказала примадонна и предложила: — Спойте нам что-нибудь. Что вы любите петь?

— Я пою Моцарта, особенно люблю оперу «Волшебная флейта», — растерялась Генриетта, — вы действительно хотите меня послушать?

— Конечно, тем более что вы поете в более высоком диапазоне, чем я. Я пою партии, написанные для контральто или меццо-сопрано, а у вас должен быть диапазон драматического сопрано, раз вы поете Царицу ночи. Вы играете на фортепиано?

— Да, я знаю свои партии наизусть и могу сама себе аккомпанировать, — сказала Генриетта и подошла к маленькому кабинетному фортепиано, стоящему в углу комнаты.

Она открыла крышку и пробежала руками по клавишам. Звук был верный и сильный. Девушка села на квадратный стул, обитый алым бархатом, и взяла первые аккорды. Генриетта запела, и ее голос, как всегда, взлетел и разлился по комнате, заворожив слушателей. Он чисто звенел на верхних нотах, потом спускался в переливы нежного «ангельского» диапазона, и в нем не чувствовалось ни малейшего напряжения. Наконец, Генриетта взяла последние ноты и замолчала. Примадонна вскочила с кресла, в котором, замерев, сидела, пораженная талантом девушки, и, восторженно причитая по-итальянски, кинулась к Генриетте.

— О, мое дитя, — перешла она на английский, обнимая девушку, — у вас великий талант, вы должны петь на сцене.

— К сожалению, герцогиня в таком же положении, что и я, — скептически хмыкнув, сказал Джон, — только меня опекает брат, а ее — тетя.

— Да, это — правда, — грустно подтвердила Генриетта, — мне недавно вернули наследственный титул семьи, теперь я должна восстановить свои права на имущество отца и стать обычной герцогиней, которые не поют на сцене.

— Вы даже не знаете, кто поет на сцене, — лукаво улыбнувшись, возразила Молибрани, — но в любом случае — вам, так же, как и лорду Джону, нужно учиться. Оперная постановка голоса — совершенно особенная вещь. Я уже начала давать Джону уроки, приходите вместе с ним, я буду заниматься с вами обоими.

В дверь постучали, и в нее заглянул дирижер.

— Мэм, я пошел в оркестр, ваш выход через семь минут, — серьезно сказал он, неодобрительно поглядев на посетителей, отвлекающих великую певицу пустыми разговорами.

Сеньора Джудитта кивнула дирижеру и встала. Поднялись и гости. Генриетта горячо поблагодарила великую певицу за предложение заниматься с ней. Джон уже открыл дверь, приглашая девушек на выход, когда Лиза услышала тихий шепот Кассандры:

— Приходите вместе с ними, это очень важно.

— Хорошо, — так же тихо ответила княжна и, попрощавшись с примадонной, вышла в коридор.

Они досмотрели последние действия оперы и уехали домой еще в большем восторге, чем были после первого акта. Даже герцог, чьи мысли, похоже, были далеки от любви и героической борьбы рыцаря из Сиракуз, признал, что опера прекрасна, а Джудитта Молибрани — великая певица. Вернувшись домой, Лиза долго не могла уснуть, находясь под впечатлением от увиденного в театре. Но кроме прекрасных воспоминаний о музыке и божественном голосе примадонны, ее очень беспокоили странное чувство, возникшее у нее рядом с Кассандрой Молибрани, и необычное поведение этой девушки.

Глава 4

Осень в Пересветове, большом поместье графов Печерских в Ярославской губернии, всегда казалась Саломее самым отвратительным временем года. Даже морозная зима была лучше. Графиня Печерская, уже более двадцати лет безвыездно проживавшая в этом имении, честно старалась находить красоту в местной природе, но, видимо, ее сердце навсегда осталось в Алагирском ущелье, где на берегу бурной речки Ардон стоял их дом. Буковые леса, ярко-зеленые высокогорные луга и суровые серо-желтые вершины, самые высокие из которых блестели шапками ледников, как эталон красоты всегда жили в душе женщины. Здесь же плоские русские равнины, смешанные леса, где среди темной зелени елей мелькали стволы плакучих берез, а на берегах лесных озер буйно росли заросли черемухи, казались Саломее такими же скучными, как и все живущие здесь мужчины.

Может быть, эти отлакированные иностранными гувернерами и университетским образованием аристократы и были достойными людьми, но в них не было горячей крови, отчаянной храбрости, непоколебимой уверенности в своем превосходстве — не было того, что было у простых, неграмотных мужчин ее гор — древней гордости человека, родившегося мужчиной. Для Саломеи было естественным, что на мальчика в любом доме их села с рождения смотрели как на бога, а девочку обычно не замечали. Из еды ей всегда доставалось только то, что не хотел есть ее брат, а когда случались голодные годы, то, в лучшем случае, мать тихонько отщипывала ей половину от своего куска хлеба, а отцу и брату в голову не пришло бы беспокоиться о девочке.

Отец Саломеи был самым младшим из семи сыновей князя, владевшего маленьким селом, прилепившимся над рекой на каменных террасах, созданных многими поколениями людей, боровшихся за выживание с капризной природой. Пока был жив дед, он помог всем своим сыновьям построить дома, и младшему сыну достался самый дальний участок — у реки. Отец Саломеи считал это зазорным, ведь его поселили дальше всех от «княжеского дворца», как называли большой дом из серого камня с плоской крышей, стоящий на скале над селом, но девочке река всегда нравилась. Она шумела и боролась, пробивая каменное ложе, так же, как сама Саломея, выжившая среди суровой природы и жестоких отношений людей-воинов.

Она уже не помнила, сколько ей было лет, когда в село пришла холера. Семьи умирали одна за другой. Дяди и тети Саломеи, ее двоюродные братья и сестры в течение двух недель переселились на кладбище. Уже казалось, что судьба остальных родных минует семью девочки, в которой пока никто не заболел, но отец, вернувшись с похорон одного из своих братьев, ночью начал бредить, выкрикивая по очереди имена умерших, а к вечеру присоединился к ним в небесных чертогах. Мать и брат Саломеи умерли еще через два дня, оставив девочку одну среди чужих людей. Ужасная болезнь не пощадила никого из всей большой княжеской семьи, кроме Саломеи и старшего брата ее отца, который после смерти деда возглавил род. Жена князя тоже лежала в могиле, а детей у них никогда не было, и дядя сначала взял девочку к себе, поселив ее в «княжеском дворце». Но счастье длилось недолго, не прошло и трех месяцев, как дядя женился на вдове из соседнего села, приехавшей в дом нового мужа вместе с маленьким сыном.

Новая княгиня усмотрела в Саломее угрозу. Год спустя после свадьбы, убедившись, что детей с князем у нее не получается, женщина решила сделать наследником рода своего сына, а для этого нужно было избавиться от единственной кровной родственницы мужа. Убедив князя, что если племянница выйдет замуж в какую-нибудь воинственную семью, пожелавшую претендовать на наследство рода, то может начаться междоусобица. Пустив в ход все свои чары, она уговорила сомневающегося мужа отправить девочку в Россию. Несколько осетинских купцов, живущих в обеих столицах империи, были дальней родней их семьи и должны были приютить сироту.

Няня Заира, единственный человек на свете, относившийся к Саломее с теплотой и участием, собрала девочку в дорогу и повезла ее в далекую Москву. Они ехали бесконечно долго, но графиня до сих пор помнила то ужасное мгновение, когда в дымке дрожащего от жары воздуха исчезли горы ее родного ущелья. Все остальное, что она видела после этого в своей жизни, оставляло Саломею равнодушной. Москва ей не понравилась с первого взгляда: огромные дома, странные люди в незнакомой одежде, непривычные обычаи и непонятный язык — все казалось чужим и враждебным.

В семье, где приютили девочку, ее появление встретили без восторга. Мать семейства, толстая женщина с седеющими густыми волосами и пронзительными черными глазами, скептически поцокала языком, глядя на маленькую диковатую гостью, но отказать князю в просьбе вырастить племянницу в России и выдать ее замуж за приличного человека они с мужем не могли. Приказав звать себя тетушкой Тамарой и говорить в доме только по-русски, хозяйка распорядилась поселить девочку в чулане под лестницей, а Заиру отправить прислуживать трем хозяйским дочкам, самая младшая из которых была ровесницей Саломеи. На самом деле тетушку Тамару в этой жизни волновали только два человека: муж, которого она боялась, и сын, которого она обожала. Поэтому еще одно никчемное создание — девочка, поселившаяся в ее доме, заняла внимание женщины самое большее на час. Но для Саломеи так было даже лучше — тетка не вспоминала о ней, а поэтому и не обижала. Вкусные кусочки с кухни ей приносила Заира, она же отдавала девочке одежду, из которой выросли хозяйские дочери. Читать и писать Саломея научилась, сидя потихоньку в углу классной комнаты, где занимались кузины. У нее оказались прекрасные способности, то, что хозяйским дочерям учителя повторяли по нескольку раз, она схватывала мгновенно. Но воспользоваться своими талантами в полной мере ей не удалось. Тетушка Тамара, придерживаясь обычаев своего народа, не считала нужным учить дочерей слишком многому. Девушки, а с ними и Саломея научились читать и писать по-русски, наизусть знали Библию и хорошо считали, что в доме купца было естественным. Этим образование Саломеи и ограничилось, но девочка не унывала, ведь у нее была тайная цель выбиться из нищеты и занять полагающееся ей, как княжне, место в обществе, а для этого требовалось много мужества и немного везения. Когда ставшей красавицей девушке исполнилось пятнадцать лет, на нее обратил милостивое внимание светоч этого семейства — старший и единственный сын хозяев Леван. Окрыленная Саломея размечталась, что влюбленный юноша попросит ее руки и она, наконец, станет полноправным членом семьи. Но мечты нищей княжны разбились теплым летним вечером, когда Леван тихо постучал в дверь ее каморки, а потом увел в голубятню, стоящую в дальнем краю сада. Под нежное воркование птиц юноша раздел бедную родственницу и, объяснив девушке, как нужно ласкать мужчину, заставил Саломею возбуждать себя, пока не получил удовлетворение. А потом сказал, что он теперь всегда будет так с ней поступать, потому что она должна сохранить свою девственность для мужа.

— А разве ты теперь на мне не женишься? — наивно удивилась девушка.

— Ты смеешься? — удивился Леван, — родители давно договорились о моей свадьбе, через год я женюсь на дочери самого богатого купца Кахетии, об этом все знают.

— Но почему ты тогда так со мной поступил? — борясь с рыданиями, спросила Саломея.

— Вот из-за этого, — засмеялся юноша, игриво скрутив ее соски, — и из-за всего остального тоже.

Он начал мять и лапать обнаженное тело Саломеи, бесстыдно исследуя ее интимные складки, и неожиданно ей это понравилось. Слезы девушки высохли, и она позволила Левану доставить ей такое же удовольствие, как она только что доставила ему. Наслаждение оказалось таким ярким, что Саломея громко закричала, когда сладкая дрожь забила ее в конвульсиях страсти. Открыв для себя мир чувственных ласк, девушка больше никогда от них не оказывалась, а радостно шла на свидания с Леваном, которого, тем не менее, скоро начала презирать. Получив удовлетворение, юноша старался доставить наслаждение и ей, что по глубокому убеждению этой дочери гор было проявлением слабости. Если бы парень только потребовал от нее ублажить его, а потом получал бы от ее тела удовольствие любым выбранным способом, не заботясь о ней, Саломея сочла бы это естественным правом мужчины. А кузен, который с радостью заботился и о ее удовольствии, казался ей слугой, а значит, существом зависимым и недостойным. Но обижать обожаемого сына тетушки Тамары она считала для себя невыгодным, поэтому держала свои мысли при себе, и вместе с кузеном радостно обучалась искусству плотских игр.

Леван сдержал слово: когда Саломея подловила, соблазнив, квартиранта тетушки доктора Иоганна, она уже умела в постели все, но при этом сохранила девственность. Наивный немец увидел на простыне кровавое пятно и тут же сделал девушке предложение, которого она так добивалась.

Сидя сегодня в большой зеркальной гостиной Пересветова, Саломея не случайно вспоминала свою жизнь. Перед ней лежало письмо от Левана, сохранившего теплые отношения с бедной родственницей, ставшей графиней. Кузен писал ей о слухах, ходящих в столице, где он теперь жил вместе со своей богатейшей женой и шестью детьми. Он клялся, что уже из нескольких достоверных источников слышал, что граф Печерский сильно болен и, скорее всего, проживет не больше трех месяцев. В конце письма Леван с отработанным светским искусством полунамеков и иносказаний предлагал будущей неутешной вдове по приезде в столицу вспомнить их «нежные» отношения. Саломея хмыкнула и, смяв письмо, бросила его в угол. Разжиревший от праздности Леван больше не был ей интересен, ведь в ее жизни уже был мужчина, которого она, по крайней мере, уважала, и, самое главное, такой, какой был нужен ее горячему телу.

Коста появился в жизни Саломеи, когда верный Иоганн уже сошел в могилу, а подлец Печерский только что выслал ее в это имение, повесив на шею женщины двоих пятилетних детей. Если бы не Заира, она бы, наверное, придушила мальчишек и наложила бы на себя руки, потому что не могла смириться с тем, что второй раз ее так тонко продуманный план занять высокое положение в обществе дал осечку. Если бы стареющий граф хотя бы раз позволил Саломее по-настоящему приласкать его в постели, он бы никуда уже не делся от нее, но, припугнув дам, заставших их в том неприличном положении, Печерский понял, что его цинично подловили, поэтому за все время их брака он так ни разу и не допустил близости с женой.

Коста был единственным сыном Заиры. Суровый разбойничий нрав, проявлявшийся в этом человеке еще с детства, с годами не смягчился, и когда в двадцать лет Коста ушел в горы и зажил абреком, это никого не удивило, даже его мать. Заира тогда уехала с Саломеей в Россию, решив, что никогда уже больше не увидит сына. Но, видимо, Коста так сильно насолил местным властям и населению, которое беспощадно грабил, что за его голову объявили награду, и абрек решил на время исчезнуть. Спрятав коня у верного охотника в горах, он, захватив награбленное золото, отправился к матери. Заира уже жила вместе с Саломеей в Пересветове. Когда на пороге дома появился невысокий, мощный брюнет, у графини екнуло сердце. Как будто она снова вернулась в свои горы и смотрела в глаза мужчины одной с ней крови. Коста тоже посмотрел на графиню, прищурив черные глаза, потом встал, взял ее за руку и тихо спросил на родном языке:

— Куда пойдем?

Саломея молча поднялась и повела его в свою спальню. Наконец, она нашла того, кого все эти годы ей так не хватало, человека, который будет ее покорять и ломать. Коста молча подвел ее к изящному низкому дивану, стоящему в нише окна, перегнул ее через валик, одним рывком задрал ей на голову юбку и, не заботясь о том, что она чувствует, овладел Саломеей. Графиня была в восторге — наконец, у нее был мужчина-господин, и хотя он не заботился о ее удовольствии, удовлетворил ее как никто другой. С тех пор беглый абрек каждый вечер приходил в ее спальню и оставался на всю ночь. Графиня постоянно пыталась начать диктовать любовнику свои условия в их игре, но всегда наталкивалась на одно и то же: Коста пожимал плечами, пропуская мимо ушей очередное ее предложение, и всегда овладевал ею жестко и грубо.

Два месяца спустя Саломея поняла, что беременна, а Коста, соскучившись по горам, засобирался обратно. Когда он почти через год вернулся, его мать показала абреку черноволосого и черноглазого графа Вано. Мужчина довольно улыбнулся, но обсуждать с женщинами свое отцовство не стал. Он по-прежнему приходил к Саломее каждую ночь, но теперь Заира поила свою питомицу составом из трав, чтобы та больше не забеременела, так же, как делала это после рождения Серафима при жизни покойного доктора Шмитца.

Годы пролетели как одно мгновение. И вот сейчас, когда Вано уже исполнилось двадцать лет, его отец, наконец, решил больше не возвращаться в свой лес, как делал это каждый год, а остаться около совсем старой матери и своего дорогого сына. Когда Коста два дня назад изложил свой план Саломее, она без удивления услышала в его речи только два имени — Заиры и Вано. Так и должно было быть у настоящего мужчины — он почитал мать и любил сына, другие люди, особенно женщины, были для него словно песок под ногами. В этот свой приезд Коста уже не приходил в спальню Саломеи, а она и не звала его, все и так было ясно. Ушла страсть, исчез и тот мужчина, который ее устраивал. Следовало хорошо подумать, разрешать ли ему остаться.

Граф, хоть в свое время и не стал поднимать скандала, узнав, что жена беременна, но все двадцать лет отказывался видеть и жену, и Вано. Им запрещено было выезжать из Пересветова. Больше всего Саломею удивляло то, что граф, казалось, неплохо относился к ее старшему сыну Серафиму, по крайней мере, он дал мальчику образование и помог устроиться после окончания обучения. А об образовании Вано женщине пришлось заботиться самой. Учителя для мальчика, которых она выписывала в имение, стоили ей немалых денег. Но с помощью Косты она так запугала бедного управляющего поместьем, что он безропотно отдавал ей часть выручки от продажи ржи и льна, которые здесь давали прекрасные урожаи, а в отчетах хозяину уменьшал сумму доходов.

И вот теперь ее, казалось, налаженная жизнь, могла в любой момент закончиться. Как только граф умрет, имение отойдет Михаилу. В этом она не сомневалась. А они с Вано будут отданы на милость этого слабохарактерного сыночка покойной Софьи Александровны. Ну, ничего, не зря Саломея с детства сама пробивается в жизни, как горная река через каменные преграды. Она уже подстраховалась.

Когда пять лет назад графу стукнуло шестьдесят лет, Саломея начала вкладывать деньги, отбираемые с доходов Пересветова, в то, что можно было тихо приобрести на свое имя. У нее уже имелись два доходных дома в Ярославле, маленькое имение в соседнем уезде, где выращивали прекрасный лен, а полгода назад она даже отважилась купить у вдовы ярославского купца недостроенную прядильную фабрику. Купец собирался с помощью выписанных из Англии машин производить льняную нить, а потом и ткани, но, получив из-за моря станки, он, широко празднуя это событие, скоропостижно скончался. Жена его, страшно боясь любых механизмов, продала все имущество за бесценок Саломее, а сама уехала к замужней дочери в Тулу.

Покупка казалась очень выгодной. Просторные фабричные корпуса на окраине Ярославля были построены, машины из Англии завезены, с ними приехал и представитель поставщика мистер Макдауэл, который должен был запустить производство. Рядом с фабричным забором стоял уже отделанный двухэтажный дом, предназначенный для управляющего, а в трех верстах от фабрики купец купил у гуляки-наследника маленькое имение с шестьюдесятью крепостными, где выращивали отличный лен. Все это Саломея скупила по баснословно низкой цене и очень радовалась удачному вложению. Довести до ума фабрику вызвался Вано, чем страшно удивил, но и очень обрадовал мать.

— Я сделаю такую фабрику, что мы будем сами перерабатывать не только весь свой лен, но еще и урожаи соседей, — воодушевленно планировал молодой человек, — я обещаю тебе, что мы будем купаться в золоте.

Соломея с любовью смотрела в черные глаза своего обожаемого сына и плавилась от счастья и умиления. Ее мальчик вырос, он хочет подставить ей плечо, взять на себя часть материнской ноши. Ну не зря же она столько денег выбросила на учителей. Те уверяли ее, что дали Вано знания по всем точным наукам, истории и языкам. И хотя в других случаях Саломея никому не верила, когда речь заходила о Вано, мать как будто забывала все, чему научила ее жизнь, и ждала чуда, которое совершит ее умный и прекрасный мальчик. Поэтому она разрешила молодому графу делать все, что он захочет, а сама занялась вытряхиванием из управляющего поместьем новых сумм, которые теперь требовались Вано в его начинаниях.

Известие о смертельной болезни графа было сейчас совершенно не ко времени. Хуже всего было то, что у Михаила имелся преданный ему близкий родственник — действительный статский советник Вольский, человек влиятельный и умный. Если молодой граф передаст свои имения в руки Вольского, Саломея сразу же будет разоблачена, и лишится доходов. Следовало обдумать более радикальный вариант. Ведь Михаил не женат, не имеет детей, поэтому его наследником должен стать брат — Вано. Нащупав выход из положения, Саломея обрадовалась:

«Коста хочет остаться здесь? — подумала она, — вот это и будет та плата, которую ему придется заплатить за возможность жить рядом с матерью и сыном».

Графиня немного походила по комнате, взвешивая опасности и риски своего плана, похоже, что нужно было начинать действовать уже сейчас. Она улыбнулась и пошла в спальню Косты. Следовало ковать железо пока горячо.


Состарившийся абрек с тоской смотрел на мокрый осенний сад за окном своего маленького флигеля, где все было так серо и скучно. Саломея никогда не считала нужным относиться к нему так, как положено относиться к мужу, и все эти годы прятала его днем с глаз подальше в этот обшарпанный флигель, хотя по ночам стонала от восторга под его сильным телом. Коста никогда не понимал эту женщину. Они принадлежали к одному роду, и, хотя Саломея была внучкой князя, правившего в их селе, сам он тоже был не из последних в этом славном роду, чьи правители восходили своими корнями к римским императорам. Абреками становились только самые храбрые воины рода, они были богаты, а в народе их всегда уважали. Коста, не кривя душой, мог сказать, что он последние двадцать лет был самым знаменитым абреком Кавказа. От золота и драгоценностей, что он добыл, ломились три сундука, спрятанные на чердаке над его комнатой. Но Саломея только брезгливо поморщилась, когда он однажды попробовал подарить ей тяжелое золотое ожерелье из семи цепей, отобранное им у персидского купца, попавшегося на свою беду под прицел ружья Косты на узкой горной дороге. А теперь, когда мужская сила с возрастом покинула его, он предвидел, что и подавно не будет нужен этой вздорной женщине. Это было совершенно невыносимо. Нужно было что-то делать. Коста вздохнул и задумался.

«Почему я больше не хочу Саломею? — с отчаянием спрашивал он себя, — ведь она так красива, стала даже красивее, чем была раньше».

В молодости Саломея была достаточно худой и, родив двух сыновей, совсем не поправилась, а щеголяла тонкой девичьей талией почти до сорока лет. Она всегда напоминала Косте дамасский кинжал, который он добыл еще совсем молодым абреком. Тонкие волевые черты ее лица, красивые линии высокой, гибкой, но сильной фигуры, всегда возбуждали в нем желание, а жесткий взгляд больших черных глаз и надменное поведение графини подстегивали в нем инстинкты воина. Коста всегда хотел не только овладеть Саломеей, но и покорить ее, и, хотя никогда не говорил об этом вслух, всегда знал, что ночью ему это удавалось. Но наступал день, и гордая графиня отворачивалась от любовника, не считая нужным считаться с его желаниями, не спрашивая советов, даже не обедая с ним за одним столом.

Много раз за эти годы Коста спрашивал себя, зачем он возвращается в этот дом? Ради матери? Но он давно ничего не чувствовал к Заире. Выполнять свой долг, кормя доживающую мать, как было принято у его народа, ему было необязательно. Заира жила в богатом доме на положении привилегированной служанки и ни в чем не нуждалась. Сын? Да, Коста обожал сына, хотя никогда так и не сказал мальчику, что он его отец. Коста очень гордился тем, каким вырос его сын: гордым, уверенным в своем превосходстве, сильным и бесстрашным. На самом деле Коста уже сделал главные дела своей жизни: он стал самым знаменитым воином Кавказа и вырастил сильного, гордого сына. Если бы его убили в бою в этом году, он умер бы счастливым, но пули его не брали, видимо, черед усталого абрека еще не пришел.

Поэтому он снова вернулся в дом любовницы и увидел новую, непривычную женщину. За месяцы, что его не было, Саломея начала полнеть. И это настолько ее украсило, что Коста не поверил своим глазам. Грудь и бедра женщины налились, белая кожа на открытых плечах светилась, отливая жемчужным блеском, а руки, еще тонкие в локтях и запястьях, красиво округлялись в предплечьях. Саломея всегда обожала наряды, и теперь она сшила себе новые роскошные платья, выставляя напоказ свою зрелую красоту. Коста был восхищен, но прилива желания, которое он всегда испытывал, глядя на любовницу, на этот раз не было. Он сначала решил, что это случайность, но пришла ночь, он представил себе нагую, роскошную красавицу под своим телом, и снова ничего не почувствовал. Коста так и не решился выйти из своего флигеля. Утром он поймал скептический взгляд Саломеи, оскорбивший его до глубины души, и окончательно замкнулся в своих сомнениях.

Решив попробовать других женщин, Коста пригласил к себе молодую кухарку, услугами которой пользовался в прошлом году, но, как ни старалась пышнотелая Дуня, ублажая мужчину, он так и не смог возбудиться. Подарив Дуне рубль, абрек отправил ее обратно на кухню, а сам задумался над тем, что же ему теперь делать. Жить из милости, ловя презрительные взгляды Саломеи? Но она до сих пор не дала своего разрешения на то, чтобы он остался в ее доме навсегда, хотя разговор проходил два дня назад. Как восстановить мужскую силу и вновь подмять под себя строптивую хозяйку дома? Оставалась еще одна надежда: нужно было попробовать очень молодую девушку с тонкой фигурой, какая была у Саломеи в молодости. Но где же найти такую? И тут Коста вспомнил об Азе.

Азу, молодую девушку, дальнюю родственницу его матери привел в Россию голод. Когда в течение нескольких лет в их горном краю случились неурожаи, а села стали массово вымирать от голода, в страну пришли богатые абхазские князья и начали за бесценок скупать имения горских правителей вместе с имуществом их родственников. Так и село, в котором жила девушка, было куплено за муку и немного золота. Круглая сирота, дальняя родственница князя, жившая в его доме из милости, оказалась никому не нужной, и, вспомнив, что ее умершую мать когда-то крестила Заира, это сочли достаточным родством и послали Азу в Россию, как когда-то поступили с маленькой Саломеей.

Изумленная Заира прочла письмо, привезенное девушкой, и побежала к хозяйке, прося у нее разрешения оставить нежданную гостью. Старая няня надеялась, что ее питомица вспомнит собственную судьбу и, пожалев бедную девушку, оставит ее в имении. Саломея, посмотрев на Азу, действительно разрешила ей жить в Пересветове, но дело было не в том, что она вспомнила свою историю, а в том, что Саломея скучала. Еще двадцать лет назад граф позаботился о том, чтобы все соседи знали его истинное отношение к жене, поэтому ее нигде не принимали, и к ней никто не ездил. Молоденькая приживалка должна была стать развлечением и бесплатной служанкой для надменной графини.

Так и получилось. Уже год Аза жила в имении, развлекая и обслуживая хозяйку. Наблюдательная и хитрая, в полной мере наделенная простой деревенской сметкой, Аза быстро поняла, что если постоянно льстить Саломее, потакать ее капризам и, самое главное, восхищаться умом и способностями Вано, с хозяйкой вполне можно было ладить. Саломея так нуждалась в том, чтобы кто-нибудь постоянно ей говорил приятные вещи, что скоро так привязалась к Азе, как будто знала ее всю жизнь, и начинала искать девушку, только проснувшись. Саломея, гордясь своей щедростью, одаривала молодую родственницу своими старыми платьями, которые стали ей малы, рассказывая по нескольку раз, сколько стоил материал, сколько кружева и сколько она заплатила за пошив в модной мастерской Москвы. Аза благодарила, надевала платья, но в душе ненавидела свою благодетельницу, и ненависть делалась сильнее с каждым новым подарком. А хозяйка дома была уверена, что делает благое дело, одаривая сироту.

Коста знал от матери, что девушка не любит Саломею, хотя внешне догадаться об этом было невозможно. Но старая, опытная Заира, повидавшая на своем веку много женщин, знала об этом. Еще в прошлом году в разговоре с сыном мать вскользь сказала, что у Азы характер завистливый и вредный, и что она боится, как бы та не сделала подлости хозяйке. Коста тогда успокоил старую женщину, сказав, что она сама может накликать беду такими словами, но сам об этом разговоре не забыл и очень рассчитывал на то, что Аза не откажется насолить графине, проведя ночь с ее любовником.

Придумав выход из своего затруднительного положения, Коста решил сразу найти девушку и начать действовать. Он уже поднялся, чтобы направиться к двери, когда услышал в коридоре шум стремительных шагов. Так ходила только одна женщина. Дверь отворилась и в его спальню вошла Саломея.

— Что ты сидишь в темноте? — осведомилась она вместо приветствия, — почему не зажег свечи?

Коста, скрестив руки на груди, молча смотрел на графиню, ожидая продолжения речи, не сочтя нужным даже повернуть голову в сторону большого подсвечника, стоящего в центре стола. За двадцать лет он прекрасно усвоил, что она ждет от него слегка пренебрежительного поведения, свойственного жителям гор по отношению к своим женщинам. Прием сработал. Саломея походила по комнате, села в бархатное кресло, стоящее у голландской печки, покрытой блестящими изразцами, и заговорила:

— Ты хочешь остаться в моем доме навсегда. Как видно, в лесу стало слишком холодно для пожилого человека, тебе нужно где-то приклонить голову. Я разрешу тебе жить здесь, но у меня есть одно условие: ты должен помочь Вано получить наследство графов Печерских.

Саломея замолчала и внимательно вгляделась в лицо мужчины. Было достаточно темно, а она видела гораздо хуже, чем раньше, поэтому черты бывшего любовника различала смутно. Она боялась, что перешла грань, оскорбив Косту, но не могла отказать себе в удовольствии унизить этого мужчину. Ведь она была вынуждена его терпеть только потому, что нуждалась в его мощном мужском теле, а теперь, когда он игнорировал ее спальню, Саломея была в бешенстве. Но Коста молчал, как видно, ожидая разъяснений, и она продолжила:

— Я получила письмо из Санкт-Петербурга о том, что мой муж смертельно болен. Я знаю, что он все оставит своему сыну Михаилу. Вано граф не признает, потому что точно знает, что никак не может быть его отцом. Я хочу наказать старого мерзавца, чтобы он том свете кусал себе локти от бессилия, и добыть для сына наследство. Граф Михаил еще не женат, и у него нет детей, поэтому, если он умрет неженатым, его единственным наследником будет Вано. Но нужно все сделать четко — убить Михаила сразу после смерти графа. Ты будешь вместе со мной ждать известия о смерти Печерского, а потом поедешь туда, где будет находиться наследник, и решишь проблему. Как ты это сделаешь, меня не интересует, мне важен результат. Ну, что скажешь?

Коста смотрел на женщину и думал, что ей ответить. На самом деле, убить молодого графа, которого он отлично помнил, не составит особого труда, это ненамного отличалось от того, чем абрек занимался последние двадцать лет. Его волновало другое — как поведет себя Саломея после того, как получит все. Последние слова любовницы не оставляли сомнения в том, что она будет унижать его и дальше, пока он не вернет себе мужскую силу и не сможет снова брать над ней верх по ночам. Если она уже сейчас ведет себя так, что ему хочется взять ее за белую шею и придушить, что будет, когда он принесет ей на золотом блюде огромное богатство.

Косте вспомнился рассказ монаха из маленького высокогорного монастыря, учившего мальчиков в их селе Священному Писанию, о племяннице царя Ирода Саломее, так очаровавшей дядю своими танцами и красотой, что тот пообещал ей исполнение любого ее желания. Та Саломея попросила принести ей на золотом блюде голову Иоанна Крестителя, и добилась своего. Эта Саломея тоже хочет получить голову человека, и исполнится ли ее желание, теперь зависело от него самого. Но ведь эта голова должна была принести его дорогому сыну огромное богатство. В конце концов, он как-нибудь усмирит Саломею, но зато выполнит свой отцовский долг. Его единственный сын станет богатым и знатным человеком. Подумав о сыне, Коста принял решение. Он посмотрел на красивое лицо матери своего ребенка и сказал:

— Я согласен.

— Отлично, — заулыбалась Саломея, — ждем письма о смерти графа, и ты сразу отправляешься.

Она встала и, не прощаясь, направилась к двери. Коста смотрел, как любовница быстро бежит через мокрый сад к задней двери большого дома, и думал, что как удачно двадцать лет назад Саломея поселила его в этом флигеле. Если Аза согласится проводить с ним ночи, хорошо, что надменная графиня будет далеко и ничего не узнает.

Глава 5

Лондон заливало мелкими моросящими дождями, которые не прекращались уже неделю. Во всех богатых домах затопили камины, и огонь уютно трещал по вечерам за бронзовыми и чугунными экранами, создавая ощущение покоя и защищенности. Вот и в роскошно обставленной гостиной дома синьоры Молибрани к приезду гостей разожгли большой камин, и Лиза, не занятая на уроке пения, устроилась в кресле около огня, поставив ноги поближе к решетке.

Она сама напросилась поехать вместе с Генриеттой и Джоном, вспомнив странную просьбу Кассандры Молибрани, но девушки пока дома не было, и княжна, стараясь не мешать своим друзьям, осваивающим сложные дыхательные упражнения под руководством сеньоры Джудитты, сев в кресло, приготовилась ее ждать. Лиза откинулась на спинку кресла и устроилась поуютнее. Приятное тепло согрело ее, и девушка, закрыв глаза, вновь унеслась мыслями в нежные объятия Михаила Печерского. Опять перед ней сверкала белозубая улыбка, а синие глаза смотрели на маленькую цыганку в алой полумаске с теплым вниманием. Но ее приятное одиночество было прервано: в гостиную, на ходу разматывая большую кашемировую шаль и снимая шляпку, вошла Кассандра.

— Прошу прощения за опоздание, ваша светлость, — весело сказала она, — но матушке из Италии привезли новые партитуры, и я ездила в театр, чтобы она не теряла времени перед спектаклем.

— Я все понимаю. Со стороны сеньоры Джудитты было так любезно пригласить нас к себе перед спектаклем, — ответила Лиза, поднимаясь ей навстречу. — Наверное, ей нужно отдыхать, а она тратит время, обучая моих друзей.

— Мама считает, что она должна отдавать свои бесценные знания, так же, как когда-то их передали ей. Она и меня всю мою сознательную жизнь учила, — призналась Кассандра.

— Так вы тоже поете! — восхитилась княжна. — И мы сможем вас послушать?

— Вам нет нужды слушать меня, когда вы слышите матушку. У меня такой же голос, как у нее, но две певицы с одним и тем же голосом и одной фамилией никому не нужны, поэтому сейчас поет мама, а потом, когда она сама решит, что пора пришла, она уйдет, а я ее заменю. — Кассандра внезапно нахмурилась, но спустя мгновение продолжила: — Если доживу до этого.

— Почему вы так говорите? — испугалась Лиза.

— Потому что знаю — так же, как вы знаете то, что должно случиться с вами и вашими близкими. Разве это не так? — сказала девушка и вопросительно подняла бровь, ожидая ответа.

— Кто вам сказал? — пролепетала побледневшая княжна.

— Никто. Просто вы — одна из нас. Я первая «такая же», встретившаяся на вашем пути, а я уже видела трех таких, и одна из них была моей собственной бабушкой. Вы же и сейчас чувствуете мурашки на своей коже, стоя рядом со мной? — спросила девушка. — Я, например, почувствовала ваше присутствие еще в вестибюле.

— Вы правы, — призналась Лиза. — А вы тоже слышите мысли людей?

— Слышу, и вижу их будущее. До смерти бабушки я могла только предсказывать судьбу человека по его ладони, что не удивительно для девушки, в чьих жилах течет цыганская кровь. Но, умирая, бабушка передала мне свою силу, и теперь я слышу мысли людей и предсказываю их судьбу, только глядя на человека или взяв в руки его вещь.

— А разве эту силу можно передать? — Лиза уже не знала, что ей и думать, но Кассандра была так убедительна, что девушка, даже против своей воли, верила ей.

— Можно, только нужно, чтобы в миг, когда душа отлетает к Богу, «такая же» стояла рядом с умирающей и держала ее за руку.

Кассандра сказала «такая же», значит, мужчин с таким даром не бывает? Смущенная Лиза постеснялась об этом переспросить и, чтобы скрыть растерянность, перевела разговор, указав на золотой медальон с огромным аметистом, украшавшим крышку, на груди собеседницы.

— Какой красивый камень, я заметила, что вы носите медальон постоянно.

— Я дала матушке слово, что пока жива, не сниму его с шеи, — грустно ответила девушка, — это — печальная история, которая началась давно, но пока еще не закончена.

Не снимая с шеи золотой цепи, она открыла крышку медальона и показала Лизе написанный на слоновой кости парный портрет, где красивый мужчина средних лет держал за руку Кассандру, одетую в роскошное голубое платье и величественную диадему.

— Какая вы здесь красивая, — восхитилась Лиза, глядя на прелестное лицо, улыбающееся с портрета.

— Это не я, это — матушка, когда она еще была герцогиней Молибра, а мужчина — мой отец, кузен испанского короля герцог Молибра. Это грустный рассказ, но если хотите, я вам расскажу.

Лицо Кассандры стало совсем печальным, и Лиза, протянув руку, коснулась плеча девушки, утешая. Она тут же почувствовала поток холодного пламени, побежавшего по ее ладони, и отдернула руку.

— Привыкайте, между «такими же» всегда пробегает огонь нашей силы, — заметила Кассандра, потом немного помолчала и начала свой рассказ.

— Моя бабушка, которую тоже звали Кассандрой, родилась в пещерах Сакрамонте — цыганском районе Гранады. Мы с матушкой очень похожи на нее в молодости, да и голос у бабушки был такой же, но не поставленный, а песни, которые она пела, исполняют только в Испании. Так получилось, что ее увидел на празднике, где она танцевала и пела, молодой граф. Он влюбился в красивую цыганку с первого взгляда и начал преследовать девушку. Но тогда все решалось просто. Он пришел в пещеру, где жили родители Кассандры, и предложил им за дочь много золота. Это и сейчас не редкость в цыганских семьях, а тогда и подавно, так что девушку ему продали. Граф забрал красавицу в свой замок, где счастливо прожил с ней три года. Когда он узнал, что любимая беременна, то в тайне от родных женился на ней. В положенный срок родилась моя матушка, унаследовавшая от своего отца только белоснежную кожу, а все остальное взявшая от Кассандры. Граф назвал дочку Каэтаной, в честь своей матери, в надежде, что его родные когда-нибудь примут ее. Но два года спустя началась война, дед был вынужден вернуться в полк, который возглавлял до женитьбы на бабушке, а через месяц погиб. Наследники, во главе с гордой герцогиней — матерью погибшего молодого человека, презрительно посмотрели на одетую в черное платье цыганку с маленькой девочкой на руках. Они не сочли нужным даже поговорить с ней и выгнали за ворота замка.

Кассандра замолчала, тяжело вздохнув, потом посмотрела на замершую Лизу и продолжила:

— Бабушка вернулась к своему народу и вырастила мою мать в той же пещере в Сакрамонте, в которой родилась сама. А потом история повторилась. Матушка, уже тогда обладавшая удивительным голосом, с детских лет пела в монастыре святой Каталины. Католическая церковь запрещает женщинам петь в храмах, и добрые монахини, любившие девочку, разрешали ей петь хоралы в монастырском саду, а сами приходили ее слушать и были самыми первыми зрителями будущей оперной звезды. Девушке было шестнадцать лет, когда ее пение услышал герцог, недавно похоронивший жену в фамильном склепе на монастырском кладбище. Он решил, что поет ангел, прилетевший облегчить его боль, и начал молиться об упокоении своей супруги, и на душе герцога стало легче. Он начал приходить в монастырь, где пела матушка, и слушать ее, а потом увидел девушку, идущую из сада в сопровождении монахинь. Так же, как и мой дед, отец влюбился с первого взгляда. Он тоже пришел в пещеру, предлагая золото в обмен на мою мать, но бабушка отказалась с ним даже разговаривать. Тогда он начал преследовать матушку, устраивая с ней неожиданные встречи, засыпая признаниями и подарками, и, наконец, покорил сердце юной девушки. Она сама убежала с настойчивым поклонником.

Кассандра задумалась, взвешивая, стоит ли продолжать, раскрывая секреты своих родителей, потом вгляделась в лицо собеседницы и, увидев в ее глазах неподдельный интерес и сочувствие, стала рассказывать дальше.

— Герцог был вдовцом, у него уже был наследник, прекрасный молодой человек — продолжатель рода, и он посчитал, что теперь свободен от обязательств перед титулом и может поступить так, как велит ему сердце. Он женился на своей избраннице, и они жили счастливо почти год. В Гранаду даже приехал познакомиться с молодой мачехой наследник герцога. Семья воссоединилась, и все были рады. А потом в замке появился дон Альваро, племянник хозяина, он, как доверенное лицо, управлял огромным состоянием дяди и, прожив в замке меньше недели, хитрый молодой человек убедил герцога в том, что у его молодой жены преступная связь с его сыном. Двойное предательство убило любовь герцога, он приказал сыну убираться из дома, а жену запер в ее комнате. Когда же Каэтана, надеясь смягчить ненависть непримиримого мужа, через месяц сообщила ему, что беременна, герцог потребовал, чтобы она избавилась от ребенка. Юная женщина отказалась выполнить такое чудовищное требование, а ночью, связав простыни и спустившись по ним из окна, сбежала. Она вернулась к матери, и в ту же ночь цыгане переправили обеих женщин на корабль, идущий в Италию. Там мама училась пению, а бабушка стала самой знаменитой гадалкой Неаполя. Когда я родилась, мама назвала меня в честь бабушки и отдала ей на воспитание, сама же она уже начала выступать в театрах Италии и тяжело пробивалась к успеху, а за признание ей пришлось долго бороться. Матушка взяла себе героический псевдоним Юдифь, переделав его на итальянский манер, и я знаю, что она всю жизнь мечтает отомстить обоим: моему отцу и его племяннику.

Кассандра закончила рассказ и, посмотрев в полные сочувствия глаза Лизы, улыбнулась.

— Не все так плохо, — заметила она, — мы с матушкой — семья, и любим друг друга. А в медальоне находятся доказательства моих прав. За портретом спрятаны свидетельство о венчании родителей и моя метрика. Матушка боится, что дон Альваро, не постеснявшийся тогда устранить ее со своей дороги к богатству, узнает о том, что я существую, и станет охотиться за мной, поэтому я всегда должна быть готова к бегству. Она взяла с меня клятву, что эти бумаги и портрет родителей всегда будут находиться в медальоне, а я буду его постоянно носить.

— Вы правы, история очень печальная. Я понимаю ваше горе, ведь сама рано потеряла родителей, а потом и бабушку, которая растила меня и сестер после их смерти. Я до сих пор тоскую по ним. Но вы — счастливица, ведь у вас есть мама, — сказала Лиза, улыбаясь собеседнице. — Но позвольте у вас спросить — вы говорите, что у вашей бабушки были такие же способности. Они у нее не пропали, когда она стала женой своего графа?

— Бабушка говорила, что до замужества могла еще беседовать с духами, а после того, как она стала женщиной, этот ее дар пропал. Но она читала мысли людей и предсказывала им судьбу до самой своей смерти, — вспомнила Кассандра.

Девушек от разговора отвлекли звук закрываемой крышки фортепьяно и голоса Джона и Генриетты, благодарящих свою наставницу за урок.

— Как жаль, что они уже закончили, мы не успели с вами поговорить, — расстроилась Кассандра, но тут же предложила: — Приходите к нам завтра в это же время. Матушка будет заниматься с вашими друзьями, а мы приятно проведем часок-другой.

Лиза с благодарностью согласилась, она тоже хотела снова увидеть Кассандру и задать ей массу вопросов. А сейчас княжна попрощалась с синьорой Джудиттой и вместе с Джоном и Генриеттой поехала на Аппер-Брук-стрит.


Молодые люди вернулись в дом Черкасских к обеду. Сегодня Долли с Чарльзом собирались на бал, но обещали прийти пообедать с семьей, поэтому графиня Апраксина распорядилась накрыть на стол на полчаса раньше. Когда Лиза, быстро переодевшись, вошла в гостиную, где собрались родные и друзья, первым, кого она увидела, оказался приехавший из Парижа поверенный семьи Штерн.

— Здравствуйте, Иван Иванович, — поздоровалась княжна, подав мужчине руку.

— Рад вас видеть, Елизавета Николаевна, — улыбнулся Штерн, — вы все хорошеете.

Пальцы Штерна легко сжали ладонь Лизы, и пока он нес ее руку к губам, этого мгновения хватило, чтобы девушка поняла, что поверенный очень несчастен. Иван Иванович был влюблен в Луизу де Гримон, но боялся признаться ей в своих чувствах, он проклинал свою нерешительность и то, что не сделал предложения до того, как Луиза получила письмо из канцелярии нового короля Франции о восстановлении титула и передаче имущества их семьи. Теперь Штерн уже не был ровней тетушке новой герцогини де Гримон, а открыть свое сердце — и получить отказ для гордого мужчины было невыносимо.

«Вот еще одно сердце, страдающее от неразделенной любви, — сочувственно подумала княжна, — но ведь его беде можно помочь, нужно только изменить его точку зрения на эту проблему».

Она взяла поверенного под руку и повела к столику с напитками.

— Иван Иванович, налейте мне, пожалуйста, немного красного вина, — попросила она, — и расскажите о Париже.

— Париж всегда хорош — что при Наполеоне, что при Бурбонах, это самый романтический город Европы, но и торговать там умеют. Правда, на этот раз в Париже меня удивили две женщины. Аристократки, богатые, красивые и молодые, разыскали меня, чтобы договориться об исключительных правах на покупку платьев мастерской мадемуазель Луизы. Честно говоря, я такого не ожидал, хотя должен был уже привыкнуть к коммерческой деятельности дам.

— Вы просто еще не успели сменить свою привычную точку зрения на вещи, а жизнь уже ушла далеко вперед. Вот посмотрите на Генриетту — как она учится сейчас оперному пению у сеньоры Молибрани, я уверена, что она, несмотря ни на какие титулы и предрассудки общества, обязательно будет петь на сцене. А ее тетушка! Луиза не только талантливый художник и непревзойденная модистка, но она обладает и замечательным коммерческим талантом. Создать на пустом месте процветающее предприятие, дать работу многим отчаявшимся женщинам, это — большое достижение. Я уверена, что как бы ни сложилась теперь ее судьба, она всегда останется коммерсантом.

— Боже мой! Сестры Черкасские не перестают меня удивлять. Откуда в столь юной головке мысли зрелого философа? — восхищенно спросил Штерн, и Лиза заметила в его глазах ярко вспыхнувший огонек прозрения.

Их беседу прервало появление в гостиной сияющей Долли и герцога Гленорга. Тетушка Апраксина поднялась им навстречу и, поздоровавшись с вошедшими, пригласила всех в столовую. Штерн предложил Лизе руку, чтобы проводить ее к столу, но она мягко отказалась, сославшись на то, что хочет сказать несколько слов сестре. Поверенный поклонился княжне и стремительным шагом направился к Луизе де Гримон, сидевшей на диванчике около камина. Увидев, как просияло лицо женщины при приближении Штерна, Лиза мысленно пожелала ему удачи, а сама подошла к сестре и зятю.

Еще месяц назад Долли, убедившись, что опрометчивый поступок Лизы не имел последствий и сестра не беременна, совершенно успокоилась и, погрузившись в свою собственную семейную жизнь, полностью отдалась упоительному чувству своей взаимной любви. Она расцвела, глаза ее теперь постоянно сияли, улыбка не сходила с прекрасного лица, и атмосфера счастья вокруг молодой герцогини была практически осязаемой.

— Отчего ты так сияешь? — тихо спросила сестру Лиза. — Есть особенная причина, или просто жизнь хороша?

— Жизнь, конечно, хороша, но особенная причина тоже есть: мы уезжаем в Гленорг-Холл, и мне не придется больше вести светскую жизнь. Ведь сейчас, когда Катя, Долли Ливен и великая княгиня Екатерина Павловна уехали, мне так одиноко в английских гостиных. Теперь мы с Чарльзом вернемся туда, где были счастливы, я снова буду свободна, и у нас будет второй медовый месяц.

Долли уезжала! Любимая сестра покидала ее, даже не задумываясь о том, что оставляет Лизу в Лондоне! Но, посмотрев в сияющее лицо молодой герцогини, девушка даже не смогла обидеться на нее. Долли любила и была любима, сейчас все должны были отступить и дать молодой женщине возможность насладиться своим счастьем. Лиза улыбнулась сестре и искренне порадовалась за нее.

За столом княжна села рядом с Долли и оказалась напротив Луизы же Гримон и Штерна. Долли радостно рассказывала ей о планах устройства в поместье конезавода, а Лиза, согласно кивая в нужных местах, наблюдала за Штерном. Он был так возбужден, что она слышала его мысли. Трепещущая надежда появилась в его душе и, окрыленный, он впервые в жизни ухаживал за женщиной. Шутки, остроумные замечания, веселые рассказы сыпались из его уст, как из рога изобилия. Луиза, которой передалось его волнение, весело смеялась и казалась совсем молодой и очень красивой. Вдруг княжна поняла, что слышит и мысли Луизы. В душе той тоже ожила надежда, женщина вдруг поверила, что она может быть для кого-то желанной, и это открытие потрясло ее. Благодарность к Штерну сейчас переполняла душу Луизы.

«Ну вот, теперь и до настоящего чувства недалеко, — радостно подумала княжна, — если у Штерна хватит мужества признаться, все будет хорошо».

— Лиза, ты меня слушаешь? — прорвался сквозь заслон ее мыслей обиженный голос сестры.

— Конечно, дорогая, просто я ничего не понимаю в лошадях, поэтому твой вопрос для меня затруднителен, — дипломатично ответила девушка, надеясь, что Долли спрашивала ее о чем-то, относящемся к началу разговора, который она помнила, и не меняла тему, пока она отвлеклась.

Ей повезло. Долли разъяснила свой вопрос, и он касался беговых качеств ее любимого коня Крылатого, и сама же за Лизу ответила на него. Герцог, сидевший с другой стороны от жены, заступился за свояченицу и других родных, не разбирающихся в лошадях, предложив Долли сменить тему разговора. Он попросил слова и объявил, что они с герцогиней завтра уезжают в Гленорг-Холл. Пригласив всех присутствующих приезжать к ним в гости, он поднял тост за здоровье хозяев дома, а потом напомнил, что им пора отправляться на бал, и откланялся, уводя с собой жену.

— Мы с Генриеттой тоже должны скоро ехать, — сообщила Луиза, — Иван Иванович привез из конторы «Северной звезды» письмо от Кати. Она пишет, что ждет нас в Вене, а уже оттуда мы поедем в Париж. Я думаю, что мы отправимся в начале следующей недели.

— Господи, я же только начала брать уроки у самой Молибрани, — расстроенно сказала Генриетта де Гримон, — другого такого шанса у меня не будет.

— Девочка моя, это — наш долг перед памятью твоего отца, — тихо возразила ее тетя, — я тоже счастлива здесь, а мое дело — подарок судьбы после всех наших испытаний, но я обещала своему брату вырастить тебя, и теперь я должна вернуть тебе славное имя твоего отца и его наследство.

— Я могу проводить вас до Вены, — предложил Штерн, — я обещал французским дамам, которые хотят продавать ваши платья в Париже, что организую им встречу с акционерами вашей фирмы именно в Вене. Княгиня Черкасская и графиня Ливен уже там, не хватает только вас. Коммерция не должна стоять на месте, так что собирайтесь.

— Спасибо, это будет очень кстати, — обрадовалась Луиза и тепло улыбнулась поверенному, — я соберусь за три дня, и Генриетта сможет взять еще пару своих уроков.

Она примирительно посмотрела на девушку, сидевшую опустив голову, и добавила:

— Зато ты увидишь оперные театры всех столиц Европы, и как только мы уладим дела с твоим наследством, сразу же вернемся в Лондон, ведь я тоже не могу надолго оставить мастерскую.

Генриетта подняла на тетку глаза и улыбнулась.

— Хорошо, но давай все сделаем поскорее, чтобы сеньора Молибрани не уехала из Лондона.

Лиза с облегчением вздохнула, ей так хотелось, чтобы у Штерна и Луизы все сложилось, но и Генриетту, бредившую пением, она теперь тоже понимала. Посмотрев в лица друзей, она почувствовала, что все будет хорошо и, произнеся про себя тост с пожеланием им любви и счастья, выпила свой бокал и успокоилась.

Теплая атмосфера семейного застолья, родные лица за столом, нежный свет свечей, отражающийся в зеркалах, теплый комочек любви, греющий ее сердце, сделали девушку по-настоящему счастливой. Это пронзительно-радостное чувство было таким ярким, что она даже испугалась. Казалось, это счастливое время так прекрасно, что не может остаться надолго, а должно исчезнуть, и вместо него придет время горя и потерь. Лиза испугалась своих мыслей и постаралась отогнать их. Но нота тревоги, поселившейся в душе, не умолкала, а заставляла все время думать и искать, откуда исходит опасность.


Долли с мужем уехали на следующий день, а Луиза с Генриеттой, как и собирались, отбыли три дня спустя после последнего семейного обеда в доме Черкасских. Лорд Джон не поехал с братом, тихо сказав Лизе на ухо, что сейчас молодоженов нужно оставить одних. Он собирался в Гленорг-Холл на Рождество, а пока каждый день занимался с сеньорой Джудиттой. Лиза ездила вместе с ним в дом примадонны, где ее с нетерпением ждала Кассандра.

Девушки так подружились, что уже не могли обойтись друг без друга ни дня. Если сеньора Молибрани была занята и не могла заниматься с Джоном, Кассандра приезжала на Аппер-Брук-стрит в гости к Лизе. В доме Черкасских все привыкли к девушке и уже считали ее своей. Но почти с таким же нетерпением, как Лиза, в доме Черкасских ждала Кассандру Даша Морозова.

Приехав первый раз в гости к Лизе, Кассандра знакомилась с родными и домочадцами подруги, и когда дошла очередь до Даши, она взяла руку девушки, потом посмотрела ей в глаза и сказала:

— Мисс Даша, вам нужна помощь, и я смогу вам помочь, ночные кошмары больше не будут мучить вас, и плохие воспоминания уйдут.

Даша покраснела, беспомощно оглянулась на Лизу и пролепетала:

— Вам Лиза сказала? — она побоялась продолжить, ведь выговорить слова «насильники и извращенцы» было выше ее сил.

— Нет, Лиза ничего мне не говорила, — возразила Кассандра, отвечая на незаданную часть вопроса, — но я чувствую, что вы попали в руки преступников. Это — один очень жестокий мужчина и две женщины: одна — тупая и развратная служанка, а вторая — госпожа, она не только жестока и безумна, она — убийца. Вы не пострадали физически, спасшись из их рук, но ваш дух сломлен. Я могу помочь вам все забыть и начать жизнь с чистого листа.

Она обняла заплакавшую Дашу и тут же попросила девушку проводить себя в ее комнату. Заинтригованная Лиза пошла вместе с ними. Кассандра сказала, что ей нужно маленькое зеркало и красная ткань. Даша тут же нашла ей маленькое квадратное зеркало в серебряной оправе, а в гардеробной висела алая шелковая нижняя юбка, от которой Лиза отрезала большой кусок. Кассандра посадила Дашу в кресло и, сняв с шеи свой медальон, стала монотонно покачивать его перед глазами девушки.

Она начала медленно считать и, дойдя до трех, тихим, ровным голосом приказала Даше закрыть глаза. Досчитав до шести, сказала, что девушка на счет десять уснет, но во сне будет слышать приказы Кассандры. Наконец, она досчитала до десяти и, услышав глубокое, спокойное дыхание Даши, княжна поняла, что та спит.

Кассандра взяла зеркало и, трижды обведя им вокруг лица спящей девушки, сказала:

— Матушка, Царица Небесная, как это зеркало больше не увидит лица рабы Божьей Дарьи, так страшные воспоминания уйдут из ее головы, а страхи покинут ее душу. Во имя Отца, Сына и Святого Духа. Аминь. Аминь. Аминь.

Она быстро завернула зеркало в красную тряпку и, повернувшись к Лизе, сказала:

— Пойдем в сад, закопаем зеркало в землю. Это можем сделать только мы с тобой, если сделают обычные люди, нужного эффекта не будет.

Они спустились вниз. Лиза взяла в каморке садовника лопату и повела подругу в дальний конец сада, где по каменной стене, красиво переплетаясь, змеились побеги плюща с последними покрасневшими осенними листьями. Лиза выкопала неглубокую яму, а Кассандра положила в нее зеркало, завернутое в красный шелк. Засыпав все землей, девушки присыпали чуть заметную ямку опавшими листьями. Теперь никто, даже они сами, отойдя на несколько шагов, не смогли бы найти место с закопанным зеркалом.

— Ну, вот и все, пойдем будить Дашу, — сказала Кассандра.

Они вернули лопату на место и пошли в дом. Лиза, боровшаяся с любопытством с самого начала сеанса, не выдержала и спросила подругу:

— Откуда ты знаешь эти заклинания?

— Это не заклинания, а заговоры, фактически, молитвы на здоровье и отвод беды. Это — древнейшие знания цыганского народа, передававшиеся от женщины женщине в нашем роду. А я получила их вместе с силой бабушки, в момент ее смерти.

Кассандра чуть заметно нахмурилась, и Лиза поняла, что той не хочется об этом говорить.

«Наверное, тяжело вспоминать о потере любимого человека, — догадалась она и тут же решила: — Спрошу Кассандру о своей тревоге».

Они молча шли по саду, а княжна не могла найти слов. Наконец, она собралась с мыслями и задала свой вопрос:

— Кассандра, у тебя не бывает такого чувства, что ты испытала огромное счастье, но знаешь, что его время уже ушло, а теперь надвигается что-то плохое, как будто ты знаешь, что случится несчастье.

Кассандра побледнела и схватила ее за руку.

— Когда ты это почувствовала?

— Несколько дней назад. Я пыталась отогнать эти мысли, боясь самой себя сглазить, но мне все время кажется, что я как будто вижу близких в последний раз, не могу насмотреться на родные лица, на этот дом и сад, хотя нет никаких причин для этого.

Кассандра молчала, не отвечая, наконец, она посмотрела на подругу и тихо сказала:

— Лиза, нас предчувствия никогда не обманывают. Если это чувство не уйдет, ты должна готовиться к тому, что исполнится то, чего ты так боишься. У меня один рецепт от предчувствий: постараться гнать тяжелые мысли, но если они возвращаются, я начинаю готовиться к беде. Давай сейчас отгоним плохие мысли и тоску и займемся Дашей.

Они как раз подошли к двери Дашиной спальни. Лиза толкнула белую створку, и девушки вошли. Даша по-прежнему спала, сидя в кресле. Кассандра подошла к девушке и тем же ровным голосом, как в начале сеанса, сказала:

— Сейчас я начну считать до десяти, на счет «десять» ты проснешься и не будешь помнить ничего плохого из своего прошлого. Врагов больше нет, зла больше нет, ты спокойна и счастлива.

Она начала считать, и на счет «десять» Даша открыла глаза. Она непонимающе посмотрела на Лизу, потом на Кассандру и спросила:

— Что со мной?

— Дашенька, ты была больна, моя подруга Кассандра знает заговоры от болезней, и она взялась помочь тебе, теперь сеанс окончен и все будет хорошо, — объяснила Лиза.

— А какая болезнь у меня была? — удивилась Даша, — я чувствую себя совершенно здоровой.

— Тебя мучили ночные кошмары, — вступила в разговор Кассандра, — теперь их не будет.

Она оказалась права. Даша больше не видела ночных кошмаров, а когда Лиза осторожно назвала в ее присутствии фамилию Островского, девушка наивно спросила княжну: «Кто это такой?»

Даша больше не помнила того, что случилось с ней дома, но неосознанно обожала Кассандру, постоянно ждала ее визитов и скучала, когда девушка подолгу не приезжала. Обрадованная Лиза рассказала о сеансе гипноза тетушке и написала Долли. Графиня Апраксина так обрадовалась, что прослезилась и поставила в русской церкви свечи за здоровье всех девушек. А Долли прислала Лизе восторженное письмо, прося передать свою благодарность Кассандре. В конце письма герцогиня намекнула, что, возможно, и у нее скоро будет приятная новость, которая обрадует обе семьи.

— Долли ждет ребенка, — обрадовалась Лиза, и ее тоску как рукой сняло.

В этот мир скоро придет новая жизнь и принесет с собой счастье. Следовало гнать тоску, тяжелые мысли, и радостно смотреть вперед.


В канун Рождества лорд Джон уехал в Гленорг-Холл встречать праздник в родном доме. Теперь на Аппер-Брук-стрит готовили совсем маленький праздничный ужин, ведь все члены семьи разъехались кто куда, и сегодня за столом должны были собраться только тетушка, Лиза и Даша. В полдень из порта приехал капитан Браун и привез Черкасским письмо от князя Алексея, а сам попросил у графини разрешения погулять по саду с Дашей Морозовой. Взглянув на порозовевшее довольное личико Даши, Лиза поняла, что та счастлива. Евдокия Михайловна разрешила и, когда капитан вышел, предложив Даше руку, нетерпеливо повернулась к Лизе, подавая ей письмо:

— Прочти, дорогая, что пишет Алекс. Я что-то очень волнуюсь сегодня.

Лиза вскрыла конверт и начала читать письмо вслух. Алексей писал:

«Дорогие тетушка и девочки!

Спешу вам сообщить самую счастливую новость: наша Элен нашлась! Она сама приехала к нам в Вену вместе с маленькой дочкой Мари. Все, что я вам говорил раньше, подтвердилось. Элен стала маркизой де Сент-Этьен.

По странной прихоти судьбы ее муж умер у меня на руках. Тогда, в бою под селом Красным я и мой друг граф Александр Василевский преследовали человека в шинели Наполеона, думая, что это сам император, но это оказался двойник, сбивавший нашу армию со следа. Это и был маркиз Арман де Сент-Этьен, но я не мог предположить, что он за несколько часов до этого боя женился на моей сестре.

Но у судьбы был в запасе еще один сюрприз. Через день после приезда в Вену нашей сестры, сюда из посольства в Лондоне переслали письмо для меня. В нем мой друг граф Василевский, бывший со мной в том бою, просил руки Элен. Я поговорил с сестрой, она отказалась второй раз входить замуж, но мне кажется, что наша девочка была бы счастлива с Александром. Он очень хороший человек, и, судя по его письму, всей душой любит Элен. Я предложил сестре самой сообщить свое решение графу Василевскому и отправил ее в Санкт-Петербург вместе с Иваном Ивановичем, который как раз ехал туда по делам.

Давайте все вместе молить Бога, чтобы Элен приняла то решение, которое принесет ей счастье, ведь я отдал ее судьбу в ее собственные руки.

До свидания. Целую вас и передаю поцелуй от Кати. Ваш Алексей».

Лиза подняла глаза на графиню и увидела, что по щекам старой женщины текут слезы. Она тоже заплакала, потом засмеялась и обняла тетушку.

— Боже, какое счастье! Элен жива, у нее родилась дочка, а теперь хороший, любящий человек сделал ей предложение!

Она расцеловала графиню, вытиравшую слезы, и предложила:

— Напишите Долли, а я поеду к Кассандре и расскажу ей наши новости.

— Но, дорогая, Джон уехал, тебя некому сопровождать, — нерешительно возразила Евдокия Михайловна.

— Тетушка, в доме сеньоры Молибрани сейчас живут одни женщины, дорога знакомая, я поеду в нашей карете, мне некого бояться, и все приличия будут соблюдены.

— Ну, хорошо, — сдалась графиня, — поезжай, только не опаздывай на ужин.

Она пошла к себе, писать письмо Долли, а Лиза поднялась в свою спальню, собираясь к подруге.


На улице было уже по-зимнему холодно. Княжна надела бархатное платье цвета темного шоколада, такую же шляпку и закуталась в черную соболью ротонду — подарок от Долли, переданный на днях герцогом, приезжавшим в Лондон на заседание Палаты Лордов.

Княжна давно обдумывала, что же подарить Кассандре на Рождество, и решила, что образ Святой Елизаветы, который написал в Москве брат Киприан, будет самым лучшим подарком девушке. Но после получения письма брата Лиза была так счастлива, что ей хотелось одарить весь мир, ведь ее дорогая Елена нашлась. Она посмотрела на свой палец, где переливалось всеми оттенками синего кольцо с сапфиром, так напоминающим глаза ее сестры, и суеверно решила, что если его будет носить Кассандра — носительница доброй силы, то с Еленой все будет хорошо. Девушка сняла кольцо, положила его в шелковый ридикюль вместе с миниатюрой и поехала к подруге.

Сегодня спектакля в Ковент-Гарден не было. В доме сеньоры Джудитты готовили праздничный ужин и украшали зал ветками омелы, а в камине уже горело огромное рождественское полено. Услышав шум подъезжающего экипажа, Кассандра радостно выбежала навстречу подруге.

— Дорогая, как я рада, что ты приехала, пойдем, мама сейчас будет петь рождественские песни.

В большой гостиной собрались все слуги дома. За фортепиано сидела хозяйка. Удивительно моложавая в светлом голубом платье и роскошном ожерелье из нескольких нитей крупного жемчуга, скрепленных аграфом с большим ярким сапфиром, она улыбнулась девушкам и поманила их к себе. Кассандра взяла Лизу за руку и повела за собой к фортепиано.

— Дорогая, сегодня мы поем вместе, — обратилась примадонна к дочери, — сегодня — святой день, поют все.

Она заиграла рождественские гимны, а потом запела. Волшебный низкий голос великой певицы заполнил комнату, как всегда производя ошеломляющее впечатление на людей. Лиза краем глаза заметила, как замерли слуги, попав под очарование пения хозяйки, когда к контральто матери присоединилось глубокое бархатное меццо-сопрано. Это запела Кассандра. Два волшебных голоса то сливались, усиливая друг друга, то разлетались, оттеняя красоту каждого. А Лиза ясно поняла, что никогда ничего подобного она в своей жизни больше не услышит. Такое чудо можно услышать только один раз в жизни. На глаза ее навернулись слезы. Она плакала и слышала, как за ее спиной плачут слуги.

Наконец, Кассандра взяла серебристые ноты верхней октавы, а примадонна — последний аккорд, и музыка смолкла. Несколько мгновений тишины показались Лизе вечностью, а когда раздались аплодисменты, она как будто вернулась на землю, поняв, что это выражают свой восторг простые люди, стоящие за ее спиной.

— Спасибо вам, — просто сказала сеньора Молибрани, — счастья вам в этот святой день, здоровья и удачи.

Он поднялась и начала раздавать подарки, лежащие в большой корзине на столике у фортепиано.

— Пойдем в сад, — предложила Кассандра, — ты еще не сняла ротонду, а я накину теплую шаль.

Она закуталась в огромную кашемировую шаль, и девушки пошли в сад. Морозец, прихвативший лужи тонким ледком, к вечеру отступил, и сейчас было свежо, но не холодно.

— Как же ты хорошо поешь, — восхитилась Лиза, — а вдвоем с матушкой вы поете просто божественно. Я даже не представляла, что такое может быть.

— Спасибо, — обрадовалась Кассандра. — Это — мой самый любимый подарок на Рождество, когда я пою вместе с мамой песни надежды и любви.

— У меня тоже есть для тебя подарок, — вспомнила Лиза, — это — образ, написанный в Москве одним святым художником-монахом.

Она открыла ридикюль и протянула подруге миниатюру.

— Наверное, это — Святая Елизавета? — спросила Кассандра.

— Да, ты правильно поняла, — подтвердила Лиза.

— Что же тут понимать, если она похожа на тебя. Наверное, монах и писал ее с тебя?

— Да что ты! Не может быть, — не поверила Лиза, — никогда не замечала ничего подобного.

Она взяла миниатюру и всмотрелась в лик Святой Елизаветы. Действительно, тонкие черты и совсем светлые волосы напоминали Лизу, а золотисто-карие, янтарного оттенка глаза делали сходство еще сильнее.

— От этого сходства Святая Елизавета стала только лучше, — мягко улыбнулась Кассандра и забрала миниатюру из рук княжны.

— Ты знаешь, сегодня брат прислал нам письмо, где сообщил, что моя пропавшая старшая сестра, наконец, нашлась. Я так счастлива, и почему-то подумала, что ты такая сильная и добрая, и если ты будешь носить сапфир, который одного цвета с глазами Елены, то у нее все будет хорошо. Прошу тебя, прими это кольцо от нашей семьи.

Она протянула кольцо Кассандре, с надеждой ожидая ее решения.

— Хорошо, — улыбнулась ее подруга, — я возьму кольцо, но с условием, что ты будешь носить мое. Тогда твоя сила поможет моей семье.

Она сняла с пальца кольцо с большим овальным бриллиантом и надела его на руку Лизы, а та надела на руку Кассандры свое кольцо с ярко-синим сапфиром. Оба кольца оказались впору. Потом Кассандра поцеловала подаренный образ и сказала:

— Теперь Святая Елизавета будет оберегать души нашей семьи. Но если мы сейчас не вернемся в дом, я простужусь, и ты больше никогда не услышишь моего пения.

Девушка пошла вперед и потянула на себя ручку балконной двери, ведущей в гостиную. Лиза пошла за ней, но ее ботинок попал в выбоину на мощеной камнем дорожке, и у нее подвернулась нога. Княжна упала на одно колено, больно ушибив ладони, когда услышала душераздирающий крик подруги. Кассандра кричала слова на незнакомом языке. На том же языке что-то сказал мужской голос, и в то же мгновение прозвучал выстрел. Лиза поднялась на ноги и бросилась к дому. Пока княжна, прихрамывая, бежала к открытой двери, за стеклом поднялись языки пламени.

«Боже мой, Кассандра! И сеньора Джудитта должна ждать нас в гостиной, — в ужасе подумала она. — Кто стрелял? И что же случилось?»

Княжна влетела в открытую дверь, и ужасная картина заставила ее замереть на месте. Около фортепиано на полу лежала примадонна. В груди ее торчал нож. Глаза женщины были открыты, но было ясно, что она мертва. Ее дочь лежала почти около выхода в сад, на ее груди, прямо напротив сердца расползалось огромное ярко-алое пятно. Лиза бросилась к девушке и, встав на колени, наклонилась к лицу подруги, надеясь услышать дыхание. Ее сердце забилось быстрее, когда она услышала хрип подруги. Кассандра была ранена, но она была жива.

— Дорогая, пожалуйста, очнись! — взмолилась княжна, — я сейчас перевяжу тебя, нужно остановить кровь.

В отчаянии, Лиза отвернула подол, сильным рывком оторвала оборку нижней юбки и попыталась этой тканью зажать рану подруги. Кассандра пошевелилась, мучительно застонала, но открыла глаза.

— Уже поздно, — тихо сказала она, — дай мне руку и пообещай, что выполнишь мою последнюю просьбу.

Лиза наклонилась над девушкой и схватила ее за руку, по щекам княжны текли слезы, но она их не замечала. Она близко наклонилась к лицу подруги, ловя ее слова. Кассандра прикрыла глаза, собираясь с силами, и прошептала:

— Нас убили не случайно. Один из бандитов, увидев меня, крикнул по-испански: «Вот и вторая». Когда они поджигали факелами шторы, думая, что я уже мертва, то обсуждали, что теперь им за нас заплатят три тысячи золотых. Прошу тебя, возьми мой медальон, поезжай в Гранаду к герцогу Молибра и передай ему эти слова. И еще скажи, что я его простила и за себя, и за мать. А теперь дай мне образ и держи мою руку крепче.

Лиза подобрала образ, который Кассандра, падая, уронила, положила его на грудь девушки и, крепко взяв подругу за руку, начала молиться. Ее не покидала надежда, что Бог не заберет Кассандру, а оставит ей жизнь. Но та последним движением сжала руку Лизы, и поток огня потек через пальцы княжны. Это было мучительно больно, но поняв, что это душа подруги, покидая ее земное тело, передает ей свою силу, Лиза крепко сжимала пальцы Кассандры. Княжна дрожала всем телом, ей казалось, что сердце сейчас разорвется от невыносимого напряжения, но она не разжала руки. Внезапно боль отступила, и сердце Лизы перестало колотиться как заведенное. Холод сковал ее тело. Княжна подняла глаза, посмотрев на лицо подруги, и поняла, что все кончено.

Только сейчас она вспомнила, что кругом полыхает огонь. Если она собиралась выполнить последнюю волю Кассандры, нужно было выбраться из огня. Лиза перекрестила закрытые глаза девушки, сняла с ее шеи тяжелый медальон и поправила на груди подруги маленький образ Святой Елизаветы. Она поцеловала еще теплый лоб Кассандры и поднялась на ноги.

Кругом полыхал огонь, дверь, ведущая внутрь дома, уже занялась огнем, но еще можно было проскочить в открытую в сад балконную дверь. Надеясь спасти лицо от пламени, Лиза накинула на голову ротонду и направилась к узкому проходу между горящими занавесками. Она уже почти проскочила между столбами пламени, когда тяжелый мраморный карниз, который уже не держали оплавившиеся медные штанги, рухнул ей на затылок. Ротонда смягчила удар, и карниз соскользнул по черному меху на пол. Лиза даже смогла сделать еще один шаг и вывалилась наружу, на дорожку сада. Но на второй шаг сил у нее уже не хватило. Княжна рухнула лицом на мокрую пожухлую траву зимнего газона и потеряла сознание.

Глава 6

Особняк сеньоры Молибрани горел как факел. С треском вылетали стекла, рушились перекрытия, и хотя крыша пока уцелела, ни у кого из зевак, выстроившихся вдоль противоположной стороны улицы, не было сомнений, что скоро и она рухнет, окончательно погребя то, что еще несколько часов назад было богатым и уютным домом первой певицы Европы.

Слуги примадонны в наспех накинутой верхней одежде и с непокрытыми головами жалкой группкой собрались около ворот, беспомощно глядя на стену огня, пылающего за лопнувшими окнами. В соседних домах хозяева, опасаясь за свое имущество, тревожно ожидали финала трагедии.

— Я говорила, что соседство с певицей принесет нам беду, а ты мне не верил, — истерически кричала своему мужу баронесса Рочклиф, — что будет, если ветер подует в сторону нашего дома?

Женщина стояла перед окном, заламывая руки. Горящий дом соседей являл собой ужасное зрелище, и в воображении бедной баронессы уже вставали кошмарные картины горящих ковра и штор в ее собственной гостиной.

— Да, ты права, становится опасно, — согласился с ней муж, подойдя к соседнему окну. За двадцать лет крепкого английского брака он хорошо усвоил, что подходить к жене, находящейся в нервном состоянии, опасно. — Но слуги уже час поливают крышу и стены нашего дома водой из пруда — даже если в нашу сторону полетят головешки, загореться может только крыша. Но на самом деле следовало бы начать заливать и сам пожар.

— Я не собираюсь посылать своих слуг, чтобы спасать имущество иностранки, — пренебрежительно фыркнула баронесса.

— Дорогая, я, как всегда, полностью с тобой согласен, — привычно сообщил ей муж, — я хотел спасать наше имущество, но если ты возражаешь…

— Ты хочешь сказать, что я против того, чтобы защитить наше имущество? — изумилась баронесса. — За кого ты меня принимаешь? Немедленно распорядись, чтобы слуги начали заливать пожар, и раздай ведра всем этим бездельникам, торчащим перед домом своей хозяйки. Пусть поработают.

Барон тут же поднялся и отправился отдавать приказания. Ему соседка нравилась, а когда он летом через открытые окна слышал ее пение, особенно на два голоса с дочерью, барону казалось, что его душа уже переселилась в рай. Если можно было хоть что-то сделать для примадонны и ее красавицы-дочери, он был готов попытаться. Объединенными усилиями слуги обоих домой и желающие из толпы начали ведрами таскать воду из пруда Рочклифов, успешно сбивая пламя через окна. На небесах, видимо, оценили благородный жест барона, потому что оттуда тоже пришла помощь: из черных грозовых туч хлынул холодный дождь, перемешанный со снегом. Окончательно залив первый этаж, добровольные спасатели поднялись на второй, и воду передавали уже не по цепочке, как раньше, а поднимали на веревках. Количество людей с ведрами все увеличивалось за счет слуг с соседних улиц, и менее чем через час пожар был окончательно потушен.

Барон, стоя на крыльце своего дома, попыхивал сигарой, ожидая возвращения своих людей, когда к нему подошел высокий человек в черном пальто.

— Ваше сиятельство, — обратился он к барону, — я Гаррисон, сыщик с Боу-стрит, мы собираем сведения для судьи — похоже, что пожар устроили нарочно, чтобы скрыть другое преступление. Мы сейчас ищем ваших соседок. Вы видели что-нибудь подозрительное?

— Дайте подумать, — начал вспоминать барон. — Ничего подозрительного я не помню, но видел из окна, как перед входом долго стояла роскошная карета, запряженная парой белоснежных лошадей. Она и раньше часто стояла перед соседним домом. Обычно в ней приезжали молодой человек и две девушки.

— А кто эти люди, вы не знаете? — уточнил сыщик.

— Нет, не знаю, но вы можете спросить это сами, — заметил барон, указав на приближающийся к ним экипаж, — именно про эту карету я и говорил.

Гаррисон откланялся и поспешил к экипажу, остановившемуся напротив сгоревшего дома. Он подошел как раз в тот момент, когда спрыгнувший с запяток лакей распахнул дверцу и протянул руку бледной как мел пожилой даме, помогая ей спуститься на землю. За дамой стремительно спрыгнула девушка лет шестнадцати с бескровным лицом и огромными голубыми глазами, в которых плескался страх. Девушка подхватила даму под руку, не давая ей упасть, и с ужасом уставилась на пожарище.

— Простите, мэм, — тихо окликнул даму сыщик, — вы кого-то ищете?

— Да, сэр, помогите нам, пожалуйста, — тут же вцепилась в его руку дама, — в этом доме в гостях находилась моя внучатая племянница, светлейшая княжна Черкасская, кучер ждал ее возвращения, когда увидел, что дом горит. Ничего не сумев добиться от здешних слуг, он поехал за мной. Вы что-нибудь знаете? Где моя девочка?

— Мы еще ничего не знаем, мы только начали осмотр. Сейчас слуги разбирают завалы, мы ищем погибших, прошу вас подождать в карете. Если мы кого-нибудь найдем, я позову вас.

Графиня Апраксина покачнулась, но лакей подхватил ее, не дав упасть. Даша Морозова схватила женщину за руки и начала тихо успокаивать. Вдвоем они проводили Евдокию Михайловну в карету, девушка укутала ноги старой дамы пледом и сама села рядом, приготовившись ждать.

Гаррисон бродил по пепелищу. Он уже осмотрел все комнаты, выходящие окнами на улицу — ни примадонны, ни девушек там не было. Сейчас слуги растаскивали упавшие балки, перекрывающие вход в большую гостиную, выходящую французскими окнами в сад.

— Там мы в последний раз видели хозяйку, ее дочку и вторую девушку, — объяснил сыщику один из слуг, оттаскивая в сторону конец толстой балки, упавшей с частично разрушенного потолка.

Он дернул обугленную, но уцелевшую дубовую дверь и открыл проход в комнату. В гостиной полностью выгорела стена, выходящая в сад. Судя по копоти, пожар начался со штор, и вся примыкающая к этой стене часть комнаты была полностью засыпана обгоревшими головешками. У противоположной стены мебель обуглилась, но уцелела, а фортепьяно, стоящее в дальнем углу комнаты, практически не пострадало, даже ковер, на котором оно стояло, еще сиял яркими красками, что казалось совсем диким на фоне ужасных разрушений дома. И на этом ярком пятачке лежало тело женщины с ножом в груди. Оно совсем не обгорело, и не было никаких сомнений, что это — звезда Ковент-Гарден Джудитта Молибрани.

— Боже мой! — произнес испуганный голос за спиной Гаррисона, и тот сердито обернулся.

За его спиной стоял белый как мел молодой слуга, открывший дверь.

— Это ваша госпожа? — спросил сыщик.

— Да, сэр, — пролепетал молодой человек, — какое безумие, убить такого ангела под Рождество!..

— Вы что-то знаете? — насторожился Гаррисон.

— Да нет, сэр, просто хозяйка пела нам сегодня рождественские гимны, и все плакали, так было прекрасно, как будто ангел пел.

— Ну, ладно, — разочарованно сказал сыщик и отвернулся.

— Только, сэр, такой нож с костяной ручкой я вчера видел у Хавьера, — тихо добавил слуга, — спросите у него об этом ноже.

— Кто такой Хавьер? — тут же отреагировал Гаррисон, похоже, дело было не так безнадежно, как показалось сначала.

— Новый конюх, его неделю назад взяли в дом, он говорил, что из Испании бежал из-за Наполеона, только, по мне, он никакой не конюх: лошадей не любил, работать не хотел. Да, хозяйка добрая была, всех людей жалела. Она разрешила взять иностранца без рекомендаций, сказала, что тот был вынужден уехать из своей страны, ему нужно помогать.

— Приведи мне этого Хавьера, — велел сыщик и начал обходить комнату, ища остальных погибших.

Второе тело он не увидел под грудой обгоревшего дерева, но догадался, что оно должно быть там. Две балки, рухнувшие сверху, еще тлели, придавив то, что осталось от прекрасной молодой девушки. Здесь был эпицентр пожара, поэтому понять, которой из двух девушек принадлежит тело, было невозможно. Сыщик наклонился, пытаясь найти хоть что-то, что подскажет ответ. На груди покойной лежало что-то, напоминающее миниатюру в оплавленной серебряной рамке. Овальный кусок слоновой кости с растрескавшимися красками обгорел и крошился, но в середине сквозь трещины еще можно было различить женское лицо с темными глазами и светлыми волосами. Сыщик осторожно поднял то, что осталось от миниатюры, и вдруг заметил, что горящая балка не коснулась руки погибшей. На безымянном пальце, даже не закоптившись, сверкало сапфировое кольцо.

— Будем опознавать по вещам, — печально вздохнул Гаррисон.

За его спиной послышались шаги. Молодой слуга, сообщивший ему про нож и Хавьера, привел солидного человека средних лет в черной одежде. Тот выступил вперед и, откашлявшись, сообщил:

— Простите, сэр, я — дворецкий в этом доме. Мы не можем выполнить ваше приказание: Хавьера нигде нет.

— Понятно, — протянул сыщик. — Скажите, если хозяйка собирала вас, чтобы поздравить с Рождеством, она сама была нарядно одета?

— Да, сэр, на ней было красивое платье и очень дорогое жемчужное ожерелье с сапфировым аграфом. Хозяйка его очень любила, говорила, что это — память о счастливом времени ее жизни.

Гаррисон подошел к телу примадонны и посмотрел на ее шею, ожерелья не было.

— Вот так принимать в дом иностранцев без рекомендаций, — скептически констатировал он, — ограбили, убили, а потом, чтобы скрыть преступление, подожгли дом.

Он отпустил слуг и начал искать вторую девушку. Но больше тел в комнате не было. Он выглянул в маленький сад, окруженный с трех сторон стенами дома. Это крохотное ухоженное пространство просматривалось полностью. Ни живого человека, ни тела в нем не было. Значит, одну из девушек бандит убил, а вторую увел с собой, или она ушла добровольно. Нужно было понять, кто та, которую он нашел. Гаррисон снял с пальца погибшей кольцо и направился к выходу.

Графиня Апраксина сидела в экипаже, закрыв глаза. Время тянулось мучительно долго, но она не хотела, чтобы что-то менялось, женщина была согласна находиться в неведении, боясь, что ей принесут ужасную весть. Но в стекло кареты легонько стукнули, и высокий сыщик отворил дверцу.

— Мэм, мы нашли хозяйку дома и одну из девушек. Они мертвы, — сообщил он.

— Какую девушку? — чуть слышно прошептала графиня. Безумная надежда родилась в ее душе и тут же погасла: сыщик держал на ладони оплавленную миниатюру и сапфировое кольцо.

— Вы узнаете эти вещи? — спросил он.

Графиня не ответила, она потеряла сознание.


В маленькой комнате, отведенной для писцов, работающих на судью Бигла, Гаррисон диктовал отчет по результатам своего расследования. Уставший сыщик, довольный завершенным делом, радовался окончанию работы, предвкушая спокойный вечерний отдых. Он уже почти закончил диктовать, когда в комнату постучали, и на пороге появился богато одетый смуглый господин в щегольском пальто и в модной высокой шляпе-цилиндре.

— Простите, сэр, — обратился он к Гаррисону, безошибочно выделив в нем главного, — я ищу сыщика, проводившего расследование в доме сеньоры Молибра.

— Вы хотели сказать Молибрани? — поправил его Гаррисон.

— Нет, я имею в виду герцогиню Молибра, но она выступает на сцене под тем именем, что вы назвали.

— Час от часу не легче! — воскликнул сыщик. — А вы, сэр, кто такой?

— Простите, я забыл представиться, такой ужасный случай, все испанское посольство в страшном смятении, — извинился посетитель, — я — советник посла граф Монтойа, и представляю здесь мужа пострадавшей дамы — герцога Молибра. Прошу вас сообщить мне все подробности сегодняшнего несчастья.

— К сожалению, сеньора погибла. Ее закололи ножом, потом сорвали с шеи дорогое жемчужное ожерелье с сапфировым аграфом. Вместе с ней убили гостью — русскую княжну Черкасскую, а дочь певицы либо похищена, либо пропала. Ее нигде нет.

— Кто совершил убийство сеньоры? — спросил испанец. — У вас есть какие-нибудь предположения?

— За неделю до убийства пострадавшая разрешила взять на службу конюха-испанца по имени Хавьер, у того не было рекомендаций, и, по отзывам слуг, конюхом он не был. Слуги видели у него нож с костяной рукояткой, которым была убита сеньора. Я уверен, что убийца — он. Возможно, что у него были сообщники, которых он впустил в дом, но сам Хавьер — один из убийц.

— А девушка, дочь герцогини? — уточнил граф Монтойа, — вы ничего больше не можете сказать о ней?

— Ничего, кроме того, что с нее сняты подозрения в соучастии. Мы считаем ее жертвой, она не могла вступить в сговор с убийцами матери, поскольку все слуги в доме подтвердили нежную любовь дочери к сеньоре Молибрани.

— Благодарю вас, сэр, — испанец встал и протянул сыщику визитную карточку, — прошу, если что-нибудь станет еще известно об этом ужасном преступлении, сообщите мне. Муж сеньоры — кузен нашего короля, он очень богатый и могущественный человек, и будет признателен за любую информацию об убийцах своей жены. Если же что-нибудь станет известно о девушке — в любое время дня и ночи я буду ждать вашей информации.

Граф Монтойа поклонился и вышел. Сыщик уставился на маленький кусочек картона с титулом испанца и адресом посольства. Дело начинало пахнуть политикой, что было совсем плохо, но на нем можно было подзаработать, что было хорошо. Решив отложить решение на завтра, он быстро закончил отчет и, кивнув усталому писцу, отправился домой. По дороге Гаррисон все же решил попробовать заполучить деньги, которые плыли к нему в руки.

А в это время советник испанского посла, сидя в большой гостиной, обставленной черной старинной мебелью, с портретом короля кисти придворного художника Франсиско Гойи над камином, докладывал своему патрону о том, что узнал.

— Бедный герцог, — вздохнул посол, — какая потеря. Я никогда не понимал того, что он разрешил жене петь на сцене, а тем более таскать по Европе дочь, но в каждой семье — свои проблемы. Он хотел, чтобы мы присматривали за его женщинами и сообщали ему об их здоровье и делах, мы это делали. Предугадать убийство и ограбление мы не могли. Напишите бедняге отчет, особенно напирайте на то, что о судьбе дочери пока ничего не известно, возможно, что девушка жива. Сейчас это — единственное, что может поддержать герцога в его горе.

Посол отпустил графа и отправился в спальню жены.

— Как хорошо, дорогая, что ты — верная католическая жена, — ласково сказал он супруге, ожидавшей его прихода. — Ты всегда находишься при муже, а наши дочери, как положено приличным девушкам, воспитываются в монастыре.


Дом Черкасских на Аппер-Брук-стрит застыл в горе. Графиня Апраксина лежала в своей спальне. Она уже перестала рыдать, но была в очень подавленном состоянии, и Даша Морозова, просидевшая с ней почти сутки, каждую минуту боялась, что у старой женщины откажет сердце. Не надеясь на свой английский язык, девушка продиктовала письмо дворецкому и попросила немедленно отправить его с нарочным в Гленорг-Холл, сделав приписку на конверте, что письмо должно быть передано только в руки герцога.

Лиза перед своим злополучным отъездом в дом сеньоры Молибрани сказала ей, что Долли написала о своей возможной беременности, и Даша боялась, что ужасная новость может повредить будущей матери. По ее расчетам герцог должен был приехать с минуты на минуту. Девушка подложила подушку под бессильно соскользнувшую руку задремавшей графини и, сделав знак горничной Марфе, сидевшей по другую сторону от кровати своей хозяйки, поднялась с кресла, в котором провела последние сутки. Марфа коротко кивнула, поняв, что Даша уходит, и пододвинулась поближе к кровати, взяв руку Евдокии Михайловны. Девушка тихо прикрыла за собой дверь и поспешила вниз. Когда она спустилась в вестибюль, входная дверь открылась, и, отряхивая с пальто капли дождя, перемешанного со снегом, в дом стремительно вошел герцог Гленорг.

— Ваша светлость! — всхлипнула Даша, и слезы побежали по ее щекам. — Какое несчастье! Что же теперь делать?

— Тихо, тихо, сначала расскажите мне все по порядку, — попросил герцог и, обняв девушку за плечи, повел ее в гостиную.

Растерянная Даша, справившись с рыданиями, начала рассказывать о событиях вчерашнего дня, путаясь и начиная все с начала. Герцог успокаивал ее и задавал наводящие вопросы, наконец, ему удалось воссоздать цельную картину. По крайней мере, девушка назвала ему фамилию сыщика Гаррисона. Хотя надежды практически не было, все же следовало поговорить с ним. Чарльз отправил Дашу обратно в спальню графини, а сам, несмотря на то, что уже начинало темнеть, отправился на Боу-стрит.

Ему повезло, Гаррисон был еще на месте. Герцог представился и попросил рассказать ему обо всем, что сыщик увидел в доме сеньоры Молибрани.

— Ваша светлость, я могу сказать вам только то, что сказал представителю мужа этой сеньоры: ее закололи ножом и ограбили. Дочь сеньоры мы не нашли — в доме нет ни ее тела, ни ее самой. Ваша родственница лежала около выхода в сад, но преступник или преступники подожгли шторы на окнах, поэтому в этом месте был эпицентр пожара. Опознать тело невозможно, но на груди у нее лежал миниатюрный образ, как мне объяснила девушка, прибывшая с тетушкой погибшей, Святой Елизаветы. На пальце погибшей сохранилось сапфировое кольцо, которое также опознали как принадлежавшее княжне Черкасской. За неделю до пожара в дом сеньоры Джудитты взяли на работу конюха-испанца. Его ножом она и убита. Этот конюх, по имени Хавьер, исчез вместе с ожерельем убитой.

— Какое было ожерелье? — уточнил герцог.

— Несколько нитей крупного жемчуга, а застежка — аграф с большим сапфиром в окружении крупных бриллиантов, — посмотрев в свои записи, ответил Гаррисон.

— Вы уверены, что опознанная вами девушка — княжна Черкасская? — спросил Гленорг, уже не сомневаясь в ответе.

— Кольцо, которое я показал вашим родным, я снял с ее пальца, а образ лежал у нее на груди, — сочувственно глядя на герцога, ответил сыщик, — можно, конечно, верить в чудо, но я в моей работе чудес пока не встречал.

— Вы сказали, что сеньора была женой герцога? — вспомнил Чарльз.

— Да, мне об этом сообщил вчера советник испанского посла граф Монтойа. — Гаррисон порылся в ящике стола и достал маленький листочек картона. — Здесь его имя и адрес, можете поговорить с ним сами.

— Спасибо, мистер Гаррисон. Возьмите и мою карточку, — предложил герцог, протягивая сыщику визитку, — я буду очень благодарен за любые сведения по этому делу: все, что касается пропавшей девушки или предполагаемого убийцы. Меня интересует все.

Он поднялся и, попрощавшись с сыщиком, поехал в испанское посольство. Граф Монтойа принял герцога Гленорга немедленно. Высокий смуглый человек средних лет смотрел на Чарльза любезно, но хорошо изучивший людей герцог не сомневался, что за любезностью прячется настороженность.

— Ваша светлость, что привело вас к нам? — осведомился испанец, пригласив гостя садиться.

— Моя жена — родная сестра русской княжны, погибшей в доме сеньоры Молибрани, — объяснил герцог, — нашей семье необходимо знать, как погибла ближайшая родственница. Мне сказали, что сеньора Джудитта на самом деле — испанская герцогиня. Может быть, именно здесь кроется причина произошедшей трагедии? Кто мог хотеть ее смерти, и куда исчезла девушка, дочь певицы?

— К сожалению, наше посольство не обладает этой информацией. Могу сказать только, что сеньора, выступавшая под сценическим псевдонимом Джудитта Молибрани, является герцогиней де Молибра. Ее супруг поручил нам ежемесячно сообщать ему о жизни и здоровье его жены и дочери, что мы и делали. Ни о каких причинах, которые могли привести к случившейся трагедии, мы не знаем.

— Ну, что же, извините меня за беспокойство, — сказал герцог, вставая, — если вдруг вы что-нибудь узнаете, пожалуйста, сообщите мне в мое поместье Гленорг-Холл, я могу записать вам адрес.

Он написал на листе бумаги, поданном испанцем, адреса поместья и своего лондонского дома, попрощался и поехал домой. Закрыв за посетителем дверь, граф Монтойа вздохнул с облегчением. Он подошел к столу, порвал лист бумаги с адресами, написанными английским герцогом, так некстати появившемся в этом деле. Потом достал из ящика стола шелковый мешочек, развязал шнурок и вынул из него роскошное жемчужное ожерелье, аграф которого украшал большой сапфир в окружении крупных бриллиантов. Ожерелье стоило баснословно дорого, и графу стало жалко его отдавать, но оно было в розыске, а рисковать репутацией граф не мог, он и так постоянно ходил на грани скандала из-за своих карточных долгов. Но дон Альваро обещал ему целое состояние за это маленькое дельце. Из аванса граф уже расплатился с исполнителями убийства и отправил их с глаз подальше, теперь следовало получить с баснословно богатого племянника герцога Молибра вторую половину обещанной суммы.

Запаковав ожерелье в плотную бумагу, он написал письмо, состоящее из одной фразы:

«Я выполнил свою часть сделки, жду, когда вы выполните свою».

Не подписывая письмо, он положил его в коробку, туда же поместил жемчуг. Тщательно заклеив коробку со всех сторон, он написал адрес мадридского дворца герцога Молибра, пометив, что посылка предназначена дону Альваро. Вызвав дежурного, он сдал посылку в дипломатическую почту и, надеясь на скорейшее получение денег, отправился в игорный клуб, где проводил все свои вечера.

Граф так и не получил обещанные деньги от дона Альваро: спустя десять дней его убили ударом ножа в сердце при выходе из его любимого игорного клуба. После его смерти вскрылось, что Монтойа был должен огромные суммы за карточные проигрыши, и посольство Испании предпочло замять дело и не выносить сор из избы.


Печальный кортеж подъезжал к Гленорг-Холлу. Карета герцога следовала сразу за катафалком, на котором стоял гроб с телом бедняжки Лизы. Чарльз ехал вместе с Дашей Морозовой и графиней Апраксиной, находившейся в полубессознательном состоянии. Во втором экипаже няня и горничная графини везли маленького Павлушу Черкасского. Герцог решил, что все родственники его жены вместе со слугами переедут в Гленорг-Холл и будут под его опекой, пока не вернется из Вены князь Алексей.

После панихиды, отслуженной в русской церкви при посольстве, графиня Апраксина совсем сдала, и Чарльз боялся, что может и не довезти старую женщину до своего поместья. Но больше всего его пугала встреча с женой. После упоительно счастливого вечера под Рождество, когда Долли сообщила ему радостную новость о своей беременности, он не смог сказать жене о том, что написано в полученном им письме. Сославшись на то, что его срочно вызывают в Лондон по парламентским делам, герцог уехал, промолчав. И вот теперь он возвращался в поместье, везя страшный груз. Чарльз принял решение, поместив гроб княжны во второй — медный, положить его в фамильном склепе Гленоргов. Потом решение по месту окончательного захоронения должен будет принять глава семьи — князь Алексей. Но как сказать о случившемся жене, он не знал.

«Если Долли не выйдет нас встречать, возможно, мы сможем ее как-то подготовить, — подумал он, увидев ворота подъездной аллеи. — Боже! Какие слова мне найти, чтобы сказать ей о смерти любимой сестры?»

Кавалькада уже завернула на полукруглую аллею, ведущую к дому, но герцог так и не придумал, что он скажет Долли, а когда экипажи подъехали к крыльцу, он понял, что уже опоздал. На ступенях стояла его жена, и даже издалека он видел сияющую улыбку на ее лице. Но вот она увидела украшенный белыми лилиями траурный экипаж с гробом и побледнела. Чарльз на ходу открыл дверь и спрыгнул на ступени, как раз вовремя, чтобы подхватить покачнувшуюся жену.

— Кто? — спросила она, глядя на мужа расширившимися от ужаса глазами, — тетушка?

В окне кареты мелькнула голова графини Апраксиной, которая, увидев Долли, зарыдала. И тогда до молодой герцогини дошел весь ужас случившегося. Она безошибочно поняла, чей гроб стоит перед крыльцом дома, где еще полчаса назад она была так счастлива.

— Лиза?.. — выдохнула Долли и, увидев слабый кивок мужа, начала падать.


Месяц спустя осунувшийся герцог Гленорг провожал доктора Милфорда. Он хотел выслушать заключение врача о здоровье своей жены и старой графини наедине, без присутствия тети Ванессы, которая от свалившихся переживаний сама находилась на грани болезни.

— Что скажете, доктор? — с надеждой спросил он.

— Ваша светлость, теперь ясно, что детей удалось сохранить, но общее состояние герцогини можно назвать одним словом: депрессия. Нужно выводить ее из этого состояния. Графиня же в стабильно-тяжелом положении, улучшения я пока не вижу. Я вернусь через три дня, но если будет что-то острое, немедленно пошлите за мной.

Чарльз поблагодарил доктора и попрощался. Как просто сказать, что нужно выводить Долли из депрессии. А как это сделать? Он подошел к своей спальне и в нерешительности остановился. Что сказать Долли? Как ее встряхнуть? Странный шум привлек его внимание: по коридору кто-то бежал. Из-за поворота стремительно вылетела Даша Морозова и налетела на стоящего Чарльза.

— Ваша светлость, графиня умирает и просит Долли, хочет проститься! — закричала она.

— Тише, пожалуйста, — взмолился герцог, — Долли сейчас нельзя волновать.

— Но графиня умирает, — заплакала Даша, — что же делать?

— Я не могу волновать жену, пострадают дети — Долли носит двойню, это и так опасно, а после того, что с ней случилось, опасно вдвойне.

— Пойдем, Даша! — раздался слабый голос за его спиной.

В дверях, покачиваясь, стояла почти невесомая, бледная Долли. Чарльз бросился к ней и, обняв, прижал к себе.

— Ты сможешь это перенести? — тихо спросил он жену.

— Я должна, — просто ответила Долли и шагнула вперед.

Муж подхватил ее на руки и понес к спальне графини Апраксиной. В полутемной комнате, освещенной только свечой, стоящей в изголовье кровати, он поставил жену на ноги и, придерживая за плечи, подвел к больной.

— Девочка моя, прости меня, — прерывающимся голосом попросила графиня, увидев Долли, — дай мне уйти примиренной с судьбой.

Долли смотрела на маленькую старушку, лежащую на такой огромной для ее тела кровати, и отказывалась верить, что придется потерять еще и тетушку, с такой любовью растившую их после смерти бабушки. Только не это! Нужно разорвать эту цепь бед! И вдруг она поняла, что никто кроме нее не может этого сделать. Только она в ответе за жизнь тетушки и за жизнь своих малышей тоже. Нужно собраться с силами и вытащить их всех из ужасной черной ямы, в которую превратилась ее жизнь.

— Прости меня, — слабо повторила тетушка.

Приняв решение, Долли разбила панцирь горя, покрывший ее душу. Она будет жить и заставит жить всех, кто ей дорог! Молодая женщина опустилась на колени около кровати, поцеловала руку графини и сказала:

— Мне не за что вас прощать. Никто не может спорить с судьбой, вашей вины в смерти Лизы нет. Я так нуждаюсь в вашей помощи, помогите мне родить и вырастить моих детей. Может быть, родится хотя бы одна девочка, мы назовем ее Лизой, и вместе будем смотреть, как она растет. Пожалуйста, я не могу потерять и вас тоже. Не оставляйте меня.

Долли заплакала, и горячие слезы закапали на руку старой женщины. Герцогиня так рыдала, что Чарльз уже сделал шаг, чтобы немедленно унести жену из комнаты, когда шепот тетушки заставил молодую женщину поднять голову:

— Мы назовем девочку Лизой? — спросила Евдокия Михайловна.

— Обязательно, — пообещала Долли, сжимая руку старой женщины, — а вы пообещайте мне, что будете жить для меня и для нее.

— Обещаю, — чуть слышно сказала графиня.

Чарльз с облегчением вздохнул. Он чувствовал, что это — тот благодатный кризис, который переломит болезнь жены. Он оказался прав. Долли поднялась с постели, и теперь все дни проводила возле тетушки, которая тоже шла на поправку. Доктор Милфорд в очередной приезд высказал осторожный оптимизм, а две недели спустя окончательно успокоил хозяев Гленорг-Холла. Жизни графини ничто больше не угрожало. В день, когда, опираясь на Долли и Дашу Морозову, Евдокия Михайловна впервые вышла в сад, в маленьком домике в лондонском порту странная больная девушка, потерявшая память, поднялась с постели и сделала первые шаги по комнате.

Глава 7

Полли Дженкинс продавала апельсины у Ковент-Гарден с тех самых пор, как десять лет назад ее непутевый супруг завербовался во флот его величества и пропал, не считая нужным беспокоиться об оставленной жене. Полли до сих пор не могла понять, чего же не хватало ее Вилли на берегу. У них был маленький, зато собственный домик в порту, купленный на приданое, выделенное ее дядей-викарием. Сразу после свадьбы и потом еще несколько лет они жили счастливо. Вилли нанимался матросом на маленькие торговые суда, работавшие в порту Лондона, поэтому каждый вечер возвращался домой, где его с горячим ужином ждала счастливая Полли. А потом пришло горе. Полли родила сначала двоих мальчиков, которые покинули этот мир, не дожив до года, потом девочку, умершую сразу после рождения. Вилли затосковал, потом начал попивать и даже поколачивать жену, а однажды бедная женщина так и не дождалась его к вечернему ужину. Не пришел он и на утро, но разбитная Джуд, продававшая себя на углу соседних улиц, принесла Полли записочку, где корявым почерком Вилли была написана одна строчка:

«Прощай, я завербовался во флот и к тебе больше не вернусь».

Полли проплакала тогда две недели, ведь она любила своего простого, доброго мужа, несмотря на его слабость к выпивке. Она с ужасом думала, что же станется с ее слабохарактерным Вилли в жестких тисках палочной дисциплины, принятой на флоте. Женщина не могла понять, как же муж решился на такой отчаянный поступок. Но время шло, деньги, оставленные ей Вилли, кончились, нужно было как-то кормить себя. Молодая девушка — торговка апельсинами, снимавшая угол в соседнем доме, как-то раз попросила ее поработать вместо нее у Ковент-Гарден, а выручку поделить пополам. Полли, взяв у соседки плоский ящик с широким ремнем, отправилась сначала в порт, где на фруктовом складе купила апельсины, помыла их, красиво выложила на лоток, а потом пошла к театру. Она на удивление быстро и выгодно продала все фрукты и пожалела, что не взяла больше.

На следующий день женщина уже действовала смелее и всю вчерашнюю выручку пустила на закупку апельсинов, и вечером, продав фрукты, удвоила свои деньги. Надеясь, что девушка-соседка не потребует назад свой лоток еще пару дней, Полли вновь рано утром пошла за апельсинами. И тут судьба улыбнулась ей: хозяйка лотка объявила, что возвращается в свою деревню и выходит замуж, на радостях она подарила ящик Полли и, пожелав ей удачи в новой работе, уехала домой. Так десять лет назад женщина начала свою апельсиновую коммерцию, и теперь в свои тридцать три года она была у Ковент-Гарден самой старой торговкой.

Полли знала в лицо всех кэбмэнов, приезжающих к разъезду после спектаклей, всех карманников, промышляющих в толпе, всех торговок цветами и сладостями, а также всех артистов, выходивших через служебный вход театра, и все они знали ее. Полли здесь любили, она не жалела для людей доброго слова, угощала апельсинами других торговок и уличных детишек, промышляющих воровством, поэтому и ей все всегда помогали, а после разъезда кэбмены часто подвозили ее до узенького переулка, сбегающего к Темзе, где стоял ее дом.

В вечер перед Рождеством спектакля не было, но на площади перед театром уже два дня как сама собой организовалась маленькая ярмарка. Из окрестных деревень привезли гусей, овощи, жирные сливки, сметану и масло. Кухарки из богатых домов и простые горожане делали закупки к праздничному столу, и апельсины Полли были нарасхват. Женщина продала свой товар и отошла к служебному входу театра, чтобы в тени подъезда без помех пересчитать выручку, когда заметила на узкой улочке, выходящей к Ковент-Гарден, бредущую ей навстречу молодую девушку.

Сказать, что девушка выглядела странно, было бы слишком слабым определением. Она была простоволосой, и даже непричесанной. Длинные, светлые как лунь волосы, выбившись из остатков прически, свисали с головы девушки растрепанными прядями, доходившими до поясницы. Лицо незнакомки было совершенно бескровным, а глаза полузакрыты. Похоже, что она была довольно миловидной, но понять это сейчас, глядя на трагическую маску, в которую превратилось это юное лицо, было сложно. На одном плече девушки болталась испачканная ротонда, крытая черным бархатом, из-под которой выглядывало темно-коричневое бархатное платье.

«Бедняжка, что с ней случилось? — подумала Полли, — наверное, ужасное несчастье, ведь на ней лица нет».

Полли засунула деньги за пазуху и перебросила ремень, так, чтобы лоток свободно повис на спине. Девушка приближалась, ее походка была неровной, и шла она зигзагами. Не дойдя нескольких шагов до подъезда, в тени которого стояла торговка апельсинами, девушка поскользнулась, наступив на подмерзшую лужу, и упала. Доброе сердце Полли не позволило ей и на этот раз остаться в стороне. Она бросилась вперед и подбежала к неподвижно лежащей на земле девушке.

Глаза незнакомки были закрыты, а на затылке запеклась кровь.

«Она разбила голову, — догадалась Полли, — не понятно только, сейчас или раньше».

В любом случае — оставить девушку на улице она не могла. Женщина взяла незнакомку за руки и потащила ее в тень театрального подъезда. Положив девушку на ступеньки, торговка выбежала на площадь перед театром. Кэбмэны разъехались, только старик Джек терпеливо ждал седоков.

— Джек, довези меня до дома, — попросила Полли, — только подъезжай к служебному подъезду.

— Как хочешь, — согласился кэбмен, открыл перед Полли дверь и, посадив женщину в экипаж, завернул за угол.

Полли распахнула дверцу и подбежала к девушке, лежащей на ступеньках. Джек спрыгнул со своего места на запятках экипажа и, держа вожжи в руках, тоже подошел к лежащей.

— Ох, что с ней такое? — удивился он, глядя на бескровное лицо с разметавшимися по мокрым ступеням светлыми волосами.

— Не знаю, она почти дошла сюда, потом поскользнулась и упала, а теперь лежит без сознания, — объяснила старику Полли. — Повезем ее ко мне домой, там бедняжка, по крайней мере, будет в безопасности. Не могу же я бросить это юное создание на ночной улице в сочельник. Бог никогда мне этого не простит.

— Да уж, — согласился Джек, — это будет слишком большой грех.

Он взял девушку за плечи, а Полли подхватила ее ноги, и они понесли незнакомку к кэбу. Положив девушку на сиденье, торговка пристроилась в ее ногах и закрыла дверь. Джек щелкнул кнутом, и экипаж покатил в сторону порта. Когда он остановился перед маленьким темно-красным домиком с узкими окнами и решетчатыми ставнями, где жила Полли, кэбмэн спустился и помог женщине внести незнакомку в дом. Они положили девушку на топчан в большой комнате с закопченным очагом, служившей хозяйке и спальней, и кухней. Полли протянула Джеку монету.

— Нет, я не возьму денег, — отказался тот, — в сочельник все должны делать добрые дела. Пусть выздоравливает, потом расскажешь, что с ней было.

Кэбмэн попрощался и вышел, оставив Полли наедине с девушкой. Женщина взялась разжигать огонь. Скоро комната осветилась веселым пламенем, и приятное тепло стало разгонять привычную сырость, тянувшую с Темзы. Полли подошла к незнакомке. Нужно было раздеть и осмотреть ее, понять, почему она до сих пор не приходит в себя. Хозяйка потянула с плеч девушки ротонду и увидела, что та изнутри подбита соболем. Кем бы ни была незнакомка, она явно была из богатой семьи. Полли аккуратно сложила ротонду на стул и начала раздевать девушку. Она долго возилась с бархатным платьем, застежка которого находилась на спине, но потом дело пошло быстрее. Наконец, женщина раздела незнакомку и стала осматривать ее тело, прощупывая кости. На белоснежной коже девушки не было видно никаких ран, кости тоже были целы, но ее руки и ноги были ледяными. Полли натянула на худенькое тело рубашку и укрыла незнакомку одеялом, положив сверху ротонду.

Оставалось осмотреть рану на голове. Полли осторожно приподняла голову девушки. Из-под светлых волос сочилась густая темная кровь. Ее было немного, но она не останавливалась, уже испачкав подушку и стекая по шее девушки.

— Боже мой! — ужаснулась Полли, — да ведь она может и умереть.

Завернувшись в шаль, она побежала на соседнюю улицу, где жил спившийся доктор, когда-то имевший большую практику в аристократическом районе Лондона, а теперь лечивший бедноту за кусок пирога или пару яиц.

— Доктор, — воскликнула она, врываясь в маленькую комнату, где бывший врач готовился в одиночестве отпраздновать Рождество, — пойдемте скорее, молодая девушка умирает.

— Какая девушка? — неохотно протянул тот, — все приличные люди сейчас за стол садятся, а у тебя девушки умирают.

— Пожалуйста, я заплачу серебром, — взмолилась Полли.

Это явилось решающим аргументом. Доктор вздохнул и отправился вслед за женщиной в ее дом. Увидев больную, лежащую без сознания в комнате, освещенной только светом камина, он велел зажечь свечу и держать ее над головой девушки. Полли зажгла свечу и, следуя указаниям доктора, взяла больную за плечи и посадила, прижав головой к своей груди.

— Да, рана неприятная, — протянул доктор, раздвинув пропитанные запекшейся кровью волосы. — Придется обрабатывать и зашивать.

Он достал из кармана старого пальто такой же потрепанный футляр с хирургическими инструментами и бутылку виски. Велев Полли нагреть много горячей воды и нарвать чистых тряпок на бинты, сам взял из футляра ножницы и начал осторожно срезать волосы вокруг места, откуда сочилась кровь. Наконец показалась длинная рана в основании черепа девушки.

— Ну, твоей подруге повезло: что бы на нее ни упало, оно соскользнуло, и похоже, ее голова была закрыта чем-то, что смягчило удар. Скорее всего, это была ротонда, проверь мех, если найдешь кровь, значит, так оно и есть, — сказал доктор.

Полли отвернула края ротонды мехом вверх и увидела на поле следы крови.

— Ну, видишь, кое-что я еще соображаю, — довольно констатировал доктор.

Они перенесли девушку на стол. Доктор обмыл инструменты в виски, а тряпкой, смоченной в том же напитке, обмыл кровь с головы пострадавшей, перекрестился и начал осторожно исследовать повреждения. Кость была рассечена, но, слава богу, не раздроблена. Доктор с облегчением вздохнул и стал зашивать рану. Через полчаса все было кончено. Они вдвоем перенесли девушку на топчан, положив на бок, так, чтобы рана не касалась подушки.

— Ну, а теперь ее жизнь в руках Божьих, — вздохнул доктор, — я сделал, что мог, дай ей Бог удачи, все должно получиться.

Полли протянула ему серебряную монету, но врач устало отмахнулся.

— В ночь перед Рождеством все должны делать добрые дела, ты ее подобрала, а я прооперировал, — философски заметил он, — пусть поправляется.

Он собрал свои инструменты и початую бутылку виски, простился с Полли и ушел к себе. Женщина пододвинула стул к постели несчастной девушки и села у ее изголовья. Бедняжке было не больше шестнадцати лет, Полли была немногим старше, когда родила своих покойных сыновей. Может быть, Бог послал ей эту девушку, чтобы она выходила ее и заботилась о бедняжке, как о своей дочери. Женщина представила, что перед ней лежит ее выросшая девочка, когда-то не прожившая и нескольких минут. Сегодня в мир пришло Рождество, и, может быть, это — главный подарок в ее жизни. Она посмотрела в бледное лицо с закрытыми глазами, и поверила в чудо.


Усталая Полли поднялась со стула, на котором провела почти две недели. Следовало хотя бы заварить себе чаю. Есть женщине совсем не хотелось, аппетит ушел вместе с последними силами. Полли чувствовала, что если девочка, как она привыкла называть незнакомую девушку, умиравшую в ее доме, не придет в себя еще пару дней, то она сама ляжет рядом с ней на старенький топчан и уснет навсегда.

Незнакомка так и не открыла глаз. Сразу после операции она лежала как мертвая, с ледяными руками и ногами, и только чуть слышное дыхание подсказывало чуткому уху, что девушка жива. Но на следующий день все изменилось: тело бедняжки запылало в жару, дыхание сделалось хриплым, а потом начался бред. Больная то лежала тихо, а то начинала выкрикивать бессвязные фразы, начало и конец которых то ли тонули в черном тумане ее кошмаров, то ли просто не были слышны. Понять хоть что-нибудь из слов девушки Полли не могла, но зато запомнила имя, которое больная повторяла беспрестанно — Кассандра.

«Видно, ее так зовут, — догадалась Полли, — красивое имя».

Доктор, прооперировавший девушку, заходил несколько раз. Полли даже не звала его, он приходил сам и денег за визиты не брал. Врач сказал женщине то, что она уже и так поняла сама: девушку треплет лихорадка. Но причины болезни он назвать не мог, возможно, что она простудилась, лежа на мерзлой земле у Ковент-Гарден, а может быть, дело было в ране. Доктор посоветовал Полли обтирать девушку, снимая жар, и класть холодные компрессы на ее лоб.

— Можно было бы давать настойку опия, — рассуждал врач, — но она все равно сейчас боли не чувствует, поэтому в этом нужды нет. Все в руках Божьих.

Он осматривал рану, признаков нагноения не было, это видела и сама Полли. Постояв в очередной раз над бледной пациенткой, доктор уходил, наказав женщине дать ему знать, если больной станет хуже. А Полли привычно садилась на стул с высокой спинкой и клала на колени вязание. Ее шарф стал уже очень длинным, а печальное дежурство все не кончалось.

Вот и сейчас, поднявшись, женщина привычно глянула в лицо бедняжки и, не заметив на нем никаких признаков улучшения, печально вздохнула и пошла к камину, чтобы подвесить на огонь старый медный чайник. Огонь в очаге уже догорал, Полли подошла к ящику с углем и начала пересыпать черные куски под решетку для чайника, стараясь быть экономной, когда шум, нарушивший тишину дома, привлек ее внимание. Женщина повернулась к топчану и увидела, что ее девочка пытается встать с постели, но ослабевшие руки и ноги не слушаются ее, и она валится обратно на подушки.

— Слава Богу! — воскликнула Полли, бросаясь к больной, — ты пришла в себя!

Она обняла худенькие плечи девушки и бережно уложила ее обратно на подушки.

— Тебе нельзя так резко подниматься, — объяснила женщина, — у тебя разбита голова, доктор сделал операцию, но мы так и не знали, успешно или нет. Ведь ты почти две недели не приходила в сознание.

Девушка с таким ужасом смотрела на нее, что Полли растерялась. Истолковать этот взгляд как-нибудь по-другому она не могла. Лицо незнакомки, и так бледное, стало совсем бескровным, даже серым. Она открыла рот, пытаясь что-нибудь сказать, но из ее горла вырвался слабый хрип.

— Ничего, милая, это от жара, что тебя мучил. Сейчас я дам тебе водички, и горло смягчится, — ласково заворковала Полли, поднося к губам девушки кружку с водой.

Та жадно глотнула, закашлялась, а потом начала пить потихоньку, пока не выпила всю кружку на радость своей сиделке. Та, как все в бедных районах Лондона, всегда считала, что если человек пьет во время болезни, значит, он выживет.

— Ну, вот и славно, теперь ты обязательно пойдешь на поправку, — радостно объявила Полли, ставя кружку на стол, — раз пьешь, значит, будешь жить.

— Спасибо, — тихо, почти неслышно, произнесла девушка, потом собралась с силами и спросила: — А кто вы?

— Я Полли Дженкинс, ты лежишь в моем доме почти две недели после того, как я подобрала тебя у Ковент-Гарден, — объяснила женщина и спросила: — А тебя как зовут?

Девушка помолчала, потом подняла на Полли огромные на исхудавшем лице золотисто-карие глаза и растерянно сказала:

— Я не знаю.

Полли сразу поняла, что девушка говорит правду. Эти глаза не могли лгать. Значит, болезнь отняла у ее девочки память. И хотя женщина понимала, что бедняжке нужно помочь все вспомнить, но в глубине души она обрадовалась. Сейчас, без имени и без семьи, ее девочка была одна в целом мире, и кроме Полли у нее никого не было. Наконец, женщина могла быть хоть кому-то матерью. Радость теплой волной пробежала в душе Полли, и она, сев на кровать, обняла больную и ласково провела по ее остриженной голове.

— Ничего, милая, мы с тобой все вспомним, главное, что ты пришла в себя, говоришь со мной. Не все сразу, — она взяла обе руки девушки в свои ладони и прижала к губам. — Слава Богу, ты жива.

Девушка вздрогнула, но затихла, не отнимая рук, потом слабо улыбнулась Полли и сказала:

— Вы меня не знаете, но жалеете и страстно желаете мне выздоровления. И еще я чувствую, что вы думаете, будто меня зовут Кассандра. Почему?

Оторопевшая Полли так и осталась сидеть с приоткрытым от изумления ртом. Больная посмотрела на нее — и как будто прочла мысли женщины. Она вздохнула и объяснила:

— Я не знаю, как это получилось, но мне передались ваши чувства и мысли. Вот сейчас вы думаете, что у меня с головой не все в порядке. Может быть, вы правы. Я не знаю, кто я, откуда и чем раньше занималась. Но и вы не знаете, хотя думаете, что я — девушка Кассандра из богатой семьи. Что заставило вас так думать?

— Ты в бреду часто повторяла это имя, — пролепетала Полли, — и была одета в дорогие вещи, когда я тебя нашла.

Она вскочила и бросилась к шкафу, куда повесила вещи девушки.

— Вот видишь, эта ротонда стоит огромных денег, такие вещи носят только аристократки или актрисы, правда, богатые куртизанки тоже носят меха, — сбивчиво объясняла она, разворачивая перед девушкой черный блестящий мех, — и платье на тебе было бархатное, а еще при тебе были драгоценности. Сейчас я покажу.

Полли положила ротонду поверх одеяла на колени девушки и вернулась к шкафу. Она вытащила из-под стопки старенького, штопаного белья белый узелок и вернулась к постели девушки.

— Вот, посмотри: серьги и кольцо с бриллиантами, а еще медальон, который был в кармане. Он сам по себе дорогой — золота много, а в крышке есть и огромный камень, даже представить не могу, сколько он может стоить. А цепочку с крестом и амулетом я так и оставила на твоей шее, — Полли разложила драгоценности поверх блестящего меха ротонды на коленях девушки и с надеждой спросила: — Посмотри, может быть, они напомнят тебе что-нибудь?

Девушка прижала руку к груди и почувствовала под пальцами твердую пластинку. Она потянула, захватив на шее, цепочку, и извлекла из-под плотной ночной сорочки надетые на общее кольцо золотой крест и странный кулон, где в золотую монету, как будто разрубленную с одного края, была вставлена круглая розетка из мелких бриллиантов, к которой крепилась большая грушевидная жемчужина. Зажав крест и кулон ладонями, больная замерла, вслушиваясь в свои ощущения, а потом заговорила:

— Крест — мой, но он не говорит мне имени, просто я знаю, что это так, а кулон я заказывала сама на память о событии, очень важном для меня. С ним связан мужчина с синими глазами, но я не вижу лица, только глаза, они полны веселья и нежности.

Она взяла в руки серьги и зажала их между ладоней. Снова замерла, а потом подняла глаза на Полли и задумчиво сказала:

— Это серьги женщин моего рода, они переходили от матери к дочери, а мне достались от моей бабушки. Первая женщина, которая их носила, была ясновидящей, так же, как я.

Девушка положила серьги обратно и взяла кольцо с большим овальным бриллиантом и так же зажала его между ладоней. Она долго молчала, и скорбная складочка появилась на гладком лбу, прежде чем она заговорила.

— Это кольцо говорит имя Кассандры, и в тоже время оно мое. Но я не привыкла к этому кольцу, как будто еще не носила его. Может быть, медальон что-нибудь подскажет?

Девушка взяла в руки медальон и побледнела. Она крепко сжала руки, как будто пытаясь вытянуть из золотого корпуса свое прошлое, потом повернула замочек и открыла крышку. Два улыбающихся лица глянули на нее с портрета. Девушка провела пальцами по лицам на миниатюре и поднесла пальцы ко лбу.

— Франсиско и Каэтана, они очень любят друг друга и счастливы, это — то, что я почувствовала, прикоснувшись к портрету. А сам медальон хранит права Кассандры. Я дала слово, что медальон будет при мне, и еще я должна куда-то с ним поехать, но не знаю, куда.

— Права Кассандры? — переспросила Полли. — В медальоне? Значит, в нем должны быть твои документы. Давай, я посмотрю.

Он взяла медальон из рук девушки и подошла к камину, ярко пылавшему благодаря подсыпанному углю. Полли наклонилась поближе к пламени, осветившему золотое украшение, и увидела чуть заметную щель между портретом и рамкой.

— Портрет снимается, — сообщила она и потянулась к ножу, лежащему на столе, — Ну что, будем вскрывать тайник?

— Давайте, — нерешительно согласилась девушка, — я немного боюсь того, что вы там найдете.

Полли взяла нож и аккуратно просунула его кончик в щель, замеченную раньше. Легкого усилия хватило, чтобы портрет отделился от золотой рамки. Под ним в углублении крышки лежали плотно свернутые листы пожелтевшей бумаги. Женщина вытряхнула их на ладонь и отнесла к постели.

— Смотри сама, ведь это твои бумаги, — предложила она, бережно разворачивая слежавшиеся складки.

Бумага, по-видимому, была чем-то обработана, поскольку не ломалась, а была мягкой и пластичной. Развернув один листок и протянув его девушке, Полли принялась за другой. Уже было понятно, что оба листка — это документы, но прочесть их женщина не могла, они были написаны не по-английски.

— На каком же они языке? — удивилась Полли, передавая второй листок девушке.

— Первый написан на испанском, а второй — на итальянском, — объяснила та.

— Так ты что, знаешь и тот, и другой? — растерялась женщина.

— Наверное, знаю, раз читаю и понимаю, что там написано, — подумав мгновение, ответила девушка.

— И что же ты поняла? — нетерпеливо спросила Полли.

— Испанский документ — выписка из церковной книги о венчании герцога Молибра и графини Каэтаны де Мендоса, а итальянский — свидетельство о рождении Кассандры де Молибра, графини де Мендоса.

— Ну, вот все и разъяснилось, — обрадовалась Полли, — ты — дочка герцога и графини. Я сразу это поняла. Только как же ты попала в Англию, и что с тобой здесь случилось? У тебя была пробита голова, а доктор сказал, что ты закрывала голову ротондой, это тебя и спасло.

Женщина показала на место, где раньше было пятно крови. Она его отчистила, и на темном соболином мехе уже не было заметно следов, только волоски были слегка примяты.

— Вот здесь было пятно, ты, видно, подхватила полу и накинула себе на голову, — объяснила она.

— А зачем я это сделала? — удивилась девушка.

— Может быть, ты увидела, как на тебя что-то падает сверху? Или ты закрывала голову, чтобы не опалить лицо при пожаре, — предположила Полли и удивилась, увидев, что девушка всплеснула руками, гладившими соболий мех.

— Пожар, я чувствую, что это был пожар! — воскликнула больная, стараясь приподняться на кровати. — И это не просто несчастный случай — в комнате два убийцы, они убили Каэтану и подожгли шторы, чтобы скрыть это преступление.

— Девочка моя, — испугалась Полли, — так ты чудом выжила — они, наверное, ударив тебя по голове, решили, что ты мертва, поэтому не гнались за тобой.

— Я не знаю, возможно, что вы правы, — согласилась девушка, — а нельзя узнать, был ли пожар поблизости от того места, где вы меня нашли?

— Конечно, можно, просто я уже две недели не выходила из дома, сидела с тобой, но теперь, когда ты пошла на поправку, я схожу на ту улицу и все узнаю.

— Спасибо вам, — тихо ответила девушка, закрывая глаза.

— Спи спокойно, дорогая, тебе нужно больше отдыхать, Полли все для тебя сделает.

— Я знаю, тетушка, — не открывая глаз, прошептала девушка и заснула.

— Вот и славно, моя Кассандра, — ласково сказала Полли, кладя руку на высокий белый лоб девушки, впервые за последние дни не пылающий жаром, — поправляйся, а тетушка перевернет для тебя небо и землю, чтобы вернуть тебе то, что ты потеряла.


У Ковент-Гарден Полли встретили радостными возгласами и изумленными вопросами, что же с ней случилось, и почему она не работает. Сказавшись больной, женщина пообещала в ближайшие дни вернуться на работу, если здоровье позволит, и, незаметно поменяв направление беседы, спросила у торговок цветами, не было ли поблизости пожара?

Получив благодарного слушателя, который еще не знает об ужасной беде, приключившейся в театре, женщины принялись взахлеб рассказывать товарке о пожаре в доме примадонны Ковент-Гарден сеньоры Молибрани, забравшем жизнь великой певицы. Дворецкий сеньоры сам приходил в театр на следующий день после случившегося несчастья. Он сообщил директору страшную новость, тот поделился ею с труппой, а уж потом весь район вокруг театра принялся обсуждать подробности случившегося.

Говорили, что великую певицу убили, а потом подожгли ее дом. Дочка сеньоры, Кассандра, куда-то исчезла — скорее всего, убийцы увели ее с собой. Но самое удивительное не это, а то, что покойная сеньора оказалась испанской герцогиней. Ее муж присылал человека из посольства, который опечатал драгоценности сеньоры и отправил их в Испанию.

Полли поохала, изумляясь и ужасаясь, чем вызвала благодарный восторг цветочниц, и отправилась домой. Рано утром следующего дня она уже предлагала свой товар помощнику повара в испанском посольстве. Тот оказался добрым англичанином и с удовольствием поболтал с землячкой. От него Полли узнала, что, действительно, герцог Молибра поручил послу присылать ему отчеты о жизни его жены и дочери в Лондоне. Этим занимался граф Монтойа, но он оказался тайным картежником с огромными долгами, и его несколько дней назад зарезали при выходе из игорного клуба. Пришлось послу самому описывать и упаковывать драгоценности покойной герцогини Молибра для отправки в Испанию. Он был так озабочен большой ценностью изъятых украшений, что отправил их в Гранаду, где живет герцог, со специальным курьером. В посольстве служит много англичан, но посол отправил драгоценности с испанцем, хотя англичане были бы очень не прочь побывать в Испании.

Полли запомнила название города, в котором жил герцог и, продав апельсины, ушла домой. Теперь у них с Кассандрой появилась какая-то ясность в том, кто была ее мать, но было непонятно, почему она жила отдельно от мужа, и кто ее убил. Полли боялась, что бедную женщину убили по заказу ее мужа, но не хотела обсуждать с девушкой этот щекотливый вопрос. Но та завела этот разговор сама:

— Тетушка, — так она теперь всегда называла Полли, — я знаю, что вы думаете, будто мой отец мог подослать убийц к моей матери. Может быть, вы и правы, а может быть, и нет. Но я должна понять, что же произошло на самом деле. Разгадка находится в Испании, в Гранаде, где, как вы узнали, живет герцог Молибра. Значит, нам нужно поехать туда.

— Конечно, дорогая, мы поедем, куда скажешь, но сначала ты должна поправиться, ведь ты пока не встаешь с постели. Как только будешь готова ехать, мы сразу же сядем на корабль.

— Я быстро поправлюсь, — пообещала ей Кассандра.

Но быстро не получилось, силы медленно возвращались к больной. Почти месяц прошел, прежде чем девушка, обняв за шею Полли, сделала свои первые шаги по комнате, и еще месяц понадобился женщинам, чтобы найти корабль, идущий в Малагу, и продать роскошную соболью ротонду, дабы обеспечить проезд в небольшой каюте на двоих до Испании.

На рассвете первого дня весны 1815 года, оставив Полли в каюте, Кассандра стояла на палубе, глядя на удаляющиеся причалы лондонского порта. Она прощалась с еще мирно спящей Англией, не зная, что в эти минуты Наполеон в последний раз перевернул судьбу Европы, высадившись в сопровождении всего тысячи человек в маленьком порту у мыса Антиб на юге Франции.

Глава 8

Вена, уже полгода бывшая столицей Европы, устала от бесконечных балов, приемов, театральных премьер и всех остальных мыслимых и немыслимых развлечений. Но все равно они давались каждый день, то во дворце Хофбург, предоставленном австрийским императором Францем в качестве резиденции русскому императору Александру, то во дворце Шенбрунн, куда сам Франц перебрался на время проведения конгресса со всем своим многочисленным семейством. Особую пикантность балам, даваемым в Шенбрунне, придавало то, что наравне с официальной хозяйкой, австрийской императрицей Марией-Людовикой, на них задавала тон и последняя императрица Франции Мария-Луиза, вернувшаяся под отеческий кров четыре года спустя после своего помпезного отъезда к Наполеону. Впрочем, по роскоши приемов и балов августейших особ старались перещеголять и представитель Франции — князь Талейран и министр иностранных дел Англии — лорд Каслри.

Сегодня давали бал в Хофбурге, и, естественно, император Александр ожидал, что на нем будет присутствовать его любимый флигель-адъютант Алексей Черкасский. Но светлейшего князя, только что вернувшегося из Лондона, постоянные празднества безмерно тяготили. Несчастье, случившееся в его, казалось, воссоединившейся семье, было неожиданным и ужасным. Получив в начале января от герцога Гленорга письмо о трагической гибели сестры Лизы и плохом состоянии здоровья тетушки Апраксиной и Долли, он попросил у императора отпуск и, взяв с собой жену, немедленно выехал в Лондон. Пребывание в Англии осталось в его сознании каким-то непрерывным кошмаром. Увидев исхудавшую Долли и совсем ослабевшую тетушку, с трудом передвигающуюся с помощью Даши Морозовой, он так растерялся, что не знал, что ему делать. Впервые с тех пор, как Алексей стал главой семьи и опекуном сестер, он не мог противостоять случившимся несчастьям. Трагическая случайность отняла у них Лизу, а теперь вся его любовь и забота не могли вернуть здоровье Долли и тетушке.

Но Бог дал ему жену, которая собрала куски разбившегося самообладания своего мужа и вернула ему веру и надежду. Приехав в Гленорг-Холл, Катя начала дежурить у постели тетушки, возиться с ослабевшей беременной Долли, и ее тихое мужество, непоколебимая вера, что все наладится и все будут здоровы, изменила обстановку в доме. И действительно, любимые женщины Алексея медленно, но начали поправляться.

Только металлический гроб, помещенный под плиты фамильного склепа герцогов Гленоргов, рвал светлейшему князю Черкасскому душу и сердце. И хотя он не мог предугадать, что в доме примадонны лондонской оперы, в час, когда там будет находиться его младшая сестра, будет совершено ужасное преступление, Алексей чувствовал свою непоправимую вину. Родители и бабушка оставили сестер на его попечение, а он не смог сохранить жизнь Лизы. Прелестное лицо сестры постоянно вставало в его памяти, она слабо улыбалась, и в огромных янтарных глазах эта улыбка отражалась теплым светом. И вот теперь этого маленького ангела не было.

Алексей подошел к окну, выходящему на площадь перед дворцом Хофбург, и уныло уставился на дождливый мартовский вечер. Весна принесла в Австрию дожди, и хотя формально по календарю она вступила в права неделю назад, снега уже давно не было, а серые слякотные дни сильно напоминали позднюю осень в Англии.

«Как же хорошо сейчас в Ратманове, — подумал он. — Когда же кончится этот конгресс!.. Полгода государи всей Европы торчат в Вене, деля наследство Наполеона, а конца-краю все не видно».

Его заветная мечта выйти в отставку и уехать вместе с Катей и сыном в Ратманово отодвигалась все дальше и дальше. Скорее всего, и следующий их ребенок, которого сейчас ждала его жена, родится в Англии. Катя сказала ему, что беременна, под бой часов, возвестивших наступление нового 1815 года. Они тогда оба вспомнили, как так же вдвоем встречали в заснеженной России наступление двенадцатого года, надеясь, что он принесет им счастье, но тот високосный год принес их семье боль и страдания, а всей России самую ужасную войну в ее истории. Теперь, три года спустя, стоя у окна императорского дворца в Вене, Алексей так и не смог решить, что же ему делать дальше.

«Я уже достаточно послужил государю, теперь, в зените славы, Александр уже не так нуждается в моем присутствии. В тяжелое время отступления под натиском Великой армии Наполеона или в боях под Лейпцигом и Парижем я был ему нужен. Теперь же, когда государи всей Европы заискивают перед ним, а женщины всех национальностей борются за честь провести с ним ночь, наверное, он может отпустить меня, — думал князь. — Нужно попробовать поговорить об отставке».

Алексей посмотрел на часы и понял, что если он не хочет опоздать, следует поскорее собираться. Он позвал Сашку, уже три года колесящего вместе с ним по воюющей Европе, и когда тот выглянул из гардеробной, осведомился, где же парадный мундир и вычищенные сапоги.

— Сейчас, барин, — весело откликнулся слуга, — вот — извольте посмотреть, как сияют.

Он поставил перед Алексеем сверкающие как зеркало сапоги и тут же вернулся в гардеробную за мундиром. Алексей оделся и, оглядев себя в зеркало, остался доволен. Несмотря на то, что он в Англии сильно похудел, в мундире это было незаметно. Вспомнив о предстоящей суматохе бала, князь хмыкнул и отправился к покоям императора Александра. Он надеялся переговорить с государем, пока тот не выйдет к гостям. Но его планам не суждено было сбыться. Черкасский подошел к спальне императора в тот момент, когда лакеи распахнули двери и Александр в своем любимом черном мундире с голубой лентой и орденом Андрея Первозванного вышел в маленький овальный зал, где его ожидали придворные. Он сразу же подошел к стоявшей на почетном месте около двери Марии Антоновне Нарышкиной.

После того злополучного случая на маскараде в Зимнем дворце, стоившего Алексею четырех лет опалы, князь старался не встречаться с этой ослепительно прекрасной польской панной. Хотя страсть Александра к красавице-княгине уже начала угасать, а отношения любовников теперь держались только на их нежной привязанности к прелестной, как ангел, семилетней дочери Софье, но роскошная Мария Антоновна по-прежнему сохраняла статус официальной любовницы русского императора. Впрочем, теперь государь как будто задался целью попробовать на вкус всех красивейших женщин Европы, а веселая Вена, отбросив последние остатки моральных запретов, с шутками и смехом обсуждала очередные победы русского царя.

Государь поцеловал руку просиявшей Марии Антоновне и тут же испортил ей настроение, сообщив, что откроет бал полонезом в паре с императрицей Елизаветой Алексеевной. Не обращая внимания на недовольство любовницы, он направился к апартаментам своей супруги, а Мария Антоновна оперлась на руку мужа, который верно и преданно любил ее все эти годы, стойко снося насмешки света, прозвавшего его «великим магистром ордена рогоносцев».

Императрица уже ждала супруга в своей приемной. Алексей, тепло относившийся к Елизавете Алексеевне, с удовольствием отметил, что роскошное светло-голубое, с льдистым оттенком, платье императрицы очень идет к ее голубым глазам и волосам цвета старого золота. Роскошные бриллиантовые ожерелье и диадема не только украшали эту прелестную женщину, но и подчеркивали царственное величие императрицы. Но князь так же успел заметить быстрый взгляд из-под ресниц, брошенный государыней на любовницу своего мужа. Княгиня Нарышкина, как бы противопоставляя себя царице, была одета в простое белое шелковое платье такого безукоризненного покроя, что ее высокая роскошная фигура греческой богини выступала из него как из рамы, а пышные, кудрявые, черные волосы и темные сладострастные глаза казались еще ярче, оттененные белым шелком. На женщине не было ни одного украшения, кроме жемчужных серег, и Алексей подумал, что, наверное, император до сих пор и не расстался с легкомысленной полькой, потому что гордится ее совершенной красотой, не нуждающейся ни в каких украшениях.

Император дежурно улыбнулся жене и предложил ей руку. Ответная ласковая улыбка Елизаветы Алексеевны могла бы растопить лед любого сердца, но только не сердца ее мужа.

«Дело в той злополучной ночи, когда убили императора Павла, — сочувственно подумал князь, — император никогда не забудет, что жена была с ним в эту ночь, видела его слабость, растерянность и то, что, фактически, именем Александра, как знаменем, прикрывались убийцы его отца».

Бедная женщина была обречена, и дело было не в ее неосмотрительном поведении, когда она от одиночества позволила себе завести роман с кавалергардом, охранявшим ее покои. Дело было в императоре — он бежал от всего, что напоминало ему ужасное начало его царствования. И в это «все», к несчастью для нее, попала его красавица-жена.

Алексей придержал шаг, пропуская вперед придворных. Поговорить с императором он не успел, теперь это можно будет сделать только после окончания танцев. Спускаться в бальный зал ему не следовало: Александр, ловелас и страстный танцор, обязательно заставит его танцевать, а князю в его тяжелом настроении этого совсем не хотелось. Алексей решил остаться в большом аванзале, где собрались не танцующие гости. Слуги разносили подносы с бокалами шампанского и блюда с канапе. Князь ожидал увидеть здесь только мужчин, избегающих танцев, но он ошибся. Стоя с бокалом шампанского в руке, в дальнем конце зала беседовала с прусским королем Фридрихом-Вильгельмом, как всегда роскошная, графиня Доротея де Талейран-Перигор. Алексей усмехнулся. Поближе познакомившись с этой красавицей, подругой своей сестры Элен, он уже успел оценить сильный характер и деловую хватку графини, и не покупался на нежную очаровательную улыбку, прелестные ямочки на щеках и светское щебетание. Доротея была великолепно образована и очень умна, она обожала политические интриги и здесь, в Вене, как ближайшая родственница князя Талейрана выполняла обязанности хозяйки салона министра иностранных дел Франции.

«Бедный прусский король даже не понимает, в коготки какой львицы он попал. Боюсь, что он обречен, и этот „Талейран в юбке“ обведет беднягу вокруг пальца, — подумал Алексей и тут же вспомнил красавицу Луизу, прусскую королеву, которую когда-то видел в Санкт-Петербурге. — Бедняга так любил свою покойную жену, что теперь, видно, никогда не женится, но умные и красивые женщины всегда будут вить из него веревки».

Внимание Алексея, наблюдавшего, как графиня Доротея обрабатывает Фридриха-Вильгельма, привлек стремительно вошедший в двери офицер в форме австрийской армии. Он так быстро прошел к дверям бального зала, что князь насторожился. Это явно был курьер, но в руках у него не было пакета, значит, он привез донесение на словах. Князь поставил свой бокал на подоконник и направился к дверям бального зала.

Музыка гремела. Танцевали кадриль. Александр шел в паре с бывшей императрицей Франции Марией-Луизой. Та сверкала большими, слегка на выкате голубыми глазами и казалась очень оживленной. Стареющий австрийский император Франц стоял у стены в окружении своих советников и снисходительно смотрел на танцующих. Прибывший курьер направился прямо к нему, обходя вдоль стены танцующие пары. Он приблизился к императору и что-то ему сказал. Алексей видел, как сухое длинное лицо австрийского государя мгновенно побледнело. Было такое впечатление, что краски жизни стекли с него, а на лице проступила землистая бледность покойника. Австрийские министры, окружавшие своего господина, так же, как и он, переменились в лице.

«Что случилось? — заволновался Алексей, но тут же с надеждой подумал: — Наверное, это касается только австрийцев».

Но он ошибся. Через минуту Франц подошел к закончившему танец русскому императору и что-то начал ему говорить. А тем временем австрийцы начали стремительно покидать бальный зал. Черкасский видел, как вздрогнул и побледнел Александр. Он глазами нашел в толпе Алексея и сделал ему чуть заметный знак приблизиться.

Князь быстро пересек стремительно пустеющий зал, в котором больше не играла музыка, и остановился около государя. Император Франц уже сделал знак своей прелестной жене Марии-Людовике и дочери и, не дожидаясь их, отправился к дверям. Обе женщины, недоуменно переглянувшись, поспешили за ним. Бледный Александр повернулся к своему флигель-адъютанту и сказал:

— Алексей, твоя сестра так и не сказала мне, кто была та девушка, одетая цыганкой на маскараде в Англии. Надеюсь, что ты поможешь мне в этом вопросе.

— Простите, ваше императорское величество, а что случилось? — оторопел Черкасский.

— Случилось именно то, что девушка-цыганка предсказала мне в тот день. Наполеон бежал с Эльбы, высадился на юге Франции, а теперь идет на Париж. Города сдаются ему без боя, гарнизоны переходят на его сторону, а крестьяне толпами ходят за его каретой. Откуда эта девушка могла знать все это полгода назад?

— Дело том, что эта девушка — моя сестра Лиза. Я не знаю, поверите ли вы мне, но она единственная в нашей семье унаследовала дар нашей прабабки — ясновидение. И еще, она могла общаться с духами. Моя сестра, герцогиня Гленорг, в этот мой приезд в Лондон рассказала мне о том, что сказала ей Лиза перед маскарадом. Накануне него ночью к ней обратился дух вашей великой бабушки, и императрица велела Лизе передать ее внуку, которого та увидит на завтрашнем балу, что его враг бежит из ссылки. Сестра дословно передала вам слова императрицы Екатерины Великой. Я в тот вечер ничего не знал о планах Лизы, иначе остановил бы ее. И до сегодняшнего дня так и не решил — верить ли в этот дар моей сестры, или считать его фантазиями впечатлительной девушки. Но теперь я склоняюсь к тому, что она говорила правду.

— Алексей, где сейчас твоя сестра? — нетерпеливо спросил император, — я хочу ее видеть.

— К сожалению, это невозможно, ваше императорское величество, — вздохнул Алексей, — моя сестра Лиза погибла три месяца назад.

— Как погибла? — не поверил император. — Так вот зачем тебе был нужен отпуск! Почему же ты ничего не сказал мне?

— Я сам не знал подробностей случившегося несчастья и разобрался во всем только в Лондоне. Бедняжка Лиза поехала в гости в дом примадонны лондонской оперы, где в этот момент были грабители, они убили и ограбили хозяйку дома, а потом устроили пожар, чтобы скрыть следы преступления. Моя Лиза погибла случайно. Если бы она не поехала туда, чтобы подарить подруге, дочке певицы, подарок на Рождество, то была бы сейчас жива.

— Прими мои соболезнования, — расстроился Александр. — Я обязан этой девушке тем, что, в отличие от императора Франца, оказался готов к такому повороту событий. Ты видел, как улепетывали австрийцы. Как будто Наполеон снова идет из Баварии на Вену, как восемь лет назад.

Черкасский тоже вспомнил свой первый заграничный поход, куда сопровождал молодого императора вместе со своим гусарским полком. Тот поход закончился трагедией Аустерлица, а его самого полностью лишил всех иллюзий, свойственных молодости. Он тогда долго не мог простить своего старшего друга — императора Александра, которого с детства абсолютно некритично обожал. Ведь именно глупое упрямство его друга, захотевшего показать «великому старику» Кутузову, кто в России главный, привело к ужасному разгрому и гибели огромного количества русских под безвестной австрийской деревушкой. Но теперь Алексей был старше, мудрее, прошел вместе с отступающей армией от границ России до Москвы, пережил великое сражение под Бородино, битвы в Германии, взятие Парижа, и уже не так однозначно оценивал прежние поступки своего государя. А тот, помолчав, спросил:

— Почему же бабушка не передала мне, что англичане и австрийцы договорятся за моей спиной и будут действовать против России на этом конгрессе? Почему не сказала, что Меттерних подберет ключи ко всем моим союзникам и будет срывать все мои планы?..

— Возможно, она посчитала, что с этим вопросом ваше императорское величество справится самостоятельно, — предположил Алексей.

— Наверное, ты прав, — согласился Александр, — придется мне в этом вопросе обойтись без потусторонних сил и, как всегда, использовать женщин. Хотя княгиня Багратион и утратила свои позиции в жизни Меттерниха, уступив герцогине Вильгельмине Саган, но у Катрин с этой австрийской лисой есть общая дочь, и, значит, доступ к телу этого ловеласа не окончательно закрыт для нашей «белой кошки». Кстати, на днях она мне жаловалась на твоего нового родственника графа Василевского. Прекрасная Катрин хотела в Париже заманить того в брачные сети, но граф отказался на ней жениться, сказав, что помолвлен с девушкой по имени Елена Солтыкова. Узнав на днях, что он женился на твоей сестре, маркизе де Сент-Этьен, она была в ярости, и просила меня найти на него управу за обман. Я очень забавлялся, видя ее бешенство, а потом посоветовал княгине разобраться в родственных связях света, прежде чем махать кулаками. Я-то прекрасно помню девичью фамилию твоей бабушки.

— Я не знал, что княгиня Багратион имела виды на моего друга, — удивился Алексей.

— Нужно принимать Катрин такой, какая она есть. Но княгиня уже несколько лет выполняет для меня здесь, в Вене, очень нужную работу, поэтому я закрываю глаза на все ее художества. Даже попросил покойного князя Багратиона признать ее дочку Клементину, прижитую здесь, в Австрии. Но сейчас интриги Меттерниха могут подождать, и думаю, что из-за возвращения Наполеона он пока затихнет. На первый план опять выходят армии.

Император замолчал, потом собрался с мыслями и продолжил:

— Алексей, я из Вены никуда не тронусь — слишком много чести этому выскочке. Но наша армия сейчас в России. Пока мы сформируем полки и выдвинемся навстречу Наполеону, пройдет не один месяц. Англичане сейчас в Бельгии, они да пруссаки быстрее всех смогут мобилизоваться и оказать противодействие Наполеону, а тот, насколько я понимаю, обязательно будет искать битвы с союзниками как можно ближе к Парижу, второй раз он не повторит прошлогодней ошибки. К тому же, зная презрение и ненависть Бонапарта к англичанам, они — наиболее вероятный объект его нападения. Поезжай к Веллингтону. Будешь моим представителем при его штабе. Станешь постоянно информировать меня о том, как развиваются события. В помощники себе возьми молодого графа Печерского. Нессельроде просил отпустить его с военной службы, отправив военным советником в посольство в Лондоне. Я согласился, но теперь английские войска стоят в Брюсселе, так что пусть начинает работу военного советника на поле брани.

Император задумался и замолчал. Горькая складка пролегла между его бровями.

— Опять все сначала! — с горечью воскликнул он, — Франц сказал мне, что, судя по донесениям, у Наполеона новая политика: он обещает французам освобождение от помещиков-эмигрантов и священников, налетевших в страну после долгого изгнания. И эти его заявления народ встречает с восторгом. Бурбоны ничему не научились, да они и неисправимы. Сам Людовик ХVIII осторожен и скромен, но его брат и племянники — безмозглые наглецы. Они ведут себя так, что меньше чем за год после реставрации их ненавидят все, начиная от простых крестьян до парижских богатеев. Неудивительно, что Наполеона встречают как триумфатора. Я думаю, что бабушка правильно предупредила: он и Париж займет без единого выстрела. Ну, иди, собирайся, завтра утром зайдешь за письмом для герцога Веллингтона. Я очень надеюсь на тебя.

Алексей попрощался с императором и покинул почти опустевший зал. Об отставке больше не могло быть и речи. Начиналась новая война.


Михаилу Печерскому повезло: в переполненном русскими дворце Хофбург ему отвели маленькую, но отдельную комнату на верхнем этаже. Камина в комнате не было, но зато через нее проходила обложенная потемневшим от времени кирпичом каминная труба одной из парадных комнат, поэтому в комнатке было тепло и уютно. Дядюшка, который тоже жил во дворце, но занимал большую красивую комнату рядом с покоями правой руки государя на этом конгрессе графа Нессельроде, приглашал Михаила пожить вместе с ним. Но молодому человеку не хотелось мешать занятому делами родственнику, да и свою свободу тоже стеснять не хотелось.

Он только что вернулся из оперы, где слушал «Волшебную флейту» и, против воли, его мысли, как всегда, проторили привычную дорожку в тот памятный день полгода назад, когда на маскараде в английском поместье он встретил странную девушку, предсказавшую ему судьбу, а потом разделившую с ним постель. Он помнил каждый жест, каждое слово, даже звуки и запахи совершенно ясно отпечатались в его памяти. Но от этого было не легче: он ничего не знал о красавице, подарившей ему свою невинность. Она была права, предсказывая его будущее: он полюбил женщину — и тут же ее потерял.

То, что он любит свою потерянную цыганку, Михаил понял уже давно. Как-то в тоскливый зимний вечер, сидя в своей комнате за бутылкой хорошего французского коньяка, который во дворце можно было получить совершенно свободно, молодой человек спросил себя, почему он снова и снова представляет прелестное лицо с тонкими чертами, светлыми, как лунь, волосами и огромными золотисто-карими глазами. Он пытался объяснить себе это чувством невыполненного долга — ведь сразу же после проведенной вместе ночи он должен был предложить руку и сердце своей незнакомке. Но граф понимал, что это не вся правда. Он не мог забыть нежность теплых губ со вкусом бренди и горячей реакции девушки на его ласки. С ней было так хорошо, ведь красавица отзывалась на малейшее движение его рук, а от его поцелуев на своей белой коже она таяла в руках Михаила, сгорая от страстного желания. От одних воспоминаний о том, как это нежное, юное тело, подхватив древний как мир ритм страсти, выгибалось ему навстречу, волна желания опаляла графа. Дело явно было не в чувстве долга.

И ответ пришел сам собой из глубины его сердца. Граф любил свою цыганку. Проведенная вместе ночь, а самое главное, то, что девушка оставила в его постели свою девственность, связали Михаила с загадочной красавицей неразрывной связью. Убедив себя, что он в библейском смысле уже стал мужем девушки, граф теперь мысленно называл свою незнакомку женой, и трепетная нежность к ней грела сердце молодого человека.

Сегодня арии Моцарта вновь оживили воспоминания. Это становилось уже невыносимо. Михаил встал с кровати, почти единственного, кроме стула и маленького столика, предмета мебели в своей комнате, и подошел к окну. Дождь, начавшийся рано утром, лил не переставая. Из бутылки, спрятанной от нескромных взглядов за занавеской на подоконнике, граф налил себе стакан коньяку, сделал добрый глоток и задумался. Нужно было что-то делать со сложившейся ситуацией. Он уже попросил дядю найти ему место в посольстве в Лондоне, считая, что война закончилась, он выполнил свой долг и имеет право поступить со своей жизнью так, как ему хочется. Дядя, обрадованный тем, что Михаил хочет пойти по его стопам, обещал помочь. Но пока никакого решения не было, и граф терзался невозможностью поехать в Англию, чтобы начать, наконец, розыск своей незнакомки.

Легкий стук в дверь отвлек молодого человека от тяжелых раздумий. Пригласив посетителя войти, он обернулся. Дверь деликатно приоткрылась, и старый слуга дядюшки Иван Михеевич, подобострастно согнувшись, просунул в образовавшуюся щель голову.

— Ваше сиятельство, извольте пожаловать к дядюшке, — сладко улыбаясь, пригласил он, — Николай Александрович велел как можно быстрее вас привести.

— Что-то случилось? — удивился Михаил, который сегодня уже виделся с дядей.

— Не могу знать, ваше сиятельство, Николай Александрович вам сами скажут, зачем звали, — отнекивался старый слуга. Хотя по азартному блеску его глаз Михаил ясно видел, что все-то тот знает, только раз говорить не велено, то он и будет молчать, как кремень.

— Ну, что же, пойдем, — вздохнул граф и отправился за посланцем дядюшки.

Идти пришлось долго, огромный дворец своими многочисленными переходами, большими и малыми лестницами сводил с ума. Наконец, Иван Михеевич деликатно стукнул в дверь комнаты, занимаемой действительным статским советником Вольским, и отступил в сторону, пропуская вперед графа.

— Добрый вечер, дядюшка. Звали? — спросил Михаил, пройдя внутрь комнаты.

Николай Александрович сидел в глубоком кресле с высокой спинкой, стоящем около ярко горящего камина. Он не поднялся, встречая племянника, а только махнул рукой на кресло, стоящее с другой стороны маленького квадратного столика из красного дерева с тонкими украшенными позолоченной бронзой ножками. Старый дипломат сделал глоток коньяка из большого пузатого бокала, что безмерно удивило Михаила. Дядюшка пил очень мало, обычно это было шампанское на дипломатических приемах, но на памяти молодого человека Вольский за вечер выпивал самое большее пару бокалов.

— Садись, Миша, — предложил Николай Александрович, как-то виновато глядя на графа, — выпей со мной, повод у нас с тобой сегодня очень печальный.

— Что случилось? — насторожился граф, садясь в кресло напротив дяди.

— Письмо я получил из Санкт-Петербурга, что батюшка твой скончался, — печально сказал Вольский.

Он налил изрядную порцию коньяка во второй пузатый бокал, стоящий на подносе рядом с хрустальным графином богемского стекла, и протянул племяннику.

— Я понимаю, что ты отца почти не знал, но покойный граф Петр Гаврилович был неплохим человеком, просто очень увлекался прекрасным полом. Перед моим отъездом в Вену он попросил о встрече со мной. Батюшка твой был уже тяжело болен и понимал, что больше не встанет. Он назначил меня своим душеприказчиком, при мне же подписал свое завещание и еще одну бумагу. Они хранятся в сейфе в моем кабинете в Санкт-Петербурге и ждут своего часа. Мы с Петром Гавриловичем договорились, что в случае его смерти мне пошлют с курьером сообщение, где бы я ни находился. И вот сегодня этот курьер прибыл, привез письмо и перстень, переданный тебе отцом. Батюшка твой скончался месяц назад и, в соответствии с его волей, похоронен возле твоей матушки Софьи Александровны в Александро-Невской Лавре.

Михаил замер, пытаясь понять, что он чувствует. Горя не было, ведь он видел отца только несколько раз в своей жизни, а оплакивать незнакомого человека было бы странно, было только чувство бесконечного разочарования, что он так и не успел узнать отца, понять его, да просто полюбить. А теперь это уже будет невозможно. Он закрыл глаза, не в силах продолжать разговор. Дядя поставил перед ним бокал и вложил в его руку перстень с гербом графов Печерских.

— Миша, ты выпей, тебе легче станет. Нам об очень серьезных вещах поговорить нужно.

Граф, который никогда не мог отказать Николаю Александровичу, в действительности заменившего ему отца, сделал большой глоток, и огненная жидкость скользнула по горлу, оставив приятное теплое послевкусие. Вторым глотком он допил бокал и молча посмотрел на дядюшку, ожидая продолжения разговора. Вольский внимательно вгляделся в лицо племянника, потом, решив, что молодой человек готов к разговору, объявил:

— Миша, твой отец все свое имущество оставил тебе, я обязан проследить, чтобы твоя мачеха Саломея и Иван Печерский ничего не получили. Это было основным требованием твоего покойного отца. Вместе с завещанием он оставил мне еще один документ, заверенный по всей форме, где утверждает, что никогда не имел со своей третьей женой супружеских отношений — консуммации их брака так и не было, а молодой человек, которого твоя мачеха выдает за сына графа Печерского, не является таковым.

— Не могу сказать, что не подозревал об этом. Я прекрасно помню осетина Косту, который жил в нашем имении зимой, а летом уезжал в свои горы. Ни для меня, ни для Серафима его отношения с Саломеей не были тайной. Но Вано слишком похож на мать, чтобы можно было с точностью сказать, что он сын Косты, а не мой брат. По крайней мере, он брат Серафима, а того, как вы знаете, я очень люблю.

— Я знаю, что и он тебя любит, но это совсем другой разговор. Давай вернемся к завещанию твоего отца. Он взял с меня слово, что после его смерти ноги Саломеи и Вано в его имениях и домах не будет. Я пообещал — иначе он не ушел бы с миром, но если ты, получив наследство, просто выгонишь мачеху и молодого человека, который официально считается твоим братом, то в свете этого могут не понять, а объяснять причины неприлично.

Николай Александрович замялся, не желая вдаваться в подробности скандальной третьей женитьбы покойного графа Печерского, и перевел разговор в деловое русло:

— Я перед отъездом проверил, какие доходы приносит Пересветово. Так вот, выяснилось, что доходы с этого имения упали за последние годы в несколько раз. Я послал Ивана Михеевича потихоньку поговорить с управляющим, и тот, стоя на коленях, признался, что Саломея запугала его до такой степени, что он по первому требованию отдает ей все деньги от продаж урожаев. Он даже рассказал, что твоя мачеха уже прикупила на отобранные с Пересветова доходы. У нее теперь есть два доходных дома в Ярославле, небольшое имение в шестьдесят душ в соседнем уезде и, самое главное, недостроенная фабрика, для которой уже завезено из Англии новейшее прядильное оборудование. Правда с фабрикой дело осложняется тем, что руководить ею взялся Вано, что неминуемо приведет к краху. Но это — их дело, я предлагаю тебе отправить Саломею с сыном в купленное ею имение в другой уезд.

Вольский поднялся и подошел к камину. На мраморной полке лежал большой белый конверт, запечатанный печатью с двуглавым орлом. Держа конверт в руках, Николай Александрович подошел к племяннику и предложил:

— Я сам поеду в Пересветово и поговорю с этой женщиной. Я — душеприказчик покойного графа и должен выполнить его последнюю волю. А ты в это грязное дело не влезай. Сегодня вечером мне принесли письмо от начальника иностранной коллегии. Я думаю, что в нем приказ о твоем назначении в Лондон. Вскрой сам.

Вольский протянул племяннику конверт и стал ждать. Михаил сломал печать и развернул конверт. Внутри лежали два листа. Михаил взял тот, на котором он увидел витиеватую подпись императора Александра. Это был указ о переводе ротмистра лейб-гвардии Уланского полка Михаила Печерского военным советником посла в Лондон с сохранением за ним текущего воинского звания. Второй листок оказался приказом по министерству иностранных дел. Военный советник посла в Лондоне граф Печерский направлялся в штаб командующего английскими войсками Веллингтона в качестве помощника личного представителя российского императора. Ему надлежало присоединиться к светлейшему князю Алексею Николаевичу Черкасскому на рассвете уже наступившего дня.

— Как говорили в старом анекдоте: есть две новости — одна хорошая, а одна плохая, — скептически хмыкнул Вольский, — ты теперь — дипломат, тем не менее, едешь на войну. Не сомневаюсь, что Наполеон отправится именно в Брюссель.

— Как Наполеон? — удивился Михаил.

— Так ты ничего не слышал? Весь дворец уже три часа гудит об этом, — не поверил его дядя, — Наполеон высадился в маленьком порту на юге Франции, а сейчас идет на Париж. Города сдаются ему без боя, полки переходят на его сторону, народ приветствует его как Бога. Так что это — новая война. Он, конечно, не сможет долго драться со всей Европой. Франция обескровлена. Бонапарт не наберет рекрутов — все молодые мужчины перебиты, а те, что выжили, десять раз подумают, идти ли в армию. Но этот человек безумно амбициозен. Он не остановится ни перед чем, чтобы попробовать вернуть власть.

— Боже мой! Я не знал! — воскликнул Михаил. — Но как же так, дядюшка, ведь всем в Европе ясно, что Наполеон не сможет победить, численное превосходство войск союзников — многократно, как военный подтверждаю, что победа французов — утопия. Как бы Наполеон ни верил в величие своего военного гения — он должен это понимать.

— А он не понимает! Мне Талейран как-то рассказывал на одном из совещаний, что Наполеон искренне считал, что сможет покорить весь мир, и, самое главное, сумеет править им, — пожал плечами старый дипломат. — Наверное, я неправильно охарактеризовал особенности этого человека: он не безумно амбициозен, а наоборот — он амбициозно безумен.

— Дядюшка, я преклоняюсь перед вашей мудростью, и с радостью продолжил бы беседу, но мне через час нужно выезжать в Брюссель, — улыбнулся Михаил, которого позабавил каламбур старого философа.

Граф поднялся, обнял дядю и, поблагодарив того за заботу и участие в его судьбе, откланялся. Он дал Вольскому карт-бланш в вопросе решения дела по своему наследству, и тут же забыл об этой проблеме. Его поездка в Лондон откладывалась. Бонапарт опять грозил Европе войной, но она не должна была затянуться. Дядя был прав — силы Франции были на исходе, а без армии Наполеон был просто амбициозным безумцем, как назвал его действительный статский советник Вольский.

Глава 9

Март принес в Пересветово яркое солнце. И хотя по календарю весна уже должна была вступить в свои права, но морозы не отступали, снег еще лежал крепким плотным настом на полях, а на укатанных санями дорогах блестел под ярким солнцем, кое-где превращаясь в ледовые дорожки. Однако небо было ярко-голубым, а солнце сияло, стоя высоко над горизонтом. Сейчас оно полностью заливало радостным светом парадную столовую на первом этаже большого барского дома, расчерчивая на узорном паркетном полу золотистые прямоугольники.

Настроение хозяйки дома было под стать радостному солнечному утру. Накануне поздно вечером курьер от кузена Левана привез графине долгожданное письмо о том, что ее ненавистный супруг умер и уже похоронен в Александро-Невской Лавре. Леван не поленился сам посетить похороны и сообщал в письме, что кроме старых слуг и нескольких дальних родственников в Лавре никого не было. Он задал домоправителю из столичного дома Печерских вопрос, где же сын покойного Михаил и его ближайший родственник действительный статский советник Вольский, и получил ответ, что оба отсутствуют на похоронах по уважительной причине, находясь с государем на конгрессе в Вене.

Даже ехидный намек кузена, что на панихиде никто не упомянул ни имени вдовы — графини Саломеи, ни имени младшего сына графа Ивана, не испортил женщине настроения. Подумаешь, не упоминают их имен, посмотрим, как запоют все эти лизоблюды, когда она захватит все наследство покойного супруга. Неискушенной в законах Саломее даже в голову не приходило, что если вдова не упомянута в завещании мужа, то она не имеет права даже на те ботинки, что надеты на ней сейчас. То, что наследником станет Вано, она считала пустой формальностью, ведь мальчик был так ей предан, да и она, как любая разумная мать, контролировала своего ребенка даже в мелочах.

На радостях она надела к завтраку свое самое любимое платье из желудевого бархата. Брабантские кружева у низкого выреза лифа подчеркивали белую гладкую кожу на полнеющей груди Саломеи и оттеняли роскошное рубиновое ожерелье — последнюю безумную трату из наследства покойного Иоганна. Сегодня графиня достала из шкатулки рубиновые серьги да два парных браслета — ведь это был день ее триумфа, наконец, двадцать два года спустя после заключения своего унизительного брака она была отомщена. Граф Петр Гаврилович лежал в могиле и больше ничего не мог ей приказывать и запрещать. А уж когда она приведет в исполнение свой план, старый мерзавец перевернется в гробу.

Саломея чувствовала себя всемогущей. Наконец, она — девочка из горного села, на которую никто из семьи никогда всерьез не обращал внимания, достигла вершины власти и богатства. Теперь, если она захочет, то может выкупить свое село у абхазского князя, скупившего все дома и даже «княжеский дворец» в голодный год. Саломея знала от Косты, как это произошло, тогда все ее родственники, пережившие голод, продали свое имущество и разъехались кто куда. Теперь она, как царица Тамара, сможет облагодетельствовать свой род, выкупив село и разрешив родственникам вернуться в родные стены. Конечно, все семьи будут платить ей за крышу над головой, это будет ничуть не хуже, чем два доходных дома в Ярославле, арендную плату в которых она получала с жильцов за год вперед. Об этом можно было подумать, но не сейчас. Сначала требовалось завершить дело.

Саломея заняла свое место во главе стола и с нежностью посмотрела на своего красавца Вано, сидевшего по правую руку от нее. К счастью, ее мальчик получился полной копией матери, что было замечательно. Высокий, как она сама, гибкий и стройный, с большими черными глазами и густыми кудрявыми волосами, Вано ничего не взял от простецкой внешности своего отца. Тонкие черты лица сына, его прямой нос с красиво вырезанными ноздрями, широкие черные брови, высокими дугами расходящиеся на белом лбу, так восхищали любящую мать, что она считала своего мальчика самым красивым мужчиной на земле. Теперь, когда она, наконец, освободилась от унизительной зависимости от любовника, все встало на свои места. В жизни Саломеи остался только один мужчина — ее сын. Она была абсолютно счастлива, плавясь от гордости, глядя на своего повзрослевшего мальчика, так же, как раньше плавилась от страсти в объятиях его отца, и в этом была какая-то древняя, как мир, справедливость.

— Как ты спал, мой мальчик? — ласково спросила Саломея.

— Как всегда, все нормально, — сдержанно ответил Вано.

Молодой граф очень старался не вспылить. Мать была невыносимо непонятливой. Ему уже исполнилось двадцать лет, а она по-прежнему контролировала каждый его шаг. Саломея как будто не понимала, что он — взрослый мужчина. Мать диктовала, что ему носить, чем заниматься, даже требовала от Заиры, чтобы та каждый вечер приносила молодому графу парное молоко. Все его попытки завести интрижку с женщиной закончились полным провалом. Дворовые девушки, которых он вызывал к себе, рыдая на коленях, просили их отпустить, ведь хозяйка объявила в девичьей, что тех, кто будет ублажать молодого графа, она запорет на конюшне. Аза, которая была годом старше Вано, тоже отказалась быть с ним.

— Твоя матушка предупредила меня, что если она поймает меня рядом с тобой, то не будет разбираться — было или не было, просто выгонит меня в поле на мороз в одной рубахе, — потупив глаза, сказала девушка. — Ты уж не сердись, я бы с радостью, ты мне очень нравишься.

Комплимент Азы был слабым утешением, и молодой человек расстроился, хотя сама она Вано не очень нравилась. Тяжелые ноги и низкий зад крестьянки, широкий нос-картошка на круглом лице слишком явно бросались в глаза и портили впечатление от больших темно-карих глаз, густых черных волос и тонкой талии девушки.

Молодого человека безмерно раздражало, что он в двадцать лет все еще не имел ни одной женщины. Коста рассказывал ему, что он сам первую женщину взял уже в тринадцать лет, да и все юноши в их селе поступали так же. Именно Коста намекнул графу, что Аза, выросшая в доме мелкого осетинского князя, должна была с ранней юности обслуживать желания самого князя и его сыновей.

— Она, конечно, девственна, у нас так принято — девственность оставляют мужу, но все остальное подставляла не раз. Я думаю, что девчонка должна быть очень умелой, ведь ей уже почти двадцать два года, — объяснил Коста, — попробуй, тебе понравится, а если ты хочешь брать девственниц, так посмотри в девичьей.

Но эти советы так и остались невоплощенными в жизнь. Саломея на корню пресекла все попытки сына стать, наконец, настоящим мужчиной, хотя себе не отказывала ни в чем. Молодой человек уже давно догадался, что Коста — любовник матери, абрек жил осень и зиму в их доме столько, сколько Вано помнил себя. Но он не осуждал мать. Красивую и молодую графиню его отец запер в деревне сразу после его рождения. И если Михаилу и Серафиму достались хотя бы крохи отцовского внимания, то он ни разу не видел графа Петра Гавриловича Печерского. Не так отец должен был относиться к сыну.

Заира и Коста с детских лет часто говорили с мальчиком о жизни и традициях гор. Это было очень интересно, а самое главное, так просто и справедливо. Мужчина, а тем более князь, там был наместником Бога на земле, самодержавным властелином своего рода. А он, Вано, должен быть дважды властелином, ведь по матери он — князь, а по отцу — граф. На самом деле весь мир должен был лежать у его ног только по праву рождения, а мать — как будто не она родилась в горах Кавказа — считала главной себя. Как же ее воспитывали, если она не понимала, что обязана подчиняться мужчине — если не мужу, который далеко, так взрослому сыну? Нет, она все время командовала и не давала сыну свободно жить!

Вано давным-давно научился обманывать мать: все многочисленные учителя, приглашаемые Саломеей в Пересветово, встречая стойкое нежелание маленького графа подчиняться и делать над собой малейшие усилия, в конце концов, отступались и на уроках занимались только тем, что разрешал маленький хозяин. Женщины с ним рисовали, делали кораблики и поделки, с мужчинами Вано сражался на деревянных мечах и бутафорских шпагах. Все учителя стремились покинуть дом, пока их не разоблачили, поэтому, выдержав год, уверяли Саломею, что ее сын блестяще усвоил курс очередного предмета, и научить его они уже больше ничему не могут. Каждый из учителей или гувернеров увозил хорошее вознаграждение и восторженное рекомендательное письмо, написанное графиней Печерской. Она считала, что ее сын получил блестящее домашнее образование, а он, имея от природы хорошие способности, легко запомнил лишь несколько расхожих фраз на трех иностранных языках и, часто не к месту, вставлял их в разговор, что окончательно убедило Саломею в его успехах.

Услышав, что мать купила недостроенную фабрику у вдовы ярославского купца, Вано обрадовался. Фабрика стояла на окраине губернского города, довольно далеко от Пересветова. При ней был дом для управляющего, а в нескольких верстах лежало небольшое имение Рощино. Это имение купец купил из-за сырья, и теперь Вано, под предлогом управления фабрикой, собирался перебраться в него на житье и уйти, наконец, из-под власти матери.

Рощино ему понравилось. Дом был небольшим и уютным, а, главное, не требовал ремонта. Мебель, проданная вместе с домом, была не очень модной, но добротной и вполне могла послужить первое время, пока Вано не станет получать прибыль с фабрики и не начнет свободно тратить деньги, не завися от капризов матери. В том, что деньги потекут достаточно быстро, молодой человек не сомневался — самое большее, через полгода он уже будет иметь доход. Убедив мать, что хочет стать самостоятельным и, раз отец не интересуется им, взять свою судьбу в собственные руки, Вано предложил ей отдать ему фабрику. Он переехал в Рощино и сразу же завел себе любовницу из дворовых девушек. Крупная, белотелая Рая с большой грудью и широкими бедрами так возбуждала молодого человека, что он не выпускал ее из постели ни днем, ни ночью.

Заниматься делами лично граф не собирался, что бы там ни говорила мать — для этого существовали слуги и работники. Достаточно было нанять нужных людей и строго с них спрашивать, и успех предприятия был обеспечен. Самого нужного человека Вано нашел сразу. Управляющий из Рощина Афанасий Николаевич Атласов, еще не старый человек лет около сорока с благообразным пухлым лицом и крепкой плотной фигурой, молодому графу очень понравился. Тот был очень почтителен, преданно сверлил лицо Вано своими большими, на выкате глазами и в конце каждой фразы прибавлял: «Как изволите, ваше сиятельство». Такой преданный, знающий свое место человек был подарком судьбы.

Получив от молодого хозяина предложение заняться фабрикой, Афанасий Николаевич очень обрадовался и объявил, что он до получения места управляющего в Рощине несколько лет работал в Нижнем Новгороде — продавал зерно и муку, и теперь пообещал молодому господину золотые горы, заявляя, что лучше него никто в губернии не умет продавать любой товар. Атласов пообещал позднее набрать мастеровых, а сейчас нужно было закончить строительство фабрики и установить машины. Афанасий Николаевич взялся за дело с огромным энтузиазмом, он каждый день докладывал молодому хозяину, как идут дела, и передавал ему записочки о том, что нужно купить и сколько это будет стоить.

Повзрослев, молодой граф уже сильно жалел, что не хотел в детстве учиться. Он, способный к языкам, писал только по-русски, а в арифметических расчетах вообще был не силен, поэтому Вано с невозмутимым видом подписывал писульки управляющего, спрашивал, сколько тому нужно денег, и ехал к матери. Сначала Саломея легко давала деньги, но потом начала ворчать, а последние дни просто скандалила. А ведь стройка еще не была закончена, не бросать же ее сейчас, когда деньги от продажи льняной пряжи вот-вот потекут в карманы Вано. Почему мать не хотела этого понять и упрямилась? Сегодня молодой человек специально приехал в Пересветово к завтраку, надеясь, что настроение матери улучшилось, и она даст денег. И сейчас он подавил раздражение от ее вопроса, который можно было задать только малому ребенку, и спокойно на него ответив, перехватил инициативу в разговоре и спросил:

— Матушка, вы не передумали относительно вчерашних счетов?

Саломея чуть заметно поморщилась, но, мысленно пообещав себе, что сегодня никто и ничем не испортит ей настроения, объяснила:

— Сынок, ты тратишь слишком много, нельзя доверять людям, как ты доверяешь своему Атласову. Нужно хотя бы проверять его траты. Ты смотрел счетные книги?

Дело было не в том, что она хотела сама контролировать стройку, не доверяя управляющему, ведь фабрика была очередной игрушкой, которую она подарила своему обожаемому сыну, дело было в другом: у Саломеи кончились деньги. Все, что графиня могла снять с Пересветова, она сняла еще осенью, тогда же она получила деньги с доходных домов в Ярославле, до продажи нового урожая денег не будет. Перед тем как позволить Вано хозяйничать, мать прикинула, что до сентября того, что у нее есть, с избытком хватит и на семью, и на забавы сына. Но деньги растаяли, утекли сквозь пальцы. Нужно давно было умерить аппетиты Вано, но Саломее было так приятно, когда ее мальчик приходил к ней с просьбой, а она дарила ему то, о чем он просил.

Теперь деньги закончились окончательно. Хотя умереть с голоду им не грозило — и в Пересветове, и в Рощине были большие запасы муки, картофеля и солений, в птичниках не переводились куры, скотные дворы были полны коров, свиней и овец, но оплачивать счета сына Саломея больше не могла. Оставалось одно: сделать вид, что она хочет разобраться с делами на фабрике, поэтому приостанавливает платежи. Счетные книги можно было смотреть сколь угодно долго, глядишь, ее план сработает, и тогда наследство Печерских решит все вопросы. Саломея поймала себя на том, что не слушает сына, который горячо доказывал ей, что он все на фабрике контролирует. Она улыбнулась своему повзрослевшему малышу и ласково, но твердо сказала:

— Сынок, я должна проверить все сама, деньги любят счет, а ты еще слишком молод и горяч, возможно, тебе не хватает холодного ума, я все, не спеша, посмотрю, а потом мы вместе с тобой примем все нужные решения. Давай, мы сегодня съездим с тобой на фабрику, заберем все счетные книги, а потом ты вернешься домой и поживешь здесь столько, сколько нужно.

Это был удар, которого Вано не ожидал. Мать хотела его лишить завоеванной свободы. Он снова должен был вернуться в свою одинокую комнату и пить теплое молоко, в то время как Раю опять отправят в девичью. Безумная злость на эту властную женщину разбила все преграды, которые он выставил против своего раздражения. Молодой человек вскочил и, зло сверкнув глазами, крикнул:

— Этого не будет! Я останусь в Рощине и буду ждать твоего решения там. Я — мужчина, я дал тебе слово, что скоро мы будем купаться в золоте, я должен свое обещание сдержать. Если ты считаешь нужным проверять счетные книги — проверяй, а я поеду в Рощино, и каждый день буду приезжать на фабрику, контролируя ход работ.

— Хорошо, дорогой! — воскликнула потрясенная графиня, первый раз в жизни увидевшая сына таким, — делай, как хочешь — можешь сейчас вернуться в Рощино и встретиться со мной на фабрике в три часа пополудни, можешь остаться здесь и поехать со мной на тройке.

— Я уеду сейчас, встретимся в три, — процедил Вано и вышел из комнаты.

Мать становилась невыносимой, а ему приходилось зависеть от ее прихотей. Но, по крайней мере, он отстоял свое право мужчины жить так, как ему хочется. Это была победа. Теперь Вано понял, что на самом деле его гнев выбивает мать из равновесия. Как же быстро она сдалась сейчас. Следовало взять это на вооружение. Молодой человек улыбнулся, не все было так плохо.

«Наверное, пора брать власть в доме в свои руки. Мать — женщина, в конце концов, она должна понять, что не может спорить с мужчиной, — подумал он. — Она должна перестать командовать и передать все дела и деньги мне».

Вано представил робкое выражение на красивом лице матери, лишившейся денег и власти, и решил, что он будет хорошо и справедливо к ней относиться, но пусть она живет одна, он уже к ней не вернется. Молодой человек вышел во двор, вскочил на своего серого орловского рысака и полетел по заснеженной аллее к воротам. Граф, наконец, понял, что ему делать. Цель была поставлена, и теперь следовало ее достичь.


Сказать, что Саломея была потрясена вспышкой сына — значит, не сказать ничего. В такой ярости своего мальчика она видела впервые. Как же до этого дошло, что сын готов поднять восстание против ее власти? Это, безусловно, чье-то влияние, сам Вано никогда не решился бы на это. В любви и преданности своего ребенка графиня не сомневалась, но это вредное влияние следовало вычислить и пресечь на корню. Она поднялась и отправилась искать Заиру. Свою старую няню, ставшую в Пересветово домоправительницей, она нашла в кладовой, та, узнав от хозяйки, что денег в доме больше нет, пересчитывала припасы.

— Бросай заниматься пустым делом, мне нужно с тобой поговорить, — распорядилась Саломея и, не дожидаясь ответа служанки, отправилась в небольшую комнату, служившую ей кабинетом.

Заира, знавшая, что взбешенной хозяйке лучше не возражать, бросилась за ней, даже не закрыв кладовую на замок. Графиня уселась в кресло около письменного стола красного дерева, покрытого темно-зеленым сукном, и подняла ледяные глаза на Заиру, стоящую напротив.

— Что ты рассказываешь графу? Какие мысли внушаешь? Или это твой сын рассказывает моему мальчику о дурацких традициях вашей деревни? — звенящим голосом произнесла Саломея, — признавайся, что вы ему наговорили!

— Бог с тобой! Я ничего не рассказывала Вано, я прекрасно помню, что ты запретила разговаривать с ним о нашем народе, — испугалась Заира.

Она действительно давно перестала говорить с внуком о Кавказе, но Саломея не знала, что до ее запрета все уже было сказано. К тому же Заира знала, что ее сын, наплевав на все приказы Саломеи, пытался передать мальчику свои взгляды на жизнь, а традиции гор были основным сводом правил, по которым жил Коста.

— Значит, это Коста внушает моему сыну ваши деревенские взгляды, что мужчины — главные в жизни, а женщины ничего не значат? — с пристрастием спросила Саломея, вглядываясь в лицо своей служанки.

— Коста со мной не советуется, я никогда не знала, что он делает, хочет — приходит, хочет — уходит. Он с тобой разговаривает больше, чем со мной, — опустив глаза, ответила Заира.

Она так надеялась, что пронесет и на этот раз, ведь то, что сейчас пыталась раскопать Саломея, было слишком опасно. Зная характер своей воспитанницы, она не сомневалась, что если та решит, что старая няня пошла против ее воли, то Заира без копейки денег вылетит на большую дорогу. А сытая жизнь, которой она жила уже больше двадцати лет, очень нравилась старой женщине, и ей совсем не хотелось возвращаться к каменному очагу в горном селе, где каждый второй год — голодный. Да и возвращаться было некуда. Дом, в котором она жила, принадлежал раньше ее брату, а несколько лет назад Коста привез известие, что его продали абхазам. Заира, помолившись в душе, попыталась отвести от себя гнев хозяйки и сказала:

— Здесь я внимательно следила за всеми девушками: все, кого Вано принуждал, отказали ему, а вот в Рощине он сразу нашел себе усладу. Это — дворовая девушка по имени Рая, но я проверила — он у нее первый, так что никакой заразы наш граф не подцепит.

— Так вот в чем дело, — протянула Саломея. — Почему ты мне не сказала про нее?

— А чего говорить, и так все ясно: у мальчика горячая кровь, а ему уже двадцать лет, в горах мальчишки невинности лишаются лет в двенадцать-тринадцать.

Спокойное упоминание о незаконном происхождении ее сына, чего она, в действительности, стыдилась, вновь вывело Саломею из себя.

— На что это ты тут намекаешь? Может быть, еще заявишь, что мой мальчик — твой внук? — прошипела она. — Раз и навсегда заруби на своем длинном носу, что Вано — русский граф. А если я узнаю, что ты, или твой сын, хоть словом, хоть намеком дали понять Вано, что это не так — вам не жить. Иди вон.

Заира поклонилась и вышла. Идя к своей незакрытой кладовой, она печально подумала, что как бы Саломея ни пыталась забыть о том, от кого родился ее мальчик, кровь Вано все равно даст себя знать. Так же, как во всех поступках Серафима старая нянька видела кровь его мягкого и деликатного отца, так во всех повадках Вано она различала своего самоуверенного, жесткого, не признающего никаких авторитетов Косту.

— Кровь обмануть нельзя, она всегда выйдет наружу, — пробормотала Заира себе под нос. — Как можно быть такой слепой и не видеть очевидного?

Расстроенная, она закрыла кладовую на замок, повесила ключ на большую связку, висящую на поясе, и пошла в свою комнату. Заира хотела помолиться Богородице, прося отвести беду от ее сына и внука, а, главное, от нее самой. За Саломею она не молилась. Многие годы неблагодарного и презрительного обращения прежней воспитанницы убили в ее душе ту любовь, которую она питала к маленькой красивой девочке в горном селе Алагирского ущелья и к бедной сиротке в купеческом осетинском доме Москвы.

Выяснив причину возмутительного поведения своего сына, Саломея успокоилась. Как же она раньше не догадалась, что ее мальчик торчит в Рощине не из-за дурацкой фабрики, а из-за женщины. Все оказалось так просто. Дворовая девушка — не самый плохой вариант, по крайней мере, у нее никакого влияния на Вано не будет. Это не жена и не любовница из благородных, вот тогда матери пришлось бы держать ухо востро. Но, слава Богу, никаких молодых женщин на горизонте Вано пока не было видно, и незачем было начинать напрасную борьбу с сыном. Наоборот, нужно было успокоить его, а значит, нужно было достать денег. И Саломея давно знала, где их взять, только слишком противно было просить деньги у бывшего любовника. Но делать было нечего, сын был дороже. Женщина поднялась из-за своего стола, подошла к зеркалу, висящему над камином, и посмотрела на свое отражение. Сама себе она сейчас очень нравилась, полнота необыкновенно украсила ее тело, сделав его аппетитным, да и ее удлиненное лицо очень выиграло, ведь его точеные черты остались тонкими, но в них появилась обманчивая мягкость.

«Тот, кто меня не знает, вполне может поверить, что я мягкая, прелестная женщина, — подумала она, глядя на свое отражение, — возможно, через пару месяцев, когда я перееду в столицу, кто-то и клюнет на мою красоту. Я еще сделаю партию, о которой мечтала в юности».

Но в глубине души Саломея знала, что новый брак ей не нужен, ей нужны были только богатство и власть, а это и так у нее будет, как только она устранит пасынка. Следовало убить двух зайцев: заставить Косту выполнить обещанное и убрать Михаила с ее пути, и нужно было выманить у него деньги. До сих пор она всегда крутила этим мужланом, как хотела, справится и на сей раз. Графиня накинула шаль и побежала через заснеженный сад во флигель.


Коста в одних белых подштанниках лежал на кровати. Хотя Аза ушла уже больше часа назад, он до сих пор не мог успокоиться. Абрек в очередной раз потерпел неудачу, и дело было не в девушке. Когда она раздевалась под его внимательным взглядом, томительное предвкушение как будто возбудило его. Да, Аза не шла ни в какое сравнение с Саломеей — ее тяжелые ноги с крупными ступнями и широкий плоский зад не нравились Косте, но она была молода, и гладкость кожи, изящный верх с небольшой упругой грудью и тонкой талией были очень хороши. К тому же он не ошибся — Аза оказалась опытной, и принялась ласкать его, виртуозно работая языком и пальцами. Это было очень приятно, к тому же девушка сама возбудилась, он видел это по подернувшимся дымкой страсти глазам, слышал острый мускусный запах ее тела. Но это приятное занятие все тянулось, а он не чувствовал в себе готовности взять Азу. Наконец, поняла это и девушка, он увидел, как исчезло из ее глаз сластолюбивое ожидание, потом по белой коже пробежали мурашки: она замерзла, стоя на коленях на холодном полу. Девушка отстранилась и вопросительно посмотрела на Косту.

— Тебе не нравится? — удивилась она.

— Да нет, приятно, — протянул Коста, он не знал, что делать дальше.

— Ты меня не хочешь! — воскликнула девушка, вскочив на ноги. — Вы все здесь так панически боитесь Саломеи, что ты даже перестал быть мужчиной!

Она бросилась к своей одежде и начала быстро одеваться. С трудом застегнув платье на спине, Аза мстительно выпалила:

— Не думай, что я уйду с пустыми руками, я сделала все как нужно — ты сам не захотел.

Коста натянул подштанники и подошел к полке, висящей у окна. Он достал из круглой вазочки, затерявшейся среди курительных трубок и пистолетов, золотой червонец и протянул девушке.

— Бери, небось, в доме князя дядя и двоюродные братья имели тебя бесплатно, — процедил он.

— А вот это не твое дело, ты тоже не ангел, а разбойник с большой дороги, — заявила Аза, забрав монету.

Она накинула шаль и выскользнула из флигеля, сразу завернув за угол, чтобы никто из слуг не догадался, где она была. А Коста так и остался лежать на кровати, размышляя, как же ему теперь быть. Ничего не приходило на ум. Похоже, что Аза была права: он так благоговел перед Саломеей, что перестал быть мужчиной. Знакомые быстрые шаги, раздавшиеся в коридоре, заставили его приподняться. Дверь отворилась, и в маленькую спальню стремительно вошла Саломея.

— Ты скоро опухнешь от безделья, скоро обед, а ты еще не вставал, — заметила она и брезгливая гримаска тронула губы женщины, — впрочем, можешь не одеваться, у меня разговор недолгий.

Саломея села в бархатное кресло, стоящее у теплой печки, потерла рукой лоб, собираясь с мыслями, потом твердо посмотрела на Косту и произнесла:

— Пришла пора выполнять договор. Вчера я получила письмо о смерти мужа. Михаил — в Вене, я это предвидела и заказала для тебя заграничный паспорт, его доставили еще неделю назад. Так что собирайся и поезжай. В качестве доказательства, что дело сделано, снимешь с тела какую-нибудь вещь, чтобы я точно знала, что ты мне не врешь.

Эта женщина была неисправима, она в очередной раз походя оскорбила его и, похоже, даже не заметила этого. Но Коста промолчал, ведь она была так красива. Рука, которой графиня только что касалась своего лба, тонкая в запястье, так изящно закруглялась к идеальному локтю, что Коста терял голову. Низко обнаженная грудь женщины, на которой алыми каплями сияло роскошное ожерелье, почти вывалилась из лифа бархатного платья, когда Саломея подалась вперед, глядя на бывшего любовника жестким взглядом в ожидании ответа. Коста продолжал молчать, прислушиваясь к своим ощущениям. И вдруг он понял, что его естество откликнулось на эту прекрасную и жестокую женщину. Она была его госпожой, и он хотел этого, желая ее.

— Ну, что же ты молчишь? — прикрикнула Саломея.

— Когда ехать? — спросил абрек.

— Завтра на рассвете, надевай казачью форму, что тебе сшили, и поезжай. Да, еще вот что: Вано потратил слишком много денег на свои игрушки с фабрикой. У меня свободных средств сейчас нет, так что дай мальчику немного золота из твоих запасов, — небрежно бросила Саломея.

— Вот как? — оживился Коста, — но, насколько я помню, у нас все имеет свою цену — я доставляю тебе наследство Печерских и за это живу в этом доме рядом с матерью и сыном. А чем заплатишь ты?

— Что за бред ты несешь? — удивилась графиня, — почему я должна платить за то, что ты выполнишь свой отцовский долг?

— Но ты запретила матери, а через нее и мне, говорить мальчику, кто его настоящий отец. Так что придется и тебе заплатить, — настаивал Коста.

— Ну, и что же ты хочешь? — презрительно фыркнула Саломея.

— Я хочу тебя, но ты будешь делать все то, что делают обычные шлюхи по требованию мужчин.

Графиня оторопела. Это было так неожиданно — как можно было ей предложить побыть шлюхой? Но теплая волна возбуждения уже родилась внизу ее живота и начала растекаться по телу, обещая сладкую разрядку. У нее так давно не было мужчины, что эта мысль уже не казалась ей глупой. Но она никогда не позволит мужчине взять над собой верх! Этого никто от нее не добьется ни за золото, ни за ласки. Саломея посмотрела в горящее жаждой страсти лицо своего любовника и вдруг поняла, что сейчас этот грубый мужлан, который всю жизнь игнорировал ее требования в постели, стал мягким воском в ее руках. Желание мгновенно разгорелось в ней жарким огнем так, что ей стало больно сидеть. Она вскочила и, топнув ногой, крикнула:

— Раз так, я заплачу — только мои услуги будут тебе очень дорого стоить! Я — графиня. Разве нищий абрек найдет столько денег, чтобы он мог купить меня?

— Я смогу купить даже царицу, если захочу, — прорычал Коста.

Он одним прыжком вскочил на тяжелый квадратный стол, стоящий посередине комнаты и, надавив на доски, откинул незаметную крышку в потолке. Поднявшись на носки, он с усилием поднял один из трех небольших сундуков, стоящих на чердаке, и вместе с ним спустился вниз. Поставив сундук на стол, абрек откинул крышку. Тот был доверху набит золотыми монетами. В основном, там лежали червонцы, но были и незнакомые монеты, принадлежности которых Саломея не знала.

— Сколько ты хочешь? — ехидно спросил Коста, наслаждаясь жадным блеском глаз своей любовницы.

— Столько, сколько смогу удержать, пока ты будешь ласкать меня, — фыркнула Саломея, она подняла подол бархатного платья, открыв красивые ноги в белых шелковых чулках и крепких кожаных ботинках, — сыпь, я скажу, когда хватит.

Надетая под платьем рубашка открывала ноги женщины выше колен, и Коста увидел матовые полоски белой кожи между чулками и рубашкой. Вожделение захлестнуло его, он снова был молодым, горячим мужчиной и безумно хотел эту наглую и высокомерную красавицу. Абрек начал пригоршнями зачерпывать золото и сыпать в подол бархатного платья, монеты все сыпались, но мужчина не останавливался, он должен был победить эту чудовищную гордячку, а она тоже молчала, захваченная жадностью. Наконец, ее руки дрогнули под тяжестью золота в подоле, и Коста остановился.

— Я заплатил, — сказал он, — отрабатывай.

— Я разрешаю тебе целовать мою кожу там, где нет одежды, — капризно заявила Саломея. — Стань на колени и целуй.

Она уже горела в огне, эта игра была такой возбуждающей — никогда еще женщина не пробовала ничего подобного, а ведь это было именно то, в чем она всегда нуждалась. Коста уже опустился на колени, припал ртом к ее бедрам и начал нежно их покусывать и ласкать языком. Саломея почувствовала, как дрожь страсти, сначала чуть заметная, потом все более сильная, охватила ее тело. Она стояла с поднятой юбкой, в которую было насыпано несколько десятков тысяч золотом, а мужчина, стоя на коленях, как раб, ласкал ее. Ее возбуждение дошло до крайней точки, она застонала, и Коста, раздвинув складки ее лона, прижался к нему губами, нежно поглаживая горячую плоть языком. Саломея закричала, содрогнулась в огненных волнах и, обмякнув, привалилась спиной к столу. Коста быстро подхватил ее под колени и положил спиной на столешницу. Золотые монеты рассыпались по потертому дубу, а он согнул ноги своей любовницы, широко раздвинул их и вошел в еще трепещущее лоно. Саломея рычала, как торжествующая тигрица, встречая мощные движения своего любовника, а он поднимался все выше по спирали наслаждения, пока не упал, закричав, на разгоряченное тело графини.

«Это было то, чего я хотела с юности, вот что мне всегда было нужно, — думала Саломея, слушая частые удары сердца любовника у своей груди. — Не хозяин, а раб. Ну, лучше поздно, чем никогда, теперь уж я заставлю его поползать».

Она пошевелилась под тяжелым телом Косты. Он, придя в себя, поднялся и отступил, одеваясь. Графиня села на столе, аккуратно перемещая подол, который не выпустила из рук даже лежа. Основная часть монет осталась в тяжелых бархатных складках, но множество золотых кружков лежало на столе.

— Собирай, у меня руки заняты, — улыбнулась довольная Саломея, и ее любовник поразился, увидев, как преобразила нежная улыбка это властное лицо.

Он кинулся собирать монеты, складывая их в бархатный подол, потом, став на колени, подобрал раскатившиеся по полу золотые.

— Все собери, — благодушно пошутила графиня, — я эти деньги честно заработала.

Наконец, она спустилась со стола и, посмотрев по сторонам, приказала:

— Накинь на меня свой плащ, а через полчаса приходи за паспортом.

— Как ты умудрилась добыть для меня заграничный паспорт, если за мою голову на Кавказе объявлено вознаграждение? — поинтересовался абрек.

— Ну, женщины не все глупые, как ты думаешь. Я, например, умная. Паспорт выписан на имя моего умершего брата. Я сообщила его имя, дату и место рождения, они проверили, что такой человек ни в чем не замешан, и прислали паспорт.

Саломея, в наброшенном плаще, не прощаясь, вышла в сад, она пробежала по тропинке к задней двери гостиной и подцепила ногой незакрытую дверь. Пройдя в кабинет, женщина высыпала золото на темно-зеленое сукно своего стола и принялась его раскладывать. С наслаждением собирая монетки в столбики по десять штук, она выстроила целую шеренгу. Наконец, когда последний столбик занял свое место, графиня начала их считать. Боже мой! Она принесла в подоле больше шестидесяти семи тысяч рублей. Она была великой женщиной. Никому в мире мужчины не платили столько за час любовных ласк, причем она не делала ничего, просто позволила себя ласкать. Саломея рассмеялась и спрятала деньги в стол. Пора было ехать на эту чертову фабрику. Она оделась, закуталась в соболью шубку и уселась в тройку. Теперь нужно было сделать самое главное — помириться с сыном.

Глава 10

Корабль, на котором плыли Кассандра и Полли, был в пути уже месяц. Он несколько раз заходил в порты, разгружая и загружая грузы, но сегодня-завтра уже должен был подойти к последнему пункту назначения — Малаге. Женщины устали от качки, скудной еды, но остановки давали возможность сойти на берег и восстановить силы.

Деньги от проданной собольей ротонды почти полностью ушли на оплату проезда, и те малые крохи, которые остались у Полли, она тщательно берегла, тратя их только на самое необходимое для своей девочки, как она теперь называла Кассандру. Девушка совсем окрепла и, самое удивительное, начала расти. Изумленная Полли с недоумением смотрела на юбку бархатного платья, уже на ладонь поднявшуюся над полом. Болезнь и операция сотворили и другое чудо: белые как лунь волосы девушки, которые Полли сама обстригла лежащей в лихорадке Кассандре, начали отрастать, но теперь они были черными, как вороново крыло, и только несколько прядей сохранили прежний цвет, резко выделяясь на фоне остальных. Вместе с волосами темнели и брови с ресницами, особенно яркие на фоне белоснежной кожи Кассандры. Волосы же, отрастая, завивались в локоны, и сейчас головка Кассандры как никогда была похожа на головы ангелочков в резных украшениях церквей.

Полли удивлялась, но молчала, ведь ее девочка так и не вспомнила ничего из своего прошлого. Зачем было расстраивать ее, спрашивая, какого цвета были ее волосы или была ли у нее ямочка на подбородке, которая начинала все явственней проступать по мере того, как лицо девушки поправлялось. Женщина полюбила Кассандру всем сердцем и принимала ее любую.

«Хоть беленькую, хоть черненькую, — думала Полли, — я буду любить мою девочку любой. Спасибо тебе, Боже, за этот подарок. У меня тоже теперь есть дочь».

Стоя на палубе, она поглядывала на напряженно всматривающуюся в даль Кассандру, и в душе молилась, прося для своей девочки здоровья и счастливой судьбы.

— Мне кажется, я вижу берег, — обрадовалась Кассандра. — Посмотрите, тетушка, похоже, что там город. Наконец, мы сойдем на берег.

Полли пока не видела ни берега, ни города, но полчаса спустя она убедилась, что ее девочка была права: из дымки выступила береговая линия, и уже можно было различить порт, к которому направлялся корабль.

— Ну, дамы, через два часа прибываем, собирайте вещи, — сказал им капитан, строгий англичанин средних лет, державший свою команду и всех пассажиров в кулаке.

Женщины поблагодарили капитана и спустились в свою каюту, где провели столько времени, плывя вокруг Европы. Полли собрала все их немногочисленные вещи в старый саквояж, разложила на кровати два легких плаща, а узелок с драгоценностями Кассандры спрятала у себя на груди. Не прошло и двух часов, как они ступили на причал Малаги.

То, что здесь в начале апреля их будет ждать настоящее лето, женщины уже знали, сходя на землю на предыдущих остановках. Но к чему они совсем не были подготовлены, так это к пестрому смешению рас и культур, которое обрушилось на них в порту Малаги. Коренастые испанцы с жесткими худыми лицами соседствовали в толпе с круглолицыми кудрявыми цыганами и смуглыми до черноты потомками мавров. Наряды женщин поражали яркостью и необычностью. Молодые сеньоры в кружевных мантильях, спускающихся с высоких гребней, важно выступали, потупив глаза, под неусыпным надзором высохших старух, одетых во все черное. На площадях перед церквями пестрыми стайками сидели цыганки в широких многоярусных юбках и пестрых платках, небрежно наброшенных на черные кудри. По сравнению с чинной Англией, здесь все громко разговаривали, бурно жестикулируя. Полли испуганно придержала Кассандру за руку.

— Что за толпа, почему все кричат — что-то случилось? — спросила она, оглядывая маленькую площадь, на которую их вывела единственная дорога, ведущая из порта.

— Нет, ничего не случилось, все рассказывают друг другу о своих делах, — объяснила Кассандра, — вы знаете, тетушка, я понимаю всех — и испанцев, и цыган.

— Как хорошо, моя девочка, что ты такая образованная, значит, мы легко найдем место для ночлега, — обрадовалась Полли.

Кассандра подошла к группе цыганок, сидевших около фонтана в центре площади, и легко перейдя на их язык, спросила.

— Подскажите, пожалуйста, где нам найти дешевую, но безопасную гостиницу?

— Ты, похоже, сеньора, а говоришь по-нашему? — удивилась седая цыганка с трубкой в зубах, как видно, старшая среди женщин.

— Да, я знаю ваш язык, — подтвердила Кассандра, и тут же услышала мысли, роившиеся в головах женщин.

Все они думали, что, возможно, у нее есть ценные вещи, и они смогут поживиться, обокрав доверчивую девушку.

— У меня нет ценных вещей, — сказала она, глядя прямо в глаза старой цыганке, — я не стою ваших усилий. Подскажите мне дорогу и отдыхайте дальше, ища тех, кому можно погадать.

— Вот как, — изумилась старуха, а женщины, уже незаметно начавшие окружать Кассандру, отошли назад, сгрудившись за спиной старшей. — Может быть, ты и гадать умеешь? Погадай мне.

Она шагнула вперед и протянула Кассандре руку. Девушка, почувствовав, что должна победить эту толпу, иначе им не справиться с ситуацией, взяла протянутую руку и зажала ее между своих ладоней. Сначала она ничего не почувствовала, но вот мысли женщины свернули на привычную горькую тему. От ее сына не было вестей. Он помогал партизанам, которые нападали на французов, а два года назад ушел из дома и не вернулся. Кассандра крепче сжала ладони, и в ее мозгу замелькали картины. Кудрявый молодой человек живет в маленьком селении в горах. Он вошел в дом, прихрамывая на одну ногу, навстречу ему встала молодая женщина с маленьким ребенком на руках.

— Пако, где ты был так долго? Ты знаешь, чего мне стоило сохранить твою ногу, тебе нельзя так долго ходить, да и маленький Хавьер заждался отца.

Потом мелькнула картина, как дверь открывается, и, пропустив вперед жену и сына, Пако заходит в комнату, где сидит его мать. Картина исчезла, других больше не было.

— Ваш Пако жив, он сейчас живет в горах с женщиной, которая выходила его после ранения, он хромает, но уже несильно, и еще — у них родился сын, ваш внук Хавьер. Они скоро приедут к вам, не нужно больше печалиться.

Старая цыганка побледнела и выронила трубку. Она прижала ладони к груди, с изумлением глядя на Кассандру. Та слышала, как скакали мысли в голове старухи, но они больше не были угрожающими. Наконец, цыганка пришла в себя и тихо спросила:

— Как вас зовут, сеньора? Скажите мне имя самой великой гадалки, которую я встречала в своей жизни. Я тоже кое-что умею, но мне до вас далеко, как до неба.

Кассандра назвала свое имя. Цыганка поклонилась ей и поцеловала руку девушки. За ней стали подходить остальные женщины. Все они низко кланялись и целовали руку Кассандры. Наконец, старая цыганка кивнула, и одна из молодых женщин выступила вперед, сказав, что покажет путешественницам дорогу. На прощанье старая цыганка отцепила со своего пояса маленькую золотую подкову и протянула Кассандре.

— Возьмите, сеньора. В какой бы город Испании вы ни приехали, покажите эту подкову любому цыгану, и он отведет вас к местному барону, который все сделает для вас. Благослови вас Бог.

Она махнула рукой и направилась вверх по улице, круто взбегающей в гору, все женщины поднялись и последовали за ней. Только молодая цыганка, окликнув Кассандру, кивнула в противоположном направлении. Кассандра и Полли проследовали за ней и через четверть часа разместились в чистенькой недорогой гостинице. Кассандра попросила хозяина найти ей транспорт до Гранады, и тот сказал, что сам держит лошадей. Он пообещал предоставить завтра экипаж с надежным кучером. Все складывалось как нельзя лучше. Уложив уставшую Полли спать, Кассандра подошла к маленькому окошку, выходящему на море. Море было таким синим. Кассандра закрыла глаза, и вдруг у нее в ушах зазвучала далекая мелодия, а перед внутренним взором встало лицо, закрытое черной шелковой маской, в прорезях которой блестели синие как море глаза. Кто он? Девушка испугалась, и таинственное лицо исчезло, а мелодия замолкла. Она постаралась взять себя в руки и снова вызвать в памяти загадочное лицо, но ничего не получалось, и музыка больше не звучала. Но мелодию она точно знала. Кассандра напряглась, но не смогла вспомнить, что же это за музыка. Она вздохнула и решила, что если это воспоминание важно для нее, оно вернется. Сейчас следовало думать о том деле, которое привело ее на юг Испании. Кассандра чувствовала, что приближается к тому месту, где решится ее судьба, но не боялась этого. Девушка знала, что стала очень сильной.


Гранада потрясла Кассандру. Город показался ей сказочной страной. Дома под яркими крышами, узенькие улочки, сбегающие в долину с трех высоких гор, а самое главное, дома-пещеры, вырытые в крутых склонах, были так необычны, что девушка во все глаза смотрела по сторонам, крутясь в открытом маленьком экипаже, предоставленном им хозяином гостиницы, и пропустила вопрос возницы.

— Сеньорита, какая улица вам нужна? — повторил он, повернувшись к девушке.

— Везите нас к кафедральному собору, — уверенно сказала Кассандра, резонно предположив, что в таком большом городе должен быть кафедральный собор.

Возница кивнул и повез их по извилистым узким улочкам, круто сбегающим вниз. На площади около величественного старинного собора, крытого пестрой черепицей, он остановился и, спрыгнув с облучка, помог женщинам сойти на землю. Коснувшись его руки, Кассандра почувствовала нетерпеливое стремление парня вернуться скорее в Малагу, ведь там его ждала кудрявая Мария. Картинка венчания промелькнула в ее мозгу и исчезла.

— До свидания, сеньоры, — радостно сказал возница, — надеюсь, что вам понравилось путешествие.

— Да, спасибо, — улыбнулась Кассандра, — а вам я желаю счастья с вашей Марией.

Она подхватила под руку Полли и направилась к собору. Оторопевший юноша смотрел ей вслед, не понимая, откуда этой даме известно про его невесту, потом решил, что это хозяин гостиницы, приходившийся Марии дядей, разболтал все постоялицам. Он успокоился, взобрался на облучок и, посвистывая, направил лошадей обратно.

Около собора, в тени высокого кряжистого дерева сидела группка молодых цыганок. Кассандра, оставив Полли около входа в собор, направилась к ним. Женщины настороженно смотрели на красивую девушку в коротком европейском платье и простой соломенной шляпке.

— Здравствуйте, — сказала Кассандра по-цыгански, — мне нужно повидать вашего барона. Как его найти?

— А зачем он вам нужен? — недоверчиво спросила красивая женщина лет тридцати.

— Я скажу это только ему, — твердо ответила Кассандра, которая еще сама не знала, о чем будет просить барона, слишком во многих вопросах им была нужна помощь.

Она достала из кармана платья маленькую золотую подковку и показала цыганке. Та молча встала и поклонилась.

— Пойдемте за мной, — пригласила она и направилась к той улочке, откуда совсем недавно спустился экипаж, привезший женщин на площадь.

Кассандра махнула рукой, подзывая Полли, и дождавшись женщину, забрала у нее из рук саквояж и, подхватив под руку, повела ее вслед за цыганкой.

— Куда мы идем, дорогая? — спросила Полли.

— Мы идем к цыганскому барону. Я показала женщине подковку, полученную мной в Малаге, и та сразу согласилась отвести нас к барону. Старая цыганка сказала, что подковка — знак, и тому, у кого он находится, помогают все цыгане в городах Испании.

— Дай Бог, что это так, — с сомнением сказала Полли, и Кассандра услышала, как ее старшая подруга подумала о том, что выбора у них все равно нет. Деньги кончились, они в чужой стране, и теперь любая помощь была бы очень кстати.

— Все будет хорошо, тетушка, — твердо сказала девушка, почему-то она не сомневалась в этом.

Цыганка поднималась по узким улочкам, иногда оглядываясь на спешащих за ней женщин. Кассандра поняла, что они вернулись в тот сказочный район, где люди жили в пещерах, вырубленных в белых склонах огромной горы. Цыганка остановилась около одной из пещер и подождала спутниц.

— Постойте здесь, я предупрежу Диего, что вы хотите его видеть, — велела она и вошла в пещеру.

Кассандра огляделась по сторонам. Множество дверей, закрывающих входы в пещеры, выходило на дорогу, но еще больше их было на склонах горы, возвышающихся над улицей, к ним вели узенькие тропинки ступенек, вырубленных в камне. За спиной девушки стукнула дверь, она обернулась и увидела невысокого широкоплечего цыгана с умным волевым лицом. В шапке черных кудрей и густой бороде барона блестели седые пряди, но на руках и плечах бугрились мускулы, а на лице еще не было морщин.

— Кто вы и чего хотите? — спросил он по-испански.

Привычные властные интонации в его речи убедили Кассандру, что перед ней именно тот человек, кого она искала. Девушка достала из кармана подкову и протянула ее мужчине. Он, повертев талисман в руках, вернул его Кассандре и поклонился.

— Чем я могу помочь вам? — спросил он, переходя на цыганский язык.

— Меня зовут Кассандра, у меня здесь личное дело, о котором я пока не хочу говорить, нам с тетушкой нужно где-то жить и что-то есть, — объяснила девушка на том же языке. — Я могу гадать, если это может оплатить наше проживание.

Барон посмотрел на нее, внимательно вглядываясь в черты лица, и Кассандра вдруг услышала, что он, волнуясь, спрашивает себя, неужели перед ним внучка старой Кассандры и дочь Каэтаны.

— Вы знали мою мать? — выпалила она, забыв об осторожности.

— А как ее звали? — недоверчиво спросил мужчина.

— Каэтана! — выдохнула девушка.

Мужчина замолчал, и волна горьких воспоминаний поднялась в его душе, рассказывая Кассандре, слышавшей его мысли, о его безответной любви. О том, как он обожал Каэтану, ходил за ней, оберегая и защищая, а та влюбилась в герцога, годящегося ей в отцы, и когда тот приревновал ее к собственному сыну, сбежала беременная, спустившись по простыням через окно, и ночью примчалась к своей матери. И он, Диего, простив все обиды, сам переправлял обеих женщин на корабль, идущий в Италию.

— Значит, она назвала тебя в честь бабушки, другой Кассандры в нашем городе с тех пор не было, — разглядывая девушку, заметил барон. — Ты не похожа на мать, хотя тоже красивая. Но если ты гадаешь, как бабушка, то деньги потекут к тебе рекой. Ваша пещера уже восемнадцать лет как закрыта, но я изредка посылаю женщин наводить там порядок, так что можешь взять ключи и подниматься.

Он повернулся к женщине, которая привела их сюда, та, тихо выйдя из пещеры, стояла за спиной барона.

— Хуана, принеси ключ от пещеры Кассандры и проводи женщин туда. Дай им еды и помоги устроиться, — велел он. Когда та молча вернулась в пещеру, он, что-то взвесив, предложил: — Ты можешь гадать на площади около собора, моя жена там старшая над женщинами, она найдет тебе клиентов.

— Спасибо, я согласна, — обрадовалась Кассандра, — только мне нужно платье, как у ваших женщин.

— Это не проблема, вечером тебе его принесут, — пообещал Диего.

Появилась Хуана с ключом и большой корзинкой в руках. Из корзинки, закрытой виноградными листьями, торчало горлышко глиняного кувшина.

— Пойдемте, — предложила она и пошла вперед.

Пройдя пару минут по дороге, женщина свернула на чуть заметную лесенку, на разрушенных ступенях которой буйно росла сорная трава.

— Ступени сами очистите, — сказала Хуана, поднимаясь вверх.

— Конечно, — подтвердила Кассандра и перевела Полли то, что сказала женщина.

Еще через минуту они оказались на маленькой площадке, выдолбленной в склоне горы, перед выгоревшей на солнце старой дверью. Хуана вставила большой чугунный ключ в замочную скважину и легко повернула его в замке. Дверь открылась. Женщина вошла первой, за ней шагнула Кассандра, за которой осторожно протиснулась Полли.

В пещере было тепло, но не жарко, не было ни затхлого запаха, ни сырости. Хуана, чиркая кремнем около большого очага, пыталась зажечь огонь. Наконец, ей это удалось, и женщина, запалив лучину, зажгла толстую свечу в позеленевшем медном подсвечнике, стоявшем на столе. Огонь заплясал причудливыми тенями на стенах пещеры, и Кассандра с удивлением увидела в одной из стен арку.

— А там что? — спросила она, указывая на темную арку.

— Спальня, — пожав плечами, ответила Хуана. — Здесь две комнаты, у нас с Диего — пять, в других пещерах есть три-четыре. А что, вы не знали?

— Мама не рассказывала мне про пещеру, а бабушка давно умерла, — нашлась Кассандра.

— Понятно, — кивнула Хуана, — располагайтесь и отдыхайте. В корзинке еда, за водой тебе придется идти к колодцу, он чуть выше по улице. Вечером я принесу тебе платье, а завтра утром пришлю за тобой дочку, Диего сказал, что ты теперь будешь работать с нами.

— Спасибо, я с радостью, — улыбнулась Кассандра и удовольствием отметила, что ревнивые мысли уходят из головы Хуаны, она все-таки смогла убедить женщину в том, что готова работать так же, как все они.

Хуана улыбнулась в ответ и ушла. Девушка, передав Полли корзинку, взяла стоящий возле очага большой глиняный кувшин и отправилась за водой. Колодец она нашла быстро. Сложенный из больших белых камней, он был украшен красивой крышей, покрытой ярко-рыжей черепицей. Возле него, весело болтая, стояли цыганки в пестрых нарядах. Они с удивлением посмотрели на девушку в европейском платье и соломенной шляпке.

«Это — цыганский квартал, — поняла Кассандра, — я здесь одна в таком наряде».

Она подошла к колодцу, гордо вздернула голову и по-цыгански поздоровалась с женщинами. Они расступились, пропуская ее к воде, и даже помогли крутить тяжелый ворот, поднимающий на позеленевшей цепи кованое ведро. Кассандра поблагодарила, аккуратно перелила воду в горлышко кувшина и отправилась в обратный путь. На пороге пещеры ее встретила повеселевшая Полли.

— Здесь в очаге есть жаровня, в шкафу есть котелки и чайник. А в спальне стоят два топчана. Правда, пока на них только охапки сена, но мы можем постелить свои плащи и отлично выспаться, — сообщила она.

— Вот и отлично, тетушка, — поддержала женщину Кассандра, — теперь у нас есть крыша над головой, а завтра я начну зарабатывать деньги, скоро все наладится.

— А как же герцог Молибра? Ты будешь искать с ним встречи? — забеспокоилась Полли.

— Я пока еще не приняла решения. Наверное, сначала попробую узнать о нем побольше, а потом решу, — ответила девушка.

— Как знаешь, дорогая, — согласилась Полли, за три месяца уверовавшая, что ее девочка необыкновенно умна и все всегда делает правильно.

Они сели за стол у горящего очага. Хуана кроме кувшина с красным вином положила в корзинку половинку румяного хлеба, большой кусок вяленого мяса и с десяток круглых оранжевых апельсинов.

— Ну вот, тетушка, вы и вернулись к тому, от чего уехали, — пошутила Кассандра, очищая душистую корочку с одного из них.

— И кто бы мог подумать, что, проплыв по морю половину мира, я снова буду держать в руках апельсины, как у Ковент-Гарден, — поддержала ее Полли.

Женщины переглянулись и засмеялись. Новая страна больше не пугала Полли, и она целиком положилась на свою умную девочку.


Кассандра встала с высокого резного стула черного дерева и, разминая уставшие плечи, прошлась по комнате. Вот уже месяц, как она начала гадать в Гранаде, и оглушительная слава, настигшая ее через пару недель после начала работы, привела к ней множество желающих узнать свое будущее. Они стояли в длинной очереди возле маленького домика в мавританском квартале, где она теперь снимала специальную комнату для приема людей, а юная Лурдес, дочка Хуаны и Диего, пропускала желающих по одному и забирала у них плату за гадание.

Сегодня людей было так много, что силы Кассандры совсем кончились. Она чувствовала себя такой усталой, что не представляла, как дойдет по крутым улочкам вверх до своей пещеры. Если бы не тетушка, девушка ни за что бы не пошла сегодня домой, а осталась бы здесь, упав на низкий мавританский диван с множеством подушек, устроенный в дальнем углу комнаты.

Она больше не носила европейское платье, да и костюм, принесенный ей Хуаной на первое время, девушка надевала только первую неделю. Золото, посыпавшееся на самую знаменитую гадалку Гранады, которой она теперь считалась, принесло с собой и новый облик. Теперь на ней была роскошная алая шелковая юбка с множеством воланов, ярусами спадающими от тонкой талии, белая блузка с открытыми плечами и длинными широкими рукавами, поверх которой был надет узкий черный атласный жилет со шнуровкой. Руки, шею и уши девушки украшало массивное цыганское золото. Этот наряд ей безумно нравился, она знала, что когда-то носила такой же и была счастлива. Может быть, это было связано с тем загадочным мужчиной с синими глазами, который, всплыв однажды в ее памяти, больше не напоминал о себе. Кассандре так хотелось снова увидеть его лицо и услышать почти знакомую мелодию. Поэтому она суеверно не снимала наряд и на работе, и в своей пещере, только добавляла к нему высокий гребень и мантилью, выходя на улицу.

Кассандра глянула на себя в зеркало и взяла с подоконника мантилью. Пора было собираться домой. Но в коридоре зазвенел голосок Лурдес, девочка пыталась остановить нового посетителя. По-видимому, это ей не удалось. Тяжелые мужские шаги протопали по коридору, и дверь распахнулась. На пороге стоял седой, одетый в черное мужчина сурового и воинственного вида. Он молча посмотрел на Кассандру, та спокойно выдержала его взгляд и вежливо спросила по-испански:

— Что вам угодно, сеньор?

— Я хочу, чтобы вы поехали со мной в один дом и погадали больному человеку, — жестко сказал незнакомец.

— Я не езжу по домам, люди приходят ко мне сюда, — возразила Кассандра, — к тому же, на сегодня я прием закончила. Я не могу сейчас гадать, мои силы ушли, я должна отдохнуть.

— У меня приказ, я не могу вернуться без вас, — парировал посетитель, сделав шаг к девушке, — я привезу вас в замок, а будет это добровольно или по принуждению — выбирайте сами.

Он бросил на стол большой бархатный кошелек, зазвеневший при падении.

— Здесь пятьсот реалов, получите столько же после того, как предскажете будущее моему хозяину.

— А если я откажусь? — полюбопытствовала Кассандра, взвешивая кошелек на руке.

— Просто я увезу вас силой, но деньги все равно будут ваши, — пожал плечами незнакомец. — У меня отряд из пятнадцати вооруженных всадников, цыгане не смогут вас отбить, да в этом и нет нужды. Я доставлю вас домой через три часа.

— Почему через три? — удивилась девушка.

— Час в одну сторону, до замка, и обратно, и часа вам должно хватить на беседу с хозяином. Поехали, время не ждет.

Он двинулся к девушке, собираясь взять ее за руку.

— Не беспокойтесь, я пойду сама, — спокойно отказалась та. — Как называется замок, куда мы едем, и как имя хозяина?

— Замок называется Монте-Оро, а моего хозяина зовут герцог Молибра, — сообщил мужчина и замер в дверях, ожидая девушку.

— Лурдес, отнеси деньги Полли, а своему отцу скажи, что я уехала со слугами герцога Молибра в его замок Монте-Оро и должна вернуться до полуночи. Ты все поняла? — переспросила Кассандра.

— Да, сестрица, — кивнула девочка и, схватив бархатный кошелек, выбежала из комнаты.

— Поедем, я готова, — сказала Кассандра, закрепив белую кружевную мантилью на высоком костяном гребне, который, к ее радости, уже держали отросшие волосы.

Мужчина пропустил ее вперед и вышел следом. Перед домиком, занимая всю узкую улицу, стоял отряд всадников в одинаковых черных костюмах, таких же, как на седом мужчине, вышедшем следом за Кассандрой.

«Это форма, — поняла девушка, — значит, он — командир этого отряда, скорее всего, начальник стражи».

Она не ошиблась. Незнакомец отдал короткий приказ, и все охранники вскочили на коней. Сам он сел на могучего жеребца, такого темного, что его шкура была одного цвета с костюмом всадника.

— Давайте руку, — предложил он девушке, — а ногу ставьте на мой сапог.

Кассандра протянула руку, он крепко ухватил ее кисть и, убедившись, что она оперлась ногой о его ступню, резко дернул девушку вверх, посадив перед собой в седло.

Незнакомец послал коня вперед, и маленький отряд полетел в сторону, противоположную той, где сейчас жила Кассандра. Они пронеслись по опустевшим вечерним улочкам Гранады, миновали дворец Альгамбра, напоминающий о величии мавританских правителей города, и двинулись по дороге, ведущей к горам. Домов становилось все меньше, а дорога вилась, прорезая узкие, поросшие лесом долины между острыми ребрами горных вершин. Наконец, она в очередной раз свернула, и взору Кассандры открылось изумительное зрелище: на плоской вершине огромной белой горы высился старинный замок. Дорога, петляя между уступами, спиралью взбегала от ее подножия к вершине, замирая у ворот замка. То, что замок был очень древним, взгляду девушки подсказали квадратные башни с узкими бойницами по углам высокой зубчатой стены, отполированные веками железные балки огромных ворот и мощеный гладкими камнями двор.

Отряд, процокав копытами по камням двора, замер у высокого, сводчатого, как в старинном соборе, входа. Седой командир спрыгнул с коня и, легко подняв за талию, снял с седла Кассандру.

— Прошу вас, проходите, — предложил он, распахивая перед ней тяжелую дверь, — идите за мной, я проведу вас к хозяину.

Он взбежал по ступенькам широкой каменной лестницы с вытертыми от времени ступенями. Кассандра старалась не отставать. Пройдя через множество переходов, они, наконец, остановились перед узкой дверью, красиво украшенной коваными деталями. Провожатый девушки постучал и, услышав приглашение войти, отступил в сторону, открывая перед ней дверь. Кассандра шагнула вперед и оказалась в большой полутемной комнате, освещенной только светом камина и канделябром с тремя свечами, стоящим на столике около кровати. Свечи выхватили из сумрака синий бархатный полог, высокую резную спинку кровати черного дерева и множество белых подушек, утопая в которых полусидел худой мужчина с изможденным лицом. Несмотря на седые волосы и множество морщин, покрывающих щеки, Кассандра сразу же узнала человека, лежащего на кровати: это был состарившийся красавец с портрета в ее медальоне. Он поднял глаза на девушку, жадно всмотрелся в ее лицо и сказал:

— Здравствуй, дочка, что-то ты не спешила домой!

Глава 11

Кассандра молча смотрела в лицо старого герцога и пыталась понять, что же она чувствует. Перед ней совсем слабый, может быть даже умирающий, лежал ее отец. Но сердце девушки не забилось сильнее, она знала, что видит этого человека первый раз в своей жизни и ничего, кроме сострадания к его болезни и слабости, не испытывает. Вздохнув, она подошла к кровати и присела на стул, стоящий рядом. Герцог молча смотрел на нее, ожидая ответа. Нужно было что-то говорить, и Кассандра решила рассказать ему правду.

— Ваша светлость, я хочу вас сразу предупредить, что пострадала при пожаре. Я точно не знаю этого, но доктор, который меня оперировал, сказал, что мне на голову упал тяжелый предмет, возможно, балка. Меня спасло только то, что я в тот момент закрыла голову меховой ротондой, наверное, чтобы спасти лицо от огня, а балка задела меня вскользь. Врач сделал все что мог, но я две недели была без сознания, а когда пришла в себя — не помнила ничего, даже своего имени. Поэтому я не знаю вас, не помню ни мамы, ни бабушки, ни того, как случилось несчастье. Доктор сказал, что я могу все вспомнить внезапно, от случайного слова или знакомого предмета, только на это я и надеюсь.

— Ты ничего не знаешь о пожаре? — удивился герцог, — и о том, как погибла твоя мать?

— Я знаю только то, что мне рассказала тетушка, так я называю добрую женщину, подобравшую меня на мостовой у Ковент-Гарден. Ее зовут Полли, она торговала апельсинами у театра. Когда она нашла меня, то привезла к себе домой и долго выхаживала. Так вот, тетушка узнала в театре, что маму убили ударом ножа в сердце. Бандит или бандиты забрали очень дорогое жемчужное ожерелье с ее шеи, и еще — вместе с ней погибла гостья дома — русская княжна. Ее опознали родные. Убийцы устроили пожар, но как я выжила и вышла из дома, я не помню.

Девушка напряженно сцепила руки и опустила глаза. Ей было стыдно — наверное, этот старый, больной человек ждал от нее хоть какого-то проявления родственных чувств, но она не могла переступить через себя, а притворяться не хотела.

— Мне не сообщили, что убийцы ограбили Кассандру, — задумчиво протянул герцог, — сразу после трагедии я получил отчет из посольства, где говорилось, что твоя мать убита, а ты пропала, но там нет ни слова об ограблении. Но это — мелочи. Расскажи мне, как же ты поняла, кто ты, если ничего не помнишь.

Девушка с облегчением начала объяснять то, что произошло недавно, и что она четко знала:

— Тетушка Полли сохранила вещи, которые были при мне: в большом золотом медальоне был парный портрет, на нем изображены вы и мама, а под ним были свернуты свидетельство о моем рождении и лист из церковной книги о вашем венчании с матушкой. А в бреду я все время повторяла свое имя, так мне тетушка сказала. Она и назвала меня Кассандрой, как я только открыла глаза.

— А где сейчас этот медальон? — поинтересовался герцог.

— Он у Полли, в нашей пещере, — ответила девушка, — когда ваш слуга повезет меня домой, я отдам ему медальон, и он привезет его вам.

— Нет, девочка, дон Эстебан сейчас поедет в вашу пещеру и привезет сюда твою Полли со всеми вещами, а ты останешься со мной. Слишком долго я был лишен твоего общества, чтобы теперь отпустить тебя, — мягко возразил герцог, касаясь исхудавшей рукой пальцев Кассандры. — Много лет я писал твоей дорогой матушке, прося прощения, умоляя вернуться и разрешить мне видеться с тобой. Но она никогда не отвечала на мои письма.

Девушка растерялась, она не помнила ничего из того, о чем сейчас говорил собеседник, и не знала, что ему ответить. Внезапно ее кольнула мысль, что если Полли повезут насильно, она может пережить сильное потрясение. Этого допустить Кассандра не могла. Она подняла глаза на герцога и попросила:

— Пожалуйста, не пугайте тетушку, я напишу ей записку, а ваш дон Эстебан пусть передаст ее и обращается с Полли бережно.

— Хорошо, пиши, бумага и перья на столике у окна, — согласился больной, он замолчал и натужно закашлялся.

Кассандра сочувственно посмотрела на него, но, не желая смущать, отошла к столику с письменными принадлежностями. Около него было полутемно, но девушка взяла перо и крупными буквами написала для Полли две фразы:

«Не бойся, приезжай ко мне. Возьми все драгоценности».

Она сложила листок и вернулась к постели. Герцог уже спокойно откинулся на одну из многочисленных подушек. Он дернул шнур сонетки, шелковой кисточкой лежащей на одеяле, и когда почтительный лакей осведомился, что угодно его светлости, он велел позвать дона Эстебана.

— Кем у вас служит дон Эстебан? — полюбопытствовала Кассандра, — я решила, что он, наверное, начальник охраны или что-нибудь в этом роде.

— Ты права только отчасти, он — мой коннетабль. В его обязанности входит безопасность моих владений и меня самого, так что руководство охраной — часть его обязанностей.

В дверь, деликатно постучав, вошел дон Эстебан. Он наклонил голову и осведомился:

— Что угодно вашей светлости?

— Дон Эстебан, возьмите записку у моей дочери и поезжайте в пещеру старой Кассандры. Там сейчас находится англичанка, компаньонка графини, ее зовут Полли. Передайте этой даме записку и привезите ее сюда. Моя дочь нуждается в ее услугах, — велел герцог и замолчал, утомленный длинной речью.

Кассандра подошла к коннетаблю и протянула ему записку.

— Пожалуйста, дон Эстебан, не пугайте тетушку Полли, она не знает испанского языка, записка поможет вам объясниться с ней, — попросила девушка и нежно улыбнулась старому вояке.

— Хорошо, ваше сиятельство, не беспокойтесь, — пообещал дон Эстебан, и робкое подобие улыбки скользнуло по его губам. Он поклонился и вышел из комнаты.

— Ты — чаровница, как твоя матушка — первый раз за последние восемнадцать лет вижу, как мой коннетабль улыбается, — тихо сказал герцог, с нежностью глядя в лицо девушки, — последний раз он улыбнулся Каэтане, когда она попросила его не срубать деревце, случайно выросшее перед одной из бойниц замка. Теперь это — могучий дуб, и я сам видел, как дон Эстебан тайком таскает на башню землю, подсыпая под его корни.

Герцог закрыл глаза, его лоб покрыла испарина, было видно, что он устал и очень болен. Сердце Кассандры наполнилось жалостью к этому старому человеку, который уходил в иной мир в одиночестве. Она подвинула стул поближе к кровати и взяла худую руку с длинными, совсем тонкими пальцами в свои ладони. Она хотела ободрить больного, передать ему свое сочувствие, но вдруг услышала мысли, волнующие ее отца.

Он вспоминал тот единственный, счастливый год, окончившийся так трагически восемнадцать лет назад. Кассандра видела прелестное лицо своей матери, поющей на одной из башен замка, потом увидела красивого молодого человека — своего сводного брата Карлоса, наследника отца, он весело смеялся, стоя рядом с Каэтаной, а герцог смотрел с нежностью на тех, кого он любил больше всех на свете. Потом девушка увидела яркий огонь камина в полутемном кабинете и герцога, сидящего за столом. Напротив него стоял высокий человек с тонкими черными усами, закрученными в кольца. Тот положил на стол золотой браслет и сообщил своему дяде, что нашел его в спальне своего кузена Карлоса, и наивно спросил, не знает ли герцог, кому из дам, приезжавших в замок по приглашению наследника, может принадлежать этот браслет, и не пора ли заключать брак.

Пораженная Кассандра застыла, поняв, что воспоминания отца рассказали ей о трагедии, разыгравшейся в этом замке до ее рождения. Но герцог открыл глаза, посмотрел ей в лицо, и девушка почувствовала огромную нежность и раскаяние, заполнившие его душу.

— То, что ты унаследовала способности твоей бабушки, знает вся Гранада, мне говорили, что к тебе стоят очереди через весь мавританский квартал. Может быть, ты погадаешь и мне? Сколько мне осталось? — тихо спросил он, не отнимая своей руки у Кассандры.

— Я попробую, — пообещала та.

Девушка сильно сжала руку герцога и закрыла глаза, но картины будущего не замелькали перед ее глазами — была только чернота за закрытыми веками, больше не было ничего. Кассандра открыла глаза и виновато вздохнула:

— Наверное, сегодня было слишком много людей, мои силы кончились, давайте попробуем завтра, — предложила она.

— Не расстраивайся, милая, с твоими способностями все в порядке, — ласково улыбнувшись, сказал герцог, — ты не видишь моего будущего, потому что его нет. Мое время кончается. Это естественно, но у меня есть несколько незаконченных дел, которые я должен завершить в ближайшее время, что я обязательно сделаю. Но я попрошу тебя о величайшем одолжении: я знаю, что ты унаследовала божественный голос своей матери, и она сама тебя учила все эти годы. Спой, дай мне в последний раз услышать голос моей любимой.

Кассандра оторопела. Она не знала, что она тоже поет, ей и в голову не приходило петь. Но она так же не знала, что может говорить и на всех тех языках, которыми владела, пока не услышала их и не прочитала документы, спрятанные в медальоне. Девушка робко посмотрела на герцога и сказала:

— Я не помню, что я умею петь. Но, может быть, вспомню, как я это делала, если увижу ноты. Ведь вы говорите, что матушка учила меня, значит, я должна знать ноты.

— Подойди к бюро черного дерева и открой его, там лежат все вещи, оставшиеся в этом замке от твоей матушки, там есть и ноты, переписанные ее рукой, — согласился старик, отпуская руку Кассандры.

Девушка встала и двинулась в направлении, указанном герцогом. Великолепное старинное бюро, украшенное тончайшей резьбой, стояло между двумя окнами. Кассандра повернула ключ в замке и откинула крышку. Внутри лежали аккуратно сложенные бархатные футляры, скорее всего, для драгоценностей, Библия в переплете из тисненой кожи и несколько свернутых в свитки нотных листов, перевязанных разноцветными лентами. Девушка взяла один из свитков, завязанный голубым бантом, и потянула за кончик ленточки. Ноты развернулись, и девушка уставилась на множество значков, разбросанных по линейкам. Она тут же поняла, что умеет их читать, Кассандра тихо попробовала пропеть первые ноты и обнаружила, что у нее сильный низкий голос. Она осмелела и запела громче, поняв, что даже знает слова, написанные для этой мелодии. Это была «Аве Мария». Кассандра повернулась лицом к кровати, где, закрыв глаза, лежал умирающий герцог, и запела во всю мощь своего вновь открытого голоса. Ее душа, казалось, тоже взлетела в небеса вслед за голосом. Она была счастлива. Это была ее стихия, все женщины ее рода обладали этим счастливым талантом, и их души так же трепетали, когда они пели. Девушка почувствовала нить, связывающую ее с этими певицами и, наконец, окончательно поверила, что она — Кассандра Молибрани, дочь великой сеньоры Джудитты, самой знаменитой оперной дивы Европы.


Кассандра сидела около кровати задремавшего отца, на щеках которого все еще были видны дорожки от слез. Он так и лежал, не открывая глаз и слушая ее пение. Девушка слышала его мысли. Герцог просил прощения у своей Каэтаны за их загубленные жизни. Он просил прощения у своего погибшего на войне с французами сына Карлоса, за то, что сломал жизнь и ему, не поверив объяснению молодого человека, что тот любит молодую мачеху, которая была даже моложе него самого, как сестру. Герцог просил Бога дать ему несколько месяцев жизни, чтобы устроить судьбу своего единственного оставшегося в живых ребенка. А потом волна счастья и нежности поднялась в душе старика, ведь перед смертью он нашел свою дочь.

Кассандра пела одно произведение за другим, развязывая нотные свитки матери, она пела их легко, и только увидев первые ноты, сразу вспоминала слова. Девушка чувствовала себя в музыке как рыба в воде, и ее душа взмывала к звездам, как только она брала первую ноту. Наконец, легко, как птица в высокое летнее небо, ее голос поднялся на верхние октавы и зазвенел там серебряными колокольчиками, девушка вздохнула и замолчала. Больше свитков с нотами не было. Кассандра подошла к кровати и увидела, что герцог заснул, устав от переживаний. Она села на стул и задумалась.

Воспоминания отца сказали ей, что племянник герцога обвинил ее мать и дона Карлоса в измене, предъявив в качестве доказательства браслет молодой герцогини. Цыганский барон Диего вспоминал, как Каэтана сбежала из замка, спустившись по простыням, и прибежала в пещеру к матери, в ту же ночь они уплыли на корабле в Италию. Сама Кассандра родилась в Неаполе, но, первый раз коснувшись пальцами портрета в медальоне, она сразу поняла, что Каэтана очень любила герцога и изменить ему не могла. Теперь отец понял, как был неправ, он писал матери, прося прощения, но та не отвечала на его письма — значит, не простила. Но матушки нет, и брата Карлоса тоже нет. Как же хрупка жизнь, и как непростительно поздно люди прозревают от своих заблуждений. Но она скрасит последние дни этого одинокого человека, вместо тех, кто уже никогда не придет к его постели.

За окном по камням зацокали копыта. Девушка тихонько опустила руку спящего герцога и подошла к окну. Дон Эстебан подал руку Полли, помогая той спуститься из открытого экипажа, запряженного парой лошадей.

«Как хорошо, что он догадался взять экипаж для Полли, — в душе порадовалась Кассандра, — та умерла бы от стыда, сидя в железных объятиях дона Эстебана».

Полли вошла под высокие своды входной двери и исчезла из виду. Девушка вернулась к кровати, ожидая прихода тетушки. Через несколько минут раздался стук в дверь, на этот раз дон Эстебан вошел первым, а за ним боязливо прошла Полли. Герцог открыл глаза и посмотрел на своего коннетабля и подругу дочери.

— Ваша светлость, сеньора Полли прибыла, — доложил дон Эстебан, отступив в сторону.

— Здравствуйте, сеньора, — обратился герцог к Полли, переходя на английский язык, — примите мою глубочайшую благодарность за то, что вы спасли мою дочь.

— Не за что, ваша светлость, — ответила Полли, пытаясь сделать реверанс, — я люблю Кассандру, как родную, и все сделаю для того, чтобы она была здорова и счастлива.

— Еще раз благодарю вас, — наклонил голову герцог, — но вы должны были захватить драгоценности графини.

Полли тут же достала из кармана белый узелок и, развязав, разложила все привезенные вещи на маленьком столике в изголовье герцога.

— Меня интересует большой золотой медальон с аметистом на крышке, он здесь? — спросил герцог, плохо видевший усталыми слезящимися глазами.

— Да, ваша светлость, вот он, — подсказала Полли, протягивая медальон герцогу.

Тот провел исхудавшими пальцами по огромному лиловому камню и надавил на защелку. Крышка откинулась, и старик увидел портрет, заказанный им в первый месяц после свадьбы. Его Каэтана, такая прекрасная, держала мужа за руку и улыбалась нежной улыбкой. На глаза герцога снова навернулись слезы. Он закашлялся, справляясь с волнением, а потом обратился к своему коннетаблю.

— Дон Эстебан, прошу вас, распорядитесь, чтобы графиню и сеньору Полли проводили в их комнаты, день был трудный, и им необходимо отдохнуть, а сами вернитесь сюда.

— Да, ваша светлость, — поклонился дон Эстебан и вышел в коридор.

Он вернулся ровно через минуту, за ним следовали две женщины в черных платьях и белых крахмальных фартуках.

— Ваше сиятельство, и вы, сеньора, соблаговолите проследовать за служанками, они отведут вас в приготовленные для вас комнаты, — предложил дон Эстебан.

Кассандра взяла Полли под руку и, попрощавшись с герцогом, вышла вслед за женщинами. В коридоре она спросила служанок по-испански, как их зовут. Оказалось, что молодая женщина, Лаура, предназначена в услужение Кассандре, а та, что постарше, по имени Лусита, должна была прислуживать Полли.

— Да ты что. Зачем мне служанка? — изумилась Полли, которой девушка объяснила решение герцога. — Какая из меня сеньора?

— Сеньора говорит, что ей не нужна служанка, — перевела ответ тетушки Кассандра.

На глаза Луситы набежали слезы, и она умоляюще поглядела на молодую госпожу.

— Пожалуйста, сеньорита, убедите вашу тетушку не отказываться от меня, ведь нас специально наняли неделю назад, ожидая вашего прибытия. Если меня уволят, кто будет кормить мою старую мать и меньших братьев? У меня нет мужа, я — кормилец семьи.

— Хорошо, я обещаю, что уговорю ее, — пообещала Кассандра, а сейчас отведите нас в наши комнаты, мы очень устали.

Обрадованные служанки заспешили по коридору, голоса и шаги женщин затихли, а в спальне усталый герцог собрался с силами и тихо сказал своему преданному слуге:

— Дон Эстебан, я выяснил, что наш информатор из посольства в Лондоне не сообщил очень важных подробностей о смерти моей жены, например, о том, что ее ограбили. Ожерелье, которое с нее сняли в момент смерти — скорее всего, то, что было моим свадебным подарком. Она изображена в нем на этом портрете в медальоне моей дочери. Я думаю, графа Монтойю перекупили, это мог сделать только один человек, тот, кто восемнадцать лет назад принес мне пресловутый браслет — мой племянник Альваро. Поезжайте в Мадрид и постарайтесь обыскать его покои, ищите все, что может быть связано с моей женой и дочерью. Но поспешите, мне осталось слишком мало.

— Я все понял, ваша светлость, на рассвете я выезжаю, — дон Эстебан поднялся и поклонился герцогу.

— Бог вам в помощь, — пожелал старик и закрыл глаза.

Он не мог уйти, не узнав всей правды и не отомстив, если его подозрения подтвердятся.


Уже месяц Кассандра и Полли жили в замке Монте-Оро. Добрейшая душа Полли рвалась помогать ухаживать за больным герцогом. Она попросила Кассандру объяснить это герцогу и предложила дежурить около него по ночам, чтобы Кассандра могла отдыхать. Герцог, который чувствовал, что его силы уходят, согласился. Так они и проводили по очереди дни и ночи в спальне герцога.

Кассандра попросила управителя замка послать человека в книжный магазин в Гранаде и привезти ей все ноты, которые он там найдет, а когда слуга привез ей целый ворох нот, распорядилась перенести в спальню отца маленький клавесин из соседней гостиной. Поняв, что поет и читает ноты, она села за этот инструмент и, взяв первые аккорды, поняла, что и играет тоже хорошо. Теперь она много пела, аккомпанируя себе на клавесине, и замолкала только тогда, когда отец задремывал.

Судьба послала ей еще один подарок: среди привезенных нот оказались и листы с арией Царицы ночи из «Волшебной флейты» Моцарта, и Кассандра поняла, что именно эта мелодия звучала в ее ушах, когда она видела загадочного незнакомца с синими глазами. Значит, когда она встретила этого синеглазого незнакомца, звучала именно эта музыка. Может быть, она сама пела эту арию. Но партия была слишком высока для ее голоса. Может быть, ее голос до болезни был выше? Девушка терялась в догадках, но все время возвращалась мыслями к этой музыке и образу мужчины в черной шелковой маске. Но вновь вызвать это воспоминание она не могла.

Герцог попросил дочь носить наряды Каэтаны, оставшиеся в гардеробной спальни его жены, сам он в эту комнату после бегства герцогини не зашел ни разу. Девушка вместе Лаурой отправилась в спальню матери. Большая квадратная комната с двумя стрельчатыми окнами, обставленная роскошной тяжелой резной мебелью, была на удивление безлика — нигде не было ни портретов, ни каких-либо мелочей, напоминающих о прежней хозяйке. Только в гардеробной, закрытой на большой замок, висело множество нарядов и стояли шкафы с бельем.

— Ваше сиятельство, ключница Хосефа, проработавшая в замке всю жизнь, рассказывала, что когда ваша матушка убежала, герцог приказал сжечь все ее вещи в большом костре на заднем дворе, — склонившись к уху Кассандры, сказала служанка. — Ключница тогда уничтожила все, что было на виду, а из нарядов сожгла только те, что хозяйка носила до свадьбы, а остальное заперла в гардеробной, надеясь, что герцогиня вернется. Она отдала хозяину только Библию и ноты, сказав, что жечь Святое Писание и священные гимны — грех. Они все знали, что хозяйка до свадьбы пела в монастыре Святой Каталины.

— Дай ей Бог здоровья, — пожелала Кассандра, — видно, она любила молодую хозяйку.

— Вашу матушку все любили, слуги до сих пор вспоминают ее добрым словом, как она была добра и проста, — подтвердила догадку хозяйки Лаура. Она оглянулась по сторонам и всплеснула руками. — Какие красивые платья!

Платья действительно были прекрасные. Все они были испанскими, только пара французских нарядов, с узкими лифами и пышными юбками, висящих отдельно, напоминала о пышном дворе королевы Марии-Антуанетты. В одном из шкафов вместе с шелковыми нижними юбками лежали и яркие многоярусные цыганские юбки и тонкие кофты с открытыми плечами и широкими, обшитыми бахромой рукавами.

— Здесь и цыганские наряды, — удивилась Лаура, стоя за ее спиной.

— В нас течет и цыганская кровь, — с достоинством ответила Кассандра, уловившая скептическую нотку в словах служанки, и тут же поддразнила суеверную девушку. — Разве ты не знаешь, что к цыганкам нужно относиться почтительно? А то скажу Хосефе, что ты без спроса решила сегодня отнести в деревню остатки хлеба от вчерашнего ужина.

— Боже мой, ваша светлость, да он ведь весь зачерствел, его никто больше не будет есть, а потом отдадут на скотный двор, — побледнев, залепетала служанка, — я обязательно спрошу у Хосефы, а она мне разрешит.

Лаура с ужасом смотрела на свою хозяйку. Оказывается, та читает мысли людей. Правильно говорили, что графиня была лучшей гадалкой в Гранаде. Что же теперь делать, как сохранить место?

— Не беспокойся, неси свой хлеб младшим братьям. Когда же стоишь рядом со мной, никогда не думай о том, что хочешь скрыть, — просто сказала Кассандра. — Никто тебя не уволит. Я знаю, как тяжело женщине честно заработать на жизнь.

Девушка начала перебирать наряды. Таких фасонов она еще не видела. Довольно пышные юбки с одной или двумя небольшими оборками, часто кружевные на атласном или шелковом чехле, узкие рукава до запястья и широкие шелковые пояса, контрастные к цвету платья, затягивающие тонкую талию.

— Какие красивые платья! Но как их носить? Я не знаю всех испанских правил, в Европе таких платьев нет. Придется тебе объяснить мне, как женщины носят такие платья, — обратилась к служанке Кассандра.

— Конечно, сеньорита, выбирайте любое, я правильно завяжу вам пояс и надену мантилью, других правил нет, — согласилась Лаура.

— Тогда, наверное, вот это светло-желтое, — решила Кассандра, — какая красивая вышивка тесьмой!

Платье из нежного шелка было украшено тонкой черной тесьмой, она так искусно имитировала разные узоры, что казалась вышитой на светлом шелке. На рукавах тесьма изображала шнуровку, на подоле и у низкого выреза корсажа она закручивалась и переплеталась, образуя полосу сложного орнамента. Лаура выбрала в шкафу белую кружевную кофточку с длинными, узкими рукавами и широкий атласный пояс.

— Сначала корсет, потом нижнюю кофту, а потом платье, — объяснила служанка, — у нас такой порядок.

Она помогла госпоже снять цыганский наряд и натянула на нее узкую кофточку со шнуровкой на спине, а затем они аккуратно, через голову надели платье. Кассандра расправила пышные юбки, а Лаура, прижав середину широкого кушака, начала обматывать сеньориту черным плотным атласом. Когда она завязала концы пояса на спине пышным бантом, из зеркала на Кассандру опять глядела совершенно новая женщина. Наряд очень шел к ее черным волосам с яркими светлыми прядями и золотисто-карим глазам. Фигура ее стала как будто выше, талия казалась тонкой, как тростинка, а кружевная кофточка, выступая из низкого выреза платья и из-за края его рукавов, делала наряд нежнее и трогательнее.

— Ах, сеньорита, какая вы красавица! Теперь только мантилью накинуть — и можно идти в церковь. Вся Гранада сбежится смотреть, как вы будете идти по улице, — восхитилась Лаура.

Она вставила высокий черепаховый гребень в волосы хозяйки и подала ей белую кружевную мантилью, затканную по тончайшей кисее белыми цветами и листьями.

— Какая красота! — поразилась Кассандра. — Что это за кружева?

— Это — блонда, самая лучшая, от монашек, — осторожно закрепляя мантилью на гребне, объяснила Лаура. — Ну, вот — теперь от вас глаз не оторвать.

Кассандра посмотрела в зеркало и согласилась, что белоснежная кружевная мантилья, ореолом окружившая ее голову, сделала ее прекрасной, как юная мадонна.

— Ой, мы забыли розу, — вдруг вспомнила Лаура, — сейчас, сеньорита, я добегу до вашей спальни, там только что поменяли цветы.

Она быстро выбежала из комнаты, оставив хозяйку у зеркала.

«Как странно, я — испанка, и чувствую себя ею, — подумала Кассандра, — но я ничего не помню, может быть, это мне все кажется, хотя я ощущаю себя частью этой страны».

Вернулась Лаура и, воткнув в волосы хозяйки около гребня алую розу с двумя зелеными листочками, поправила мантилью.

— Вот теперь все правильно, — довольно улыбнулась она. — Что прикажете с остальными платьями делать? Нести в вашу спальню?

— Да, наверное, а я пойду к отцу, — решила Кассандра.

Она незаметно для себя начала называть герцога отцом. Когда это вырвалось у нее в первый раз, старик заплакал, а глядя на него, заплакала и девушка. Она прижалась лицом к почти прозрачным рукам человека, которого нашла так поздно. Оба понимали, что счет его жизни уже пошел на дни. И оба старались наслаждаться последней возможностью общения друг с другом.

Сегодня после долгого отсутствия в замок вернулся дон Эстебан. Кассандра сидела около отца, рассматривая древний свиток с родословным древом семьи Молибра, она разбиралась в именах, а отец помогал ей, давая объяснения, когда деликатный стук в дверь известил о приходе дона Эстебана.

— Добрый день, ваша светлость, ваше сиятельство, — поздоровался он, — я выполнил поручение вашей светлости и готов доложить.

— Девочка моя, тебе будет не очень интересно — иди отдохни, ты и так все время тратишь на меня, — попросил герцог.

Кассандра поняла, что мужчинам нужно остаться наедине, и пошла к себе. Усталости она не чувствовала, но с удовольствием сняла узкое платье своей матери и полежала на кровати в одной кружевной кофточке и нижней юбке. Несмотря на закрытые ставни, жара была невыносимой. А в спальне герцога дон Эстебан достал из кармана продолговатый сверток в плотной бумаге и развернул его.

— Ваша светлость, я приехал в ваш мадридский дворец, когда дон Альваро был в городе. Поэтому мне пришлось долго ждать его отъезда в имения. Возможно, что он подозревал меня, но я сказался больным и посещал знакомого врача все это время. Наконец, ему надоело сидеть одному в городе, ведь двор и все аристократы уже выехали в загородные резиденции, а Мадрид опустел, и он уехал в Каталонию на все лето. В тот же день я начал поиски. Дону Альваро не известно, что я хорошо знаю все тайники, существующие во дворце, иначе он увез бы с собой то, что я нашел в его кабинете. Это — ожерелье вашей супруги, письмо от графа Монтойа, где тот требует с вашего племянника оплатить совершенное преступление, и целая пачка ваших писем, которые вы в течение многих лет писали своей супруге. Дон Альваро перехватывал их, до почты они не доходили.

Дон Эстебан вложил в руки герцога жемчужное ожерелье с сапфировым аграфом и развернул письмо графа Монтойи. Стопку нераспечатанных писем герцога он положил на столик, стоящий в изголовье кровати.

— Я должен был все это понять много лет назад, — помолчав, грустно сказал герцог, — я всегда видел в глазах своих племянников алчность, но глаза Альваро горели сильнее всех. Я считал, что дети моего брата преданы мне так же, как я предан семье, но это было не так. Давно нужно было увидеть очевидное: Альваро медленно, но верно устранил всех, кто стоял между ним и титулом с богатством. Я должен защитить от него дочь, и уходя, хочу сам поквитаться с ним за убийство моей жены.

Герцог закашлялся и побледнел. Его верный слуга с беспокойством смотрел на покрытый испариной лоб и закрытые глаза хозяина. Наконец, тот открыл глаза и распорядился:

— Отправь курьера в Каталонию к Альваро. Вызывай его сюда, напиши, что я умираю.

— Хорошо, ваша светлость, курьер уедет немедленно. Но через две недели дон Альваро будет здесь, вы хотите, чтобы он увидел сеньориту? — осторожно спросил коннетабль.

— Моя дочь должна покинуть замок ровно через десять дней. Я поручаю ее вам. Пока она не выйдет замуж, я прошу вас оберегать мою девочку. Пусть поет, как ее мать, радует людей. Вы знаете обо всех покупках, которые я сделал для нее. Сегодня вечером я объяснюсь с Кассандрой, а вас прошу начать готовиться к отъезду. В Париж, и вообще во Францию, сейчас ехать нельзя, туда вернулся Наполеон. Поезжайте в Италию, лучше всего в Неаполь, пусть девочка занимается с учителями, дебютирует на сцене, а я, проводив вас, буду ждать Альваро.

— Хорошо, ваша светлость, — поклонился дон Эстебан, — я отправлю курьера и начинаю готовить отъезд. Вы разрешите мне идти?

— Да, и, пожалуйста, позовите ко мне мою дочь, — попросил герцог.

Дон Эстебан поклонился и вышел. Он аккуратно стукнул в дверь спальни Кассандры и появившейся на стук Лауре передал просьбу хозяина.

Служанка разбудила все-таки задремавшую Кассандру и передала ей слова герцога. Она быстро нарядила госпожу в белое кружевное платье с алым кушаком и таким же бантом у выреза платья. Свежая роза в волосах и высокий костяной гребень «пейнета», ставшие Кассандре уже привычными, завершили ее наряд. Девушка посмотрела на себя в зеркало и, убедившись, что выглядит достойно, поспешила к отцу.

Герцог был очень бледен, хотя спокоен и собран. Он ласково улыбнулся Кассандре и сказал:

— Девочка моя, ты подарила мне перед смертью огромное счастье видеть и слышать тебя, но через десять дней мы должны расстаться. Дон Эстебан нашел человека, заказавшего убийство твоей матери. Этот же человек много лет назад разрушил и наш брак. Вся причина в деньгах и власти. После смерти твоего брата старший племянник стал моим наследником, и хотя титул в нашем роду переходит по мужской линии, у меня есть еще много имущества, которым я могу распорядиться по своей воле, поэтому Альваро решил убрать Каэтану и тебя.

Увидев испуганное лицо Кассандры, он взял ее за руку и, ласково погладив, продолжил:

— Последние несколько лет я покупал имения и дома за границей, потому что не хочу, чтобы ты жила в Испании. Альваро ответит за свои злодеяния, но тогда мне наследуют другие племянники, а ты стала бы для них такой же костью в горле, какой была для Альваро. Людская природа корыстна, этого не изменить, помни об этом, моя девочка, и будь осторожной.

Герцог указал слабой рукой на столик, стоящий у изголовья его кровати, и сказал:

— Возьми в ящике этого стола свой новый паспорт. Я купил для тебя титул графини Монтеко, отошедший короне после смерти последнего представителя рода, не оставившего наследников. На это имя я перевел дома в Риме, Неаполе, Милане, Париже и Вене, поместья в Бургундии и Парме, а еще виллу на озере Комо, чтобы ты могла там отдыхать. Денег, которые я тебе оставляю, хватит еще твоим детям и внукам, но мне бы хотелось, чтобы ты тоже пела, как твоя матушка. Если для этого нужно купить театр — купи его в любом городе мира, ты можешь себе это позволить. Ну, что ты думаешь?

Кассандра растерялась. Она уже привыкла к отцу и нуждалась в нем, и вдруг он отсылает ее. А это огромное богатство, которое он ей предлагает — что, если она не достойна его? Вдруг произошла чудовищная ошибка, и она не дочь герцога, ведь ее память пуста, она знает только то, что рассказали или вспомнили другие? Девушка подняла на герцога глаза, полные слез, и сказала:

— Отец, но как же так, вы отсылаете меня? И я не могу принять то, что вы предлагаете, а вдруг произошла ошибка — и я не ваша дочь?..

На глаза герцога навернулись слезы, он поцеловал руку Кассандры и просто сказал:

— Я люблю тебя, и мне все равно, есть ли в тебе моя кровь. Ты стала мне дочерью, не разрушай этого счастья своими сомнениями. Я рад, что ты будешь петь, и голос моей любимой Каэтаны снова будет радовать людей. А отсылаю я тебя, потому что не хочу, чтобы ты видела, как я умру. Я хочу, чтобы ты помнила меня живым. А сейчас спой мне, пожалуйста.

Кассандра проглотила слезы и села к клавесину. Она взяла свиток, перевязанный голубой ленточкой, развернула его и, как в первый вечер, когда она увидела отца, запела «Аве Мария», а герцог закрыл глаза и слушал, и снова, как тогда, по его щекам текли слезы.

Десять дней спустя, на рассвете, две кареты в окружении отряда из пятнадцати стражников выехали из старинных ворот замка. Дон Эстебан ехал впереди на своем черном как смоль коне, сурово поглядывая по сторонам. Они миновали Гранаду и отправились в Малагу, где их ждал корабль, зафрахтованный до Неаполя. Поездка по морю тоже прошла благополучно, и четыре дня спустя на причал этого итальянского города по сходням осторожно сводили черных лошадей маленького отряда и скатывали кареты путешественниц. И только дон Эстебан знал, что в это время старый герцог встречается с племянником, погубившим его семью.

Герцог был настолько слаб, что уже почти не открывал глаз. Но он должен был дождаться Альваро и отомстить. На маленьком столике в изголовье кровати на серебряном подносе стояли два высоких бокала и хрустальный кувшин, украшенный серебром. Один бокал был наполовину пуст, старик иногда протягивал руку и пригубливал красное вино. Он рассчитал верно, и племянник примчался к постели умирающего ровно через две недели.

Дон Альваро, скорбно склонив голову, вошел в спальню дяди, и в душе возликовал. Дон Эстебан не обманул — герцог умирал. Дня два-три — самое большее, и он станет новым герцогом де Молибра и владельцем всего того, чем столько лет управлял по поручению дяди. Альваро кашлянул, пытаясь понять, в сознании ли старик. Герцог открыл глаза и слабо кивнул.

— Хорошо, что ты приехал, — чуть слышно сказал он, — я ухожу, но ты после меня будешь хорошим герцогом. Выпей со мной последний раз вино с наших виноградников. Дай мой бокал, я допью, а себе налей сам.

Герцог протянул руку и взял из рук племянника свой бокал, подождал, пока тот нальет себе из графина с серебряной крышкой, и пригубил вино. Дон Альваро выпил свой бокал сразу. За окнами была страшная жара, а вино, получаемое с виноградников герцогства, всегда было прекрасным.

— А теперь иди, дай мне отдохнуть, — прошептал старый герцог, ставя недопитый бокал на стол.

— Хорошо, дядя, — с готовностью согласился дон Альваро и вышел.

Весело насвистывая, он дошел до своей спальни, не раздеваясь, прилег на кровать и заснул. Ему снилось прошлое и красавица Каэтана, певшая на крыше сторожевой башни замка. Ему было жаль ее, и кузена Карлоса тоже было жалко, но они мешали ему получить то, что очень хотелось — титул и богатство дяди. Сейчас все это было у него в руках, еще один день, и дело всей его жизни будет завершено. Дон Альваро был очень счастлив в своем сне, и когда его сердце вдруг сдавило железной рукой, он очень удивился и даже проснулся. Но было уже поздно, он сделал один мучительный вздох, и острая боль резанула ему сердце, проткнув его огромной стальной иглой. Дон Альваро умер, так и не став новым герцогом де Молибра.

Рано утром в комнату старого герцога вошли капеллан и управитель замка. Они мялись и переглядывались друг с другом, наконец, священник кашлянул, привлекая внимание хозяина. Тот открыл слезящиеся глаза и посмотрел на вошедших.

— Ваша светлость, у нас печальная новость: ваш племянник дон Альваро скончался, отказало сердце, — скорбно сообщил он.

— У меня есть еще много племянников, — равнодушно сказал старик и снова закрыл глаза.

Капеллан и управитель с облегчением от исполненного тяжелого долга покинули спальню хозяина, а тот слабой рукой дернул сонетку звонка, вызывая своего старого камердинера, в преданности которого не сомневался.

— Что угодно вашему сиятельству? — осведомился тот, появившись в дверях.

— Вино вылей, а графин и бокалы сбрось со скалы, — прошептал старый герцог.

— Слушаюсь, — сказал слуга и вынес поднос за дверь.

Он в точности исполнил приказание. Вино вылил вниз, стоя на сторожевой башне, затем на огромные валуны, которые отсюда казались крошечными кусочками мелкой гальки, полетели два бокала и графин с серебряной крышкой. Все было кончено, камердинер помог своему хозяину, которому верно служил пятьдесят лет, казнить убийцу его жены.

Когда старый слуга спустился с башни и заглянул в спальню хозяина, тот уже не дышал, но, уходя, он улыбнулся, и верный камердинер понял, что герцог был счастлив в последние мгновения своей жизни.

Глава 12

Луиза де Гримон с болью смотрела на свою племянницу. Генриетта старалась отвлечь тетку от тяжелых мыслей и, сидя за фортепьяно в музыкальном салоне парижского дома маркизы де Сент-Этьен, наигрывала французские песни. Девушка не понимала ужаса всего происходящего в Париже, но Луиза каждую ночь видела во сне тени своего брата и невестки, умоляющие увезти их единственное дитя из столицы Франции, вновь присягнувшей Наполеону.

Конечно, нужно было бросить все хлопоты по оформлению имущества де Гримонов и уехать еще в марте, когда стало известно о том, что бывший император Франции высадился с горсткой своих солдат у мыса Антиб. Но ей, как и всем в Париже, тогда показалось, что это вопрос нескольких дней, ведь Наполеон шел практически безоружный, и любое регулярное воинское соединение легко должно было разгромить маленький отряд и арестовать безумного вояку. Месье Трике, поверенный, которому Луиза поручила ведение дел по наследству брата, каждый день приносил ей парижские газеты и успокаивал новую клиентку:

— Вот видите, мадемуазель, в газетах пишут, что узурпатор не продвинется дальше Гренобля.

Однако Наполеон получил без боя не только Гренобль, но и Леон, а потом стало ясно, что его не остановить. Газеты, несколько дней назад называвшие Наполеона узурпатором, девятнадцатого марта 1815 года почтительно написали:

«Его величество прибыл в Фонтенбло и завтра ожидается в Париже».

Король Людовик бежал вместе со всеми своими многочисленными родственниками, за ним унесли ноги все дворяне-эмигранты, вернувшиеся из изгнания. Ликующая толпа встретила Наполеона у Тюильри, его на руках внесли в прежний кабинет, и охране императора с большим трудом удалось угомонить восторженную толпу и вывести ее за ворота дворца. Люди целовали следы сапог своего «маленького капрала». Это было настоящее идолопоклонство. Никогда за всю историю своего царствования, даже после самых блестящих побед, не встречал император такого восторженного приема.

В день возвращения Наполеона в Париж Луиза приняла решение срочно уехать. Но месье Трике печально покачал головой и объяснил:

— К сожалению, мадемуазель, уже поздно. Наполеон объявил, что он вернулся, чтобы освободить свой народ от аристократов-эмигрантов и католической церкви, которые требовали возврата своих земель и восстановления прав. А вы приехали как раз за этим, мы уже практически закончили оформление поместий герцогини де Гримон. Я не исключаю, что вас могут захватить те, кто заинтересован в вашем имуществе, и, спровоцировав простых людей, которые сейчас не ведают, что творят, убить и вас, и мадемуазель Генриетту.

— Но что же мне делать? — растерянно спросила Луиза, — получается, что я сама, сохранив жизнь и здоровье моей девочки в самые трудные годы, привезла ее туда, где она может повторить судьбу своих родителей?

— Не сочтите за дерзость и позвольте дать вам совет, мадемуазель, — мягко сказал поверенный. — Вы живете в доме маркизы де Сент-Этьен. Император не только очень любил покойного маркиза и даже считал его своим воспитанником, но он также благоволил и к самой маркизе, даже называл ее «Звезда Парижа». В доме остались только несколько проверенных слуг, на вас никто не донесет, поэтому безопаснее не покидать дом и ждать, что же будет дальше.

Луиза согласилась с поверенным, что это, действительно, сейчас единственный выход, и с конца марта уже больше не покидала дом на улице Гренель и Генриетте не позволяла выходить на улицу.

Единственным источником новостей для нее оставался месье Трике. Тот теперь каждый день приезжал к добровольным узницам и рассказывал им о том, что происходит в Париже. Наполеон работал и днем, и ночью, восстанавливая свои позиции, пытаясь привлечь на свою сторону тех, кто нашел выгоды в правлении Бурбонов. За рекордный срок в двадцать дней была подготовлена новая конституция, проведен плебисцит по ее принятию, и в начале июня открылись заседания нового двухпалатного парламента. Приняв грамоты народных представителей при открытии парламента, Наполеон на следующий день выехал к армии.

— Может быть, мы теперь смогли бы проехать до Кале? — с надеждой спросила Луиза своего поверенного, принесшего ей весть о том, что Наполеон покинул Париж.

— Что вы, мадемуазель! — испугался месье Трике, — я не смогу вас сопровождать, да от меня и толку мало. Если экипаж подвергнется нападению, при столкновении я скорее буду обузой, чем помощником. К тому же, в Кале ехать бесполезно. Наполеон вновь восстановил блокаду Англии, в порту дежурят солдаты и национальные гвардейцы. Они следят, чтобы ни один корабль не вышел из порта без разрешения. Находиться сейчас в Кале — страшный риск, не говоря о том, что вы туда, скорее всего, не доберетесь.

— Я не могу и дальше рисковать жизнью моей девочки. Если союзники снова будут брать Париж, как в прошлом году, значит, здесь будут бои, — страдальчески схватившись за голову, вздохнула Луиза.

Она посмотрела на невысокого, худощавого поверенного, одетого в черный сюртук, с тонкими очками в металлической оправе на горбоносом носу, и мысленно согласилась с ним, что толку от того на опасной дороге будет очень мало. За последние годы Луиза де Гримон научилась сама контролировать свою жизнь. Она теперь свято верила, что только сам человек, мужчина он или женщина, может решить проблемы, которые ставит перед ним жизнь. Сидеть в Париже, ожидая, пока его вновь осадят войска союзников, женщина не могла. Когда в город входят победители, можно ожидать всего, чего угодно.

Генриетта выросла такой красивой, что ее тетка, глядя в лицо поющей девушки, в который раз дала себе слово, что она лучше отдаст свою жизнь, чем позволит своей единственной родственнице пройти через то, через что прошла сама. Тонкое лицо, обрамленное золотисто-рыжими волосами, и огромные аквамариновые глаза племянницы напомнили Луизе казненную красавицу-невестку, и она вновь вспомнила тот день, когда в последний раз видела мать Генриетты.

Луиза не забыла ничего, даже мельчайшие подробности мгновенно всплыли в памяти, перенеся женщину на семнадцать лет назад в тюрьму Тулузы, где она выкупила жизнь своей новорожденной племянницы. Тогда она попросила доложить начальнику тюрьмы о том, что имеет к нему личный, секретный разговор. Тюремщик не удивился, ведь многие заключенные доносили друг на друга, пытаясь выкупить свою жизнь в обмен на жизнь другого человека. Начальник тюрьмы, тоже привыкший к подобным сценам, спокойно принял ее в своем кабинете. Он дал знак конвоиру, и тот вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

— Ну, что скажешь, красавица? — насмешливо спросил мужчина, — хочешь выкупить свою жизнь, забрав чужую?

— Нет, месье, я хочу спасти жизнь моей маленькой племянницы, которая вчера родилась, — бесстрашно ответила Луиза. — Я добровольно отдам вам свою девственность, если вы разрешите передать девочку в какой-нибудь монастырь.

— Так ты девица… — протянул мужчина, и его глаза засветились плотоядным блеском, — и настоящая красавица, как я погляжу.

Тюремщик обошел вокруг Луизы, одетой в разорванное крестьянское платье. Он грубо помял руками грудь девушки, потом сжал ее ягодицы, а затем опустился на стул и начал раскуривать трубку. Затаив дыхание, девушка ждала его решения. Наконец, тюремщик поднял на нее глаза и сказал:

— Продаешь свою невинность, так показывай товар, — он небрежно махнул рукой, указывая на ее платье, — раздевайся.

Луиза побледнела. Она так хотела спасти жизнь новорожденной Генриетты, но никаких гарантий у нее не было, ведь начальник тюрьмы мог позабавиться с ней, а потом отправить обратно в камеру, и тогда участь малышки была предопределена: она умрет от голода на следующий день после казни матери. Но выбора не было, торговаться было бесполезно, и девушка, гордо вскинув голову, начала раздеваться под пристальным взглядом тюремщика. Она расстегнула и стянула с плеч платье, оставшись в одной холщовой рубашке и грубых чулках. Разбитые ботинки, бывшие на несколько размеров больше, чем требовалось для ее маленьких ног, широкими раструбами торчали вокруг тонких щиколоток.

— Сними ботинки с чулками и стань на ковер перед камином, чтобы не замерзнуть, — велел мужчина, и Луизе послышались ласковые нотки в его хриплом голосе.

Она послушно подошла к вытертому коврику перед камином, где стояли два старинных кресла с высокими спинками и квадратный стол, уставленный бутылками. Девушка разулась и замерла, стоя босыми ногами на самом краешке ковра около камина. В кабинете начальника тюрьмы было холодно, а от огня тянуло приятным теплом.

— Сними рубашку и распусти волосы, — велел мужчина. Он внимательно смотрел на маленькие ноги Луизы и ее тонкие руки, а глаза его уже засверкали огоньками похоти.

Девушка опустила глаза и залилась краской, но мужественно стянула с себя плотную рубаху и положила ее на одно из кресел, а затем расплела длинную черную косу, завязанную узенькой голубой ленточкой. Она стояла совершенно голая перед незнакомым немолодым мужчиной, который сейчас должен был взять ее невинность.

— Нужно проверить, не врешь ли ты, — засмеялся тюремщик, подходя к девушке, — садись в это кресло, а ноги перекинь через подлокотники.

Луиза послушно подошла к креслу и сев так, как велел ей мужчина, замерла, закрыв глаза. Она не видела его, но перестать чувствовать не могла. Она ощутила жаркое дыхание между своих ног, а потом грубые пальцы начали шарить между бедер, раскрывая складки ее лона и проникая внутрь тела.

— Не обманула, — услышала она радостный голос над собой.

Девушка открыла глаза и увидела, что начальник тюрьмы стоит над ней, держа в руках бутылку с коньяком.

— На, пей. Только сиди, как сидишь, хочу посмотреть на это зрелище подольше.

Он протянул девушке бутылку и стал наблюдать, как та пьет. Огненная жидкость обжигала горло Луизы, но она старалась выпить как можно больше, чтобы опьянеть и не чувствовать боли и отвращения. Мужчина начал убирать со стола бутылки, медленно переставляя их на каминную полку. Он не спешил, ему явно нравилось зрелище, которое он видел перед собой. Наконец, последняя бутылка была убрана, он вернулся к девушке и сказал:

— Ну, хватит, а то потом тебя придется нести, и все решат, что это я тебя так отделал.

Он отобрал у девушки бутылку, поставил ее к остальным на каминную полку и, подхватив Луизу на руки, перенес ее на стол. Девушка закрыла глаза, а тюремщик подтянул ее к краю стола, широко раздвинул ей ноги и, хрипло крякнув, вонзился в нежное лоно. Луиза закричала и забилась, но широкие ладони плотно прижимали ее руки к столешнице, не давая ей даже пошевелиться. Боль была такой ужасной, что девушке казалось, что мужчина сейчас разорвет ее пополам. На мгновение она подумала, что так будет даже лучше, ведь она сейчас умрет, но крошечное личико Генриетты всплыло в ее памяти, и девушка поняла, что не имеет права умирать, даже если ей этого очень хочется. Но тут тюремщик хрипло зарычал и упал на нее, тяжело дыша.

Через минуту мужчина отошел от стола, и девушка услышала звук льющейся воды в углу комнаты. Сама она не могла пошевелиться, но, сделав над собой усилие, попыталась встать.

— Погоди, давай я тебе помогу, — услышала она тихий, даже какой-то робкий голос начальника тюрьмы.

Мужчина подошел к ней и легко поставил ее на ноги. Луиза схватилась за спинку кресла и устояла на ногах.

— Ты дочка и сестра герцога? — спросил тюремщик, натягивая на нее рубашку.

— Да, — прошептала Луиза, сил говорить у нее не было.

— А девочка, что родилась — единственный ребенок твоего брата и его жены?

Луиза кивнула, не понимая, что же еще от нее хочет этот человек, уже забравший ее честь.

— Понятно, что ты хочешь спасти наследницу вашего рода, да только монашки ее не возьмут.

— Почему? — ужаснулась Луиза, понявшая, что ее жертва была напрасной.

— Нет больше ни монастырей, ни монашек, — грустно сказал мужчина, — тех, кого не убили, посадили в тюрьмы. Некому тебе отдавать этого ребенка. Но уговор есть уговор. Я дам тебе немного денег и одежду нашей прачки, она оставляет ее в постирочной, когда уходит домой. Бери племянницу и пробирайся в Кале, а там уж, если тебе повезет, уезжай в Англию. Да поможет тебе Бог.

Начальник тюрьмы вышел в коридор, что-то сказал конвоиру и через несколько минут вернулся в свой кабинет с платьем и плащом. Луиза только успела переодеться, как в кабинет ввели ее невестку с крошечной Генриеттой на руках. Предупредив, что у женщин только пара минут, чтобы проститься, тюремщик вышел. Невестка передала девочку Луизе и, встав на колени, поцеловала ей руку.

— Благослови вас Бог и Дева Мария, живите и будьте счастливы, — всхлипнула бедная женщина. Потом она поднялась и в последний раз взглянула в крошечное личико своей спящей дочери. Дверь отворилась, это вернулся начальник тюрьмы. Он вывел рыдающую герцогиню за дверь и передал ее конвоиру.

— Вот немного денег, — виновато сказал он, протягивая Луизе тощий кошелек, — больше у меня нет, ты уж сама как-нибудь выкрутись.

— Спасибо вам за все, — поблагодарила девушка, пряча кошелек в карман плаща, — дай вам Бог здоровья и долгих лет за то, что спасли нам жизнь.

Тюремщик кивнул, отводя глаза, потом вывел Луизу за ворота тюрьмы и, тихо попрощавшись, захлопнул маленькую калитку в огромных, обитых железом воротах, а девушка скользнула в ночь, начав свои многолетние скитания.

Тогда она с младенцем на руках смогла преодолеть все препятствия и добралась до Англии, даже нашла там жилье и работу. Неужели сейчас, имея опыт и деньги, с взрослой девушкой, в которую превратился новорожденный младенец, она не сможет покинуть воюющую Францию и добраться до дома, которым она теперь считала Лондон.

«Нет, хватит ждать у моря погоды. Начинается новая война, я должна увезти Генриетту в безопасное место, — решила Луиза, — сегодня соберемся, а завтра на рассвете уедем».

Она встала и подошла к племяннице, запевшей веселую детскую песенку.

— Все, девочка моя, я приняла решение. Завтра на рассвете мы покидаем Париж. Никто из слуг не должен знать о наших планах. Дорога будет очень опасной, но теперь нас двое, и мы сумеем ее одолеть, — сказала Луиза, погладив золотые кудри Генриетты.

— Нас трое, мадемуазель Луиза, и мы обязательно вернемся в Лондон, я обещаю, — произнес бархатный баритон. В дверях стоял такой надежный, умеющий все на свете, сильный и мужественный Иван Иванович Штерн.


Элегантная дорожная карета маркизы де Сент-Этьен вязла в колеях раскисшей от дождей дороги на севере Пикардии. С тех пор как на пороге их парижской гостиной появился Штерн, прошло почти десять дней. Тогда Иван Иванович, целуя руку Луизы, объяснил, что известие о возвращении Наполеона застало его в Санкт-Петербурге. Он сразу же попросил у молодой графини Василевской ее французский паспорт на имя маркизы де Сент-Этьен и в ту же ночь сел на корабль, отплывающий в Кале. Увидев печальное лицо женщины, он сразу же все понял и попытался успокоить ее:

— Все будет хорошо, я ехал из Кале через Пикардию, войск там нет, но, конечно, везде неспокойно. Крестьяне смотрят косо на иностранцев, все население в провинции считает, что эмигранты вернулись на штыках чужеземцев отобрать то, что уже давно честно выкуплено другими людьми. Достаточно малейшей искры — например, ложного слуха или провокационного поступка, чтобы глубинка вновь запылала огнем революционных выступлений. Кале блокирован, оттуда в Англию не отплыть, я предлагаю пробираться в Бельгию, сначала в Брюссель, а оттуда в Антверпен. В Брюсселе стоит английский корпус герцога Веллингтона, там вы будете в безопасности.

— Но как же мы туда доедем? Вы сами сказали, что на иностранцев и аристократов, вернувшихся из эмиграции, смотрят косо, а вдруг Генриетта пострадает? Ведь девочка так красива, вылитая покойная мать, — всхлипнула Луиза, теперь, когда она была не одна, все ее мужество, которое женщина так долго копила в себе, мгновенно оставило ее, как будто смытое волной слез, ручьями хлынувших из ее глаз.

— Не нужно плакать, дорогая, — нежно сказал Штерн, протягивая Луизе платок, — я буду с вами, учтите, что я отлично стреляю, а в моем саквояже лежат целых три пистолета. К тому же, я не зря взял паспорт маркизы де Сент-Этьен. Поедете как почтенная вдова полковника де Сент-Этьена, спасшего Наполеону жизнь в России. Я буду вашим телохранителем, а Генриетта — племянницей. У юной девушки в присутствии ее старшей родственницы никто документов спрашивать не будет. Так что собирайтесь, мы должны выехать завтра на рассвете.

Штерн все взял в свои руки, он еще успел встретиться с месье Трике и узнать у того, до какой степени продвинулось оформление имущества молодой герцогини. Оказалось, что документы о вступлении во владение имуществом семьи де Гримон были уже готовы, но еще не подписаны в канцелярии короля Людовика, когда тот, спасаясь от Наполеона, бежал из Парижа.

— К сожалению, теперь, когда власть в столице сменилась, я не могу дать благоприятного прогноза по этому делу, — вздохнул месье Трике, — если император проиграет, и король снова вернется, скорее всего, все придется начинать сначала. Кто сейчас будет хранить собранные для частных лиц документы?

— Здесь вы правы, — согласился Штерн, — когда король бежит из столицы, спасая свою собственную жизнь, он вряд ли будет беспокоиться о работе своей канцелярии.

Поверенные пожали друг другу руки и простились, но Штерн не сказал своему французскому коллеге, что через несколько часов увозит его клиентку обратно в Англию.

Они действительно выехали, как только край солнца поднялся над Парижем. Иван Иванович сам проверил колеса и рессоры кареты, проследил за укладкой вещей, которых было совсем мало, а потом усадил на бархатные подушки Луизу и Генриетту, сел напротив и дал приказ трогать.

Пока был виден Париж, Луиза сидела как на иголках, все время ожидая, что толпа хмельных взвинченных бедняков распахнет дверцу кареты и поволочет их в тюрьму. Но прошло несколько часов, она начала постепенно успокаиваться, а когда Штерн остановил карету во дворе приличной гостиницы в маленьком городке Нуайон, женщина уже смело спустилась с подножки, опираясь на руку Ивана Ивановича.

— Ну, вот видите, все будет хорошо, — прошептал, наклонившись к ее уху, Штерн, и теплое дыхание мужчины согрело кожу Луизы.

Это было так интимно и так волнующе, что по спине женщины пробежала приятная дрожь. Такое с ней было впервые. Ведь ее юность прошла на маленькой мызе в доме старой кормилицы, где герцог де Гримон с женой и его сестра прятались несколько лет под видом местных крестьян. Ей строжайше запрещалось выходить со двора, обнесенного высоким забором, и никаких молодых людей кроме собственного брата и сыновей кормилицы, привозивших им продукты, девушка никогда не видела. Ее первым и единственным мужчиной был начальник тюрьмы, а после этого кошмарного опыта она больше никогда не смотрела на противоположный пол. Никогда — до того момента, как в доме Екатерины Павловны Черкасской, где они с Генриеттой нашли приют, участие и дружбу, появился поверенный княгини Штерн.

Но он тогда привез ужасное известие, что князь Алексей Черкасский погиб в кровопролитном сражении под Москвой. Бедная Катя, единственная подруга Луизы, не выдержав удара судьбы, отнявшей у нее мужа, потеряла сознание, и у нее начались преждевременные роды. Женщина до сих пор не могла спокойно вспоминать тот ужас, который она пережила, когда Катя умирала на ее глазах. Луиза тогда возненавидела Штерна, считая его виновником их несчастья, и долго не могла с ним даже говорить. Но он сам обратился к ней недели две спустя после того, как княгиня родила сына. Катя тогда лежала в горячке, а Луиза днем и ночью сидела у постели больной подруги.

В тот день Штерн тихо вошел в спальню, посмотрел на бледное лицо Кати с болезненным румянцем на щеках и, вздохнув, тихо сказал:

— Мадемуазель Луиза, здоровье Екатерины Павловны требует вашего неусыпного внимания и постоянного присутствия дома, но мне сказали, что вы открыли мастерскую по пошиву платьев, ею тоже нужно руководить. Если вы окажете мне честь и позволите поработать там, пока вы будете находиться с княгиней, я буду очень рад.

Луиза не поверила своим ушам, ведь никто кроме Кати никогда не помогал ей. Случай с начальником тюрьмы она не считала, ведь она заплатила за их с Генриеттой освобождение самую высокую цену. А теперь мужчина предлагал ей свою помощь в том деле, которое она выстрадала и считала самым важным достижением своей жизни. Она посмотрела в глаза Штерна и увидела силу, мужество и честь, а еще сочувствие и понимание. Луиза растерялась, ведь она не умела вести себя с мужчинами. Что следовало сказать? Какие найти слова? Тогда она, так же, как недавно в Париже, просто кивнула и заплакала. Штерн протянул ей платок, ободряюще похлопал по плечу и вышел.

С тех пор поверенный каждый день проводил в мастерской, решая проблемы, накопившиеся в отсутствие хозяйки и стараясь организовать процесс работы. Когда Луиза месяц спустя переступила порог своей мастерской, она ее не узнала. Штерн завез дополнительные раскроечные столы, распределил швей так, что они выполняли операции, которые получались у них лучше всего. Назначил дежурных мастериц, которые следили за тем, чтобы изделия передавались от одной швеи к другой без потери времени. Теперь платья шились гораздо быстрее и выходили для хозяйки дешевле.

Тогда Луиза в первый раз посмотрела на этого человека с восторгом, а когда попробовала выразить этот восторг ему самому, он засмеялся и отмахнулся от ее слов.

— Это — сущая ерунда, мадемуазель, вы бы организовали все гораздо лучше, — засмеялся тогда Штерн, но Луиза знала, что сама до этого не додумалась бы.

А потом Иван Иванович стал основным поставщиком ее мастерской, и оказалось, что у него к тому же безукоризненный вкус: он привозил такие ткани, меха и фурнитуру, что Луиза только всплескивала руками от восторга. А Штерн незаметно начал помогать ей в ведении бухгалтерии, подсказывая, где можно грамотно сэкономить. Теперь, почти три года спустя, Луиза уже была довольно состоятельной женщиной, и она отлично знала, что без помощи Штерна не достигла бы таких результатов.

Вместе работая, они постепенно подружились, их отношения стали доверительными и открытыми, и только в самой глубине сердца Луиза хранила свою тайну, ведь она восхищалась не только деловой хваткой и человеческими качествами Штерна, она считала его еще и очень привлекательным мужчиной. Высокий, сухощавый, с чуть тронутыми сединой каштановыми волосами и проницательными черными глазами он сразу располагал к себе спокойным, неярким обаянием. А тот, кто видел редкую улыбку Ивана Ивановича, искренне посчитал бы этого не очень молодого мужчину красивым. Луиза давно призналась самой себе, что попала под чары Штерна бесповоротно, и только молила Бога, чтобы никто не догадался о ее чувствах, чтобы не вызывать жалость у родных и друзей.

Теперь, так долго путешествуя с Штерном в одной карете, Луиза наслаждалась его близостью. Когда он рукавом сюртука случайно касался ее локтя, по всему телу женщины пробегала приятная дрожь, это было такое наслаждение, что она отдала бы теперь половину жизни, чтобы это путешествие никогда не кончилось. Луиза уже не думала о том, что опорочена и недостойна того, чтобы такой прекрасный человек обратил на нее внимание, женщина жила сегодняшним, прекрасным мгновением и не хотела думать ни о чем другом. Сейчас она, закрыв глаза, откинулась на бархатные подушки кареты, как будто случайно прижав нос своей туфельки к сапогу Штерна, а он не отодвинул ногу.

«Господи, сделай так, чтобы мы больше не расставались, — мысленно попросила Луиза, — пожалуйста, пусть он увидит во мне не только друга, но и женщину. Ведь я люблю его».

Она впервые позволила себе надеяться. Пусть ей тридцать пять лет, но Штерн, самое меньшее на десять лет старше ее, по возрасту этот союз возможен. Только бы он пригляделся к ней получше, ведь она все еще красива: волосы по-прежнему черные, как вороново крыло, фигура сохранила девичью стройность, а лицо у нее, как у всех де Гримонов, овальное, с правильными тонкими чертами.

Луиза не решалась открыть глаза, боясь, что ощущение тепла и нежности сразу развеется, но карета остановилась, и Штерн, наклонившись к ее уху, тихо сказал:

— Мадемуазель Луиза, мы пересекли границу Бельгии, самое страшное позади, давайте разбудим Генриетту и расположимся на ночлег в этом маленьком городке Фрамри, а завтра уже будем в Монсе, послезавтра — в Халле, и еще через два дня — в Брюсселе. Там и отдохнем несколько дней, уже под защитой английских войск.

— О, какое счастье, — выдохнула Луиза, она, правда, не знала, к чему больше относит эту фразу — к тому, что они вырвались из враждебной Франции, или к тому, что дыхание Штерна согревает ее кожу и шевелит локоны надо лбом.

Иван Иванович вышел из кареты и пошел в маленькую гостиницу, лучшую, а впрочем, и единственную в этом маленьком шахтерском городке. Луиза разбудила племянницу и отправилась следом за ним. Штерн, как всегда, заказал две комнаты: одну для женщин, другую для себя, и, проводив своих спутниц наверх, заказал ужин. Хозяин говорил по-французски, и с удовольствием рассказал щедрому постояльцу, что они французских войск не видели, но южнее, как говорят соседи, эти войска прошли.

— Когда? — насторожился Штерн, — и куда они двинулись?

— Ясно куда, на Брюссель, — пожал плечами хозяин, — Бонапарт не первый раз на нашу страну идет, он всегда на столицу метит.

— А по какой дороге они пойдут? — настаивал Штерн.

— Да кто же его знает! Я ведь не Бонапарт. Но, скорее всего, они пойдут через Монс и Халле, ведь им провиант нужен, а где его взять для большой армии, кроме как в крупных городах.

— Да, в этом вы правы, — согласился Штерн, — значит, нам нужно брать южнее, чтобы не встретиться с французами. Через какие города нам тогда ехать?

— Объезжайте Монс с юга и сворачивайте на Невель, там переночуете, и через два дня будете в Брюсселе. Еще одну ночь можете переночевать в Ватерлоо, там хорошая гостиница на главной площади около собора.

— Благодарю вас за совет. Принесите, пожалуйста, ужин в мою комнату, — приняв решение, Иван Иванович успокоился и направился в свой номер, где хозяйка гостиницы накрыла стол.

Он пригласил своих спутниц поужинать, а потом, отправив Генриетту спать, осторожно, чтобы не напугать, пересказал Луизе свой разговор с хозяином.

— Поступайте, как считаете нужным, — совершенно спокойно, к удивлению Ивана Ивановича, сказал Луиза, — я знаю, что вы все сделаете правильно.

— Спасибо за доверие, — улыбнувшись, сказал Штерн, — я очень ценю, что вы вверяете мне вашу жизнь, это дорогого стоит.

— Я верю вам, — ответила Луиза, а про себя подумала, что если быть до конца честной, нужно было произнести другое слово.

Но «люблю» она произносила только в мыслях, а вслух сказать стеснялась. Женщина вздохнула, попрощалась со своим защитником и ушла в комнату к племяннице. Там она долго лежала, глядя в потолок и размышляя под сонное дыхание Генриетты. Наконец, Луиза уснула, и в коротком летнем сне она была совсем молодой и красивой восемнадцатилетней девушкой, а Штерн, такой же, как сейчас, обнимал ее и между горячими поцелуями шептал, как она прекрасна.

Следующий день путешествия прошел благополучно, на их пути не встретился никто, кроме местных крестьян, и все три пистолета Штерна, лежащие теперь на сидении рядом с ним, остались неиспользованными. Милый городок Невель с красивой старинной крепостью и узкими кривыми улочками в другой раз очаровал бы путешественников, но сейчас Штерн и Луиза были так напряжены, что им было не до красот проезжаемых городков. Только Генриетта, которая ничего не знала о французской армии, веселилась, как птичка, с восторгом рассматривая пейзажи за окном.

В гостинице Невеля Штерн попытался расспросить хозяина об армии французов, но тот либо ничего не знал, либо не хотел говорить, чтобы не отпугивать постояльцев. Пришлось понадеяться на свое везение и двигаться дальше по намеченному маршруту. Штерн объяснил кучеру, что они едут прямо на север и к вечеру должны увидеть деревню Ватерлоо. Карета тронулась, хотя лошади с трудом вытягивали экипаж из липкой грязи, в которую превратилась дорога, раскисшая от лившего всю ночь дождя.

«Господи, помоги нам, — мысленно попросил Штерн, — в Брюсселе я сделаю предложение. Пусть она решит мою судьбу, я не могу больше мучиться неведением».

Генриетта сразу же после отъезда из гостиницы задремала, потом и Луиза прикрыла глаза. Иван Иванович обрадовался. Когда она так сидела, опустив густые длинные ресницы, он мог беспрепятственно любоваться ее совершенным лицом. Пережитые страдания сделали его особенно утонченным и изысканным. Белоснежная, без румянца кожа, высокий лоб и тонкие черты лица безошибочно указывали на принадлежность к аристократическому роду, а нежный рот, так трогательно приоткрытый, делал ее милой и простой. Как она отнесется к его предложению, ведь он не был дворянином, а все свое огромное богатство заработал своим умом и тяжелой работой.

Вдруг странный звук привлек внимание Штерна, далекий, но явственно слышный грохот спутать было невозможно ни с чем.

«Пушки! — понял он, — вот и сражение!»

Он протянул руки и сжал теплые ладони Луизы. Она открыла глаза и вопросительно посмотрела на Штерна.

— Луиза, мы приближаемся к полю битвы, — тихо, чтобы не разбудить Генриетту, сказал он, — это может быть только Наполеон и англичане. Возможно, мы пострадаем, когда будем вырываться отсюда. Поэтому я хочу задать вам вопрос, который собирался задать, благополучно доставив вас в Брюссель.

— Задавайте свой вопрос, пожалуйста, — прошептала Луиза, ее сердце сильно забилось, а голос от волнения сел.

— Вы станете моей женой, если мы выживем в той гонке, которую сейчас начнем? — хрипло спросил Штерн и замер, ожидая ее ответа.

Слезы хлынули из глаз Луизы, она так надеялась когда-нибудь услышать этот вопрос, а когда он прозвучал, оказалась к этому совершенно не готовой. Она не могла говорить, рыдания душили ее, но, испугавшись, что Штерн неправильно ее поймет и сочтет ее слезы отказом, она обняла своего долгожданного жениха за шею и поцеловала его твердый рот, выдохнув вместе с поцелуем короткое «да».

— Спасибо, дорогая, — нежно сказал Штерн и протянул ей платок, — не нужно плакать. Давай выбираться отсюда.

Он стукнул в потолок кареты, давая сигнал вознице. И когда экипаж остановился, Штерн, поцеловав руки Луизы, взял свои пистолеты и пересел на облучок. Бой шел совсем недалеко. Велев вознице поворачивать обратно, Иван Иванович всматривался в сторону, откуда доносилась канонада. Слава Богу, от места боя их отделяла густая роща, и еще была возможность незаметно уйти.

Узенькими лесными дорогами два дня выводил Штерн свой экипаж из опасной зоны. Наконец, они выехали на окраину маленького городка Сен-Жиль, где нашли ночлег, а на следующий день добрались до Брюсселя. Хозяин гостиницы радостно сообщил новым постояльцам, что три дня назад герцог Веллингтон одержал блестящую победу, разбив Наполеона около деревни Ватерлоо. Иван Иванович поспешил к своей невесте, чтобы сообщить важную новость.

— Любовь моя, — радостно сказал он, целуя руки Луизы, — война окончена, Наполеон разбит, больше нам ничто не угрожает! Мы можем остаться здесь подольше, ведь вы так измучены опасной дорогой.

— Я не хочу здесь больше оставаться. Я хочу уехать домой и поскорее обвенчаться, — попросила Луиза, прильнув к твердой груди своего жениха. — Ты не против?

— Господи, да я мечтаю об этом уже два года, — признался Штерн.

— Так давай сделаем это поскорее, — предложила Луиза, — мы можем обвенчаться даже здесь. Надеюсь, что здесь есть католическая церковь?

— Я завтра же найду для тебя католическую церковь, — пообещал Штерн, целуя свою черноглазую красавицу. Сам он хоть и был лютеранином, но не видел в этом никакого препятствия. Если бы Луиза попросила, он даже перешел бы в католицизм, но она этого не потребовала.

Луиза и Генриетта еще пили утренний кофе, когда Штерн постучал в дверь их номера.

— Да, дорогой, входи, — пригласила сияющая Луиза.

— Доброе утро, — поздоровался тот и нежно поцеловал лоб невесты. — Мы венчаемся через два часа в соборе Святого Николая, что в квартале отсюда. И поскольку самая модная женщина Лондона не может идти под венец в старом платье, я взял на себя смелость купить в магазинчике, торгующем брюссельскими кружевами, платье и фату из этих кружев. Посмотри, может быть, ты согласишься их надеть?

— Боже мой! Спасибо тебе, что ты об этом подумал, — воскликнула Луиза, чувствуя, что опять вот-вот разрыдается от переполнявшего ее счастья.

— Все, я ухожу, жених не должен видеть невесту в подвенечном платье до свадьбы. Только дай мне левую руку, пожалуйста, — попросил Штерн.

Он взял тонкую руку Луизы и надел на безымянный палец изящное платиновое колечко с большим овальным бриллиантом и, поцеловав ей ладонь, вышел.

— Ой, тетушка, какое красивое! Даже красивее, чем у Кати, — восхитилась Генриетта, тормоша замершую тетку. — Давайте платье посмотрим. Можно?

Не дождавшись ответа, она развязала белый бант на большой коробке и вынула из нее белое, полностью кружевное платье на атласном чехле.

— Какие кружева, тетя, просто сказка! — обрадовалась девушка и, положив платье на кровать, начала развязывать ленту на круглой, похожей на шляпную картонку коробке.

Внутри оказалась длинная кружевная вуаль из таких же кружев, что на платье, и бриллиантовая диадема, где в переплетении золотых и платиновых веточек сверкали бриллиантовые цветы.

— Ах, моя тетя будет самой красивой невестой! — радостно воскликнула Генриетта. — Скорее одевайся, времени совсем мало, до венчания всего полтора часа, а еще доехать нужно.

— Хорошо, я вернусь через минуту, — пообещала по-прежнему молчащая Луиза и выбежала из комнаты.

Она постучала в соседнюю дверь и, не дожидаясь ответа, вошла в номер своего жениха. Штерн в белоснежной рубашке и темно-серых панталонах стоял около зеркала. Черный фрак еще висел на стуле. Он повернулся к невесте и удивленно спросил:

— Что случилось, любимая?

— Я должна сказать тебе очень важную вещь, — собрав все свое мужество, заявила Луиза, — до того, как ты встанешь рядом со мной в церкви, ты должен узнать обо мне одну вещь. Я не девственна. Я продала свою девственность семнадцать лет назад в тюрьме Тулузы, обменяв ее на жизнь Генриетты и свою. Если ты не сможешь через это переступить, я пойму, и мои чувства к тебе останутся прежними.

— Я давно об этом знаю, дорогая, еще два года назад, из слов, вскользь сказанных Генриеттой, я понял, как вы остались в живых. Я горжусь тобой, твоей способностью жертвовать собой ради тех, кого любишь. За это я люблю тебя еще больше.

Луиза поняла, что ее стойкости пришел конец, и слезы хлынули из ее глаз.

— Почему я всегда плачу рядом с тобой? — всхлипывая, спросила она. — Не хочу плакать, но ничего не могу с собой поделать.

— Наверное, чтобы я протянул тебе платок, — ласково сказал жених, обнимая ее, — а если серьезно, просто ты столько лет должна была быть сильной, что теперь, когда у тебя есть опора, ты, наконец, можешь позволить себе быть слабой.

— Я люблю тебя, — прошептала Луиза, прижимаясь к родному плечу.

— Я тоже тебя люблю, — улыбнулся Штерн, — и хочу через час обвенчаться с тобой. Как ты на это смотришь?

— Ой, я быстро оденусь, — встрепенулась Луиза, — спасибо тебе за наряд, но ведь он стоит целого состояния, я-то знаю, сколько стоят брюссельские кружева, да еще и диадема.

— Я впервые покупаю наряды для любимой женщины, и наслаждаюсь этим, — улыбнулся Штерн, — но ты обещала быстро собраться.

Луиза побежала к себе и через три четверти часа спустилась к экипажу в роскошном белом кружевном наряде. Нежная фата, прикрепленная к бриллиантовой диадеме, красиво струилась по черным волосам Луизы и оттеняла ее большие темные глаза. Генриетта оказалась права: ее тетушка была самой прекрасной невестой, а счастливая улыбка делала ее совсем молодой.

В величественном соборе их встретил кюре и осведомился, кто свидетели у новобрачных и есть ли кольца. Штерн протянул ему два гладких золотых кольца и, указав на Генриетту, объяснил:

— Святой отец, мы чудом вырвались из Франции, поэтому наших родных и друзей здесь нет. У нас один свидетель — герцогиня де Гримон. Этого достаточно?

— Да, это не противоречит требованиям церкви, и я понимаю, почему вы после таких испытаний хотите заключить брак как можно скорее. Давайте начнем.

Он начал службу, и Луиза наслаждалась каждым моментом своего скромного венчания, каждым словом, сказанным во время церемонии. Наконец, священник объявил их мужем и женой. Штерн откинул кружева с лица жены и поцеловал ее нежные губы.

— Хочешь, в Лондоне сделаем пышную свадьбу? — тихо предложил он.

— Нет, мне другой не нужно, я сейчас невыразимо счастлива, — так же тихо ответила Луиза и, поднявшись на цыпочки, на глазах священника и племянницы сама крепко поцеловала мужа в губы.

Глава 13

Алексей Черкасский стоял у окна в большом зале перед кабинетом герцога Веллингтона в Брюсселе. Он ждал письмо для императора Александра Павловича, которое два победоносных союзника — герцог Веллингтон от Англии и генерал Блюхер от Пруссии согласовывали уже второй день. Сегодня утром посланец от Веллингтона сообщил ему, что документ будет готов к полудню, но сейчас было уже на час больше, а письма все еще не было.

За окном цвел прекрасный летний день, как будто в этой маленькой стране с мягким климатом и чудесной природой не было дождей, ливших весь последний месяц. Внизу, на площади перед величественным собором Святого Николая ходили празднично одетые люди, уже третий день отмечающие победу над «корсиканским чудовищем», а на крыльцо собора вышла маленькая свадебная процессия, состоящая из жениха, невесты и тоненькой девушки в соломенной шляпке. Алексей залюбовался высокой точеной фигурой невесты в белом кружевном платье, а потом посмотрел на жениха. Тот был удивительно похож на Штерна, поверенного в делах и друга его жены Кати.

«Что за чушь мне мерещится? — подумал он, — Штерн, который женится в католическом соборе Брюсселя, это — трижды анекдот».

Он отвернулся от окна и, вопросительно подняв брови, поглядел на адъютанта герцога Веллингтона, восседающего за маленьким столиком около двери командующего. Тот развел руками и пожал плечами, кивнув на дверь, как бы говоря, что не имеет никакой информации о злополучном письме. Алексей хмыкнул и вновь повернулся к окну. Молодожены и девушка уже успели сесть в экипаж и сейчас поворачивали за угол. Алексей мысленно пожелал им счастья, а сам вернулся к тому, что так тяготило его сердце. В битве при Ватерлоо, где русские не принимали никакого участия, он умудрился потерять своего помощника, который за три месяца успел стать ему другом. Князь должен был сегодня выехать в Париж, куда во главе русской армии направлялся император Александр, но до сих пор не имел никаких сведений о судьбе Михаила Печерского.

Когда разведка донесла Веллингтону, что Наполеон с двухсоттысячным отрядом вступил на территорию Бельгии, тот сразу решил, что отсиживаться в столице не станет, а выдвинется навстречу французам и встретит их на выгодной для себя позиции в пятнадцати милях южнее города. Но англо-голландская армия, которой он командовал, почти вдвое уступала противнику по численности. Веллингтон ожидал подхода прусских войск под командованием Блюхера, тогда силы бы сравнялись. Учитывая, что армия Наполеона состояла, в основном, из вновь набранных рекрутов, а резервы из гвардии и тяжелой конницы у императора были минимальны, союзники могли победить. Но Веллингтон понимал, что это так же ясно, как и он, видит французский император. И, уже изучив за десять лет все повадки своего противника, герцог полагал, что Наполеон постарается разбить Блюхера до того, как он соединится с англичанами.

Алексей находился в шатре Веллингтона, когда запыленный офицер на рассвете семнадцатого июня привез письмо из штаба прусской армии. В нем сообщалось, что накануне Наполеон разбил пруссаков на позициях у реки Линьи в нескольких десятках миль к северу от Ватерлоо, и генерал Блюхер отступил вглубь территории, потеряв треть людей и все орудия. Наполеон отправил корпус маршала Груши преследовать отступающего противника, а сам движется навстречу армии Веллингтона, занявшей позиции у Ватерлоо.

Бледный, как полотно, герцог спросил только одно:

— Блюхер жив?

— Да, ваша светлость, — подтвердил офицер, — генерал жив, избежал плена и пытается собрать остатки армии.

Когда Веллингтон надолго замолчал, Черкасский решил, что тот даст немедленный приказ отступать, но герцог справился с собой и тихо сказал, обращаясь не только к своим командирам, но и к Алексею, как представителю русского императора:

— Раз Блюхер жив, значит, он соберет остатки своих полков и придет нам на помощь, он знает, что иначе мы потерпим поражение. Нам нужно дождаться Блюхера.

От князя не укрылись скептические взгляды, которыми обменялись между собой несколько молодых английских офицеров. Алексей, в первый раз столкнувшийся с полками Наполеона под Аустерлицем восемь лет назад, уже был не так категоричен и знал, что военное счастье — штука капризная, и, в отличие от англичан, он уже участвовал в сражениях, где Наполеон терпел поражение. Поэтому князь философски подумал:

«Дай Бог Веллингтону удачи и выдержки. Если у него хватит мужества не отвести свои войска, а крепко стоять на удобной оборонительной позиции, может быть, он окажется прав, и Блюхер придет ему на помощь».

За эти три месяца, что Алексей с графом Печерским провели в ставке союзников в Бельгии, они уже выработали для себя такой порядок работы: Черкасский неотлучно находился рядом с главнокомандующим союзной армией, а Печерский ездил, выполняя его поручения, то к пруссакам, то к голландцам, то добывал для друга сведения о дислокациях всех войск у местного населения, которое охотно помогало щедрому русскому офицеру.

Утром семнадцатого июня прусских полков все не было. Михаил уже сообщил другу, что местные крестьяне видели корпус французской конницы, который преследовал отступающих пруссаков.

— Скорее всего, это — корпус маршала Груши, — предположил Алексей, — маршала Нея император перед решающей битвой не отпустит от себя. Груши — осторожный человек, и, по данным разведки, в его войсках много новобранцев, скорее всего, он не станет действовать жестко, а вот Блюхер сейчас, спасая свое имя от позора, будет действовать решительно — он должен прийти на помощь Веллингтону. В крайнем случае, мы увидим обоих. Ставлю на то, что Блюхер придет первым.

— Спорить не буду, потому что согласен с тобой, — улыбнулся Печерский. — Как будем действовать в завтрашней битве?

— Ты находишься все время рядом со мной. Это — приказ. Все остальное будем решать по мере того, как будут разворачиваться боевые действия, — велел Черкасский. Он очень беспокоился за молодого друга, которого успел полюбить, оценив его храбрость, благородство и искренность. Было совершенно ясно, что тот так и рвался в бой с французами.

— Мишель! Я на всякий случай повторяю тебе еще раз, что русские войска в этой битве не участвуют, — повторил Алексей и, услышав досадное хмыканье Печерского, успокоился — похоже, что друг смирился и будет беспрекословно выполнять приказания.

Англо-голландские полки стояли в парадном строю на заранее укрепленных позициях у маленькой бельгийской деревушки Ватерлоо. Но французов все не было. Мелкий нудный дождик поливал ярко-красные и синие мундиры, размывая воинственный дух солдат. Вечерело, и становилось ясно, что сегодня боя не будет, но как только Веллингтон дал сигнал отбоя, из-за леса показались французские полки.

— Сколько их, как ты думаешь? — тихо спросил Михаил, стоя за спиной друга, — хотя бы грубо прикинь.

— Пока не очень много, чуть больше, чем у Веллингтона, но англичане сидят в обороне, это всегда легче, чем наступать. В любом случае, бой будет только завтра, пойдем спать, утро вечера мудренее, как говорила моя бабушка.

Друзья пошли к своей палатке, поставленной рядом с шатром герцога Веллингтона, и попытались устроиться на ночлег на охапках сена, застеленных попонами. Князь, уже повидавший немало сражений, уснул практически сразу, но его молодой товарищ так и не смог заснуть. Мысли его все время возвращались к маленькой цыганке. Эти привычные размышления стали самыми светлыми мгновениями в его кочевой жизни. Вот и сегодня — Михаил закрыл глаза, и перед его внутренним взором встало прекрасное лицо в ореоле светлых волос и огромные золотисто-карие глаза в обрамлении пушистых ресниц.

«Господи, дай мне снова встретиться с ней, — попросил граф, — верни мне мою любовь».

Он снова и снова вспоминал мельчайшие подробности их единственной ночи и вновь переживал то ощущение счастья и нежности, когда он, засыпая, обнимал тонкую фигурку. Наконец, ночь принесла покой в его усталую душу, но и во сне молодой человек видел яркий костюм и алую полумаску и слышал нежный голос, обещавший ему, что он найдет свою любимую в храме.

Рассвет восемнадцатого июня армии противников встретили в боевом строю. Но проходил час за часом, а Наполеон не отдавал приказа на штурм.

— Как ты думаешь, чего он ждет? — тихо, чтобы не услышали офицеры-англичане, спросил друга Печерский.

— Дождь шел больше суток, сейчас он перестал, но земля раскисла. Наполеон не может подвести артиллерию поближе, и конница еще пока не пройдет, увязнет в грязи. Он ждет, что солнце подсушит землю, да к тому же ожидает, когда подойдет корпус Груши, — объяснил Алексей.

— А Веллингтон ждет Блюхера, — уточнил Михаил. — Интересно, кто же придет первым?

Черкасский оказался прав. Они даже издали видели плотную фигуру императора, вышедшего на поле — тот наклонился к земле, пробуя ее рукой. Наконец, уже в одиннадцать часов утра Наполеон дал приказ наступать на позиции англичан.

— Смотри, его любимый маневр: он бросает все свои силы на какой-нибудь фланг и пытается его прорвать, а потом разворачивает наступающих и начинает уничтожать противника с тыла, когда часть его сил продолжает наступление во фронт. Сейчас он пойдет на левый фланг, чтобы исключить возможность соединения англичан с пруссаками, — объяснил Алексей, поворачиваясь к другу.

— Но у Веллингтона прекрасная позиция, если ему хватит выдержки не уйти с нее, Наполеон положит на штурме всех своих людей, — засомневался Печерский.

— Ты не видел его старую гвардию, ходившую в прорыв. Англичанам повезло, что она вся осталась в наших сугробах, а новобранцы на это уже не способны, но вот их командир — все тот же, так что рано еще списывать французов со счетов, — возразил князь. — Теперь все решит то, кто же первым появится из-за этого леса — Блюхер или Груши?

Атаки французов на левый фланг Веллингтона захлебывались одна за другой. Было уже более трех часов пополудни, когда из-за дальнего леса показались конные отряды. Они были так далеко, что невозможно было рассмотреть цвет их формы.

— Алексей, отпусти меня им навстречу, как только я пойму, кто приближается — пруссаки или французы, я тут же поверну назад и вернусь к тебе, — взмолился Михаил.

Стоять в неизвестности, не зная, кто из противоборствующих сторон получает подкрепление, было глупо, поэтому Черкасский скрепя сердце согласился.

— Скачи — только пока не разберешь, какого цвета форма — тогда сразу же поворачивай назад, и поезжай вдоль леса, а не через поле, не дай бог, конь ногу сломает в этой грязи, — велел он и грустно посмотрел вслед мгновенно умчавшемуся другу.

Дурное предчувствие сдавило князю сердце, он хотел крикнуть и остановить Михаила, но тот был уже далеко. Оставалось только положиться на свое и его везение.

Черкасский подъехал поближе к Веллингтону. Вокруг главнокомандующего царило напряженное молчание. Было видно, что очередная атака французов вновь захлебнулась, и они опять отходили на исходные позиции. Теперь все напряженно вглядывались в крохотные фигурки всадников, направляющихся через поле к холму, где стоял штаб обороняющихся. Солнце светило им в спину, и никто так и не мог понять, что летит навстречу союзной армии: победа или поражение? В напряженном молчании прошло больше получаса, когда, наконец, стало возможным различить цвет и особенности формы приближающихся полков, и Веллингтон сказал то, что уже поняли все, но не решались произнести вслух:

— Блюхер — он пришел к нам на помощь. Слава Богу!

Это поняли уже и французы. Наполеон изменил тактику и бросил все свои силы, включая и свой неприкосновенный запас — полки маршала Нея, в центр обороны противника, но было уже поздно. Прусские войска ударили в бок наступающих колонн французов, а навстречу им пошли в наступление англичане.

— Груши! Где он? — кричал взбешенный Наполеон, но его маршал так и не прибыл на поле битвы.

Через час все было кончено. Французы в панике бежали, преследуемые союзными войсками, а Веллингтон и поднявшийся на холм Блюхер принимали восторженные поздравления своих офицеров и многочисленных гостей. Алексей принес поздравления от имени русского императора и быстро спустился с холма в надежде встретить Печерского, так и не вернувшегося из своей разведки. Он объехал весь лагерь и, пока окончательно не стемнело, искал друга. На рассвете он возобновил свои поиски, но на поле, откуда уже вынесли раненых и где теперь работали похоронные команды, никого похожего на русского офицера не было. Алексей объехал все полевые госпитали, там тоже ничего не слышали о русском. Он даже посетил наспех сооруженный лагерь для захваченных в плен французов, лелея надежду, что Печерского приняли за француза и по ошибке кинули в лагерь. Но и там он не нашел Михаила. Оставалось только ждать, что друг вернется сам. И теперь, четыре дня спустя, надежда увидеть Михаила живым угасала на глазах.

Дверь кабинета Веллингтона распахнулась, сияющий герцог сам вышел с письмом в руках и направился к Алексею.

— Князь, вот письмо для его императорского величества, вы можете выехать немедленно, — сообщил он, протягивая Алексею письмо.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство, — ответил Черкасский, забирая письмо.

Он попрощался и отправился на свою квартиру. Пока он шел по мощеным камнем улочкам Брюсселя, у него созрел план, как ему поступить. Придя на квартиру, он окликнул своего ординарца Сашку.

— Ну что, вестей от графа нет? — спросил он.

— Нет, барин, ничего не известно, я уж всех солдат, кого мог, поспрашивал, — горестно сообщил слуга.

— И на каком языке ты их расспрашивал? — полюбопытствовал князь.

— Да на всех языках, что знаю, на тех и говорил, но меня понимают, — заверил Сашка.

— Ну, дай Бог, надеюсь, что Печерский вернется живым. А ты остаешься здесь и ищешь его, пока не найдешь. Квартиру держи, ведь он, если в Брюссель доберется, сюда придет. А я уезжаю в Париж, где буду ожидать нашего императора.

Князь оставил Сашке тугой кошелек, набитый золотом, двух верховых коней, а сам в почтовой карете выехал в Париж, куда во главе трехсоттысячной русской армии стремительно направлялся император Александр.


Вокруг была беспроглядная темнота. Михаил Печерский сбился со счета, сколько дней он уже прожил в кромешной тьме. Каждый раз, просыпаясь утром, он надеялся, что, открыв глаза, увидит хотя бы смутные очертания предметов, но чудо не происходило, чернота не отступала: он был слеп.

Самое печальное, что хотя он и получил свои увечья в сражении под Ватерлоо, но их нанес не боевой противник. Это хоть как-то могло бы примирить молодого человека с ужасной действительностью, но его раны были нанесены подосланным убийцей, а человеком, который заказал смерть Михаила, была его собственная мачеха.

В переломный момент сражения, когда из-за дальнего леса показались конные полки, граф сам вызвался отправиться навстречу всадникам, чтобы понять, кто получает подкрепление — союзники или французы. Тогда он мгновенно послал вперед застоявшегося коня и свернул к лесу, чтобы не скакать через поле, привлекая к себе опасное внимание. На опушке он остановился, пытаясь сообразить, как незаметно приблизиться к отрядам, и, решив скакать по узенькой тропинке, вьющейся между деревьев на краю леса, послал коня вперед.

Не прошло и двух минут, как он услышал стук копыт за своей спиной.

«Алексей — все-таки не выдержал, — раздраженно подумал граф, — так и будет опекать меня все время».

Он, придержав коня, обернулся, но вместо Черкасского на тропинке показался всадник в темно-синей форме Войска Донского.

«Нас только двое русских здесь, — удивился граф. — Откуда еще кто-то?»

Михаил остановился, ожидая казака, тот скакал молча, пригнувшись к шее коня.

«Казаки так не ездят, — подумал граф, — так скачут на коне только на Кавказе».

И через мгновение молодой человек понял, что был совершенно прав. Перед ним, подняв коня на дыбы, остановился человек, которого он, казалось, навсегда, оставил в своем печальном детстве. Это был любовник мачехи Коста, и он целился Михаилу в грудь из пистолета.

— Что это значит? — крикнул Печерский, пытаясь вытащить свой пистолет из седельной кобуры.

Но он опоздал, Коста выстрелил первым. Адская боль пронзила грудь графа, ему стало нечем дышать, он попытался схватиться за гриву коня, чтобы удержаться в седле, но руки уже не слушались, и молодой человек рухнул на узенькую тропинку в чужом лесу под ноги своему убийце. Граф еще был еще в сознании, когда Коста подошел к нему, наклонился и, хмыкнув, сдернул с его пальца перстень с гербом Печерских.

— Я целил в сердце, проклятый пистолет дал осечку, — спокойно объяснил он лежащему Михаилу, — но не заряжать же его снова из-за такого сопляка, как ты.

Абрек взял пистолет за дуло и, размахнувшись посильнее, ударил Михаила пистолетом в висок.

«Ну, вот и все, — успел подумать Михаил, — как просто».

Чернота накрыла графа, и он стремительно полетел в мягкую бесконечную яму.


Когда Михаил впервые пришел в себя в непроницаемой черноте, он заметался на постели, пытаясь подняться, но знакомый голос остановил его:

— Не нужно вставать, тебе еще рано это делать, я прооперировал тебя всего десять дней назад и еще пока не уверен, что все сделал правильно.

— Серафим? Это ты?! — обрадовался граф, хватая руки, удерживающие его за плечи. — Как ты меня нашел?

— Я не искал. Тебя принесли ко мне местные крестьяне, они нашли тебя на опушке леса около поля битвы. Ведь я — один из хирургов прусской армии, и мой полевой госпиталь всегда идет за армией Блюхера.

— Почему я ничего не вижу? — выпалил Михаил.

— У тебя было прострелено легкое и разбита голова. Пулю я вынул и легкое зашил, хотя это была сложнейшая операция, но с контузией пока справиться не могу. Череп, слава Богу, не треснул, но тебя ударили в висок, и это вызвало контузию. Я надеюсь, что она пройдет, и зрение вернется, ведь твои глаза не повреждены, все должно быть хорошо.

— Где я нахожусь, в прусском госпитале? — спросил граф.

— Нет, ты у меня на квартире в Брюсселе. Военные действия закончены, госпиталь свернули, и я написал прошение об отставке. Мне нужно выхаживать тебя.

— Спасибо тебе за все. Это Бог послал мне тебя, иначе я бы не выжил.

— Возможно, и так, — согласился Серафим, — то, что я делал с твоим легким, ни в одной медицинской книге не описано, когда поправишься, я, может быть, расскажу тебе об этом. А для врачей, особенно полевых хирургов, опишу эту операцию. Мне казалось, что отец стоял за моим плечом, когда я оперировал, ведь дядя говорил, что его считали лучшим специалистом-легочником в Москве.

Он вздохнул, и оба молодых человека подумали об одном и том же, что своих отцов почти не знали. Тут же мысли Михаила вернулись к событиям, произошедшим в лесу, и он сказал:

— А ты знаешь, кто меня ранил?

— Как кто — французы, — удивился Серафим.

— Если бы, но нет — это был враг из дома. В меня стрелял Коста, — мрачно возразил граф.

— Как же так? — тихо спросил доктор, и Михаил почувствовал, как затряслись руки, которые он все еще сжимал в своих ладонях.

— Я думаю, дело в наследстве. Мой отец умер четыре месяца назад, вот Саломея и решила прибрать к рукам его наследство через Вано. Она не знает, что отец оставил официально заверенный документ, подтверждающий, что его брак с третьей женой не был консуммирован, поэтому Вано не может быть его сыном.

— Не могу сказать, что я этого не подозревал, — помолчав, сказал Серафим, — повадки Вано слишком напоминают этого абрека, только мать этого не видит. Во всем, что касается моего брата, она слепа.

— Серафим, нужно остановить убийцу, прошу тебя, напиши вместо меня письмо Вольскому в Вену, я подробно продиктую все, что случилось, — попросил граф.

Но Серафим осторожно расцепил пальцы друга, все еще сжимавшие его плечи, и, помолчав, тихо, но твердо сказал:

— Ты хочешь от меня слишком много, она моя мать, а он — мой брат. Да, Саломея, наверное, никогда не любила меня. Считая свой брак с моим отцом ошибкой, она и на меня перенесла свое отношение к мужу-неудачнику. Может быть, и мне тоже нужно было отказаться от нее, но я не могу, я — другой человек. Чем больше мать отталкивала меня, тем сильнее мне хотелось, чтобы она, наконец, поняла, как была неправа, сказала бы хоть одно слово одобрения, просто похвалила бы меня только один раз. Я забыл бы все обиды и был счастлив. И пусть этого так и не произошло, я все равно не могу написать, что моя мать — преступница. Прости меня, но это выше моих сил.

— Это ты прости меня, что не подумал о твоих чувствах, забудь мою просьбу, ты и так вытащил меня с того света, — возразил Михаил.

— Я обещаю, что зрение к тебе вернется, ты напишешь письмо сам и тогда отправишь его, — сказал доктор. — А сейчас постарайся уснуть. Как ты правильно заметил, ты только что выкарабкался с того света.


Организм Михаила постепенно восстанавливался, хотя молодой человек еще дышал достаточно тяжело. Он уже ходил по квартире друга, опираясь на плечо Серафима или сиделки Аннет, которую доктор нанял себе в помощь. Только темнота все никак не отступала. Граф сбился со счета — прошел ли месяц с тех пор, как его ранили, или нет? Серафим, получивший широкую известность среди жителей Брюсселя из-за нескольких блестящих операций, которые он провел после сражения под Ватерлоо, особенно после того как успешно прооперировал раненого принца Оранского, сына короля Голландии, сейчас принимал больных этажом ниже, а с графом была только Аннет.

— Аннет, подойдите ко мне, — позвал Михаил.

— Что угодно вашему сиятельству? — любезно спросила девушка, и граф в который раз подумал, какой у нее приятный голос.

— Какое сегодня число? — осведомился он.

— Сегодня двадцатое июля, — сообщила сиделка. — Вы кого-то ждете?

Этот простой вопрос натолкнул Михаила на неожиданную мысль, и он сказал:

— Аннет, я уже давно жду своего друга князя Черкасского, а его все нет. Вы не могли бы сходить на его квартиру — это рядом с собором Святого Николая, и узнать, что случилось?

— Конечно, это в двух кварталах отсюда, расскажите мне, где квартира вашего друга, и я туда схожу.

Граф описал двухэтажный дом, где на первом этаже был магазинчик, торгующий брюссельским кружевом, и где его друг снял квартиру, полностью занимающую второй этаж, на время их пребывания в Брюсселе. Поняв, куда нужно идти, Аннет быстро собралась и ушла.

«Господи, почему мне это сразу не пришло в голову? — с огорчением подумал Михаил, — ведь все считают меня мертвым».

Он с таким нетерпением ожидал возвращения сиделки, что время ее отсутствия показалось молодому человеку вечностью. Наконец, раздался щелчок дверного замка. Он услышал легкие шаги Аннет, но за ней шел мужчина, обутый в сапоги. Граф, у которого с потерей зрения обострился слух, слышал это с другого конца квартиры. Аннет постучала в его дверь, предупреждая, и вошла, не дожидаясь ответа.

— Ваше сиятельство, — сказала сиделка, — я привела к вам господина Александра, слугу вашего друга.

— Сашка, это ты? — обрадовался Михаил, протягивая вперед руку.

— Да, барин, я вас везде ищу уже месяц, совсем отчаялся, — сказал знакомый голос, и широкая рука Сашки сжала пальцы Михаила. — Барин, Алексей Николаевич, сам уехал в Париж с письмом для государя, а мне велел сидеть на квартире, вдруг вы вернетесь. Вот я и жду вас столько времени, а вы, вон как, ничего не видите.

— Зрение должно вернуться, так мой доктор говорит, — сообщил Михаил, но тут же заговорил о том, что его волновало: — Собирайся и езжай в Париж. Расскажешь князю Черкасскому и моему дяде, действительному статскому советнику Вольскому, если он там будет, о том, что со мной случилось.

— Конечно, барин, сегодня же поеду, — с готовностью согласился Сашка. — А что им передать?

— Скажи, что в меня стрелял абрек Коста, любовник моей мачехи. Он целил мне в сердце, да видно немного промахнулся, только легкое прострелил, а потом решил добить, ударив рукояткой пистолета в висок. Слава богу, что меня подобрали местные крестьяне и привезли в прусский полевой госпиталь, где хирургом работал мой друг детства Серафим. Он меня прооперировал и выходил, вот только зрение пока не вернулось. Все запомнил?

— Да, барин, в вас стрелял абрек по имени Коста, — повторил Сашка.

— И еще скажи Алексу, что этот бандит снял у меня с пальца кольцо отца с гербом Печерских, которое дядя передал мне в Вене перед отъездом, — добавил граф. — Запомнил? Не перепутаешь? Все расскажешь правильно?

— Не беспокойтесь, ничего не перепутаю, — успокоил его Сашка, — я через час уеду. Только приведу вам наших коней.

— И что же мне с ними делать? — пожал плечами Михаил, — ведь я слепой.

— Вот поправитесь, и будете ездить верхом, — резонно решил Сашка.

Через час он привел коней, а свои вещи оставил внизу в приемной Серафима.

— Все, барин, купил билет на дилижанс до Парижа, через восемь дней буду там, — доложил он.

Михаил попрощался со своим посланцем и откинулся на спинку кресла, в котором сидел. По крайне мере, он воскреснет для мира. Может быть, дядя сможет вырваться и приехать к нему. Граф боялся надеяться, но все равно нетерпеливо ждал хоть какой-то реакции на свое воскрешение.


Месяц спустя, когда в его глазах было по-прежнему темно, Михаил сидел около открытого окна, ожидая возвращения Аннет, которую послал за свежей газетой. Девушка теперь читала ему газеты, по крайней мере, молодой человек больше не чувствовал себя оторванным от мира. Но Аннет вернулась не одна — она оживленно что-то говорила и смеялась. И когда собеседник ответил ей, сказав несколько слов на ломаном французском языке, граф узнал голос.

— Сашка, — окликнул он, — это ты?

— Да, барин, это я вернулся, привез вам привет от князя Алексея Николаевича. Уж так он обрадовался, что вы живы. Он письмо писать не стал, когда узнал, что вы не видите, велел мне на словах передать, что дядя ваш в Россию уехал за три дня до моего приезда. Но князь сразу же ему отписал все, что вы изволили мне передать. Барин меня к вам отправил, буду теперь вам служить, пока вы не поправитесь. И деньги он вам прислал, чтобы вы могли здесь жить, сколько нужно, или уехать, куда захотите.

Слуга положил на колени Михаила три тяжелых кошелька.

— Спасибо Алексею, — сказал растроганный граф, — хоть я и не вижу твоего лица, но еще один русский голос в моей жизни — уже радость.

С Сашкой жизнь пошла веселее. Граф начал выходить с ним на улицу, гулять, даже попытался ездить верхом в парке. И хотя попытку счел неудачной и больше не повторял, все равно чувствовал себя гораздо свободнее.

В середине сентября зарядили дожди и задули холодные ветры. Михаил начал кашлять, чем вызвал озабоченность Серафима.

— Твое легкое еще не зажило, нам сейчас только не хватало простуды, — с волнением говорил он, каждый день прослушивая друга. — Нужно переехать в более теплое место.

Две недели спустя, когда кашель графа не только не уменьшился, а начал прогрессировать, Серафим твердо сказал:

— Откладывать больше нельзя. Нужно уезжать, лучше всего в Италию. В Санкт-Петербурге принято всех легочников отправлять к морю, но я считаю, что это неправильно — таких больных нужно отправлять в горы. Я склоняюсь к озеру Комо. Там всегда ровный климат, не очень жарко, нет ветров, и горы со всех сторон. Там, может быть, и с контузией дело сдвинется с мертвой точки. Я тут заработал приличные деньги, мы вполне можем себе позволить снять большую виллу. Давай собираться.

— Ты мой доктор, тебе виднее. Но как же ты бросишь практику, когда ты теперь самый модный доктор Брюсселя? — спросил Михаил.

— Слава врача, спасшего жизнь принцу Оранскому, настигнет меня и в Италии, такие вещи передаются от пациента к пациенту. Буду вести прием и на озере Комо, а если больных не будет, так отдохну.

— Значит, решили, — согласился Михаил, — но свои деньги ты будешь тратить только при крайней необходимости. Бери золото, присланное Алексеем Черкасским, его должно хватить на первое время, потом дядя пришлет мои деньги, только пошли ему письмо на адреса в Санкт-Петербурге и в Москве, объясни, где нас искать.

Серафим выполнил его просьбу, написав Вольскому. А через два дня друзья выехали через Швейцарию в Италию. С ними ехали Сашка и Аннет, захотевшая посмотреть мир. Она уговорила дядю, у которого жила после смерти родителей, отпустить ее, пообещав ему высылать часть своего жалованья. Все путешественники надеялись, что жизнь на горном озере принесет Михаилу Печерскому здоровье, а самое главное — вернет зрение.

Глава 14

Графиня Печерская в новом, только сегодня полученном из Москвы голубом шелковом платье с широким воланом из французских кружев по подолу глубокомысленно глядела в счетную книгу фабрики, лежащую на ее письменном столе. Она делала вид, что внимательно изучает цифры, но этого ей не требовалось: обостренное чутье волчицы, которое помогало ей выживать и добиваться желаемого все эти годы, давно подсказало женщине, что ее обкрадывают. Теперь следовало понять, сколько ее денег осело в карманах пройдохи Атласова, чтобы потом с помощью Косты вытрясти их обратно.

Саломея подняла голову от бумаг и оценила мизансцену, которую специально выстроила сегодня, потребовав, чтобы Вано с Атласовым приехали в Пересветово и объяснили ей, куда ушли тридцать тысяч на этот раз. Ее сын, сидя в кресле в углу комнаты, со скучающим видом рассматривал носки своих новых блестящих черных сапог с рыжими отворотами, а управляющий фабрикой, почтительно склонив голову, стоял перед столом хозяйки.

Графиня не спешила с разговором, она посмотрела сначала на сына, потом на Атласова, и снова перевела взгляд на цифры.

«Вано специально сел в углу, хочет, чтобы удар пришелся по другому, а сам он, несмотря на провал, смог сохранить свою гордость, — подумала Саломея, — конечно, в присутствии слуг я ничего не скажу мальчику, но наедине хорошенько отчитаю его».

Приняв решение, женщина строго нахмурилась и, наконец, заговорила, обращаясь к Атласову:

— Я одного не пойму, сударь: как же вы так построили запруду и подвели воду, что водяной двигатель у вас не работает? В чем дело?

— Ваше сиятельство, это досадная ошибка: неправильно сделали водовод, и вода падает на лопасти большого колеса не под тем углом. Нужно немного приподнять плотину и переделать водовод, и все заработает.

— Очень смешно — вы выбросили мои деньги в воду, и теперь хотите, чтобы я дала еще столько же на исправление ошибок? — Саломея продолжала вежливо улыбаться, но ее глаза посветлели от бешенства.

— Но, ваше сиятельство, плотину сделали обычную, как для мельницы, откуда же нам было знать, что этого недостаточно, — пожал плечами Атласов, который уже заработал на графах Печерских больше пятнадцати тысяч рублей и хотел получить еще пять-семь тысяч.

— Это знал англичанин, который привез оборудование, почему вы отправили его обратно до того, как начали ставить колесо?

— Его сиятельство граф Иван Петрович распорядились, — дипломатично ответил управляющий, опустив глаза.

— Да, это я велел его отправить, — вступил в разговор Вано. — Он сидел, ничего не делал, а я должен был платить ему жалованье?

— Он ничего не делал, потому что ждал окончания строительства, чтобы начать устанавливать оборудование, — спокойно ответила Саломея, — вы сами затянули со стройкой, по десять раз переделывая одно и тоже. Месяцем больше, месяцем меньше — это уже не играло никакой роли. Как вы теперь собираетесь устанавливать машины?

Вано промолчал. Не говорить же матери, что англичанин безмерно раздражал его все эти месяцы тем, что как будто не понимал, с кем разговаривает. Он не кланялся и не заискивал, и все время смотрел на Вано с каким-то удивленным выражением, словно не понимал, что же делает граф. Терпение молодого человека лопнуло месяц назад, когда англичанин в присутствии Атласова и двух десятков рабочих расхохотался, показывая на плотину, и начал махать руками, жестами показывая, что это не будет работать. Этот иностранный выскочка смеялся над Вано, русским графом! Англичанин даже не понимал, что для графа Печерского он — практически пустое место, даже не пыль под его ногами. И это ничтожество имело наглость высмеивать решения Вано.

Первым желанием молодого человека было немедленно застрелить англичанина, но пистолета под рукой не было, и граф велел Атласову рассчитать иностранца и отправить обратно в Англию. Афанасий Николаевич выполнил приказание барина в тот же день с огромным удовольствием. Он все время боялся, что англичанин, который каждый день знаками втолковывал Атласову, что они все делают неправильно, доберется до графини Саломеи, и денежный дождь иссякнет, как это уже случилось четыре месяца назад. Да к тому же дом управляющего, который занимал англичанин, освобождался, а сам Афанасий Николаевич с удовольствием занял бы его, чтобы уехать из Рощина и хоть немного отдохнуть от своего капризного и высокомерного молодого хозяина.

Атласов в душе смеялся и над молодым графом, и над его красавицей-матерью, задумавшими поиграть в промышленников. Управляющий знал, что сколько бы ни хмурила тонкие брови графиня Саломея, сколько бы ни изображал строгого хозяина ее сынок — все равно человек, который разбирается в тонкостях дела, всегда сможет убедить обоих, что нужно делать так, как выгодно ему. Даже графиня, чувствуя, что дело не чисто, ничего не могла возразить против аргументов управляющего, а мальчик-граф вообще был легкой добычей. Афанасий Николаевич быстро научился манипулировать молодым человеком. Он вскользь высказывал какую-нибудь идею в присутствии Вано, а через пару дней спрашивал у молодого хозяина, что тот думает по этому вопросу. Граф тут же вспоминал разговор с управляющим и с важным видом давал то распоряжение, которого добивался Атласов.

Вот и сегодня, зная, что графиня немного помотает им нервы, а потом, как всегда, оплатит счета, Афанасий Николаевич смиренно стоял перед столом хозяйки. Но он ошибался — в планы Саломеи больше не входила оплата игры ее сына в фабрику. Из денег Косты она уже потратила больше пятидесяти тысяч, они ушли на оплату нового роскошного гардероба для Вано и для нее самой, и в очередной раз провалились в бездонную бочку фабрики. С момента отъезда Косты в Вену прошло уже больше четырех месяцев, графиня ждала возвращения любовника со дня на день, и надеялась сразу же после его приезда отправиться в Санкт-Петербург. А там нужно было еще на что-то жить, пока Вано не вступит в права наследства. Конечно, она планировала еще раз тряхануть запасы Косты, но полной уверенности, что это удастся, у Саломеи не было, поэтому деньги на фабрику она больше давать не собиралась. Только объяснить это нужно было очень тактично. Женщина не забыла вспышку сына четыре месяца назад, и с тех пор искусно обходила все углы в отношениях с Вано.

— Что же, сударь, я поняла ваши доводы, но они меня не убеждают. Я не собираюсь оплачивать ваши многочисленные попытки правильно построить водовод. Поэтому я не дам денег, пока не увижу на бумаге расчет, откуда будет видно, что теперь вы собираетесь все сделать правильно, — заявила Саломея, с ледяным презрением глядя на Атласова, — вы свободны.

— Честь имею, ваше сиятельство, госпожа графиня, господин граф. Позвольте откланяться, — залебезил Атласов, почувствовав, наконец, серьезную угрозу своим планам.

Кланяясь и пятясь, он вышел за дверь, аккуратно прикрыв ее за собой.

«Ну, ничего, барынька — не на того напала. Хочешь бумажку — так уж я нарисую. Все равно ты ничего не понимаешь ни в плотинах, ни в водяных двигателях, — подумал он, — нужно мальчишку в оборот поплотнее взять, и через него на мамашу давить».

В голове управляющего быстро созрел план, как подольститься к Вано и что ему сказать на этот раз. Афанасий Николаевич собирался быстро сварганить бумажку, затребованную графиней, и, подсунув ее Вано, убедить того, что тот сам додумался до нужной конструкции плотины. Цинично собираясь играть на том, что его хозяева ничего не понимают в инженерных сооружениях, Атласов совершенно спокойно относился к тому, что сам тоже ничего в них не понимал. Просто у него были другие цели, никак не связанные с желанием графини, чтобы водяной двигатель, на который она потратила столько денег, наконец, заработал.

Печерские остались одни, и Вано, почувствовав, что сейчас опять начнутся нравоучения, насупился. Но Саломея не собиралась портить отношения с сыном теперь, когда их судьба так круто менялась. Она собиралась ласково пожурить мальчика, и поэтому начала издалека:

— Сынок, эта фабрика вытянула из нас слишком много денег, я уже пожалела, что купила ее, хотя и взяла все имущество за бесценок. Но строительство уже съело все выгоды, я думаю, нужно остановить стройку, и не усугублять ситуацию. Ты, если хочешь, можешь остаться в Рощине — последи за урожаем, лен в этом году хороший, продай его и возьми деньги себе.

Вано уже наигрался в прядильную фабрику. Как только он понял, что деньги не потекут рекой через пару месяцев, а проблемы с пуском производства все умножаются, он потерял к делу всякий интерес, и сейчас с удовольствием бросил бы все эти канительные занятия, если бы смог сохранить свою свободу и гордость. Но мать отлично помнила все его обещания засыпать их золотом от продажи льняных нитей. Хотя, похоже, что Саломея была настроена миролюбиво и собиралась прикрыть строительство не потому, что Вано неправильно вел дела, а потому, что это было просто невыгодно семье. Такой вариант был очень заманчивым, да еще мать фактически отдавала ему Рощино. Вот если бы она его подарила, чтобы имение можно было продать! Но лучше уж немногое, чем совсем ничего, получить деньги от продажи урожая льна и Раю вместо головной боли от строительства фабрики — было совсем неплохо. Оценив предложение матери, Вано улыбнулся и сказал:

— Если вы считаете, что для семьи так будет выгоднее, давайте остановимся. Можно даже поискать покупателя на фабрику или отдельно на станки. Хотите, я этим займусь?

Саломея этого, конечно, не хотела, покупать и продавать могла только она сама, но, решив, что все равно они уедут раньше, чем Вано начнет таскать к ней покупателей, женщина ласково улыбнулась и похвалила:

— Отличная идея, сынок, у тебя блестящий ум, да и образование прекрасное, недаром оно стоило таких бешеных денег. Я уже сейчас восхищаюсь тобой, а через пару лет тобой будет восхищаться и Санкт-Петербург, а может быть, и вся Россия.

Вано изумленно воззрился на мать — она ничего не говорила ему о своих планах отправить его в столицу. Но эта перспектива мгновенно захватила все его существо. Столица! Это было что-то далекое и прекрасное, где роскошные женщины улыбались красавцам-офицерам, только что вернувшимся с полей сражений. Мундиры героев сверкали орденами и лентами, а дамы сами добивались лестного внимания этих полубогов. Как бы Вано хотел стать одним из этих небожителей!.. В деревне, где он провел всю жизнь, у него не было ни друзей, ни возлюбленной. В Пересветово соседи не ездили, а их с матерью никуда не приглашали. Раньше молодой человек не задумывался, почему они так живут, считая такую жизнь естественной, но недавно узнал правду от Раи. Дворовые рассказывали, будто граф Печерский много лет назад прислал во все соседние имения, в том числе и прежним хозяевам Рощина, письма, прося не посещать его жену и не принимать ее у себя. Что же такое могла мать сделать отцу, что он так обозлился на нее, и даже его, своего сына, отказывался видеть? И понадеявшись на доброе расположение духа матери, молодой человек задал мучивший его вопрос:

— Матушка, я давно хотел спросить вас: почему отец никогда не приезжал сюда, а нам не разрешал приехать к нему?

Саломея всегда гордилась своей выдержкой, и сейчас, чтобы выдержать удар, нанесенный сыном, та понадобилась ей полностью. Женщина помолчала, но собралась с мыслями и сказала:

— У твоего отца был плохой советчик, это — кузен его второй жены, действительный статский советник Вольский. Человек он умный и очень хитрый, а влияние, которое он имел на графа, было огромным. Вольский оболгал меня, я не хочу даже повторять ту ложь, которой он меня выпачкал, но граф поверил кузену, а не жене. Но теперь твой отец лежит в могиле, давай оставим ему его заблуждения, а сами будем жить дальше.

— Но ты не сказала мне, что отец умер. Когда это случилось? — изумился Вано.

— Он умер около четырех месяцев назад, а не сказала я тебе ничего, поскольку твой брат Михаил находится на конгрессе в Вене, и пока дела по наследству между нами не урегулированы, я не хотела тебя волновать.

— По какому наследству? — насторожился Вано, — ты хочешь сказать, что нам причитается наследство?

— Я пока не знаю, что написано в завещании твоего отца, это знает твой брат, поэтому нам нужно дождаться его возвращения, тогда и будет видно.

Почувствовав, что ступает на зыбкую почву, и боясь, что может сболтнуть лишнее, Саломея постаралась свернуть разговор. Она сослалась на то, что ее ждут на конюшне, где должна жеребиться племенная кобыла, поцеловала сына в лоб и вышла из кабинета. А Вано, переполненный чувствами, пошел в свою комнату и упал на кровать. Он представлял себя в гусарском мундире, гуляющим по бальной зале. Томные взгляды красавиц, которые ему мерещились, обещали молодому человеку неземное блаженство. И эта мечта была осуществимой. Он получит наследство и, наконец, поедет в столицу! Поедет один — он не позволит матери вновь лишить себя общения с женщинами. Больше она никогда не будет диктовать ему, что делать. Он — мужчина, а она — только женщина, и чтобы она о себе ни думала, ее власти над сыном пришел конец.


Ни в какую конюшню Саломея не пошла, а села за туалетный столик в своей спальне. Она залюбовалась новым платьем, сшитым по последней парижской моде, как уверила в своем письме дорогая московская модистка. Платье действительно было роскошным. Голубой атлас переливался, туго обтягивая грудь женщины. К такому наряду были нужны новые драгоценности. Сюда подошло бы широкое бриллиантовое колье, в крайнем случае — сапфиры в окружении бриллиантов. Да и серьги сюда просились крупные, чтобы спускались почти до плеч. Наконец, она сможет себе это позволить. А самое главное, сможет воплотить в жизнь мечты девочки-сироты, живущей в чуланчике под лестницей: прекрасная, как распустившаяся роза, роскошно одетая, она войдет под руку с красавцем-сыном в Зимний дворец и будет принята там как знатнейшая и богатейшая аристократка страны. Саломея закрыла глаза и увидела эту картину, как наяву.

Стук в дверь вернул женщину к действительности. Графиня никого не хотела видеть, и приготовилась отчитать непрошенного визитера, но дверь открылась, и на пороге появился Коста, одетый в синюю казачью форму. Он молча подошел к графине и положил на туалетный столик широкое золотое кольцо с гербом князей Печерских.

— Все? — прошептала Саломея, глядя на любовника.

Тот молча кивнул, не доверяя стенам, у которых есть уши. Саломея не собиралась ни о чем расспрашивать абрека — в конце концов, это была его работа, в своем лесу среди гор Кавказа он делал то же самое, только золото забирал себе, а теперь он отдал добычу ей. Вспомнив о золоте, Саломея посмотрела в сумрачное лицо своего любовника. Можно было попытаться снова вытянуть из него деньги, да и то удовольствие, которое она получила в последний раз, было упоительным. Только воспоминание о стоящем на коленях Косте обдало ее жаркой волной. И Саломея решилась.

— Пойдем к тебе, мальчик дома, не хочу, чтобы он тебя застал в моей спальне, — потребовала она, — иди вперед, я за тобой.

Коста вышел, а она накинула на плечи большую цветастую шаль, привезенную, как уверяла модистка, содравшая за нее пятьсот рублей, прямиком из Индии, и пошла следом. Во флигеле было полутемно, а Коста стоял около стола, ожидая ее.

— Ну что, хочешь еще раз купить графиню? — надменно подняв бровь, осведомилась Саломея.

— Хочу, — кратко ответил абрек.

Эта властная женщина опять сделала его своим рабом, но ему это безумно нравилось. То, что все кругом всегда боялись беспощадного Косту, а она попирала его своими белоснежными изящными ногами, возбуждало стареющего мужчину, как ничто другое. И сейчас он вновь готов был насыпать этой гордячке полный подол золота, чтобы овладеть ею со всем пылом молодой страсти, как в прошлый раз.

— Посмотрим, на что ты горазд, — заявила Саломея и, сняв с плеч шаль, бросила ее на пол.

Она скинула голубые туфли, одетые, как видно, к новому платью, и стала на середину шали, широко расставив ноги.

— Кидай золото на шаль, за каждую горсть я буду приподнимать юбку, — велела она.

Коста молча запрыгнул на стол, откинул крышку люка в потолке и снял тот же сундук, что и в прошлый раз. Он открыл крышку и взял горсть монет. Посмотрев в лицо Саломеи, мужчина безошибочно определил, что она уже возбуждена их поединком, это подстегнуло и его. Абрек молча бросил горсть монет на шаль между широко расставленными ногами любовницы. Та приподняла юбку на ладонь от пола и замерла, выжидающе глядя на Косту. Он захватил еще горсть монет из сундука, бросил к ногам женщины и увидел, что голубой атлас платья поднялся еще на ладонь. Коста уже горел, обжигаемый желанием, но Саломея, насмешливо глядя на любовника, молча стояла с чуть приподнятой юбкой, обнажив только щиколотки, обтянутые белыми шелковыми чулками.

— Кидай золото, если хочешь увидеть, а тем более попробовать остальное, — фыркнула она. — Разбойник с большой дороги должен хорошенько заплатить за право поласкать графиню.

Коста уже без счета зачерпывал и кидал золотые червонцы к ногам этой роскошной женщины, а она обнажила колени и поднимала юбку все выше и выше. Белая кожа над краем шелковых чулок, схваченных кружевными голубыми подвязками, представшая его взгляду, лишила абрека последнего самообладания. Он рухнул на колени среди рассыпавшихся золотых монет и припал губами к гладким бедрам. Ни с чем не сравнимый острый запах женщины лишал разума, желание стало таким острым, что он застонал.

— Я разрешаю тебе касаться меня там, — капризно произнесла Саломея, — ласкай меня, абрек.

Коста начал целовать лоно своей владычицы, стараясь доставить женщине такое же острое наслаждение, какое испытывал сейчас сам.

— Так хорошо? — спрашивал он.

Саломея капризничала, требуя от него все новых ласк. Наконец, она задрожала в предвкушении самого острого наслаждения и, содрогнувшись, зарычала низким рыком удовлетворенной львицы. А Коста, поднявшись с колен, подхватил свою хозяйку и, положив, как и в прошлый раз, на край стола, вошел в ее горячее тело. Он вонзался в теплые глубины и снова чувствовал себя молодым и сильным, пока, наконец, не догнал содрогающуюся в экстазе женщину и, закричав так же, как она, рухнул на белую грудь Саломеи.

Он еще тяжело дышал, положив голову на плечо своей красавицы, а Саломея уже думала, сколько же денег она заработала на этот раз. Эта была самая замечательная игра, в которую она играла в своей жизни. Поняв, что Коста приходит в себя, она пошевелилась под ним, давая понять, что тому нужно встать. Абрек послушно поднялся и с обожанием уставился на свою повелительницу.

— Мальчик дома, вдруг он начнет меня искать, завяжи шаль в узел, да я пойду, — распорядилась графиня.

— Хорошо, как скажешь, — согласился мужчина и, став на колени, начал сгребать рассыпавшееся золото в одну кучу.

Саломея бросила взгляд на сундук, стоящий на столе, денег там было не меньше трети.

«Это заберу в следующий раз, — подумала она и развеселилась. — Что, интересно, Коста будет делать, когда у него закончатся деньги? Придется ему опять ехать в лес и разбойничать. Я ничего бесплатно для него делать не буду».

Она заулыбалась своим мыслям, а Коста, собравший деньги, решил, что ее улыбка предназначена ему. Глядя на это гордое лицо, ставшее от нежной улыбки таким прекрасным и родным, Коста, наконец, понял, что он любит эту красавицу, хотя абрекам и не положено связывать себя узами с женщинами. Но теперь было ясно, что он свою клятву не сдержал, и от Саломеи отказаться не в силах.

— Вот, бери, — сказал он, протягивая женщине тяжелый узел. — Ты донесешь его сама, или тебе помочь?

— Донесу, своя ноша не тянет, — пошутила Саломея и, взяв концы шали в руки, отправилась к выходу из флигеля.

Коста подошел к окну и, пока она не скрылась за дверью большого дома, смотрел на плавно двигающиеся под голубым атласом бедра и гордую черноволосую голову. Потом он лег на кровать и закрыл глаза. Абрек был счастлив, как никогда в жизни.


Саломея прошла в свою спальню и бросила тяжелый узел на пол около туалетного столика. Она предвкушала, как сейчас опять расставит золотые монеты в столбики, потом выровняет их, и только тогда начнет считать. Это наслаждение было не меньшим, чем то, что она сейчас испытала во флигеле. Не следовало спешить, надо было растянуть удовольствие. Женщина развязала концы шали и, аккуратно переложив монеты на полированную столешницу из карельской березы, начала складывать столбики по десять червонцев в каждой. Потом она сдвигала столбики в ряды по десять штук и, выстроив золотую крепость, наконец, начала считать деньги. Их оказалось чуть меньше семидесяти тысяч. Пожалев, что до семидесяти тысяч не хватает около трехсот рублей, графиня вспомнила о кольце Печерских. Достав печатку из ящика, куда смахнула ее, уходя за Костой, женщина положила кольцо поверх первого столбика монет.

«Ну, вот — так будет семьдесят тысяч, еще пятнадцать осталось с прошлого раза. Так что у меня есть восемьдесят пять тысяч, — подумала графиня, — на жизнь в Санкт-Петербурге и на драгоценности хватит».

Резкий стук в дверь прервал ее размышления. С ужасом поняв, что дверь не закрыта на ключ, Саломея вскочила, собираясь крикнуть, чтобы подождали, но было поздно. Дверь отворилась, и в комнату вошел Вано.

— Матушка, я подумал и принял решение, — сообщил он с порога. — Я являюсь наследником отца, и не собираюсь дожидаться, когда Михаил вернется в Санкт-Петербург. Я выезжаю немедленно, буду жить в доме Печерских. Когда брат вернется, мы сами разберемся, что кому завещано. Я всегда брал верх над Михаилом в детстве, справлюсь с ним и на этот раз. Я не позволю себя обделить. Половина наследства принадлежит мне.

— Хорошо, дорогой, — поддержала сына Саломея, обрадовавшись, что не нужно объяснять, откуда она знает, что Михаила нет в живых, — мы можем выехать завтра. Вот я и деньги уже приготовила, сама хотела предложить тебе поехать в столицу и там ждать твоего брата.

— Деньги — это хорошо… — протянул Вано, подходя к туалетному столику, — но вы меня не поняли. Я поеду один. Я — наследник отца, вам он уж точно ничего не оставил, раз за двадцать лет ни разу не захотел с вами встретиться. Я сам разберусь со своим наследством. Я — граф Печерский, и никто не посмеет встать на моем пути.

Не глядя на остолбеневшую мать, Вано надел на палец перстень с гербом, полюбовался своей рукой и начал рассовывать в карманы столбики золотых монет, так любовно собранные Саломеей. Забив все карманы, он с сожалением посмотрел на не поместившееся в них золото, но, сделав над собой усилие, гордо сказал:

— Оставляю вам остальное, чтобы вы ни в чем не нуждались. Я уже собрал свои вещи и пришел проститься. Карета заложена, я отправляюсь сейчас, — заявил молодой человек и направился к двери, но, не выдержав, оглянулся на смертельно побледневшую мать.

Совесть шевельнулась в его душе, но тут же замолкла, задавленная жаждой свободы, богатства и власти, поселившейся в душе Вано. Он молча поклонился Саломее и вышел. Женщина даже не подошла к окну, посмотреть вслед отъезжающей карете. Поставив все на карту, Саломея опять проиграла. Хуже быть уже не могло, это был полный крах.

Глава 15

Алексей Черкасский бродил по парку Елисейского дворца в сентябрьском Париже. Этот изумительный город был хорош в любое время года, но сейчас, переливаясь яркими красками уходящего лета, он был особенно восхитителен. Хотя, если бы князя спросили, он, не задумываясь, променял бы эту пышную красоту великого города на желтые сентябрьские липы Марфина или увитые диким виноградом беседки Ратманова, но, к сожалению, его никто не спрашивал.

Похоже, что год большой политики, наконец, заканчивался. После возращения Бонапарта монархи Европы стали гораздо скромнее в своих притязаниях и согласились на компромиссные варианты раздела наследства наполеоновской империи. Теперь Акт Венского конгресса, который не могли согласовать девять месяцев, был разработан и подписан менее чем за месяц, еще до того, как состоялось сражение при Ватерлоо, решившее судьбу Бонапарта.

Привезя в Париж письмо герцога Веллингтона, Алексей ждал приезда императора Александра еще два дня. Он присоединился к свите государя уже в Елисейском дворце, который на сей раз был отведен под резиденцию русскому императору. Передав письмо Веллингтона Александру Павловичу, князь подробно рассказал тому о самом сражении, которое наблюдал, стоя на командном пункте англичан.

— Бог отвернулся от корсиканца, а помог нам, — задумчиво произнес император, — он благословил наш союз, теперь и я должен сделать все, чтобы этот союз стал вечным, чтобы страны-победительницы никогда не воевали больше между собой. Ты ведь уехал до того, как вскрылось коварство Меттерниха и Талейрана. Помнишь, я вспоминал твою покойную сестру и говорил о том, что англичане играют против меня. Так вот, это было не совсем так. Виконт Каслри не смог додуматься до такого. Это — рука Меттерниха. Наполеон так стремительно вошел в Париж, что король Людовик убегал в спешке и забыл на столе в своем кабинете секретный договор, который Австрия и Англия заключили с Францией за моей спиной, договорившись противодействовать моим интересам. Наполеон прочитал бумагу, в тот же вечер вызвал секретаря нашей миссии в Париже и велел тому отвезти этот договор мне. Ты представляешь, Алеша, что я почувствовал, получив от Бонапарта такой «привет»?

Александр поднялся и заходил по своему кабинету. Он побледнел, и трагическая складка прорезала его высокий лоб.

— Если бы я не видел, что корсиканец пытается вбить клин между союзниками в критический для себя момент, я бы, возможно, поступил иначе, но мне пришлось наступить на горло собственной гордости и закрыть глаза на предательство своих союзников. Я пригласил к себе Меттерниха и спросил, известен ли ему этот документ? По глазам этого негодяя я видел, что он сейчас начнет лгать мне в лицо, поэтому даже не дал ему оправдаться, а сказал, что пока мы оба живы, об этом договоре никто и никогда больше не должен упоминать, а наш союз должен быть крепче, чем когда-либо. Потом я бросил этот договор в камин.

Алексей видел, что императору стыдно и мучительно больно вновь вспоминать тот эпизод, поэтому счел за лучшее не обсуждать этот вопрос, а дать государю выговориться, если тому это нужно. Он оказался прав — Александру хотелось поделиться с близким человеком своей болью, и, видимо, кроме Алексея сейчас такого человека рядом с ним не было.

— Я простил, но не забыл. Мы все-таки получили Польшу, а Фридриху-Вильгельму отошла часть Саксонии, и, по крайней мере, Талейран заплатит за свои козни. Я настоял на том, чтобы король Людовик отправил его в отставку, и предложил Франции на место премьер-министра герцога де Ришелье, моего губернатора Новороссии и Бессарабии. Людовик не может мне отказать сейчас, когда русские войска стоят в Париже. Да и герцог — фигура безупречная. Он, может быть, один из самых высокородных аристократов в этой стране, к тому же все потерял во времена революции, а мне он верно прослужил десять лет. Губернатором Ришелье был прекрасным, я благодарен ему за нашу новую Одессу. Когда герцог станет премьер-министром и министром иностранных дел вместо Талейрана, я буду спокоен за наши отношения с Францией.

Александр задумался, потом тряхнул головой и, светло улыбнувшись, сказал:

— Я сам разработал договор нового союза и назвал его «Священным», мы, победители, должны жить по Божьим заветам, и все, кто его подпишет, должны будут поступать как братья, и действовать так, как записано в Евангелии. Вот увидишь: если государи станут поступать по совести — в Европе больше не будет войн, и Россия, наконец, заживет мирными трудами.

Алексей не узнавал своего друга детства. Куда девался герой-любовник, которого он оставил в Вене почти четыре месяца назад. Теперь перед ним сидел человек, охваченный даже не религиозным, а каким-то мистическим настроением. Император сам только что рассказывал, как подло его обманули дипломаты союзников, но в то же время искренне верил, что все монархи Европы будут жить по заповедям Христовым. Алексей, уже хорошо узнавший циничного и жадного императора Австрии Франца, слабого, подверженного чужому влиянию прусского короля Фридриха-Вильгельма, до предела эгоистичного английского принца-регента Георга, сильно сомневался, что у тех хватит желания, а главное, возможности, противостоять давлению своих министров и парламентов. Но, глядя в поблескивающие слезами возвышенного экстаза голубые глаза государя, Алексей решил не расстраивать старого друга и оставить свои сомнения при себе.

Император улыбнулся и переменил тему разговора:

— Я тебя не видел четыре месяца, как твои дела?

— Благодарю, ваше императорское величество, в моей семье все благополучно. Если возможно, я хотел бы попросить отпуск, чтобы поехать к жене, ей скоро рожать.

Лицо императора стало грустным и очень усталым. Он помолчал и сказал:

— Я надеялся, что ты останешься со мной, пока мы не подпишем договор о Священном союзе. Но ты прав: я злоупотребляю твоей дружбой. Езжай к жене, вернешься сюда, как сможешь.

Алексей понял, что он никуда не поедет, и что нужно отказаться от отпуска самому. Постаравшись казаться невозмутимым, он сказал:

— Ваше императорское величество, скорее всего, мой отпуск будет несвоевременным, я — солдат, и должен быть рядом со своим командиром. Моя жена сейчас вместе с сыном и тетушкой находится под защитой моего зятя герцога Гленорга, я напишу ему, где нахожусь, и буду ждать сообщения о том, кого родила мне моя княгиня.

— Твоя княгиня — умница и красавица, — улыбнулся Александр, — сразу, как получишь письмо, сообщи мне, ты знаешь, как я люблю детей. А пока иди, устраивайся, выбирай комнату поближе к моим покоям, я хочу, чтобы ты был рядом.

Алексей поклонился государю и отправился искать себе комнату. Свита, приехавшая с Александром, была пока малочисленной, и князь быстро нашел себе свободную комнату. Он уже не надеялся, что успеет приехать в Англию к родам жены, до которых, по его прикидкам, было месяца полтора, теперь оставалось только молиться, чтобы все было хорошо, и чтобы Бог послал ему здорового ребенка и сохранил его любимую Катю.


Письмо от герцога Гленорга пришло в Париж в самом конце августа. Чарльз сообщал, что его жена Долли родила в конце июля близнецов: мальчика и девочку, а через две недели после этого Катя родила дочь. Герцог поздравлял Алексея с отцовством и предполагал, что обе женщины сами подробно напишут князю о детях и своем самочувствии. В конце письма он сообщил, что здоровье тетушки Апраксиной больше не вызывает опасений. Внутри письма герцога лежали два маленьких конверта, на которых имя Алексея было написано рукой жены и сестры. Первым он открыл письмо Кати, жена писала:

«Дорогой мой, я так счастлива! Бог дал нам дочку. Я назвала ее так, как ты хотел — Анастасией, и сейчас маленькая Настенька стала центром моей жизни. Она родилась очень легко, я почти не мучилась. Это потому, что у дочки чудесный характер, она совсем не плачет, и ничего, кроме радости, от нашей девочки я не вижу. Мне кажется, что она похожа на меня, хотя малыши быстро меняются, и если это произойдет, я не расстроюсь. Павлуша сначала настороженно отнесся к рождению сестренки, но теперь все время рвется к ее колыбели, хочет с ней играть. Мне кажется, что он будет любить Настеньку так же, как ты любишь своих сестер.

У Долли родились чудесные дети: мальчик и девочка. Она тяжело рожала и заставила нас побеспокоиться, но теперь все позади, она и дети здоровы. Но, думаю, что она напишет тебе сама.

Сообщи, сможешь ли ты приехать сюда, или нам лучше собираться в Россию?

Очень скучаю по тебе и люблю. Твоя Катя».

Дочка, похожая на его Катю! Какое счастье! Алексею показалось, что за спиной у него выросли крылья. Сын и дочь, да еще и любимая жена — да он самый счастливый человек на свете! Все отступило, стало казаться неважным, даже то, что он не смог уехать в Англию к Кате. Его любимая, как всегда, простила своего мужа и сделала ему царский подарок. Дочка!..

Алексей вскочил и бросился из комнаты, нужно было сообщить императору эту умопомрачительную новость. Но в дверях он вспомнил про письмо Долли, и ему стало стыдно — опьяненный своей радостью, он впервые забыл о сестрах. Хорош брат! Князь вернулся к столу и распечатал письмо Долли. Та написала всего несколько строк:

«Дорогой Алекс! Я — самая счастливая женщина на свете, и меня может понять только Катя. Я родила сына и дочку. Мои дети бесподобно красивы. Джордж, маркиз Норидж — копия своего отца, а леди Элизабет больше похожа на меня, хотя что-то в ней есть и от нашей Лизы. Крестным отцом детей стал принц-регент, который не поленился приехать ради этого в Гленорг-Холл, а крестной матерью была тетушка Ванесса.

А твоя дочка — вылитая Катя, пусть бы она такой и осталась, стала бы несравненной красавицей. Поздравляю тебя с рождением малышки, Катю я уже поздравила и напросилась в крестные матери маленькой Стейси. Напиши, ждать ли тебя на крестины. Целую. Твоя самая счастливая на свете сестра».

Трое детей в их семье пришли в мир — как были бы счастливы отец и маман, и как радовалась бы бабушка. Теперь у нее уже пятеро правнуков. Алексей подошел к шкафу, стоящему в углу, и достал заветную бутылку коньяка. Он почти месяц не пил, суеверно пообещав себе, что выпьет при получении известия о рождении своего ребенка. И вот, наконец, этот час настал. Князь налил себе полный стакан коньяка и, подойдя к окну, выходящему на север, мысленно обратился к жене и дочери:

«За вас, мои девочки, будьте здоровы и счастливы, на радость мне».

Алексей налил второй стакан и выпил за счастье и здоровье сестры и ее детишек. Теперь от него сильно пахло коньяком, и идти к императору было неприлично, поэтому он отправился гулять по Парижу. Теплое солнце ранней осени приятно грело плечи и спину через мундир. Цветы пышно цвели на клумбах перед Елисейским дворцом, еще сочная зелень деревьев и травы радовала глаз, а на по-летнему голубом небе не было ни облачка.

«Как хорошо, — думал Алексей, выходя из парка при Елисейском дворце на улицу, — даже Париж радуется вместе со мной».

Князь не спеша шел, не думая о том, куда заведет его дорога, когда рядом с ним остановилась роскошная, блестящая вишневым лаком коляска, запряженная четверкой вороных лошадей, и веселый голос окликнул его:

— Светлейший князь Черкасский без своего государя идет по улицам Парижа, как простой смертный. Нужно будет написать Элен, какая это была редкостная картина, — шутливо покачала головой Доротея де Талейран-Перигор, получившая после Венского конгресса титул герцогини Дино.

— Редкостная картина — красота вашей светлости на фоне осеннего Парижа, — любезно отозвался Алексей, подходя к экипажу и целуя протянутую изящную ручку.

— Куда вы направляетесь пешком? — полюбопытствовала герцогиня.

— Я гуляю, получил самое прекрасное известие, какое только может получить мужчина, и теперь праздную.

— Очень любопытно. Может быть, вы сядете ко мне в коляску и «прогуляетесь» в магазин, принадлежащей вашей сестре? Я еду посмотреть, как идут продажи, — заметила Доротея. — А заодно поделитесь со мной своими радостными известиями.

— Почту за честь, — засмеялся Алексей, — как не проехаться с такой прекрасной коммерсанткой, а тем более с подругой и партнершей моей сестры.

Он сел на бархатное сиденье рядом с прекрасной Доротеей и рассказал ей все свои новости.

— Поздравляю! Дочь — это так прекрасно, у меня пока только мальчики. Передавайте мои поздравления Кате, когда будете писать, кстати: не только ваша сестра, но и ваша жена — мой партнер. Я не знакома с Долли, но тоже очень за нее рада. Хочу вскоре сама поехать в Англию за платьями, там, надеюсь, меня познакомят и с герцогиней Гленорг.

— Вы собираетесь уехать? А как же князь Талейран? Как он вас отпустит, кто же будет внушать его мысли прусскому королю и всем остальным? — пошутил Алексей.

— Вы вспомнили тот день, когда пришло известие о высадке Наполеона? — хмыкнула герцогиня, — я видела вас тогда в зале, вы чуть ли не в открытую смеялись над беднягой Фридрихом-Вильгельмом, с которым я говорила. Я даже начала бояться, что он заметит ваш взгляд и соскочит с крючка. Нехорошо портить охоту, — смеясь, пожурила собеседника Доротея.

— Каюсь, и больше не буду, — пообещал Алексей. — Но если серьезно — вы когда собираетесь в Англию? Может быть, мои письма дойдут быстрее с вашей помощью?

— Я уеду через неделю. В конце месяца князю Талейрану пожалуют почетный титул великого камергера, и он попросит об отставке. Невыгодный для Франции мирный договор будет подписывать уже герцог де Ришелье. Князь уедет в Валансе, а я займусь своей коммерцией. Я заработала кучу денег, помогая дяде на конгрессе, а теперь хочу преумножить их, вложив в свое дело. Теперь, когда Элен беременна, ясно, что она пока не вернется во Францию. Так что я должна работать за нас обеих.

Алексей посмотрел на дышащее энергией лицо своей собеседницы и порадовался. Эта очаровательная женщина была талантлива во всем, за что бралась, он не сомневался, что она и платьями из мастерской Луизы де Гримон будет торговать очень успешно, но то, что она без сожалений говорила о конце блестящей карьеры князя Талейрана, удивило молодого человека.

— И что, князь спокойно воспринимает предстоящую отставку? — осторожно спросил он.

— Конечно, он этого ожидал. Вы знаете, что все люди быстро устают быть благодарными кому-то, а уж государи особенно. Король Людовик обязан своим троном Талейрану. Но королю так некомфортно об этом все время помнить, а еще больше его раздражает то, что он видит своего благодетеля каждый день и все время вспоминает, что тот для него сделал. А если Талейрана не будет рядом, все будет гораздо легче, постепенно можно все забыть, а потом поверить, что Людовик сам был таким великим и замечательным, что судьба за это поднесла ему царствование на золотом блюде.

— Герцогиня, вы меня поражаете, — искренне удивился Алексей, — я уже привык к тому, что женщины успешно занимаются коммерцией, проводят политические интриги с блеском, заставляющим завидовать мужчин, но у вас, кроме всего прочего, еще и ум философа.

— Я хорошая ученица, а уж учитель у меня — лучший в Европе, — засмеялась герцогиня. — Приносите мне свои письма, вы все равно не выберетесь в Англию. Сначала император Александр подпишет договор Священного союза, а это будет недели через две, потом будет подписываться мирный договор с Францией, что тоже не быстро, а потом русская делегация отправится в Санкт-Петербург. И не думаю, что император захочет расстаться со своим любимым флигель-адъютантом. Поэтому ваш путь — в Россию. Могу передать и подарки, если хотите. У вас есть неделя, чтобы их купить.

Прекрасная Доротея оказалась права только наполовину. Алексей, отправив с ней в Лондон письма и подарки жене, дочке и сестре с ее новорожденными близнецами, вернулся к своим обязанностям при императоре Александре. Англия так и не подписала договор Священного союза, и русскому государю пришлось удовольствоваться подписями австрийского императора Франца и прусского короля Фридриха-Вильгельма под этим выстраданным им документом. Воплощая в жизнь принципы договора о едином христианском семействе, Александр Павлович попросил руки старшей дочери прусского короля Шарлотты для своего младшего брата великого князя Николая и получил восторженное согласие Фридриха-Вильгельма.

Оставив дожидаться назначения нового премьер-министра Франции и подписания мирного договора своих дипломатов, Александр Павлович выехал в гости к своему новому родственнику в Берлин. Император, как всегда, ехал кружным путем. На сей раз он отправился через Бельгию и Швейцарию. Государь никуда не спешил, много гулял, часто шел пешком по пути следования своего кортежа и всегда хотел, чтобы рядом с ним был его друг детства Алексей Черкасский. Потом Александр Павлович захотел посмотреть Прагу, и только после этого отправился в Берлин.

Фридрих-Вильгельм встретил российского императора на границе своей столицы и торжественно вместе с Александром вступил в ее ворота. Принцесса Шарлотта, на радость всем русским, оказалась красавицей, и очень напоминала свою рано умершую мать королеву Луизу, признанную одной из красивейших женщин Европы. Девушка познакомилась с женихом, и молодые люди очень понравились друг другу. Договорившись сыграть свадьбу сразу после совершеннолетия великого князя Николая Павловича, государь отбыл в Варшаву.

В Царстве Польском Александр даровал своим новым подданным — полякам конституцию и оставил здесь наместником своего любимого брата Константина. Наконец, в начале декабря 1815 года государь прибыл в Санкт-Петербург. Алексей, всю дорогу наблюдавший за императором, вернувшимся домой героем и освободителем Европы, спрашивал себя, что же Александр будет делать дальше? Но ответа у него не было. Похоже, что этого ответа не было и у самого императора Александра.

Глава 16

Кассандра Молибрани стояла на сцене оперного театра Сан-Карло в Неаполе. Зал был пуст и темен, оркестрантов не было, но это не смущало девушку. Она пела и купалась в звуках собственного голоса, отражавшегося от высоких стен и потолка с расписным плафоном и возвращавшегося к ней. Это было счастье. Теперь она понимала свою мать, которая предпочла оперу герцогской короне. Потому что сцена оказалась волшебным королевством грез, и волшебницей здесь была сама Кассандра.

Когда четыре месяца назад они прибыли в Неаполь и Кассандра с Полли вошли в окруженный маленьким парком красивый трехэтажный дом недалеко от дворца короля Фердинанда, девушка не поверила, что все это теперь принадлежит ей. Еще во время путешествия она попросила дона Эстебана считать себя ее опекуном и управляющим делами, и теперь тот всячески помогал ей и Полли, беря на себя все вопросы, касающиеся жизни женщин. На пороге дома он, почти обидевшись на Кассандру за недоверие, подтвердил ее права.

— Да, ваше сиятельство, этот дом куплен вашим отцом еще три года назад специально для вас. До этого он принадлежал угасшей княжеской династии и был продан ее наследниками, уехавшими во времена правления наполеоновского маршала Мюрата, ставшего тогда королем Неаполя, — объяснил ей дон Эстебан. — Герцог хотел, чтобы я привез вас сюда, поскольку именно в этом городе ваша матушка училась пению и дебютировала на оперной сцене.

— А моя бабушка была самой знаменитой гадалкой Неаполя — может быть, мне не петь, а гадать? — пошутила Кассандра, но старый воин шутки не принял.

— Ваше сиятельство вольны делать то, что вам хочется, но ваш отец мечтал, что вы повторите путь матери, а не бабушки. К тому же ваше состояние в десять миллионов франков в золоте и столько же в драгоценных камнях позволяет вам не работать, — обиделся он.

— Не может быть, — не поверила Кассандра. — Я думала, отец шутил, когда сказал, что я могу купить себе театр.

— Нет, господин герцог не шутил, вы свободны в своих тратах, если Сан-Карло вам не продадут, мы можем построить для вас отдельный театр, даже больше, чем этот.

— Не нужно покупать для меня театр, а тем более строить. Я хочу, чтобы меня приняли в труппу за мой голос и талант, а не потому, что я богата. Прошу вас, дон Эстебан, никому не говорите, что я — графиня, теперь я понимаю, почему матушка скрывала ото всех свой титул. Она хотела, чтобы ее ценили за то, что она делает, а не за то, кто ее муж.

— Да, герцог так и объяснил мне, поэтому он так хотел приобрести для вас дома именно в тех городах, где есть самые знаменитые оперные театры. Сан-Карло — один из самых известных театров Европы.

— Пожалуйста, дон Эстебан, устройте мне прослушивание в Сан-Карло, — попросила Кассандра.

— Хорошо, ваше сиятельство, — ответит ее управляющий, — постараюсь договориться об этом.

— Дон Эстебан, как же мы сохраним тайну, если вы зовете меня сиятельством. Пожалуйста, называйте меня «сеньорита».

— Я постараюсь, ваше… сеньорита, — кивнул старый солдат и отправился выполнять поручение.

На следующий день сразу после полудня Кассандра в сопровождении Полли и дона Эстебана вошла в просторный вестибюль театра, где нетерпеливо прохаживался красивый яркой южной красотой молодой человек, возраст которого девушка определила как под тридцать.

— Сеньорита, вы дочь великой Молибрани? — спросил он, подойдя к Кассандре.

— Да, это я, меня зовут Кассандра, — ответила девушка и вопросительно поглядела на собеседника, ожидая, что тот представится.

— Простите мою неучтивость, — извинился молодой человек. — Позвольте представиться: Доменико Барбайя, я — антрепренер миланского театра Ла Скала и Венской оперы. Я вел переговоры с вашей матушкой, хотел, чтобы она подписала контракт со мной, но она выбрала Ковент-Гарден и премьеру «Танкреда». Я знаю, что вы идете на прослушивание к маэстро Россини, разрешите и мне присутствовать на нем.

Кассандра на мгновение задумалась, но тут же решив, что это увеличивает ее шансы получить приглашение хоть в какую-нибудь труппу, согласилась:

— Хорошо, вы тоже можете послушать, но прошу, не ждите многого. Матушка хоть и занималась со мной, но на сцене я еще не пела.

— Благодарю вас, — обрадовался сеньор Барбайя, — вы разрешите проводить вас?

Кассандра согласилась, и антрепренер повел ее к входу в зрительный зал.

— Маэстро репетирует «Танкреда» с солистами труппы, в сентябре здесь выходит премьера, а я уже поставил эту оперу в Ла Скала, моя премьера прошла одновременно с лондонской. Но Россини получил Сан-Карло в управление только в этом году и сейчас начинает ставить свои оперы здесь, — объяснил молодой человек.

Они вошли в полутемный зал. Он показался Кассандре таким огромным, что стен она почти не видела, потолок терялся где-то далеко в зияющей черной высоте. В первом ряду кресел сидел черноглазый и темноволосый молодой человек, а на сцене напротив него стояла высокая элегантная женщина в белом шелковом платье. Маэстро что-то горячо доказывал женщине, а та недовольно морщилась, от чего ее красивое смуглое лицо с большими темно-карими глазами становилось капризным и злым. Услышав шаги, оба обернулись к проходу и внимательно уставились на Кассандру, идущую следом за антрепренером.

У девушки не было другой одежды, кроме той, которую она носила в замке отца, поэтому, собираясь сегодня на прослушивание, Кассандра надела белое кружевное испанское платье своей матери с широким ярко-красным атласным кушаком и такого же цвета бантом на груди. В уже отросшие густые черные волосы с тонкими светлыми прядями она вколола костяной гребень и накинула на него нежную белую мантилью. На улицах Неаполя такой наряд был необычен, и пока они ехали к театру, Кассандра не раз ловила на себе любопытные взгляды.

Маэстро встал с кресла и поспешил навстречу пришедшим. Кассандра с удивлением обнаружила, что он очень молод, ему сложно было дать больше двадцати лет. Неужели этот человек был уже признанным композитором, получившим приглашение возглавить королевский театр в Неаполе? Но Россини сам развеял ее сомнения, представившись:

— Приветствую вас в театре Сан-Карло, сеньорита, я — Джоаккино Россини, руководитель этого театра, а вы, как я понимаю, дочь великой Молибрани?

— Да, сеньор, меня зовут Кассандра Молибрани, я хотела бы петь в вашей труппе.

— А у кого вы учились? — поинтересовался Россини.

Кассандра не помнила, что она вообще училась, но сказала то, что говорил ей отец:

— Меня учила моя матушка.

— Ну, лучшей учительницы не найдешь, — согласился маэстро. — Что бы вы хотели спеть нам?

— Я пою духовную музыку, но могу попробовать спеть что-нибудь по вашему желанию, — предложила Кассандра, понимая, что произведения, которые она пела отцу, скорее всего, не подойдут для оперного театра.

— Давайте попробуем что-нибудь из «Танкреда», — предложил маэстро. — Вы знаете арию «За все тревоги»?

— Можно мне ноты? — дипломатично спросила Кассандра, которая не помнила, знает ли она эту арию.

— Пожалуйста, возьмите мои, — предложил Россини и протянул девушке партитуру оперы, открыв ее на нужной странице. — Поднимайтесь на сцену, я сам вам буду аккомпанировать.

Россини прошел к фортепьяно, стоящему в оркестре, а Кассандра подошла к боковым ступенькам и поднялась на сцену. Капризная черноволосая женщина, стоявшая до этого у рампы, под шум разговора незаметно удалилась, и девушка прошла к тому месту, где та до этого стояла. Кассандра впервые глянула со сцены в зрительный зал и поразилась тому огромному звенящему пространству, которое приняло ее в невидимые объятия. Это было непередаваемое ощущение, она замерла, как на краю высокой скалы, под которой плещется голубое море, сливаясь в невидимой точке с таким же голубым небом. Но голос Россини вернул девушку к действительности.

— Вы готовы? — спросил маэстро.

Кассандра посмотрела в ноты и поняла, что знает арию.

— Да, я готова, — ответила она.

Россини заиграл вступление, и девушка запела. С ее голосом произошло какое-то чудо: он взлетел, как птица к невидимому потолку, и, отразившись от него или от стен, а может быть, от того и другого, вернулся на сцену, накрыв Кассандру. Она пела — и поражалась тому, как же это у нее получается, голос легко поднимался на верхние октавы, рассыпаясь серебристыми руладами, потом опускался до низких бархатных низов. Кассандра даже не заметила, как допела арию до конца, и когда Россини взял последний аккорд, испытала чувство разочарования. Она была готова остаться на сцене навсегда. Но пока, к сожалению, на эту сцену ее еще не пригласили, сейчас следовало выслушать мнение маэстро.

— Ну, что же, сеньорита, очень даже неплохо, — похвалил Россини. Матушка поставила вам голос, и тембр у вас прекрасный, а сила к голосу придет после месяца репетиций на сцене, когда вы научитесь правильно подавать его в зал. Но я требую от своих артистов еще и драматической игры, а вы слушали себя, не думая о том, каково это — быть в шкуре рыцаря из древних Сиракуз. Вам нужно учиться. Если хотите, я возьму вас в труппу на роли второго плана или на замену нашей примадонне Изабелле Кольбран, но выпущу на сцену не раньше чем через три месяца, если вы научитесь не только петь, но и играть. Пока вы учитесь, жалованье платить не буду. Ну, что?

— Я согласна, благодарю вас, — обрадовалась Кассандра.

Девушку поздравил восхищенный Барбайя, наговоривший ей кучу комплиментов и пообещавший, что она станет звездой с не меньшей славой, чем была у ее матери.

— Можете приступать завтра, — перебил антрепренера Россини.

Он поднялся, провожая Кассандру к выходу из зала, и вдруг с любопытством спросил:

— Вы разве испанка? Я думал, что Джудитта Молибрани — итальянка, как и я.

— Да, я — испанка, так же, как и ваша примадонна, сеньора Изабелла, — скромно ответила Кассандра, стараясь не рассмеяться.

Она слышала мысли Россини, который думал о том, что две испанки — слишком много на его бедную голову, и Изабелла, несмотря на то, что была старше его на семь лет, недавно ставшая его любовницей, обязательно приревнует маэстро к молоденькой землячке. Наконец, Россини решил, что придумает отговорку для примадонны, не первый же раз ему приходится врать Изабелле, и успокоился.

Россини действительно убедил сеньору Изабеллу, что Кассандра никогда, пока он руководитель этого театра, не будет петь главные партии, а девушка не возражала, поставив своей целью научиться всему тому, что мог дать маэстро, ведь тот был гениальным автором и постановщиком опер. Сеньору Джоаккино действительно было всего только двадцать три года, и он подружился с Кассандрой, которая была ему ближе по возрасту, чем его любовница. Да к тому же девушка не обижалась на его колкие замечания, когда Россини добивался от нее идеального звучания голоса или выразительности драматической игры.

— Живи чувствами, выключи разум, — кричал он, сердясь. — Не думай — я за тебя уже все подумал, а влезь в шкуру своего персонажа и почувствуй, как тебе плохо и больно!

И Кассандра старалась из всех сил, перевоплощаясь в своих героинь. Маэстро ругал ее за четкий, логический ум, утверждая, что актеру нужно только сердце:

— Ты очень умна и гордишься этим, я признаю: ты — умница, но либо ты и дальше будешь гордиться своим умом, либо забудешь, что он у тебя есть, и будешь жить чувствами. К тому же, настоящий артист не замечает публику, все время помня о ней. Если ты научишься этому — отключаться от присутствия в зале зрителей, при этом думая о том, чтобы задеть их чувства и сердца — ты станешь великой певицей.

Кассандра, впитывающая в себя каждое слово Россини, сама чувствовала, как растет ее мастерство. Россини уже выпускал ее в маленьких ролях, но главные партии всегда пела Изабелла Кольбран. Это в театре даже не обсуждалось. Опытная красавица-испанка с великолепным контральто крепко держала в руках своего знаменитого молодого любовника. А Кассандре так хотелось петь. Поскольку она слышала мысли маэстро, то знала, что и Россини признает, что девушка поет уже лучше Изабеллы, но он был прочно под каблуком у любовницы и ничего не мог больше сделать для своей ученицы.

Этой осенью Россини сочинял новую комическую оперу, он взял сюжет Бомарше, и опера должна была назваться «Севильский цирюльник». Маэстро, конечно, знал, что до него оперу с таким же названием написал Паэзиелло, и немного боялся реакции публики на заимствование сюжета, но тот был так хорош, что Россини не мог отказать себе в удовольствии сделать блестящую оперу-буфф. Он потихоньку от примадонны показывал написанные куски Кассандре, и та влюбилась в героиню оперы Розину. Как же ей хотелось спеть эту веселую и такую красивую партию, но Изабелла Кольбран строго стояла на страже своих интересов, и маэстро покорно подчинялся ей.

— Кассандра, я не могу отдать тебе премьеру. Изабелла потом съест меня, а ее обожают при дворе, если она пойдет на меня войной, я могу потерять место, да и нарушать мирные отношения с ней я совершенно не готов, — виновато объяснял маэстро.

— А смогла бы я петь эту партию в других театрах с вашего позволения? — спросила девушка, пытаясь найти хоть какой-то выход из положения.

— Да, я бы отдал «Севильского цирюльника» Барбайе в Ла Скала, с условием, что ты будешь петь Розину, — обрадовался Россини. — Только вы дадите премьеру в Милане не раньше, чем пятнадцатого февраля следующего года. Я сам дирижирую премьерой в Риме девятого февраля, а второй раз опера пойдет через четыре дня.

— Договорились, — обрадовалась Кассандра, которая еще помнила приятного молодого антрепренера, который так восторженно встретил ее пение на прослушивании четыре месяца назад.

— Но тебе нужно еще уговорить Барбайю, — напомнил Россини. — Вдруг у него сейчас нет денег на постановку.

— Я решу все вопросы, — возразила Кассандра, подумавшая, что если у Барабайи нет денег, то она вложит свои, но оперу поставит.

И вот завтра утром она уезжала в Милан, а сегодня в пустом темном зале пела партию Розины для единственного зрителя. Россини сидел в королевской ложе и, затаив дыхание, слушал свое творение в исполнении своей лучшей ученицы. И хотя они расставались, оба были счастливы. Сегодня был великий день — впервые звучала гениальная опера в исполнении лучшей певицы, какую только слышал маэстро.


За два месяца Кассандра успела полюбить замечательный и гостеприимный Милан, встретивший ее так радушно и подаривший ей первый успех и первую славу. В гулкой полутьме кафедрального собора Милана у Кассандры и Полли появилось любимое место. Женщины каждый день приходили в Дуомо, ставили маленькие широкие свечки перед золотой статуей Мадонны и садились на скамью перед святой покровительницей этого прекрасного города. Обе женщины не уставали благодарить Деву Марию за покровительство и помощь.

Север Италии разительно отличался от шумного, говорливого и жизнерадостного Неаполя. Может быть, дело было в том, что эти земли после падения Наполеона вновь отошли австрийской империи, или дело было в характере миланцев, но этот город был спокойнее, солиднее, даже мудрее, чем жизнерадостный Неаполь. Единственное, что роднило жителей обоих городов, так это всепоглощающая любовь к музыке. В Милане обожали свой Ла Скала не меньше, чем в Неаполе любили свой Сан-Карло. На всех представлениях театр в Милане всегда был полон, а после самых удачных представлений публика так ликовала, что даже устраивала факельные шествия по ночным улицам, отмечая великие достижения своих певцов.

Доменико Барбайя встретил Кассандру с восторгом. Он сразу же прикинул, какой успех может принести ему знаменитое имя Молибрани, помноженное на удивительный голос и бесспорную красоту девушки, а уж то, что та привезла разрешение от Россини поставить его новую оперу, окончательно убедило антрепренера, что судьба послала ему подарок в лице этой красавицы. Но Барбайя не был бы коммерсантом, если бы до срока, который обозначил Россини до премьеры «Севильского цирюльника» не попытался заработать на таланте Кассандры. Он аккуратно ввел ее на главные партии в идущих операх Россини «Итальянка в Алжире» и «Елизавета, королева Английская», и не обманулся в своих ожиданиях. Кассандра имела ошеломляющий успех с самого своего появления на сцене Ла Скала.

Теперь девушка целыми днями была занята в театре. Полным ходом шли репетиции «Севильского цирюльника», Барбайя специально для нее возобновлял «Танкреда» и, ускоряя прогоны, старался максимально быстро выйти на представления. По вечерам Кассандра пела партии Изабеллы и королевы Елизаветы в двух других операх и получала такое наслаждение, стоя перед огнями рампы, чувствуя дыхание зрительного зала, что, несмотря на усталость, была готова проводить на сцене еще по нескольку часов.

Девушка чувствовала, что ее голос окончательно окреп, сформировался и звучал замечательно. Восторженный прием публики говорил о том, что и люди, слыша ее, получают радость и наслаждение. Наконец-то Кассандра была востребована и счастлива. Она строго-настрого запретила дону Эстебану и Полли упоминать о ее титуле. По приезде в Милан она попросила своего управляющего рассчитать его маленький военный отряд и, подарив стражникам коней и выдав жалованье за год вперед, отпустить их домой. Большой четырехэтажный дом, облицованный розовато-бежевым камнем, который ей купил отец, находился сразу за театром Ла-Скала. Слава богу, он оказался доходным, разделенным на восемь больших квартир, и Кассандра распорядилась занять самую маленькую квартиру на четвертом этаже, и потребовала от близких говорить всем, кто будет интересоваться, что они сняли эту квартиру у хозяев на время пребывания в Милане.

Этот вопрос действительно обсуждался в день их прибытия. Доменико Барбайя проводил Кассандру из театра домой, внимательно оглядел небольшую квартиру из четырех комнат, познакомился с Полли и доном Эстебаном, которых девушка представила как своих родственников из Испании, и осведомился, не тесно ли его новой певице в этих «апартаментах». Кассандра сделала вид, что не понимает сарказма антрепренера, и скромно ответила:

— Благодарю вас, нам с родными не тесно, мы всегда жили скромно, даже когда была жива мама. Я не хочу менять своих привычек.

— Как угодно, сеньорита, мое дело предложить, тем более что солисты в Ла Скала зарабатывают приличные деньги. Вы можете себе это позволить.

Он оказался прав. Став примадонной театра, девушка стала получать большие гонорары, но продолжала жить скромно, отдавая все деньги дону Эстебану. Единственным исключением стал первый гонорар за «Итальянку в Алжире», который она потратила, купив несколько новых платьев, очаровавших ее с первого взгляда. Наряды были выставлены в витрине модного магазина на маленькой улочке, по которой она каждый день ходила из дома в собор Дуомо. Нежные оттенки легких газовых и шелковых платьев особенно пленили девушку после ярких красок цыганских и испанских нарядов. Однако изюминкой этих платьев была изящная вышивка шелковой гладью и золотой нитью, придававшая им неповторимое очарование. Хозяйка модного магазина рассказала, что наряды поступили к ней из Вены.

— Их шьют в Англии, потом поставляют во все европейские столицы, ну а я получаю свой заказ из Вены. Покупайте, сеньорита, я смогла оплатить всего пять платьев, больше мне пока не по карману. Они, конечно, не дешевы, но на вашу фигуру я подгоню наряды бесплатно, — пообещала женщина.

Кассандра отдала ей свой гонорар и с радостью через несколько дней забрала чудесные платья. В Милане было на удивление тепло, поэтому она, несмотря на позднюю осень, обходилась только кашемировой шалью. Ее новые наряды сразу оценили и артисты, и публика, но больше всех они поразили ее антрепренера. Доменико Барбайя, который раньше весело и открыто разговаривал с девушкой, теперь стал задумчив и часто вопросительно поглядывал на Кассандру, вызывая у нее недоумение.

— Сеньор, вы что-то хотите? — несколько раз спрашивала удивленная девушка, но антрепренер уходил от ответа, отделываясь общими фразами.

Так продолжалось до вчерашнего дня. Барбайя ждал девушку за кулисами, когда та выходила с поклонов, с оглушительным успехом в очередной раз спев партию Елизаветы. Молодой человек подал руку Кассандре и чуть сжал ее пальцы, помогая спуститься по узкой лесенке со сцены. Волна нежности и любви мгновенно захлестнула девушку, и она поняла, что это — мысли и чувства Барбайи. Он любил ее и хотел посвятить ей всю жизнь. Доменико был даже готов отказаться от собственного успешного дела и заняться только организацией выступлений Кассандры по всему миру. В мозгу девушки замелькали картины: Барбайя стоит на одном колене перед ней, сжимая ее руки, потом она увидела череду огромных сверкающих зрительных залов. Больше картин не было.

Девушка, поблагодарив импресарио, отняла свою руку. Она не знала, как ей реагировать на это чувство человека, которого она предпочла бы видеть другом. Решив сделать вид, что ни о чем не догадывается, Кассандра завела с молодым человеком профессиональный разговор, разбирая сегодняшний спектакль. Он увлекся, соглашаясь или оппонируя девушке, обсуждавшей звучание оркестра и ее собственное пение, и Кассандра почувствовала, что его чувства отошли на второй план.

«Так и нужно держаться с ним, — подумала девушка. — Следует говорить только о театре, не допускать, чтобы Доменико решил, что у него есть шанс».

Дело было не в том, что ей не нравился красивый молодой итальянец. Черноволосый и темноглазый Барбайя был высок и строен, а черты его лица будили в тех, кто его видел, воспоминания о Давиде работы Микеланджело. Дело было в том, что его глаза не были синими. После того единственного воспоминания, мелькнувшего в ее памяти, Кассандра чувствовала, что у мужчины ее жизни должны быть синие глаза. Хотя она не была уверена, что уже познакомилась с этим человеком до того, как потеряла память, может быть, это были только ее девичьи мечты… Кассандра не знала ответа, но была уверена: у ее любимого должны быть веселые и нежные ярко-синие глаза.

Тактика, придуманная ею для сеньора Доменико, оказалась довольно успешной, тот каждый день встречал свою примадонну в театре и провожал после спектакля до дома. Хотя ходу до квартиры Кассандры от театра было около двух минут, он растягивал это путешествие, останавливаясь сначала на углу красивого крытого крыльца театра с полукруглыми арками проходов, потом у рамы с афишей, потом на углу театра и, наконец, около широких дверей дома Кассандры. Он дожидался, пока за девушкой спустится дон Эстебан, следивший за приближением Кассандры в окно, и лишь тогда прощался с ней. Девушка не давала ему возможности объясниться и считала, что так чувство импресарио может остыть.

Сегодня, сидя рядом с Полли на скамье перед статуей мадонны в Дуомо, Кассандра просила Деву Марию помочь ей разрешить трудную ситуацию с молодым человеком, чтобы из-за неразделенных чувств не рухнула ее певческая карьера, и чтобы они с Доменико остались друзьями. Перекрестившись, девушка поднялась со скамьи и посмотрела на Полли. Та кивнула Кассандре и тоже поднялась.

— Что ты сегодня поешь, дорогая? — спросила Полли, выходя на залитую солнечным светом площадь перед собором.

— Сегодня я — Елизавета, — ответила девушка, — знаете, тетушка, когда я пою эту партию, то забываю, что я на сцене, и даже ловлю себя на мысли, что это действительно мое имя.

— Сеньор Россини сотворил из тебя великую певицу, научив верить, что ты действительно героиня тех опер, которые поешь. Как же он этого от тебя добивался, — вспомнила Полли, проводившая в театре Сан-Карло все свое время и слышавшая все, что говорил маэстро своей ученице.

— В этом вы правы, без маэстро я не поняла бы сути театра, — согласилась Кассандра.

— Сеньор Доменико хоть и не пишет опер, но зато разбирается в театральных постановках, а самое главное, получает за них деньги со зрителей, — осторожно заметила Полли, от которой не укрылись нежные взгляды, которые бросал на ее питомицу красивый итальянец. — Он тебе не нравится?

— Я ценю его как антрепренера и друга, — поморщившись, ответила Кассандра, которая поняла, что чувства Барбайи уже не тайна для окружающих.

— Мне кажется, что он и мужем был бы хорошим, — продолжала гнуть свою линию Полли, обещавшая дону Эстебану, тоже считавшему антрепренера хорошей партией для оперной певицы, попытаться узнать мысли Кассандры относительно этого брака.

— Возможно, но я не хочу пока выходить замуж, — возразила девушка, — давайте не будем больше затрагивать эту тему.

— Как скажешь, детка, — тут же отступила Полли, — я всегда на твоей стороне, помни это.

— Спасибо, тетушка, — улыбнулась Кассандра, но тут же ее улыбка померкла: на углу улочки, ведущей к театру, их ждал Барбайя.

— Доброе утро, сеньорита Молибрани, сеньора, — обратился он к дамам, — разрешите проводить вас в театр.

— Спасибо, сеньор Барбайя, — поблагодарила Кассандра и тут же почувствовала, что молодой человек намерен сегодня же объясниться, и этого ей теперь не избежать.

Она взяла антрепренера под руку и направилась к театру, а Полли следовала за ними, в душе повторяя то, что она просила сегодня в соборе у Девы Марии.

«Святая Дева, пошли моей Кассандре хорошего жениха, чтобы она была счастлива с этим мужчиной».

Барбайя распахнул перед спутницами тяжелую дверь Ла Скала и пропустил женщин вперед.

— Сеньорита, прошу вас, пройдите в мой кабинет, я хочу обсудить с вами очень важный вопрос, ваша тетушка, естественно, может, если хочет, пойти с вами.

— Тетушка может отдохнуть в фойе, ведь на солнце сегодня жарко, — предложила Кассандра, которая не хотела, чтобы кто-нибудь слышал, как она откажет сеньору Доменико.

— Я уж лучше посижу здесь, в опере я ничего не понимаю, — поддержала ее догадливая Полли, уже успевшая изучить свою питомицу, и заметившая складку между бровями девушки.

— Как пожелаете, — согласился Барбайя и пригласил Кассандру в свой кабинет.

Войдя, он усадил девушку бархатное кресло, стоящее около камина, а сам остановился напротив, нервно сцепив пальцы. Молодой человек смотрел на пышные черные локоны, в которых кое-где поблескивали серебристые пряди, на высокие дуги черных бровей и веера ресниц, сейчас прикрывшие изумительные золотисто-карие глаза. Девушка была так красива. Несмотря на утонченность черт, ее лицо было сильным и полным жизни. Кассандра была великой и сверкала всеми гранями своей незаурядной личности. Барбайя больше не мог молчать. Без всяких предисловий он опустился на одно колено, прижал руку девушки к губам и, посмотрев на нее полными любви и преданности глазами, сказал:

— Сеньорита, я уже давно люблю вас. Я готов положить свою жизнь к вашим ногам. Если вы мне позволите, я буду жить и работать только для вас. Пожалуйста, станьте моей женой.

Молодой человек сжимал руку Кассандры, и она читала его мысли. Они были полны мечтами о счастье с ней, Доменико хотел посвятить жизнь карьере девушки, объехать с ней весь мир и организовать для нее постановку лучших опер в крупнейших театрах мира. О себе он совсем не думал. Это тронуло девушку, и она переменила свое решение. Кассандра решила не отказывать молодому человеку сразу, а все-таки подумать над его предложением, прежде чем его отклонить.

— Дорогой друг, — сказала она, тихо высвобождая руку, — для меня ваше предложение — неожиданность. Я должна обдумать его. Сегодня я последний раз в этом месяце пою партию Елизаветы, и хотела бы поехать отдохнуть. Я сняла виллу на озере Комо, дайте мне две недели, я вернусь в театр и дам вам ответ.

— Хорошо, пусть все будет так, как вы хотите, — согласился Барбайя, — я буду ждать вас и надеяться.

Кассандра улыбнулась его восторгу, поднялась и направилась к Полли.

— Ну что, он сделал предложение? — осторожно спросила та.

— Сделал, — печально ответила девушка, — как все было хорошо, теперь все осложнится.

— Так ты ему не отказала? — обрадовалась Полли.

— Я обещала подумать, — объяснила Кассандра. — Я сказал ему, что мы завтра уезжаем на озеро Комо, только не сказала, что у нас там вилла и дон Эстебан уже туда уехал. Обещала дать ответ, когда вернусь.

— Думай, милая, думай. Замужество — такое дело, что женщине нужно очень хорошо подумать, прежде чем дать согласие. Брак заключается на всю жизнь, потом ничего не исправишь, — одобрила Полли, вспомнившая своего непутевого мужа, сгинувшего неизвестно где.

Она проводила Кассандру в гримерную, где ту ждала примерка костюмов для новых опер, а потом подготовка к вечернему спектаклю. Женщина помогала своей любимице менять платья и парики. Потом внимательно смотрела, как ее одевают в величественное платье английской королевы и закрепляют на голове яркий рыжий парик.

«Моя девочка и рыжая — все равно красавица, — с гордостью подумала Полли, глядя на Кассандру, — не нужно ей торопиться: не хочет замуж за этого мужчину, значит ее полюбит другой. Как не полюбить этого ангела».

Полли, как всегда, слушала оперу, стоя между кулис, а потом проводила Кассандру домой. Пока ее любимица отдыхала, женщина собрала ее новые платья в дорожный сундук, туда же положила белье и пару шалей. Драгоценности Кассандры и деньги увез дон Эстебан, чтобы женщины ехали налегке и не рисковали без нужды.

— Я все собрала, дорогая, — сказала Полли, — ложись спать, завтра я разбужу тебя на рассвете, карета уже заказана.

Она действительно подняла Кассандру на рассвете, и через час женщины уже покинули Милан. Впереди был отдых и самое красивое озеро в Италии.

Глава 17

«Только в России может быть одновременно два министра иностранных дел, — с горечью думал действительный статский советник Вольский, — все на полутонах, на недомолвках, а как теперь работать — непонятно».

Его экипаж, почти доверху забрызганный жидкой осенней грязью всех оттенков, от черного до светло-серого, приближался, наконец, к столице. Еще два часа, и он будет дома после почти трехмесячной поездки в Бессарабию. Эта поездка не имела никакого смысла, тем более что Вольскому пришлось уехать на следующий день после возвращения из Парижа, но Николай Александрович понимал, что за влияние на него борются сдающий позиции, но еще очень сильный статс-секретарь министерства иностранных дел граф Каподистрия и набирающий силу Карл Нессельроде. Последний был основным помощником императора Александра на Венском конгрессе, и теперь был уверен, что в ближайшем будущем получит место своего соперника. Но опытный Вольский видел: государя очень устраивает то, что около него находятся два дипломата с такими разными взглядами на внешнюю политику. Александр Павлович выслушивал обоих и принимал то предложение, которое больше импонировало его нынешним взглядам.

«Вряд ли Нессельроде получит пост статс-секретаря — император не отпустит графа Каподистрия, ведь тот — грек, и все связи с европейскими народами, находящимися под властью Турции, сейчас сосредоточены в его руках, — продолжал размышлять Вольский. — Скорее, государь разделит пост на две должности, и, фактически, сам будет у себя министром иностранных дел».

Николай Александрович, наделенный острым аналитическим умом, помноженным на опыт блестящей дипломатической карьеры, в последние годы с интересом и уважением наблюдал за действиями российского императора в международных отношениях. Александр Павлович удивлял старого дипломата своим чутьем, выдержкой и умением вести переговоры, то проявляя волю и напор, то, когда это было выгодно, переводя переговоры на дружескую ногу. Император обладал талантом дипломата и, может быть, поэтому и создал сейчас в министерстве иностранных дел двоевластие, чтобы самому наслаждаться любимым делом, единолично руководя внешней политикой державы.

Как бы то ни было, но граф Каподистрия, стараясь повысить важность своего «восточного» участка работы, на который его постепенно смещал император, приняв Вольского с докладом о подготовке мирного договора с Францией, загрузил дипломата поручениями в Бессарабии и распорядился выехать немедленно. Николай Александрович с раздражением думал, что потерял три месяца впустую, а самое главное — до сих пор не имел никаких сведений о судьбе Мишеля. Он из суеверия не хотел заниматься наследством графа Печерского до того, как узнает что-нибудь о племяннике. Поверить в то, что полный жизни, красивый, умный и добрый молодой человек погиб в бою, где русские войска не принимали участия, старый дипломат отказывался.

«Господи, спаси Мишеля, — мысленно попросил он, — не дай этому мальчику погибнуть».

Вольский закрыл глаза и начал молиться. Чем старше он становился и чем дольше работал, защищая интересы России на внешнем поприще, тем сильнее он нуждался в той поддержке, которую давала вера. Поэтому, в отличие от молодых людей, скептически смотревших на религиозно-мистические настроения, охватившие после окончательной победы над Наполеоном императора Александра, старый дипломат во многом разделял взгляды государя, считая, что Бог ведет и страну, и каждого человека, живущего в ней. Поэтому он так просил за своего мальчика.

В квартире, которую Вольский снимал в Санкт-Петербурге, его приезда ждали. Услужливый Иван Михеевич, ожидавший хозяина уже третий день, принял у Вольского шинель, заботливо осведомился о здоровье и тут же доложил, что от светлейшего князя Черкасского пришло два письма: одно было прислано на адрес министерства иностранных дел, а второе принесли прямо сюда.

— Где письма? — заволновался Вольский.

— В кабинете, ваше высокопревосходительство, — объяснил Иван Михеевич, — извольте пройти, на столе лежат.

Николай Александрович быстро прошел в свой кабинет, где на зеленом сукне стола лежали два одинаковых конверта с его именем, крупно выведенным четким почерком Алексея Черкасского. Он развернул сразу оба письма и положил листы перед собой. Текст писем был совершенно одинаковый. Князь писал, что граф Печерский жив, но был сильно ранен, а теперь из-за контузии ослеп. Мишель находился сейчас в Брюсселе под присмотром своего друга Серафима Шмитца, спасшего графу жизнь. Далее Черкасский сообщал, что Мишель узнал человека, напавшего на него, это был Коста — любовник его мачехи. Считая, что он убил Печерского, тот снял с пальца графа фамильное кольцо, полученное им от дяди перед отъездом из Вены.

«Этого следовало ожидать, — подумал Николай Александрович, — хоть я никогда не видел Саломею, но, похоже, эта женщина не ведает сомнений. Теперь ей понадобилось наследство, и она, не моргнув глазом, отправила к пасынку убийцу».

Вольский начинал дипломатическую службу, сопровождая русскую армию на Кавказе в войне с персами. Тогда он хорошо изучил жесткие нравы тамошних царей и удельных князей всех многочисленных народов этого пестрого и взрывоопасного края. Разные по культуре, вероисповеданию, обычаям, они все были едины в одном: если человек или семья стояли между правителем и властью или богатством, то эти люди были обречены. Их либо находили в лесу с простреленной головой, либо вырезали сонными темной ночью. Доходило даже до того, что уничтожали целые селения, если один род переходил дорогу другому.

«Но Саломея не князь, жаждущий власти, она даже не мужчина, — раздумывал Вольский, — как может женщина быть такой жестокой. Тем более что она прожила всю свою сознательную жизнь здесь, а в России женщины так себя не ведут».

Но тут же сказав себе, что у него недостаточно фактов, чтобы строить предположения, Николай Александрович решил, что, сделав доклад графу Каподистрия, он немедленно выедет в Пересветово и разберется с преступниками, стрелявшими в Мишеля.


Граф Иоанн Капо д’Истрия, или, как его величали на русский манер, Иван Антонович Каподистрия, блестящий дипломат и врач по образованию, был в России совершенно одинок. Правда, одинок он был не только здесь — по большому счету, родных у него почти не осталось, а те родственники, что остались живы, были совсем дальними, и граф их не знал. Этот красивый сорокалетний человек с выдающимся, острым умом еще в молодости сделал блестящую карьеру, став в двадцать семь лет статс-секретарем по иностранным делам республики Ионических островов — единственного кусочка Греции, бывшего несколько лет республиканским государством под протекторатом России. Когда Наполеон в 1807 году отобрал у России протекторат над его Родиной, граф Иоанн перешел на русскую службу и за несколько лет дослужился до поста статс-секретаря министерства иностранных дел, став преемником любимца великой Екатерины графа Румянцева. Он верно служил новому Отечеству, но самой главной миссией своей жизни считал освобождение Греции.

«Когда наша Родина обретет независимость, я спокойно сойду в могилу, — часто думал граф, — моя жена — Греция, другая семья мне не нужна».

Греков в Санкт-Петербурге было немного, но это были представители лучших семей. Осторожный Каподистрия, помнивший, что он не должен рисковать своей карьерой в России, прежде всего, ради Греции, общался только с братьями Ипсиланти, сыновьями господаря Молдавии и Валахии Константина, бежавшего от своих турецких хозяев в Россию, когда открылась его связь с русским правительством.

Молодые князья Ипсиланти были храбрыми боевыми офицерами, отличившимися в войне с Наполеоном, а старший, Александр, один из адъютантов императора Александра, даже потерял в сражении под Дрезденом руку. У них был только один недостаток, который, однако, безмерно раздражал графа Иоанна: они свято верили, что освобожденная Греция должна будет поднести им королевскую корону. Не умаляя знатности и древности славного рода Ипсиланти, Каподистрия втайне считал, что если его Родина сбросит гнет Османской империи, то уже никогда больше не будет монархией, а соберет все свои земли в единой республике, как это уже было на Ионических островах.

Сегодня он ждал князей Александра и Дмитрия Ипсиланти в гости. Следовало обсудить важный вопрос о тайном обществе «Филики Этерия», организованном в греческой общине Одессы. Кстати, это будет возможность его молодому другу вновь выйти в свет. Подумав о графе Иване Печерском, Каподистрия улыбнулся. Впервые за многие годы рядом с ним был человек, которого можно было не опасаться, и к которому статс-секретарь все больше привязывался своей одинокой душой.

Этот бесхитростный очень молодой человек появился в жизни статс-секретаря случайно. В конце лета граф Иоанн в лесах под Стрельной участвовал в охоте, затеянной Александром Ипсиланти, очень гордившимся, что отлично стреляет единственной рукой. Все четыре брата Ипсиланти, красуясь друг перед другом, погоняли своих коней, заставляя их перепрыгивать препятствия в виде заросших канав и поваленных деревьев, и штатскому дипломату поневоле приходилось следовать за лихими князьями. Как он и предполагал, это закончилось плохо. Молодой и пугливый конь графа резко остановился, отказавшись прыгать через овраг, и Каподистрия, слетев через его голову, покатился по склону не широкого, но глубокого оврага. Больно ударяясь о корни деревьев, он успел подумать, что глупо дипломату его ранга кончать жизнь, упав на охоте. Достигнув дна, граф потерял сознание, и пришел в себя оттого, что чьи-то руки тормошили его, а взволнованный голос упрашивал прийти в себя. Открыв глаза, он увидел над собой обеспокоенное лицо молодого человека, очень красивого яркой, скорее южной красотой. Он взволнованно вглядывался в лицо упавшего человека и, увидев, что тот приходит в себя, радостно воскликнул:

— Слава Богу, сударь, вы живы! Как вы себя чувствуете? Можете встать?

— Попробую, — неуверенно ответил Каподистрия и, опираясь на руку своего спасителя, попробовал подняться.

Граф встал и, удивляясь своему везению, обнаружил, что у него ничего не сломано. Резкой боли не было, было только ощущение, что его проволокли по земле на аркане, привязанном к хвосту бешеной лошади. Все тело ныло. Но, порадовавшись, что остался в живых, он с помощью молодого человека поднялся на тропинку, где как ни в чем не бывало стоял конь, сбросивший своего хозяина.

— Благодарю вас, сударь, если бы не вы — лежать бы мне на дне этого оврага, пока мои друзья не вернутся с охоты, — поблагодарил граф Иоанн молодого человека.

— Не стоит благодарности, я здесь катаюсь каждый день, загородное имение моего отца в двух верстах отсюда, если ваш дом далеко, мы можем поехать ко мне.

Каподистрия задумался. Он жил на даче, снимаемой Александром Ипсиланти, пригласившим графа на целую неделю. Но показываться в таком побитом виде «молодым греческим орлам», как, шутя, он звал четырех братьев Ипсиланти, ему не хотелось. Выход, предлагаемый молодым человеком, позволял достойно выйти из положения, поэтому граф Иоанн помолчал, а потом с благодарностью согласился:

— Благодарю вас, наверное, это сейчас единственный выход для меня, — улыбнувшись, сказал он, — но давайте знакомиться. Я — граф Иоанн Антонович Каподистрия.

По всем правилам приличия, молодой человек должен был первым назвать свое имя старшему по возрасту, но он до сих пор этого не сделал, и теперь граф ожидал, что тот все-таки представится. Действительно, юноша с готовностью сообщил:

— Я — граф Иван Петрович Печерский. Мое имение называется Марьино. Давайте я помогу вам сесть на коня, и мы можем ехать.

Самое интересное было то, что на молодого человека не произвело никакого впечатления имя его нового гостя. Казалось, что он его никогда не слышал.

«Очень интересно, с какой луны свалился этот юноша, если он не знает имени министра иностранных дел России? — с интересом подумал заинтригованный Каподистрия. — Давно я с таким не сталкивался».

Граф уже не помнил того времени, когда люди не заглядывали ему в глаза и не лебезили перед всесильным министром. Сильный и благородный, он не любил подхалимажа и низкопоклонства, поэтому с удовольствием наблюдал за своим спутником, свободно говорившим с ним. Молодой человек рассказывал об имении, которое должно было скоро появиться за поворотом дороги, и граф узнал, что сам молодой человек живет в нем уже больше месяца. Он приехал в столицу после смерти отца, но пожив несколько дней в городском доме, выросший в большом имении под Ярославлем юноша затосковал по прогулкам верхом и охоте, поэтому до осени решил перебраться в ближайшее имение, ожидая начала светского сезона.

За разговором всадники, наконец, доехали до красивого двухэтажного дома, выкрашенного в нарядный ярко-голубой цвет, с белым, украшенным мраморным фризом портиком и восемью колоннами. Опытным глазом граф Иоанн сразу определил, что дому лет восемьдесят, и содержится он в безупречном состоянии. Регулярные цветники на французский манер сверкали яркими красками позднего лета, дорожки были посыпаны речным песком, а яблоневый сад, окружавший дом полукругом, радовал глаз ярко-красными и золотистыми плодами.

Войдя в дом, Каподистрия понял, что был прав: французская мебель времен регентства была ровесницей дому. Золоченые диванчики, обитые полосатым шелком, инкрустированные шкафы из драгоценных пород дерева, столы и столики с украшенными бронзой ножками благодаря заботливому уходу выглядели как новые. Было ясно, что семья богата. Граф Иоанн не знал Печерских, но вспомнил, что несколько месяцев назад приказом по министерству иностранных дел граф Михаил Печерский назначался помощником посла в Лондон.

— Михаил Печерский вам не родственник? — спросил он своего спутника.

От Каподистрии не укрылось, что его вопрос застал молодого человека врасплох и явно был тому неприятен. Но быстро взяв себя в руки, Иван Печерский ответил:

— Михаил — мой сводный брат. У нас общий отец, но матери разные.

Граф Иоанн решил не продолжать разговор, неприятный его молодому хозяину, он похвалил дом и перевел разговор на дела самого нового знакомого. Пока они в гостиной ждали обеда, Каподистрия узнал, что Иван жил с матерью, а отца совсем не знал, а теперь, после его кончины, приехал в столицу, вступать в права наследования. Он ждал возвращения брата из Европы, чтобы разделить имущество, завещанное отцом, а потом зажить самостоятельно.

Опытный дипломат быстро понял, что молодой собеседник не получил принятого в аристократических семьях образования — он явно не понял фраз, сказанных графом Иоанном по-французски и по-английски. Иван Печерский так старался произвести впечатление сильного и уверенного в себе взрослого человека, что хорошо знавший людей Каподистрия понял, что этот юноша одинок и растерян. И это растопило душу графа, и к концу обеда он проникся к своему молодому спасителю искренней симпатией и пообещал себе, что вернет тому долг, помогая освоиться в столице.

Отобедав в Марьино, Каподистрия в экипаже гостеприимного хозяина отправился в Санкт-Петербург, пригласив графа Печерского бывать у себя в квартире на Невском запросто. Молодой человек не преминул воспользоваться любезным приглашением и уже почти три месяца бывал в доме статс-секретаря ежедневно.

Задача, поставленная перед собой графом Иоанном, оказалась не из легких. Молодого человека было невозможно вывести в свет. Дело было даже не в том, что он не говорил по-французски, многие офицеры, выросшие в провинции, не знали иностранных языков, но на это общество смотрело сквозь пальцы, если мундир воина украшало множество наград. Но Иван Печерский не был офицером-героем, к тому же у него оказались какие-то странные, где-то даже варварские воззрения на жизнь. Он проповедовал, что мужчина должен быть властным и сильным, а сильный всегда прав, и граф Иоанн подозревал, что его новый друг даже не слышал о десяти заповедях.

Статс-секретарю приходилось давать молодому человеку множество советов, стараясь скорректировать его взгляды и манеры. Но нужно отдать должное юному графу, он впитывал все советы умудренного опытом дипломата как губка, был тому очень благодарен и, услышав замечание один раз, сразу же старался внести исправления в свое поведение.

Спустя три месяца Каподистрия начал брать молодого друга с собой, бывая с визитами в домах Санкт-Петербурга. Он предложил тому больше слушать, чем говорить, и это сработало: яркая красота молодого графа Печерского открывала для него девичьи сердца, а скромное молчание завоевывало симпатии отцов и матерей юных красавиц. Труднее всего было ввести молодого человека в мужское общество. Попытка показаться с ним в английском клубе окончилась полным провалом. Иван надувался спесью, навязывал собеседникам свое мнение, изрекая банальные истины, и, в итоге, Каподистрия вынужден был уехать через полчаса после того, как представил молодого графа нескольким знакомым.

— Друг мой, зачем вы пыжитесь, стараясь казаться значительнее, чем вы есть. Это — большая ошибка, — убеждал потом Каподистрия молодого друга. — В свете большинство мужчин — умные люди. И все совершенно четко знают: подчеркнутая, спесивая важность и высокомерие — первый признак глупца. Вы останетесь в одиночестве, умные люди будут вас избегать, боясь попасть рядом с вами в неловкое положение, глупцы увидят в вас конкурента, отбирающего у них хлеб внимания публики, и все побегут от вас, как от чумы. Истинно сильные и умные люди всегда просты в поведении и доступны для всех собеседников. Ярчайший пример — наш император. Этот великий человек прост и сердечен в обращении.

— Мне никто никогда не говорил об этом, — с горечью сказал Иван Печерский, — мать никогда не обсуждала со мной такие вещи, она всегда ждала, что я, будто волшебник, буду все знать и поступать как великий человек только потому, что я — ее сын.

— Это достойно восхищения, — мягко возразил граф Иоанн, — значит, ваша матушка так любит вас, что не видит в сыне никаких изъянов, все в нем воспринимая с восторгом. Не каждому человеку так везет, вы можете гордиться такой безраздельной любовью своей матери.

— Наверное, вы правы, — подумав, согласился молодой человек. И самокритично добавил: — Матушка действительно любит меня и восхищается мной, может быть, даже и необоснованно.

Каподистрия радовался тому, что молодой друг так благодарно воспринимает его советы, и не терял надежды выполнить задачу, поставленную себе в памятный день своего падения с лошади в лесу под Стрельной. Он пригласил графа Ивана на сегодняшний вечер, решив попробовать познакомить его с князьями Ипсиланти. Может быть, с офицерами ему будет проще.


Вечер в большой, хотя и пустоватой квартире на Невском, которую граф Иоанн снимал с момента своего приезда в этот город по приглашению императора Александра, обещал быть интересным. Вано с нетерпением ждал встречи с боевыми офицерами, старший из которых даже потерял руку в войне с Наполеоном. Молодой граф был очень благодарен судьбе за то, что она послала ему Каподистрию. Умный и влиятельный статс-секретарь был большим кораблем, за которым маленький кораблик, которым чувствовал себя Вано, должен был войти в бухту успеха в светском обществе столицы. Тот учил молодого графа всему тому, чему должен был научить его отец, да только мать сделала так, что граф Печерский не хотел видеть своего сына. В который раз Вано спросил себя, что же произошло между родителями, что отец так его ни разу и не увидел?

Молодой человек уже понял, какого свалял дурака, издеваясь над многочисленными учителями, которых Саломея выписывала в Пересветово. Теперь-то он понимал, что эти взрослые люди, которых он в своем мальчишеском тщеславии считал слабыми, запуганными созданиями, обвели его вокруг пальца, увезя деньги его матери, а его оставив без знаний. Вано не понимал даже коротких фраз, которые поначалу произносил Каподистрия. Потом граф Иоанн, как видно, догадался, что молодой собеседник не знает иностранных языков, и это было вдвойне стыдно. Но Вано не мог вернуть время обратно и заняться с учителями, приходилось смириться с недостатком образования и пытаться как-то компенсировать его другими достоинствами.

Вано уже понял, что пользуется неизменным успехом у женщин. Высокий, широкоплечий, с гибкой фигурой, лицом он сильно напоминал свою красавицу-мать. Поэтому женщины, да и молодые девицы, бывшие посмелее, посылали ему призывные взгляды. Но Вано, уцепившийся за своего наставника, как за спасательный круг, старался следовать его советам, а тот вскользь намекнул, что негоже молодому человеку его возраста начинать дебют в свете со связи с замужними женщинами. Девицы же для молодого графа Печерского были недоступны, поскольку он пока не вошел в категорию «выгодных женихов». Но у Вано оставалось то, что он считал своими главными достоинствами: сила характера и бесстрашие, и если бы он мог, молодой человек обязательно пошел бы в армию. Но война была окончена, офицеры выходили в отставку, а просить Ивана Антоновича воспользоваться своим влиянием и получить для молодого друга место в гвардии, Вано пока не решался, отложив этот разговор на более подходящее время.

Он приехал в дом на Невском, когда хозяин был еще один, и радостно поздоровавшись со старшим другом, начал расспрашивать того об офицерах, которые ожидались в гости.

— У нас сегодня будут князья Александр и Дмитрий Ипсиланти, — объяснил Каподистрия. — Они происходят из древнего и знатного греческого рода, их предки многие века жили в греческом квартале Константинополя. В их роду было несколько великих драгоманов Порты и несколько господарей Молдавии и Валахии. В частности, дед и отец тех князей, что сегодня придут сюда, были господарями, а сами молодые люди перешли на русскую службу и блестяще проявили себя во время войны с Наполеоном.

Его прервал дворецкий, известивший о прибытии князей Ипсиланти, и граф Иоанн встал навстречу гостям, за ним поднялся и Вано.

— Дорогой Александр, рад вас видеть! — радушно воскликнул статс-секретарь, пожимая единственную руку высокому черноглазому человеку лет тридцати с худым благородным лицом, пустой рукав гусарского мундира которого был аккуратно подколот к поясу.

— И вам, Дмитрий, я очень рад, — обратился Каподистрия к молодому человеку, почти ровеснику Вано, вошедшему вслед за братом. Потом посмотрел на обоих и сказал: — Позвольте представить вам моего молодого друга графа Ивана Петровича Печерского.

Князья Ипсиланти любезно поздоровались с новым гостем, но Вано успел поймать взгляд, которым они обменялись. Те не ожидали увидеть здесь сегодня никого, кроме Каподистрии, но ничем не выдали своего разочарования, и прошли за хозяином в столовую, где был накрыт стол на четыре персоны.

Сначала разговор за столом был любезным, но и только, а потом, по мере того, как все больше бутылок от шампанского перемещалось пустыми на поднос слуги, подававшего на стол, стал более откровенным. Братья Ипсиланти перешли к вопросу, который их волновал больше всего:

— Я хотел обсудить вопрос о новой организации, которую создали в Одессе наши земляки. Тайное общество «Филики Этерия» ставит перед собой великую задачу поднять восстание за освобождение Греции от турков, — заявил князь Александр. — Что вы думаете по поводу этой новости, граф Иоанн?

— Молодые люди, вернувшись из Европы, привезли сюда европейскую моду на масонские ложи и тайные общества, — пожав плечами, ответил Каподистрия. — Тайна всегда притягательна, а молодежь любит красивые ритуалы. К тому же все хотят быть «избранными», чтобы их признали достойными вступить куда-нибудь, а куда — неважно, хоть в масонскую ложу, хоть в тайное общество.

— Может быть, вы правы вообще, но только не в этом случае, — разгорячился Александр Ипсиланти, — греки должны подняться на борьбу, а чтобы достичь этой цели, все средства хороши. Тайная организация, в которую будут вступать люди, воодушевленные мечтой о свободе своей страны, одно из этих средств.

— Но император Александр сейчас находится на вершине славы как освободитель Европы от Наполеона. Других лавров ему не нужно, он больше не хочет войн, — возразил Каподистрия, — война с турками государю сейчас не нужна. Тайное общество греков не найдет поддержки в России.

— Значит, нужно перенести штаб организации из России в Константинополь, в самое сердце Порты, — не сдавался Ипсиланти, — все богатства Греции сейчас там. Живущие в Константинополе греки — самые богатые люди в Османской империи. Нужно применить их богатства и связи на пользу нашей Родине.

— И кто будет этим заниматься? Нужна огромная работа. Мы с вами — на службе у русского императора. Семье Ипсиланти вообще закрыт въезд в Стамбул, — заметил граф Иоанн.

«Интересно, один называет столицу Турции Константинополем, а другой, как бы подчеркивая, что все осталось в прошлом, говорит о ней, как о Стамбуле, — подумал Вано, — первый не смирился с порабощением, а второй живет сегодняшним днем».

Его симпатии были на стороне героя Ипсиланти, а не осторожного Каподистрии, но молодой человек решил не вмешиваться в столь важный разговор.

— Конечно, я сам не буду заниматься вербовкой членов организации. Для этого есть молодые патриоты, не обязательно, что они должны быть греками. Все, кто сочувствует бедам нашей страны, могут принять участие в этом благородном деле, — воодушевленно планировал князь Александр.

— Где их взять, этих патриотов, они еще должны вырасти, — не разделил его энтузиазма статс-секретарь, — пока все рассуждения о создании мощной организации, способной поднять восстание в Греции, кажутся мне утопией.

Старший Ипсиланти ничего не ответил, а его младший брат, молчавший, так же, как и Вано, в течение всего разговора, напомнил, что они сегодня еще должны появиться на вечере в честь молодого графа Шувалова, вернувшегося на днях из-за границы. Князь Александр поддержал его, и гости, поблагодарив гостеприимного хозяина, откланялись.

— Обиделись, — грустно сказал Каподистрия, — никто не хочет смотреть правде в лицо. А она очень печальна: с одним воодушевлением войну не выиграть. Нужно оружие, нужны даже не отряды, а армия, и самое главное — нужна поддержка сильных мира сего. Пока ничего из этого нет.

— Но как же так, — разгорячился Вано, — император Александр должен помочь христианскому народу, порабощенному иноверцами. Он должен двинуть армию против турков, а греки, увидев помощь русского государя, поднимут восстание в тылу поработителей.

Каподистрия поморщился. Опять эти схемы и предположения. Его молодой друг грешил тем, что все время строил какие-то простейшие логические цепочки, и самое печальное, что он всех людей судил по себе. Граф Иоанн пытался бороться с этой манерой молодого человека, но пока успехов не было. Хотя мудрый дипломат надеялся, в конце концов, переломить эту ситуацию и отучить Печерского от такой вредной привычки, которая, если ее не искоренить, могла испортить молодому человеку всю жизнь. Поэтому он терпеливо начал объяснять Ивану, почему тот не прав.

— Вы опять делаете простейшие выводы из примитивной схемы, а жизнь никогда не бывает простой и прямолинейной. Она сложна и многогранна. Жизнь — это борьба интересов множества людей, поверх которых еще идет борьба интересов сильных мира сего между собой. Образно говоря, жизнь напоминает мне драку «стенка на стенку», когда на масленицу сходятся огромные толпы людей на льду Невы. Вроде бы и бьются одна компания против другой, но в клубке драки невозможно разобрать, кто кого ударил и зачем. А вы считаете, что жизнь похожа на передвижение регулярных войск по отданному кем-то приказу. Так не бывает. Присматривайтесь к людям, старайтесь понять их цели, желания и поступки, и самое главное — никогда не судите о других по себе. Все люди разные.

— Но как же так, император должен помогать единоверцам, — упорствовал молодой граф.

— Никому государь ничего не должен, — устало сказал Каподистрия, — он делает только то, что выгодно ему. И никому не дано точно угадать, что он сочтет для себя выгодным в данный момент, по крайней мере, я не пытаюсь.

Вано понял, что не нужно настаивать, а нужно удалиться, оставив расстроенного неудачным вечером друга приходить в себя в одиночестве. Он простился и поехал домой, надеясь, что завтра настроение его покровителя улучшится, и он снова станет тем милым и добрым человеком, который опекал Вано, помогая приспособиться к жизни в столице.

Он оказался прав: на следующий день настроение статс-секретаря вновь стало ровным и хорошим, и он прислал Вано записочку, приглашая приехать вечером к нему, с тем, чтобы поехать на прием в честь нового посла Франции, который давало министерство иностранных дел. Там граф собирался представить своего молодого друга обществу. Напомнив, что форма одежды — парадная, Каподистрия приглашал Вано к девяти часам вечера.

Молодой Печерский в новом черном фраке, заказанном матерью в Москве перед самым его отъездом в столицу, прибыл в квартиру старшего друга ровно в девять часов вечера.

— Вот и вы, рад видеть, — приветствовал его хозяин дома, одетый в парадный дипломатический мундир. — Коляска стоит у крыльца, мы можем сразу ехать.

Вано с готовностью согласился, и они отправились на Английскую набережную в здание министерства иностранных дел, где сегодня ждали дипломатический корпус и представителей высшего общества.

— Держитесь рядом со мной и, ради Бога, не спорьте, — мягко улыбнулся Каподистрия, но Вано улыбка старшего друга не обманула — это был приказ, а не пожелание.

— Хорошо, — согласился Печерский, — не волнуйтесь, я все помню.

— Вот и отлично, — обрадовался граф, входя в высокие двери длинного двухэтажного сероватого здания министерства.

Почтительный служитель принял у статс-секретаря шинель, а у Вано плащ, и друзья прошли в большой зал, приспособленный сейчас под проведение официального приема. Увидев министра, множество людей устремились к нему, выражая почтение и ища внимания. Каподистрия был со всеми внимателен и прост в обращении, но невидимая грань, которую собеседники графа не решались переходить, делала того небожителем.

«Вот как нужно себя держать, — догадался Вано, — и мне следует этому научиться».

Он стоял рядом с графом Иоанном, и тот представлял своего молодого друга некоторым из гостей. Вано запоминал фамилии и титулы новых знакомых, которые любезно встречали протеже всесильного министра иностранных дел. Поняв, что все присутствующие с ним любезны, Вано расслабился и иногда даже начал вставлять фразы в разговор, который вели в кружке, образовавшемся вокруг статс-секретаря.

Когда к ним присоединился седой невысокий человек в дипломатическом мундире, Вано любезно улыбнулся новому гостю, и тот ответил такой же улыбкой. Но когда Каподистрия представил новому собеседнику Вано, выражение глаз старого дипломата изменилось, они стали жесткими. Старик внимательно оглядел молодого графа, сказал несколько любезных фраз и отошел.

«Что нужно этому старику? — недовольно подумал Вано. — Все так хорошо, гости любезны со мной, только этот Вольский сверлит меня взглядом».

И тут вдруг молодого человека осенило. Эту фамилию мать называла, когда говорила о человеке, поссорившем ее с отцом. В душе Вано поднялась ярость. Да он сейчас размозжит мерзкую голову этого старикашки об стену. Он посмотрел по сторонам. Вольского не было видно, зато компания молодых людей, собравшаяся вокруг статс-секретаря, была веселой и очень оживленной. Барон Иван Миних рассказывал о первом взятии Парижа, а молодой красавец граф Шувалов, у которого в галстуке сияла булавка, украшенная бриллиантом размером с голубиное яйцо, подкидывал забавные реплики, оживляя разговор. Вано решил не портить себе так удачно начавшийся вечер и забыть о старике.

Лакей, несущий маленький серебряный поднос со сложенным вчетверо листком, подошел к статс-секретарю и, почтительно поклонившись, прошептал тому что-то на ухо. Каподистрия развернул листок, прочитал записку и тихо, чтобы не перебивать молодых людей, сказал:

— Извините, господа, я отойду на пару минут.

Граф послал Вано ободряющий взгляд и, обойдя его, направился в соседнюю галерею. В нише одного из окон статс-секретаря ждал Вольский.

— Простите, ваше высокопревосходительство, — извинился он, — если бы не дело огромной важности, я бы вас не побеспокоил. Молодой граф Печерский, которого вы представили мне, причастен к покушению на моего племянника графа Михаила Печерского. В того стрелял наемный убийца, которого чудом спасшийся Михаил опознал как любовника своей мачехи Саломеи, матери Ивана Печерского. Убийца, скорее всего в качестве доказательства выполненного поручения, снял с пальца моего племянника кольцо, которое я сам тому передал. Теперь это кольцо красуется на пальце Ивана Печерского. Его невозможно спутать с другим. На гербе Печерских внизу щита есть небольшая вмятина. Присмотритесь сами, я ее заметил даже издали, потому что знал куда смотреть.

Каподистрия молчал. У него не укладывалось в голове, что его молодой друг мог таким образом добывать себе наследство. Потом он подумал, что если бы Иван знал о действиях матери, то никогда не носил бы кольцо, привезенное убийцей. Скорее всего, молодой человек ничего не знал. Статс-секретарь обрадовался и ответил Вольскому.

— Я поговорю с графом Иваном, но я уверен, что он в этом злодействе не замешан.

— Ваше высокопревосходительство, позвольте мне сначала поговорить с молодым человеком, — попросил Вольский. — Есть некие обстоятельства, они касаются его матери, и я должен обсудить их с Иваном Петровичем один на один. Я — душеприказчик покойного графа Петра Печерского и обязан выполнить его последнюю волю.

— Хорошо, вы можете сделать это завтра, — решил граф Иоанн, — если я не получу от вас никаких известий, послезавтра я сам поговорю с молодым человеком.

— Благодарю вас, ваше высокопревосходительство, — явно обрадовался Вольский.

Статс-секретарь попрощался и направился обратно в зал. Он понял, что дело неладно, еще в дверях, только взглянув на компанию молодых людей, которых оставил менее десяти минут назад. Бледный как полотно барон Миних стоял, сцепив кулаки, а красавец Шувалов что-то говорил Ивану Печерскому, и выражение его лица было презрительным, даже брезгливым. Так быстро, насколько позволяли приличия, статс-секретарь направился к молодым людям, чтобы услышать последнюю фразу, сказанную Шуваловым:

— Я дерусь только с ровней — деревенские простаки дерутся на ярмарках, на кулаках.

Шувалов взял бледного Миниха за локоть и, повернувшись к молодому графу Печерскому спиной, направился вон из зала. На Вано было страшно смотреть. Его лицо почернело, гости, стоявшие рядом с ним, быстро начали отступать, делая вид, что ничего не заметили. Каподистрия подошел к молодому человеку, взял его под руку и увел в полутемную галерею, где недавно беседовал с Вольским.

— Что случилось? — жестко спросил статс-секретарь.

— Я просто высказал свое мнение относительно рассказа барона Миниха. Сказал, что генералу Милорадовичу не следовало позволять противнику укрыться за стенами города, только для того, чтобы избежать потерь среди своих солдат. Зачем жалеть солдат, мужик — раб, он понимает только кнут, а солдаты — те же мужики. А Шувалов оскорбил меня при всех, назвав варваром. Когда же я сказал тому, что вызываю его на дуэль, он оскорбил меня вторично, заявив, что я ему не ровня.

— Он сказал вам правду: его император выбрал в мужья своей незаконной, но очень любимой дочери Софье. Поэтому он — уже почти член царской семьи, — с грустью объяснил граф Иоанн. — А то, как вы отозвались о герое войны и любимце армии генерале Милорадовиче, не простит вам никто из офицеров, присутствующих в зале. Что же касается солдат — все, кто воевал, относятся к ним иначе, чем вы.

— Он должен ответить, — горячился молодой граф, губы которого тряслись.

— Если вы попытаетесь настаивать, то окажетесь в тюрьме. Кроме того, после случившегося сегодня вас больше не примут ни в одном доме столицы. Берите мой экипаж и езжайте к себе, а завтра отправляйтесь в имение к матери. Если все забудется, возвращайтесь через год, начнем все сначала.

Каподистрия наклонил голову, прощаясь с молодым графом, и направился обратно в зал. Его спина была такой прямой и неприступной, что Вано проглотил недосказанные слова и, развернувшись, побрел к выходу. Через полчаса он уже входил в вестибюль дома Печерских, а еще через пять минут, не раздеваясь, рухнул на кровать в своей спальне. Молодой человек не мог понять, как же так получилось, что оскорбили его, и он же оказался во всем виноватым.


Утром Вано поднялся еще на рассвете, так и не заснув. В Пересветово он ехать не хотел: не мог вернуться к матери побитой собакой, хотя много раз за эту ночь перед мысленным взором молодого человека вставало бледное лицо Саломеи, такое, каким он запомнил его, уезжая из Пересветова. Тогда мать даже не подошла к окну, он внимательно смотрел на окно ее спальни — занавеска не дрогнула. Почему мать так обиделась? Ведь он сказал ей правду, да и Заира, посоветовавшая ему уехать одному, так и сказала:

— Езжай один, мой мальчик, мать не даст тебе жизни, докажи всем, что ты уже взрослый.

Вано так и поступил. И вот теперь он должен прятаться, когда сам является пострадавшей стороной. Но было ясно, что Каподистрия больше не станет ему помогать, и Вано решил уехать в Марьино. Это недалеко от столицы, вдруг граф Иоанн изменит свое решение, по крайней мере, Вано сможет иногда навещать своего старшего друга. Дав слугам приказ укладывать вещи, граф направился в столовую, чтобы позавтракать перед дорогой. Он был в ужасном настроении, слуга, прислуживающий ему, видимо, чувствовал гнев молодого барина, потому что куда-то исчез. Оглядевшись по сторонам и увидев, что некому подать ему чашку с кофе, Вано зарычал:

— Данила! Немедленно сюда!

Но вместо слуги в дверях появился вчерашний старик, с которого начались несчастья Вано.

— Не нужно кричать, — спокойно заявил Вольский, — это я его отослал. Нам нужно поговорить без свидетелей.

— Мне не о чем с вами разговаривать! — выкрикнул взбешенный Вано. — Убирайтесь из моего дома!

— Это не ваш дом, а дом графа Михаила Печерского, которого любовник вашей матери Коста пытался застрелить, разыскав того в Бельгии, — спокойно возразил старый дипломат. — Кстати, кольцо, которое этот бандит снял с руки умирающего Михаила, сейчас надето на вашем пальце. Я сам передал его племяннику в Вене вместе с завещанием его отца.

— Нашего отца, — процедил Вано, — я — тоже наследник Печерских, и не позволю себя обобрать.

— Я являюсь душеприказчиком покойного графа Печерского, — объяснил Вольский, — поэтому должен выполнить его последнюю волю. Она состоит в том, что все состояние Печерских отошло к Михаилу, а ваша мать и вы должны покинуть владения, принадлежавшие ранее графу Петру Гавриловичу. Он особенно настаивал на этом условии. Я выяснил, что ваша матушка в течение многих лет забирала себе доходы с Пересветова и уже приобрела на них одно имение, два доходных дома в Ярославле и прядильную фабрику. Вы оба можете переехать в ее новое имение, тогда Михаил Печерский не будет поднимать скандала, порочащего честь вашей матери.

Еще утром Вано считал, что хуже быть уже не может, а оказалось, что может. Молодой человек чувствовал, что его жизнь кончена, осталось только умереть. Не ехать же к матери, чтобы жить вместе с ней в крошечном Рощино, считая каждую копейку.

— Я вам не верю! — в отчаянии воскликнул он. — Есть же законы, отец не может оставить сына без наследства!

— Дело в том, что он вам не отец, — заявил Вольский, — я думал, мать давно объяснила вам сложившуюся ситуацию. Покойный граф Печерский оставил документ, заверенный тремя священнослужителями, что он никогда так и не прикоснулся к своей третьей жене. Вы просто не можете быть его сыном.

Вано показалось, что он умер. Он не был графом, а был незаконнорожденным, может быть, даже крепостным. Если бы его сердце сейчас разорвалось, молодой человек был бы счастлив. Смерть показалась ему наилучшим выходом. Он сидел, смотря в пол, не реагируя на слова Вольского. Тот пытался объяснить Вано, что дает ему три дня, чтобы собраться и покинуть дом Михаила. Молодой человек будто сквозь вату, слышал, как мерзкий старик, разрушивший всю его жизнь, сообщил, что завтра выезжает в Пересветово к Саломее. Но несостоявшегося графа это больше не волновало. Он, наконец, узнал, что же мать сделала своему мужу, поплатившись за свой проступок десятилетиями ссылки. Она родила его.

Молча просидев в столовой почти сутки, молодой человек, наконец, пришел в себя настолько, чтобы попытаться собрать по кусочкам свою разбитую жизнь и принять важные решения. Он подумал, что должен вернуться в Санкт-Петербург признанным героем, когда никто не посмеет обсуждать его постыдное прошлое и преступление матери и Косты. Он снял с пальца кольцо с гербом Печерских, бросил его на полку камина и, потребовав заложить экипаж, поехал к князьям Ипсиланти. Печерский попросил доложить о себе князю Александру, но к нему вышли двое: Александр и Дмитрий. Молодой человек заявил, что готов отдать жизнь за свободу Греции, и братья могут располагать им. С восторгом приняв это странное предложение, Александр Ипсиланти дал новому соратнику поручения в Одессу. На следующий день по документам грека — дальнего родственника молодых князей — тот уехал сначала в Одессу, а оттуда в Стамбул, поклявшись себе, что либо погибнет, либо вернется в Россию героем-освободителем Греции. Повзрослев за один день на десять лет, Иван Печерский был намерен сдержать свою клятву, а Вано больше не было.

Глава 18

Тяжелая тоска, поселившаяся в душе Михаила Печерского, не отступала. Она просыпалась вместе с ним по утрам, лежала на его плечах тяжелым грузом весь день и не отступала даже ночью, мучая кошмарными снами. Самым светлым моментом всего дня были несколько мгновений между сном и явью, когда, уже проснувшись, он еще не помнил о том, что с ним случилось, а просто, как раньше, в прошлой жизни, лежал с закрытыми глазами. Но мгновенье покоя кончалось от тяжелой мысли: «Я слеп», тоска наваливалась черной глыбой, и Михаил тихо выл от безысходности. А сегодня, в день, когда ему исполнилось двадцать восемь лет, он хотел бы получить главный подарок судьбы — не проснуться утром.

Какой несерьезной казалась графу теперь его прежняя грусть о ранней смерти матери, о безразличии отца, о своем одиночестве. Об этом мог убиваться только человек, не знающий, что такое действительно плохо. Михаил теперь знал, что это такое. «Плохо» — это когда ты из сильного молодого мужчины превращаешься в беспомощное существо. «Плохо» — когда жизнь, которую ты так любил, службу, полную братской полковой дружбы и гордости солдата, сражающегося за Отечество на поле брани, у тебя внезапно забирают, ничего не дав взамен. Кто он теперь в свои двадцать восемь лет? Никто — обуза, тяжкий крест для близких. Конечно, Серафим возился с другом все эти месяцы, но нельзя же висеть мельничным жерновом на шее бедняги, тому нужно устраивать собственную жизнь.

За полтора месяца, что они прожили на озере Комо, у Серафима появились новые пациенты, которые специально ехали сюда из Италии и Швейцарии, чтобы лечиться у доктора, поднимавшего на ноги, казалось, безнадежных больных. Михаил различал воодушевление в голосе друга, рассказывающего о своей новой клинике, под которую тот снял дом в центре маленького городка, носящего то же имя, что и озеро. Теперь Серафим пропадал в клинике до позднего вечера и виделся с Мишелем только за ужином. Но сегодня, ради дня рождения графа, друг сделал исключение из правил и сам повел того на прогулку по большому саду, окружавшему виллу, где они жили.

— Я больше не беспокоюсь за легкое, — рассуждал доктор, направляя Михаила по дорожке, сбегающей к озеру. — Но вот с контузией я не знаю, что делать. Все, что связано с глазами, не повреждено, кажется, что проблема психологическая, как будто ты сам не хочешь что-то видеть.

— Ты шутишь, я бы все отдал за то, чтобы зрение вернулось ко мне, — возразил Печерский, — ты даже не представляешь, что это такое — быть сильным, здоровым мужчиной, и одновременно совершенно беспомощным.

— Это — преувеличение, — не согласился с ним друг, — ты так поддался депрессии, что я больше не назвал бы тебя сильным мужчиной. Я много раз говорил с тобой о восстановительной гимнастике, но ты не хочешь ничего делать, только часами сидишь на скамье в саду.

— Я не хочу ничего делать, пока не прозрею, — признал его правоту Михаил. — Зачем мне физическая крепость и сила, если я не могу самостоятельно пройти по комнате?

— Как хочешь, человека невозможно заставить, пока он сам чего-то не захочет, это я как врач тебе говорю. — Серафим замолчал, остановившись у кромки воды, к которой вели широкие ступени, потом искоса глянул на друга и сказал: — Я хочу тебе кое-что рассказать. Это касается меня. В первые дни после нашего приезда у меня появилась первая пациентка — Людовика Берг, ее отец был бароном, но после смерти родителей она живет с тетей, графиней фон Штрау. Когда девочке было десять лет, ее мать умерла от чахотки, сейчас Людовике восемнадцать, и у нее нашли ту же болезнь. Я взялся лечить девушку, и поскольку болезнь была выявлена в начальной стадии, мне удалось затормозить процесс ее развития, а сейчас я занимаюсь укреплением организма Людовики, чтобы он сам мог противостоять болезни.

Серафим замолчал, не решаясь перейти к главному, но друг уже понял его.

— Ты влюбился? Это же замечательно! — обрадовался Печерский. — Я уверен, что девушка ответит тебе взаимностью. Кого же любить, если не тебя? Ты ведь весь состоишь из достоинств: красив, умен, порядочен, много зарабатываешь. Пациенты приезжают со всего света, только бы лечиться у тебя, а это что-то да значит. А самое главное, ты — самый верный человек, какого я знаю. Любая женщина будет счастлива рядом с тобой.

— Ты не объективен, — грустно заметил Серафим, — ну какой из меня красавец — рыжеватый, глаза неопределенного цвета.

— Не может быть! — удивился Михаил. — Ты не можешь так думать, нужно быть слепым, чтобы так воспринимать себя. Не мог же ты так измениться, с тех пор как я перестал видеть.

Печерский всегда искренне считал, что высокий, широкоплечий Серафим с тонким, правильным лицом и большими, светлыми, серовато-зелеными глазами красив неброской, но очень благородной северной красотой. Ему и в голову не могло прийти, что друг считает себя некрасивым.

— Бог с ней, с красотой, — смутившись, перевел разговор Серафим, — дело в другом. Понимаешь, мне кажется, она не любит меня, а только чувствует благодарность за излечение, принимая ее за любовь. А я люблю Людовику, и боюсь ее разочарования во мне. Второй раз мне этого не вынести.

— Ты говоришь о матери? — осторожно спросил Михаил, для них это всегда было запретной темой, и он не знал, что можно спросить, не растравив раны друга.

— Понимаешь, я ведь помню, что мама когда-то была другой. Она родила меня в шестнадцать лет, и сама еще была ребенком, не зная, как общаться с сыном. Но она не отталкивала меня, а была ласковой, играла со мной, я даже помню, как Саломея пела мне колыбельные песни. А потом родился Вано, и все изменилось. Ее как будто подменили. Я очень мучился, и все мое детство прошло в попытках доказать матери, что я достоин ее любви. Но ничего так и не получилось. Ты знаешь, она постоянно высмеивала меня, мои поступки и желания. Однажды, когда мне было лет семь, я подслушал разговор Заиры с матерью. Заира рассказывала о том, что я, упав, разбил коленку, а потом проплакал весь день, а мама зло сказала, что я — такое же ничтожество, как мой отец. Самое ужасное для меня было то, что я вообще не разбивал коленку и не плакал. Но я так и не решился спросить Заиру, зачем она соврала, выставив меня плаксой.

— Скорее всего, защищала будущее своего внука, — предположил Михаил, и добавил: — Тогда уж и я расскажу тебе, как однажды слышал, что Заира с восхищением говорила Саломее, насколько Вано похож на мать, весь — и внешностью, и характером вылитая она, и тут же стала сетовать, что ты весь пошел в своего отца. Но тогда Саломея ничего ей не ответила.

— Наверное, ты прав, Заира настраивала мать против меня, чтобы и любовь, и блага достались только ее внуку. Нужно признать, что ей это удалось, — заметил Серафим. — Но это все в прошлом. Что мне делать с сегодняшним днем?

— Ты сам говоришь, что любишь девушку, рискни, позволь, наконец, и себе стать счастливым. Объяснись с Людовикой, и постарайся понять, что ею движет, — предложил Михаил. — Вы даже можете объявить о помолвке, но не спешить со свадьбой.

— По-твоему, меня можно полюбить ради меня самого? — с мучительным сомнением спросил Серафим.

— Да, — твердо сказал Печерский, — именно ради тебя самого. Никто не достоин любви так, как ты.

— Если бы все в жизни делалось по справедливости, мы бы жили в другом мире, — засмеялся доктор, — но я попробую последовать твоему совету. Мне пора. А ты что будешь делать?

— Отведи меня в беседку, — попросил Михаил.

Друг выполнил его просьбу и оставил графа в беседке, увитой лозой дикого винограда в самом дальнем конце сада, где Михаил проводил многие часы. Граф запретил и Аннет, и Сашке приходить к нему, если не нужно было отправляться в дом. В одиночестве молодому человеку было лучше. Он сидел, подставив лицо лучам уже холодного, почти зимнего солнца, и перебирал в памяти воспоминания. Граф вспоминал боевых друзей, Алексея Черкасского, дядюшку и кузин, но больше не разрешал себе думать о маленькой цыганке из английского поместья. Теперь он был недостоин этой девушки, она должна была стать счастливой без него.

Михаил вернулся мыслями к сегодняшнему разговору с другом. Тот назвал его слабым человеком. Действительно, Серафим уже много раз начинал разговор о необходимости заняться восстановительной гимнастикой. Но Михаил не видел в этом пока никакого смысла. Зачем становиться богатырем, если ты все равно не можешь шагу ступить без посторонней помощи. Но может быть, Серафим прав, и дело не в физической крепости, а в том, что Мишель опустил руки и сдался, позволил беде взять над собой верх? Он уже больше не верил, что когда-нибудь прозреет. В нем умерла вера, потом его покинула надежда, а любовь граф сам выгнал из своего сердца, запретив возвращаться. Граф Печерский поставил на своей жизни огромный, жирный, черный крест и больше ничего не хотел.

Вздохнув, молодой человек поднялся и, ощупью держась за столбики беседки, спустился с крыльца. В четырех шагах от беседки начиналась высокая каменная стена, отделявшая их сад от территории соседней виллы. Держась за стену, он мог ходить самостоятельно. Последнее время граф делал это все реже и реже, но сегодня, пристыженный словами друга, решил все-таки походить вдоль стены. Сделав первые шаги, Михаил остановился, ему показалось, что с той стороны ограды, где никого никогда не было, он услышал шаги. Действительно, по саду кто-то ходил. Обостренным слухом незрячего граф различил шаги двух человек. Скорее всего, шли женщины, песок под их ногами тихо шуршал, значит, на женщинах были легкие туфли без каблуков. Женщины подошли почти вплотную к стене, у которой он стоял, а потом скрипнули деревянные ступени.

— Тетушка, я, наверное, останусь здесь в беседке, — по-английски произнес поразительно красивый голос, в котором, как струи темного вина, льющиеся в хрусталь бокала, переливались бархатные ноты контральто и звенели колокольчики солнечного сопрано.

— Как хочешь, девочка моя, — ответил женский голос. — Ты будешь заниматься или сегодня отдохнешь?

— Заниматься я не буду, может быть, немного попою для себя, — ответила молодая женщина. — Вы можете пойти отдыхать.

— Нет, я пойду к дону Эстебану, мы собирались посмотреть, в каком состоянии служебные постройки на вилле, — ответила та, кого называли «тетушкой».

— Он понимает ваш испанский? — лукаво поинтересовалась молодая, и «тетушка», смущенно хмыкнув, пролепетала:

— Дон Эстебан говорит, что я говорю уже достаточно хорошо, что не так — он поправляет, и учит меня новым словам.

— Как славно, — почти пропела молодая женщина, и граф решил, что у нее поистине удивительный голос.

Шаги «тетушки» прошелестели по песку и начали удаляться. За стеной воцарилась тишина. Михаил боялся дышать, чтобы не вспугнуть девушку. В его унылой жизни это было целое приключение. И вдруг незнакомка легко откашлялась и запела. Это было настолько потрясающе прекрасно, что граф даже не понял, что певица поет «Аве Мария». Он не понимал латинских слов, но голос был так божественно хорош, что молодой человек даже не мог дышать. Это был зов веры, просящий Небесную Царицу помочь всем страдающим на земле, и ему, Михаилу, тоже. И молодой человек поверил, что Дева Мария пошлет ему исцеление, и он снова станет прежним. Надежда на возрождение вновь появилась в его душе, как будто и не покидала ее. И только мысли о любви граф по-прежнему гнал от себя. Он так и стоял, прижавшись лбом к каменной стене, а по его щекам текли слезы.

Девушка допела, ее голос взял последние ноты и затих. Михаил страшно испугался, что певица сейчас уйдет и все кончится: вера и надежда вновь покинут его, и он навсегда останется в своей черноте, только еще более безысходной, чем до этого волшебного момента. Однако шагов не было слышно, певица оставалась в беседке. Но вот заскрипели доски, легкие шаги раздались совсем рядом, и волшебный голос произнес по-английски:

— Кто здесь? Я чувствую ваше присутствие. Вы плачете.

Михаил задохнулся от неожиданности, но нужно было что-то отвечать, и он сказал первое, что пришло в голову:

— Я — русский офицер, раненный в войне с Наполеоном. Вместе с моим другом доктором мы снимаем эту виллу. Вы правы, я плачу, потому что ваш голос проникает прямо в сердце. Но вы, наверное, это и сами знаете?

— Меня хвалили, хотя таких слов мне никто не говорил, — ответила девушка. — Но вы не назвали свое имя.

— Простите, мисс, — извинился Михаил. — Меня зовут граф Михаил Печерский.

— А я Кассандра Молибрани, пою в миланском театре Ла Скала, сейчас приехала сюда на отдых перед премьерой новой оперы.

— Примите мое восхищение, сеньорита, я никогда не слышал такого божественного голоса, — искренне сказал Михаил, поглаживая шершавый камень стены напротив того места, где стояла певица.

— Наверное, неловко так разговаривать, стоя за стеной, — предположила девушка, — чуть дальше в стене есть маленькая калитка, по-моему, она закрыта на засов с моей стороны. Сейчас я открою.

Михаил ужаснулся. Сейчас эта волшебница войдет и увидит его, такого жалкого в своей слепоте. Нужно было ее немедленно остановить. Но шаги девушки уже прошелестели в направлении калитки, заскрипел давно не смазанный замок, и звук шагов начал приближаться к Михаилу, пока не замер прямо перед ним.

— Ну, вот и я, — весело произнес дивный голос.

Михаил вытянул вперед руку и уперся в теплую кожу. Под своей ладонью он услышал удары сердца девушки и отпрянул.

— Простите, — сказал граф, почувствовав, что это — конец, — я ничего не вижу.


Кассандра молча стояла перед высоким красавцем с лицом Адониса, с блестящими каштановыми кудрями и большими, яркими синими глазами, смотревшими мимо нее. Впервые за все время ее мучительных попыток вспомнить лицо обладателя синих глаз, ей встретился красавец с такими глазами. Но это было ужасно: такой молодой, красивый и добрый молодой человек был слеп. Он нервничал, и Кассандра слышала его тревожные мысли о том, что он жалок и не хочет, чтобы девушка видела его таким. Граф жестом слепого вытянул вперед руку и уперся в грудь девушки. Он тут же отпрянул, но Кассандра успела почувствовать бездну отчаяния и беспросветную черноту, в которой жил молодой человек. Взглянув на мокрые щеки, которые Михаил не успел вытереть, девушка поняла, насколько того поразило ее пение.

«Он нуждается во мне, — подумала она, — в той тьме, в которой живет этот офицер, нет ничего, кроме звуков. Поэтому он так растрогался. Я тоже знаю, что значит быть больной и отчаявшейся. Может быть, я помогу этому молодому человеку пережить его беду, и когда-нибудь Бог вернет ему зрение, а мне память».

Она протянула руку, вложила свою ладонь в руку графа и сказала как можно беззаботнее:

— Давайте знакомиться. Раз мы оба гуляем в саду, может быть, вы расскажете мне об этом месте, ведь я приехала вчера вечером, а до этого ни разу здесь не была.

— Охотно, — обрадовался граф, — я здесь уже полтора месяца, и все время ходил со своими поводырями по территории нашей виллы, теперь я знаю все ее уголки по звукам и запахам: шуму озера, тому, как отдаются под ногами шаги, шелесту деревьев, запаху розария и клумб. Все цветы пахнут здесь по-разному.

Михаил согнул руку, Кассандра просунула свою под его локоть и, тактично направляя незрячего спутника, направилась к озеру. Новый знакомый рассказывал ей об озере Комо, о маленьком городке, состоящем почти из одних вилл, где они жили, о своем друге докторе, открывшем клинику для больных легочными болезнями в центре городка. Он не говорил только о себе. Кассандра тоже предпочла не углубляться в свою историю, сказав только, что в этом году потеряла отца и мать, потом несколько месяцев училась в Неаполе у великого Россини, а теперь поет в Ла Скала. Но, держа графа за руку, девушка слышала все его мысли, и узнала, что молодой человек в отчаянии оттого, что стал инвалидом, и считает себя обузой для друга и семьи дяди, который был его единственным родственником.

Девушка сочувствовала своему новому знакомому, но не могла дать тому понять, что понимает его отчаяние. Иначе пришлось бы объяснять природу своего дара, а этого Кассандре не хотелось.

«Нужно занять его пустые дни, — подумала девушка, — за делом время летит быстрее, по крайней мере, граф отвлечется».

— Вы говорите, что у вас теперь очень обострился слух? — спросила она.

— Да, он стал тоньше, я теперь различаю множество полутонов, которые раньше не замечал, — подтвердил Печерский, — я даже услышал, как в вашем голосе сливаются низкие и высокие звуки. Как будто в бокал наливали вина двух сортов из разных бутылок.

— Какое необычное сравнение, возможно, не очень почтенное, зато точное, — засмеялась Кассандра. — Но я хотела бы попросить вас помочь мне.

— Меня?! — удивился Михаил.

— Мне нужен человек с тонким слухом, который пройдет со мной партию Розины в новой опере маэстро Россини, — объяснила Кассандра, — вам не нужно знать нот, вы просто поймите, есть ли гармония в моем пении.

— Я буду счастлив, — тут же согласился изумленный граф.

Это приглашение давало ему не только возможность продолжить знакомство с хорошей девушкой, но и слушать ее изумительный голос.

— Может быть, сейчас и начнем? — предложила Кассандра, — только вернемся в мою беседку, иначе тетушка будет беспокоиться.

Она провела своего спутника сквозь калитку в стене и подвела к ступеням беседки.

— Вы садитесь вот здесь на скамью, а я отойду к другому краю беседки, — решила она, и, усадив Михаила, села напротив него.

— Я сначала расскажу вам содержание действия до моего выхода, потом спою свою арию, и так пройдемся по всей опере, — предложила девушка.

Михаил не сказал ей, что знает сюжет пьесы Бомарше, ему было все равно, что говорит его невидимая собеседница, лишь бы ее голос лился, он был бесконечно хорош сам по себе — то низкий и чувственный, то серебристый и звонкий, этот голос был даром небес. Но вот девушка запела арию Розины. И это было уже не просто наслаждение, это было безмерное счастье. Михаилу даже нравилось, что он не понимает по-итальянски, не нужно было отвлекаться на смысл слов — только голос, только музыка. И когда Кассандра замолчала, он почувствовал себя осиротевшим.

— Пожалуйста, спойте еще, — взмолился он, — Бог с ним, с содержанием, на самом деле мне даже не нужно слов, только пойте.

Кассандра протянула руку и коснулась ладони графа. И тут же услышала отчаянный зов истомившейся души, вновь получившей веру и надежду, и теперь этот молодой человек искренне верил, что эти чувства приносит ему ее голос.

«Пусть так, — подумала девушка, — главное, что вера и надежда вернулись к нему, а что будет потом, знает только Бог».

Не сводя глаз с лица графа, она запела и увидела, как по щекам молодого человека потекли слезы. Восторг Михаила передался ей, и девушка запела так, как не пела никогда в жизни, как будто Дева Мария распростерла над ней свои руки и благословила певицу, несущую радость страждущим. Кассандра пропела перед своим растроганным слушателем всю партию Розины и подошла к графу.

— Спасибо, вы даже не знаете, что для меня сделали… — тихо сказал Михаил. Он опустился на колени, протянув руку, нащупал подол девушки и поцеловал ей край платья. — Вы вернули меня к жизни. Сегодня утром я хотел умереть, а вы дали мне надежду. Позвольте слушать вас — это единственное, что для меня теперь имеет значение.

— Конечно, приходите сюда завтра утром, я спою вам «Танкреда», — пообещала растроганная Кассандра, поднимая молодого человека. — Мне нужно сейчас идти, давайте я провожу вас в вашу беседку.

Девушка отвела Михаила в сад его виллы и оставила в беседке. Попрощавшись, она закрыла калитку и поспешила в дом. На самом деле ее никто не искал и не ждал. Дело было в другом. Когда граф целовал подол ее платья, в ушах Кассандры вдруг снова зазвучала мелодия Моцарта, и девушка ясно поняла, что Михаил — тот самый человек, которого она так мучительно пыталась вспомнить. Это был он — тот человек, которого она давно любила. Она не знала, как могла быть связана с русским графом, где пересекались их пути. Граф не видел ее, но имя Кассандры ему ничего не сказало. Неужели любовь Кассандры была безответной? Неужели она любила Михаила издали, а он ничего не знал о ее чувствах? Опять Кассандра стояла перед стеной, закрывшей от нее прошлое.

— Скажи, когда я полюбила тебя, дай мне хотя бы знак, — попросила девушка, повернувшись в сторону соседней виллы.

Как теперь следовало поступить? Кассандра не знала, что ей делать. Она долго сидела перед зеркалом в своей спальне, рассматривая свое лицо, в надежде, что мелькнет хоть какое-нибудь воспоминание, но ее желаниям не суждено было сбыться. Наконец, она поднялась, прошлась по комнате и мысленно спросила себя:

«Если ты любишь человека, значит, ты хочешь взаимности?»

Сердце тут же подсказало девушке, что она права. Ее душа жаждала взаимности.

«Значит, нужно ее добиться, — подумала Кассандра, — приложить все силы, но очаровать Михаила. Он в восторге от моего голоса, пусть так — значит, буду ему петь, пока он не заметит, что я не только певица, но и женщина из крови и плоти. А потом он расскажет мне, где и когда мы встретились в первый раз и что нас связывает».

Приняв это решение, девушка начала обдумывать план действий. Она не знала, как завоевывают мужчин, но была полна твердой решимости этому научиться.


Две недели счастья оказались сказочным подарком для Михаила Печерского, припасенным судьбой к Рождеству. Он каждый день просыпался на рассвете с радостным чувством, что сегодня он снова услышит свою «Божественную», как он звал про себя Кассандру Молибрани. Чтобы убить время до встречи с девушкой, Михаил начал заниматься восстановительной гимнастикой, чего до этого не мог добиться от него Серафим. Уже через неделю молодой человек почувствовал, как начали наливаться прежней силой руки и стали пружинить ноги, легко нося его тело вдоль садовой стены, где он метался как тигр в клетке, ожидая Кассандру. Когда же девушка приходила, граф бросался на шум легких шагов, протягивая навстречу «Божественной» руки, и почувствовав в своих ладонях тонкие пальчики, целовал их, ощущая себя самым счастливым человеком на свете.

А потом девушка начинала петь, и граф забывал обо всем, уносясь в страну грез, где он снова был прежним Михаилом, а его «Божественная», лица которой он не видел, любила его. Отрезвление пришло за два дня до Рождества. Проведя с ним, как обычно, все утро, Кассандра сообщила, что ее отпуск в театре заканчивается, и она должна сразу после обеда уехать в Милан. Граф сидел совершенно раздавленный. Он даже не предполагал, что девушка покинет его. Но нет — Михаил не мог расстаться с этим голосом, вернувшим его к жизни. Он поедет туда, где будет Кассандра Молибрани. Теперь его место было рядом с ней.

— Вы не прогоните меня в Милане? — тихо спросил он. — Можно мне будет слушать вас там?

— Я буду рада, — ответила Кассандра, — никто не умеет слушать меня так, как вы. Я чувствую, что мой голос звучит по-другому рядом с вами. Я сама его не узнаю, как будто кто-то свыше дает голосу новую силу и мощь. Не оставляйте меня, иначе мои слушатели никогда не услышат этого нового голоса.

Михаил поцеловал девушке руки и простился с ней. Помогая себе тростью, как он начал делать неделю назад, граф отправился к своему дому. Предстояло уговорить Серафима отпустить его. Брать с собой друга, у которого уже начала складываться новая, счастливая жизнь, он не хотел. Серафим приехал к ужину, и Михаил почувствовал, как тот возбужден.

— Мишель, спасибо тебе за добрый совет! — воскликнул он, входя в столовую, — благодаря тебе, я — самый счастливый человек на свете. Я сделал предложение Людовике, и она его приняла. Я уже дал объявление в местную газету. С сегодняшнего дня мы официально помолвлены.

Серафим обнял друга, сжав его в медвежьих объятиях, и даже попытался приподнять высоченного графа.

— Я счастлив за тебя, — обрадовался Печерский, — когда свадьба?

— Я настоял, чтобы Людовика проверила себя. Свадьба будет через год. К тому времени я смогу выкупить эту виллу, и у меня будет свой дом, куда я смогу привести молодую жену.

— А что думают Людовика и ее тетя о таком долгом сроке? — осторожно поинтересовался Михаил.

— Графиня фон Штрау, единственная родственница моей невесты, сочла мое предложение разумным, — сказал Серафим. — Понимаешь, я ведь не дворянин, а Людовика — дочь барона, к тому же у нее большое приданое, которое я не хочу получать, пусть оно останется ей.

— Очень благородно, — согласился Михаил, — но я ничего другого от тебя и не ожидал.

— Графиню это тоже устроило, к тому же она сказала, что для нее главным является не только желание племянницы соединить свою судьбу с моей, но и то, что я буду постоянно наблюдать за здоровьем своей жены, как самый заинтересованный человек.

— Тетушка девушки очень практична, — рассмеялся Михаил, — призываю и тебя последовать ее примеру и отпустить меня в Милан. Физически я окреп, легкое меня больше не беспокоит, а зрение, может быть, вообще никогда ко мне не вернется. Нужно начинать учиться жить по-новому. Следует приспосабливаться к реалиям жизни. Если ты отпустишь со мной Сашку и Аннет, я надеюсь, что смогу жить самостоятельно.

— Но как же так, — заволновался Серафим, — тебе так полезен горный воздух…

— Ты уже сделал свое дело, починив меня. Милан всего в сорока милях отсюда. Если случится что-нибудь непредвиденное с моим здоровьем, Сашка сразу же приедет за тобой, а сейчас позволь мне начать самостоятельную жизнь.

— Ну, что же, раз ты этого хочешь — поезжай, — вздохнул Серафим.

Друзья обнялись и потом выпили за новую жизнь, начинавшуюся у обоих.

Назавтра, проводив Серафима в клинику, граф послал Сашку в отделение банка, куда десять дней назад поступили деньги, присланные Алексеем Черкасским от имени действительного статского советника Вольского. К самому крупному клиенту, каким стал Михаил, приехал лично директор банка, чтобы выразить почтение и узнать, что понадобилось графу Печерскому. Говоря на достаточно сносном французском, он осведомился, чего желает клиент.

— Я хочу купить дом, в котором сейчас располагается клиника моего друга, причем оформить купчую на его имя, — сообщил Михаил. — Вы знаете, кто хозяин этого дома?

— Конечно, ваше сиятельство, — обрадовался банкир, — хозяин дома — мой кузен, он давно хочет этот дом продать, только покупателей не было, поэтому он его сдает. Я сейчас пошлю за Паоло, и мы быстро все решим.

Решил он действительно все быстро. И цена за дом оказалась приемлемой. Банкир подсказал родственнику запросить разумную цену, пообещав выплатить деньги за дом уже сегодня. Солидный нотариус, вызванный на виллу, оформил купчую на имя Серафима Шмитца и вручил ее графу Печерскому.

Сразу после того, как обрадованные итальянцы покинули виллу, Михаил велел собирать вещи, и еще через час полностью нагруженный экипаж стоял у ворот. Михаил с помощью слуг уселся на заднее сиденье, Сашка и Аннет сели впереди, и экипаж тронулся. Заехав в клинику, граф огорошил друга, вручив ему купчую на дом в качестве свадебного подарка, и крепко обняв Серафима, простился.

В карете он закрыл свои невидящие глаза и вновь вспомнил, как в первый раз услышал Кассандру. «Аве Мария» вновь зазвучала в его памяти, и Михаил, впервые за многие месяцы, вновь начал молиться.

Глава 19

Графиня Саломея Печерская в только что подогнанном на похудевшую фигуру платье цвета красного вина, в рубиновом колье и паре таких же браслетов, картинно подперев подбородок рукой, унизанной кольцами, сидела за письменным столом в своем кабинете, спокойно рассматривая прибывшего гостя.

Месяцы черной тоски, когда она никого не хотела видеть и сидела одна, запершись в своей комнате, остались позади. В тишине спальни Саломея сожгла прежнюю жизнь на горячих угольях отчаяния и впервые спросила свою совесть, за что ей посланы ее несчастья. Она тщательно перебрала все события, происходившие с ней, начиная с самого детства. Вспомнила то зло, которое причиняла близким, и сказала самой себе, что делала это не с намерением причинить боль, а защищаясь, спасая себя, свою судьбу и свое будущее. Даже сейчас, когда Саломея искала причину своих несчастий, она считала, что ее совесть чиста.

Вспомнив Иоганна, женщина не смогла взять на себя вину за его ранний уход: это был несчастный случай. Она подловила графа Печерского, заставив того жениться, но муж рассчитался с ней, теперь они были квиты. Серафим — только при этом имени сердце Саломеи дрогнуло — но что же ей было делать, если мальчик пошел целиком в своего отца и был слабаком. Она просто не могла кривить душой, лгать самой себе и ему. Каждый раз, когда Заира рассказывала ей об очередном проявлении малодушия сына, в душе графини поднималась брезгливая жалость. Слабые мужчины для нее не существовали. Она признавала только сильных, да и тех всегда побеждала.

То, что она обрекла пасынка на смерть, Саломея не считала преступлением: Михаил стоял между ней и богатством, значит, должен был освободить дорогу. На Кавказе все всегда поступали только так. Это было естественно. По-другому быть просто не могло. Саломея выросла там, где все решалось по праву сильного. Почему она должна была жить иначе?

И только о Вано женщина старалась больше не вспоминать. Это было слишком больно. Ее сын, так похожий на нее лицом, настолько изменился, что она его не узнавала. Откуда такая жестокость к матери? Почему? Что она сделала не так? Ведь Саломея обожала сына и все всегда делала только для того, чтобы тот был богат и счастлив, чтобы занял самое высокое и почетное место в этой стране, а может быть и в мире. Но больнее всего было признать, что мечты, которые графиня так долго лелеяла, никогда не сбудутся. Никогда она больше не войдет под руку с красавцем-сыном в Зимний дворец. Если Вано там появится — то без нее. Мать была ему больше не нужна, а уж ее мечты тем более не имели для него никакого значения.

Но Саломея привыкла выживать в самых тяжелых обстоятельствах. Когда после отъезда Вано прошло почти два месяца, проснувшись однажды ранним утром, графиня увидела солнечный луч, отразившийся от зеркала и упавший драгоценной радугой на столешницу из карельской березы, где, казалось, сто лет назад, она строила свои крепости из золотых червонцев. Это был один из тех знаков, которые посылает судьба, и Саломея, с ее чутьем волчицы, мгновенно поняла: сейчас решается, что с ней будет дальше. Женщина спросила себя, почему она думает, что жизнь кончена? Она, которую невозможно было сломать, сдалась сама. Отец презирал бы ее, и лишний раз убедился бы в своей правоте, ведь он считал, что девочки в семье — обуза.

Саломея приказала себе собраться и искать выход из ситуации, в которую попала. Женщина не хотела видеть ни Косту, ни Заиру, ни даже Азу. Все они были связаны с Вано, а теперь, в ее сознании, и с тем крахом, который она пережила как мать, когда сын бросил ее.

«Не получилось быть женой, не получилось быть матерью — значит, нужно стать кем-то другим, — думала Саломея, глядя из окна своей спальни на сад, где облетала желтая листва. — Я должна стать кем-то необыкновенным, стать чудом. Я должна стать царицей».

Это слово очень понравилось графине. Наконец, слово найдено, вот то, к чему она стремилась всю жизнь. Но как, как это сделать? Саломея заперта в имении, которое никогда не будет принадлежать ей, у нее есть личные средства, которыми никого не удивишь. Она — мелкопоместная дворянка, почти никто. Конечно, это лучше, чем жена врача, но все равно так мало. Разве об этом она мечтала девочкой, сидя на берегу быстрого Ардона?

Вспомнив речку своего детства, графиня с грустью подумала, что село, где княжил ее дед, больше не принадлежит их роду, а в «княжеском дворце» живет абхазский богач, скупивший все дома и землю за бесценок во время голода. И тут, наконец, она поняла, что должна сделать. Она должна стать новой княгиней, собрать заново свой клан и возглавить род. Вот ее предназначение. Саломея даже задохнулась. Как она не додумалась до этого раньше! Она станет великой собирательницей земель своего рода. И тогда Вано поймет, как он был неправ, он вернется к матери, раскаявшись, и опять все будет как прежде. Саломея и ее сын — сильные, бесстрашные, красивые и очень успешные. Кто сказал, что ее мечты никогда не исполнятся?! Еще как исполнятся! Она победит, а победитель — всегда прав, и весь мир лежит у его ног!

Саломея нервно заходила по комнате. Теперь, когда решение было найдено, она чувствовала, как вновь поднимаются в ней прежние силы, разгорается прежний огонь. Она слишком долго кисла, переживая свое поражение. Пора было подниматься и брать свою судьбу в собственные руки.

«Не в первый раз, — подумала Саломея, — но надеюсь, что в последний, я начинаю все сначала. Но теперь я ни на кого не буду надеяться и никому не стану верить. Хватит. Теперь я одна, и это — самая лучшая компания. Остальных я буду использовать без всякой жалости, исключений не будет».

Первое, что она сделала, приняв свое судьбоносное решение, занялась своей внешностью и нарядами. Красота и власть над мужчинами всегда была самым сильным оружием графини, но то, что после своего затворничества она увидела в зеркале, не обрадовало женщину. Она сильно похудела, лицо ее осунулось, под глазами были черные круги, а роскошные черные волосы, в которых до сих пор не было седых волос, стали тусклыми, неухоженными и ломались. Графиня потребовала от Заиры приготовить отвары из меда и трав и начала восстанавливать кожу и волосы. Уже через две недели ее усилия принесли результаты. Кожа на лице вновь побелела, чернота под глазами исчезла, а волосы опять начали блестеть, отливая угольным блеском. То, что она похудела, даже улучшило фигуру Саломеи. Ее грудь осталась такой же пышной, но талия, шея и плечи стали тоньше, и этот контраст был очень эротичным. Посадив всю девичью за шитье, Саломея подогнала свои платья, присланные из Москвы накануне отъезда Вано, по фигуре. И, наконец, месяц спустя графиня осталась довольна своей новой внешностью, Саломея опять была во всеоружии.

Ее план был пока смутным. Одно было ясно, что ей понадобится много денег. Значит, нужно было продать все, что можно, и вытряхнуть деньги из Косты. В его сундуках было много золота. Да и иметь абрека в услужении было очень заманчиво. В горах без охраны не обойтись. Решив отложить вопрос с Костой на потом, когда она продаст свое имущество, Саломея занялась продажей фабрики.

Графиня написала письмо в столицу владельцу компании, поставившей на ее фабрику прядильные станки из Англии, и попросила того найти покупателей на это оборудование, а лучше всего и на всю фабрику. Она предложила хороший процент в случае успешной сделки, и не ошиблась. В середине октября пришел ответ, что купец первой гильдии Зимних готов рассмотреть предложение ее сиятельства, но для этого тому нужно своими глазами посмотреть на фабрику и станки. Графиня пригласила Зимних приехать, и вот теперь сидела напротив него в своем кабинете и пыталась понять, как ей вести себя с этим хитрым и умным человеком.

Иван Сергеевич Зимних совсем не был похож на богатейшего купца и промышленника, каким он был на самом деле. Среднего роста, с умным обаятельным лицом и изящно постриженной темной бородой, в которой, как и в густых длинных волосах не было и намека на седину, в своем щегольском синем сюртуке он скорее походил на высокопоставленного чиновника. Узковатые темные глаза его светились умом и проницательностью, а изящные руки с длинными пальцами в манжетах белоснежной французской рубашки даже намекали на аристократических предков. В действительности Зимних был сыном старовера-крепостного, выкупившего себя у барина всего пятнадцать лет назад, когда Ивану было уже под тридцать. Отец, успешный ткач, железной рукой выдиравший свое семейство из крепостной доли, сумел выкупить сына на десять лет раньше, чем себя и жену. Он отправил Ивана учиться в Пруссию, где тот и пробыл до того, как отец, выкупивший всю остальную семью, не сообщил, что старшему сыну пора возвращаться в Россию. Теперь Иван, ведущий все дела отца, уже перевел семью Зимних в купцы первой гильдии и имел несколько таких же фабрик, какую собиралась построить Саломея.

Прежде чем приехать в Пересветово, купец навел подробные справки о той женщине, с которой ему придется иметь дело. Ему рассказали и о скандальном замужестве, и о том, что муж запер неудачливую графиню в деревне, не разрешая оттуда выезжать, и о том, что, умирая, граф Печерский оставил все состояние старшему сыну, обделив вдову и ее ребенка. В конторе поставщика оборудования ему передали рассказ англичанина, приехавшего устанавливать станки, о том, как достраивал фабрику сынок графини. Стало ясно, что мальчишка окончательно разорил мать, и теперь женщина была легкой добычей.

Но, сидя напротив графини в ее кабинете, Зимних уже не считал, что ему удастся купить фабрику и оборудование за бесценок. Женщина была сильной и очень цепкой, это наметанный глаз купца определил сразу, и еще — несмотря на то, что ей было явно за сорок, графиня была обворожительной. Усевшись за стол, Саломея красиво сложила руки, привлекая его внимание к их прекрасной форме, и замолчала. Купец тоже молчал, отлично зная, что на торгах тот, кто начинает суетиться, проигрывает, а он уступать не собирался. Зимних хотел купить фабрику вместе с машинами самое большее тысяч за пятьдесят. Но, оценивая графиню, уже начинал сомневаться, что это ему удастся.

— Ну что, Иван Сергеевич, вы посмотрели фабрику, как собирались? — спросила Саломея и улыбнулась купцу, сразу сделавшись очаровательной и очень молодой.

— Да, ваше сиятельство, я посмотрел все, что хотел. Господин Атласов показал и строения, и станки, — подтвердил Зимних, не став рассказывать хозяйке, как Атласов, отведя покупателя в сторону, предложил дешево продать для достройки плотины строительные материалы, принадлежащие ему лично. Зимних хватило одного взгляда на склад, устроенный Атласовым в большом сарае за домом управляющего, чтобы понять, откуда взялись эти «личные» строительные материалы.

— Ну, и каковы ваши впечатления? — беззаботно спросила Саломея, вновь улыбнувшись, отчего на ее щеках появились ямочки.

— Очень много вложений требуется, чтобы фабрика заработала, — спокойно ответил Зимних, стараясь не замечать прелестной улыбки и красивого лица графини. — Плотина построена неправильно, придется ее полностью перекладывать, я уже не говорю о водоводе. Станки не установлены, англичанина, который их привез, вы отправили обратно, теперь нужно заново выписывать этого человека, это — большие затраты. Я сильно сомневаюсь, что все вложения смогут окупиться в ближайшие десять лет.

— Иван Сергеевич, — засмеялась Саломея, и серебряные колокольчики рассыпались нежной трелью, пробивая суровость Зимних. — Ну, о чем вы говорите? С вашим опытом не видеть очевидного. Плотину нужно только надстроить, и станки на ваших фабриках установлены такие же, ваши мастера их быстро наладят. Никогда не поверю, что вы не обзавелись своими мастерами, способными запустить станок, а возите англичан. Для вас все затраты будут минимальными. Что касается строительных материалов, так тряхните Атласова, он все время подворовывал на стройке. Вот и строительные материалы найдутся. Я бы не продавала фабрику, да уезжаю на Кавказ, климат здешний мне противопоказан. Слишком холодно и сыро.

Графиня сияла не только красотой, но и здоровьем, что не преминул отметить про себя купец. Однако женщина была очень непроста и, оказывается, знала о воровстве управляющего. Признать, что Саломея права и раскусила его уловку, Зимних считал преждевременным, поэтому он пожал плечами и серьезно сказал:

— Нет, ваше сиятельство, не все так просто, с плотиной и водоводом еще нужно разбираться. Очень сомнительная покупка. Ну, если тысяч за тридцать вы мне все уступите, я, наверное, соглашусь. А так — выгоды никакой.

— Я хочу получить восемьдесят тысяч — столько, сколько заплатила вдове купца, — лучезарно улыбаясь, сказала Саломея, хотя год назад сторговалась с купчихой за тридцать, да в придачу еще взяла Рощино. — А вам в подарок достанется то, во что я уже вложила деньги: плотина и водовод.

Зимних задумался. Дамочка умела торговаться, и, самое главное, она была права. На стройке просто не хватало знающего человека. Он сам сможет за месяц исправить все сделанные ошибки, и через два месяца фабрика заработает. Придется подниматься в цене. Искоса глянув на все так же улыбающуюся графиню, он тоже любезно улыбнулся и предложил:

— Ну, хорошо, ваше сиятельство, — сорок тысяч, больше не могу, выгоды нет.

— Семьдесят пять, — рассмеялась Саломея, и ее серебряный смех опять отозвался в душе купца, сбивая того с жесткого настроя.

Женщина была так хороша, так замечательно смеялась, что Зимних непроизвольно вновь посмотрел в ее лицо. Да, очень красива! У него мелькнули грешные мысли, что если бы графиня пошла как приложение к покупке, хотя бы на одну ночь, то он заплатил бы и восемьдесят тысяч, да только это — несбыточная мечта. Он тряхнул головой и, наконец, назвал последнюю цену:

— Пятьдесят тысяч, и больше не дам, — серьезно сказал он, — это мое последнее слово.

— Семьдесят пять, и я даю в придачу Рощино, вы будете со своим сырьем и станете помещиком, — парировала Саломея. Теперь она была серьезна.

Поместье. Она знала, что предлагать бывшему крепостному. Стать на одну ступень с теми, кому ты раньше принадлежал. Это было исполнением мечты. Никто из помещиков, как бы они ни нуждались, никогда не продаст поместье бывшему крепостному. А графиня отдавала его вместе с фабрикой. Видимо, действительно рвала все нити с этими местами и уезжала туда, где действуют другие законы. Господи! Это было предложение одно на миллион. Только бы она не поняла этого. Зимних посмотрел в глаза красавицы, но за прелестным фасадом ничего нельзя было прочесть. Купец перекрестился под столом, так, чтобы не видела хозяйка, и сказал:

— Если даете поместье, где выращивают хорошее сырье, тогда это меняет дело. Что, лен там хорош?

— Лен там лучший в губернии, — ответила Саломея. — Ну, так что вы надумали?

— Ваша взяла, ваше сиятельство, — с нотками грусти в голосе сказал Зимних, — семьдесят пять тысяч за фабрику и поместье.

— Договорились, — согласилась Саломея и достала из стола купчую, где изумленный купец увидел свое имя, перечень имущества, куда входили земли, фабрика и имение Рощино. В купчей была красиво выведена сумма — семьдесят пять тысяч рублей. — Стряпчий давно ждет в гостиной, подписываете, платите и можете ехать в Ярославль — оформлять покупку в земельной управе.

— Откуда вы знали, что я соглашусь на эту сумму? — удивился Иван Сергеевич.

— Я знаю мужчин, — улыбнулась Саломея.

Она позвонила и велела лакею привести к ним стряпчего. Час спустя Зимних, заплатив семьдесят пять тысяч золотом, забрал с собой стряпчего уехал в столицу губернии, а Саломея, заперев в бюро в своей спальне полученные деньги, отправилась во флигель к Косте. Нужно срочно было вытрясти из Атласова украденные деньги.


К началу декабря Саломея продала все, что принадлежало лично ей. За два доходных дома она получила шестьдесят тысяч. Пятнадцать тысяч Коста привез ей, отобрав у Атласова. Молчаливый абрек так напугал жуликоватого управляющего, что тот, лишь бы спасти свою жизнь, отдал не только все деньги, заработанные на графине Печерской, но показал и склад со строительными мат