Book: Новое платье Леони



Новое платье Леони

Катрин Панколь

Мучачас. Новое платье Леони

Katherine Pancol

Muchachas 3


© Editions Albin Michel – Paris, 2014

© Брагинская Е., перевод, 2016

© ООО «Издательство АСТ», 2016

* * *

Посвящается Октавии и Шаше, двум моим таким внимательным читательницам, а также Надин, Доминик, Саре, Коринне, Софи, Глории, Паскаль, Беатрисе, Мелиссе, Натали, Сильви, Марине, Виржини, Кароль, Магде, Лило, Лизе, Мари, двум chicas с альтами! Muchas gracias, muchachas!

Так человек в ночи идет навстречу свету.

Виктор Гюго

Она едет по дороге на красном «Рено Кангу», а за окном проплывают холмы, мосты, бургундские деревушки. Она уже видела эту ферму, озеро, белая лента ограждения так же билась по ветру. Полосатая кошечка, свернувшись клубком, спала на крыльце предприятия «Море».

Она могла бы вести машину с закрытыми глазами. Дорогу знала практически наизусть. Ей теперь часто приходится ездить в Лион. Она попросила Жоржа одолжить ей машину. Взяла у Жюли несколько выходных и никому ничего не стала объяснять.

– Вычтешь это время из моего отпуска.

Жюли ответила: «Не волнуйся». Жорж просто протянул ей ключи. Они оба как-то поняли, что ей действительно необходимо уладить важное дело.

Она смотрела, как в окне проплывают пейзажи, и спрашивала себя, что же ей делать с этим Люсьеном Плиссонье. Произносила вслух: «Люсьен Плиссонье. Мой отец. Люсьен Плиссонье.

Должна существовать некая мадам Плиссонье, вдова Люсьена. Жива ли она еще? Знала ли она, что муж ей изменял?

А вдруг Адриан тоже изменял мне?

Не хочется об этом думать».

Она не знала ни где он живет, ни чем занимается. Вроде бы где-то работает. Приносит пачки денег, которые прячет в ванной комнате в мыльнице под раковиной. Сумма каждый раз разная. Он утверждает, что лучше пусть она не знает, из какого источника эти деньги. И повторяет, что в один прекрасный день они воссоединятся. А Леони вот тоже думала, что она в один прекрасный день воссоединится с Люсьеном.

Стелла остановилась перед знаком «Стоп». Новая мания у властей, везде тыкают эти «Стопы». Люди не обращают на них внимания, весело едут вперед, и происходят автокатастрофы. И люди гибнут.

Она пропустила мотоцикл, вновь тронулась с места. А забавно стать членом семьи, где не знаешь ни одного человека. Она посмотрела на себя в зеркало. Спутанные белокурые волосы воинственно топорщились, словно перья на голове индейца племени сиу. Воительница, спустившаяся с небес. Адриан утверждает, что она похожа на эту актрису, Тильду Суинтон. Он показывал ей фотографию в журнале. А Жозефина совсем не похожа на Тильду Суинтон. У нее неуловимое, нежное, парижское очарование, которое обволакивает тебя, как вата игрушку. А замужем ли она? Кольца, по крайней мере, не носит.

Стелла посигналила, чтобы трактор, который тащился перед ней, перестроился и уступил ей дорогу. Она спешит домой, Том уже ждет ее. После смерти Медка он стал раздражительным, целыми днями в одиночку бродил по лесу, дома молча ел и уходил с губной гармошкой в свою комнату.

Надин, директриса школы, предупредила ее, что Том снова начал драться.

– Твой сын взрывается по пустякам, что-то его тревожит, ты не знаешь, Стелла, что с ним?

– Кто-то убил его собаку.

– Тебе нужно отправить его к психологу.

– Как будто он откроет рот в присутствии психолога! Ни за что, я-то его знаю.

Том такой же, как она. Он ничего никому не рассказывает. Сам разбирается со своими делами.

– А зачем тебе так часто уезжать? Что ты там перевозишь, не пойму! Душа болит, волнуюсь за тебя, после всей этой истории с Медком я вся за нервах.

– Не бойся, Нанни. Я езжу в совершенно безопасное место.

– А что ты конкретно там делаешь?

– Пеленгую.

– Это что еще за занятие?

Стелла, недоверчивая, как дикий зверек, хотела понаблюдать за Жозефиной, прежде чем подойти к ней. Она научилась разбираться в людях. Читать по их лицам, расшифровывать их движения, подобно тому, как раньше научилась читать по губам. Она могла различить в дрожании голоса скрытую угрозу, трусость, ложь. Заранее угадывала замышляющееся предательство, подлый удар исподтишка.

Долгие часы дороги туда, долгие часы дороги назад, и все для того, чтобы понять, стоит ли доверяться Жозефине Кортес.


Леони тоже хотела знать. А что знать? Она и сама не знала.

– Забавно, – говорила она, – я чувствую, будто наконец нашла свое место, будто обрела какое-то право на него. Все эти годы никаких известий… это сводило меня с ума. Я, в конце концов, спрашивала себя, не пригрезился ли мне Люсьен, не придумала ли я его себе и не дочь ли ты Рэя на самом деле.

– Мама, ну он же бесплоден! Ты забыла? Пустоцвет, Сухостой.

– Я уже перестала быть в чем-либо уверена. Я утратила память о своей жизни.

– Это у тебя началась амнезия после побоев.

– И я наконец хочу знать…

– Не особенно обольщайся, мам, может, эти люди – мерзкие крысы.

– А Жозефина Плиссонье похожа на крысу?

– Нет. И студенты вроде бы любят ее.

– Вот видишь! – отвечала Леони, гордясь тем, что получила очко в свою пользу.

Она жаждала подробностей: а она высокая, а она худенькая, а она красивая? Носит ли очки? А как она одевается? У нее тихий голос или громкий? Она, должно быть, очень умная, если ей доверили читать лекции студентам! Люсьен говорил, что не может уехать, потому что должен оставаться с дочерью и оберегать ее. Там, видимо, произошло что-то серьезное.

Стелле захотелось тогда закричать: «А меня, меня ты оберегала?» – но она сдержалась и только спросила:

– И он так тебе и не объяснил, в чем дело?

– Нет, но это его явно угнетало.

Леони тяжело вздохнула и прошептала:

– У тебя есть сестра, Стелла. Это ли не замечательно?


– Не нужна мне никакая сестра, – пробурчала Стелла, опять останавливаясь на знаке «Стоп». – И никто мне не нужен.

Когда смотришь из аудитории, Жозефина Кортес кажется нежной и скромной. Никогда не повышает голос. Вроде бы у нее есть очень уродливая собака по кличке Дю Геклен.

Сегодня она решилась и подсунула записку под дворник на ветровом стекле ее машины. Может быть, надо было написать что-нибудь другое? Как-то более внятно? «Меня зовут Стелла, я ваша сестра по отцу, ваш отец был любовником моей матери, как-то так… не слишком долгое время, правда, но достаточное, чтобы я появилась на свет. Хотелось бы знать… А что он был за человек? У вас есть его фотография? Отчего он умер 13 июля? Он был еще не стар. Ему было ведь в районе сорока, да? За две недели до смерти, когда он уезжал от Леони, он был совершенно здоров. Не странно ли это?»


И тут ее пронзила мысль: а ведь правда странная история, смерть в сорок лет – как-то ненормально. А вдруг это дело рук Рэя? Идиотизм, конечно, но мало ли… Достаточно было бы, чтобы Тюрке, Жерсон и Лансенни решили отомстить за честь своего главаря. Это они в разговорах между собой пользуются такими мужественными, как им кажется, оборотами: «отомстить за честь», «содрать с него шкуру», «разобраться с этим подонком». Осушают кружку пива и идут на битву.

Она эти их фразы наизусть знает.

«Прошлое, – подумала она, увидев вдали острую крышу, – прошлое. Кажется, что оно осталось позади, а оно возвращается, как бумеранг. Оно требует отчетов, задает вопросы. Играет в справедливый суд. Прошлое никогда ничего не забывает. И всегда возвращается. Со списком дел, с которыми нужно разобраться. Оно не терпит незаконченных историй.

Вот возьмем Виолетту. С какой стати она вернулась в Сен-Шалан? Когда три месяца назад ее родители умерли, она едва нашла время всплакнуть возле их могилы и потом скакнула в такси, которое нетерпеливо тарахтело мотором, ожидая ее. Она очаровательно выглядела в своем розово-белом пальто. Ох, ей дали роль, нет времени, совершенно нет времени. Люди были шокированы, что это еще за вертихвостка, которая смывается сразу после того, как последняя пригоршня земли упала на гроб?»


Виолетта. С тех пор как она приехала, Стелла уже успела снова изучить ее. Когда она была ребенком, Виолетта поражала ее своей самоуверенностью, дерзостью, маленькими грудками, на которые заглядывались все парни в округе. Было совершенно очевидно, что она в жизни многого добьется. Ей достаточно щелкнуть пальцами, и она появится на всех афишах.

Стелла ходила с Виолеттой пить кофе, ее глаза, нос, уши работали на полную катушку. Все органы чувств были наизготовку.


Виолетта рассказывала о себе очень мало. Она поняла, что следует давать уклончивые ответы на вопросы. Чем люди меньше будут знать о ней, тем больше ей будет почета в городке, где любой слух сразу становится сплетней. Почему она вернулась в Сен-Шалан? Собирается ли она продолжать сниматься? Почему ни одного ее фильма здесь не видели? Что, она заработала достаточно денег, чтобы жить не работая? А ее не зовут назад в Париж?

Она ведь должна знать звезд? Вероник Жене, Алена Делона, Виктора Лану, Мими Мати, Софи Марсо? Они как вообще? А у тебя есть их номера мобильных?

Виолетта загадочно улыбается, что означает, что ей трудно ответить, что долго объяснять, что она вовсе не надолго вернулась в Сен-Шалан. Она должна заняться делами своих родителей, которые погибли на трассе, сбитые грузовиком, проигнорировавшим знак «Стоп». Такие прекрасные, такие добрые люди! Она опускала голову, сдерживая рыдание, и тут же все вопросы отпадали, и любопытствующие смущенно замолкали.

Система действовала безотказно. Ее жалели, ей любовались, открывали ей сердца, ругали себя, что сомневались в ней. «Она не только хороша собой, у нее еще прекрасное сердце, – уверяла булочница, отсчитывая сдачу. – Она чиста, как вода!»


Виолетта и правда была очень красивой женщиной. Высокая, стройная, с тяжелыми светлыми волосами, в ней была столичная элегантность, которая приобретается в больших городах, когда смотришь много модных журналов и наблюдаешь за девушками на террасах кафе. Нужно было присмотреться к ней получше, чтобы заметить первые морщинки в углах глаз, чуть растянутую кожу возле губ, складывающихся в горькую гримаску. Гримаску человека, который многого ждал, на многое надеялся и был обманут, над ним буквально надругались. Только опытный глаз Стеллы расшифровал это разочарование в жизни.

Виолетта напрасно рисовалась, жонглировала модными словечками, упоминала известные имена и большие цифры, рассказывала о заманчивых предложениях. Стелла поняла, что она просто нагоняет пурги. Как зимний ветер. «Меня ожидает главная роль», «мой агент изучает контракт», «иностранные продюсеры». Стелла кивала. Ее интересовало только одно. Она хотела знать, правда ли то, о чем болтают в городе: Виолетта встречается с Рэем. Или это просто очередная история в его духе? То есть действительно ли он на крючке или просто платит за хорошо проведенное время? Но все меняется, если он действительно втюрился! Любовь делает человека уязвимым. Делает из него легкую добычу. Если Рэй влюблен, Стелла сможет достать свои здоровенные гвозди и вогнать их в гроб.

Нужно еще определить, на чьей стороне Виолетта. Потому что в конце концов, если к тридцати пяти годам ей не удалось выйти на большой экран, почему бы ей действительно не прилепиться к Рэю? Он на двадцать пять лет старше ее, но это никогда никого не смущало. У него связи, он знаком со всем бомондом, в корешах с префектом и его заместителем, с мэром и со всей его братией, с полицейскими – в общем, со всеми, кто заправляет в департаменте. И денежки у него водятся, хоть он и живет по-прежнему на улице Ястребов. Он остается там, потому что ему так комфортней. И его мать отказывается переезжать. И денежки на месте, а ведь он прижимист. Служебное жилье после окончания службы! Еще одно надувательство! Он явно неплохо живет: большая машина, хорошие рестораны, гаджеты, телефоны, часы «Ролекс». Элегантный да нарядный. Рук грязной работой не марает. Все темные делишки обстряпывают его подручные: Жерсон, Тюрке и Лансенни. Его ставка находится в задней комнате кафе Лансенни. Он собирает там дань, взятки, конвертики с деньгами, все, что приносят ему его грязные махинации. Он подмазывает всех. И все его подмазывают. Такая система взаимного вознаграждения. Для Виолетты это весьма заманчиво.

И к тому же, как не неприятно было Стелле это признать, Рэй до сих пор оставался красивым мужчиной. Прямая спина, плоский живот, ровный загар, ослепительная улыбка, надменный вид собственника, от которого женщины млеют и обмирают.

Все это Стелла могла прочесть в глазах Виолетты. Но читалось также и колебание.

Неизвестно было, чем дело кончится.


Виолетта рассказывала о своих планах, слушая себя со стороны, удивлялась, что называет Нью-Йорк, Лос-Анджелес, Париж, потом привыкала, начинала находить в этом удовольствия и повторяла опять.

И опять, и опять.

Чем больше она говорила, тем больше сама в это верила. Она изучает контракт, готовится обсудить его со своим агентом. Она завтра улетает в Нью-Йорк, ищет модельера, чтобы одел ее, ищет парикмахершу, чтобы взять ее с собой. О, как прекрасно жить на свете! И наконец, быть звездой. Она смотрит на всех вокруг свысока. Оценивает людей вокруг себя как подручных, которые должны выслушивать ее, вовремя подавать реплики, оттенять ее значимость. Она начинает фразу с «Я же тебе объясняю» и глядит на собеседника так, словно он беспробудно туп. Она – центр мира, ведущая актриса в сценарии, который она пишет изо дня в день. А кто в Сен-Шалане способен ее разоблачить?

Целыми днями она бьет баклуши.

Спит до полудня, потом делает эпиляцию холодным воском, горячим воском, обрабатывает ногти, красит один в оранжевый цвет, другой – в красный, третий – в темно-синий, смотрит телевизор, болтает в социальных сетях под вымышленным именем, язвит напропалую, моет голову, пробуя новый шампунь, делает маску для чувствительной кожи, читает гороскоп, звонит знакомой гадалке, листает журнальчики и не сводит глаз с телефона. А он не звонит.

Закуривает третью сигарету подряд. Обещает себе, что с завтрашнего дня точно бросит.


Стелла угадывает какую-то недоговоренность то в растерянном, то в расстроенном взгляде Виолетты. Она как кошка, которая подстерегает мышь. Погружается в любезное молчание, а сама ждет. Стелла не знает, чего она ждет, но что-то подсказывает ей, что однажды Виолетта поделится с ней бесценной информацией.

И тогда Рэй Валенти окажется в ее власти.


Виолетта в конце концов сама поверила в свои россказни.

Она смотрит на телефон. Звонит агенту, он отвечает: «Виолетта, у меня вторая линия, я перезвоню через две минуты». Она кладет трубку, сердце колотится, она чуть не плачет. Он не забыл ее, он сказал, что перезвонит! Наверное, у него есть для нее проект! Да все равно какой, лишь бы где-нибудь сниматься. О, с ума сойти, она уже была на грани отчаяния! Почему в ней так мало веры в свои силы?

Она решает сесть на диету, выщипывает брови, перекрашивает ногти, ох, оранжевый, это так вульгарно! Собирается пойти принять душ, но потом отказывается от этой мысли. А если вдруг телефон позвонит, а она не услышит и не сможет подойти?

В восемь часов, когда Рэй зашел за ней, чтобы пойти поужинать, он увидел, что она, скрестив ноги по-турецки, сидит возле телефона.

– Ты занимаешься йогой? – улыбаясь, спросил он.

– Да, вот именно, – ответила она, пронзая его взглядом.

– Ты готова? Нам нужно встретиться с префектом.

– Не сегодня, – сказала она.

– Он хотел тебя видеть, чтобы дать тебе работу!

– Не сегодня, сказала же! – почти взвизгнула она.

– Там будет председатель суда и его жена.

– Хватит уже! – закричала она. – Ты что, не понял?

И она поддала ногой телефон, лежащий на полу. Рэй с удивлением взглянул на нее.

– Ну хочешь, я пойду куплю пиццу и мы съедим ее перед теликом? Я отменю ужин, что-нибудь придумаю. Скажу, что моя мама неважно себя чувствует. Он все поймет.

«Пицца», «телик», «съедим», «мама» – эти слова разрывались в ее голове как гранаты.

– Уходи, Рэй, прошу тебя, свали!

Сбитый с толку Рэй предпочел не спорить и уйти. Совершенно сумасшедшая девчонка. Не в ее интересах часто устраивать ему такие сцены. Он может и рассердиться. И наказать ее. А может, ей этого и надо? Он пнул ногой переднее колесо своей «Мазерати». Чертовщина! Ему ведь так хотелось трахнуть ее сегодня вечером! Она делает одну такую штуку, которая сводит его с ума. Такая у нее манера, то она его отталкивает, то приголубливает, то отталкивает, то приголубливает, то наступает, то отступает. И он не знает, как дальше вести себя. Не может определиться. Надо как-то ее все-таки прижучить. Но вот странно, когда он звонил в ее дверь, сердце у него колотилось как бешеное. Чтобы взбодриться, он стал думать, что зато скоро трахнет ее. И тогда… О, тогда… Какое же блаженство! Когда он входит в нее, его заливает волна наслаждения, такого острого, что он кричит «да», призывает Господа, в этот момент он готов на все. У этой девки вагина как боа-констриктор. Она словно бы обита какими-то нежными теплыми и чудесными тканями, и они охватывают его член, массируют и ласкают, нежат. Он напрягается, горит ясным пламенем, вскрикивает как раненый зверь, кусает себе руки, зарывается лицом в подушку и обмякает, разбитый, раздавленный, едва не в слезах. Ему так хорошо внутри нее, он готов кричать «мамочки!», век бы там оставался.



Он больше не может без нее обходиться. Знал бы, никогда бы ее не коснулся пальцем. Легко воспламеняющийся материал. Нужно держаться подальше. Он пытается навязать себе периоды воздержания, но больше двух суток не выдерживает. И надо видеть, в каком состоянии он возвращается к ней, чтобы вымолить наслаждение!

Он уже потерял два сантиметра в охвате шеи, теперь нужно менять все рубашки.


На следующий день она ему позвонила.

Не потому, что хотела его видеть, а потому, что боялась упустить деньги.

Родители умерли, оставив ей домик и малюсенький счет в банке. Она заказала новое портфолио с фотографиями, чтобы вновь взяться за карьеру актрисы. Переспала с фотографом, и он сделал ей скидку. А визажистка просит триста сорок евро в час. Та самая, что работала с Анджелиной Джоли, когда та бывала в Париже. Скоро у нее не будет ни копейки. Рэй – ее единственная надежда. У него есть средства. Она справилась об этом, прежде чем допустила его до тела. Подружка, которая работает в банке Франции, пробивает каждого типа, с которым собирается замутить Виолетта. Так она сказала, что у Рэя кругленький счет в банке. И что тогда себя ограничивать? Чтобы выглядеть более добродетельной, чем другие? Но она уже давно поняла, что добродетель не приносит ни гроша.

«Деньги» – вот единственное слово, которое возвратит ее к реальности. Туман рассеется. Ее охватывает дикая тоска, она уже замечает у себя седые волосы.

Откинув рукой стопку неоплаченных счетов, она окинула взглядом квартиру: обои начинают отставать от стен, труба вдоль стены проржавела, кран течет, Голливуд все дальше и дальше, тараканы наступают, она осаждена со всех сторон. И совершенно нет сил. Выжата как лимон. Хоть лезь головой в плиту и травись газом!

Она позвонила Рэю.

Бросилась в его объятия: «Ты меня любишь, скажи, ты меня любишь?» Он смотрел на нее, не понимая, куда же делась женщина, которая буквально накануне с воплями выставила его за дверь. Он прижал ее к себе, с удивлением почувствовал, какая она хрупкая, уязвимая, и более обычного преисполнился решимостью помогать ей, оберегать ее, вернуть ей утраченную уверенность в себе.

– Ты же моя звездочка, знаешь? Все приятели мне завидуют…

Она всхлипнула, да, да, встряхнула пышной гривой, положила голову ему на плечо и сказала голосом растерянной маленькой девочки:

– Да это все мой агент. Он хочет, чтобы я ехала в Лос-Анджелес на съемки фильма с Ди Каприо, ох, роль ни первого, ни даже второго плана, так, несколько эпизодов… Он говорит, что не мог предупредить раньше, это случилось неожиданно, а я, я не хочу оставлять тебя, о, как я несчастна!

Он крепче прижал ее к себе, погладил по голове.

– В первый же фильм, который будет финансироваться регионом, префект возьмет тебя на главную роль, я тебе обещаю. И ты утрешь нос всем этим гадам!

– Ты так добр ко мне. Я тебя не достойна.

– Не говори глупостей. Нам так хорошо вместе, и нас ждут великие дела, вот увидишь.


Виолетта не рассказывала всего Стелле, ограничивалась намеками, обрывками фраз. Немного удавалось выудить, но Стелла была терпелива. Как так у Рэя получается лавировать между двумя этими женщинами? И мамашу обихаживать, и любовницу обхаживать? С Виолеттой одними обещаниями не обойдешься, не на такую напал. У нее запросы будь здоров.

Стелла потыкала кнопки радио, нашла радио «Ностальжи». Юг Офрэ пел песню «Селин». Она подумала о Леони. «Лишь бы с ней все было в порядке в мое отсутствие!» Она боялась далеко уезжать от матери, хотя Эдмон Куртуа и присылал парней с работы охранять дверь в ее палату. За это он платил им по двойному тарифу. Каждый вечер, если Стелла не могла прийти, Бубу, Хусин или Морис занимали кресло возле кровати Леони. Соланж Куртуа узнала об этом и не могла успокоиться от возмущения: «Во что ты лезешь, Эдмон? Весь Сен-Шалан об этом говорит. Рассказывают, что ты ввязался в историю с Леони. Рэй будет взбешен. Ты что, ищешь ссоры?»

– Она, правда, устраивает вам сцены?

– Не волнуйся. Я уже привык. Мне в одно ухо входит, а из другого выходит.

Война между Рэем и Эдмоном возобновилась. Просто действующие лица постарели, и все. Но в центре конфликта по-прежнему Леони. Эдмон ее старался оберечь от беды, а Рэю нужна была служанка.

Знал ли Эдмон Куртуа Люсьена Плиссонье? Не факт. Леони, конечно же, прятала от людей свою любовь. Иначе Фернанда избила бы ее… Бедная мама! Тут давеча она с таким лукавым видом рассказывала, как усыпляла Фернанду, чтобы убежать на свидание с Люсьеном. Видимо, наливала снотворное ей в травяной настой или в стакан вина за ужином. Да еще надо было купить это снотворное! При любом действии Леони сталкивалась со сложностями. У нее не было ни гроша. И она не имела право по своей воле выйти из дома. Когда Фернанда посылала ее за покупками и давала деньги, она требовала вернуть сдачу до единого сантима.


До фермы оставалось недалеко.

Она включила поворотник, повернула направо на боковую дорогу, взглянула на поле, которое ее сосед тщетно пытается продать. Он хочет за него сорок восемь тысяч евро! Никогда он его за такие деньги не продаст. Если за пятнадцать тысяч кто возьмет, и то хорошо. Ей не нравится мысль, что у нее будут соседи. Кто-то будет глазеть на всех обитателей фермы. Вдруг заметит Адриана. А кто знает, какой будет человек, может, побежит сразу Рэю докладывать! А тот до сих пор хочет расправиться с Адрианом. Прямо одержим этой мыслью. Последний раз, когда они виделись, он прошипел сквозь зубы: «Я разделаюсь с ним, вот увидишь! Вот только погоди!» Она не обратила внимания на эти угрозы. Он разыскивает меня? Я жду его с карабином в руке, тем самым карабином Жоржа. Он научил меня им пользоваться после того, как умер Медок. «Ты следующая по списку, – сказал он тогда, – берегись, они на все способны». Ей понравилось, что Жорж окончательно стал «за нее». Она в нем сомневалась. Не могла никак понять, на чьей он стороне. Это уже ненормально, она подозревает всех на свете.

Он уводил ее в лес и давал там уроки стрельбы. Карабин прятал в красном «Кангу», закрытом на ключ, чтобы до него не мог добраться Том. Они так напугались в ту ночь, когда Том выскочил во двор с ружьем наперевес, готовый выстрелить. Он искал Рэя. «Паразитов надо уничтожать, – подумала она, – но мне не хотелось бы, чтобы именно мой сын очистил от него Землю».


Том ждал его при входе на ферму, прислонившись к воротам. Было восемь тридцать. Светило солнце.

Он играл на губной гармошке. Разучивал уже другую мелодию. Адриан научил его играть «Heart of gold» Нила Янга. «Keep me searching for a heart of gold…»[1] Отец и сын вместе мычали мотив, выстукивая ногами ритм. Адриан начал играть на гитаре. Они репетировали вдвоем по вечерам, когда она занималась своим рукоделием. С помощью кусочков ткани она рассказывала всю свою жизнь. Высунув язык от старания, отмеряла, вырезала, пришивала. Для персонажа, который изображал Рэя, она выбрала самый черный фетр. Она задумала целую картину, сюжет будет разворачиваться на нескольких метрах. История ее войны с Рэем Валенти.

Вчера вечером они втроем сидели в салоне. Окна были открыты, запахи боярышника врывались в комнату, скворцы плескались в луже, Том дул в гармонику, Адриан подыгрывал ему на гитаре. Она слушала их, пришивая к основе кусочки ткани. Закрывала глаза, чтобы запомнить свое счастье, удержать его внутри.

– Ты счастлива, я это слышу, – вдруг, не оборачиваясь, произнес Адриан.

– Да, ты прав, – улыбнулась она.

Когда Адриан уезжал, он оставлял гитару в комнате Тома. Том спит теперь в окружении гармошки и гитары. Скоро у него в кровати целый оркестр соберется.

* * *

Она остановила машину рядом с Томом.

– Как дела?

– Есть одна проблема.

Стелла почувствовала, как заколотилось ее сердце.

– Что?

– А телефон у тебя не звонил?

Она выключила его, когда вошла в аудиторию, а включить потом забыла.

– Я его выключила.

– Зря ты это сделала.

– Ну говори уже, Том, говори!

Стелла ударила кулаком по столбу ворот.

Она включила первую скорость, тронулась и услышала, как Том верещит вслед ее машине:

– Достало меня это уже! Достало! Сделайте уже что-нибудь!


– Ты в порядке, парень?

– Да. А ты?

– Я тоже нормально.

Милан молчит. Крутит в руках сигарету, которую только что свернул. Пальцы у него толстые, как сосиски, кончики словно раздавлены ударом молота. Ногтей нет, только комочки мяса, почерневшие от въевшейся грязи, земли, металлических опилок со стройки. Перевел взгляд на закопченное стекло форточки. Милан делил с Адрианом комнату на шестом этаже без лифта в доме на улице Коленкур. Зато прямо возле станции метро «Ламарк», в этом было преимущество. Они жили впритирку друг к другу, экономили каждое движение. На площади десять квадратных метров располагались два брошенных на пол матраса, электроплитка, маленький холодильник и душ. Туалет был на лестничной клетке.

– Надо бы нам прибраться, – заметил Милан. – Вон окна какие грязные. Я этого не люблю. У меня депрессуха тогда начинается.

Адриан поставил сумку в угол и рухнул на матрас. Он повесил на стенку фотографии Стеллы, а соседу сказал, что это Тильда Суинтон – он, дескать, фанат этой актрисы. Милану больше нравилась Моника Беллуччи. «Я люблю женщин, у которых есть за что подержаться, а твоя Тильда – одни кости».

– Хочешь кофе? – спросил он Адриана.

– Ох, с удовольствием, – ответил тот.

Милан не сразу поднялся с матраса. Было такое впечатление, что он экономит движения. Он работал укладчиком блоков. Дни напролет наклонялся, поднимал блок с земли, выпрямлялся и помещал его в кладку. Спина к концу дня отваливается. Когда ему доводится отдыхать, он потягивается, висит на притолоке двери или вытягивается на матрасе, позвонок за позвонком, и лежит так, глядя в потолок широко открытыми глазами.

– Хорошо съездил?

– Хорошо, только мало.

Милан не знал, куда ездил Адриан. Но догадывался, что тот ездит к женщине. Как-то раз он снял белый длинный волос с куртки Адриана. Но ничего спрашивать не стал. Ждал, что, когда нужно будет, тот сам расскажет.

Но Адриан молчал.

– Приходила Ванесса, тебя искала.

Адриан ничего не ответил.

– Ты должен сказать ей, что у тебя кто-то есть. Иначе она никогда не отстанет.

– В конце концов сама поймет.

– Не больно-то на это рассчитывай! Она серьезно настроена.

– Ты мог бы сам ей заняться.

Милан наконец встал, наполнил чайник, чтобы сварить кофе. Протер окно рукавом.

– Я для нее прозрачен, как стекло, – сказал он, смеясь. – Она живет в волшебной сказке, в которой ты – прекрасный принц.

Вода забулькала, Милан открыл банку «Нескафе», насыпал по порции порошка в каждую чашку, добавил кипятка, помешал и протянул Адриану чашку.

– А что ты, кстати, такой загадочный?

– Я не загадочный, я скромный, – ответил Адриан. – Не люблю рассказывать о своей жизни.

– Даже мне?

Адриан не ответил, попытался отхлебнуть из чашки и дернулся, обжегшись, напиток был слишком горячим.

– Ты мне не доверяешь?

Он почувствовал некоторое напряжение в голосе Милана, что-то похожее на упрек. Он знал, что обижает его, ничего о себе не рассказывая, но ничего не мог с собой поделать: опасался откровенничать с людьми, и все тут. Только Эдмон Куртуа знал его адрес в Париже.

– Ты с ума сошел или как? – ответил он.

– Значит, у тебя уже привычка такая… – протянул Милан.

– Да, как раз я и хотел сказать. Именно привычка.

– Грустно, что скажешь.

Нужно быстро загладить неприятный осадок, еще не хватало поссориться.

– Мы вместе живем, вроде неплохо получается, – сказал Адриан.

– Ну не до такой степени, чтобы рассказать мне о себе…

– Ну, не хочется вообще говорить об этом. Пусть это будет секрет.

– Она, что ли, замужем?

– Да, вот такие дела.

«Она замужем за кошмаром, – подумал Адриан. – И я хочу вытащить ее из этого всего. У Милана есть документы. Ему нечего бояться. Он живет в этой маленькой комнатке только потому, что у него нет средств на более дорогое жилье. Он не хочет жить в пригороде. “Хочется видеть в окне Эйфелеву башню, – говорил он, – я мечтал о ней ребенком, когда жил в Перми”. Пермь находится в четырехстах километрах к северу от Арамиля. Они практически земляки, парни с Урала».

– Понравилась ей песня Нила Янга?

Адриан улыбнулся, довольный тем, что Милан сменил тему разговора.

– Да.

– Хочешь, научу другую играть?

– Конечно, хочу.

– Сможешь тогда охмурить ее! Это ж надо! Замужняя женщина!

* * *

Он помотал головой из стороны в сторону, дескать, как такое понять? Столько свободных женщин ходят по улицам Парижа! А этому замужняя понадобилась.

Адриан закрыл глаза.

Он вспоминал вечер, который провел там. Так близко и одновременно так далеко. Сен-Шалан – это практически нигде. Дорога идет от вокзала в Сансе вдоль железнодорожных путей, потом поворачивает налево. Адриан прячет машину в кустах и, раздвигая высокие травы, входит в тоннель. Когда он выходит в углу фермы, ему надо быть осторожным. «Мало ли что, – шептала ему Стелла, – вдруг сосед пойдет за яйцами в курятник и заметит тебя». Он идет, подняв воротник, опустив голову, спрятав лицо. Как подпольщик. Месье Куртуа сказал, что скоро сделает ему документы. Но когда? Это он посоветовал ему ту работу на стройке. Он знает, как это делается. Он уже такое проделывал для иностранцев, которые в Сен-Шалане слишком заметны. А в Париже легче затеряться. Этим предприятием владеет один из его друзей. Он ремонтировал квартиры, офисы, дома, оплачивая черным налом. У него был кто-то в префектуре. Этот кто-то делал рабочим левые документы. Ну, конечно, не задаром. Всем это было выгодно. Рабочие сдавали внаем свою силу, а в результате могли официально поселиться во Франции. Иногда они исчезали, и никто никогда их больше не видел. Или находили себе другую работу. Все больше и больше времени теперь занимает процедура легализации для мигрантов. Нужно запастись терпением. Или записать ребенка в школу. Использовать его как разменную монету. Адриан отказался от такого плана. Он ждал. Терпеливо и осторожно. Скользил по стеночке. Ступал бесшумно. Не поднимал головы.

– Возьмемся за новую песню Дилана.

– Это было бы замечательно.

– А она, значит, говорит по-английски?

– Точно! Догадался, – улыбнулся Адриан.

– Не волнуйся, я все в конце концов узнаю. Я упорный парень. «I Shall Be Released»[2], как тебе?

Адриан подозрительно посмотрел на Милана.

– Зачем ты мне это сказал? – спросил он.

– Я ничего не сказал, это название песни, – ответил Милан.

– А…

– Ты на нервах, дружище!

– Я устал, и все.

– Называй это как хочешь…


Когда Адриан устает быть один, спать в одиночестве, трястись с другими рабочими в грузовичке, надрывать спину, отвечать на вопросы Милана, он хлопает дверью и идет гулять на Монмартр. Бегает с фуникулером наперегонки. Частенько Адриан побеждает, это поднимает его самооценку. Он не просто парень, который должен ходить по стеночке. Он быстрее фуникулера.

Потом он садится на скамью, окруженную зеленью, возле плакучей ивы или осины, закрывает глаза и дремлет на солнышке.


Он вспоминает тот вечер…

Это было вскоре после убийства Медка, он приехал на ферму и обнаружил Стеллу, свернувшуюся в клубок, ее сотрясали рыдания, подушка была мокрой от слез.

Он склонился над ней, погладил по плечу, прошептал:

– Ты объяснишь мне, что происходит?

– Не трогай меня.

– Стелла!

– Не трогай меня, сказала!

– Но скажи, в чем дело, черт подери! Ты никогда мне ничего не рассказываешь. Я тебе зачем вообще нужен, а? Просто тип, который приходит ночью и тебя трахает? Да? И с утра улетает на всех парах, чтобы его никто не увидел. Потому что наша история уже, в конце концов, так выглядит, заметь! Или ты мне объяснишь, в чем дело, или я свалю отсюда.

Она вжалась лицом в подушку и зарыдала пуще прежнего.

– Оставь меня в покое, мне не хочется ничего рассказывать, – всхлипнула она.

– Ну уж нет, ты должна мне рассказать. Поняла? А иначе пойми, нам нечего больше делать вместе.

Она обождала несколько секунд, потом отодвинула подушку, перевернулась и спросила:

– А тебе что нужно, Адриан? Ты хочешь поплакать, слушая про мое детство, про мать, которую избивали, и до кучи еще про мою собаку, которую прирезали?

– Я все это знаю. И еще много чего.

– Ничего ты не знаешь! Я тебе ничего не говорила!

– Я догадался, Стелла. Я видел, как кривятся твои губы, как скользит в сторону взгляд, я слышал, что ты говоришь вслух во сне, я слышу, как ты плачешь в голос… В какой-то момент тебе нужно поговорить со мной. А иначе что я такое? Племенной бык? Не самая шикарная роль.

Она шмыгнула носом и улыбнулась.

И прошептала: «Я знаю», – таким детским, таким беззащитным голосом, и протянула к нему руки, и они обнялись.

Через некоторое время, когда они лежали рядом бок о бок, она сказала просто:

– Это ведь был Медок, ты понимаешь, это был Медок… Они убили его, а я его любила. Я любила его.

Это была надгробная речь погибшему другу.


Сюзон сидела на кухне. Она утирала глаза краешком передника.

– Нянюшка! Что случилось? Что-то с Жоржем?

Сюзон помотала головой и произнесла сквозь слезы:



– С твоей матерью.

– Мама! Что с ней?

– Позвонила Амина. Он вновь пытался забрать ее силой.

– Кто он? Рэй?

– Я не знаю.

– И никого не было на страже?

Сюзон тряхнула головой, она не знала.

– Она сказала, что тебе нужно позвонить ей как можно скорее. Что Леони по-прежнему в больнице, но дело плохо, очень плохо. Она не могла тебе дозвониться, она звонила раз шесть, не меньше. Она была вообще вне себя.

– Я забыла включить телефон.

Сюзон свернула платок в пальцах, развернула, дернула за угол и нервно выпалила:

– А я вообще не знала, где тебя искать! Куда это ты все ездишь? А вдруг с тобой что-нибудь случится? Я не могу больше, не могу, это не жизнь!

Она подняла на Стеллу глаза и взмолилась:

– Надо что-то сделать со всем этим, деточка моя, для Леони все плохо кончится, а я этого не переживу. А если нам забрать ее к себе? Я бы хорошо о ней заботилась, ты знаешь.

– Не говори глупостей, нянюшка. Они тут же к нам явятся. И устроят бойню.

Стелла понизила голос, ее внезапно поразила новая мысль. Она тихо-тихо спросила:

– А Жорж… Ты уверена, что он согласится?

– Ну конечно же он согласится! Как ты могла в нем усомниться?

– Я бы не стала говорить с такой уверенностью, нянюшка. Он тоже боится. Может, он и не станет за нее драться.

Сюзон не ответила. Она опустила голову и высморкалась. Их разговоры так обычно и кончались.

– Том уже поел? – спросила Стелла, глядя в пустоту, чувствуя, как в ней поднимается шквал гнева.

– Да. И зубы почистил. Он тебя ждал, не хотел ложиться, прежде чем тебя увидит.

– Пусть поспит у вас, я сейчас поеду в больницу.

– Прежде всего позвони Амине.

Стелла кивнула. Обняла Сюзон, погладила, успокаивая, механически шепча ей всякие нежные, привычные словечки. Мысли ее были далеко, нужно составить план, как спрятать от них Леони. Но прежде всего нужно ее увидеть. Возможно, она вообще разодрана на части. Почему никого не было у двери? Эдмон Куртуа обещал, что ее все время будут охранять, что он будет за этим следить.

– Давай, езжай, деточка моя, ты ей сейчас нужнее, чем мне.

– Ты управишься со скотиной? Я понимаю, что это уже наглость, но все-таки… Я хотела сегодня это сделать. По-моему, у Мерлина уже не осталось воды, и Гризли я хотела сделать перевязку – его опять укусил Тото.

– Да все уже сделано. Том мне помогал. Он все помнит, просто удивительно.

– Взрослеет не по дням, а по часам, такое уж время. Ты уж с него глаз не спускай, ладно?

– Договорились.

– И ты запустишь в дом собак.

– Да.

– Он может прийти сюда, посмотреть, что к чему, – произнесла она вслух, но как бы сама с собой.

– Ты думаешь, это опять дело рук Рэя?

– А кого еще, нянюшка?

Она взяла ключи от микроавтобуса, шляпу и пальто. Схватила со стола кусок хлеба с сыром.

– Скажи Жоржу, что я опять взяла его машину.

– Позвони мне, если что-нибудь узнаешь. Я спать не смогу.

– Договорились.

Стелла уже закрывала за собой входную дверь, как Сюзон окликнула ее:

– Знаешь, деточка моя, Жорж уж совсем ни при чем во всей этой истории. И не надо себе воображать, что он…

Стелла растерянно посмотрела на нее. Почему Сюзон это сказала? Потому что хочет обелить своего брата, или это действительно правда? Правда лишь то, что она не сможет знать наверняка, на кого может рассчитывать, а на кого нет. И правда в том, что она подозревает весь мир. Правда в том, что от одиночества у нее уже нервы стали шалить. А Жорж иногда кажется ей простым и чистым, как холст.

Она подошла к Тому, который играл во дворе с собаками. Силач принес палку и вытянулся у его ног, показывая, что готов подчиняться и желает поиграть. Том почесал ему за ухом, молодец, Силач, хороший пес, хороший пес. Он повернул голову к Стелле, взял палку, шагнул к ней.

– Что-то случилось с Леони?

– Да.

– Что-то серьезное?

– Не знаю, нужно позвонить Амине.

– Опять это Рэй устроил?

Стелла посмотрела на него и пожала плечами. Она словно хотела сказать: а еще-то кто, но слова не шли у нее из горла.

– Ты поспишь у Сюзон с Жоржем сегодня, договорились? И, будь любезен, веди себя прилично.

– Я понял, – сказал он, стукая палкой по земле. – Я же не младенец.


Том поднялся в свою комнату, шаркая подошвами ботинок по ступенькам. Надо поговорить с Джимми. Джимми Ган всегда даст хороший совет. Именно беседуя с ним, он понял очень важную вещь: говорить «нет». Нужно говорить НЕТ людям и вещам, если не хочешь допускать их в свою жизнь. Перестать говорить «да» для того, чтобы сохранить мир и покой или чтобы понравиться взрослым. Он хотел, чтобы все это прекратилось, вся эта ложь, что произрастает вокруг. С самых юных лет вокруг него распространяется запах беды. Ему все время хочется с чем-нибудь воевать.

Как-то раз он заговорил об этом со Стеллой. В этот день он был очень горд собой, ему, как настоящему шеф-повару, удалось сварить ракушки именно до той степени, как надо. Они ужинали вдвоем, он положил вилку, проглотил несколько плотных комочков расплавленного сыра и выпалил:

– Нужно, чтобы ты мне рассказала.

– Что рассказала? – спросила Стелла, наливая себе стакан красного вина, чтобы запить весь этот сыр.

– Рассказала, что происходит. Потому что я знаю, но при этом не знаю, и это сводит меня с ума.

– Я тебя не понимаю, Том. Объясни. Ты как-то неясно выражаешься. Ты не слишком много натер грюйера в соус?

– Ну… я догадываюсь, что происходит какая-то неприятная штука, но не знаю какая, и это меня пугает. А вот если бы я знал, то подготовился бы.

– К чему бы ты подготовился?

– К беде. И когда она придет, мне не будет страшно.

Стелла провела ладонью по его волосам, повторяя, что он говорит как-то непонятно. Она положила ногу на ногу, потом вытянула ноги и уставилась на свои ботинки так, словно это было восьмое чудо света. Ему бы хотелось, чтобы она сменила наконец обувку, надо с ней об этом как-нибудь поговорить. Но не сейчас, сейчас не тот день.

Он ждал. Видимо, ей трудно говорить, раз она так тянет время. Потом она подняла голову и спросила его:

– Ты считаешь, что я тебе много лгу?

Он посмотрел ей прямо в глаза и сказал: «Да». Он мог сказать «нет», чтобы не обижать ее, чтобы сделать ей приятное, но это была бы ложь. И он опять оказался бы на том же месте, неуютном и непонятном месте, в болоте, где буксовал до сих пор. А вот сказав «да», он мог выбраться из болота и обозначить проблему: «Ты лжешь мне, я это чувствую и больше не могу это терпеть».

– Есть вещи, которые я не могу тебе сказать, – продолжала Стелла. – Ты еще слишком мал. Дети – это дети, а родители – взрослые. У каждого своя территория.

– Я прошу тебя не врать мне тогда, когда ты можешь этого не делать.

– И что тебе это даст?

И она обронила как бы между делом:

– Я не хочу, чтобы ты тоже страдал.

– Но так же еще хуже, Стелла. Я явственно чувствую: что-то не так, а почему, не знаю. И это постоянно грызет меня.

Она потянула за рукава свитера и завернулась в него, как в плед.

– В школе я вижу, что я не такой, как все. Почему мне нельзя говорить о папе? Почему он тайком приходит, чтобы повидаться с нами? Почему Рэй – мой дедушка, а я никогда с ним не вижусь? И еще такая вещь: почему все его боятся? Ты в первую очередь.

Она не сразу ответила. Должно быть, это было нелегкое решение.

– И чем тебе это поможет, если я скажу правду?

– Я пойму, что ты больше не считаешь меня младенцем. Для меня это важно.

Она улыбнулась сквозь слезы. Она не могла понять, откуда взялись эти слезы. Видимо, из старого слезохранилища, все эти невыплаканные слезы прошлого, которые она не успела пролить, или слезы любви, которую она несла в себе и которая переполняла ее.

– Я попробую, – вздохнула Стелла, – но я не обещаю, что так будет получаться все время.

Ему захотелось прижаться к ней, чтобы поблагодарить ее. Но он сдержался. Он хотел стать мужчиной. А мужчина не должен прижиматься к мамочке.

Тем не менее в тот вечер он победил. И все благодаря Джимми Гану. Это Джимми Ган научил его не говорить «да» направо и налево, чтобы сделать приятное. Маме, отцу, Жоржу, Сюзон.

И тогда, чтобы показать, что благодарен ей за искренность, он честно признался, что переборщил с тертым сыром в ракушках, что действительно эти толстые комки грюйера трудно прожевать.


Он зажег лампу у изголовья и лег между лампой и белой стеной. Этот маленький ночник Стелла купила в «Икее». Взяла сразу два. Один ему, один в его комнату у Жоржа и Сюзон, когда он приходит к ним спать, чтобы он чувствовал себя как дома. Стелла не забывает о таких вещах, его трогают такие маленькие знаки внимания с ее стороны. К тому же лампа и правда красивая, с круглым бирюзового цвета абажуром, на гибкой металлической подставке вроде шланга от душа. То есть ее можно вертеть во все стороны и направлять свет куда тебе угодно. С помощью этой лампочки он научился показывать китайский театр теней. Отец показал ему несколько фигур: собака, утка, верблюд, летучая мышь, улитка, птица. Он тренировался показывать их, и вот как-то вечером, встав, чтобы поднять карандаш, он прошел сквозь луч света и познакомился с Джимми.

Такой же мальчик, как он, только гораздо больше, он отражался на белой стене, как тень из китайского театра. С теми же непокорными вихрами на макушке и маленьким вздернутым носом.

– Эге-гей, – сказал он, – тебя как зовут?

Джимми назвал свое имя. Или, скорее, это Том подобрал ему имя. И поскольку мальчик на белой стене выглядел дерзким и непокорным, он объявил: «Ган[3]. Джимми Ган, который стреляет быстрее своей тени».

И они начали разговаривать.

Том, конечно, знал, что это он разговаривает сам с собой, но в какой-то момент об этом забыл, и Джимми Ган начал существовать на самом деле. После разговора с Джимми ему становилось легче. Он нашел друга. Лучшего друга. Он мог рассказать ему про отца, про его проходы взад-вперед через тоннель, про Медка, про карабин Жоржа, про Леони и про этого негодяя Рэя. Он рассказал Джимми, как лазил к нему в дом, чтобы найти Половинку Черешенки под раковиной в кухне, и даже о том, как он осмелился проскользнуть в квартиру и заглянуть в комнату к старухе. Он увидел Фернанду, она храпела, голова ее покоилась на подушках, а культя аккуратно лежала сверху одеяла.

– Не очень-то красиво выглядит эта культя, – объяснил он Джимми, – она закутана в белые пеленки, как младенец, а на конце на повязке желтые и красные пятна, отвратительное зрелище. Возможно, ей придется отрезать вторую ногу, а затем и руки, и останется один обрубок! А еще там так воняло, видимо, она сходила под себя, мне пришлось заткнуть нос! Думаю, был бы у меня с собой карабин Жоржа, пах-пах… и я убил бы ее, потому что она и есть самая злая. Она и ее сыночек Рэй. Два сапога пара. Вот убью ее, приобрету опыт и потом уничтожу Рэя.

– Но ведь этот Рэй – твой дедушка! – сказал Джимми.

– Может быть, но в первую очередь он мерзавец. Я не знаю, что он сделал моей матери, но у нее бледнеют губы, когда она говорит о нем.

Он не мялся, не жевал звуки, когда разговаривал с Джимми. Джимми все понимал. Но на этот раз Джимми сказал, что это вовсе глупо так, что, когда задумываешь такое, нужно как следует подготовиться. Потому что представь, что будет, если старуха проснется! Она заорет, прибегут соседи и тебя схватят. Надо тщательно все обдумать, прежде чем осуществить такую затею.

– Да, ты прав, – вынужден был признать Том.

Сегодня он расскажет Джимми Гану, что произошла новая трагедия. Что он больше не может видеть, как Сюзон плачет. А Стелла хоть и не плачет, но что-то вроде этого. Делается бледная, и у нее краснеют глаза. Но Сюзон, в ее-то возрасте! Она все время дрожит как осиновый лист, задыхается. Однажды на нее вот так нападет этот приступ, она сядет на стул и мгновенно умрет, потому что ей не будет хватать воздуха.

– Мы найдем средство, – ответил ему Джимми. – Нанесем удар и раздавим ядовитую гадину.

Иногда Джимми говорит как герой американского сериала про крутых парней.


Стелла в каком-то полузабытьи вела машину сквозь наступающую темноту. Она следила глазами за извивами дороги, полями и фермами, словно пыталась найти поддержку в знакомом пейзаже, как будто у нее из друзей остались только деревья и луга. Губы ее шептали: «Негодяй, негодяй, негодяй!» Она открыла окно и вдохнула запахи леса: прелой листвы и мокрой глины, крокусов и фиалок, почек и хвои. Аромат ночи, звуки ночи, все дышало чистотой и невинностью. Она слышала тихий скрип стволов, которые качались от ветра, крики птиц, воркованье диких голубей, она с наслаждением набрала в грудь воздуха и глубоко вздохнула. «Леони, мама, бедное измученное создание, когда же это кончится?» И отчаяние внезапно охватило ее, словно разом иссякли все силы, ей захотелось остановить машину и поспать, положив голову на руль. Постоянно повторяется одна и та же история, мать, которую избивают, насилуют, мучают, мать, которая не может даже защитить себя, потому что законы составляют мужчины и используют их в свою пользу, так, как им заблагорассудится. Еще в школе ее поразила одна фраза. «У женщин есть все основания восставать против законов, которые мы составляли без их участия». Мужчина, написавший это, звался Монтень. Да, не то чтобы услышанное в одно ухо ей влетело, из другого вылетело.

На нее нахлынули невыносимые воспоминания, она вспоминала ночи своего детства: кровь на волосах матери, стук ее головы об пол, оскорбления, крики, мамины мольбы о прощении, уверения, что она больше не будет. Невыносимо. Она задохнулась слезами, остановилась. Она изо всех сил старалась удержать слезы, закрывала глаза руками, но слезы скользили сквозь пальцы, стекали по щекам.

Когда у нее не осталось больше слез, когда она до конца прочувствовала всю свою боль, вернулась ярость, она выпрямилась, вытерла нос, скинула шляпу, помассировала голову руками, проглотила бутерброд с сыром и набрала номер Амины.

Летучая мышь пролетела наискосок по ночному серо-синему небу, и она вспомнила шутку Тома: «Какие мыши самые легкие?» Она ответила: «Ну откуда мне знать, Том, сам ведь понимаешь, что я никогда не догадаюсь!» «Летучие мыши». Он был доволен, потому что она в ответ рассмеялась.


– Амина, это я. Ты где? – спросила она, услышав голос Амины, которая говорила так тихо, что она едва слышала.

– Я в палате твоей матери. Не хотела ее оставлять одну. Я ждала, что ты позвонишь.

– Я уже еду к вам.

– Она спит. Я дала ей снотворное.

– Она в каком состоянии?

– Она спит, – тихо повторила Амина.


Амина ждала ее у дверей палаты № 144. Она знаком показала, чтобы Стелла быстрей шла к ней, и при этом подозрительно озиралась по сторонам. Потом закрыла дверь комнаты и приперла ее стулом.

– Думаешь, это их остановит? – спросила Стелла.

– Не знаю, но мне так спокойнее. Как же я перепугалась, в жизни так не боялась, честное слово! Говори тише. Я не должна сейчас здесь находиться, сегодня не мое дежурство.

– А эти что, не пришли – Бубу, Хусин или Морис? Чья сегодня была очередь? Я ведь предупредила Куртуа, что сегодня не могу прийти.

– Нет. Я никого не видела. Я ждала их, чтобы уйти домой.

– И они не позвонили?

– Говорю же тебе, нет. Никто не объявился.

– Это очень странно…

Было десять тридцать вечера. Обычно они приходят часам к восьми, когда сдадут вечернюю ведомость. Появляются улыбающиеся, радуясь тому, что могут помочь. Обычно Бубу и Хусин приносят карты и пиво, достают из-под телевизора маленький столик и играют в кункен. Поглядывают на Леони, улыбаются, говорят: «Вы можете спать спокойно, мы тут». Она тоже улыбается и благодарит их. Перед Морисом она робеет. Он уже немолод, читает книги про Наполеона и изучает стратегию главных сражений, движение армий, направление ударов. Переигрывает Эйлау и Ватерлоо. Ему нравится солдатская жизнь, военная форма, парад 14 июля. Он смотрит его по телевизору. А один раз ездил в Париж и смотрел его «въяве». Он приехал заранее, прошелся по площади Этуаль и посмотрел на приготовления, поспал в машине и утром встал в первом ряду, чтобы ничего не пропустить. Вернулся он расстроенный. «По телевизору это лучше выглядит», – сказал он. И добавил: «К тому же я не люблю толпу. В Париже слишком много народу. И там так воняет, просто дышать нечем».

Стелла склонилась над матерью. Та мирно спала. Из полуоткрытых губ раздавалось едва слышное похрапывание.

– Вроде бы с ней все нормально…

– Это кажется, потому что темно. Посмотри поближе.

Стелла склонилась ниже и заметила повязку на левом глазу Леони. Она негромко вскрикнула от неожиданности, Амина знаком велела ей замолчать.

Они облокотились на подоконник и заговорили совсем тихо:

– Было часов семь вечера, я как раз была в туалете, и тут кто-то вошел, я уверена, что это был Тюрке, я узнала его голос. Не знаю уж почему, но ключ от туалета торчал снаружи. Или кто-то его переставил, чтобы Тюрке мог меня запереть.

– Это означает, что у них здесь есть сообщник…

– Если бы только один, это еще не самый худший вариант, – вздохнула Амина. – Во всяком случае, он повернул ключ и запер меня. «Теперь эта медсестра не будет меня доставать!» – громко сказал он специально, чтобы я его услышала. Я стала изо всех сил колотить в дверь, но это не помешало ему подойти к твоей матери. Я услышала, как он говорит: «Вставай, ты сейчас пойдешь домой!» Она взмолилась: «Не трогай меня!» Он ухмыльнулся: «Зря ты думаешь, что без этого обойдется, сучка! Вставай сейчас же, или я изобью тебя!» Видимо, она показала ему на гипс, и он сказал: «А вот это мы мигом снимем!» Я услышала удары, стоны, прокричала: «На помощь!», выкрикнула номер палаты так, что голос сорвала! В итоге в коридоре раздался шум, и он убежал. Пришел медбрат Серж, открыл меня и сказал, что видел, как тот улепетывает, но не уверен, что это точно Тюрке, – вот тоже тот еще смельчак! Я выскочила из туалета и обнаружила Леони на полу. Жуткое было зрелище.

– И что с ней в итоге?

– Три перелома – четвертое, пятое и шестое ребра справа. Она, видимо, повернулась влево и пыталась защититься, а он ее выдернул из кровати. Вся в синяках, на теле, на лице, на правой руке. Мы с Сержем ее приподняли, он проверил, что ничего больше не сломано, кроме этих ребер, пока я приходила в себя. Он дал ей успокоительное и обезболивающее и ушел. Нужно завтра переговорить обо всем с Дюре.

– Бедная моя мама, – вздохнула Стелла, взяв руку матери. – Никак они тебя не оставят в покое!

Стелла подула на лицо Леони, робко коснулась пальцем щеки.

– Она спит. Так мирно спит, – удивленно сказала она.

– Когда я поднимала ее с пола, она извинялась! Ты можешь себе это представить? Просила прощение за мучения, которые она мне доставляет. Это буквально ее слова. Она такая славная, Стелла, такая славная! Как можно так с ней поступать?

– Знаю, Амина.

– У нее теперь не меньше месяца будут ребра болеть. Она с трудом сможет двигаться, с трудом сможет дышать, ей надо будет делать все с осторожностью. Нельзя будет кашлять, смеяться, делать резкие движения, нужно ждать, пока все это срастется.

– Я останусь здесь. Сюзон позаботится о Томе, а Жорж отвезет его в школу завтра утром. Я позвоню им.

Она протянула руку к сумке, чтобы взять телефон, и тут он позвонил. Она прочла «Номер неизвестен» и не стала отвечать.

– Это могли быть Хусин или Бубу, – предположила Амина.

– Или какой-нибудь очередной чокнутый, который будет угрожать мне: «Проклятая сучка, оттрахаю тебя за милую душу». Им кажется, что они со мной запросто справятся. Пугают меня муками ада. Как же я их ненавижу, Амина! Не могу больше это выносить, это сжирает всю мою жизнь.

Она посмотрела на тело, вытянувшееся на кровати, погладила мать по руке и вновь уставилась в пустоту.

– Иногда я задаю себе вопрос: остались ли у меня еще силы на любовь?

Она запнулась, подыскивая подходящие слова.

– У меня бывают моменты счастья. Но оно никогда не длится. Чаще всего приходит ненависть и занимает собой все место.

Телефон замолчал. Стелла пожала плечами.

– Ты видишь… Они даже не оставляют сообщения. Думают, что одним звонком могут вселить в меня ужас.

Она показала телефону средний палец.

– А ты уверена, что это не Бубу или Хусин? – стояла на своем Амина. – Они ведь обычно никогда не опаздывают.

– Их номера определились бы. Это те, другие, говорю тебе. Ты что, не поняла? Тебе картинку нарисовать?

Голос ее сделался резким, злым. Простодушие Амины нервировало ее.

Амина положила руку на плечо Стеллы, пытаясь ее успокоить. Стелла сбросила руку вся во власти своей навязчивой идеи.

– Это Тюрке, ты ведь сама сказала. А раз Тюрке, значит, Рэй. Но на этот раз я их проучу.

– А что ты собираешься делать?

– Не бери в голову. Они заплатят за все, одним словом. Ты ничего не знаешь, и я тебе ничего не говорила. А если тебя будут спрашивать, не отвечай, поняла?

– Стелла, ты прекрасно знаешь, что я на твоей стороне.

Стелла перевела глаза на взволнованное, напряженное лицо Амины, прочитала на нем нежность, ласку и пожалела, что так вспылила.

– Прости меня. Я просто вся на нервах. Устала делать вид, что я вовсе не я, что я сильная женщина-воительница, каждую секунду готовая к битве, но если я перестану ее изображать, кем я тогда буду? А?

Амина не отвечала. Стелла права. Ей попросту не дали выбора вести себя по-другому.

– Сегодня я останусь на ночь у твоей матери. Если она проснется и ей нужна будет помощь, я буду рядом. Иди домой, ложись спать. Завтра обо всем поговорим.

Стелла пробормотала: «Спасибо, какое счастье, что ты здесь».

– Я злюсь на себя, что позволила себя запереть. Никогда больше не пойду писать в палате у больного. Это, кстати, строжайше запрещено правилами больницы!

Стелла улыбнулась.

– Ты замечательная девчонка, – прошептала она.

– Ты тоже. И причем уже подольше, чем я. У меня было безоблачное детство. Папа с мамой холили меня и лелеяли, а ты уже тогда боролась за выживание.

– У меня не было выбора.

– Ну ты и в школе хорошо держалась!

– Потому что я любила многих преподавателей. Они были добры ко мне.

– Это правда. Они все тебе прощали. Помнишь, когда у тебя было плохое настроение, ты пинала ногами кого ни попадя?

Они засмеялись, словно воспоминания о прошлом врачевали раны настоящего.

– А моим любимцем был Толедо, наш учитель испанского, – сказала Амина. – Я его просто обожала!

Стелла сморщила нос и вспомнила:

– Когда у нас были занятия после обеда, он возвращался из столовой и его свитер был весь в пятнах. Мы пытались угадать, что он ел.

– А он застегивал пиджак, чтобы никто ничего не заметил.

– А что он говорил, когда кто-то отвечал на «отлично»?

– Он орал на весь класс, показывая большой палец: «Fantástico! Así se hace, muchacha!»[4] И все кричали: «Muchacha, muchacha!» – и стучали по партам, шум стоял невообразимый!

– У него все были muchachas fantásticas!

– Но у него тем не менее были любимчики! Ты забыла? – сказала Амина. – Ты, я, Жюли и Мари Дельмонт. Мы были лучше всех в классе по испанскому!

– И так и не растерялись после школы в конце концов, – растроганно сказала Стелла. – Мы с Жюли вместе работаем, ты тут в больнице, а Мари – в газете. И мы с ней видимся в мастерской по рукоделию, когда у нее есть свободное время от работы в редакции. Потому что она часто работает даже по ночам. Она не изменилась, такая же милая. Не загордилась ничуть.

– Мне на тридцатилетие она подарила фальшивую передовицу газеты с заголовком: «Амина: una muchacha fantástica». Ух, как я была горда!

– И что, она может такое сделать?

– Ну конечно, она мне даже показывала, это очень просто и потом зато какой эффект! А папе как понравилось! Я дала ему эту статью, и он повесил ее в гостиной! Еще когда я была совсем маленькой, папа считал, что месье Толедо прав, что женщины – отличные типы. Он решил учить испанский под его влиянием. Купил самоучитель и диски и слушал ламбаду!

– Но ведь ламбада – бразильский танец?

– Я знаю. Но такой уж он у меня, мой папа! Он против любых границ.

Стелле захотелось сказать ей: «Знаешь, а у меня появился новый отец, и мне кажется, я буду любить его, хотя он уже умер. Я уверена, что он был хороший человек. Я – дочь хорошего человека».

Но она промолчала.

Ей трудно было управиться со всеми мыслями, на нее напала ужасная сентиментальность. Она обняла Амину, зарылась лицом в ее темные кудряшки, чтобы сдержать слезы, подступающие к глазам.

– Ты не одинока, Стелла. Я тебя не брошу. Я ничего не боюсь, вот так.

Стелла прошептала: «Claro que sí, muchacha»[5].

Они услышали топот ног по коридору, встали возле кровати, взялись за руки, готовые защитить Леони от кого угодно.

Ручка повернулась, но дверь, припертая спинкой стула, не открылась.

Они с удивлением переглянулись.

– Смотри-ка, сработало, – прошептала Амина.

За дверью раздался голос:

– Это мы. Можно войти?

– Кто это мы? – спросила Стелла.

– Хусин и Бубу. Мы опоздали. Там такое дело приключилось!

Амина вопросительно взглянула на Стеллу, потом отодвинула стул и открыла. Она знаком попросила вошедших мужчин говорить потише.

– Ну что стряслось? – свистящим шепотом возмутилась Стелла. – Из-за вас тут такое вышло!

Она замолкла, разглядев в полумраке палаты лицо Бубу. Он наклонил голову, пытаясь скрыть глубокий порез на левой щеке. Верхняя губа была разбита, во рту тоже была кровь, судя по всему. Хусин выглядел не лучше. Он страшно шепелявил, когда говорил, и кривился, держась за левое предплечье.

– Что с вами случилось?

– Мы уже садились в машину, чтобы ехать сюда, – начал Бубу, – когда Лансенни и Жерсон приехали и сказали нам: «Парни, оставайтесь на месте, нам нужно вам кое-что сказать». Мы ответили, что сейчас не время, что пусть приходят завтра, а они сказали, что именно сейчас как раз самое время! Что лучшего времени и не придумаешь! И стали гоготать.

– Вид у них был злобный и мерзкий, – добавил Хусин. Произнес он это как «жлобный и мержкий».

– Ну и вот, – продолжал Бубу, – они начали нам морочить голову историей про старые бороны да веялки, за которыми нужно съездить к Лармуайе, и что у нас получится выгодное дельце. Если мы с ними договоримся сами, минуя Жюли. Что Жюли об этом знать вовсе не обязательно, что всю выручку поделим пополам, что Рэя уже достало, что Жюли наложила лапу на весь металлолом в округе, что тут пахнет хорошими бабками, а мы будем полными дураками, если упустим свою часть…

– А мы шкажали, – подхватил Хусин, – что у наш нет времени их шлушать и что в любом шлучае их мудацкие махинации наш не интерешуют.

– Мы посматривали на часы, потому что не хотели опоздать, – продолжал Бубу, – и тут они нас спросили, что мы такого важного делаем, нас что, кто-нибудь ждет, телка, что ли, или, может быть, две, и почему бы с ними не поделиться, и тэдэ и тэпэ, а пока мы уши развешивали, они тут и начали…

– Шперва они выхватили ключи от машины у меня иж руки, – продолжил Хусин.

– И они бросили их в кучу металлических опилок, а дробилка-то весь день вчера работала, так что гора была ух какая.

– Ну мы и ражожлились и брошилишь на них. Но шилы были неравные. У них были каштеты, они нас поколотили. Кровищи было, и я жуб потерял к тому же…

– В конце концов мы удрали и закрылись в ангаре. Они ушли, обзывая нас последними словами!

– Говноедами, мудаками, шукиными детьми! Ну у них и лекшикончик! Ну в конце концов мы вышли из ангара и пошли ишкать ключи в куче опилок. Ох, это было почище каторжных работ! Мы ражгребали эти опилки руками, ражгребали ногами, мы их только что не ели, в глажах у нас были опилки и в нождрях, мы едва-едва их нашли!

– И поэтому мы опоздали. Не сердись на нас за это, Стелла, – сказал Бубу.

– Я не сержусь.

– Нет. У тебя на лице написано, сердишься.

– Это не на вас.

– А на кого злишься? На них? Да они мудаки. Видят не дальше своего носа.

– Достало меня все. Хочется все остановить, лечь и не проснуться.

– Это на тебя не похоже.

– Я знаю. Мне не нравится человек, в которого я превращаюсь.

Она вздохнула. Пожала плечами. Взгляд ее упал на Леони.

– Вот мы тут совсем рядом с ней разговариваем, а она не просыпается. Это как-то странно, нет?

– Она измучена, – сказала Амина. – И ты тоже. Иди домой. А мы с парнями тут побудем.

Стелла посмотрела на них. Они участливо склонились к ней, словно желая пощупать ее пульс.

– Я и правда так плохо выгляжу? – спросила она.

– Амина права, – сказал Бубу. – Иди спать. Это больше не повторится, обещаю тебе. Будем бдеть.

Стелла улыбнулась. Бубу обожает книжные слова. «Бдеть» они будут.

– Спасибо. Пойду тогда немного посплю.

– Это не представляется мне излишним, – заключил Бубу, попытавшись улыбнуться ей, но тут же скривился от боли.


Жозефина оглядывала комнату, служившую библиотекой «Миконос Гранд-отеля». Хорошая комната, высокий потолок, полуприкрытые жалюзи, побеленные стены, длинные дубовые полки, на которых стояли оставленные клиентами книги. «Люди все-таки еще читают!» – сказала она себе, вспоминая разговор с издателем буквально сегодня утром. Он разбудил ее на заре. Ему хотелось, чтобы она вновь начала писать, чего она, собственного говоря, ждет? Последняя книга вышла два года назад. Она ответила: «Когда человек счастлив, он не пишет». Он сказал: «Ага, тогда я поговорю с Филиппом, пусть заставит тебя немного пострадать!» – «Нет уж, спасибо, – прошептала она, вспоминая свое недавнее отчаяние, – это слишком болезненно».

Она подняла голову, выискивая книгу для Филиппа. На ней был белый приталенный корсаж, красные брючки по колено и сандалии-абаркасы от Кастель, которые Филипп привез ей из Лондона. Он утверждал, что на Ноттинг-хилл это последний писк моды.

Он видел их на витрине, потом заметил на прохожих, представил их на ножке Жозефины, зашел в магазин. Оглядел их со всех сторон – в фас, сзади, в профиль, выбрал модель, где перед представлял собой полосатую черно-белую ленту, а сзади ногу охватывал тоненький розовый ремешок. Словно для нее созданы! И все это он сделал ради нее.

А потом он встал перед ней на колени. Надел на нее сандалии, застегнул ремешки, погладил ее ноги.

Она зажмурилась от счастья.

«Сложно даже представить, что совсем недавно я погибала с тоски в отеле Лиона в компании Дю Геклена».

Она похудела на шесть кило, изменила прическу: укоротила волосы и сделала челку, стала выглядеть как юная девушка. Ей нравился свой новый облик, свое новое стройное тело, нравилось спрашивать: «Неужели эта девушка – это я», когда ловила ненароком свое отражение в зеркале. Она посылала себе утром в ванной воздушные поцелуи. Ей так обидно и больно было, когда она считала, что теряет Филиппа, что телеса с горя улетучились. Она выглядела тонкой и стройной, ей это очень шло.

Жозефине нравились эти библиотеки в гостиницах, где постояльцы оставляли прочитанные книги. Она воображала, что люди делают это специально, передавая по цепочке то, что им понравилось, но Филипп уверил ее, что это всего лишь затем, чтобы не занимать место в чемодане.


День был жаркий и ветреный. Середина мая. Синее небо прочерчено тонкими перистыми облаками и линиями электропередач. Такое впечатление, что на Миконосе выращивают провода на бетонных столбах. Они пышными букетами цветут везде – на дорогах, в деревнях, на перекрестках, даже на пляжах.

Они целыми днями сидели на море. Зонтики хлопали на ветру, их едва не уносило в небо, но Жозефину и Филиппа это не волновало. Они читали, плавали, порой целовались. Она изо всех сил думала: вот оно какое, счастье, и вновь погружалась в чтение книги «Воспоминания профессионального злодея» Джорджа Сандерса.

Она кашлянула и прочла вслух:

– «Моя злобность была нового толка. Я был омерзителен, но ни в коем случае не груб. Такой аристократичный мерзавец. Если по сценарию от меня требовалось убить или, скажем, искалечить кого-то, я делал это максимально изящно, я бы даже сказал, сообразно правилам хорошего тона. Я был тем типом негодяя, который терпеть не может пачкать одежду кровью не потому, что это потом может меня выдать, а просто мне нравилось быть в чистой одежде».

– Вот этот человек мне нравится, – заметил Филипп. – Мне хотелось бы с ним подружиться.

– Слишком поздно, он уже умер!


Было так, он позвонил ей из Японии и сказал: «Ты получишь три конверта с номерами, ты имеешь право открыть только один из них, а остальные отдашь мне запечатанными, а потом безоговорочно следуй написанным в письме инструкциям, не задавая никаких вопросов».

Она выбрала письмо номер два, ей больше нравились четные числа, и прочла: «Встреча в Орли, 13-й терминал. Взять купальники, крем от солнца, ласты и словари».


На этот раз она ушла из библиотеки с книгой «Дьявольские повести» Барбе д’Оревильи. Густо накрашенная девушка в дверях расхохоталась ей прямо в лицо. Ее пронзительный смех разорвал умиротворенную тишину библиотеки.

Они должны были встретиться в баре и потом поехать ужинать в город. Она уселась на террасе и стала любоваться заходом солнца. Филипп сейчас разговаривал по телефону в их номере. Подчинившись внезапному порыву, она набрала номер с бумажки, которую нашла на ветровом стекле, послушала гудки, услышала ответ оператора: «Оставьте сообщение». Не стала оставлять. Вспомнила высокий тонкий силуэт незнакомца в дверях аудитории. Кто этот человек? Может ли такое быть, чтобы он действительно знал ее отца? Сколько ему тогда лет? Папе сейчас было бы семьдесят восемь.

– Ты видишь, он не отвечает, – прошептал ей на ухо Филипп.

– Ох! – она так и подскочила. – Ты тут?

– А почему ты не оставила сообщения?

– Не знаю, что говорить.

– Мне хочется тебя поцеловать.

– Ну давай, поцелуй!

– Нет. Меня не так-то просто добиться.

Она улыбнулась ему и вновь поглядела на бумажку с телефоном, которую положила в кошелек. «Мы могли бы увидеться сегодня вечером? Нужно поговорить с вами о Люсьене Плиссонье. Она не стала просить капитана Гарибальди узнать о владельце красного «Кангу». Это ее личные взаимоотношения с прошлым. Она ни с кем не хотела это обсуждать. Об этом знал один Филипп.

– Странно это как-то все же! Человек хочет поговорить о моем отце спустя столько времени!

– А ты помнишь своего отца?

– Я помню, что он меня очень любил. Он заботился обо мне, когда был рядом, мне не было страшно. Я помню его теорию про маленькую звезду в небе, которая нас соединяет, помню песенку, которую он пел Ирис и мне. Он брал нас на колени, подбрасывал и напевал: «Почтальон из Санта-Круза».

– А про что эта песня?

– Анриетта ее ненавидела. Она считала ее вульгарной.

Филипп расслабил объятие, Жозефина вдохнула и начала:

Почтальон из Санта-Круза,

На коне его шатает,

Он уже, как та медуза,

На палящем солнце тает.

Она глубоко вдохнула и пропела пронзительным голосом:

Ohé, las muchachas,

Я газетки вам принес.

Ohé, las muchachas,

Кому письма, вот вопрос.

Мучачас были мы с Ирис, мы хохотали, подлетая в воздух. Он пел эту песню до тех пор, пока мы уже больше не могли и просили его остановиться.

– Да, Анриетте явно такое не могло понравиться!

– Они плохо ладили. Постоянно ссорились. Анриетта орала на него, папа не обращал на нее внимания. Он часто уезжал в командировки, она привыкла жить без него. Она называла его: это человек, чье отсутствие так восхитительно, и мечтательно потягивалась. Папа любил читать, она говорила, что это пустая трата времени. Папа обожал Рильке, она говорила, что Рильке – слабак. Папа читал нам Рильке большими кусками. Ты помнишь историю из писем молодому поэту про дракона, который в последний момент превращается в принцессу?

– Нет.

– Очень красивая история. Он переписал ее на листочки, и у меня в школьной сумке тоже долго лежал такой листочек, написанный его собственной рукой. Беленький листочек, подписанный Люсьеном Рильке. В один прекрасный день я положила его в папку и больше не перечитывала.

– Он занимался строительством, да?

– Он работал директором проектов, инспектировал процесс, осматривал стройки. Он постоянно ездил в командировки. Два последних месяца своей жизни он провел в Сансе на стройке. Это, видимо, был счастливый период его жизни, поскольку он постоянно насвистывал что-то, когда возвращался на выходные. Он помолодел, постоянно приговаривал: «Ах, эта жизнь, эта жизнь, эта жизнь» – и широко улыбался. Но в тот вечер, 13 июля, когда он пришел домой, что-то у него явно пошло не так. Вид у него был озабоченный.

Жозефина откашлялась и продолжала:

– Анриетта сказала: «Не поздно ли ты возвращаешься домой?» – и постучала по циферблату своих часов, а папа сказал: «У меня была встреча, которая слишком затянулась». – «Ну и с кем же?» – осведомилась она, а он ответил: «Ты не знаешь этого человека, но можешь быть спокойна, это был мужчина». Она на это заметила: «Будто бы мне нужно успокаиваться!»

– Тем не менее похоже, что он был на свидании!

– Да ну брось! Чтобы у папы была любовница! Это невозможно.

– А ему это пошло бы тем не менее на пользу. Редкие моменты счастья вдали от кошмарной Анриетты.

Жозефина улыбнулась.

– В этот вечер он выглядел совершенно разбитым. Плюхнулся в кресло и расслабил узел галстука. Я уселась к нему на коленки, хотела приласкаться, а он мне сказал: «Что-то я весь мокрый… Жарко сейчас, правда?» Мне показалось, у него странный взгляд, какой-то стеклянный, что ли, и я спросила: «Папочка, с тобой все в порядке?» Он улыбнулся и выдохнул: «Со мной всегда все в порядке, когда ты рядом». Он погладил меня по щеке, лицо исказила гримаса страдания, словно ему было больно, и тут начали взрываться петарды. Я пошла, чтобы налить ему стакан воды, и тут… Тут он умер. Он был так важен для меня, ну ты знаешь. Он всегда восхищался тем, что я делаю. И он всегда был на моей стороне.

– А у тебя есть его фотографии?

– Не так много, мама очень мало сохранила. Когда она вышла замуж за Марселя, она все выкинула. В квартире не осталось ни одной папиной фотографии.

– И она никогда с вами не разговаривала о нем?

– Ну как же, она говорила, что у него нет честолюбия, что им ни в коем случае не следовало жениться.

– Тогда зачем она вышла за него замуж?

– Она его не раскусила сразу. Он был хорошо воспитан, у него был лимонно-желтый автомобиль «Панар», прекрасные синие глаза, густые темные волосы, хорошо сшитый костюм, он был галантен, внимателен и любезен…

– Этого достаточно, чтобы пожениться?

– Этого достаточно, чтобы напридумывать свою картинку. Она представила себя женой директора фирмы, мысленно трансформировала лимонный «Панар» в черный «Кадиллак», вообразила кабинет, секретаршу, чековые книжки… Ей нужен был прекрасный принц, циничный, богатый и могущественный. Она любила мужчин, которые заканчивают фразу: «И поживее!» От этого она млела и трепетала.

– Должно быть, она быстро в нем разочаровалась…

– Она нам всегда говорила, что вернулась из свадебного путешествия с совершенно истрепанными нервами. У него были все возможные недостатки: слишком добрый, слишком мягкий, слишком скромный и к тому же подавал милостыню нищим. От этого она просто бесилась! Он любил свой дом, дочерей, играть со мной в «лего», слушать, как Ирис читает стихи, решать кроссворды в «Франс Суар», ходить по воскресеньям в кино всей семьей. Все, что его делало счастливым, вызывало у Анриетты ярость. Ты заметил, я даже лучше запомнила недоброжелательную реакцию Анриетты, чем сами папины действия и поступки.

Она доверчиво прильнула к Филиппу, вздохнула.

– У меня осталось еще одно воспоминание о папе. Плюшевый медведь, которого он подарил мне незадолго до смерти. Он окрестил его Его Величество Чесночок. И рассказал мне, что у него есть брат-близнец, которого зовут Половинка Черешенки. Он красного цвета и живет у одной милой дамы в маленьком городке под Сансом. Я, начитанная девочка, ответила: «Разлучил близнецов, как в драме эпохи РенесСАНСА». Он засмеялся, я сумела пошутить, прямо как он! Он добавил еще, что Половинка Черешенки и Его Величество Чесночок и есть персонажи пьесы, только современной, одной из его любимых. Я никогда не видела ее. Я была еще маленькая, а Анриетта не любила театр.

– А что стало с медвежонком?

– Он царил на моей кровати, пока я не вышла замуж. А потом я отнесла его в подвал. Мне было очень жалко с ним расставаться.

Она засмеялась, нервно теребя пальцы, чтобы не заплакать.

– Потому-то я и боюсь звонить. Нахлынет столько воспоминаний…

Филипп поцеловал ее и спросил:

– А почему ты раньше никогда не рассказывала об этом человеке, который тебя преследует?

– Не знаю.

– А у тебя есть еще какие-то секреты?

Она опять улыбнулась, покачав головой:

– Уж не больше, чем у тебя!

– У меня нет от тебя секретов!

– Да ладно.

– Вот как… Ну ты расскажешь какие?

И потом, вернувшись к своему вопросу, добавил:

– Ты боялась, что я буду волноваться?

– Ты был в Японии… Мне не хотелось тебе докучать. Хотелось, чтобы ты насладился поездкой, общением с Такео.

Филипп сразу помрачнел. Он взглянул на часы, провел рукой по волосам и напомнил, что столик в ресторане уже заказан, а такси вот-вот прибудет, не будем заставлять его ждать, пойдем уже?


Они поужинали в таверне. Хозяин заведения, Яннис, мрачный занятой мужчина, в конце рабочего дня выискал время выпить с ними стаканчик. Он пил свой кофе стоя, постукивая пальцами по столу, словно куда-то торопился. У него было два ресторана на острове, второй держала жена. Когда он заговорил о ситуации в стране, то отметил: «Я страстно люблю Грецию и терпеть не могу греков. Они жулики, лгуны, коррумпированные личности. И всегда так было». Он выглядел таким несчастным, что Жозефине захотелось вдруг обещать ему, что все скоро уладится.


В такси, которое отвозило их назад, в гостиницу, она взяла Филиппа за руку и прошептала:

– Ты очень любил его, да?

– Я не ожидал ничего подобного. Злюсь на себя за это.

– Ты ни о чем не догадывался?

– Нет. Мне нравились наши ужины, наши вечера, которые мы проводили вместе, наши беседы и споры, наше доверие и откровенность, нравилось работать вместе с ним. И потом, когда все кончилось так резко и беспощадно… Я ошеломлен. Я чувствую себя ответственным за все случившееся.

– Ты не ответствен за все… – по слогам проговорила Жозефина.

– Не знаю. Я должен был предвидеть. Дружба, как и любовь, требует внимания к другому. А я не проявил внимания, не заметил.

Она положила голову ему на плечо и посмотрела на небо. Огни города пролетали мимо, ночь темнела на глазах, и месяц улыбался им своей тонкой улыбкой. Ночной туман полупрозрачными полосами двигался по дороге, лишь вдали сияли какие-то огни, и радио у водителя тихо наигрывало сиртаки.


Потом, уже ночью, прежде чем заснуть, Жозефина спросила:

– Скажи, а что было в других конвертах?

– Это секрет.

– Ну скажи…

– Нет!

– Ну скажи мне, пожалуйста.

Она протянула руку и поскребла плечо Филиппа.

– Я сплю, я тебя совсем не слышу.

– Ты не спишь, поскольку ты со мной разговариваешь.

– Это не я.

Она поскребла сильнее, он заворчал, протестуя.

– Я хочу знать. Этот вопрос угнездился в моей голове и не дает спать. Я буду пытать тебя, пока ты не расскажешь.

– Хорошо, хорошо, я во всем признаюсь, – смеясь, обещал он.

Он взял подушку, свернул валиком, подложил под голову, скрестил руки на груди.

– В конверте номер один был бонус на получение биг-мака в одном из «Макдоналдсов» на твой выбор…

– И…

– А про второй догадайся сама!

– Я никогда не догадаюсь, мы проведем бессонную ночь и завтра будем дрыхнуть на пляже!

В темноте он почувствовал улыбку Жозефины, ее легкое дыхание. Ее губы коснулись его щеки.

– Как здорово! Давай еще!

– Ну так расскажи!

– Пара домашних тапочек с меховой опушкой!

– Нет!

Он давился от смеха. Во всех конвертах было одно и то же: романтическое путешествие на Миконос в мае.

– Ты ведь не открывала другие конверты, я надеюсь? – спросил он, строго нахмурив брови.

– Конечно нет! Ты ведь сказал, что нельзя!

– За это я люблю тебя, Жозефина, ты такая честная!

– Не звучит ли это как «пресная»?

– Вовсе нет, – возразил он и свистящим шепотом добавил: – Я тебя съем!

Она засмеялась и откатилась подальше. Он сделал страшное лицо, изображая людоеда, хищно расставил руки и напал на нее. Она увернулась, воскликнув: «Промах!»


«Как же это чудесно, – подумала она, – как все чудесно благодаря человеку, который идет рядом с тобой, который берет тебя за руку, который нравится тебе, и вы славно ладите, ощущать себя слегка глуповатой, ребячливой, безрассудно-веселой. Испытывать внезапные приступы бессмысленной радости, желания отдать все любимому».

Она жадно глотала влажный воздух ночи, следила за луной, вдыхала запах цветов из сада, морских раковин на пляже.

Она не задавала ему вопросов.

Ей это было ни к чему.


Как-то вечером она получила имейл от Ширли.


Жози…

Я знаю. Я должна была это сделать, но не сделала.

Я должна была рассказать тебе, в какое безумие меня уносит.

Ты догадалась, потому что у тебя такое большое сердце, что ты можешь читать в сердцах других.

Я влюбилась в Филиппа, и теперь я понимаю, что влюбилась вовсе не в него. В саму ситуацию: Филипп – это запрещенный мужчина. Если бы Филипп был свободен, я бы его не пожелала. Мне нравятся только тупиковые пути, обнесенные колючей проволокой.

Я уехала в Нью-Йорк. Гэри выступал – и как выступал! – перед профессиональной аудиторией. Я сидела в концертном зале и слушала, что рассказывало фортепиано. Оно поведало мне о том, что сам Гэри никогда мне не рассказывал. И мне стало стыдно, Жози, мне стало так стыдно!

Я услышала плач своего ребенка. Своего сына, которого я сажала, совсем маленького, в холлы больших гостиниц, потому что наверху в номере меня ждал тот мужчина. Мужчина засчитывал каждую минуту опоздания и заставлял меня расплачиваться за нее. Я бежала наверх со всех ног, натыкалась на закрытую дверь, стучала, просила позволения войти.

Просила позволить, чтобы он меня помучил.

И он не отказывал себе в этом удовольствии.

Я уже тебе рассказывала[6]. Но могла бы рассказать еще сто раз, тысячу раз. Потому что с мужчинами у меня все время происходила одна и та же история. Я ломилась в закрытые двери.

А открытые двери меня не интересовали.

Ведь любовь должна делать человека счастливым, правда? Я счастлива оттого, что люблю тебя. Почему же тогда я никогда не могу ощутить счастье от любви к мужчине?

С тем мужчиной в гостинице, когда все заканчивалось, я уходила пристыженная, словно запачканная. Я подходила к моему маленькому сыночку в холле, опускалась на колени, просила у него прощения.

А сегодня вечером пришло время просить прощения у тебя.

Во время концерта мне пришла в голову мысль, что я чудовище, монстр, что другие не должны платить за мое безумие. Жалоба сына вошла в мое сердце. Я хочу оставаться на высоте его чувств и помыслов, я не хочу больше причинять боль тем, кого люблю. Я хочу поехать на Мюстик, посидеть, подумать. В одиночестве. Я всегда так делаю, когда мне плохо. Ведь это не в первый раз.

Гэри и ты – самое прекрасное, что случалось со мной в жизни. Мне не хочется вас терять. Лучше уж умру. Целую тебя, Жози. Так крепко, как люблю тебя. И я не лгу, когда говорю, что люблю тебя.

Ширли


P. S. Филипп никогда ни о чем не догадывался. Он считает, что мы просто очень хорошие друзья. Я хочу придумать предлог, чтобы оправдать свое отсутствие на Мюррей-Гроу. И когда я вернусь – если когда-нибудь вернусь, – я надеюсь, что уже буду здорова.


Жозефина читала и перечитывала письмо Ширли. Ответила она тремя простыми словами: «Я люблю тебя». И ничего больше не стала писать. Ширли должна сама найти свое счастье. Счастье – это внутреннее дело каждого. Взаимоотношения себя с самим собой. Такео не сумел найти это счастье. Он умер рано утром после того, как прочитал утреннюю газету.

Он оставил записку: «Ухожу с дороги».

И улетел на машине в овраг.


На следующий день за ужином Филипп молча выпил кофе, молча съел яичницу с сыром и колбасой, молча отставил чашку и, мрачнее тучи, уставился в пространство. Жозефина делала вид, что не видит его, и жевала намазанный маслом тост, глядя в сторону. Она смотрела на Алексию, хостес, которая каждое утро рассаживала постояльцев на завтрак. Она носила очень короткую юбку и высокие каблуки, ноги у нее были стройные, длинные и загорелые. Рот вечно был до ушей, улыбка не сходила с лица, глаза беспричинно чему-то смеялись. Память у нее была феноменальная: она держала в памяти имя каждого клиента и разговаривала с ним на его языке. Может быть, они расцелуются с ней на прощание.

Возможно ли, что в один прекрасный день черная туча уйдет и больше не вернется?


– Однажды, – сказал Филипп, глядя в пустоту, – он повел меня в ресторан, там еще были два его клиента. На обратной дороге мы говорили о тебе. Мне кажется, это единственный раз, когда мы во время этого путешествия разговаривали о чем-то личном. Мы разговаривали о любви и о дружбе, но не о наших близких. У меня создалось впечатление, что задушевные разговоры перестали его интересовать после смерти сына. Он должен был пойти в морг на опознание его изуродованного тела. Какой отец выдержит такое испытание?

– А тебе известно, почему сын Такео покончил с собой?

– Ему перестал нравиться внешний мир. Он целыми днями сидел у себя в комнате. При этом не был ни аутистом, ни физически больным, ни умственно отсталым. Он почти не прикасался к еде, которую приносила ему на подносе Хироми. Сейчас в Японии много таких юношей. Для них даже есть специальное слово, их называют хикикомори. Они отказываются от социальной жизни, не хотят быть частью общества и играть в его игры. Уже в 2011 году таких насчитывалось двести шестьдесят четыре тысячи. И преимущественно мальчики.

– Это нечто вроде социальной фобии?

– Да.

Он выдержал паузу и сделал глоток кофе.

– Такео испытывал отвращение к современному обществу. Направление, в котором двигался мир, вызывало у него чувство протеста, и он чувствовал себя бессильным что-либо изменить. Вчера, когда ты выбирала мне книгу, я разговаривал по телефону с Тедом. Он хорошо знал Такео. Он и сказал мне, что он покончил с собой после того, как прочитал в газете, что борцов сумо стали набирать из числа турок и болгар. Японцы больше не хотят заниматься борьбой, им кажется, что тренировки слишком тяжелы, а цель бессмысленна. Он закрыл газету и взял ключи от машины. Его мир больше не существовал. Он предпочел уйти.

– Ох, – сказала Жозефина.

Надо бы найти нужные слова, чтобы смягчить Филиппу боль от полученной раны. Но они не находились.


Стелла встала в пять тридцать. Пол был покрыт изморозью, комбинезон леденил тело. Она прошлась босиком по росе, чтобы окончательно проснуться и собраться с мыслями, посмотрела на восход, покормила все зверье, почистила щеткой Мерлина, который заурчал от удовольствия, ее уверяли, что это мини-пиг, когда принесли его, завернутого в мешок из-под картошки. Теперь он весил двести килограммов и почти не двигался в своем загоне. Потом она выпила кофе, приняла душ. Взлохматила волосы, сказала своему отражению в зеркале: «Смелей! Смелей, у тебя все получится, главное – не бойся». Она изобразила перед зеркалом охотника, прицелилась, выстрелила: паф! паф!

Отложила в сторону губную гармошку и гитару, начала будить Тома. Слегка дернула за волосы, прикусила мочку уха. Поправила съехавшую бретельку маечки на горячем со сна плече, прикусила второе ухо, чтобы помешать ему вновь погрузиться в сон.

– Понял, понял, – пробурчал он, зарываясь в подушку. – Я уже встаю.

– Жду тебя на кухне. Мне еще надо полить салат и редиску.

Посаженный недавно кустик эстрагона хорошо принялся. Лук-резанец и кориандр тоже. Земля дышала счастьем и благодатью, к этому запаху примешивался аромат свежего салата, перечной мяты и лилий. Это были цветы, которые посадила Сюзон. Она лелеяла их, как церковную святыню. Шланг для полива змеился по земле, выписывая каббалистические знаки. Знаки предвещали беду. Стелла топнула ногой, когда-нибудь все должно кончиться, так не может длиться вечно. Она не спала сегодня ночью. Вчера удалось избежать самого худшего, но ночью они могут вновь взяться за свое. Ну или завтра.

Она пойдет в комиссариат полиции и подаст жалобу. Напишет письмо прокурору республики. Хватит уже сражаться в одиночку.

Она направила струю шланга на огород. Подошла к салату, склонилась над первой грядкой. Вчера вечером еще с ней все было в порядке. Но ночью по ней прогулялись улитки и слизни и обглодали все листья до самых веточек. Она бросила шланг, нагнулась, оценила размер ущерба. Днем мерзкие твари прячутся и свои преступные дела начинают под покровом ночи. И ведь она посыпала золой грядки, чтобы остановить их неумолимое нашествие! Но ночью шел дождь, золу размыло, и они пошли в атаку. Она уж все перепробовала: яичную скорлупу, средства против слизней из магазина, ничего не помогает. Жорж посоветовал ей приманить их пивом. Они обожают пиво, залезут в кастрюлю и потонут. Надо в ближайшие дни попробовать. «А если и это не подействует, я ночью встану с карабином Жоржа и буду расстреливать их крупной дробью. Только так и можно справиться с этой сволочью». Когда у нее есть время, она собирает их, кладет в пластиковую бутылку и бросает в реку, это мягкий метод борьбы.

Она села на каменную скамью. Силач и Полкан пришли и легли у ее ног. Они зевали, потягивались, виляли хвостом, видно было, что они счастливы наступлению нового дня.

Она позвонила Амине и спросила, как себя чувствует Леони.

– Она сегодня рано проснулась. Я дала ей долипран и еще более сильное средство от боли. Она попросила свой метроном, и я ее оставила под присмотром Мишлин. Это моя коллега, Леони ее очень любит. Не могу больше говорить, я должна идти в операционную.

– Я заеду в больницу после того, как отвезу Тома в школу. Ты надолго занята?

– Да нет. Примерно час. Сегодня утром Дюре составил медицинское освидетельствование. Никто не знает, вдруг понадобится.

– Я как раз собираюсь идти в полицию.

– Ну вот и освидетельствование пригодится.

– Ты хочешь сказать, пока не случилось что-нибудь страшное?

– Хватит нести ерунду. Тебе удалось поспать?

Стелла вздохнула:

– Ночью не сомкнула глаз…

Она почувствовала рядом чье-то присутствие. Взгляд, который жег ей затылок. Том стоял, прислонившись к стене, он все слышал.

– Ты уже позавтракал? – спросила Стелла.

– С кем ты говорила?

– С Аминой.

– Про мою бабушку?

– Да.

– Ну и что ты будешь делать?

– Я не знаю. И вряд ли стану обсуждать это с тобой.

– Ну а с кем же тогда?

– Не с тобой, я сказала раз и навсегда. Иди чисть зубы и поедем.

– Ну как хочешь.

Он говорил холодным, вызывающим, почти высокомерным тоном.

Словно хотел подчеркнуть ее бессилие, ее женскую слабость. Она возмутилась, закричала на него:

– Не смей разговаривать со мной таким тоном!

– А как ты хочешь, чтобы я с тобой разговаривал?

– Как полагается мальчику твоего возраста.

– Это что значит?

– С уважением. Я хочу, чтобы со мной разговаривали с уважением.

– А Тюрке уважает тебя?

Стелла не нашлась, что ответить. Она тяжело вздохнула, постучала ботинком о ботинок, сунула сжатые кулаки в карманы.

– Ты сердишься? – спросил Том.

– Да. Я очень сержусь.

– Потому что не знаешь, что можно сделать.

– Я придумаю. Дай мне только время поразмыслить.


Стелла молча вела машину, и Том, опустив глаза, играл на своей гармонике. Он перебрасывал ее из одной руки в другую, сосредоточившись, как человек, который о чем-то напряженно думает.

– Давай повторим таблицу умножения? – предложила Стелла.

Он не ответил, его глаза помрачнели, словно она сказала какую-то полную чушь.

– Ты думаешь о бабушке?

Он втянул голову в плечи и по-прежнему продолжал перекидывать гармонику туда-сюда.

– Ладно, договорились, – сдалась она, – я больше ничего не буду говорить.

Она включила правый поворотник, чтобы свернуть на дорогу, ведущую к школе, посмотрела на школьный корпус и увидела одноклассников Тома в костюмах астронавтов. Они шли, держа под мышкой большие салатницы.

– Что это на них нашло? Сейчас ведь не Хэллоуин!

– Учительница наша придумала. Мы репетируем пьесу, где действуют астронавты, поставим ее в конце учебного года. Каждому нужен белый комбинезон и салатница, чтобы сделать шлем.

– Но ты мне ничего не говорил!

– Говорил. Два раза. Ты просто не услышала, – буркнул он себе под нос.

– Это неправда, Том, неправда! Я бы обязательно тебя услышала!

– Ну тебя все равно никогда нет дома.

Он вышел из грузовика, хлопнув дверцей и не попрощавшись.

Стелла выскочила и побежала за ним. Она схватила его за руки, заставила смотреть себе в лицо.

– Прежде всего, скажи спасибо, что я отвезла тебя в школу. Я тебе не нянька и не личный водитель, и вообще…

Она вздрогнула. Он смотрел на нее холодно и сурово.

– Черт возьми, Том! Это же не драма, что я не расслышала!

– А другие матери расслышали. У других мальчиков есть комп в комнате и мобильный телефон, они играют в игры. А я играю один или с двумя стариками!

– У меня нет на это денег, Том. Я на мели.

– Я знаю.

Он пожал плечами, словно этот аргумент давно всем известен и устарел.

– А скажи, уже слишком поздно делать костюм астронавта?

Он резко высвободился, мотнул головой:

– Я не имею никакого отношения к школьному спектаклю.

И он, сгорбившись, зашел на школьный двор. Пнул ногой лежащую кепку, она отлетела и осталась сиротливо лежать в стороне.

Стелла встала, поискала глазами учительницу. Она стояла в дверях, прижимая к себе рукава наброшенного на плечи жилета. Эта женщина вечно зябла.

Стелла подошла к ней и спросила:

– Здравствуйте. Как поживаете?

– Ох, устала… Хорошо, что год кончается. С детьми становится все труднее работать.

– Скажите, пожалуйста… А костюм Тома когда еще не поздно принести?

– В понедельник. Сегодня – первая репетиция. Нужно им научиться ходить с салатницей на голове, я вот думаю, не зря ли затеяла всю эту историю…

– Ну что вы! Это так оригинально.

– Да? Вы, правда, так думаете? Потому что я голову себе сломала, как же сделать спектакль, связанный с учебой. И вот нашла пьесу одного американца.

Она с сомнением и беспокойством заглянула в лицо Стелле. Та попыталась успокоить ее и ласково сказала:

– Том будет готов, не волнуйтесь. И все получится великолепно.

Она прошла мимо сына и на ходу бросила:

– Будет у тебя твой костюм. Обещаю.

Том пожал плечами и пробурчал:

– Если бы проблема была в этом!


Стелла припарковала грузовик перед комиссариатом и велела собакам сидеть в кузове.

– Ждите меня здесь и ни с места! Не вздумайте выскакивать и бродить по проезжей части. Мне без этого хватает неприятностей.

Силач и Полкан, повизгивая, недовольно свернулись калачиками в кузове, преодолевая желание мчаться вслед за хозяйкой.

На фронтоне комиссариата красовалась надпись: Министерство внутренних дел, комиссариат полиции, Республика Франция, Свобода, Равенство, Братство.

– Если бы, – с горечью пробормотала Стелла, шагая длинными ногами через две ступеньки.

Она толкнула дверь и вошла в большую комнату с грязно-желтыми стенами. На потолке светились прямоугольные неоновые плафоны, у стенки диванчик из искусственной кожи, две деревянные скамейки, на стене плакаты: «Внимание, алкоголь», «Внимание, каннабис», «Ваш сын принимает наркотики. Как поговорить с ним об этом?» «Публичное собрание о помощи жертвам насилия», Декларация прав человека и стишок, написанный красивым курсивом в виньетке из розовых и голубых цветов:

Мечтали вы в детстве о принце прекрасном,

А не о мужлане, что бьет ежечасно.

За длинной стойкой на стуле сидел человек. Стелла узнала его. Это был Сильвен Лампирон по кличке Лампа. Она училась с ним в одном классе. Это был тщедушный парень, вечно в соплях, какой-то кривой, одна рука короче другой. Жирные жидкие волосы, болезненно-белая кожа, стариковские очки и россыпь гнойников на лбу довершали картину. Он носил свитеры ручной вязки, которые лохматились на рукавах, словно его мама не умела заканчивать петли. Иногда удавалось провернуть с ним злую шутку: ухватить за рукав, поймать нитку и начать тянуть за нее. Рукав начинал распускаться, все смеялись и хлопали в ладоши. Лампа не смел сопротивляться. Но впадал в ярость, прыщи у него на лбу начинали сиять ярко-алым цветом. Это вызывало взрыв всеобщего веселья. «Эй, Лампион, а если свет перегорит, ты будешь нам освещать дорогу? А когда ты сидишь на толчке, они освещают сортир?» В один прекрасный день Сильвен Лампирон замаскировал прыщи бежевой замазкой, начал отжиматься по утрам, сменил очки и стал похож на человека. Но Лампой его все равно по-прежнему называли по инерции.

И поэтому Стелла, заметив за стойкой Сильвена Лампирона в форме, не удержалась от возгласа:

– Лампа! Что ты здесь делаешь?

Бригадир Лампирон, одетый в темно-синюю униформу, небесно-голубую рубашку, с электрошоковым устройством «Тэйзер» на поясе насупился:

– Ну, прежде всего, я не Лампа, а Сильвен Лампирон, кроме того, я работаю в комиссариате уже три месяца в чине бригадира.

И он гордо выпятил подбородок, что, по его замыслу, должно было прибавить ему пару сантиметров роста и кучу авторитета.

– Чего ты хочешь?

– Я пришла подать жалобу.

– Надо же!

Он нагло, злобно рассмеялся. Стелла с удивлением посмотрела на него и потом ледяным тоном спросила:

– А что это ты смеешься? Тут нет ничего такого забавного.

– Я не смеюсь.

– Ну как же, я слышала.

Он принял вид важного чиновника и приосанился на стуле.

– Так по какому поводу ты пришла? Я очень занят, между прочим, Стелла.

– Ты считаешь лапки у мух?

– Если ты будешь разговаривать таким образом, я выставлю тебя за дверь.

Стелла злобно прошипела:

– Я пришла по поводу моей матери, Леони Валенти. На нее напали сегодня ночью в больничной палате. Я хотела бы подать заявление.

– На кого?

– На… ну я не знаю. То есть я знаю, но у меня нет доказательств.

Он переложил с места на место бумаги на столе, чтобы придать себе более внушительный вид, приложил палец к подбородку и заявил:

– Если тут кто-то может подать жалобу, то только она. Но не ты.

– Но она не в состоянии это сделать.

Он вновь погрузился в бумажки, вид у него был враждебный. Он явно не обращал на нее внимания.

– А если я принесу тебе медицинское освидетельствование, подтверждающее наличие следов избиения, синяков, ран?

– Повторяю еще раз, это должна принести она, не ты. Это она жертва.

– Ты же сам прекрасно знаешь, что…

– Таков закон, Стелла. Ничего не могу с этим поделать. Ты еще можешь написать прокурору Республики и изложить все факты.

– И каковы мои шансы?

Она не знала, зачем задала этот вопрос, ведь ответ был известен заранее.

– Ну, ты можешь это сделать, но он… он ведь получает сотни писем!

Зазвонил телефон. Лампирон снял трубку: «Да, шеф, конечно, шеф, сейчас, шеф».

– Я вынужден тебя покинуть.

– То есть мне просто валить отсюда, и все?

На лице его появилась покровительственная улыбка. Улыбка начальничка, наделенного маленькой, но властью. Он погладил себя по животу, подумал о предстоящем обеде: что там мадам Лампирон сегодня приготовила? В школе, в столовой, он отскребал соус бешамель со дна тарелки.

– Ну ты все сказала, что хотела? – поинтересовался он, взглянув на часы.

– Иди на хрен, вот что! – процедила Стелла сквозь зубы.

Она схватила сумку, лежащую на стойке, мотнула ее в воздухе и вышла за дверь, хлопнув ею со всей силы.

– Ну и мудила этот Лампа!


Едва она залезла в кабину, зазвонил мобильный. Она схватила его и, не взглянув на номер, прокричала:

– Алло?

В трубке послышалось сдавленное хихиканье. Тюрке.

– Ты меня узнаешь?

– Что?

– Я неподалеку, Стелла, я совсем рядом. Посмотри, вот он я, на перекрестке, сейчас я тебе подам знак.

На правой стороне улицы был припаркован белый «Рено». Левое крыло помято, поворотник висит на волоске. Стекло со стороны водителя опущено. Тюрке высунул руку с поднятым кверху средним пальцем.

– Ну, видишь меня? – ухмыльнулся его голос в телефоне.

– Сволочь!

– Мы будем следить за тобой по пятам, крошка. Ни на секунду не оставим в покое. Это была плохая идея пойти плакаться в полицию. Комиссар ведь кореш Рэя, ты не знала? Вчера они вместе ужинали. И там была еще твоя подруженька Виолетта. Вот это женщина, настоящая, с большими сиськами. Люблю женщин с большими сиськами.

– Чтобы спрятать в них твою говнистость? Боюсь, таких больших не бывает.

– Берегись, Стелла! Не с того начинаешь. Ой, боюсь, окажешься ты со мной с глазу на глаз в темном переулочке…

– Что, спать от этого не можешь, ракообразное?

– Это ты утратишь сон и аппетит. Я этим лично займусь.

Он прошипел это в телефон, мерзко посмеиваясь.

– Что ты хочешь, Тюрке? Говори яснее. У тебя так все в башке перекрутилось, что у меня у самой заболевает голова, когда я пытаюсь тебя понять.

Кулак в окне «Рено» опустился вниз и стукнул по дверце.

– Оставь свою мать в покое, Стелла. Она нам нужна, и мы ее получим. Ее место рядом с Рэем, так по закону. Дюре в конце концов поймет это. Или мы выкрутим ему руки. А он не то чтобы смельчак, как известно.

Он расхохотался.

– А ты считаешь себя смельчаком, что решил напасть на пожилую женщину, прикованную к кровати? – парировала Стелла.

– Она сама нас спровоцировала! Уже долгие месяцы валяется в кровати и ни хрена не делает!

– О! Какой аргумент! Час от часу не легче!

– Ты, сучка несчастная, знаешь что? Мы с тобой расправимся. И с твоим сынулей тоже! Так будет легче. Тогда ты сдашь нам Леони со всеми потрохами. Понятно?

Стелла судорожно схватила обеими руками телефон и проорала в него: «Ни за что! Пошел ты на хрен, Тюрке!»

Она нажала отбой, бросила телефон на соседнее сиденье. Вцепилась руками в волосы, потянула, словно собираясь снять с себя скальп. Внутри бушевали ужас и ярость, ей захотелось убивать, Стелла уже не понимала, кто она и чего хочет. Она знала только, что хочет, чтобы это скорее кончилось.


В больнице она встретила Амину в прихожей. Та вышла из операционной, на ней был цельный белый комбинезон, закрывающий ее почти целиком. На ногах было некое подобие надутых носков, которые крепились к щиколоткам резинками. Она сняла маску со рта и заговорила с коллегой, перелистывая историю болезни.

Стелла мягко похлопала ее по плечу. Амина обернулась.

– Через две минуты я в твоем распоряжении!

– О’кей. Я подожду.

Стелла отошла в сторону и начала наблюдать за снующими туда-сюда людьми в медицинской униформе. Некоторые выходили из отделения и собирались домой, поскольку отдежурили ночь, другие, как Амина, что-то обсуждали. Она заметила доктора Дюре, который выходил из двери в операционную. Он махнул ей рукой: дескать, поговорим попозже. Она кивнула и посмотрела ему вслед. Он был одет в такой же белый комбинезон, как Амина. И такие же надутые носки. От этого шел он тяжело, неуклюже. Что-то среднее между динозавром Казимиром из телешоу и астронавтом. Вдруг это слово отдалось в ее голове. Астронавт! Вот тебе и костюм для Тома.

Подбежала Амина, поцеловала ее.

– Они позвали меня рано утром, чтобы я ассистировала на операции, потому что узнали, что я здесь ночевала. Не слишком серьезная история, все нормально… Долгий получается денек. Хочешь кофе?

Они подошли к автомату. Амина бросила в щель две монетки.

– Как она? – спросила Стелла.

– Хорошо. Ты можешь пойти с ней повидаться. Она замечательная, вообще никогда не жалуется. Невольно любуешься ею буквально всем.

Амина посмотрела на часы.

– Мне пора идти.

Она поигрывала застежкой-молнией своего комбинезона. Вверх-вниз, вверх-вниз. Стелла вновь вспомнила про костюм для Тома.

– А у тебя еще одного такого нет?

– Есть. А зачем тебе?

– Для Тома. Я должна придумать ему костюм астронавта, и у меня совершенно нет на это времени при этом.

– Это форма для операционной. Чтобы не внести инфекцию больному. Ничто не проскочит. Ни слюна, ни дыхание, ни волосок, ни ноготок, ни капелька пота. А есть еще перчатки!

– Белые перчатки?

– Да. Иногда мы надеваем две пары, одна на другую, чтобы не рисковать.

– А ты можешь все это дать мне для Тома? Это было бы замечательно.

– Вообще не вопрос.

– Нужно только, чтобы я примерила комбинезон. Он будет ему велик, очевидно. Главное – не ошибиться с размером.

– Я могу на всякий случай дать тебе два. Один будет запасной на случай…

– Гениально! Он точно будет доволен!

– Сейчас схожу за ними. Мне взять заодно две пары перчаток?

– Да. Жду тебя в палате у Леони.

Леони уснула. Она едва слышно дышала. Губы ее были белы от пересохшей слюны. Она держала на животе метроном, сжимая его обеими руками. Он медленно двигался влево-вправо, вправо-влево, издавая монотонный металлический лязг, динг-донг. Она улыбалась. «Как она так может», – подумала Стелла, склоняясь над матерью. Она ласково погладила ту щеку, на которой не было повязки. Не решилась вынуть у Леони из рук метроном, чтобы не разбудить ее. Она могла бы тогда расстроиться.

Стелла взяла стул и села рядом. Некоторое время она смотрела на лицо спящей. Все пыталась разгадать тайну ее вечной улыбки. Где носится сейчас твоя душа, моя бедная дорогая мамочка? С кем ты там видишься в своем сне? Какую такую историю себе рассказываешь, что твоя жизнь становится менее беспросветной?

Она прилегла щекой на подушку рядом с Леони.

Тихо-тихо прошептала: «Мама, мама, расскажи мне свой секрет, я стою на пороге очень опасных дел, я ненавижу этих гадов и готова убить их всех. Ведь не надо этого делать, правда? Скажи мне, что ты запрещаешь».

Леони лежала недвижимо, вцепившись руками в метроном.

Стелла вытерла ей лоб, поправила белоснежные волосы, расправила простыни, поправила одеяла и на цыпочках вышла из палаты.

А Леони не спала. Она просто чувствовала себя счастливой. И ей не хотелось больше плакать. Наконец-то!

Он не забыл ее. Он просто умер.

13 июля. Через две недели после того, как они договорились ждать друг друга всю жизнь.

«Самое ужасное, – говорила она себе все эти годы, – самое ужасное, что он забыл меня. Отъехав от Сен-Шалана, он на первом же перекрестке бросил меня в кювет, в крапиву. И это означало: все, что он говорил мне, было всего лишь ложью. Это означало, что у него новая стройка – новая женщина, новая стройка – новая женщина, те же приемы ухаживания, нежные слова, та же звездочка в небесах, которую он предлагал каждой из них. Встречаются мужчины, которые вот так раздают звезды с неба, они создают радость на момент, пока они с вами, а потом получается много горя, когда они уезжают.

А он ее не забыл! Он просто перестал дышать. Но я тоже перестала дышать в тот день, когда он уехал».

Она не сердилась на Тюрке. Наоборот, она хотела бы прекратить свое земное существование, но упрямые люди ее спасли.


Однажды давно она попыталась найти Плиссонье в телефонном справочнике Парижа. Ни одного не оказалось. Она не знала названия предприятия, где он работал. Она сказала себе тогда: может быть, его и вовсе не было? «Может быть, это плод моего больного воображения? Может быть, Рэй прав и я чокнутая?

Я не чокнутая. Я все отлично помню».


Рэй уехал в Испанию, чтобы оказать помощь пожарным Аликанте. Он отправлял Фернанде по почте открытки. «Я живу хорошо, я хорошо питаюсь, я хорошо сплю, все отлично, береги себя, целую тебя, моя дорогая мамочка. Рэй». На всех открытках был приблизительно один и тот же текст, но Фернанда читала их и перечитывала, пока глаза не уставали.

А я, Леони, наслаждалась.

Ко мне вернулся вкус к жизни. Я могла спокойно спать поперек широкой кровати, могла подушиться за ушком духами, которые стащила в Новой галерее. Фернанда не упускала возможности меня задеть, уязвить, унизить, но мне удавалось ускользать от ее напора. В ту эпоху я была еще сильной, молодой, ловкой. Я прыгала на велосипед и ехала к Сюзон и Жоржу, задавала корм ослам, выметала хлев, поливала животных из шланга, такая жара стояла тем летом…

Но я отвлеклась…

Ну так вот, как-то вечером она стояла в очереди в булочную за каким-то мужчиной. Она смотрела на его плечи, на его спину, на слишком длинные руки и думала, что у него наверняка плоскостопие. Непонятно, с чего она так решила. Их разделяло не более метра. Он шагнул в сторону, чтобы выбрать на витрине пирожные, она продвинулась вперед и случайно поймала его взгляд. Огромные глаза, синие-синие. Добрые, улыбающиеся. Они переглянулись и внезапно почувствовали, что счастливы. Улыбнулись друг другу. У обоих едва не вырвалось: «Ах, это вы, это вы… Как долго я ждал вас. Я так хотел этой встречи… Я не знала, как вас зовут и не знала, где мы встретимся, но я знала, что вы обязательно появитесь».

Вот так иногда происходят удивительные вещи, если верить и не отказываться, если не складывать крылья и хранить в душе огонь надежды.

Им не хотелось шевелиться, чтобы не спугнуть свет, который возник вокруг них. Хотелось растянуть этот чудесный миг, такой мирный и спокойный. Хотелось, чтобы все в магазине замолчали и застыли на своих местах, чтобы длился и длился их праздник.

– Один франк десять сантимов, мадам Валенти, – объявила продавщица.

Мадам Валенти.

Леони опустила голову.

Ну да, точно, она же замужем.


Она потом встретила его один или два раза, когда ходила за покупками для Фернанды. То ли за молоком, то ли за нюхательным табаком. Это была такая темная пыль, которую Фернанда зажимала между большим и указательным пальцами, и засовывала себе в ноздрю, и с шумом втягивала. Потом она постукивала большим пальцем по каждой ноздре, чтобы излишки табака выпали из носа. Ноздри у нее были черные, выглядело это отвратительно.

Люсьен встретился Леони в табачной лавке. Он покупал газету. Увидев ее, он вновь остолбенел и густо покраснел.

Совершенно неповторимая интонация проскользнула в ее голосе, когда она произнесла: «О! Как я рада вас видеть! Как приятно, что случай вновь свел нас». Она услышала себя со стороны и поразилась: «Это я такое говорю?» Я ли эта беззаботная, веселая девушка, почти кокетка? Он тоже выглядел совершенно счастливым. Они вместе вышли из лавки, он искал в карманах ключи, вздохнул, что ключница – очень удобное изобретение, оно помогает потерять все ключи разом вместо того, чтобы терять их один за другим.

И сразу после этого он тихо-тихо добавил:

– Я так счастлив, когда вижу вас.

Вечер выдался замечательный, воздух был пропитан весной. В такой вечер могло случиться что угодно.

Она совершенно не знала, как себя вести. Она не привыкла к любезностям, ласковым словам. И вот она стояла, поигрывая воротником рубашки, теребила его пальцами, оправляла. Она боялась показаться недостаточно красивой, недостаточно интересной. Потом уже он рассказал ей, что ему хотелось взять ее на руки и унести оттуда. Открыть ей дверцу машины и сказать: «Давайте, поехали, уезжаем отсюда». Но он сказал себе: «О Боже! Я просто смешон в моем возрасте, и вообще, я отец семейства, она такая юная, такая невинная, хрупкая, ветром ее сдует».

В тот вечер она смеялась от счастья.


В следующий раз в этой же табачной лавке он решал кроссворд, и когда она вошла, спросил, нежно глядя на нее: «Папа-плут, семь букв». Она сдула с лица прядь, сосредоточилась и воскликнула: «Борджиа!» И он сказал очень серьезно, без капли иронии: «Вы блестяще образованы, мадемуазель».

Он нарочно назвал ее мадемуазель.

Он перечеркнул этим мадам Валенти. Он вновь вернул страсть, веселье, желание в ее повседневность. Жизнь, жизнь и еще раз жизнь.

Она на всякий случай обернулась, чтобы проверить, не разговаривает ли он с кем-нибудь другим, и сразу убежала. Она очень боялась проявить слабость в разговоре с ним. Слишком много чувств, слишком много жизни, к такому ей еще предстояло привыкнуть.


Снотворные пилюли ей давал месье Сеттен, аптекарь. Передавал из-под прилавка. Совершенно бесплатно. Он понимал, что они предназначались для Фернанды, и явно чувствовал, что тут что-то неладно. Рэй его шантажировал. Он угрожал, что расскажет мадам Сеттен, как ее муж милуется с красоткой Анни, и длится это уже давно! У него, уверял Рэй, есть кое-какие компрометирующие фотографии. Она неплохо целуется, ухмылялся Рэй. Губенки-то какие, ух! На фотках все видно! Дело в том, что владелицей аптеки была мадам Сеттен. И диплом фармацевта был у нее, у мадам Сеттен. А месье Сеттен был всего лишь статист, который в белом халате изображал фармацевта, выдавая аспирин и серно-ртутную мазь. И если бы мадам Сеттен его выгнала, он остался бы без работы под открытым небом. Он предпочел платить Рэю триста франков в месяц. И конечно, когда он выдавал Леони снотворные пилюли, он мстил. Его лицо прояснялось, когда она заходила в аптеку. Мадам Сеттен это заметила и подумала, что тут дело нечисто. За этими двумя нужен глаз да глаз!


Леони придумывала тысячи всяких хитростей, чтобы увидеться с Люсьеном. Она вдруг стала такой смелой, какой не была никогда в жизни. Она больше ничего не боялась. Не боялась Фернанду, не боялась подмешивать ей снотворное и ночью выходить на балкон, чтобы спуститься к Люсьену, не боялась, что их увидят вместе. За ужином она подмешивала белый порошок в стакан Фернанды – та на ночь выпивала стакан красного вина кирави, разбавленного водой, накладывала ей на тарелку рагу, ждала, стоя за стулом, когда старушенция вытрет пустую тарелку хлебом – Леони не имела права есть одновременно со свекровью, слышала, как она зевает, вздыхает: «Не понимаю, что со мной творится, спать хочу сегодня до смерти, пойду лягу, полчаса тебе на вязание и тоже ложись. И не засиживайся, экономь электричество!» Она уходила, тяжело волоча ноги. Леони убирала со стола. Мыла посуду, прибирала кухню. Она прислушивалась и, когда из комнаты Фернанды уже доносился мерный храп, душилась за ушком, слегка подкрашивала губы и прыгала в окошко. Вот счастье, что у них был низкий второй этаж! Люсьен ждал ее в машине, шторки были опущены. Она открывала дверцу и кидалась ему на шею. «Еще одна ночь», – говорила она себе, закрывая дверцу, чтобы остаться в темноте.

И они ехали к стойлу, где держали ослов. В маленькую хижину, где жили Жорж и Сюзон.


Они встречались каждый вечер до того ужасного дня.

«Нет, нет… Это случилось позже, гораздо позже. Я обязательно должна все вспомнить по порядку. Мои воспоминания слишком драгоценны, чтобы в них путаться. Надо постараться тщательно во всем разобраться. На полках моей души, кроме них, ничего не осталось».


Они поехали в Осер в кино на фильм «Мужчина, который любил женщин» Франсуа Трюффо. Они были далеко от Санса, им больше не нужно было прятаться. Они покупали эскимо и шоколетти, конфеты «Крема» и ментоловые пастилки «Певчий дрозд», усаживались в кресла, пробовали друг у друга мороженое, прыскали от смеха, держались за руки, сплетали пальцы и сливались губами, фильм они не смотрели. Они не могли позволить себе терять время.

Они несколько раз поворачивались к экрану, но не видели, что там происходит. Они целовались, сжимали и разжимали объятия, говорили друг другу нежные глупости.

– Может быть, правы люди, которые говорят, что от любви глупеют, – говорил Люсьен. – Я уже третий раз смотрю этот фильм и так и не понял, о чем он!

Она из всей фразы запомнила только словосочетание «от любви». Она обмякла, практически превратилась в лужицу. Чуть не уплыла под кресло.

– Ах, – сказала она, – если бы я была свободна…

Он с торжественным и серьезным видом привлек ее к себе. Словно хотел приготовить к тому, что сейчас скажет.

– Я тоже не свободен, Леони. Я женат, у меня две маленькие дочки. Я не хочу тебе врать, я хочу, чтобы между нами все было только прекрасное, только великое…

Она кивнула: «да», рука ее лихорадочно смяла обертку огромного трехэтажного эскимо. Женат. Он женат. Две маленькие дочки…

– Я не хочу уходить от жены именно из-за девочек. Я не буду объяснять тебе почему, это слишком длинная и слишком грустная история, но обещаю, что, как только смогу уйти, я приеду к тебе. И обещаю, что никогда не буду тебе лгать… Ты ведь это знаешь, правда?

– Знаю, знаю, – сказала Леони, которая ничего на самом деле не знала, но чувствовала, что ей ужасно грустно.

А чего она себе вообразила? Что сорокалетний мужчина может оказаться свободным, как ветер? У него жена, дети, он уже провожал их в школу, праздновал с ними Рождество, помогал задувать розовые свечки на деньрожденном тортике. «А у меня никогда не будет детей. Рэй говорит, что все из-за меня. Что я бесплодна».

– Посмотри на меня, Леони, посмотри на меня.

Она улыбнулась ему в темноте кинозала кривой несчастной улыбкой, исказившей ее лицо. «Ни о чем тебя не прошу, – сказал он. – Я не прошу тебя ждать меня, но я буду тебя ждать».

– И я буду тебя ждать, – ответила она. – А знаешь почему? Потому что с тобой я больше ничего не боюсь. Раньше я все время всего боялась.

Он обхватил ее голову ладонями и прошептал: «Спасибо, ты сделаешь мне самый прекрасный подарок в мире».

– Не будем никогда больше об этом говорить, ладно? – попросил он.

Она прошептала во тьме: «Ладно».


В этот вечер, когда они вышли из кинотеатра, он спросил, не против ли она, если они немного пройдутся. Он хотел посмотреть на небо, вдохнуть красоту небесного свода, почувствовать бесконечность мироздания, вобрать это величие в свое сердце, которое кружилось, и в нем кружились влюбленные пары, слитые в одно существо, вжавшиеся друг в друга. Они так один раз танцевали в кафе, вжавшись друг в друга. Жизнь творит чудеса. Не нужно верить, что все вокруг беспросветно, черным-черно, даже если все вокруг только и твердят об этом, нужно верить в счастливые исключения и в первую очередь, что сам являешься счастливым исключением.

Он был очень говорлив в этот вечер.

Он хотел все объяснить ей, словно желал убедить в первую очередь себя. В свои речи он вкладывал пыл увлеченного своим предметом заслуженного профессора. Они сидели на скамейке в парке Жорж Санд, он обнял ее и сказал:

– Нет ничего прекраснее в мире, нежели то, что происходит между мужчиной и женщиной. Эта любовь уникальна, совершенна, даже если она длится всего три минуты. Трех минут совершенного счастья хватит, чтобы наполнить всю жизнь. А уж у меня с тобой было столько таких моментов, таких доз по три минуты, что я спокойно могу считать себя счастливым человеком. Я говорил себе, что жизнь стоит того, чтобы ее прожить, и я буду жить дальше достойно, с высоко поднятой головой, ожидая того момента, когда мы воссоединимся. Вот так я представляю себе ситуацию, Леони.

Ей не слишком-то понравился торжественный тон, которым было сделано это заявление. Она почувствовала, что ничего хорошего от него не жди.

И он сказал:

– И вот мое последнее тебе обещание. Обещаю, что мы будем счастливы. Это займет столько времени, сколько понадобится, но мы будем счастливы…

Она поверила ему. Она верила всему, что он говорил.


Однажды она заметила, что подкладка его плаща оторвалась и торчит. И она обещала себе, что в следующий раз возьмет с собой иголку, нитки и зашьет подкладку.

Она отлично подшила плащ. Стежок ее был ровен и безупречен, как у Сюзон. Она все смотрела на шов и не верила своим глазам. Она приглаживала его ладонью, щупала. Этот шов был ее настоящей победой. Тогда она сказала: «Я свяжу тебе свитер». Он улыбнулся: «А что ты скажешь своей свекрови, если она увидит, что ты вяжешь мужской свитер?» «Я скажу ей, что это для Жоржа, что Сюзон купила мне нитки». Она чувствовала себя бесконечно смелой после того, как сделала этот шов.

– Ты будешь носить его и думать обо мне.

– Я буду носить его и чувствовать запах твоих пальцев в каждой петле.

И он бросился целовать ее. Возможно, именно тогда они зачали ребенка, потому что в тот день она была королевой стежка.


Она сняла мерки, измерила ему окружность шеи и окружность груди, она бегала вокруг с сантиметром, заставляла его поднимать руки, перемеривала, поскольку забывала предыдущий результат. Посмотрев на него с поднятыми руками – словно он делал гимнастику, она вдруг расхохоталась. Вспомнила о той первой встрече в булочной, о плоскостопии. Она рассказала ему эту историю, и он тоже посмеялся.

Сколько времени она уже так не смеялась?

Нет, она никогда так не смеялась.

Смеяться вдвоем, это как заниматься любовью, это невероятно интимное дело.

И вдруг сразу после смеха обрушилась тоска, тревога, она прижалась к нему и вздохнула:

– Мы живем на звезде, которой не существует.

– Ничего подобного! Наша звезда вполне реальна, и с этого момента мы отправим ее на небо. Как ты думаешь, куда нам ее поместить?

– В самую середину.

– И как мы ее назовем?

– Стелла. Это так красиво, Стелла. Она будет называться Стелла, и мы будем ее единственные обитатели.


С ее лица не сходило выражение абсолютного счастья. Иногда она чувствовала взгляд Фернанды, вонзающийся ей в спину как гарпун. «Что это она так похорошела, что это ходит такая радостная, как на крыльях летает? – должно быть, думала она, занюхивая черный табак. – Ишь распустилась, неужто хахеля завела? Придется этим заняться самой, займу ее так, что ни секунды не останется на глупости».

Отныне Фернанда гоняла ее без передышки. Сделай то, сделай это, ты сделала то, ты сделала это? Посылала ее в магазин за продуктами по десять раз на дню.

Иногда Люсьен ходил вместе с ней. Он шел поодаль, подстерегал ее в отделе консервов и приправ, быстро целовал в шею. Стоял в очереди через три человека после нее.

В очереди женщина, которая стояла за Леони, разговаривала с подругой. На следующий день обещали сорок градусов жары.

– Я даже не знаю теперь, как проветрить дом, – сказала одна. – Вот ты как решаешь этот вопрос?

– Я закрываю ставни от солнца и устраиваю сквозняк, но от него хлопают двери, и я боюсь, что стены потрескаются.

– Ну, может, ты преувеличиваешь?

– Нет, сейчас дома делают из такой трухи! Ох, надо мальчикам брюки купить. Ты смотрела на цены?

– Да, не говори! Хлопковая рубашечка на Анри девяносто франков! Они думают, что мы деньги на балконе выращиваем?

– Ну как же все-таки жарко! Я сегодня ночью спала голышом.

– Вспоминается весна 1977 года. У меня тональник на лице потек.

– Пожалуй, пойду в бассейн и буду до вечера сидеть в воде.

– Ой, а тебе не противно, там же все писают прямо на месте! Анри говорит, что бассейн – лучший способ подхватить грибок.

– Ну, или в кино пойду. Там хоть кондиционер есть. Что сейчас показывают в Сансе?

– Не знаю. Анри у меня киношку не любит. Говорит, там только обжиматься и можно, а мы уже вышли из этого возраста.

– Ну надо же, какой твой Анри зануда! Тебе не скучно с ним целыми днями?

Потом они, вероятно, узнали Леони, потому что они перешли почти на шепот.

Она уловила только: «Она, похоже, неплохо себя чувствует в отсутствие мужа! Она стала такая секси! Думаешь, она пихаря завела?»

Они гнусно захихикали, и жена Анри жеманно махнула рукой, сказав: «Ох, не смеши меня, я сейчас описаюсь!»

А вторая, расхрабрившись, поинтересовалась:

– А когда приезжает ваш муж, мадам Валенти? Мы просто от него балдеем!

А жена Анри возбужденно добавила:

– Ох, да, Рэй прям наш свет в окошке. Мы все хотели бы быть такими, как он!

И, усмехнувшись, спросила: «Небось заждались его, время показалось вам вечностью?»

Леони ничего им не ответила. Она положила покупки в корзину, расплатилась и направилась к дверям.

Прежде чем выйти из магазина, она обернулась, чтобы взглянуть на Люсьена, и не увидела его в очереди. Может, он все услышал и обиженно ушел?

Она дотащила тележку с продуктами до машины. На душе было тяжело. Не было сил поднимать все эти бутылки с молоком, упаковки пива и воды, пакеты стирального порошка и флаконы моющих средств. Вот глупость, что Фернанда заставляет ее покупать все эти вещи! Сегодня же вечером заставит ее все вернуть и потребовать назад деньги. Будет орать, что она идиотка, умственно отсталая. И занесет ее очередную «тупость» в свой блокнот, чтобы Рэй рассчитался с ней за это по возвращении. Старуха все записывает.

Леони совершенно все равно, что будет, когда вернется Рэй.

Она уже закрывала багажник, когда машина Люсьена поравнялась с ней, он опустил стекло и прокричал:

– Смотрите, мадам, это выпало из вашей корзины. Ваша вещь, правда?

Те две сплетницы стояли неподалеку и смотрели на них.

Она схватила пакет, который протягивал ей Люсьен, и громко прокричала в ответ.

– Ах, ну да! Какая же я рассеянная! Спасибо вам, месье!


Это был плюшевый мишка. Красный плюшевый медведь, которого он нашел в глубине отдела с игрушками. На самой нижней полке. Никто его не брал. Он, правда, был какой-то слишком красный.

– И как мы его назовем? – спросила она вечером, когда они сидели вдвоем возле сторожки Жоржа и Сюзон и смотрели на звезды.

– Половинка Черешенки.

– Потому что он красный?

– Да, и потому, что такое имя было в пьесе, которую я очень люблю и которая называется «Лето». Там разговаривают две кошки, Половинка Черешенки и Его Величество Чесночок. Ты моя половинка и черешневая сладость моей жизни…

Она ничего не сказала. Бывают случаи, когда совсем не нужно ничего говорить. Даже, наоборот, лучше промолчать, чтобы ничего не испортить.


И вот наступил тот ужасный вечер.

Так она его с тех пор называла: «Тот ужасный вечер».

Фернанда жаловалась, что ее пучит, тошнит, кружится голова. Она держалась за живот, массировала себе поясницу, кривилась от боли. Она оттолкнула тарелку, оттолкнула стакан. Начала икать, сказала, дай мне тазик, меня сейчас вырвет, она впивалась своими острыми черными глазками ей прямо в глаза. Леони предложила ей выпить грогу, травяного настоя, теплого вина – да все равно чего, лишь бы получить возможность высыпать туда свой порошок. Люсьен завтра должен был уезжать, он ждал ее в машине, это была их последняя ночь, последняя ночь, и эта старая карга не желала ничего ни есть, ни пить.

Фернанда привстала. Оперевшись на стол, тяжело упала на стул.

– Помоги мне! Ты видишь, я подняться не могу.

Леони обхватила руками туловище Фернанды, отвернувшись, чтобы не видеть ее черных ноздрей, и старуха прошипела:

– Думаешь, я не знаю, что ты меня каждый вечер усыпляешь?

Она чуть не уронила старую ведьму, но вовремя сдержалась:

– Что вы имеете в виду?

– Что ты подмешиваешь мне наркотики.

Леони ничего не ответила. Нельзя было волновать Фернанду. Был еще шанс, что она уснет.

Она проводила ее до комнаты. Разобрала кровать, поправила подушки. Налила воды в стаканчик для промывания зубов. Раздела ее, положила в постель. И встала, ожидая, у изголовья кровати. Она не осмеливалась ничего сказать.

– Возьми газету и почитай мне.

Она взяла газету на столике у кровати и принялась читать новости.

Фернанда посмотрела на нее, гнусно улыбаясь.

– И говори погромче! Я не слышу!

Она откашлялась и продолжала читать дрожащим голосом:

«Маленькая война месс в Сан-Николя-дю-Шардонне…»

– Я не хочу историй про попов! Другое читай!

Леони пролистала газету и начала: «Юбилей королевы Англии. Двадцать пять лет назад принцесса Елизавета стала королевой, и чтобы справить этот серебряный юбилей, в Лондоне были устроены пышные королевские празднества. Пять миллионов туристов прибыли в Англию из соседних стран. Праздник охватил всю страну…»

И тут старуха ровным, спокойным голосом произнесла те слова, которыми словно совершала оборот ключей, запирающий Леони на замок, заключающий ее в темницу на всю оставшуюся жизнь:

– Люсьен Плиссонье. Сорок лет, женат, двое детей, начальник строительства в «Мьелль Эшафодаж». Люсьен Плиссонье – твой любовник.

Леони не дрогнула, не сморгнула. Ей не было страшно, ей не было стыдно, ей не хотелось плакать. Хотелось одного – бежать к нему. И наплевать, что будет потом!

Она встала, бросилась к двери. Дверь была заперта.

– Вот жалость-то! – ухмыльнулась Фернанда. – Я ее закрыла. А ты и не заметила.

– Как вы это узнали? – воскликнула Леони.

– Я все знаю, малышка. Я слежу за всеми делами моего сына. Ты предала его. Тебе предстоит очень гадкая четверть часа, обещаю.

– А мне наплевать, – проорала она в ответ, – наплевать на это! Я с ним счастлива. До безумия счастлива. Я люблю его. Я касаюсь неба, касаюсь звезд. Он даже подарил мне одну из звезд, только мне подарил! У вас вот никогда такого не было! И поэтому вы такая уродливая, грязная и злая. Можете запирать меня на ключ, я все равно уйду. В один прекрасный день я все равно уйду и найду его. И вы ничего с этим не сделаете. Любовь всегда сильнее, всегда!

– Бедная девочка, в твоем возрасте нельзя быть такой глупой. Это очень печально. Возьми вязание. Повяжи, это тебя успокоит.

– Я не собираюсь брать вязание.

– Как хочешь, но это только усугубит твою вину.

Леони вновь бросилась на дверь, встряхнула ручку, ударила дверь коленом, ногой, закричала: «На помощь!»

Фернанда тем временем достала свой блокнот и аккуратно все записывала, слюнявя кончик карандаша.


Люсьен уехал, так с ней и не увидевшись.

Они должны были все обговорить этой ночью. Как переписываться, как издали передавать другому свою любовь, как сделать так, чтобы их при этом никто не засек.

А так у них ни осталось ни одного способа сообщения.

Люсьен не знал ни фамилии Жоржа и Сюзон. Ни названия их деревушки под Сен-Шаланом. Они всегда приезжали туда ночью. Он вел машину, целуя ее и прижимая к себе, поглаживая ушко с маленькой брильянтовой сережкой, это он подарил ей эти серьги, она всегда снимала их, когда возвращалась домой. Она прятала их в использованную жевательную резинку, которую прикрепляла под почтовым ящиком. Потом, долгие месяцы спустя, Рэй нашел сережки и заставил Леони их проглотить.

Люсьен вел машину кое-как. Она кричала: «Осторожнее, мы попадем в аварию, я не хочу умирать!»

Как все любовники, целиком захваченные страстью, они совершенно забыли о том, что на свете существуют почтовые адреса, с помощью которых можно подтвердить свои клятвы в верности.

Она мучительно думала: кто же мог выдать их Фернанде?

Это точно был не Тюрке. Ему удалось поехать вслед за Рэем в Испанию, он записался волонтером в санитарную дружину. Ни Лансенни, ни Жерсон – они были в Париже. Один помогал дяде, у которого был ресторанчик на площади Перейра, другой стажировался у владельца станции техобслуживания в гаражах «Молитор» в шестнадцатом округе.

Но кто же все-таки выдал их Фернанде?


Рэй вернулся из поездки.

В Испании у него была интрижка. Девушку звали Мерседес, он называл ее Мерсе. Красивая пышная веснушчатая брюнетка, она улыбалась с фотографии, которую он прикрепил над их кроватью. Он безостановочно звонил ей. Говорил, почесывая яйца: как же прекрасно быть влюбленным.

Он бил Леони по утрам, бил по вечерам. Говорил, что ему нужно восстановить форму. Говорил, скучал без этой обязательной разминки. Что не говори, это оттягивает, и потом чувствуешь себя мужчиной. Похрустывал пальцами, потирал фаланги. Фернанда смешивала ему коктейль с пастисом, зачитывая параллельно все прегрешения Леони, записанные в блокнот, он выпивал стакан и вновь принимался за дело.

У нее еще оставались крохи мужества. Она пошла в комиссариат и подала жалобу. Глаз у нее опух, но крови не было. Ей со смехом посоветовали прийти в следующий раз.


Она пыталась сопротивляться. Но все слабее и слабее.

Словно чайка, увязшая в мазуте.

Она ежесекундно расплачивалась за свое недолгое счастье.

Она должна была ждать Рэя полностью одетая, когда он уезжал вечером на задание. Прилечь, поспать строжайше запрещалось. Читать тоже было запрещено. Это могло поселить в ее голову ненужные и опасные мысли. Она могла чинить одежду, вязать, учить наизусть справочник образцового пожарного, гладить шнурки, считать пуговицы в коробке для шитья, раскладывая их по размеру, по цвету, по форме.

Он каждый раз выдумывал что-нибудь новенькое, фантазии ему было не занимать.

Она пыталась спастись от отчаяния, рассказывая себе всякие небылицы. Люсьен любит ее. Люсьену что-то мешает приехать. Но он приедет и освободит ее, заберет ее отсюда. Это всего-навсего вопрос времени. Жизнь, жизнь, жизнь, нужно ей доверять.


Рэй сбрасывал ее с кровати, бил пяткой (так меньше следов остается). Говорил, что она грязная. «И подальше от меня держись, не подходи! Инженерова подстилка! Грязная девка!» Могла подумать, что его могут устроить чужие объедки! И он занимался онанизмом, разговаривая с Мерседес по телефону.


Он купил себе дорожный велосипед. Ярко-красный, сияющий, новехонький. Фернанда фотографировала сыночка за рулем, загорелого, обнаженного по пояс. Он посылал эти фотографии Мерседес.

Она мыла велосипед каждое воскресенье, начищала, полировала. «Побольше моющего! Побольше моющего! – орал он в окно гостиной. – Что ты халтуришь, бездельница?»

Вечером он отправлялся проделать круг по городку. Возвращался под утро. Пил кофе с матерью на кухне. Они о чем-то шушукались, но когда она появлялась, разговоры замолкали. Она уловила слова: «вклад», «банк», «инфляция», «невыгодно», «это не панацея». Она должна была ждать, пока они уйдут, чтобы выпить чашку кофе. Она больше ничего не ела. Ее все время тошнило.

Так длилось месяца три-четыре.

А потом Фернанда вдруг смекнула, что она беременна.

– Да она не может быть беременна, ты же сама знаешь! – возразил Рэй.

– Да говорю я, она беременная! Разуй глаза!

– Нет же! Ты с ума сошла! Она же не Дева Мария!

– От другого беременна, говорю тебе!


Беременна.

У нее в голове это не укладывалось.

Она не бесплодна. Она сказала Люсьену, что не обязательно предохраняться, потому что у нее не может быть детей. Он сказал: «Ох, как жаль! Ты переживаешь, наверное?» Она сказала: «Я не знаю. Я сама не понимаю, что чувствую, знаешь, у меня какая-то сумятица в чувствах, – и добавила: – Но когда я с тобой, я словно стою под звездным дождем».

Она беременна.

Сначала он был в ярости. Отлупил ее ужасно.

А потом призадумался.

Люди опять начали шептаться за его спиной и называть Пустоцветом и Сухостоем. Он согласился взять на себя ребенка. Взамен на обещание Леони подписать договор продажи замка Буррашар, потом положить деньги на общий счет, а потом и перевести большую часть этой суммы на его личный счет. Он нашел, благодаря своему дружку-префекту, покупателя на этот замок – немецкую фирму, которая искала во Франции место для летнего детского лагеря. У фирмы были деньги, и замок был продан достаточно выгодно.

Леони подписывала все, что он ни попросит.


Когда она родила, он уже на полную катушку участвовал в процессе.

И когда надо было назвать ребенка, Леони дала ему имя Стелла. Дама, которая проходила по палатам, чтобы записать родившихся младенцев, поздравила ее с выбором и сказала, что это очень красиво и оригинально.

Но она не получала никаких известий от Люсьена Плиссонье. И постепенно стала мадам Чокнутой.


Она смотрела на метроном и говорила себе: «Как это странно, я глазами следую за его движением, и ко мне приходят воспоминания. Фотоальбом, который я листаю». Иногда она смеется, иногда плачет. Она много плачет. И смеется тоже много. Она избавляется от некоторых из этих старых фотографий. Производит сортировку. Бросает в огонь свои несчастья, обиды, старые раны.

Что-то в ней трепещет и поднимается, это какое-то почти наслаждение, начало новой радости, ей уже больше не страшно.

Жизнь, жизнь, жизнь.

* * *

Приехав на «Железку», Стелла заметила двух полицейских, которые залезали в свой фургон, и Эдмона Куртуа, направляющегося к машине. Она пошла к нему, чтобы поговорить о Леони. Он отмахнулся, дескать, не сейчас, позже, позже. Ускорил шаг, словно не хотел встречаться с ней.

Стелла устремилась вперед:

– Но я хочу вас видеть, остановитесь на минуту! Нужно нам…

– Нет времени, нет времени, – проговорил он, открывая дверь машины. – У меня билет на самолет, я опаздываю.

– Вот оно что… – сказала Стелла растерянно, остановившись как вкопанная. – А полиция при чем?

– Ни при чем. Дорожное происшествие. Все уже улажено.

Он обернулся к ней, под глазами у него были глубокие темные синяки, губы непроизвольно подергивались. Ну чисто загнанный зверь.

– Ох! – воскликнула Стелла. – Вы нормально себя чувствуете?

– Да, а что такое?

– Ну, не знаю. Выглядите вы не очень-то.

– Так что ты хотела спросить?

Он сел за руль, потянулся закрыть дверь. Но Стелла удержала его за рукав.

– Что происходит, месье Куртуа? Отчего вы меня избегаете?

Она пыталась поймать его взгляд, но он высвободился и закрыл дверцу.

– Я спешу, вот и все. Работа у меня. Кстати, на тему работы, я слыхал, ты здесь не часто появляешься. Ты забыла, что у тебя здесь рабочее место, а?

– Зачем вы так говорите?

– Я ведь плачу тебе, черт возьми! Ну потрудись же чуток!

– Вы угрожаете мне увольнением, я правильно поняла?

– Ни капельки. Мне это в голову не приходило.

– А вообще похоже… Я, чтобы вы знали, договорилась с Жюли, когда буду отрабатывать. Вы удовлетворены?

– Не воспринимай все в штыки, Стелла. У меня предприятие, оно должно работать. И не думай, что это просто. У меня уже все поперек горла!

И он жестом подтвердил, как же все ему обрыдло.

«Странное дело, – подумала Стелла, – он изображает, что нервничает, а на самом деле ему просто не по себе. Его гнев явно напускной. Что он скрывает от меня?»

– Вы никогда раньше не стали бы мне предъявлять нечто подобное, месье Куртуа. Это на вас не похоже.

– Ну что делать, времена меняются!

Она повернулась к нему спиной и ушла, а он остался сидеть за рулем автомобиля сгорбленный и несчастный.

Что-то витало в воздухе, а что – она не понимала. Прежние подозрения вспыхивают как порох. Что за игру затеял папаша Куртуа? В какой-то момент он ее защищает, он доверяется ей, искренне раскрывается, а на следующий день он не обращает на нее внимания и бранит как какую-то лентяйку. Сложно подстроиться, когда он то и дело меняет условия игры.

Она побежала вверх по лестнице, ведущей в кабинет Жюли, яростно стуча башмаками по ступенькам. «Раз уж я не мужчина, буду хотя бы производить столько же шума, если захочу, – подумала она, кипя от негодования. – Гори они огнем, эти мужики!»


– Какая это муха укусила твоего отца?

Жюли стояла возле своего письменного стола и постукивала кончиком карандаша по калькулятору. Она бормотала:

– Дерьмо! Дерьмо! Не стыкуется! Где эта квитанция!

Она подняла голову и внимательно посмотрела на Стеллу, словно не узнавая ее. Потом она быстрым движением указательного пальца поправила очки и сказала: «Ох! Это ты!»

– Я что, так изменилась за последнее время?

– Прости меня. А что ты мне сказала?

– Да отец твой… Что с ним такое?

– Не знаю, но с ним точно не все в порядке. Он целыми ночами ковыряется в часах. Ложится одетым и спит на диване в кабинете! Я подозреваю, что он попивает. Дома ад кромешный. Мать неустанно собирает чемоданы, а ему хоть бы хны. Она собирается в Париж к подружке.

– А зачем полицейские приходили?

– Да опять история с этим кочевым народом!

Она чуть не сказала «конокрадами»…

– Ну так что? – спросила Стелла. – Не тяни уже.

– Ну, тот парнишка, ты помнишь, который вечно путался под ногами у папаши, нахальный малец, вечно что-то тырил у нас, пока папа выгружал товар…

– Драган?

– Да-да. Он вырос, ему уже лет восемнадцать. Тут вот появился ни с того ни с сего. Хотел сведения о продажах за последние три года. Ясное, думал процент урвать. Он поцапался с Морисом, который сказал, что такие сведения предоставляет только полиции, ну, слово за слово и поругались, он начал орать. Я спустилась, попросила его успокоиться, сказала, что, если он будет продолжать в том же духе, я ему дам по морде. Ну и… Он продолжал бушевать, обозвал меня шлюхой и полицейской подстилкой, ну и я дала ему по морде…

– И позвала полицию.

– Они пришли, подтвердили мою правоту, и он драпанул как заяц. Вот только бы ему не пришло в голову вернуться. Одному или же со всем семейством.

Стелла тяжело вздохнула:

– Только не говори мне, что его Рэй подослал!

– Я не знаю, Стелла. Черт те что творится последнее время. И у меня еще работы через край. И Жером, знаешь…

Она внезапно осеклась, уткнулась носом в бумаги, потом подняла голову и сказала:

– Нужно выгрузить машину у Депельта. Алюминий. Они неплохо платят за тонну. Договоришься с ними. Подпишешь договор. Это надо сделать до сегодняшнего вечера.

– Без проблем. Давай документы.

В дверь постучали. Это был Жером. Он покраснел, увидев Стеллу, и отступил, пятясь задом, как краб.

– Заходи, – сказала Стелла. – Я тебя не съем.

– Я не хотел вам мешать…

– Ты не мешаешь. Я получила работу и уже ухожу.

Жюли тотчас же отложила калькулятор, взбила кудряшки и с обожанием уставилась на Жерома. Стелле казалось, что она может просидеть так весь день, любуясь им. Видно было, что обоих переполняют чувства, что какая-та незримая нить соединяет их.

– Ну, я вас оставлю, – сказала Стелла, – вам наверняка есть о чем поговорить.

– Ох, нет! – воскликнул испуганно Жером. – Я попозже зайду. Слышишь, Жюли, я попозже зайду!

И он исчез за дверью. Жюли расстроенно посмотрела ему вслед.

– Опять сбежал, а!

– Что, это не в первый раз?

– Да я это представление сегодня уже три раза видела! Он входит, мнется, что-то мямлит и уходит, опять входит, опять мнется, опять уходит.

– Ну надо же! Смельчаком его не назовешь.

– Так у нас ничего не выйдет! – вздохнула Жюли.

– Да брось! Все выйдет!

– Он хочет поговорить со мной, но всегда появляется кто-то или что-то, что ему мешает.

– Я прошу прощения, – извинилась Стелла.

– Да нет, при чем тут ты, тут вот в чем дело… Вчера я нашла листок с переписанным стихотворением среди бумаг, которые он мне приносит каждый вечер. Должно быть, оно случайно туда попало. Такое красивое стихотворение, Стелла! Хочешь, я тебе его покажу и ты скажешь, что ты об этом думаешь?

– Я не слишком-то разбираюсь в поэзии. Не мое это как-то. Тебе надо спросить у того, кто в этом понимает.

– Ну не могу же я у всех подряд спрашивать! Ты представляешь, если об этом все узнают… Как я буду выглядеть.

– Тут нет ничего постыдного, Жюли. Ты влюблена, тебе интересно. Ты же не чтобы посплетничать, позлословить…

– А люди плачут, когда влюблены?

– Ну это кто как. Ты плачешь от счастья, это здорово.

– Во мне все бурлит. Я задыхаюсь, меня бросает в жар, сердце прыгает и сжимается, сводит живот…

– Ну надо же… Похоже больше на болезнь, чем на любовь.

– Мне очень страшно. И при этом хочется смеяться и танцевать. А потом опять страшно. Кидает из стороны в сторону.

– Нет сомнений, ты влюблена.

– Ты, правда, так думаешь? Ты думаешь, со мной такое может случиться?

– Каждый человек имеет на это право. Твоего имени нет в черном списке «Запрещается любить».

– Ох… Ты говоришь мне это, чтобы меня утешить. Какая ты хорошая…

– Да вовсе нет! Вот погляди на меня. Я нашла Адриана, хотя считала, что никогда не подпущу к себе ни одного мужчину! Ну и вот… Он приехал на своем грузовике, увел меня, и я вовсе не протестовала.

Жюли прыснула.

– Трудно себе представить Жерома, который решительно уводит меня. Он и поговорить-то не решается!

– А почему бы и нет? Он чем-то даже похож на благородного рыцаря.

– И он переписывает стихи, которые потом забывает среди договоров и квитанций? Может, он учил их наизусть, чтобы мне потом рассказать… Может, думал, что у него от этого смелости прибавится?

Стелла растроганно глянула на Жюли. Она уже забыла, что в любви ты круглыми сутками терзаешь себя вопросами. Ничто не кажется очевидным, когда ты влюблен, ты постоянно возводишь пизанские башни предположений.

– Я полагаю, и это прежде всего, что тебе самой пора приступить к действиям, иначе ты станешь нудной грымзой.

– Ох! Я тебе надоедаю со своими разговорами.

– Да ни капельки! Ладно, мне все же надо поработать. Твой отец сделал мне замечание, что меня никогда нет на рабочем месте.

– И он посмел!

– Посмел.

– С ним явно что-то не так. Он так, правда, не думает. Он обожает тебя, Стелла.

– Ну я так уж в этом не уверена, грымзочка моя.

– Мне нравится, когда ты говоришь мне «грымзочка моя», мне кажется, это ты от любви так говоришь.

– Ну я же люблю тебя, грымзочка! Я тебя люблю, и Жером тебя любит, это совершенно очевидно…

– Ох… А что, если он меня и в самом деле любит? Это было бы неплохо. Слушай. А может, я еще успею родить ребеночка?

– Почему бы и нет? Но не спеши, притормози, он еще ничего не сказал. Не хотелось бы, чтобы ты разочаровалась в нем, чтобы ты страдала.

– Да, да! Я уже спокойна, совершенно спокойна!

Она тряхнула кудряшками, вдохнула, выдохнула, потянулась, протянула Стелле кассовый чек, накладные и вновь погрузилась в калькулятор.

Перед уходом Стеллу вдруг посетило вдохновение. Она сама не поняла, зачем она это спросила, но вдруг она услышала свой голос, который спрашивал:

– А старый «Пежо» так и стоит возле ангара?

– Да.

– Он на ходу?

– Да, он в отличном состоянии.

– Одолжишь мне его на выходные? Я хотела бы съездить с Томом на озеро искупаться. Это как-то поудобнее все-таки, чем на моем грузовике. Он сейчас в том возрасте, когда хочется быть как все, не выделяться. А на грузовике меня каждый заметит.

Она действительно собиралась свозить Тома искупаться в Сан-Дени-ле-Санс.

Но, странное дело, ей самой показалось, что дело вовсе не в этом. Что машина нужна ей совсем для другого, а для чего – она еще сама не понимала.

– Проверь только, остался ли там бензин. И на месте ли документы на него. Они должны быть в бардачке.

– А ты меня держи в курсе своих любовных дел, договорились?

Жюли повернула к ней лицо, светящееся надеждой.

– О да! – вздохнула она. – Если только… если только это так!

* * *

Спускаясь по лестнице, Стелла услышала, что у нее звонит телефон. Она извлекла его из кармана, телефон скользнул из рук, она успела его подхватить, но когда нажала на кнопку соединения, он уже замолчал. Она посмотрела на номер: нет, неизвестен. И, как обычно, никакого сообщения.

– Ну что же это за бардак! – проворчала она, стуча подметками тяжелых говнодавов по ступенькам.

Она села за руль грузовика – «Пежо» она заберет на обратном пути – включила первую скорость и тронулась.

Все решается обычно само собой, и никто не успевает осознать, зачем это и почему.

Что-то назревало, что-то вот-вот должно было произойти. Она чувствовала, что в ней зреет ожидание, и длить его более невозможно. Скоро все встанет на свои места. Это получится мгновенно, это будет жестоко и неостановимо. Она знала это. Она ждала очень долго. Они уже решили, что им все можно. Творили что хотели. Он и его подельники. Воровали, прятали, перепродавали, отмывали деньги. Их карманы лопаются от денег. Какая новая блажь у Рэя? А, «Мазерати», купленная за наличные. Не странно ли это для отставного пожарного? Но они кореша с мэром и друг с другом сотрудничают: снимают пенки с разрешений на строительство, на ремонт канализационных систем санитарной службой, на проверки пожарной охраны предприятий и заведений. Префект, его зам, чиновники помельче – все скованы одной цепью. Они закрывают бары, рестораны, парикмахерские и другие предприятия. Они даже у земледельцев умудряются отнимать деньги! А если те пытаются возражать, жгут поля в момент сбора урожая. И что они, интересно, делают с этими деньгами? Нужно спросить у Виолетты, может быть, она в курсе.

А чего стоит «Организация друзей пожарной охраны», которую основал Рэй. Платить обязательно. Просьба от чистого сердца. Рассказ со слезами на глазах о несчастных отважных борцах с огнем, которые упали с лестницы и теперь прикованы к инвалидным коляскам, а вам известно, сколько стоят эти коляски, дамы и господа? Просто стыд и срам! Нево-о-бра-зимо. И вот, когда Рэй собирает эту дань, ему дают за милую душу. Бабки так и льются.

Ей захотелось позвонить Тюрке, назначить свидание на лугу за его домом, чтобы объясниться. Надо, чтобы она показала ему силу. Или применила. Он живет в уединенном месте. Никто их не увидит.

Потом она опомнилась. Да что ты ему скажешь, дуреха? Ты думаешь, что с таким типом можно разговаривать? Она тряхнула головой. Нет, нечего тянуть кота за хвост. Не стоит тратить время, ей нельзя ошибиться. Они только этого и ждут, что она опростоволосится. И сбросят ее с обрыва. Ах, несчастный случай.

Она подумала об астронавте Томе. Сегодня она подошьет белый комбинезон, подгонит Тому по фигуре, и они вдвоем будут смеяться над его походкой лунного десантника.


На перекрестке «Четыре фермы» зажегся красный свет, и Стеллин грузовик остановился рядом с серым кабриолетом «Мерседес», верх которого был откинут. Она как-то видела рекламу по телевизору, когда они сидели вечером у Жоржа и Сюзон. «Reach for the sky, drive an E-Class coupe cabriolet»[7], – утверждала реклама. Внизу курсивом бежала надпись так быстро, что едва удавалось разобрать: «Начиная с шестидесяти тысяч евро». – Шестьдесят тысяч евро! – воскликнула она. – Да я долгие годы жила бы на эти деньги! Кто же может это себе позволить?»

Виолетта Мопюи.

Шейный платок «Гермес», черные очки «Рэй-Бен», черная кожаная мини-юбка, кольца, браслеты, тяжелое золотое колье, наманикюренные пальчики постукивают по рулю. Виолетта Мопюи в ярости оттого, что, подобно простым смертным, должна подчиняться правилам уличного движения.

Стелла бибикнула ей и опустила стекло машины.

– Похоже, дела идут не худшим образом!

– Э! Стелла! Как поживаешь?

– Это у тебя такое наследство или тачка свалилась с эвакуатора?

Виолетта рассмеялась.

– Это Рэй. Подарил мне ее вчера вечером. На день рождения. Скажи, он славный?

– Милашка!

– Он обожает меня.

– Повезло же тебе!

– Ну, допустим, все потому, что я умею обращаться с мужчинами! Ну, это не очень-то сложно. Есть два-три базовых приема.

Она сказала это совершенно тем же тоном, как и тогда, в тринадцать лет, когда показывала, как потряхивать маленькой подростковой грудью под маечкой.

– Надо тебе меня поучить! – сказала Стелла.

– Да когда захочешь! И это еще не все, он хочет устроить, чтобы меня взяли на главную роль в будущем фильме, который будет выпускать региональный совет. Он хочет сделать из меня звезду. А он сказал – значит сделал, крутой мужик и верит в меня на самом деле. Меня все так возбуждает!

– Может, попьем кофейку сегодня вечером перед тем, как я поеду забирать Тома? У него сегодня дзюдо до семи.

– Сегодня вечером я не могу. Большой прием у префекта. Я должна как следует подготовиться, чтобы быть неотразимой.

– Ну это же займет не так много времени.

– Ты моя хорошая, – пропела Виолетта. – Но ты не понимаешь, там будут все сливки местного общества, я должна произвести на них приятное впечатление.

– Ребята типа Жерсона и Тюрке? – съязвила Стелла.

– Ну ты шутишь! Я говорю о высокопоставленных чиновниках. Жерсон и Тюрке – карлики! А Тюрке тем более засел дома, никуда не выходит. Со смеху помрешь. Пытался поднимать гири и потянул поясницу. Вот бедолага! Я скоро их всех отважу, этих типов, которые вьются вокруг Рэя. Он заслуживает лучшей компании.

– Ты совершенно права. И кстати, тебе бы Рэя тоже немного апгрейдить не помешало бы. Рядом с такой девушкой, как ты, он выглядит деревенщиной.

– Я уже начала над этим работать. Вообще, какая-то хрень, что вы с ним не ладите, потому что ты бы поняла, как он изменился. Я каждое утро читаю ему газету, снабжаю информацией. Он использует ее в своем бизнесе.

– Он, оказывается, работает? Это новость для меня!

– Нет, ну правда, Стелла, мне бы так хотелось, чтобы вы помирились, он же в конце концов твой отец!

– Не говори так! – заорала Стелла. – Не говори так, а!

Она крикнула это так, словно выдергивала чеку из гранаты. Виолетта неодобрительно посмотрела на нее.

– Но ведь ты жизнью ему обязана! Нужно уважать родителей. Вот давай я тебе объясню. Я, например, актриса и тем не менее приостановила свою карьеру, чтобы поехать сюда и урегулировать все дела родителей. Думаешь, мне все это очень интересно? Мой агент то и дело звонит мне и кричит, что мне нужно возвращаться в Париж! Я ему говорю – нет, сначала дочерний долг!

– Я не знала, что у твоих родителей было столько дел, которые нужно урегулировать!

– Вот только давай без сарказма! Будь более позитивной, подумай о будущем.

– Ты права. Я только этим и занимаюсь. Привет, красавица, до скорого! Созвонимся.

Включился зеленый свет. Стелла увидела только хвост кабриолета «Мерседес» в облаке пыли. Она прислонилась лбом к рулю и выругалась. Потом опомнилась, взяла себя в руки. Главное – не волноваться. «Она мне необходима. Она обязательно мне в какой-то момент понадобится. Но как же она меня нервирует, как нервирует!»

Облачно пыли растворилось на горизонте.

Она включила радио. Селин Дион пела, что она хочет поговорить со своим отцом, найти свои корни, узнать, где ее место в жизни. Трали-вали, семь пружин. Перед глазами возник образ Рэя, рывком открывающего дверь в спальню, услышала свой голос, вопящий: «Нет, папа, нет, нет!»

Что там сказала Виолетта, уезжая на своем шикарном авто:

– Ты ведь жизнью ему обязана!

Это была как раз та самая вещь, которую она не хотела слышать больше никогда в жизни.


– Тебе так шойдет или шделать покороче? – спросила Стелла, стоя перед Томом на коленях. Из рта у нее торчали булавки.

Он вытянулся перед ней, руки напряжены, подбородок вверх, сам весь в белом костюме, в белых перчатках, в белой обуви, на голове белый капюшон. Под мышкой он держал аквариум для золотых рыбок. Он решил, что салатница – это как-то по-девчачьи.

Он поглядел в зеркало и воскликнул:

– Вау! Гениально получилось! Спасибо, мам! Ты лучшая!

Это «мам» ударило Стеллу в самое сердце, она чуть не потеряла сознание. Он уже давно так не называл ее. Она и подумать не могла, что ей так не хватает этого слова. Ей захотелось продлить этот момент блаженства, и сказала:

– Давай-ка я еще чуть-чуть подкорочу правую штанину?

– Не надо. И так очень хорошо, – ответил он, любуясь собой в зеркале. – Просто класс!

– А рукава не надо подлиннее?

– Нет. Самое оно.

– А ты уверен, что аквариум – это хорошая идея?

– Я понесу его на бедре. Астронавты всегда так делают. Прямо перед высадкой они ходят со шлемом в руках. И дело в шляпе.

– Ох, я этого уже не помню…

– А тебе не кажется, что эта маска какая-то странная?

– Нет. Она хорошо прикрывает рот. Не забывай, что она предназначена, чтобы не пропускать инфекцию…

– Но ведь настоящему астронавту наплевать на то, что он оставит следы. Наоборот, он хочет, чтобы о нем вспоминали, чтобы все запомнили, что именно он прошелся по поверхности Луны. Он гордый и смелый. Ему не нужно прятаться. Он не такой, как Декстер.

– А что за Декстер?

– Ну ты же знаешь, этот тип из сериала, который резал людей на кусочки.

Стелла сморщилась.

– А, ну да…

Она сказала это так неуверенно, что Том понял, что она ничего не слышала о Декстере.

– Ну конечно, мам, вспомни, мы смотрели у Жоржа с Сюзон. Сюзон даже смотрела сквозь пальцы, так боялась! Про того типа, который мочил преступников, ускользнувших от правосудия. Декстер выступал как высший судья, типа того. Ну, если суд не делает свое дело, он работает за них.

– Я что-то вспоминаю…

Она удостоилась «мамы» второй раз. Что еще нужно сделать, чтобы так получилось и в третий? Она уже забыла, как прекрасно прижимать к себе своего сынишку, показывать ему мир, слышать, как он называет тебя «мама». А почему Том перестал называть ее мама? Она ни разу не решилась его об этом спросить.

– Но я-то не Декстер, я мирный астронавт. Я несу прогресс. Потому что столько открытий было совершено после того, как люди высадились на Луне, Стелла! Если бы ты знала…

– Я раньше, наверное, об этом знала.

– А что ты собираешься делать с другим комбинезоном? Амина же тебе две штуки дала?

– Я не знаю.

– Потому что я хотел бы взять его, если можно.

– У тебя есть приятель, у которого нет костюма?

Том посмотрел на мать и покраснел. У него была одна идея: он хотел поиграть с Джимми Ганом в Декстера. Они бы изображали, что расчленяют Тюрке и Рэя. С тем же тщанием, с теми же обрядами, что Декстер в сериале. Для этого ему и был нужен второй комбинезон.

Стелла заметила, что он покраснел, и спросила:

– О чем ты думаешь, а? И не ври мне, пожалуйста! Ты помнишь, мы же заключили соглашение…

– Я подумал, что, если он тебе не нужен, я мог бы поиграть дома в Декстера.

– Играть в убийцу? Да ты что?

– Ну… я хотел всего лишь поиграть…

– И кого же ты собираешься расчленить?

– Ну, например, Тюрке. Он не слишком-то церемонился, когда перерезал горло Медку.

– Том, послушай меня внимательно. Так дела не делаются. Это все существует в сериалах, а в жизни – по-другому.

– Ну с бабушкой нашей он тоже не церемонился! Уверяю тебя, будь его воля, он бы тоже ее на клочки накромсал.

– Не говори так, Том, не нужно так говорить!

– Успокойся, Стелла! Я не хотел тебя нервировать.

– Я не нервничаю. Я говорю, что такие вещи делать не нужно. Не нужно опускаться до уровня этих типов, нужно быть выше, благороднее, великодушнее. Иначе ты понимаешь ли, куда покатится мир? А?

– Да он и так куда-то не туда катится, я считаю. Рэй и Тюрке постоянно нападают на нас, а мы все терпим. И вот я подумал…

– Ничего такого не думай. Я верну этот комбинезон, а ты возьмешь свой, но только для школы и чтобы быть астронавтом, понял?

– Понял.

– Смотри в глаза, когда со мной разговариваешь. Прямо в глаза, – строго приказала она.

– Ладно, мам.

Он поднял голову, сдернул белый капюшон, обнаружив взъерошенный ежик густых волос, и его голубые глаза погрузились в глаза Стеллы, в них читались прямодушие и немного разочарование. Ей очень захотелось обнять его и прижать к себе, но она решила, что этот приступ нежности плохо отразится на ее родительском авторитете.

– Ну хорошо, сынок. Надеюсь, теперь мы договорились.

Он кивнул и ворчливо поинтересовался:

– А когда папа приедет?

– Я не знаю. Но, думаю, довольно скоро. Сколько уже времени мы его не видели?

Она прекрасно знала, что он не появлялся две недели, и она уже переживала, что его так долго нет. Каждый раз, когда его отсутствие затягивалось, она начинала волноваться и воображать, что его арестовали, или он раненый лежит в кювете. Она ничего не знала о его жизни.

– Я думаю, уже шестнадцать дней, – ответил Том, посчитав по пальцам.

– Да, что-то вроде того… Может быть, он приедет даже сегодня.

– А завтра как раз суббота, и мы могли бы пойти гулять в лес. Он обещал, что он научит меня колоть дрова, он мне сказал, что от этого прибавляется силы в ногах, в плечах, укрепляются мышцы живота.

– Это точно. Ну иди пока ложись, я доведу до ума твой костюм, так что в понедельник утром ты станешь самым красивым астронавтом в школе!

– Yes! Спасибо, мам!

И он со всех ног побежал в свою комнату. Ему столько всего нужно было рассказать Джимми Гану.

Стеллу удивила такая прыть, к тому же она была счастлива четвертому повторению «мам». Она развернула комбинезон, достала из шкафа ножницы и пораженно уставилась на них: они явно могли бы принадлежать Декстеру.


– Не двигайся, – приказал Филипп.

– А я и не двигаюсь.

– Приподними челку, пригладь ее назад.

Жозефина, улыбаясь, подчинилась. Они стояли в аэропорту Афин имени Элефтериоса Венизелоса, вот имечко-то, словно камни во рту перекатываются! Ждали самолета на Париж и пили кофе за столиком перед бутиком «Гермес». «“Гермес” рифмуется с Кортес, – подумала Жозефина. – Однажды, возможно, в афинском аэропорту откроется бутик “Гортензия Кортес”».

– А теперь закрой глаза и слушай.

– Закрыла глаза и слушаю.

– Я буду читать по твоему лбу… А ты медленно качни головой, если я читаю правильно, чтобы я не допустил ошибки.

– Я тебя слушаю.

Филипп сосредоточился.

– Тебя гложет забота, серьезная забота, она живет на половине твоего лба…

– Это правда, – подтвердила Жозефина, слегка кивнув.

– Это имеет отношение к телефону. Это телефонный номер. Телефонный номер, который не отвечает.

Жозефина кивнула еще раз.

– Ты звонишь, и когда включается автоответчик, ты сразу кладешь трубку, не оставив никакого сообщения! Тот человек, следовательно, не может догадаться, что это ты ему звонишь…

– Да я просто не знаю, что ему сказать…

– Ну и соответственно, он не отвечает. Он думает, что это телефонный доставала из рекламы или кто-то ошибся номером, потому что, если было бы что-нибудь важное, человек оставил бы сообщение.

– Ты прав, но в конце концов он обязательно подойдет, и я услышу его голос. Я хотела бы услышать его голос, прежде чем говорить с ним.

– Но он-то этого не знает. Он, возможно, думает, что это кто-то хочет ему продать пластиковые окна, новый тариф или страховку на похороны…

– Неужели все это написано у меня на лбу?

– Да. Это очень длинная история, заполненная объяснениями, поэтому она так и гнетет тебя.

– И ты все это видишь?

– Да. Я очень прозорлив.

Филипп замолк.

– В общем, в следующий раз ты оставишь сообщение. Этот тип тебе позвонит, и ты наконец разгадаешь тайну незнакомца в глубине амфитеатра. Договорились?

Жозефина призадумалась.

– В твоих словах есть рациональное зерно.

– Ну хочешь, я ему позвоню?

– Нет. Это должна сделать я.

– И ты не боишься?

– И я не боюсь.


Она победила дракона.

Это было непросто.

Она боролась. Плакала. Много плакала. Но в один прекрасный день она проснулась. Посмотрела вокруг себя и не увидела ничего нового.

Тогда она заглянула в себя.

И увидела там уважение.

Уважение Жозефины Кортес к Жозефине Кортес.

Это было впервые в жизни.

И тогда она поняла: уважение не следует требовать от других, оно внутри тебя. А другие склоняются перед ним, потому что его ощущают. Или не склоняются. И это уже не важно.

Уважение-то остается, никуда не девается.

Ночь приближается, пробил час,

Я остался, а день угас.

И тогда все становится очень просто и понятно. Тело наполняется жизнью, брюки сидят отлично, ноги взгромождаются на высокие каблуки, челка лежит как надо. Все наполняется смыслом и уверенностью в себе.

Счастье – это исключительно взаимоотношения себя с самой собой. Ты говоришь себе: я тебя люблю. Ты говоришь себе: ты потрясающая женщина. Ты добавляешь: для тебя нет невозможного.

Чего невозможного?

Да чего хочешь.

И у меня это получится?

Ну конечно. Никого не слушай.

Только так нужно разговаривать с собой, чтобы стать счастливой.

Это было прекрасное открытие.

Аполлинер-то оказался прав!

Ты должен помнить – печаль пройдет

И снова радость придет.

И радость пришла по совершенно невероятной случайности.


Однажды мадам Менессон принесла ей на подносе обед и, зайдя в номер, обнаружила ее лежащей ничком на кровати. Она прорычала: «Вам не надоело делать себя несчастной? Вы себе выдумали горе, теперь давайте выдумайте себе счастье. Для этого не нужно быть волшебницей! Просто смените пластинку, поставьте босанову вместо Мизерере».

И она ушла, добавив: «Потом скажете мне свое мнение о моем супе-пюре из тыквы! Я приготовила его специально для вас. И он со свежими сливочками прямо с фермы, которые принесла мне свекровь. Ее я тоже настроила на волну босановы, кстати». Жозефина села на постели.

В ее голове стучала поэма Аполлинера: «Ты должен помнить – печаль пройдет и снова радость придет, ты должен помнить – печаль пройдет и снова радость придет…» Она взяла блюдо, поставила его на колени. «Я попробую, я изобрету себе счастье. Поживем – увидим».

А какого цвета счастье?

Я не голодна, но обязательно попробую этот суп.

Суп показался Жозефине восхитительным.

Пошла к мадам Менессон, чтобы поблагодарить ее.

– А как чудесно там ощущается привкус эстрагона!

– О! Вы почувствовали, что я добавила эстрагон! Продолжайте в том же духе, вы на верном пути. Копите, копите положительные эмоции и вскоре почувствуете результат.

Дю Геклен смотрел на нее с беспокойным обожанием. Из дверей кухни донеслась босанова Карлоса Жобина, и он навострил уши.

Жозефина положила этот момент в копилку.

Перечитала новый курс лекций о письменности и книгопечатании. Безупречно. Ни убавить, ни прибавить.

И это в копилку.

Пошла погулять на площадь Белькур. Свет был оранжевым, нежным, таинственным, словно прожекторы в театре. Дю Геклен трусил впереди, изредка возвращаясь, чтобы проверить, что она идет следом. Влюбленные целовались на скамейках, молодой человек в черном костюме играл на скрипке. Она села на террасе кафе, заказала чашечку кофе и шарик домашнего шоколадного мороженого. Со взбитыми сливками и бельгийским печеньем «Русские сигареты».

Мимо прошел какой-то человек, пробормотал на ходу: «Прелестно, прелестно». Она улыбнулась ему.


Она прибавляла одно маленькое счастье к другому маленькому счастью. И в конце концов система сработала. Одно цеплялось за другое, как шестеренки в велосипедной цепи. И ее повлекло вперед.

Она вдруг спросила себя: «А какие у тебя, собственно, основания полагать, что Филипп тебя больше не любит? У тебя есть доказательства? С чего ты вообще взяла, что он уехал с Ширли? Что между вами все кончено и самое время проливать потоки слез?»

Мадам Менессон права.

И словно в награду за ее блестящее предположение на следующее утро позвонил телефон и Филипп сказал: «Я вернулся, я так скучал по тебе, ох, как я по тебе скучал!»

И она переполнилась счастьем как воздушный шарик.

С тех пор порхала.

И вовсе не хотела спускаться.


Она победила дракона.

Дракон заставил ее усомниться в Филиппе. Возможно, будут новые битвы. Это была всего лишь первая победа.

Но она упивалась ей.


Том пошел спать. Стелла закончила подшивать штанины комбинезона. Проверила длину рукавов. Поправила капюшон. Приделала маленькую нашивку с эмблемой НАСА цветов американского флага. Вышила надпись: Go, Major Tom, Go. Сложила комбинезон, уложила его в шкаф, где лежало ее рукоделие. В понедельник утром Том возьмет его в школу.

Она посмотрела на другой комбинезон. Развернула. И подумала, что он может сослужить ей хорошую службу.

Очень хорошую службу.

Так же, как и серый «Пежо».

Она села, положила локти на стол, сцепила руки, легла на руки лицом и прислушалась к внутреннему голосу.

Ей нужно алиби.


Попугай подлетел и сел ей на плечо, стал покусывать ее в шею. На часах было половина десятого, попугаю хотелось, чтобы она включила телевизор, прогноз погоды. Он был влюблен в дикторшу: пышную блондинку с зелеными тенями на веках, алой помадой на губах, темно-синим лаком на ногтях и большими золотыми серьгами. И у нее еще был такой же нос с горбинкой, как у него. «Ты за это ее любишь, да?» – спросила она, включая телевизор. Гектор уселся на жердочке, вцепившись в нее когтями, покачался, вытянул шею в сторону белокурой красотки и выдал пронзительным голосом свой комментарий: кррк, крррк. Он предпочитал, чтобы она оставила его наедине с телевизионной возлюбленной. «Two’s company, three’s a crowd»,[8] – кричал он. Он принадлежал прежде богатому американцу, который, уезжая из Франции, отдал его Стелле, встретив ее на шоссе на заправочной станции. Американец хотел сперва отдать его одиннадцатилетнему парнишке, который собирался ощипать его, чтобы сделать себе головной убор как у индейца! Птица знала несколько фраз, все по-английски, в том числе у нее замечательно получался мучительно грустный Go-o-o-o-od by-y-y-ye, завершающийся взрывом рыданий.

Стелла уселась на каменную скамейку у входа в кухню.

Позвонила Жюли. Они поговорили об Эдмоне, о Жероме, о мужчинах в частности и о мужчинах в целом.

Она спросила:

– А если я скажу, что ты провела этот вечер со мной, ты подтвердишь это?

Жюли не спросила, для чего подруге понадобилось алиби.

– А до какого часа?

– Одиннадцать, полночь, где-то так.

– Папа в Нью-Дели, мама гостит у подруги в Париже. Но все вокруг знают, что я обычно позже одиннадцати не ложусь.

– Ты мести не боишься?

– Нет. А речь идет о Рэе?

– О Тюрке.

– То, что ты собираешься сделать, в любом случае справедливо. Даже если это запрещено законом.

– Да, думаю, закон придется преступить.

– Ну что уж тут поделаешь!

Стелла сказала: «Спасибо, грымзочка моя» – и повесила трубку.

Подняла взгляд к звездам.

Небо светилось как раскаленный добела металл. Как огромный металлический щит, накрывающий Землю. Словно срочно нужно было защитить человечество от опасности.

Она обратилась к небу и тихо спросила: «Теперь или никогда, у меня нет выбора. Я вобью еще гвозди. Целую кучу гвоздей».

* * *

Она закрыла глаза и представила каждый свой жест.

Каждый этап.

Важно, чтобы она четко приказывала себе, как действовать, не допуская ошибок и соответственно всяческих неожиданностей.

Она натянет комбинезон, спрячет волосы под белым капюшоном, наденет маску, перчатки, бахилы. Черным широким скотчем заклеит номерные знаки автомобиля. Возьмет карабин Жоржа и патроны с крупной дробью. Мало ли что. Она должна все предусмотреть. Все предугадать. Не дать ему возможности застать себя врасплох. Не оставить следов.

Она медленно поведет машину, погасит фары, поедет по обходным дорогам среди полей.

Припаркует машину возле дома Тюрке. Спрячет ее в кустах.

Подойдет к ферме, стараясь не споткнуться о камень, не зашуметь, не порвать комбинезон. Главное – застать его врасплох. Подойдя к ферме, заметит свет, посмотрит в окошко – он будет лежать перед телевизором на коричневом диване. Он будет в теплых домашних туфлях. Она постучит в дверь. Внушительно постучит в дверь. Раз, два, три удара. Он выползет, подволакивая ногу, держась за поясницу. Выругается: да кто еще тут вообще приперся! Темень на улице! Прищурится, чтобы рассмотреть, кто там.

Зажжет фонарь во дворе, выйдет, чтобы лучше рассмотреть.

Марсианин? Сейчас не время карнавала?

– Что вам надо?

Она отчетливо произнесет:

– Это я, Стелла.

– Стелла? – спросит он. – Чей-то ты переоделась? Блин! А чей-то ты сюда приперлась? Пришла, чтобы я тебя трахнул?

– Даже лучше того, Рачок! Я пришла, чтобы передать тебе послание.

Он ухмыльнулся:

– Хе-хе! Поиграем в астронавтов! А где твой космический корабль «Аполлон»? Давай, вали уже отсюда, или я тебя сам выкину.

– А ну давай послушай меня.

– Отвали, я сказал, ты глухая или как?

Она будет стоять спокойно и неподвижно и очень спокойно произнесет:

– Я хочу, чтобы ни один волос не упал с головы моей матери, я не хочу, чтобы ты угрожал нам: ни сыну моему, ни мне, я не хочу, чтобы ты оскорблял меня, а иначе…


И вот именно в этот момент она совершила ошибку, когда сказала: а иначе…

Не надо было этого говорить.

Потому что именно в этот момент вся ее продуманная схема посыпалась.

Она оставила проем, и он в него устремился.

И она утратила контроль над ситуацией.


Он стоял перед ней одетый в застиранный, обвисший тренировочный костюм, из-под резинки от штанов торчали черные трусы. В руке была банка пива, другой рукой почесывал себе спину.

– Иначе что, Стелла! Сукой буду! Щас со смеху помру. Эк она говорить научилась. Думаешь, я боюсь тебя с твоим карабином?

– Я хочу, чтобы ты оставил нас в покое. Чтобы ты отстал от нас на фиг, понял?

– Пошла ты, сучка! Думаешь, ты такая важная цаца? Да ты соплячка, ей-богу. Соп-ляч-ка. Еще не хватало, чтобы ты тут свои законы навязывала!

– А вот так… Начиная с сегодняшнего вечера.

Он мощно рыгнул и произнес с растяжкой:

– Ну совсем озвезденела, а… Соплячек просто трахают, понимаешь. Они только для этого и предназначены. Чтобы сперму в них слить. Они не смеют распоряжаться. Ясно?

– Ясно. Но теперь все изменится, договорились?

– Да ты с ума сбрендила! Нет ну… ты вообще долбанутая или как? Все хотят с тобой поквитаться. Ты всех достала, поняла? У тебя нет шансов. Ты хоть знаешь, с кем сегодня ужинает Рэй?

– С Виолеттой и префектом.

– И не только, между прочим! Там все сливки собрались. Даже твой дружок Дюре там будет! С ним тоже разберутся в один прекрасный день, уж будь уверена! Возьмут его за задницу и крепко прижмут.

Он отошел на шаг, оказался рядом с входной дверью. Протянул руку. Ей показалось, что в его руке появился приклад ружья.

Карабин лежал у нее на колене, она нажала на спуск. Легко, как это оказалось легко. Она выстрелила в пустоту. Просто, чтобы напугать. Она привыкла, что у ружья бывает отдача. Жорж показал ей, как смягчить удар, надо одну ногу выставить вперед, вторую поставить назад, тело гибко изогнуто, дыхание приостановлено. Слова Жоржа всплывали в сознании. Словно его взгляд устремился на нее, взбадривал ее. «Они не справятся с тобой, малышка, ни за что не справятся».

Она увидела, как он покачнулся, держась за правую коленку.

С ужасом поглядел на нее. Склонился над коленкой, пощупал ее. Он не верил происходящему. Поднял голову. Он даже не упал. Можно было вообще подумать, что шум не имел никакого отношения к выстрелу, что это где-то ветер сломал сухой ствол дерева. Она почувствовала, что мир вокруг делается зыбким, плывущим. Но продолжала стоять, направляя ствол карабина на Тюрке.

Он сделал шаг вперед, чтобы убедиться, что еще может ходить.

Она выстрелила снова.

Но на этот раз она целилась во вторую коленку.

И он наконец упал.

Стелла по-прежнему не двигалась с места. Ствол карабина она направила в землю. Она подумала: жаль, что у него только две коленки. А то она только вошла во вкус.

Он пополз по направлению к ней, гримасничая и ругаясь: «Шлюха! Грязная девка! Говнюха! Да я тебя раздавлю, ты заплатишь за это, сука, гадина поганая!»

Она не испытывала никаких эмоций.

Ни о чем не думала.

Или нет, она подумала: одним негодяем меньше.

И у нее появилась новая идея.

* * *

Нужно с кем-то поговорить.

Было одиннадцать часов.

Жюли заваривала себе на кухне травяной чай. Телевизор был включен. На подносе с сыром расплавленный камамбер медленно стекал на клеенку.

– Ну? – возбужденно спросила Жюли.

– Я прострелила ему коленки. Обе.

– Ч-черт!

– Как-то само собой получилось. Ну, по крайней мере, в первый раз. Потому что во второй…

– Он мертв?

– Не думаю. Вряд ли.

– Но он, должно быть, потерял много крови.

– Наложит себе жгуты.

– Ну еще надо, чтобы он дополз до дома.

– Это точно.

Они переглянулись. Ни одна не выглядела напуганной.

– Ты сваришь мне кофе? – спросила Стелла. – Карабин я оставила в машине.

– Это не страшно. Тебе крепкий?

– Да.

– А комбинезон? – спросила Жюли. – Его надо сжечь.

– Ты уверена?

– Несомненно.

– Я пойду схожу за ним.

– Сожжем его в котельной. Чтобы наверняка.

Жюли посмотрела на часы.

– Так, сейчас одиннадцать пятнадцать, в полдвенадцатого посмотрим выпуск новостей, сможем рассказать, о чем там говорилось. Скажем, что ты провела вечер у меня, мы делали новую работу по рукоделию для нашей мастерской… Я достану кусочки ткани, ножницы, иголки. Покажу тебе последнюю вещь, которую я сделала. Ты можешь о ней рассказать. А в случае, если…

– Все это надо будет говорить. Если нас об этом спросят. Но возможно, этого не произойдет. Алиби просто не понадобится.

– А как ты себя чувствуешь? Все нормально? – спросила Жюли.

Странно, Стелла по-прежнему ровным счетом ничего не испытывала.

Она подумала только: «Нужно вернуться домой не слишком поздно, Том там один с собаками. Я все хорошо закрыла, но мало ли что…»


Чуть позже, когда они сидели, склонившись над клочками ткани, пуговицами, кусочками меха и слюды, Жюли заявила:

– Могу поклясться чем угодно, что Тюрке ни за что на свете не скажет правду.

– Что ты имеешь в виду?

– Он никогда не признается, что это ты его ранила.

– Почему ты так считаешь?

– Ну подумай сама. Если он признается, что позволил расстрелять себя соплячке, и тем более тебе! Его станут считать половой тряпкой, он потеряет свой статус в банде. Ну, а если он придумает историю про грабителя или бродягу, с которым он дрался, а тот выстрелил в него, он будет почти героем.

– Неглупая мысль.

– Не думаю, что ты будешь громко возражать!

– Ясное дело.

– Осталось только спросить у Виолетты, – заключила Жюли. – Ставлю сотенную, что он выберет именно такую версию.


Подруги попрощались, и Стелла отправилась домой.

Она сняла черный скотч с номеров «Пежо», переложила карабин в красный микроавтобус, стерла возможные отпечатки пальцев тряпкой.

Прошла в комнату Тома. Он спал, улегшись щекой на гриф гитары.

Завтра они поедут купаться на озеро. Она наденет красно-белый купальник. Выкрасит ногти в цвет фуксии. Вытянется на полотенце, напевая хит «Бич бойз», который передают по радио «Ностальжи».

Fun, fun, fun.


Утром Стеллу разбудил солнечный свет.

Она забыла закрыть занавески.

Она потянулась, пощупала рукой, проверяя, рядом ли Адриан. Ночью ей почудился какой-то шум.

Во дворе стоял Жорж, беседовал с Мерлином. «Ну ты мерзавец, – выговаривал он, – опять ты свою подстилку сожрал. Ты самая прожорливая свинья, которую я знаю. А я уж знал немало свиней, будь уверен!»

Ох уж этот Жорж и его истории! Когда она была маленькая, он рассказывал ей, что стрелял по ногам браконьерам. Бах! Бабах! «И им было больно?» – спрашивала она. «Больно ли им было? – переспрашивал он страшным голосом. – Да больно – не то слово, просто дикая, невыносимая боль. Плачешь каждый раз, когда вдыхаешь, когда писаешь, едва бровью поведешь, и то плачешь. Это просто кошмарная боль! Но зато обещаю тебе, что они больше не вернутся!»

Она выскочила из кровати, пошла в комнату к Тому. Его кровать была пуста. Было еще достаточно рано, он сам в такое время никогда не встает. Кто-то за ним приходил, но кто? Кто? Она кубарем скатилась по лестнице и побежала к Сюзон. Та была на кухне.

– Тома нет в комнате, хотя сейчас всего…

Она подняла голову и посмотрела на настенные часы:

– …всего семь часов, а ведь сегодня суббота!

Сюзон мотнула головой в сторону леса.

– Адриан? – спросила Стелла. Ее охватила безумная, всеобъемлющая радость.

– Он приехал сегодня в шесть утра. Мы попили с ним кофе. Он спросил меня, чья эта серая машина во дворе, я сказала, что не знаю.

– Это я взяла, чтобы отвезти Тома на озеро. Это как-то более скромно, чем на грузовичке.

– А…

Сюзон сделала вид, что поверила Стелле, и продолжала:

– Он не хотел тебя будить. Том заскочил в кухню босиком, запрыгнул на отца, и они отправились в лес. Адриан обещал научить его колоть дрова.


Она надела резиновые сапоги, накинула парку на ночную рубашку. Она не хотела ждать ни минуты. Хотелось скорей скользнуть руками Адриану под свитер, коснуться его кожи, почувствовать крепкое кольцо его рук, его губы на своем ухе, шепчущие: «Моя принцесса, красавица моя». Она так оголодала по нему, что кружилась голова.

Она рывками раздвигала высокие травы, прокладывая себе дорогу. Голые ляжки стегала крапива, край рубашки прицепился к колючему кусту, она оторвала его. Он здесь, он приехал! Сегодня вечером они вместе лягут спать, нужно во всех подробностях ощутить это время, заполнить его целиком, медлить его и длить.

В ней словно что-то уже изменилось, она стала гибче и изящней, глаза утратили строгий металлический блеск, руки перестали сжиматься в кулаки. Ей хотелось смеяться и бегать.

Она наконец увидела их. Двоих своих мужчин. Большого и маленького. Оба были голыми по пояс. Рубашки у обоих завязаны вокруг поясницы. Настоящие дровосеки. Она притаилась за кустом. Адриан поплевал на ладони. Том повторил за ним.

Адриан положил полено прямо на пол.

– Прежде всего нужно надеть большие рабочие перчатки. Спросишь у Стеллы, где можно найти пару. Далее ты берешь клин, простой металлический или спиралевидный, такой, как вот этот, к примеру. Ты его видел? Он в форме винта.

– Да.

– Ты замечаешь трещину в полене, поднимаешь колун и бьешь именно туда. Легко, да?

Адриан подтвердил слова действием. Полено разломилось на две части.

Том смотрел на него, разинув рот.

– Да, кажется, что легко, но на самом деле это не так. Я начинаю сначала. Смотри получше. Ты должен следить, чтобы при ударе от клина не отлетали осколки металла. Бока его должны быть гладкими, без заусенцев, если что, нужно подточить. Понял? Продолжаем урок?

– Да.

– Ты берешься за рукоятку поближе к колуну. Двумя руками. Становишься устойчиво, расставив ноги и слегка согнув их в коленях. Проверяешь, насколько хорошо ты сохраняешь равновесие. Вставляешь клин, поднимаешь топор, ударяешь два или три раза, чтобы клин вошел. А затем опускаешь топор, хорошенько прицелившись, и бьешь уже сильно. И полено раскалывается на две части.

– И ты услышишь шум, с которым раскалывается полено, почувствуешь смолистый запах открывшейся древесины. Как будто с тобой заговорит дух леса, как будто он тебе шепнет: «Целься лучше, парень!»

– Он же не разговаривает!

– Нет, конечно.

– А какая разница между колуном и топором, скажи мне?

– Для больших поленьев берут колун, для тонких – топор. Ты все понял?

Том кивнул, и Адриан передал ему топор.

– Ну, теперь твоя очередь.

– Прямо без перчаток?

– Я хочу посмотреть сперва твои движения, ты не обязан бить, если не почувствуешь, что все получается.

Том взял полено и поставил на попа́.

– Прекрасно, – сказал Адриан, – надо всегда ставить полено по направлению роста дерева. Для этого ты смотришь, в какую сторону направлены сучки от веток. Ты сделал это инстинктивно, это хорошо.

Том выпятил грудь, гордясь собой. Он встал перед поленом, но слегка покачнулся.

– Ноги расставь с двух сторон от полена! Чтобы ты был устойчив. Не выставляй ногу вперед, потому что, если топор скользнет по полену, он попадет тебе по ноге, а это очень опасно!

Том высунул язык от старания. Он выбрал небольшое полешко, взял топор. Поднял руки, они казались такими слабыми и тоненькими, и, не сводя глаз с полена, довершил движение. И полено раскололось, испустив облако смолистого аромата.

– Ты почувствовал, Том?

– Ну теперь все? Я уже стал дровосеком?

– Какой ты нетерпеливый! Сейчас возьмем другое полено, потолще.

– А ты знаешь, Стелла сделала мне костюм астронавта.

– Белый-белый и со шлемом?

– Да! И он суперкрутой!

– У тебя просто супермама. Ну что, давай все сначала?

* * *

Стелла упивалась своим счастьем. Она медленно осела на землю, почва была еще влажной после ночи, на траве лежала роса. Ноги ее заскользили, и она, как на саночках, скатилась по склону, приминая цветы и ломая сухие ветки, налетая на корни деревьев. Вдохнула прелый, терпкий лесной запах. Вытянула руки, вытянула ноги. Лежала не шевелясь, отдыхала. Тело ее размякло, стало вялым и рыхлым, как земля, и с землей почти слилось, разваливаясь на частички. В ее волосах проросла трава. Она слышала голоса Адриана и Тома. Слышала раскаты их смеха. Эхо голосов. Ловила каждое мгновение. В небе было столько света, что она подумала: начинается новая история. Когда она была маленькая, она читала небо по облакам и по звездам. Ее научила Леони. Истории эти иногда бывают ужасны, но они всегда правдивы. «В небе нет ничего жестокого, – говорила Леони, – там бывают сражения, но все по-честному».

А она по-честному победила Тюрке?

Не факт.

Но она жалеет об этом?

Ни капли.

Мешает ли ей это спать?

Нет.

Поступила бы она сейчас также?

Да.

Она никому не даст подрезать себе крылья. Леони склонилась перед этими людьми, превратилась в несчастную жалкую служанку. Она не смогла поднять голову и взбунтоваться. Вовремя поднять голову – большое искусство. Можно согнуть спину на определенное время – но ни секундой больше. Тюрке заплатил за ту лишнюю минуту.

Несчастье можно принять при условии, что оно в один прекрасный день закончится. Важно ли, какого числа наступит этот день. Лишь бы он пришел. Ради этого можно набраться терпения и вынести все страдания. Но если у вас нет конкретного дня, если несчастья сыпятся одно за одним, это невыносимо. Это сводит с ума.

* * *

С полузакрытыми глазами она сказала себе: «А что, если я немного посплю? Если досплю сегодняшнюю ночь здесь? Как в те времена, когда я спала на ветвях высокого дуба, спасаясь от Рэя. Адриан будет искать меня, он будет ломать сучья, выкрикивая мое имя: «Стелла, Стелла!», он будет реветь, как медведь, и красный треугольник выступит от натуги между его бровями, а я буду делать вид, что сплю, чтобы он искал меня, еще звал меня по имени, чтобы желание и страх перемешались в его груди, чтобы он ломился через бурелом, через заросли колючего кустарника и, наконец, чтобы он появился и навис надо мной, а я буду лежать у его ног в ночной рубашке. Он опустится на колени, обнимет меня и поцелует, слегка укусит за губу, чтобы я взбрыкнула и отпрянула, и мы будем любить друг друга под высокими деревьями.

Я по-прежнему ужасно хочу этого человека. От желания просто живот сводит».


Она открыла глаза: судя по солнцу, десять часов.

Она не слышала больше голосов.

Видимо, ее мужчины пошли назад, на ферму.

«Он здесь, – подумала она. – Он здесь и ждет меня. Он поглядывает на часы и думает, куда же она могла деться, и ему тоже желание скручивает живот. Он не хочет этого показывать, он хочет оставаться с Томом, слушать его рассказы о том, как ему удается расколоть полено. Он поддакивает, кивает, говорит: “Это замечательно, сынок”, но глаза его следят за стрелками часов и коленка под столом нервно дергается в такт.

Он ждет меня.

Теперь его очередь подождать».

Она встала, выпрямилась, отряхнула листочки и иголки, пригладила ночную рубашку, застегнула парку и пошла по тропинке, ведущей из леса на ферму.

Она зайдет в стойло к ослам. Пусть еще подождет, беспокойно поглядывая на часы, постукивая мыском по земле. Желание – такая ускользающая материя, нужно поддерживать его всеми способами, в том числе и самыми сомнительными.

Зазвонил телефон, она ответила. В этот момент она заметила дятла, яростно барабанящего по дереву. Маленький красный хохолок воинственно трясся, он был похож на взбешенного панка. No future, выстукивал он своим клювом. Она тихонько стала подкрадываться к нему, при этом произнося в трубку «алло». По черным усам она определила, что дятел – самка. «Эй, muchacha, похоже, ты сердишься?» – прошептала она, подходя к птице совсем близко.

– Это Жозефина Кортес, – сказал голос в трубке. – Дочь Люсьена Плиссонье.

Сначала Стелла поняла только «Люсьен Плиссонье».

Она рухнула на поваленный ствол дерева.

– Я нашла записку на ветровом стекле машины…

Стелла тут же узнала голос женщины, которая читала лекции в университете. Такой приятный, негромкий, чистый голос. Из серии голосов, которые любят решать задачки и не любят врать и лукавить.

– В записке было сказано, что вы хотите поговорить со мной о Люсьене Плиссонье…

У Стеллы перехватило дыхание. Так трудно произнести нужные слова, не понятно, с чего начать и чем закончить, эта женщина будет потрясена тем, что узнает.

– Вы меня слышите? – спросила Жозефина. – Я туда попала?

– Да…

– А то я думала…

Стелла взяла себя в руки и произнесла:

– Может быть, лучше будет, если мы увидимся с глазу на глаз. Довольно трудно говорить о таком по телефону…

– Может, вы хотя бы намекнете мне, о чем мы будем говорить? Вы говорите от имени своего отца?

– О! Как вы узнали? – спросила Стелла едва слышно.

– Что я узнала?

– Что это был мой отец…

– Кто был ваш отец?

– Люсьен Плиссонье. Вы знали это?

– Он – ваш отец? Нет, не знала. Я вообще-то искала мужчину. Того мужчину, который ходил на мои лекции, стоял в глубине аудитории возле двери. Это он оставил записку. А вы кто?

– Я его дочь.

– Дочь этого мужчины?

– Нет. Дочь Люсьена Плиссонье.

– Но это невозможно! – вскричала Жозефина Кортес. – Люсьен Плиссонье был моим отцом, и у него было только две дочери.

– И тем не менее…

– Я хочу понять, – сказала Жозефина, – кто оставил эту записку на ветровом стекле моей машины?

– Я.

– Значит, вы мужчина. Высокий мужчина в широком пальто и шляпе.

– Нет, я женщина, вы просто видели меня издалека и решили, что я мужчина. Это потому, что я высокого роста и одеваюсь как мужчина. Понимаете, мне приходится заниматься мужской работой. Я занимаюсь погрузкой, выгрузкой, работой с металлоломом, вожу грузовик. Но при этом меня зовут Стелла и я дочь Люсьена Плиссонье.

– Это невозможно! – повторила Жозефина.

– И тем не менее я думаю, что это правда.


С того вечера, как он поговорил со Стеллой на парковке возле больницы, Эдмон Куртуа утратил сон.

Он рассказал ей об ужасе тех ночей, когда Рэй приводил ему Леони, как приводят племенную кобылу к жеребцу, а она рассказала ему, что Люсьен Плиссонье умер 13 июля.

13 июля.

Значит, это по моей вине?

Он пытался уснуть, отчаянно метался по постели, ходил в аптеку, чтобы запастись пилюлями, настоями, маленькими пузырьками темного стекла с горьким содержимым, но на него ничего не действовало. Он лежал с открытыми глазами и ждал бури.

Он прыгал из самолета в самолет. Летел в Нью-Дели, в Бомбей, в Калькутту, в Бангалор. Опрометью отправлялся на другой конец мира, встречал новых партнеров в Пекине, в Куала-Лумпуре, в Гонконге, в Джакарте. Таскал чемодан из города в город, читал контракты, исправлял цифры, назначал деловые ужины, ассамблеи, встречи, но сон так и не шел к нему, голова его никла под тяжестью памяти о том дне, 13 июля.

Это было тридцать пять лет назад.

В баре «Великие люди» на авеню Ош. Возле площади Звезды.

Эта сцена стояла у него перед глазами.

Особенно когда вечерело и на землю спускалась тьма.

Он протягивал руки, чтобы оттолкнуть ее, ругался, умолял оставить его в покое, не трогать, но не понимал, к кому он при этом обращается.

А сцена между тем никуда не девалась.

И он снова пускался в бегство. Метался с мрачным видом, нервы вечно на пределе. Его легко было вывести из себя, он становился непоследовательным, утверждал одно, а сразу вслед за этим совершенно противоположное. Спорил, горячился, теребил свой галстук, вытирал платком вспотевший лоб. Разрази меня гром, существуют в этой долбанной стране кондиционеры?

Но 13 июля 1977 года не отпускало его.

Словно винное пятно выступило на его лбу, он говорил: «Все же узнают, все же это узнают…»

Он обращался к воображаемым судьям: «Вы хотите, чтобы я рассказал вам, как было? Хотите, чтобы я признался? Я жалкий, недостойный человек, во мне нет ни смелости, ни пыла, ни обаяния. Рэй, по крайней мере, лазает на эту свою лестницу, спасает жизни, освобождает школьников-заложников, о нем мечтают женщины! А я карабкаюсь потихоньку, принимаю учтивый вид, изображаю хорошего парня и втихомолку делаю свое грязное дело.

Ну что, давайте я вам расскажу?»


После моей встречи с Леони на паркинге возле магазина «Карфур» я предположил, что за ее этой новой милой беспечной живостью, маленькой сережкой в ухе, накрашенными губами – за всем этим стоит чувство к мужчине.

Я выследил ее в субботу вечером, это было в конце июня 1977 года. Я заметил, что она садится в машину с парижскими номерами. Навел справки по этим номерам.

И выяснил, что хозяина зовут Люсьен Плиссонье.

Сорок лет. Инженер в строительной фирме «Мьелле». Мне в то время было двадцать семь лет, и он казался мне стариком. Глубоким стариком.

Ну а потом все было легко. Я поговорил с Арманом, старым школьным приятелем. Он разузнал все про незнакомца, про его организацию, про место в иерархии и про репутацию. А также про его семейное положение – женат, двое детей. Я аж зашелся от ярости.

«Вот сволочь!» – подумал я.

– Плиссонье известный заслуженный инженер, которого все ценили и уважали. Некоторое время назад это называлось «шикарный чувак». Сейчас так уже не говорят.

И вот однажды я отправился в Париж, зарезервировал комнату в отеле, у меня в кармане был его номер телефона. Я позвонил.

Это было 13 июля 1977 года.


По телефону я сказал ему, что меня послала к нему Леони. Что я хотел бы с ним увидеться. Он тотчас же согласился, он был взволнован, заикался, ах, у него нет от нее никаких известий, он не знает, как с ней связаться. О Боже, – воскликнул он, – вас мне послало провидение! А как вообще она?»

Я успокоил его, сказал, что мы поговорим с ним за столиком кафе, он опять согласился.

Он хотел видеть меня немедленно. Он засыпал меня вопросами: «Вы говорили с ней? Она дала вам для меня какое-нибудь письмо? Как она поживает?»

Я не отвечал. Его поспешность меня раздражала.

Я назначил ему встречу в кафе неподалеку от площади Звезды. Он ответил, что обязательно там будет. И сам черт его не остановит! Я не засмеялся. Но он даже этого не заметил. Он все говорил, говорил, он думает о ней все время, он так скучает, просто ужас, он каждый день смотрит на небо и на их общую маленькую звездочку, о, какая она красивая, тонкая, умная, какая… О, как же он соскучился!

Ну а я чувствовал себя полным мудаком. У меня все еще лежали в кармане ключи от квартиры, которую я снял для нее на улице Ассомпсьон. Я нащупывал их в кармане брюк и бесился. Чем же он настолько лучше меня, этот тип, который тут строит куры на моей территории?

Я нашел вполне шикарный бар, чтобы показать ему, что не лыком шит, и вот мы оказались в баре «Великие люди» на улице Ош.

Он вошел. Явно не записной сердцеед. Не из тех мужчин, от которых женщины сходят с ума. Не слишком высокий, голова втянута в плечи. Такой себе Лунный Пьеро. Ботинки – ничего особенного. Очень красивые синие глаза, темные волосы, хорошо сшитый костюм. Месье Ординарность. Я вновь почувствовал укол ревности в сердце.

Он уселся напротив меня. Я протянул ему руку, но вставать не стал. Было слишком жарко для того, чтобы двигаться без веских оснований.

Он спросил меня, можно ли снять пиджак, я кивнул. Он сказал: «Правда, ужасно жарко», а потом еще раз это повторил. «Мы заказали два виски, неразбавленных», – сказал я, он смотрел на меня так, словно я собираюсь сообщить ему выигрышные номера в лотерею, глаза у него лучились от счастья, и этот радостный, доверчивый взгляд терзал меня неимоверно.

– Как у нее дела? – спросил он.

Он так меня раздражал, что я вдруг выпалил:

– Вы должны закончить эту историю. И никогда с ней больше не видеться.

Плиссонье ошеломленно смотрел на меня. Он стал белым, как скатерть, на которую официант только что поставил наши стаканы и кубики льда. Два стакана, наполненных щедрой рукой. Бармен явно не поскупился на алкоголь. Мисочка с черными и зелеными оливками, чипсы и соленые орешки. И счет.

– Я заплачу, – сказал я.

– Даже не думайте!

– Поздно!

И я положил счет в карман.

В его взгляде читалось смятение, он, вытянув шею, пытался заглянуть мне в глаза:

– Почему вы так считаете?

– Вы знаете, что она замужем…

Он кивнул.

– Его зовут Рэй, и он жесток. Очень жесток.

– Я, думаю, догадался об этом.

– Не совсем удобно, что я говорю вам это, но… его поставили в известность о вашей интрижке…

Ему явно стало очень неприятно, когда он услышал слово «интрижка». Но он смолчал. Я почувствовал, что он меня боится, и, признаюсь, мне это понравилось.

– Короче, когда он узнал, что она его обманывала, это было ужасно. Я не хотел бы вдаваться в подробности, вы бы с ума сошли.

– Но он же просто монстр! – воскликнул Плиссонье, оглядываясь вокруг, словно в поисках поддержки.

– Вы абсолютно правы, а толку-то? Что тут сделаешь?

– Нужно обратиться в полицию!

Я взял оливку, начал ее жевать, долго, тщательно пережевывал с задумчивым видом, потом выплюнул косточку. Этот человек не крупного пошиба, я оценивал его, взвешивал его поведение, играл с ним, как кошка с мышью.

– Я должен все вам объяснить… Я теперь понимаю, что она ничего вам не рассказала. Ее муж – просто зверь. Но в нашем маленьком городке его считают героем. Он пожарный, никогда не отступает перед опасностью. Он спасает детей и стариков, вытаскивает из огня младенцев. Никто не может подумать о нем ничего дурного, никто не поверит, что он может поднять руку на свою жену, все женщины мечтают о нем! Его никто не обвиняет, когда видят Леони в синяках, думают, что она упала с лестницы или ударилась о стеклянную дверь. Я присутствовал при кошмарных сценах насилия Рэя над Леони. Так получилось, что я близко общался с Рэем, а раньше даже был его лучшим другом, но прекратил с ним отношения именно из-за этого насилия.

– Но вы никак с этим не боретесь!

– Я пытался, не сомневайтесь. Я даже очень далеко зашел. Леони мне как сестра. Мы знакомы с детства. Я всегда присматривал за ней.

Тут я выдержал некоторую паузу. Чтобы он обдумал то, что я только что сказал. И потом продолжил:

– Но она замужем, и главное, что еще хуже, она смирилась.

– Ну уж точно не тогда, когда мы были вместе! Она строила планы на наше будущее…

Тут-то и начала разворачиваться трагедия.

Я был задет и решил нанести последний удар.


Он был все бледнее и бледнее, он потел и вытирал лоб бумажной салфеткой, которая была под его стаканом виски.

– Но ведь вы ничего не можете предложить ей, ведь правда? Я имею в виду, никакой новой жизни?

Он опустил глаза и сказал несколько пристыженно:

– Нет, по сути дела.

Я не стал сразу добивать его, я еще потянул время.

– Когда вы приезжали в Сен-Шалан, мы слегка поссорились, я и Леони. Как раз из-за Рэя, кстати. Она тогда еще не поняла, до какой степени он опасен. И решила, что с моей стороны было некорректно предупредить ее об этом.

– Но она еще так молода! У нее вся жизнь впереди! Нужно вытащить ее оттуда!

– Ну уж вы точно последний, кто может в этом помочь!

– Почему это? – возмутился он.

– Одно-единственное слово, один-единственный телефонный звонок от вас – и она мертва! Он вполне способен убить ее.

Он был бледен и с трудом дышал.

– А что я могу сделать?

– Ничего. Ну, вернее, что-то можете, забыть ее. По крайней мере, сейчас.

Он мотнул головой с видом человека, которого попросили сделать невозможное.

– А разве у вас есть выбор? – добавил я. – Потому что, если я хорошо понимаю, вы тоже не свободны, вы все-таки женатый человек, отец семейства…

Ну вот главное и сказано. Я посмотрел на него, даже не надо было развивать эту мысль, играть роль бесчестного человека, который донесет обо всем его жене. Капли пота катились по его вискам.

– Я ей не лгал, знаете ли. Я сказал ей, что женат. Она знала это с самого начала.

Я сделал над собой усилие, чтобы не нахамить ему. Он меня раздражал, хотелось дать ему пощечину.

– Вот поэтому я и приехал, чтобы увидеться с вами. Вы должны забыть Леони.

Он поднес руку к сердцу.

– Это ужасно. Я сделаю все, что необходимо. Я не хочу, чтобы с ней что-то случилось.

– Я знал, что могу рассчитывать на ваше понимание.

Он нервно перебирал соленые орешки в миске. Складывал их в квадрат, в круг, в треугольник, словно хотел разгадать ребус.

– А она знает, что вы ко мне поехали?

– Нет. Я предпочел ничего ей не сказать.

– Если я напишу записку, вы ей передадите?

– Да, я могу сделать это для вас.

– Мы договорились, что будем писать друг другу письма. А потом… она не пришла в последний вечер. Мы не особенно-то таились, знаете ли. И мне никогда не приходило в голову, что за нами может кто-то шпионить или выслеживать нас. Мне казалось, что мы одни в мире.

Взгляд его стал плывущим и нежным. Он заложил два пальца за воротник рубашки: ему явно не хватало воздуха.

– В таких маленьких городках, как наш, все все про всех знают. Непрерывно чешут языки и в выражениях не стесняются. Знаете, как у нас говорят, когда у людей роман?

– Нет.

– Что они перепихиваются. Или у них шашни. Так что нравы суровые.

– Ну на нас это просто свалилось с неба. Мы действительно внезапно влюбились друг в друга.

Он покраснел, когда сказал это.

– Я отнюдь не дамский угодник. И у меня не было никаких любовных историй до Леони. И вообще это нельзя назвать любовной историей, это самая настоящая любовь.

Я с большим трудом удержался, чтобы не сорваться.

– Мы расстались две недели назад, и это кажется мне вечностью. Я так мало знаю о ней. Ну знал, что она замужем, это да. Что у нее нет детей. Что она вообще не может иметь детей. Мы о других как-то и не разговаривали, мы были целиком заняты друг другом. И когда я уезжал, то попросил ее ждать меня. Моей младшей дочери десять лет. Через несколько лет она подрастет и перестанет во мне нуждаться.

Ему, видимо, показалось, что он слишком далеко зашел в своих откровениях, и он спохватился:

– Ну, в конце концов…

Он почесал правую руку, посмотрел на бармена за стойкой.

– Она больна чем-то? – спросил я.

– Нет! К счастью!

– Вы меня напугали.

– Нет. Все дело в ее матери. Она суровая, недобрая женщина. И не слишком-то ее любит. Ох, да, по сути, она вообще никого не любит. – Он добавил с робкой улыбкой: – Жозефина раздражает ее, потому что у нее нежная душа, она неуклюжая, неловкая, она не уверена в себе.

Он выдавил из себя робкую, жалкую улыбку. Улыбку побежденного.

– Ну и вот, я не могу оставить ее одну…

– Вашу жену?

– Нет, дочку. Я пока должен за ней присматривать.

Плиссонье явно смутился. Он говорил со мной так, словно разговаривал сам с собой, я уже перестал что-либо понимать. Я подумал, что он, вероятно, не часто употребляет спиртное и совсем не умеет пить.

– Послушайте, – сказал я тогда, чтобы положить конец всем этим невнятным откровениям, – напишите Леони письмо, я ей его передам, и воздержитесь от встреч с ней и вообще от любого общения в течение некоторого времени. Вы же не хотите стать причиной ее гибели?

– Ох, нет, конечно!

Я знаком попросил официанта принести второй стакан виски, но Люсьен Плиссонье отказался. Он явно плохо себя чувствовал. В баре работал единственный вентилятор, и тот был в другом конце зала. Было жарко, душно, как-то тяжело. Бар был полон. Какая-та женщина рядом с нами курила сигарету за сигаретой, очень громко говорила и хохотала. Он сморгнул и втянул голову в плечи, не желая этого слышать.

– Тут, правда, очень душно, или это что-то со мной?

– Вы, наверное, устали.

– И как шумно к тому же! Сейчас голова лопнет.

Он попытался встать и бессильно рухнул на стул.

– Боже! Как же я вспотел, я весь мокрый! И сердце точно обручем сжало, невозможно дышать. Я пойду, пожалуй.

– Вы не найдете время написать несколько строчек? – спросил я.

Он недоумевающе смотрел на меня, и я добавил:

– Для Леони.

– Да. Для Леони, – повторил он.

Он достал блокнот и шариковую ручку из маленького портфеля, который лежал у него в ногах. Вырвал листочек, наклонился, начал писать. Я встал и пошел в туалет. Когда я вернулся, он уже положил листок в конверт и протянул мне. Он держался за руку, лицо его искривилось от боли.

– У меня что-то с рукой, я хочу вернуться. Я могу позвонить вам? Надо нам постараться что-то сделать для нее. Нужно объединить наши усилия и вытащить ее оттуда!

Я кивнул. Взял письмо.

Он вновь сделал попытку встать и опять был вынужден сесть: у него кружилась голова.

– Давайте я вам помогу, – сказал я. – Посажу вас в такси.

– Думаю, не обязательно. Мне нужно просто выйти на воздух и немного пройтись.

Я расплатился, и мы вышли.

В Париже готовились к параду 14 июля, вокруг площади Звезды были расставлены трибуны и заградительные сооружения. Вокруг парковались военные грузовики, из них вылезали парашютисты, солдаты и моряки. Я подозвал такси, остановилась машина, водитель уже собирался уезжать, но развернулся.

Я взял Люсьена Плиссонье за руку. Он оперся на меня. Сказал мне, что я очень добр к нему.

«Вы отдадите ей письмо, ведь правда? И скажете ей, что я думаю о ней непрестанно, что ужасно скучаю».

Он говорил громко, как разговаривают люди, которые плохо слышат. Я пробормотал: «Да, конечно». Подумал: наверное, мы смешно выглядим со стороны. Словно устраиваем представление. Люди на нас косились. Мне стало неудобно.

– Вы мне обещаете?

– Да, я вам обещаю.

– Скажите мне: да, Люсьен, я вам это обещаю.

Я несколько раз повторил: «Да, Люсьен, да, Люсьен». Он вел себя как пьяный. Было понятно, что ему дурно, что он в каком-то нехорошем состоянии.

Я открыл дверцу и посадил его на переднее сиденье.

– Вы уверены, что все нормально? – спросил я его.

– Да, мне тут недалеко до дома. Поехали! – сказал он водителю, который слушал сводку новостей.

Странно, но я все очень хорошо помню. Помню ту липкую, невыносимую жару, помню бледно-желтую рубашку водителя, его очки «Персоль», помню, что комментатор на радио рассказывал про визит Леонида Брежнева во Францию, про то, как Валери Жискар д’Эстен принимал его на Елисейских полях, о курсе валют, о том, что армия безработных наконец перевалила за миллион. Я склонился к дверце, мне хотелось, чтобы он сказал мне, что никогда больше ее не увидит, я хотел этого изо всех сил. Я коснулся ключей квартиры на улице Ассомпсьон, они жгли мне пальцы.

Он посмотрел на меня, и вот каковы были последние слова, сказанные мне на прощание:

– Скажите, а вы знаете, кто нас выдал? От кого ее муж обо всем узнал? Потому что она не могла ему рассказать, это точно…

– Нет, я не знаю.

– Я вытащу ее оттуда, сниму ей в Париже квартиру и…

Я оборвал его на полуслове:

– Вы хотите ее смерти, наверное?

Он ошеломленно посмотрел на меня.

– Если она умрет, это будет ваша вина, предупреждаю.

Я развернулся и пошел прочь.

Я был взбешен.


Вернувшись в отель, я бросил ключи от квартиры на улице Ассомпсьон на кровать. Купил в баре маленькую бутылку виски. Потом вторую. А потом и третью. Опустошил весь бар.

Я был разочарован. Этот человек был некрасив, он потел, улыбался, как умственно отсталый. Боялся своей жены как настоящий подкаблучник.

Подумал о Рэе: он, по крайней мере…

И сам себе стал противен.

Просто ужасно на себя разозлился.


Я никогда с тех пор не слышал о Люсьене Плиссонье. Он так мне и не позвонил. Я потирал руки. Думал, что победил. Но я быстро разочаровался. Леони оказалась беременна. Рэй торжествовал. Теперь никто не назовет его Пустоцветом.

Через некоторое время после этого я подрался с ним у Жерара.

А еще через некоторое время я и сам стал отцом.

Я никогда больше не оказывался с Леони наедине. Ключи от квартиры я вернул хозяину.

Вот так все оно было на самом деле.

Из-за меня умер человек.

А что я сделал с письмом Люсьена Плиссонье?

Я спрятал его в шкаф в своей мастерской. Прочитать его я так и не осмелился. Но я хотел сохранить доказательство того, что эта история все-таки произошла. А то по истечении стольких лет я уже и не верил, что так было. Воспоминания становились смутными и расплывчатыми. Перед глазами проплывали бар, два стакана, оливки и орешки, бумажная скатерть, вентилятор в другом конце зала. И я спрашивал себя, что же стало с этим добродушным, совершенно заурядным человеком с большими синими глазами. Я гладил край конверта. Он пожелтел от времени. Неравномерно, большими овальными пятнами. Смотрел на надпись крупными изящными буквами: «Для тебя, Леони, от твоего Люсьена». И все время в голову приходила одна и та же мысль: какой красивый почерк. Немного женственный, немного даже какой-то жеманный. И почему она его полюбила, а? Что у него есть такое, чего нет у меня?

И потом я вновь клал письмо в шкафчик и занимался починкой моих старых часов. Только это меня успокаивало.

* * *

Стелла, Адриан и Том сидели за столом на кухне у Сюзон. Они чистили кабачки. Сюзон решила испробовать новый рецепт запеканки, который она нашла в газете «Рустика». Без тертого сыра и масла.

Она вбила себе в голову, что Жоржу необходимо понизить уровень холестерина в крови, и придумывала всяческие хитрости, чтобы сделать блюда более легкими, менее жирными. Жорж упорно сопротивлялся и отпихивал еду, которую она ему предлагала, если она не была залита литрами сливок и масла. «Ты хоть раз видела, чтобы я болел?» – грохотал он. – Нет, я никогда не болею! Так что нечего сажать меня на голодный паек!»

Он называл голодным пайком все, что хоть отдаленно напоминало диету.

Часы пробили одиннадцать раз, когда во дворе остановилась машина Жоржа. Он вернулся из Сен-Шалана. Утром по субботам он всегда ездил на рынок. Сюзон подошла к окну и принялась наблюдать, как брат выгружает вещи из машины.

– Доктор сказал, что ему нельзя поднимать тяжести, но он же упрямый как осел! – проворчала она, откидывая седую прядь со лба.

Она надела свой летний передник. Тот же самый, в котором ходила прошлым летом. И позапрошлым тоже.

– Протри чесноком края противня, – предупредила она Тома. – И дно тоже не забудь. А потом ты выложишь на противень ломтики кабачков в несколько слоев и добавишь обезжиренных сливок, не слишком много, ладно. И соли, и перца! Я слежу за каждым твоим шагом, знай!

– Я сам все знаю, я умею делать запеканки.

– А вы режьте потоньше, – скомандовала она Стелле и Адриану, которые начали резать кабачки.

Жорж вошел, толкнув дверь плечом. Поставил коробку со съестным на стол посреди очистков. Кинул недоверчивый взгляд на миску с нарезанными кабачками.

– Опять хочешь заставить меня худеть?

Сюзон пожала плечами и ничего не ответила.

– Просто мания какая-то! – пробурчал Жорж. – Ты сама-то себя в зеркало видела? В дверь не влезаешь!

– Как там на рынке? – невинно поинтересовалась Сюзон. – Народу много? Знакомых встретил? Принес мне лотерейный билетик? Ну ты не особо потратился?

– Если вам нужны новости, да, новости у меня есть! – воскликнул Жорж. – И это вовсе не детские игрушки. Смотри, вот твой лотерейный билет. Скреби давай[9].

Сюзон сунула его в карман и сказала, что соскребет, когда сама решит.

А Стелла жадно навострила уши.

– Ух, у Лансенни сегодня все трепали языками как проклятые!

Взгляд его упал на газету, и он возмущенно воскликнул:

– Да это же моя «Рустика»! Что она здесь делает? Вы решили мне ее испачкать? Там вся моя жизнь и жизнь всех растений в нашем саду!

– А ты бы тогда клал ее куда-нибудь в укромное место, – парировала Сюзон. – Так где ты был-то?

– Я ж говорю, зашел выпить кофе к Лансенни.

– К Лансенни? – воскликнула Сюзон, глаза ее гневно сверкнули.

– Да, мне нужно было увидеться с Жерсоном по поводу пробки от бензобака, которую я недавно потерял. Я был уверен, что субботним утром он окажется именно там.

– Ну так и что же? – спросила Стелла, которая подумала тотчас же, что узнает новости даже раньше, чем предполагала.

– Так вот… тут такое произошло сегодня ночью, пока мы все спали!

– Ну не тяни, рассказывай, – сказала Стелла, томимая нестерпимым желанием поскорее все узнать.

– Экая ты нетерпеливая! – сказал Жорж. – История становится еще лучше, если как следует потомиться! Если все сразу рассказать, эффект будет испорчен. Ну, к примеру… Я бы охотно выпил кофейку, вот что. О, а ты как поживаешь, Адриан? Когда приехал?

– Сегодня утром. И мы с Томом времени зря не теряли, я научил его колоть дрова. У нас очень хорошо получилось, между прочим.

Жорж одобрительно кивнул, схватил кофейник, кусок сахара, сгрыз кусок сахара прежде, чем налил себе кофе.

– Ну а как со слизняками, Стелла? Удалось с ними справиться?

– Нет, увы. Не до того было все это время.

– Я предложил ей налить им пива, – сказал он, глядя на Адриана. – Это проверенное безотказное средство. А она меня не слушает. С курами было то же самое…

Стелла промолчала.

Она нервно кусала губы. Жорж знал, что она ждет, и чем больше она нервничала, тем больше он мучил ее ожиданием. Он обожал владеть ситуацией, распускать хвост, ощущать себя главным. Он вернулся из города. Видел людей, слышал сплетни. Она забыла, как четко работает агентство «одна баба сказала» в Сен-Шалане. Слухи ходят из конца в конец, иногда они оказываются правдой, иногда ложью.

– А что такое с курами-то? – поинтересовалась Стелла, желая показаться беспечной и спокойной.

– Лис опять пытался перегрызть решетку. Ты ничего не слышала?

– Нет, я спала.

– А он между тем поднял страшный гам! Но ведь ты же куда-то уезжала, правда?

– А почему он не трогает диких кур? – спросила Стелла, глядя ему прямо в глаза.

– Потому что знает, что с ними не так-то просто справиться. Они крутые ребята. Соотношение сил неравное. Так всегда у зверей.

– Ну не только у зверей! – вставила Стелла. Не могла отказать себе в таком удовольствии.

– А это еще что? – спросила Сюзон, погрузив руку в красный таз, где замачивалась белая блуза.

– Я стащила у тебя жавель. Мой просто кончился.

– И что, ты залила горячую воду? – воскликнула Сюзон.

– Ну конечно! Чтобы пятна лучше вывести!

– Жавель всегда используют с холодной водой, – проворчала Сюзон, – я же сто раз тебе говорила. Иначе пятна никуда не уйдут.

– Я все время забываю.

– Вот со слизнями такая же история, – вмешался Жорж. – она запоминает только то, что ее интересует.

– Иногда, когда я с вами разговариваю, у меня создается впечатление, что мне десять лет.

– Ну, Том частенько знает побольше, чем ты! – заметила Сюзон.

Адриан погладил Стеллу по ноге под столом и придвинулся к ней поближе.

Телефон Стеллы позвонил. Она положила нож, вытерла руки салфеткой.

– Это Жюли, – сказала она. – Мне надо выйти на улицу и поговорить с ней наедине. Скоро приду.

– Отличный способ отбояриться, – улыбнулся Жорж. – То есть тебе не интересно, что там было у Лансенни?

– Я сейчас вернусь, не рассказывай без меня!

И она одарила его ласковой улыбкой.

Он был побежден собственным оружием. Теперь ему самому придется ждать со своими свежими новостями.


Стелла вышла во двор. Полкан и Силач мигом прибежали и прижались к ее ногам, а Мерлин забился о загородку своего стойла.

– Ну наконец! Я вышла из кухни, теперь можем говорить спокойно. Ты где?

– Я дома. Только что пришла с рынка. Скажи пожалуйста, в Сен-Шалане только об этом и говорят!

– Да, я знаю. Жорж тоже только что вернулся с рынка и…

– Так ты все знаешь или нет, я не понимаю?

– Ничего я не знаю! Он набивает себе цену, а я боюсь выдать себя, если начну настаивать.

– Ну так вот: все вокруг обсуждают это.

– Что обсуждают?

– Да Тюрке!

– Тюрке? Быстро же народ узнал!

– Вроде бы на него сегодня ночью напал какой-то здоровенный, мощный тип, просто шкаф какой-то. И вооруженный до зубов. Он был в капюшоне, лица не видно. Они начали драться, парень достал ружье и выстрелил ему по коленям! По обоим! Тюрке удалось вызвать полицию. Он в больнице. Потерял много крови, но жив-живехонек.

– Видишь, ты была права! Он выдумал легенду.

– Прогноз для него неутешительный: он рискует до конца дней остаться в инвалидной коляске. Ну, по крайней мере, так говорили на рынке. Все только об этом и говорят. Но и это не все, ситуация для него еще больше осложнилась.

– Почему?

– Майкл, ну ты знаешь, тот ирландец, который открыл пивной паб рядом с крытым рынком… Он всем рассказывает, что так в Ирландии во время гражданской войны парни из ИРА обращались с предателями: простреливали оба колена. Такова была их «подпись», и так они каленым железом клеймили предателя. Ну, народ усвоил основное и, недолго думая, объявил, что Тюрке предал. Кого? А вот это никто не знает. Жалко, ты не слышала этих разговоров, там они словно на первом ряду партера сидели и все видели!

– Вот это да!

– И это тоже еще не все! Я тебе расскажу, ушам своим не поверишь!

Стелла услышала, что ее зовут.

Это был Адриан. Он стоял на пороге. В руке он держал колбасу и откусывал от нее по кусочку.

– Погоди, – сказала она Жюли. – Повиси пока, ладно?

Адриан жестом позвал ее назад на кухню.

– Я сейчас приду, – сказала она. – Буквально пара минут.

Он подошел к ней, обнял за плечи, привлек к себе.

– Две минуты – это уже чересчур! – сказал он.

– От тебя пахнет чесночной колбасой.

Она улыбнулась, погладила его по щеке. Тихо прошептала: «Ты счастлив?» Вместо ответа он снова вгрызся в колбасу. Глаза у него блестели, словно говорили: «Иди сюда, иди, ты нужна мне каждую секунду».

Она кивнула и продолжила разговор с Жюли.

– А что еще нового, скажи.

– Дюре.

– Что Дюре?

– Он был арестован сегодня в два часа ночи. Вождение в пьяном виде. Полицейские его отвели в вытрезвитель. Возможно, его лишат прав на шесть месяцев, а в худшем случае – до конца жизни. Дело в том, что это с ним не в первый раз. Обычно всегда вмешивался Рэй и добивался, чтобы его отпустили. Но на этот раз, конечно, он и пальцем не пошевелил.

– Но это невозможно! Дюре был на ужине у префекта, с ним вместе ходила его жена, она не пьет и садится за руль каждый раз, когда они куда-то ходят в гости!

– Ее не было в городе. Стелла, слушай меня внимательно. Она была в Париже. Поехала на премьеру фильма. Фильм с Софи Марсо, она ее обожает. И девочек с собой взяла. Ох, она так благодарила за это Рэя, так благодарила!

– Рэя?

– Да. Это он ей приглашения достал.

– Вот сволочь!

– Я же тебе говорила, руки у него длинные.

Стелла на мгновение замолчала.

– Я тоже вот так же призадумалась, – сказала Жюли, – и…

– Он все заранее подстроил. Отправил мадам Дюре в Париж, добился, чтобы Дюре пригласили на ужин к префекту, подпоил его там, запихнул мертвецки пьяного в машину, предупредил своих дружков-полицейских, которые его остановили по дороге к дому. И отправили в вытрезвитель. Парень попал по большой программе. И теперь он позволит Рэю забрать Леони.

– Ты все правильно поняла.

– Я уже слышу его голос, который произносит: «Ты выписываешь из больницы Леони, или я спускаю с поводка полицейских и тебя лишают лицензии на занятия медициной».

– Точно.

– Черт! Черт! Черт! Надо поехать за мамой и побыстрее забрать ее!

Она выкрикнула это громко, а потом замолкла и уже гораздо тише произнесла:

– А куда я ее дену?

В ее интонации было столько ужаса и отчаяния, что Жорж услышал и высунул голову из окна кухни.

Стелла его не заметила. Она стояла спиной к дому и, кусая пальцы, слушала, что ей скажет Жюли.

– Мы что-нибудь придумаем, Стелла, обязательно что-нибудь придумаем!

– Если мы привезем ее сюда. Он заявится сюда и обнаружит Тома. И Адриана.

– Мы найдем какой-нибудь выход. Обещаю тебе. До сих пор у нас все получалось, так что и дальше все образуется. Предупреди Амину, чтобы закрыла палату Леони на ключ. Днем опять созвонимся, ладно?

– Ладно, – прошептала Стелла. И еще тише добавила: – Спасибо, что ты все время рядом.

Она не была уверена, что Жюли ее услышала.

«Время идет слишком быстро, – подумала Стелла. – Не уверена, что удастся за ним угнаться. И сколько уже времени я пытаюсь его догнать?»

Она вернулась на кухню. Постучала тяжелыми башмаками о порог, отряхивая грязь. Адриан с Томом боролись на руках. Адриан делал вид, что Том его сейчас положит. Лицо Тома было красным и сосредоточенным. Вены на лбу надулись от напряжения, казалось, они сейчас лопнут. Бицепс напрягся, прядь на лбу дрожала.

Жорж посмотрел на Стеллу. Бледная, руки скрещены на груди, брови насуплены.

– С тобой все в порядке?

– Да.

– Что-то непохоже!

– Звонила Жюли. Кое-какие проблемы по работе.

Жорж пристально, испытующе поглядел на нее.

– Ну не только на работе проблемы, я так понимаю, – сказал он.

– Возможно, но меня заботят именно эти…

– А ты уверена, Стелла?

Она на мгновение засомневалась, но не решилась сказать. Посмотрела Жоржу прямо в глаза.

– А что еще может быть, Жорж?


«Так, значит, вы знаете? Знаете, что Люсьен Плиссонье был моим отцом?» – эта фраза непрерывно стучала в ушах Жозефины. Когда она открыла утром глаза после сна, когда чистила зубы, когда готовила завтрак, лезла в шкаф, одевалась, выходила из квартиры, ждала поезда метро на перроне, читала лекцию, закрывала тетрадь, шла в химчистку за вещами, покупала продукты в «Карфуре», читала эсэмэс от Филиппа, – «сегодня ночью я спал с тобой, между твоих ног», краснела, подходила к кассе, опять краснела, возвращалась домой, садилась за стол в кабинете, чтобы поработать, готовила ужин Гаэтану и Зоэ, смотрела, как они едят, я не голодна, спасибо, доедайте, не стесняйтесь. Протирала стол губкой, смывала косметику, умывала лицо, чистила зубы, закрывала тюбик с зубной пастой, смотрела в зеркало.

– У тебя, оказывается, есть сестра, Жозефина? – спросила она у отражения в зеркале. – Наполовину сестра.

Зеркало молчало.

– Что ты об этом думаешь?

Зеркало не отвечало.

«Так, значит, вы знаете? Знаете, что Люсьен Плиссонье был моим отцом?»

Фраза колотилась в ней множеством маленьких взрывов. Кровь бросилась в лицо, подгибались ноги. Слова летали как пушечные ядра. Люсьен. Плиссонье. Был. Моим. Отцом. Вы. Знаете.

Люсьен Плиссонье – МОЙ отец.

Она не могла уснуть. Закрывала глаза, медленно вдыхала, читала вслух отрывки из Кретьена де Труа, из «Песни песней», выделяя каждое слово, надеясь, что они погрузят ее в сон… Так, нужно расслабить все мышцы, дышать мерно. Но фраза возвращалась и возвращалась.

А если это правда?

Кто эта девушка?

У папы была любовница.

Это невозможно!

Тут же перед глазами встала другая картина: маленькая девочка повисла на шее у отца, любимого папочки. «Нет, он в жизни любил только меня. Это МОЙ папа. Эта женщина лжет!»

Да, но…

Она отбросила простыни и села на кровати.

А что мы, собственно, знаем о жизни наших родителей? Они для нас папа и мама, а вовсе не мужчина и женщина. У них нет пола, мы не видим их страстных желаний, не знаем о бессонных ночах.

И все-таки…

Эта женщина говорила с такой уверенностью и при этом ни на чем не настаивала. Она просто обозначила вслух то, что казалось ей незыблемой истиной.

А если это и правда так?

Она вспомнила, как гадала на книге в Палаццо Равицца в Сиенне. «Половина», «сестра», «семья». Наполовину сестра? Новая семья? Возможно ли это?

– Я верю в то, что это правда, – сказал незнакомец, который оказался женщиной.

И тогда Жозефина что-то ей ответила.

Только уже не помнит что.

Ах, ну да! Вспомнила. Она попросила доказательств.

Да, доказательств.

В конце концов, это мог быть какой-нибудь розыгрыш. Ужасный, идиотский розыгрыш.

И она стерла номер этой женщины.

Она не хотела больше слышать об этом.


Потом утром Жозефина встала.

Пошла на кухню. Солнце вовсю светило в окно. Луч света упал на тостер, на хлебницу, на календарь… и все стало понятным.

Она засунула два ломтика хлеба в тостер, достала из холодильника масло, банку с ежевичным джемом.

А ведь он был прежде всего мужчина…

Мужчина, которому нужна любовь женщины. Этого Жозефине показалось достаточно, чтобы увидеть все в ином свете. Ей стало ясно: Люсьен Плиссонье иссыхал и задыхался рядом с Анриеттой…

Она налила себе чаю, глотнула обжигающей жидкости. Люди ведь не только папа и мама. Или возлюбленный и возлюбленная, они могут быть и тем и тем одновременно. Одно другому не мешает. Почему ее отец не имел права на другую жизнь при такой-то жене?

Она пошла в ванную. Посмотрела на свое отражение, пожаловалась ему: «Надо же, а я удалила ее номер телефона! Теперь остается только ждать, что она позвонит, эта женщина, которая одевается как мужчина».

Моя наполовину сестра.

Она посмотрела на отражение в зеркале и сказала: «А попросим его, чтобы она позвонила, да? Если он может заставлять звезду мигнуть, заставить человека набрать номер для него пара пустяков!»

Она слегка улыбнулась, и зеркало улыбнулось ей в ответ.

Она вернулась на кухню, где Зоэ жевала бутерброд в компании Гаэтана, перелистывая при этом курс истории литературы.

Лицо Зоэ было помятым и красным. Жозефина поняла, что она только что плакала.


Гортензия толкнула дверь салона красоты, и все сидящие там женщины подняли головы. Она, не обращая ни на кого внимания, направилась прямо к Мими. На ней была матроска, широкие брюки хаки с напуском на бедрах, толстый кожаный ремень и плоские сандалии. И огромная плетеная сумка. Волосы она забрала в нахальный высокий хвост, на губах немного блеска, и все.

– Вот это да! Секси, одно слово, – расстроились женщины в салоне.

– Сделай мне все по большой программе! – заявила Гортензия, садясь в кресло. – Маникюр, педикюр, я за все плачу.

– У тебя появились деньги? – спросила Мими, нахмурив брови.

– Я теперь сказочно богата. Приняла предложение поработать имеджмейкером у толстой некрасивой тетеньки и дорого запросила за свою работу. Очень дорого.

– И сколько? – поинтересовалась Мими, раскладывая инструменты.

– Полторы тысячи в час! Там есть чем заняться, честное слово.

– Полторы тысячи в час? Долларов?

Гортензия кивнула и подкатила рукава матроски.

– И она заплатила?

– Наличными! Она была мной очарована. Позвонит мне еще, это точно. Я изменила ее жизнь. Она никогда больше не будет стыдиться своих толстых ляжек, огромных грудей и жирного живота, я все подобрала, как надо! Я придумала ей стиль. Я очень, очень крутой стилист.

– А где ты нашла эту курочку?

– Через Антуанетту, сестру Астрид.

Она выдержала паузу. Кажется, услышала, что звонит ее телефон. Взяла его в сумке и положила на стол.

– Она обожает мой блог и те способы, которыми я преображаю девушек…

– Да и не только она. Но вот единственно хотелось бы тебя спросить…

– Когда Антуанетта ее встретила, бедная женщина рвала себе волосы на голове. На следующий день она была приглашена на ужин в Белый дом и совершенно не представляла, что надеть.

– Да я бы ей за такие деньги Джоконду на каждом ногте нарисовала!

– Я десять часов таскала ее по магазинам «Барнис», «Бергдорф» и «Джей Крю». Результат: двенадцать тысяч пятьсот евро у меня в кармане.

– Получается же пятнадцать тысяч!

– Да, но Антуанетта взяла комиссионные. Ну это нормально, она же мне подкинула это дельце.

– Скажи, пожалуйста, девочка держит нос по ветру!

– Упорная девка. У нее в рюкзаке песочные часы, и когда ты говоришь с ней, она их переворачивает. Если в течение трех минут ей становится скучно, она уходит. Это неслыханно. Надо так попробовать…

– Только у тебя тогда больше не будет ни одной подруги.

– Я не нуждаюсь в подругах. Я сама себе лучшая подруга. Я с собой очень даже хорошо уживаюсь. А эта девчонка мне интересна. Она наталкивает меня на идеи, стимулирует творческий процесс. Мне хочется заинтересовать ее, поразить. Если бы я была парнем…

– НО ТЫ НЕ ПАРЕНЬ.

– Знаю. Жалко, мы бы составили потрясающую пару.

– Она будет на тебя работать?

– Она будет моей тайной советчицей. При одном условии – я ее тоже кое-чему научу.

– А Елена в курсе?

– Я только что с ней виделась. Она дала мне книгу о зарождении моды во Франции при Людовике XIV. Они на пару с Кольбером изобрели французский стиль, распространили, коммерциализировали, и таким образом валюта потекла в сундуки королевской казны. Они даже изобрели рекламу, вот что!

– Я этого не знала.

– Вот именно поэтому ты сидишь здесь и тебя эксплуатируют! Нет в тебе любопытства! Нет никакого желания узнать что-то новое, никакой потребности в росте.

– Ну спасибо, дорогая!

– Я прочитаю эту книгу и воспользуюсь ей, чтобы ошеломить Антуанетту. Она обожает все историческое, экономическое и философское.

– Положи обе руки в воду, – приказала Мими несколько уязвленным тоном.

Гортензия подчинилась и как ни в чем не бывало продолжила:

– Единственная сложность в том, что после этой книги мне надо еще что-нибудь придумать… Она питает слабость к Шопенгауэру, Спинозе и всей этой компании. Вот что лично меня никогда не занимало, так это философия! Ох уж все эти гении, которые ломают головы над смыслом жизни, Богом, любовью! Жизнь каждый выбирает сам, любовь – вопрос удачного выбора, а о Боге подумаем перед смертью, вот этой мудрости мне вполне хватает.

– А что у тебя в пакете? – спросила Мими, показывая носком туфли на сумку, которую Гортензия положила у своих ног.

– Белая рубашка от «Гермес». Я нашла ее в комиссионке на 27-й улице… Двести долларов.

– Двести долларов, – задохнулась Мими, – за белую рубашку? Я не люблю такие белые рубашки.

– Ты забыла главное слово, самое важное – «Гермес». Такая рубашка вообще-то должна была стоить тысячу двести долларов, будь она новая.

– Ты чокнутая, совершенно чокнутая.

– Нет. У меня зоркий глаз. Я заметила ее в куче тряпья. И вообще-то собиралась подарить тебе. Ну не страшно, отдам эквивалент стоимости банкнотами!

Она положила на стол две бумажки по сто долларов.

– Ух ты! Гортензия, ты с ума сошла!

– Я никогда не оставляла тебе чаевых. И решила наверстать упущенное, вот и все.

– Но это слишком много!

– Ты знаешь, что жизнь стодолларовой купюры продолжается примерно семь с половиной лет? Всего-то. А потом она уже изнашивается, и ее место на помойке.

– В общем, это чересчур щедро, но в любом случае благодарю тебя.

– А почему на деньгах так редко изображают женщин? Было бы поприятнее, чем некрасивая физиономия этого парня.

– Это Бенджамин Франклин, – сказала Мими. – Один из отцов-основателей Соединенных Штатов. Он изобрел громоотвод.

– Над ним тоже стоило бы поработать. Изменить прическу, сделать небольшую липосакцию подбородка…

– Послушай, я хотела попросить тебя об услуге, о, совсем несложная вещь…

– Ну давай не сейчас, ладно? Я сперва расслаблюсь. А потом поговорим. Обещаю. Я всю ночь работала. На меня нашло такое вдохновение, что теперь идей хватит на две коллекции. Зимние пальто и летние платья. I’m ready!

– Браво!

– Я не знаю, когда в реальности произойдет мой дебют. Потому что я хочу, чтобы дебют был настоящим: показ на подиуме, пресса и все прочее. Все зависит от этого человека, Жан-Жака Пикара. Он держит в своих руках все ниточки. Значит, я должна быть совершенно готова. Елена все мне объяснила. На первой встрече он посмотрит мои эскизы. Скажет, я вам позвоню. Или не позвоню. И он подумает. На второй встрече, подумав, он приедет ко мне.

– Прямо к тебе?

– Да. Прямо ко мне. Потому что у меня еще нет мастерской. Он посмотрит, как я живу, как веду себя. Задаст вопросы. Я приготовила небольшую речь. Она великолепна, эта речь.

Она выпрямилась, сделала серьезное лицо и начала:

– Я хочу делать одежду для сильных женщин, деятельных и вдохновенных. Для женщин, которые выглядят модными, но которым абсолютно наплевать на моду.

– Дай мне другую руку и не двигайся, – сказала Мими.

– Я разрабатываю не только одежду, а целую философию женщины, которая принадлежит исключительно себе самой.

Мими издевательски присвистнула:

– Скучища!

– Ты думаешь?

– Я уверена. Придумай что-нибудь более сексуальное!

– Ты ничего не поняла. Я должна быть не такой, как все. Редкой птицей. Белой вороной.

– Ох, посадят тебя в клетку.

– Ты плохо меня знаешь! Никто не подрежет мне крылышки. И кстати, я задумываюсь, не нужно ли поискать других союзников…

– Елены тебе недостаточно?

– Я не люблю зависеть от кого-то одного. А если мы поссоримся? Весь проект тогда насмарку.

– Она рассчитывает на тебя, это железно. Она мне сказала.

Мими положила щипчики и посмотрела на Гортензию.

– Ну ты не пыталась найти спонсора в другом месте?

– Нет, – ответила Гортензия. – Ты с ума сошла.


Да. Она пошла искать спонсора в другом месте. Ее Рози надоумила. Инвестиционный фонд «Легман и Ко» искал проекты, в которые собирался вложить миллионы долларов. Кандидаты должны были представить свои разработки на авеню Америки, 1336 на тридцать восьмом этаже в десять тридцать и приготовить при этом elevator pitch[10]. За десять секунд ты должен успеть выгодно продать себя, доказать, что ты лучше всех, впечатлить собеседника. И в заключение найти слово из шести букв, которое соответствовало бы духу проекта. Шесть. Ни одной больше. Рози предупредила ее: они получают три тысячи досье в год, а остается у них двадцать. Но если тебя возьмут – бинго! Зеленая улица, путь к славе, золотой дождь, Лас-Вегас.

Она приехала в десять, но у кабинетов «Легман и Ко» уже стояла толпа. Гортензия извлекла свое досье из стопки на ресепшене. Женщина за стойкой уточнила: «Мы здесь не затем, чтобы вам потакать, мы здесь собираемся вдребезги разбить ваши мечты».

– Ну мерси, огромное спасибо, – сказала Гортензия по-французски.

Женщина выкрикнула: «Следующий»!

Гортензия заполнила анкету, выстояла очередь, повторила свою речь. Рози заранее предупредила ее, что нельзя употреблять абстрактные эпитеты типа «революционный» «невероятный», «потрясающий», «великолепный».

– Ты моментально утратишь их доверие.

– Ты уверена? – спросила тогда Гортензия.

– Да. Потому что они не несут никакой смысловой нагрузки, а все их употребляют в хвост и в гриву. Попробуй внести в свою речь что-то человеческое, детали, краски, эмоции.

Гортензия вошла в комнату. Вокруг овального стола сидели пять мужчин в темных костюмах и одна женщина в темно-синем пиджаке, волосы ее были забраны в хвост. Они едва глянули на Гортензию. В их глазах она увидела бегущую стрелку часов, начала elevator pitch. Они постукивали по столу шариковыми ручками, украдкой поглядывали на экраны мобильников. Не похоже было, чтобы их увлекла ее речь. «Мода? Лучший способ потерять свои деньги», – проскрипела женщина сквозь зубы.

Гортензия не сдавалась.

И произнесла-таки слово, подводящее итог:

– Winner[11]. Шесть букв.

– Хорошо, – сказала женщина. – Следующий!

– Loser, – услышала Гортензия голос у себя в голове. – You're a total loser[12].


– Елене это бы очень не понравилось, – настойчиво повторила Мими. – Она делает на тебя ставку.

– Да ты с ума сошла, честное слово! Конечно, я ничего такого никогда не сделаю! А твои болгарки, кстати, не заинтересовались?

Мими расхохоталась:

– Ты что, не в курсе?

Гортензия помотала головой.

– Ты, наверное, одна такая в Нью-Йорке! Ты что, никогда не смотришь телевизор?

– Нет. Ничего там нет интересного. Пустая потеря времени.

– А у тебя есть Интернет на телефоне?

– Да.

– Ну набери The Siamese Sister Show[13]. Давай, погляди.

Гортензия уставилась в телефон. На экране появились две сестры, Светлана и Иванна. И тогда она вспомнила. Ей уже говорили про это реалити-шоу, которое пользовалось бешеной популярностью. Минута рекламы била все рекорды. Шоу описывало повседневную жизнь двух сиамских сестер, сросшихся от плеч до бедер. Они делили на двоих один свитер, одни брюки, одну кровать, ходили в туалет, переваливаясь, как откормленная утка, ели, одновременно красились, чесали нос – одна правой рукой, а другая левой. Они ждали мужчину своей мечты, и тогда, наконец, их должны были разделить с помощью операции-симулякра.

– Это же полная лажа.

– Да. Но все не так просто, они играют по-крупному: склеились очень крутым клеем, и их не разнять. Нужно их отпаривать кипятком, чтобы разделить! А под каким слоганом все проходит, ты знаешь?

Гортензия качнула головой: «Нет».

– Love hurts![14]

– Ох! Нет!

– Это была идея их отца. Он продюсирует шоу, сам написал сценарий, купил время на канале, и программа имела бешеный успех! Теперь он заработает еще больше денег, дочки его станут еще более чокнутыми, а что нас ждет на следующей программе реалити-шоу? Ты можешь мне сказать?

– Любовь между двумя трупами. Только поцелуй может их воскресить. Кто полюбит их настолько, чтобы поцеловать ледяные зловонные губы погруженного в формалин мертвеца?

Мими скорчила жуткую гримасу.

– Значит, к болгаркам теперь не подступишься, – заключила Гортензия.

– Они днем и ночью окружены телохранителями.

– Так что мне остается только Елена, и я обязана ей доверять.

– Но Елена же замечательная!

– Мне бы хотелось все же иметь несколько стрел в моем колчане.

– В чем в твоем?

– В колчане. Да, у тебя же не было матери – специалистки по средним векам!

– В смысле?

– Забудь. А что ты до этого хотела меня спросить?

– У меня есть племянница, Киун Сун, она фанатеет от твоего блога.

– У нее хороший вкус, однако!

– Она очень плохо одевается и к тому же не слишком красива…

– Ну помолись за нее или своди к святым местам, в Лурд куда-нибудь. Тут поможет только чудо.

– Нечего тут шутить. Все же не могут быть такими, как ты.

– Я вовсе не шучу. Мне кажется, быть уродиной ужасно. И что ты от меня хочешь?

– Я хочу, чтобы ты показала ее в своем блоге в качестве девушки, которую ты преобразишь. Я сказала ей, что с тобой знакома.

– Это невозможно.

– Но почему?

– Потому что я хочу, чтобы мне доверяли. До-ве-ри-е. Это мой единственный капитал. Я не готова пустить его на ветер ради твоей племянницы.

– Но ведь никто не узнает, что я тебя попросила!

– Узнают-узнают. Она сама в конце концов расколется – и тогда мне конец. Я потеряю свою репутацию. А репутация – мое единственное состояние. Я от всего отказалась, Мими. От рекламодателей, от дружеских и родственных связей, от любой предвзятости. Отказалась от всего, чтобы сохранить доверие. Так что нет, не получится.

– Как-то это не по-доброму.

– Ты права, я вовсе не добрая, и слава богу! Добрые люди, как правило, лузеры. Или второй вариант: они становятся добрыми, потому что у них нет никаких талантов и это единственный способ, чтобы к ним нормально относились.

Мими сделала знак своей патронессе за кассой, что она закончила и готова взять следующую клиентку.

– Сердишься на меня? – спросила Гортензия, любуясь своими ногтями.

Мими не ответила. Она протирала инструменты, не обращая на Гортензию никакого внимания.

– Ну если хочешь, – уступая, произнесла Гортензия, – я могу увидеться с ней и надавать ей советов, я сделаю это бесплатно, потому что это твоя племянница. Но никогда она не появится в моем блоге.

– Она хотела свою минуту славы. Как каждый человек. Что в этом плохого? Нет, ты какая-то совсем недобрая, – грустно повторила Мими.

– Если ты так думаешь, это твоя проблема, а не моя. Ты не будешь делать мне педикюр?

– I hate you![15] – пробурчала Мими.

– No problem[16]. Знаешь что, Мими? Это не твоя забота меня любить, а моя собственная. И потом… если бы все меня любили, мне бы это вовсе не понравилось! Это означало бы, что я утратила для них всякий интерес. Что я стала заурядна, до жути заурядна.

Она надела сандалии, посмотрела на ноги. Она пойдет к другой Мими. На Манхэттене этого добра хватает: сплошные институты красоты, где работают милые, заурядные девушки.

Которых все эксплуатируют.


Она вышла, вдохнула воздуху. Легкие ее наполнились мощной, неистовой радостью жизни. Как прекрасно жить в Нью-Йорке! Какое синее, глубокое небо! Хочется запустить в него свои мечты.

Как же ей подходит этот город!

Была жара, аж плавился асфальт. Она растопырила пальцы в наэлектризованном воздухе, принимая бурные потоки новых идей.

Она встала как вкопанная, ее глаза превратились в телескопические антенны, остановились на девушке, которая ела хот-дог на углу улицы. И сама была как сосиска! Бледно-желтые волосы, безразмерные коричневые брюки, желтый пуловер, который был ей явно маловат. Подбородок у нее был измазан жиром и кетчупом. Гортензия выхватила телефон, сфотографировала. Щелк, ну вот, осчастливит эту девицу. Идеи приходили ей в голову с такой быстротой, что она вынуждена была останавливаться, чтобы их записывать.

Она ликовала. Как же приятно быть самой собой. Удобно располагаться в себе, как в кресле. Люди всегда стремятся понравиться другим больше, чем себе. Вот тогда-то начинаются все беды. Потому что никто не знает, что сделать, чтобы понравиться другим. Он сгибается пополам, ползает на брюхе, корячится, и все равно заслуживает худшей оценки.

А ведь гораздо легче просто быть собой.

Бим-бам-бум, и все кланяются!


Она прошла вдоль Центрального парка и направилась к Мэдисон-авеню. Тени деревьев метались по тротуару, она вдыхала аромат лошадиного навоза от пролетающих мимо колясок, разглядывала продавцов бубликов и хот-догов, витрины магазинов, швейцаров, которые свистели, вызывая такси, и ловкими руками прятали чаевые в карман. Она не просто ходила по Нью-Йорку, она им питалась. Этот город был нефтяным колодцем. Она бурила его, добывала, и он взрывался фонтаном идей. Она пускала слюнку от вдохновения. Жизнь распахивалась перед ее глазами, и ей иногда приходилось зажмуриваться, чтобы все записать и ничего не забыть.

Сегодня понедельник. День встречи с подружками.

Через месяц в это самое время она будет в самолете, который приземлится в парижском аэропорту Шарль де Голль.

Они вместе с Гэри поедут в Европу. Поедут в Лондон. Поедут в Шотландию. Поедут в Париж. Ей еще нужно будет при этом работать. И как только Гробз-младшенький найдет фабриканта, который сумеет воспроизвести нужный материал, она начнет производство первой коллекции. Ей не очень-то улыбается идея бродить по окрестностям древнего замка, но Гэри настаивает. И Ее Величество Бабушка хотела бы этого, как ей не потрафить. «И потом, этот замок красив, романтичен, загадочен. Я уверен, что он тебя вдохновит».

«Вот я не уверена, что он меня вдохновит!» – подумала Гортензия возле бутика «Эппл», переходя Пятую авеню».


– У него еще и замок? – воскликнула Рози. – Да он настоящий прекрасный принц.

– Да он и без замка прекрасный, – уточнила Джессика.

– А кто занимается замком, когда он в Нью-Йорке? – спросила Астрид.

– Его бабушка, – ответила Гортензия. – Хоть издали, она им занимается.

– Ну это уже не так гламурно, – хихикнула Астрид. – Ему придется наносить ей визит…

– Уж конечно, – ответила Гортензия. – Он ее очень любит.

– А сколько ей лет?

– Восемьдесят восемь.

– О-ля-ля! – воскликнула Астрид. – Она, должно быть, совсем дряхлая, теряет вставную челюсть, носит подгузники, роняет слюни, когда пьет чай и вяжет крючком в доме престарелых, где ей предстоит помереть!

– О! Ничего подобного! – рассмеялась Гортензия.

– Как ужасно стать старой! Ты смотришь, как идет время, еле волочишь ноги, переходишь от одного кресла к другому и ложишься спать в шесть часов вечера, поклевав сухого печенья. Хоть бы мне никогда не стать старухой…

– Ой, давайте поговорим о чем-нибудь другом, – возмутилось Джессика, – вы мне настроение портите. Как твои планы, Гортензия? Удалось что-нибудь осуществить?

– Я почти готова. У меня эскизов на две коллекции. Поеду завоевывать Париж и весь мир!

– И мы больше не увидимся…

– Почему это? Я вернусь в Нью-Йорк. Мне нужно только начать дело, а это возможно только там.

– Антуанетта, кажется, в восторге. Она с большим удовольствием с тобой общается.

– А я вот страдаю! История с песочными часами нанесла мне душевную травму. Завтра у нас с ней встреча для примерки, так мне приходится читать целую книгу, чтобы она не соскучилась и могла стоять прямо, не двигаясь. Не так-то просто использовать твою сестрицу!

– Она нас дома всех измучила. У нее вечно в руках книжка, и она запрещает нам разговаривать за едой, потому что мы мешаем ей сосредоточиться. А сейчас занялась фотографией, и все равно зевает от скуки.

– Ну, со мной она не соскучится, обещаю!

– А что Гэри? Он вернется в Нью-Йорк после ваших каникул?

– Да. Он должен закончить свою школу, и у него еще куча планов помимо этого. Концерт имел бешеный успех. Он получил приглашения на фестивали и всякие прочие события, я даже все не помню.

– Ты рискуешь, оставляя его здесь одного, – сказала Джессика. – Охота на мужчин идет здесь полным ходом. Я давеча сидела в ресторане с Дэвидом, и какая-то девушка, с которой мы едва знакомы, отправила мне смс, гласящую: «Когда ты с ним закончишь, передашь мне его по наследству? Он миленький». Ну это как?

– Да не волнуйся. Я никого не боюсь. Он меня обожает, а я его. Нам никогда не бывает скучно вместе, и мы с аппетитом познаем друг друга.

В этот момент Гортензия поймала взгляд Рози и со скрытым коварством поинтересовалась:

– А как поживает Скотт Колеблющийся? Вы наконец уже познали друг друга?

– Все, как и прежде! – проворчала Рози. – Ничего не понимаю. Может быть, ему женщины не нравятся…

– Набросься на него сама, – предложила Джессика.

– Я боюсь, что это его вообще полностью парализует!

– Нужно знать, чего ты хочешь!

– Да… очевидно. Я вот уже не знаю.

Они переглянулись и расхохотались.

«Мне будет вас недоставать», – подумала Гортензия. И едва она сформулировала в голове эту мысль, как услышала свой голос, произносящий:

– Эй, девчонки! Давайте договоримся: все встречаемся в Париже на моем первом показе!

– А ты нам оплатишь билеты на самолет?

– Я оплачу вам билеты на самолет и поселю у себя дома!

Астрид, Джессика и Рози завопили от радости и принялись хлопать ладонями о ладонь Гортензии.

– Обещаешь? – недоверчиво спрашивали они.

– Обещаю, – сказала Гортензия, а про себя выбранилась: «О-ля-ля, я совершила промах, явный промах, еще не хватало стать сентиментальной!»


В одном из кабинетов Джульярдской школы репетировали Гэри, Калипсо и Рико, виолончелист, колумбиец по происхождению. Они играли третью часть Трио номер семь для фортепиано, скрипки и виолончели си-бемоль мажор Бетховена. Фортепиано и скрипка весело резвились, распевая серенады, а виолончель поддерживала их порыв, давая им точку опоры, чтобы они могли перевести дух и вновь атаковать новый пассаж.

– Мы с Калипсо заполняем пространство вокруг себя, а ты это втягиваешь внутрь, – сказал Гэри Рико, который смотрел на него, подняв смычок.

При каждой паузе он останавливался и устремлял взгляд в пустоту. Сущность Рико можно было определить двумя словами: сосредоточение и созерцание.

– Вот что совершенно необыкновенно у Бетховена, – задумчиво произнесла Калипсо, – у него невозможно ни добавить, ни убрать ни одной ноты. Каждая стоит на своем месте. Ты убираешь одну, и вся мелодия рушится.

– Ты-то, судя по всему, – сказал Рико, – умела играть еще до своего рождения. Это удивительно, как ты входишь в музыку, как поселяешься в ней, тебе даже не надо над ней работать. Сказали Брамс, и ты тут же становишься Брамсом, сказали Дворжак, и ты становишься Дворжаком, и так далее.

– Мой дедушка учил меня сосредотачиваться. Он называл это «быть внимательным». Он говорил, что это полезно как для повседневной жизни, так и для музыки.

– А что он еще говорил?

Рико так ждал, что она ему ответит, словно от этого зависела вся его жизнь, словно она должна была открыть ему то, что он искал всю жизнь.

– Он говорил, что нужно сконцентрироваться на каждом движении…

Рико застыл, не двигаясь, внимая ее словам.

– …на самой маленькой детали. И тогда все станет ясным, объемным. Приобретет богатство красок и форм. Ты наполняешься этим и становишься способен расти, двигаться вперед. Тогда как люди, которые слишком быстро двигаются, они все так же быстро забывают. И им завтра придется переделывать то, что они делали сегодня, потому что они не могут ничему научиться.

– О, это так верно!

– Например, когда ты говоришь кому-то «здравствуй», думай при этом, что желаешь ему здоровья, здравия.

– Здравствуй, Калипсо!

– И улыбайся при этом, это все меняет. Твое пожелание здоровья начинает существовать, находит свое место в мире, наполняет пространство чувством, и это может изменить жизнь того, кому ты это говоришь. И твою при этом тоже.

Она говорила, а Рико смотрел на нее с обожанием и восхищением. Эта девушка, которую ученики считают неизящной и некрасивой, на самом деле просто чудо. Она мгновенно погружает вас в драгоценное общение, открывая перед вами сундуки с несметными сокровищами.

– Здрав-ствуй, – повторил он, – здрав-ствуй, Ка-лип-со!

Он помолчал.

– А ведь правда! Это все меняет! – воскликнул он. – Даже твое имя звучит по-другому. Я вижу тебя, ты существуешь, ты на самом деле тут! Как будто я был слеп, а потом вновь обрел зрение!

Он взволнованно взглянул на нее. Протянул смычок, чтобы коснуться кончиков пальцев Калипсо, чтобы убедиться, что она существует и что счастье, которое он испытывает, не сон. Странное, кстати, это было счастье, прежде он никогда не испытывал такого воздушного, мощного чувства, такой неземной радости. Она словно открыла перед ним бездну, заполненную светом. Просто чародейка какая-то! Он испугался, что окончательно улетит и потеряет ее из виду. Он протянул смычок, и его душа растворилась в ртутно-зыбком, пламенном взгляде Калипсо, этот взгляд гипнотизировал его и притягивал к себе. Рико влекло вперед, он хотел растаять в воздухе и капелькой опуститься в протянутую ладонь, или на плечо, или на красное пятнышко между ключицами.

Гэри проследил за взглядом Рико и все ясно понял. И испытал укол ревности. Он почувствовал, точно его исключили из круга, отрезали от них этим движением смычка. Что-то вгрызлось в его душу, стало больно. Захотелось прикрикнуть: «Не трогай ее! НЕ ТРОГАЙ ЕЕ! Я ревную, – ошеломленно констатировал он, – ревную». Этот парень, которого Гэри несколько секунд назад так ценил, с которым любил совместно играть, которого пригласил в совершенную капсулу, в которой находились до этого лишь он да Калипсо, этот парень хочет разрушить капсулу и скребет его прямо по сердцу.

Он положил руки на колени и резко отодвинулся на табурете назад, словно обжегся.

– А знаешь ли ты, кто научил этому дедушку? – продолжала чаровница Калипсо.

Рико помотал головой.

– Сама Надя Буланже!

– Надя Буланже! – завороженно повторил Рико. – Он был с ней знаком? Вау! Должно быть, твой дедушка был необыкновенный человек.

– Да. Он и сейчас такой, – гордо заявила Калипсо.

Гэри слушал их, и словно волны подхватывали его и уносили далеко-далеко. Он уставился на Рико и увидел его совсем по-другому. А он очень обаятелен, этот Рико, со своей улыбкой херувима, всклокоченными темными волосами, с горящими, глубоко запавшими глазами. И какие звуки он извлекает с помощью своего смычка – таких Гэри не слышал ни у одного виолончелиста.

Гэри кашлянул и предложил:

– Может быть, пойдем попьем кофе?

Рико и Калипсо удивленно обернулись к нему.

– На сегодня хватит, ты считаешь? – спросил Рико.

– Ну продолжайте, если хотите, а я пойду проветрюсь.

– Как хочешь, – сказал Рико. – Встречаемся завтра после занятий?

Он сложил инструмент, встал и перед уходом произнес:

– Сегодня было просто замечательно. Мы хорошо поработали. До свидания.

И вышел из комнаты, словно шагая по облакам.


– Я прошу прощения, – извинился Гэри. – Уж не знаю, что на меня нашло. Знаешь что? Я провожу тебя, чтобы ты меня простила.

– До 110-й улицы? – воскликнула удивленно Калипсо. – Да ты с ума сошел!

– А почему нет? Я люблю гулять по Нью-Йорку. Пройдемся по парку. Скоро лето, нужно это отметить!

Он хотел сделать так, чтобы она забыла взгляд Рико, слова Рико, забыла те скобки, в которые Рико хотел заключить себя и ее, только себя и ее.

Он хотел пройтись, чтобы исчезло неприятное чувство у него в душе.

Хотел пройтись, чтобы вспомнить прошлое.

* * *

Где-то в районе 89-й улицы они остановились на переходе. Горел красный сигнал светофора, автобусы проносились мимо, едва не задевая их. Было семь часов вечера, люди спешили домой с работы или забегали в рестораны. Они сталкивались на ходу, перебегали улицу в неположенном месте, не обращали внимания на гудящие машины, смеялись, переговаривались. Собака подняла лапу на пожарный кран, хозяйка терпеливо дожидалась, когда она завершит процесс. Она держала в руке черный пластиковый пакет на случай… сами понимаете. Но собака побежала дальше, отложив важные дела на потом.

Гэри сморщился. Он думал о репетиции, а тут писающая собака. А репетиция была так прекрасна. Так прекрасна, так возвышенна. В очередной раз они достигли небес.

Калипсо не заметила писающую собаку.

Гэри обнял ее за плечи, желая оградить от этой стороны мира.

Поднялся на тротуар, там безопаснее. Рука его была такой надежной, уверенной. Калипсо затаила дыхание. Опустила голову. Незаметно поглядела на руку Гэри, лежащую на ее плече. У нее закружилась голова, и она ухватилась за его руку.

– Вот видишь! Хорошо, что я рядом оказался! – сказал он, чтобы уверить ее, что его жест был рыцарственным, что она не должна подозревать его в чем-то нехорошем.

Она не убрала ладонь с его руки, почувствовала под рубашкой тепло его тела, чуть нажала, чтобы удостовериться, что это не сон. Прижала к себе скрипку. Полностью отдалась наслаждению этого момента. На светофоре зажегся зеленый свет.

Рука Гэри соскользнула с ее плеч и ухватила ладошку Калипсо. Их пальцы переплелись. Оба смотрели по сторонам. Они перешли улицу, не произнося ни слова.


Возле дома Калипсо Гэри сжал ее руку сильнее и притянул девушку к себе.

Скрипка оказалась между ними.

Они стояли, неуклюжие и неловкие, и ощущали тепло друг друга. «Он пахнет лавандовым мылом», – подумала Калипсо. «Она такая хрупкая, я могу ее случайно сломать», – удивился Гэри. Они не решались смотреть друг на друга. Калипсо побаивалась, что выглядит какой-то кулемой, она и вправду не знала, что нужно в таких случаях делать, и тем не менее знала, что сейчас что-то произойдет.

– Твоя Гварнери – превосходная дуэнья! Вечно она встревает между нами!

Она покраснела, так и не решилась поднять глаза. Очень хотелось запомнить каждое его слово, интонацию, с которой он все это произносит. Его голос музыкой отзывался у нее в голове. «Твоя Гварнери – превосходная дуэнья!», она могла бы записать каждый слог нотами на нотном стане.

А потом он склонился к ней.

Он смотрел на нее и молчал. Смотрел так, словно раньше никогда не видел.

«И эту тишину тоже надо записать нотами, – мелькнуло у нее в голове, – пауза в музыке не менее важна, чем звуки».

Кожа его была такой горячей, такой нежной, так чудесно пахла лавандой. И вот его щетина немного царапает щеку, он не слишком внимательно побрился, кожа начинает гореть, как же я боюсь покраснеть, опять появятся эти красные пятна. Как хотелось бы иметь чистую, белую кожу, чувственные нежные губы, готовые к умелым поцелуям. Он заметит, что я не умею целоваться, и я буду выглядеть кулемой…

И тут он поцеловал ее.

И музыка унесла ее далеко-далеко. Она раскрыла губы, она пила этот поцелуй, она касалась губ Гэри и удивлялась, о, это первый поцелуй. Он прекрасен и безупречен, о, как прекрасен этот первый поцелуй! У нее опять закружилась голова, закружилась улица, деревья, машины полетели по воздуху, она откинулась на красную кирпичную стену, перевела дыхание, высвободилась, оглушенная, из его объятий.

– Не нужно… Не нужно меня целовать.

– Почему это? – поинтересовался он, скользнув губами по ее губам и покрепче прижав ее к себе.

– Потому что для меня это слишком важно.

– Ты хочешь сказать, что это важная деталь? – выдохнул он, не уводя свои губы от ее губ, словно не хотел, чтобы она подумала, что он сдался.

– Ох! – вздохнула она. – Это важно, очень важно.

Они перешептывались, не размыкая губ. Они были настроены в унисон, они разговаривали, и это было так увлекательно, так волнующе… Ей уже не было страшно, она не боялась ему довериться.

– Это очень серьезно для меня.

– Ну это как ты говорила про «здравствуй» – ты должен вложить всю свою душу, все свое сердце.

– Да. Всю мою душу и все мое сердце.

– И ты боишься?

– Нет, я не боюсь. Вообще не боюсь. Я просто говорю о том, что испытываю. Для меня это как клятва. Для меня все подобное очень серьезно. Или же тогда в жизни вообще нет ничего важного и серьезного. Я не могу найти золотую середину. И не умею притворяться.

Он ласково провел рукой по ее шее. В его жесте мелькнула уверенность собственника.

– Какие-то очень некрасивые слова, «золотая середина», такие тепленькие, трусливые. Пустые и бессмысленные слова, – упрямым тоном продолжала она.

– А ты не любишь все тепленькое, трусливое, пустое и бессмысленное.

– Вообще не люблю!

Она сказала это страстно, с ожесточением, и он растрогался и преисполнился нежности к ней.

– И ты не целуешься просто так…

– Нет, никогда!

– Тогда я очень серьезно поцелую тебя, Калипсо.

И он произнес, глядя прямо на нее и четко артикулируя:

– Мы будем целоваться очень серьезно. И это будет наш первый поцелуй – очень осмысленный, очень наполненный, очень отважный.

Она скрестила пальцы, засунула руки в его карманы, в карманы его старых льняных штанов от «Брукс Бразерс», которые он любил носить весной и летом, она знала, что он любит их, потому что ему в них удобно, потому что они не стесняют движений, она скрестила пальцы и позволила целовать себя, ее поглотил сладостный ужас, но она стояла, цепляясь за него, цепляясь за этот первый поцелуй на углу 110-й улицы и Мэдисон-стрит, прямо возле своего дома, это место станет для нее священным, она установит на нем памятник. Ох, она уж себя знает! Это начало восхитительного счастья, но и ужасных мучений, но она все готова принять. Ох, до чего же она все готова принять! И до чего же она забывает обо всем, когда их губы соприкасаются…


А что потом?

Потом он ушел по Мэдисон, один раз улыбнулся и развел руками, словно говоря: «Ну вот так, мы ничего не можем с этим поделать. Она смотрела ему вслед, замерев в одночасье, она не могла сдвинуться с места, он забрал все ее силы, нужно было прийти в себя.

Она постояла несколько минут, прислонившись к красной кирпичной стене, и успокаивая нотами свое бешено бьющееся сердце.


На кухне горел свет, она услышала голоса. Мужской голос и женский. Женский голос о чем-то умолял, а мистер Г. отвечал сухо и резко, его слова звучали как удар хлыста. Щелкал, щелкал его голос, а другой молил, стелился, вопрошал. Она услышала боль в этом женском голосе. И тут мистер Г. внезапно вскочил, опрокинув стул.

– Я же сказал – НЕТ! – закричал мистер Г. – Нет, нет и еще раз нет! Неужели не ясно?

Калипсо незаметно прошмыгнула в коридор, который вел в ее комнату. Тихо открыла дверь. Прикрыла ее. Гордо выпрямилась, стряхивая с себя образ мышки, которая шмыгает вдоль стеночки: «Ох, нет, нет, я уже вовсе не мышка, я теперь королева!

Гэри Уорд поцеловал меня.

По-це-ло-вал».

Она прошлась по комнате как королева. Величественная, почти высокомерная. «Я красива, – сказала она себе, – я красива, он поцеловал меня, он долго меня целовал, это о многом говорит, ведь я его предупредила, я предупредила его и он не отступил. Как моя жизнь начала бить ключом и как я хочу пить из этого источника!»

Она убрала скрипку. Открыла окно, вылезла на пожарную лестницу. Заржавленную лестницу, которая косым штрихом пересекала вид в окне. Солнце лежало над Манхэттеном, алый свет падал на деревья, превращая их в огненно-рыжие сполохи, мелькающие тут и там. Похоже было, что в городе пожар. Она прислушалась, но не услышала сирен пожарных машин.

Она яростно почесала нос – точно тысячи муравьев поселились в нем.

«Пожалуй, во мне все перевернулось кверху дном. Пожалуй, я больше не знаю, что и думать.

Гэри Уорд поцеловал меня».

Сидя на заржавленной лестнице, она сверху смотрела на город. Заметила в соседнем дворе гипсовую статую Пречистой Девы, царившую над садиком. Дева Мария была окружена гирляндой из лампочек, которые мигали, и Калипсо ощутила религиозный подъем и осенила себя крестным знамением. «Гэри Уорд поцеловал меня, Гэри Уорд поцеловал меня. Нужно утихомирить поток моих мыслей и шум сердца. Однажды, возможно, я скажу просто Гэри, и тогда, тогда…

А что тогда, я не знаю. Я мало чего понимаю в любви. Тут я дебютантка.

Что же будет?»

Она посмотрела на горшок, где когда-то, живая и цветущая, росла рогатая фиалка, viola cornuta. Изогнулась, опустила лицо в коричневые, сгнившие листики. У нее не хватало духу ее выбросить. Дула на нее, брызгала на листики, рассказывала про концерт, про аплодисменты, но фиалка больше не слышала. Она увядала на глазах, никла и темнела. Калипсо плакала, глядя на нее, потом спохватывалась: «Да ты что, Калипсо, это же цветок, всего-навсего цветок, он должен в конце концов увянуть, да, я знаю, я знаю, – говорила она, утирая слезы, – но это же моя наперсница».

Она вздохнула, ей хотелось, чтобы кто-нибудь узнал, как она счастлива, прочел это на ее лице, ставшем чистым и белым, на губах, пополневших и заалевшихся после поцелуя.

Голоса на кухне стали громче, это уже были крики и жалобы. И резкий голос мистера Г. постоянно перекрывал страдающий голос женщины.

– Об этом не может быть и речи, – орал он. – Ты что, не понимаешь? Не может быть и речи!

А потом, похоже, послышались рыдания.

Калипсо заткнула уши, она не хотела этого слышать.

Она хотела остаться в своей музыке, вести свою мелодию: «Гэри Уорд поцеловал меня, до-ре-ми-фа-соль-ре-до, мои губы стали нежными и горячими. Это не был рассеянный дружеский поцелуй на прощание, это был настоящий поцелуй, Гэри Уорд взял меня руками за лицо, его губы легли на мои губы. Это был настоящий поцелуй, настоящий поцелуй…»

– Ни за что! Слышишь ты меня! Ни за что!

Теперь уже явно мистеру Г. было несладко. В его голосе слышались растерянность, отчаяние, боль. Словно он защищался от опасности. Словно он был последним препятствием на пути опасности, и он из последних сил напрягал мускулы, чтобы его не смели с лица земли. Она услышала этот крик об опасности в раскатах голоса, которые наполняли кухню и доносились даже до пожарной лестницы за окном.

Она слезла, закрыла окно.

Неслышными шагами выскользнула в коридор. Приоткрыла дверь в кухню.

За столом сидела дама. Красивая блондинка смотрела на мистера Г., который отчаянно мерил шагами пространство от стола до старой плиты. По щекам дамы катились слезы.

Калипсо показалось, что она ее знает. Может быть, это какая-то актриса? Дама повернулась к двери и заметила ее.

Она вытерла лицо рукавом. На правой руке у нее было два красивых кольца.

Мистер Г. заметил Калипсо и заорал:

– А ты что еще здесь делаешь? Марш в свою комнату!

Она не могла стронуться с места. Кухня ходуном ходила от страстей, разыгрывавшихся на ее глазах. Мистер Г., как боксер в состоянии грогги, стоял, ухватившись за спинку стула. Он мотнул головой, прогоняя обморок, и глубоко вдохнул.

– Ты – Калипсо? – спросила женщина.

Она как-то странно подобралась, как перед броском, глаза ее жадно шарили по лицу Калипсо. Та кивнула в ответ.

– Сучье вымя! – заорал мистер Г. – Дуй в свою комнату! Нечего тебе тут делать!

Калипсо подскочила, отступила на шаг.

Светловолосая женщина поднялась с места и попыталась удержать ее:

– Калипсо! Калипсо!

– Эмили! Сядь сейчас же! Оставь ее в покое, ты меня поняла? Оставь ее в покое, или я тебя удавлю!

Светловолосая дама села и закрыла лицо руками.

– Ты не имеешь права, ты не имеешь права, – повторяла она, всхлипывая.

В ее поникших плечах и затылке ощущалось бессильное отчаяние женщины, привыкшей повиноваться.

Мистер Г. махнул Калипсо рукой: отвали, мол.

– Черт! Дуй отсюда! Сказал же!


На следующее утро, когда она проснулась, счастье билось в ней, она была как былинка, которая гнется под ураганом счастья. Ей хотелось потянуться, воспарить, улететь, схватить кусочек неба и вгрызться в него, как вгрызаются в арбузную мякоть. Счастье струилось по ее губам, по ее пальцам, пропитывало ее, обволакивало своим ароматом, своим теплом, растворяло в себе, облачало в прекрасное сказочное платье, она распахивала его и запахивала, счастье было безгранично и всевластно. Нечто необыкновенное и важное произошло вчера, это нечто изменило ее жизнь, ее кожу, цвет ее лица и волос, ее ногти стали блестящими, а запястья – мягкими и бархатистыми. Она ждала, лежа в постели, когда это безотносительное счастье станет более конкретным, воплотится в реальность и от этого станет еще более прекрасным. Она ждала, трепетала, волновалась, подстерегала и выслеживала свои мысли, посмеивалась, прыскала – еще рано, она пока не хочет знать все точно, не сейчас! Еще не время! Пусть еще немного продлится это ожидание, пусть задержится еще эта восхитительная неопределенность! Она провела пальцами по губам, радостно рассмеялась – она вспомнила. Она вспомнила. Он поцеловал меня. Он меня поцеловал! Она коснулась губами своей руки, изобразила поцелуй, перевернулась в кровати, завернулась в одеяло, он поцеловал меня, он меня поцеловал, она словно вальсировала в постели, раз-два-три, раз-два-три. «Он поцеловал меня», – твердила она раз за разом, повторяя все те фразы, которые они произносили, касаясь губами, вчера вечером, обнявшись, не в силах разнять объятий, прижавшись друг к другу, тая на глазах… Тут она почесала нос, муравьишки вернулись в муравейник, это что-то новенькое, это после поцелуя у меня кружится голова, ох, это он, это он! И Гэри Уорд становится все выше и выше, ей уже не удавалось достичь его высоты, она хотела бы, чтобы он был здесь, нет, она не хотела бы, чтобы он видел ее в таком виде, это было бы слишком просто, словно легкая добыча, надо, чтобы он опять склонился к ней, чтобы вдохнул ее запах, о да, этот его запах лаванды, голова кружится от слов, от чувств с какой-то неистовой силой, и она просит у гипсовой Пречистой Девы замолвить за нее словечко, дать ей немного достоинства, немного сдержанности, немного умения себя вести, ну пожалуйста! Да-да, сдержанности, чтобы ему казалось, что он меня завоевывает, чтобы он волновался, чтобы победа не падала ему в руки сама собой! Дева Мария, ну пожалуйста, я хочу зажечь пожар в его душе! Она остановилась, сморщила нос, послушала свои слова в нотной записи, послушала еще, нотку сюда, еще другую нотку, получилось как «Господи, помилуй» в «маленькой торжественной мессе Россини! Пианино наступает, оно летит, словно на коне, и чувства вскипают, вскипают сильнее, она уже готова взорваться!

Маленькая торжественная месса была внезапно прервана телефонным звонком. Калипсо сморщилась, ей не хотелось подходить, но звонок был настойчив, она протянула руку, сказала «алло». Такое строгое «алло», чтобы держать нарушителя ее покоя на расстоянии, внезапно выпрямилось. «Ох, abuelo[17], abuelo, это ты?» У него были потрясающие успехи, он уже разговаривал, пока не очень быстро, и спотыкался на некоторых словах, но тем не менее мог выразить свою мысль, и она его понимала. Она хотела рассказать ему все, хотела рассказать весь волшебный свет, все пространство и солнце, и чудо. «Abuelo, он поцеловал меня, поцеловал, Гэри, Гэри Уорд, смотри, я когда говорю Гэри, я к нему приближаюсь, а он приближается ко мне, и я предупредила его, что это серьезно, что это для меня очень-очень важно!» И она рассказала ему все это, потому что, если не рассказать, все сотрется, все исчезнет, и, кстати, может, ей вообще все приснилось. Нет, ох нет, ей все это не приснилось!

– Он провожал тебя? Шел по всем улицам до места, где живет мистер Г.?

– Мы пешком дошли до улицы Мэдисон, он, я и моя скрипка. Мы так шли, шли, держались за руки и сплетали пальцы, как это делают влюбленные, ну вот только, ну вот только мы еще ничего не знали… Мы шли вдвоем, я совсем потерянная, а он добрый и предупредительный, я хмурилась, задумывалась, а он так внимательно слушал все, что я ему скажу, и это была любовь, abuelo, это была любовь, ее нельзя было не заметить, я даже услышала, как поют птицы! Это и есть любовь, abuelo? Это она и есть? Когда ты двинуться не можешь, чтобы о нем не подумать, не спросить себя: а что он делает в этот момент, вспомнить, как смеется, вспомнить, как он пахнет, и прикосновение его губ? Когда ты всегда носишь его с собой, несешь даже в свой сон, даже если пошевелишь рукой? Знаешь это, да?

– Раньше я это знал, amorcito. Раньше.

– И ты знал, как парализует все – и мысли, и руки, и ноги?

– Как-то раз знал.

– И ты касался головой неба?

– И я касался головой неба.

– Значит, ты знаешь… Ты знаешь все эти чувства, которые копошатся во мне, как муравьи, и щекочут мне нос.

– Да, – сказал Улисс и откашлялся.

Он помолчал, выдерживая паузу. Она услышала, как он задышал сильнее в трубку. Услышала, как сглотнул слюну.

– А мистер Г. его видел? – спросил он, словно хотел обрезать под корень все чувства, которые пробудились и душили его.

– Нет. Он не поднялся к нам.

– А! Он бы мог мне доложить свое мнение.

Улисс говорил пока нечетко, запинался, спотыкался на каждом слове. И когда он начинал фразу, он выпаливал ее как пулемет из страха, что если остановится, то не сможет договорить до конца.

– Доложить! – возмутилась Калипсо. – С какой стати нужно тебе докладывать?

– Нужно. Он сказал бы мне, как он на тебя смотрел, ел ли тебя глазами или держался чуть в сторонке как тип, который добился своего и на этом успокоился.

– Ты что, мне не веришь, abuelo? Если я тебе говорю, это значит, что я знаю, знают моя кожа и моя душа, ты же помнишь, я всегда как-то держалась в стороне от всех таких вещей, ждала чего-то, сама не знаю чего. Но я знала, что это будет прекрасно и загадочно! Или никак не будет.

– Ничего ты не знаешь! Ты еще слишком молода! – вспылил Улисс.

– Что ты глупости говоришь? Это на тебя не похоже. С какой стати ты разозлился?

– Я не разозлился.

– Разозлился, я же вижу. Мужчины почему-то все время злятся. Кричат, бьют, хотят внушать страх. Они думают, что так производят более сильное впечатление, но это ложь. Никого они этим не впечатляют. И тем более вчера мистер Г. никого бы и не разглядел, гнев и отчаяние застилали ему глаза, он страдал и оттого орал во все горло, чуть голос не сорвал.

– Один? На кухне?

– Нет, он был не один. Там с ним была какая-то женщина. Блондинка, по виду американка, такая, судя по всему, богатая, но измученная и одинокая женщина. У нее были красивые кольца, длинные тонкие пальцы, ухоженные руки, но ее все равно было как-то жалко. Она плакала. Я недолго там с ними была и поэтому ничего больше об этом узнать не сумела.

– Новое дело. Неужели у него появилась женщина!

– Думаешь, в этом дело?

– Если они шумно ссорились, значит, они давно знакомы.

– Он вчера вечером прямо кипел! Глаза у него вылезали из орбит, он махал руками, тыкал в нее пальцем, приказывая сесть и молчать.

– Ну уж ясно, что у них близкие отношения, amorcito! Типичная семейная сцена. Любовь – это еще к тому же и крики, и выяснение отношений.

– Никогда!

– Да-да. Но это не страшно. Они помирятся и будут любить друг друга, однажды она, улыбаясь, откроет тебе дверь.

– Однако мистер Г. был просто в ярости. В тот момент, когда она встала, словно хотела задержать меня, словно хотела попросить меня сесть рядом с ней и чтобы мы с ней вдвоем о чем-то поговорили, и тут он запретил ей, запретил, слышишь меня, запретил даже приближаться ко мне, он проорал: «Оставь ее в покое, Эмили!»

– Он сказал ЧТО? – проговорил Улисс, сделав упор на слове «что».

– «Оставь ее в покое, Эмили!» И он закричал так сильно, что она мигом села. В отчаянии уронила руки. Можно было подумать, что он не хотел, чтобы я с ней увиделась. Abuelo? Abuelo? Ты меня слышишь?

Он не отвечал. Она заволновалась, подумала, что ему стало плохо, что он упал, поранился. Она повторяла: «Abuelo, ты тут, ты меня слышишь? Abuelo?»

Она постучала по телефону, завопила: эй!

– Я тут, – убитым голосом ответил Улисс.

– У тебя изменился голос. Почему? Я все слышу, ты же знаешь!

Он долго молчал, потом сказал:

– А какая она, эта женщина?

– Светловолосая, тоненькая, видно, что богатая, явно умеет одеваться, но при этом выглядит несчастной, на вид ей лет сорок пять, немного молодится, ну знаешь, как женщины здесь, они ненатуральные и при этом немного растерянные, не уверенные в себе, им постоянно нужно зеркало, чтобы сделать такое лицо, чтобы не видно было морщин.

– Опять одни впечатления, она вечно делает вид, эта женщина, – грустно сказал он. – Ты уверена, что она была на самом деле?

– Уверена, abuelo.

– Это призрак, – сказал он, словно говоря с самим собой. – Это – призрак.


Это не был призрак. Она часто приходила, и мистер Г. открывал ей дверь. Скрипел зубами, но открывал. Словно не мог поступить иначе. Значит, у этой светловолосой женщины есть какая-то власть над ним? Она садилась на стул возле стола, сцепляла руки под подбородком, и они разговаривали. О чем? Калипсо не знала, но светловолосая дама явно стояла на своем и не желала сдаваться. Мистер Г., очевидно, исчерпал свои аргументы и терял терпение. Они спорили, ссорились, топали ногами, но всегда замолкали, стоило ей открыть дверь кухни.

Калипсо оглядывала их, ей, конечно, хотелось бы знать, что между ними происходит.

Но на самом деле ей было не до этого.


Гэри провожал ее каждый вечер. Они шли по улицам Манхэттена, держась за руки, сплетая пальцы, поднимались на Мэдисон, мимо проносились автобусы, на которых она больше не ездила. M1 и М2. Он покупал мороженое, покупал яблоко в бакалее на углу, говорил, что любит покупать вещи одну за другой, постепенно пользоваться ими, смаковать их. Когда у тебя слишком много вещей, ты ими мало пользуешься. И так они ели мороженое или яблоко долго, смакуя, продлевая удовольствие. Они никуда не спешили. И они каждый раз целовались у дома из красного кирпича. Прислонялись к стене, откладывали скрипку, на губах у них еще сохранялся вкус яблока или шоколадного мороженого, и они слизывали последние капли с губ друг друга. Они не старались зайти дальше, они очень старались быть неспешными, неторопливыми, очень неторопливыми, чтобы прочувствовать каждое мгновение.

И у нее кружится голова. И деревья танцуют…

* * *

Когда Калипсо возвращается домой, светловолосая дама часто сидит на кухне. Они яростно спорят, но замолкают каждый раз, когда она открывает дверь. И так каждый раз. Дама поворачивается к ней и говорит: «Калипсо, Калипсо». Мистер Г. вмешивается: «Ну все, ладно, ладно, хватит! А ты давай иди в свою комнату!»

Эмили (так зовут блондинку) тянется к ней, и, когда она говорит «Калипсо», у нее словно удлиняется шея и глаза делаются очень большими, очень глубокими, они наполнены множеством вопросов. И от нее исходит запах духов, который знаком Калипсо. Нежный, удивительный аромат, совсем не похожий на эти американские духи, от которых ноздри сводит, нет, нежный, летучий запах. С натуральными компонентами. Калипсо попробовала отследить составляющее. Нота мандарина, апельсина, смятый лист фиалки, тень иланг-иланга, перечная роза, ваниль. Она внюхивалась в эти ароматы, понимала, что знает их, ими пахло какое-то платье или шарф, они впитались в ткань. «Это запах прошлого, – подумала она, – знакомый мне запах».

Не только это заинтриговало ее у Эмили. Было какое-то ощущение дежавю. Может быть, она актриса? В конце концов она поняла, что не в этом дело. Она с невинным видом поинтересовалась у мистера Г.: «А твоя подруга – известный человек? Она не кинозвезда случайно?» Он взорвался: «Кинозвезда? Потому что ее по телевизору показывают? Да она вообще никто, и ее передачу со дня на день могут закрыть! Она несчастная баба, Калипсо, несчастная баба, готовая на все, чтобы заполнить пустоту своей жизни. Потому что телевизор ничем не наполняет жизнь, наоборот, он ее опустошает! Телевизор – это как вытекающий бассейн!»

Работа Эмили состоит в том, чтобы показывать свое лицо по телевизору, поэтому Калипсо решила, что ее знает.

– А люди узнают ее на улице? – спросила она.

– Я-то откуда знаю? – прорычал он.

Я не ее друг. Это старая знакомая, которая нашла меня и вцепилась мертвой хваткой. Она хочет, чтобы я пришел на ее передачу, а я отказываюсь!

– Она хочет, чтобы ты пришел на ее передачу?

– Да. Это тебя удивляет? Я раньше был знаменитым музыкантом, знаешь ли, и когда с ней познакомился, она была вообще никем. Просто девчонкой, которая отиралась в джазовых клубах. А теперь она ко мне пристала, как же пристала!

– Тебе должно льстить, что тебя преследует телезвезда! Это значит, она восхищается тобой, она хочет утвердить тебя на главную роль…

– Молчи, ты об этом ничего не знаешь.


Мистер Г. никак не желал сменить гнев на милость.

А Эмили все приходила.

Она стучала в дверь или выслеживала его на улице.

И каждый раз ему приходилось пустить ее в квартиру, потому что в конце концов она дождалась бы у дома Калипсо, и тогда… и тогда он перестал бы контролировать ситуацию! И начался бы кошмарный бардак. Бардак с трупами, рыданиями, скрежетом зубовным. Он должен помешать этому. У него нет выбора.

– А как ты меня нашла? – спросил он как-то раз.

– Я знаю продюсеров передачи 60 минут. Я спросила у них адрес Калипсо. И они мне его дали. Я и знать не знала, что она живет у тебя.

– И что, они просто так взяли и дали тебе адрес? Ничего не спросив? Или ты перед ними тоже ноги раздвинула?

– Полегче, полегче. Следи за своей речью. Раньше ты был как-то тоньше, воспитанней.

– Но ведь это все, что ты умеешь, раздвигать ноги и улыбаться в телекамеру!

– Ты думаешь, если будешь меня оскорблять, я оставлю свои намерения?

– Но чего ты, собственно, хочешь?

– Это моя дочь!

– С какого времени это твоя дочь? С тех пор как ты ее по телику увидела? Но когда она была в колыбельке, когда ей едва минул один день, что ты тогда сделала? Ты хочешь, чтобы я освежил это в твоей памяти? Ты уехала. УЕХАЛА.

Именно в этот момент он обычно начинал терять присутствие духа, начинал кричать, потому что именно в этот момент воспоминания, нахлынув потоком, лишали его сил.

– Ты бросила ее. Предпочла своих белых богатых родителей, большую квартиру на Парк-авеню, фатоватых наодеколоненных женишков маленькой девочке, лежащей в колыбели. И двадцать пять лет спустя ты имеешь наглость заявлять, что это твоя дочь! Но «моя дочь» означает вставать по ночам, когда ребенок плачет, «моя дочь» означает сходить с ума, когда у нее высокая температура, страдать и ходить под дверью, когда ей делают операцию, писать с ней прописи и учить таблицу умножения, давать витамины, учить играть на скрипке. Это не значит приехать и получить готовенькую, выкормленную, вылюбленную, выпестованную, воспитанную девушку. Уехала однажды – будь добра уехать навсегда.

– Ты не можешь так говорить, мистер Г.! Ты не знаешь, что я испытывала.

– Ах, эти чувства богатой барышни! Чувства, которые ты повторяешь, потому что видела их по телевизору. Но мы не в телике, мы в жизни! В ЖИЗНИ!

– В жизни мать и дочь должны быть вместе!

– Но настоящая мать не бросает своего ребенка! Настоящая мать удирает с ребенком под мышкой и говорит себе: «Я смогу выстоять в этой ситуации, я выращу ее, сдирая руки в кровь, под градом оплеух, но каждый вечер я смогу укладывать ее спать».

– Это моя дочь.

Мистер Г. кусал кулаки, сметал все со стола: журналы, консервные банки, жестянки с пивом, очки.

– Если ты утверждаешь, что любишь ее, то тогда тебе нужно ее пощадить. Избавь ее от необходимости расставить все точки над i: что Оскар не ее отец, что Улисс не ее дедушка. А Росита? Ты подумала о Росите? Нет. Ты думала только о себе. О себе и о себе.

– Это моя дочь. Ты ничего не можешь против этого возразить. Ты должен дать мне увидеться с ней. Иначе я сама ее найду и поговорю с ней.

Мистер Г. бросался на нее и вопил:

– Если ты это сделаешь, я убью тебя! Ты, кстати, об этом знаешь, и ты потому приходишь сюда постыдно вымаливать встречу, поскольку боишься, что со сломанной челюстью больше не получишь работу на телевидении!

– Я прошу тебя только позволить мне подойти к ней… – шептала Эмили.

– Но молчи, имей при этом совесть, чтобы помалкивать! Ты полагаешь, что ты еще мало принесла людям горя и без этого? Ты обещала выйти замуж за этого кретина Оскара, ты отдаешься ему разок, чтобы он поверил, что он родитель ребенка, ты махаешь у него перед носом будущей грин-картой, гражданством и легитимностью и потом вдруг смываешься! Я не люблю Оскара, но тут есть из-за чего почувствовать себя униженным.

– Он лучшего не заслуживал!

– Может быть… но тем не менее. Подумай о Калипсо. Оставь ей возможность двигаться вперед, любить, учиться, не нагружай ее этим непосильным ярмом семейной трагедии. Она и так уже много чего повидала. Она получала удары, ее оскорбляли, издевались над ней. Но она каждый раз вставала и в итоге сделалась замечательным человеком. Иди своей дорогой и оставь ее в покое. Она счастлива. А то, что ты ей расскажешь, ей счастья не прибавит. Наоборот, причинит ей невыносимую боль. Правда не всегда та вещь, которую нужно говорить. Было ли у тебя желание сказать правду твоим родителям, когда ты оказалась перед колыбелькой дочки в больнице? Нет. А когда ты садилась в самолет, чтобы втихую вернуться в Нью-Йорк с плоским животом, освободившись от постыдного бремени? Хотелось ли тебе сказать стюардессе: «Подождите немного, я прошу вас, я сбегаю за своей дочерью?» Нет. Ты пристегнула ремень и полетела. И не вернулась. И даже не пожалела об этом.

– Я была так молода! – шептала Эмили.

– Ты бросила ее, доверила ее этому гнусному зверю, который избил ее гаечным ключом! Потому что он понял, что его обвели вокруг пальца.

– Это потому, что Улисс не злился на меня за то, что я решила заставить Оскара поверить в то, что он отец. Только поэтому я спала с ним. И к тому же всего два или три раза, не больше. Я хотела, чтобы Улисс приревновал. Я была совсем ребенком!

– Нет. Ты уже тогда была эгоисткой, трусливой и расчетливой. Ты использовала людей. Ты использовала Улисса, я уж не знаю, почему! Потом воспользовалась Оскаром. Ты пользовалась мужчинами, чтобы сделать себе карьеру! А теперь ты кем хочешь воспользоваться? Двадцатипятилетней девушкой, чтобы поиграть в дочки-матери? Это постыдно!

Эмили упрямилась:

– А ты-то всегда был безупречным?

– Нет, но по крайней мере я был достаточно смелым, чтобы отвечать за свои глупости и гадости. А ты – нет.

– Ты вечно делаешь хорошую мину при плохой игре, – бормотала Эмили.

– Калипсо была тебе ни к чему, ты бросила ее. Как можно было бросить ребенка!

Он воздевал руки к небу.

– Если у тебя не хватало смелости признать ее, когда она была ребенком, почему вдруг ты сейчас так осмелела? Ты мне сказала, что у тебя есть любовник и он уже готов на тебе жениться, а он знает, что у тебя есть дочь?

– Нет.

– А почему?

– Он не любит детей. И не хочет детей.

Она опускала голову.

– О! Смотри-ка, мне гораздо больше нравится, когда ты не врешь. И ты решишься вдруг ни с того ни с сего достать, как туза из рукава, двадцатипятилетнюю дочку?

– Я думаю, да.

– Ты думаешь! Но думать в данном случае недостаточно!

– Я сделаю это постепенно.

– Ты знаешь, что собираешься сделать? Ты получишь ее, а потом опять выкинешь и сделаешь при этом несчастной. То есть бросишь еще раз.

– Ну, может быть, нет…

Тут мистер Г., выругавшись, опирался руками на стол и орал:

– СТОП! Этого достаточно. Я больше не хочу ничего слышать. Тебе было двадцать лет, Улиссу пятьдесят, вы отлично проводили время, вот и все. Конец истории. Он хотел уберечь Роситу и не захотел признать девочку, ты подумала о своих родителях и тоже не захотела ее признать.

– Я не знала тогда, мистер Г., я тогда не знала…

– Хочешь мое мнение?

Она молча смотрела на него.

– Ты и сейчас не знаешь!


– Ну и чему ты меня научишь сегодня?

Антуанетта поставила песочные часы на край длинного стола Гортензии и выпрямилась, сидя на стуле в лифчике и трусиках, готовая к новой примерке.

– А это обязательно, песочные часы? – спросила Гортензия, которую вид часов несколько раздражал.

– Жизнь слишком коротка, чтобы позволить себе скучать больше трех минут! – ответила Антуанетта, приглаживая волосы ладонью. – Я даю тебе напрокат свое тело, ты наполняешь мне голову. Таков договор. Не пытайся нарушить контракт.

– Ни за что бы не решилась! – вздохнула Гортензия. – Но когда я вижу эту штуку, я начинаю выходить из себя. Такое впечатление, что я на экзамене.

– Забудь про нее. Будь сильнее ее. Хорошая работа получается, только когда преодолеваешь препятствия.

Гортензия пожала плечами, схватила сверток материи, сегодня ночью ее посетила гениальная идея, и она срочно хотела опробовать ее на Антуанетте.

– Вот так тебе подойдет? – спросила Антуанетта, уперев руки в бедра и подняв подбородок.

– Да. И расслабь немного плечи.

Гортензия обошла вокруг нее и призадумалась. Она взахлеб прочла книгу, которую ей дала Елена, «О стиле» Джоан Дежан, «Или как французы изобрели высокую моду, изысканную кухню, шикарные кафе, утонченность и элегантность». Надо признать, ей не было скучно ни секунды. Есть чем воздействовать на песочные часы.

– Жил да был во Франции один добрый король, – начала она, стараясь не проглотить булавки, которые зажала в зубах.

– Это невозможно, – прервала ее Антуанетта. – Короли не бывают добрые, они обычно тираны.

– Ну, не все.

– Невозможно.

– Ладно. Жил да был крупнейший из королей Франции.

– Невозможно. Люди тогда были совсем мелкие.

– Людовик Четырнадцатый был высоким. Где-то метр восемьдесят пять.

– Точно?

– Точно.

– А сколько это английских дюймов? – вновь перебила Антуанетта.

– Слушай, а ты всегда такая доставучая? – взвилась Гортензия.

– Всегда. Я люблю точность. Когда сведения точные, я запоминаю, когда не точные, не запоминаю.

– А к Спинозе ты тоже так придираешься?

– Нет. Он меня впечатляет. А твой Людовик Четырнадцатый покамест не произвел на меня никакого впечатления.

– Это был гений.

Антуанетта пожала плечами, и Гортензия тут же призвала ее к порядку.

– Я же тебе сказала, не шевелись. Ну значит, Людовик четырнадцатый был харизматической личностью. Он был наделен тонким чувством стиля и истории и понимал, как управлять страной. В начале его правления Франция вовсе не была синонимом элегантности и роскоши. Скорее, тон задавали другие страны: Англия, Италия и даже Голландия. И однако к концу его правления, то есть семьдесят два года спустя, весь мир склонился и признал французов как законодателей моды и безупречных судей в вопросах стиля и вкуса. Франция изобрела шик и стала коммерческой сверхдержавой, раздавив всех соперников.

– Это, в общем, верно и по сей день, – признала Антуанетта. Ей наконец стало любопытно.

– Королевская казна была пуста, нужно было как-то ее наполнить. И придумать некую концепцию для этого. Людовик четырнадцатый решил, что это будет шик, мода, утонченность, короче, чисто французская элегантность. Все должно быть превосходным, безупречным. От Версальских садов до причесок придворных дам, включая при этом кулинарное искусство и одежду. Трансформация французов и француженок в гурманов и королев моды стала делом государственной важности. В этой затее короля поддерживал весьма незаурядный, замечательный человек, генеральный контролер финансов Жан-Батист Кольбер.

– Колеберт?

– Нет, Кольбер.

– Как тот тип по телеку?

– Ну, если хочешь. Перестань меня перебивать, иначе я все забуду.

Гортензия задрапировала краем ткани бедро Антуанетты и продолжила:

– Вот, так сказать, по необходимости Франция вступила в необыкновенно креативную эру своей истории, и к концу семнадцатого века, когда король умер, были созданы две концепции, необходимые для поддержания репутации страны и коммерческого баланса, – высокая мода и изысканная кухня.

Антуанетта уже не встревала. Она с интересом слушала Гортензию и безропотно позволяла вертеть себя как угодно.

– Король лично отслеживал все детали. Он прежде всего стремился к утонченности, о чем бы ни шла речь: о лебедях в Версальском парке, производстве крем-брюле, платьях придворных дам, городских фонарях или каблуках на мужских ботинках. Все должно было быть превосходным, восхитительным. А аккуратный и дотошный Кольбер следил за тем, чтобы все «плоды» фантазии монарха производились исключительно во Франции французскими рабочими, возвращая валюте ее силу и могущество. Кольбер также следил, чтобы французская продукция отправлялась в разные европейские страны, в Турцию и в Россию и попутно там распространялась бы идея о том, что все «прекрасное» производят в Париже и без бирки «Сделано во Франции» самое красивое платье превращается в невзрачную тряпку. Король и министр составляли отличную команду. У короля – культура и интуиция, у финансиста – забота о государственной казне. И все художники, мастера, ювелиры, парикмахеры, повара, танцовщики, декораторы извлекались отовсюду под чутким присмотром неутомимого монарха…

Примерка продолжалась. Антуанетта не выглядела уставшей. Гортензия положила булавки, поправила ткань, обошла вокруг неподвижной фигуры Антуанетты, сдвинула руку, потрясла, расслабляя, плечо и продолжала. Фразы сами собой слетали с ее губ, ей даже не приходилось задумываться.

Забытые песочные часы так и стояли на углу стола, их никто ни разу не перевернул.


Странное зрелище этим вечером на улице Ястребов представилось тем, кто мог его увидеть. Высокий, стройный мужчина шел и нес в руках нечто, напоминающее половину женщины. Тело было расчленено на две части. С одной стороны – взлохмаченная шевелюра и руки, торчащие из черной блузы, и с другой стороны…

А с другой – ничего.

Ни туфель, ни ног. Как будто весельчак художник разом стер на рисунке бедра, колени, щиколотки и стопы, чтобы создать необычный эффект. Обрубок с двумя руками. Вот и все, что он пожелал нарисовать. И имелась в виду явно пожилая женщина, поскольку у нее были седые волосы, глубокие морщины и черные запавшие глаза, в которых горел мстительный огонек.

Мужчина оставил свою красивую машину – «Мазерати» – на паркинге возле дома и ровным шагом пошел вперед.

Со спины он шел гордо и прямо, не горбясь, но если посмотреть с лица, можно было заметить, что челюсти у него были сжаты, взгляд блуждал, и две слезы катились по лицу.

– Не плачь, мой сыночек, – сказала половина женщины. – Я же еще не умерла, я еще не сказала свое последнее слово.

– Я не плачу, мама, просто глаза слезятся от ветра.

Женщина прижимала к себе старый мешок из черной искусственной кожи, который открыла потом, чтобы достать из него связку ключей.

Они возвращались из клиники Монтрето в Париже, где у обрубка женщины ампутировали уже вторую ногу. Это учреждение посоветовал им префект. Он в прошлом году делал там операцию по поводу варикоза.

Они вошли в подъезд, и мужчина пошел по лестнице до двери квартиры, которая находилась в бельэтаже, как бы между первым и вторым этажами. Казалось, он не знает усталости.

– Мы же могли поехать на лифте, неразумно так утомлять себя, – сказала половинка женщины, прижимая к груди связку ключей.

– Да по лестнице быстрее получится. «И кроме того, – подумал он, – есть шанс никого не встретить». Он не произнес это вслух, но половинка женщины откликнулась эхом:

– Ты прав, малыш, не стоит, чтобы меня видели в таком состоянии. Ни в коем случае нельзя внушать людям жалость. Это начало падения.

И она сжала шею мужчины своими сильными руками.

Этот мужчина и эта половинка женщины составляли идеальную пару. Им даже не нужно было разговаривать, чтобы понять друг друга, и если мужчина сейчас соврал о том, что он не плачет, то скорее для того, чтобы отдать должное отваге и хладнокровию женщины.

Они вошли в квартиру, и мужчина осторожно опустил женщину на кровать в ее комнате. Он целомудренно накрыл ее одеялом и наконец позволил себе без сил упасть на край кровати.

Он смотрел в пустоту и молчал. Иногда протягивал руку, чтобы погладить женщину по ноге, но вовремя останавливался.

– Будь сильным, сынок.

– Чем ты провинилась перед небесами, что они тебя так наказывают?

– Я слишком много работала, слишком изнуряла себя, вот и все. С утра до вечера на ногах, словно вьючное животное. Но силы у меня до сих пор остались.

И она ударила себя в грудь.

– А знаешь почему?

Рэй тряхнул головой, глаза его были полны слез, и опять рука его потянулась погладить ноги, которых больше не было.

– Потому что ты рядом со мной, мой сыночек. Ты – вся моя жизнь, и всегда было так. Пока мы с тобой будем вместе, я никогда не буду чувствовать себя несчастной, ты слышишь меня? Никогда. У меня можно все отобрать, разрезать меня на кусочки, но пока ты со мной, я буду живой и сильной.

Рэй, едва удержавшись, чтобы не разрыдаться, кивнул:

– Я тоже люблю тебя, мама.

– Ну вот видишь, эти твои слова стоят всех ног на свете!

– О мамочка! – воскликнул он, уже не в силах сдержать рыданий. – Не говори так!

Она посмотрела на сына и восхитилась, сцепила руки на груди и потрясала ими в экстазе, как те крестьянки, которые благодарят Бога перед табличкой с обетом в полутемной деревенской часовне. Как же он красив. Нет, ну как же он красив! Она не знает никого более величественного, высокого, сильного. О, какой у него пристальный, гордый взгляд, какая прямая, могучая спина! Это не ребенок, а произведение искусства.

– Нужно заставить ее вернуться, – сказала она, переменив тон. – Чего ты ждешь, почему не поедешь и не заберешь ее из больницы?

– Я пытался, мама. Я пытался всеми способами. Я подсылал Тюрке, я угрожал Дюре. Напоил его и сдал в таком состоянии полицейским. Они поместили его в вытрезвитель. Я ходил к нему, я ему объяснил, что, если он мне ее не вернет, я не стану за него заступаться, как обычно, и его выставят из гильдии медиков.

– Ну и как? – спросила Фернанда, вытянув шею, неукротимо сверкнув глазами.

– Он, представь, отказался. Сказал, что и не рассчитывал на меня. Сталкивай меня в яму, мне наплевать!

– Так и сказал?

Фернанда пришла в неистовство. Она зашевелилась, стукнула кулаком по одеялу.

– Не волнуйся так, мама, это тебе вредно.

– Но я думала, что этот Дюре тряпка, с ним ничего не стоит справиться!

– Я тоже так думал. И до последнего времени так и было. Он меня слушался беспрекословно. Но… он больше ничего не хочет слышать. Он говорит, что с него хватит. Что ему осталось два года до пенсии. У меня больше нет рычагов давления на него. Что теперь делать? Как все организовать? Нужно, чтобы ты проявила благоразумие и согласилась потерпеть кого-то в доме. Я не могу находиться здесь круглосуточно.

– Никогда! – воскликнула Фернанда, стиснув зубы. – Чтобы весь Сен-Шалан был в курсе, что происходит у меня дома? Ну спасибо.

– Но у нас ничего не происходит! Тут нечего рассказывать!

– Я знаю людей. Все сплетники и злопыхатели. Они обожают рассказывать всякое вранье, собирать слухи. Я слишком страдала от них, когда ты родился. На меня показывали пальцами, шушукались за моей спиной. Я была матерью-одиночкой, это считалось стыдным. Никогда больше! Никого не потерплю у себя.

– Ну и что же нам тогда делать?

– Езжай и забери ее!

– Но я не…

– Езжай и забери, я тебе говорю. Она твоя жена, тут нечего даже обсуждать. Сколько времени она уже в больнице, а? Ты считаешь, что это нормально? И все это время я хожу под себя, я плаваю в луже собственной мочи. Это ей полагается ухаживать за мной!

– Но если Дюре не хочет… Только он может ее выписать.

– Дюре скоро оттуда свалит… Его уволят, и все.

– Но это не так быстро делается, мама. Это занимает некоторое время. Мне нужно написать на него донос в гильдию медиков, его будут рассматривать, потом он будет ждать суда, его должны вызвать. Тут не то чтобы дело одного дня.

Фернанда помотала головой, скрестила руки на груди, с яростью во взгляде посмотрела на сына, который лежал рядом. У него был такой растерянный, такой несчастный вид. Как в тот сочельник, когда она не смогла подарить ему пожарную машину, которую он у нее попросил на Рождество. У нее заныло сердце.

– Как-нибудь сами справимся, сынок.

Рэй вздохнул. Он бы предпочел, чтобы справлялся кто-то другой, кроме него.

– Когда мы вместе, мы же становимся сильнее, разве не так? Мы всегда составляли отличную команду, я и ты.

Она взяла его за руку, сжала ее с нежной, почти кокетливой улыбкой.

– Разве нам с тобой плохо вдвоем, вот так?

Он вымученно, слабо улыбнулся и ничего не ответил. Сегодня вечером его ждала Виолетта. А ему опять придется встать ночью, когда позовет мать, переменить ей повязку, дать ей лекарства, сменить подгузник, простынь. Отнести на горшок. Вытереть, обработать, подержать за руку, выслушать. Он уже больше так не мог. Ему хотелось убить ту, другую, в больнице, она нарочно там торчит, это точно.

– Мы все организуем, не волнуйся, – продолжала Фернанда. – Ты можешь заниматься своими делами, я справлюсь. Ты знаешь, когда я была маленькой девочкой, летом в Сен-Шалан приезжал цирк. Там была одна безногая артистка, ее звали мисс Никита. Очень пропорционально сложенная лилипутка, с необыкновенно красивым лицом, но без ног. Она перемещалась с невероятной скоростью, а знаешь, как у нее это получалось?

Рэй пробурчал «нет», ему было в высшей степени наплевать на эту мисс.

– Она ходила на руках, Раймон, на руках! Ты представляешь себе!

«Она на это способна, – подумал он, – способна научиться ходить на руках. Ради меня».

– Я что-нибудь придумаю, я не буду висеть на тебе, как ярмо. Мама здесь. Мама всегда с тобой. Мама сильная, она все сможет.

Да, она права. У нее всегда на все есть ответ. Это ей пришла в голову идея женить его на Леони, это она продиктовала брачный контракт, это она придумала, каким образом они втроем будут жить в маленькой квартирке, чтобы тратить меньше денег. Леони будет вместо служанки. Она большего не заслуживает, говорила Фернанда. Это именно она помещала деньги в банки, выбирала наиболее выгодные вклады, звонила в банки, спорила, находила нужные аргументы. Он ничем не стал бы без нее, и тут эта ужасная болезнь пожрала ее почти целиком, и теперь она висит у него на руках.

Он встал, пошел на кухню налить себе стакан вина.

– Хочешь водички, мам?

– А свари мне кофе, если тебе не трудно?


Рэй пошел кипятить воду. Слушал, как булькает чайник. Ему хотелось кого-нибудь ударить. Он яростно застонал и вцепился зубами в кулак. А этот гад Дюре еще к тому же стоит на своем, держится крепко! Рэй ходил к нему в камеру и пытался ставить ему условия.

– Ты выписываешь Леони, и полицейские уничтожают дело о вождении в состоянии алкогольного опьянения. Ты знаешь, чем ты рискуешь?

– Да, – сказал в ответ Дюре, глядя ему прямо в лицо, – давай, Рэй, делай свою грязную работу, меня это достало, мне противно, я никогда больше не стану твоим сообщником.

Он напрасно пытался сломить его угрозами, Дюре не уступал.

– Ты даже не можешь себе представить, насколько я лучше себя чувствую с тех пор, как решил, что все кончено. Ты испортил мне жизнь, Рэй, но теперь это кончено. Я хочу начать все с нуля.

– В твоем-то возрасте, – расхохотался Рэй. – Да это смешно!

– Нисколько. Это так омолаживает!

И Рэй понял, что ничего не может тут поделать.

Полицейские в конце концов его отпустили. Один даже пробормотал: «Однако у парня есть яйца, оказывается». Он еще смел им восхищаться! «Это выше моих сил, – подумал тогда Рэй. – Мы живем в фантастическом мире! Не осталось никаких истинных ценностей».


Чайник выключился. Рэй приготовил кофе. Принес его матери.

Перед ним – культи Фернанды: бедные культи, которые будут приносить ей страдания до конца жизни.

Он узнает брошку, которую подарил ей на Рождество, брильянтовую брошь, и вдруг замечает исступленный и решительный взгляд матери: я еще жива, словно говорит она, опираясь на руки, вот смотри: я уже начала упражнения, чтобы укрепить мускулы.

– Все нормально, мам? Точно все нормально? – дрогнувшим голосом спросил он.

– Не волнуйся, сыночек. Иди по своим делам. Принеси мне судно, я сама справлюсь, пока буду ждать тебя.

Он пошел искать судно, протянул ей его и обещал вернуться как можно раньше.


«Я семь шкур сдеру с Леони, я извлеку ее оттуда, даже если мне придется для этого ходить на руках, – тихо шипела с кровати Фернанда. – Между нами не все еще счеты сведены. Ах, они заставляли меня жевать обсосанные и обгрызенные ими листья артишоков! И она думает, что это ей так просто сойдет с рук! Вроде как святая невинность! Нет, поскольку папаша и сын умерли, пусть отвечает за них. И она еще не расплатилась. Я зато положила конец ее роману с тем парижанином с собачьей мордой. Это был отличный удар, надо признать. Она до сих пор не может понять, откуда же я узнала об этом. Все эти годы я читала в ее глазах: как же она узнала? Ну… пока она еще могла выдерживать мой взгляд! Потому что в конце концов она уже даже вопросов не задавала, ходила как в тумане, в полубреду. Потеряла человеческий облик! Но она дала моему сыну ребенка. У нее случайно это получилось, но все же это было кстати. Я ее не люблю, эту Стеллу, но она тем не менее спасла честь моего сына. Свела на нет гнусные сплетни, злые языки примолкли. Потому что в конце концов бесплодный мужчина – не мужчина. Как же она узнала? Кто же ей сказал? – спрашивала себя Леони. А я ликовала! Как будто можно обвести вокруг пальца меня, Фернанду Валенти! Я все знаю. Всегда все знаю. Счастье часто обманывало меня, но порой и мне везло. Это неизбежно. Счастье и горе – две стороны одной медали.

Даже в несчастье могут быть свои плюсы. В тот вечер, когда он погрузил меня в пучину позора и нищеты, сделал из меня посмешище для всего Сен-Шалана, он даровал мне самого прекрасного из детей. Моего сыночка.

Так что, когда она стала обманывать его, это меня взбесило. Надо же, сколько времени прошло, а меня до сих пор трясет, как об этом вспомню.

Она никогда не узнает, как я узнала про этот ее роман. Ее это будет преследовать всю жизнь.

Такова моя месть».


В понедельник утром Стелла встала. Хотя на улице стоял июнь, ночью были заморозки. Все сезоны сбились. Не надо об этом задумываться, вздохнула она, потрогав рукой холодные батареи в комнате. Она забыла поменять мазут для отопления. Нужно позвонить Деламотту, чтобы он привез его как можно быстрее. Еще нужно накрывать на ночь мотор грузовика, куда я дела чехол? И не нужно трогать ручной тормоз, раз он замерзает.

Как всегда в понедельник начиналась обычная рутина новой рабочей недели. Стелла вышла покормить скотину. Куры катались, купаясь в пепле, который рассыпал Жорж. Пепел служил им сухим шампунем и антиблошиной присыпкой. Частицы золы забиваются в перья и убивают насекомых. Ослы тоже любят валяться в пепле. И они еще любят тереться о стволы деревьев.

Вчера вечером позвонила Жюли. К ней приезжали полицейские и рассказывали про воровство на кладбище. Таблички с могил, бронзовые статуи и детали орнамента – все указывало на воров, специализирующихся в области цветных металлов. «Для них нет ничего святого, они и церкви обворовывают тоже. Если вам привезут какой-то сомнительный товар, вы нам позвоните, мадемуазель Куртуа, мы на вас рассчитываем».

– Это рутина, – вздохнула Жюли.

Стелле случалось спрашивать себя, любит ли она эту рутину или терпит ее, потому что не может сделать по-другому. Она избегала слишком вдаваться в этот вопрос, но иногда он возвращался и рвал ей мозг, как внезапно открытая занавеска. И каждый раз это случалось тогда, когда она в машине, когда она останавливается на стоянке. Она посмотрела в зеркало заднего вида и спросила себя: «А что, если я уеду из Сен-Шалана? Если я увезу Тома и уеду вслед за Адрианом?» Она все время приходила к одному и тому же выводу: «Как я могу бросить здесь мать и продолжать смотреть в глаза своему отражению в зеркале? Потому что жить можно только при условии, что ты можешь заглянуть в глаза своему отражению. Разве не так?»

Взвизгнул рычаг переключения скоростей. Она тронулась с места.


Она откинула белокурую прядь, упавшую на глаза, и поехала отвозить Тома в школу. Адриан ушел среди ночи. Зазвонил будильник, он натянул пуловер, джинсы, парку и сапоги. Он склонился над ней. Поцеловал кусочек голого плеча, высунувшийся из-под одеяла. Прошептал: «До свидания, принцесса!»

Она услышала, как входная дверь тихо-тихо закрылась.

Услышала шаги по дорожке аллеи.

Она тяжело вздохнула и вновь уснула.

Утром, как каждое утро до этого, она вернулась в больницу.

Просунула голову в дверь маминой палаты.

Леони спала. Все было вроде бы спокойно. Санитарка кивнула ей, все в порядке, мы на месте, Стелла, мы начеку. Стелла обернулась и улыбнулась ей.

Закрыла дверь. Прошла в кабинет доктора Дюре, постучала. Никто не отозвался. Она оставила на письменном столе записку, сложенную вдвое, на которой написала: «Держитесь. Стелла».

Это было все, что она могла ему сказать.


Она въехала в ворота «Железки», припарковалась.

Заметила Жюли, которая делала ей знаки из окна своего кабинета.

– Давай сюда! Беги сюда скорее! Надо поговорить! – говорила она из-за стекла.

На улице не было слышно ни звука, но Стелла прочла эти слова у нее по губам.

Она пробежала по лестнице и влетела в кабинет.

– Я приезжала в больницу, хотела встретиться с Дюре. Удостовериться, что он вернулся. Если они его отпустили…

– И ты его видела?

– Нет. Его там не было. Я оставила записку на его письменном столе.

Жюли перекинула большой болт из одной руки в другую, и глаза ее загорелись.

– Его отпустили! Он вернулся домой. И он решил бороться! Мы спасены, Стелла! Я думаю, что это как раз то, что нам надо.

– Откуда ты знаешь?

– Он позвонил папе.

– И что?

– Он сказал ему, что его достало дрожать перед Рэем, что он все расскажет!

Стелла упала на стул напротив Жюли и выдохнула, выпучив глаза:

– Да ты что! Не может быть.

– Может, может! Про все его махинации, все методы изъятия денег, про всех его сообщников. Все расскажет! Он немало об этом знает, как ты понимаешь!

– Но что же такое могло произойти?

– Последняя капля. Рэй угрожал, что афиширует все дела против него, если он не подпишет приказ о выписке Леони. Дюре ответил, что и у него на Рэя много чего есть.

– Ты думаешь, это правда?

– Я ничего об этом не знаю. Может, он и блефует, но в любом случае он взбунтовался, он сопротивляется. Они вошли в противостояние. Каждый хочет угробить другого. Война объявлена. Так что мы теперь сражаемся не в одиночку, у нас появились союзники.

– Это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

– Дюре, судя по всему, совершенно не намерен сдаваться. Ему вожжа под хвост попала, он невероятно осмелел.

– Рэй может расправиться с ним раньше, чем он успеет что-то сделать… Он так долго пресмыкался перед ним…

– Я же не говорю, что мы уже выиграли, но начало положено, разве нет?

– Но откуда ты все это знаешь? Твой отец вернулся?

– Да, сегодня утром. Дюре позвонил ему, когда он ждал свой багаж в аэропорту Руасси. Послушай, Стелла, это же просто замечательно! Это означает, что он будет держать Леони в больнице и следить, чтобы с ней ничего не случилось.

– Я уже давно не верю в сказки.

– А я вот верю. Потому что хочу верить.

– У Дюре в одиночку ничего не получится. Он блефует. Он рад, что к нему вернулись мужество и отвага, но он зря этим кичится. Он может сдуться так же быстро, как и преисполнился сил.

Стелла немного подумала и продолжила:

– Нам нужен еще какой-то другой союзник. Кто-то, кто знает всю систему изнутри, кто будет поставлять нам сведения, которые мы будем переправлять Дюре. Он известный человек, его послушают. Но ему надо помочь. Иначе он не выдержит.

– А если Виолетта? – предположила Жюли. – Она не готова перейти на нашу сторону?

– Да о чем ты говоришь! Рэй только что подарил ей кабриолет «Мерседес», кольца на каждый палец и бриллиантовое колье в двадцать тысяч каратов! Он обещал обеспечить ей ангажемент, сделать из нее звезду, и она читает ему вслух журналы, чтобы повысить уровень его образования! Они теперь союзники. Она всей душой за него. Он ее хлеб насущный. Ее последняя надежда чего-то добиться в жизни. Она замкнулась в периметре своей программы и оттуда не выйдет ни на шаг. План вполне неплохой.

– Ты не права. Ее задница слишком дорого стоит.

– Я думала, что мне удастся ее использовать, но я не слишком реалистично рассматривала этот вопрос.

– Давай попытаемся мыслить позитивно. Твоя мама остается в больнице, и тебе не нужно ее куда-то прятать, чтобы спасти от похищения.

– Да. Это уже что-то. Но, повторяю, нам не удастся так просто отвязаться от Рэя!

Жюли разочарованно сморщила нос.

– Ну, возможно, это первая из череды хороших новостей?

Стелла посмотрела на нее и улыбнулась.

– Ты права, грымзочка моя. Так какая у нас на сегодня программа?

– Нужно тщательно проследить за нарезанием алюминиевых пластинок… Тех самых, которые ты в прошлый раз загружала.

Стелла встала, направилась в гардероб, потом остановилась и спросила:

– А Жером-то приходил сегодня утром?

– Да. Как обычно.

– Ну расскажи!

– Я полагаю, что я сама все себе напридумывала. Когда живешь одна, вечно что-то себе фантазируешь.

Стелла вернулась к столу, оперлась о него обеими руками.

– Но стихотворение-то по крайней мере тебе не пригрезилось?

– Может быть, оно вовсе не мне предназначалось? Может быть, оно было для другой?

– Тогда зачем он сунул ее в бумаги, которые подает тебе каждый день, если оно было предназначено для другой?

– Откуда я знаю… Может, засунул по недосмотру. Может, у него есть возлюбленная и он хочет произвести на него впечатление. И ищет красивые слова, чтобы она ахнула! И вдохновляется стихами, которые находит в Интернете. Это вполне типичная история.

– Ты и есть его возлюбленная.

– Нет. У меня неподходящая внешность. Я добрый друг, да и только. Ну или начальница, к которой он очень привязан. Ничего более.

Она прокатила болт по поверхности стола. Он докатился до края и вернулся назад.

– У тебя стол криво стоит, – заметила Стелла.

– Сегодня утром он попросил у меня аванс перед зарплатой. Я ответила, что не против, и тогда он сказал: «Спасибо, Жюли, ты отличная девчонка». Разве возлюбленную называют «отличной девчонкой»?

– Э-э…

– Вот видишь, тебе нечего ответить!

– Потому что я не знаю.

– Потому что это плохой знак…

Жюли опять отшвырнула болт, который на этот раз докатился до самого края и упал со стола. Стелла наклонилась, подняла его и положила перед Жюли.

– А покажи мне это стихотворение.

– Которое было среди счетов?

– Ну конечно. Покажи мне его.

Жюли подняла кипу листов, таблиц и справочников. Вынула бумажку со стихотворением.

– Держи, – сказала она, протянув его Стелле. – Шарль Бодлер. Это было внизу подписано.


ПРОХОЖЕЙ[18]

Ревела улица, гремя со всех сторон.

В глубоком трауре, стан тонкий изгибая,

Вдруг мимо женщина прошла, едва качая

Рукою пышною край платья и фестон,

С осанкой гордою, с ногами древних статуй…

Безумно скорчившись, я пил в ее зрачках,

Как бурю грозную в багровых облаках,

Блаженство дивных чар, желаний яд проклятый!

Блистанье молнии… и снова мрак ночной!

Взор Красоты, на миг мелькнувшей мне случайно!

Быть может, в вечности мы свидимся с тобой;

Быть может, никогда! и вот осталось тайной,

Куда исчезла ты в безмолвье темноты.

Тебя любил бы я – и это знала ты!

– Вот это самое стихотворение? – воскликнула Стелла, уставившись на листок.

– Да…

– Ты что, не узнаешь его?

– Нет. А откуда я могу его знать?

– Ты что, шутишь?

– Да нет же! С какой стати?

– Потому что оно из той книги, которую ты давала мне для мамы! «Скромный юноша».

– Прямо целиком?

– Нет. Только фраза, написанная вверху страницы: «Взор Красоты, на миг мелькнувшей мне случайно! Быть может, в вечности мы свидимся с тобой». Ты разве не заметила ее?

Жюли покраснела. Отвернулась к окну. Стелла все поняла и рассмеялась.

– Ты помнишь, что ты сказала мне, когда давала эту книгу?

Жюли втянула голову в плечи, словно хотела стать маленькой-маленькой и вовсе исчезнуть.

– «Это гениально, читается одним махом, не оторвешься, и потом, можно почерпнуть для себя много полезного…» Ты мне это сказала, а сама не читала книгу?

Жюли, вся красная, помотала головой.

– Ты не прочитала эту книгу! А ведь это подарок Жерома!

– Я начала, но она такая толстая, меня это напугало. Я просто сказала себе, что он, должно быть, очень меня любит, если подарил мне ее. Я была так довольна, что мне и читать-то ее не было нужды. Мне достаточно было на нее посмотреть, и я вспоминала о Жероме и выдумывала кучу разных историй.

Они одновременно прыснули.

– Да я вообще не особенно люблю читать книжки. Но мне очень понравился такой подарок…

– А вполне возможно, он подарил ее тебе, чтобы произвести на тебя впечатление! Ну вы оба хороши! Никак не можете перейти линию старта!

– Просто я по вечерам, чтобы расслабиться, предпочитаю заняться рукоделием или паззл собрать…

– Если бы ты, как я, прочитала эту книгу, ты бы заметила, что там на одной странице, наверху, от руки приписаны строки: «Взор Красоты, на миг мелькнувшей мне случайно! Быть может, в вечности мы свидимся с тобой». И, видимо, они обращены к тебе!

– О нет! – возразила Жюли, шумно вздохнув. – И я ничего не заметила!

– А он все это время ждал, что ты подашь ему в ответ какой-нибудь знак. Неудивительно, что он не решается тебе признаться!

Стелла внимательно смотрела на Жюли, покачивая головой и улыбаясь.

– И тогда он взял и переписал все стихотворение, чтобы посмотреть на твою реакцию. А ты опять ничего ему не сказала!

– Ну я же не знала!

– В следующий раз он подарит тебе полное собрание сочинений Шарля Бодлера!

– О-ля-ля! – воскликнула Жюли.

– А я-то все это время подозревала в этих строчках заговор, какую-то угрозу. Вот глупость-то!

Стелла рассказала Жюли, что сказала ее мать после того, как они обнаружили в книге эту цитату.

– Я из-за тебя стала подозревать Жерома. Я думала, что он предатель, что он опасен, а он был всего-навсего влюблен…

– Значит, ты действительно думаешь, что…

– Я не думаю. Я уверена.

– Так почему бы ему не сказать это мне прямо в лицо?

– Ты хочешь, чтобы он упал на одно колено и признался тебе в любви? Такое только в фильмах бывает. И к тому же… только в очень старых фильмах. Поставь себя на его место. Всегда нужно ставить себя на место другого человека.

– Ну давай же, объясни мне.

– Ты его начальница, ты каждый месяц выплачиваешь ему зарплату.

– Это верно.

– Ты в курсе всех его злоключений, лотерея, пальмы, солнышко, жена, которая бросила его ради какого-то жиголо, а он вернулся в Сен-Шалан ни с чем. Вся эта история явно не делает из него героя любовного романа.

– И то верно, – согласилась Жюли.

– Ты вновь берешь его на работу в нашу контору, предоставляешь ему ответственную должность, он постоянно находится рядом с тобой, начинает понимать, до какой степени ты необыкновенная, замечательная…

– Не преувеличивай!

– Именно так. И он влюбляется.

– Повтори мне это еще раз! – Жюли в экстазе закатила глаза.

– Но он не знает, как тебе в этом признаться. У него не слишком-то привлекательная внешность…

– Это ты так считаешь!

– Ну, он сам, видимо, думает, что выглядит не бог весть как: ездит на работу на велосипеде, лысоват, все вокруг знают его историю и видят в нем рогоносца!

– А мне он кажется таким милым с этим своим велосипедом. И потом, он так не толстеет, остается в форме.

Она помолчала, а потом спросила:

– А книгу-то ты мне отдашь?

– Да. Просто пока мама хочет подержать ее у себя, но как только она скажет, что можно забрать, я тут же тебе ее верну.

– Потому что мне бы очень хотелось…

– Обещаю тебе, – серьезно сказала Стелла.

Она потеребила застежку-молнию своего комбинезона, а потом спросила:

– А Жерому сколько лет?

– Должно быть, лет сорок пять.

– Ну вот, ему сорок пять лет, тебе тридцать четыре, он думает, что слишком стар, слишком лыс или что-нибудь еще слишком… Ну, я не знаю! Человек обычно не очень-то уверен в себе, когда влюблен.

Жюли посмотрела на Стеллу с тайной мольбой:

– А сама-то ты веришь во все, что мне сейчас говорила?

– А тебе хотелось бы верить?

– Да.

Они услышали шаги на лестнице, и дверь открылась.


Это был Эдмон Куртуа.

Он заметил Стеллу и застыл на пороге. На нем был мятый плащ, который плохо на нем сидел. Брюки тоже были мятые, и из-под них торчали слишком короткие носки. Он был небрит и выглядел очень усталым. В руке он держал чемодан.

– Папа, с тобой все в порядке? – обеспокоенно спросила Жюли.

– Мне уже не по возрасту так путешествовать, – вздохнул он, вытирая пот со лба и ставя чемодан на пол. – Разница во времени меня совершенно выбивает из колеи.

– Присядь, – сказала Жюли, – может, выпьешь чего-нибудь?

Он кивнул, слабо улыбнулся и рухнул на ближайший к нему стул.

Жюли наклонилась к нему, поцеловала, обняла за плечи и прижала его к себе.

Он безучастно смотрел в одну точку.

– Ты уверен, что с тобой все нормально?

– Да, да. Свари мне, пожалуйста, кофе.

Он словно не видел Стеллу. Или, скорее, его взгляд скользил по ней, точно он не хотел ее видеть.

– Ну, я вас оставлю, – сказала Стелла, надевая шляпу.

– Нет! Останься! Мы все втроем попьем кофе.

– Да у меня работы полно! – ответила Стелла, памятуя об упреках Эдмона Куртуа.

– Дела подождут! Останься, прошу тебя!

Жюли указала ей на стул. «Я хочу еще посоветоваться про Жерома, не уходи», – одними губами произнесла она за спиной у отца. Стелла растроганно улыбнулась.

Эдмон Куртуа принял эту улыбку на свой счет и сразу как-то расслабился. Ему явно хотелось извиниться, объяснить, что последнее время он неважно себя чувствует, что порой говорит совершенно непонятные вещи, но он не решился и обронил только:

– Я был неправ тогда, сожалею.

Он хотел признаться ей в том, что не давало ему спать по ночам, заставляло мчаться, как безголовая утка, вскакивать в самолеты, нервничать по поводу мельчайшей ошибки в контракте и переперченного блюда, хотел рассказать ей о той сцене с Люсьеном Плиссонье, об угрызениях совести, которые его мучают. «Он умер из-за меня, ты понимаешь, Стелла? Из-за меня». Он попытался высказать все это в одном взгляде. И время стало медленным и тяжелым.

Секунда тянулась как минута, минута длилась час.

Жюли засуетилась, поставила чайник. Спросила, кому положить сахар в кофе? Ни Стелла, ни Эдмон не ответили.

– Так вам класть сахар или нет? – еще громче сказала она.

Они, похоже, оба пришли в себя и откликнулись: нет, нет.

– А молока?

– Тоже не надо! – воскликнули они в один голос.

И потом Эдмон Куртуа берет дыхание, как оперный певец, и выдает:

– Мы могли бы поговорить с тобой наедине?

Стелла удивленно отвечает: да, когда вам угодно.

– Я тебе позвоню.

Она кивнула. И увидела в глазах Эдмона Куртуа какую-то непонятную, необъяснимую боль. Она протянула к нему руку, погладила его по плечу и почему-то сказала:

– Все не так страшно, как вы думаете. Вы устали, вот и все.

– Ну вот, кофе уже готов! – объявила Жюли, ставя поднос на стол. – У меня еще остались круассаны, они вчерашние, но я завернула их в тряпочку и они еще вполне ничего…

– Вы знаете, что тут недавно случилось с Леони? – спросила Стелла у Эдмона.

– Жюли рассказала мне по телефону. Они пытались ее похитить, да?

Стелла кивнула.

– Но есть и хорошая новость. Дюре теперь на нашей стороне. Прямо по-настоящему.

– Да. Мне показалось, в его голосе звучала решимость. Он даже разговаривал как-то по-другому, чем обычно.

– Надеюсь только, что у него не пройдет запал, – пробормотала Стелла.

– Мы продолжим ночные дежурства у Леони, – пообещал Эдмон. – Ты можешь на меня рассчитывать, Стелла. Я очень сожалею о том, что произошло. Ты думаешь, я могу заглянуть туда, чтобы повидаться с Леони?

– Это будет зависеть от того, в каком она состоянии.

– Может быть, ей не захочется меня видеть?

– Не знаю. Спрошу у нее.

И дальше они пили кофе в молчании. Каждый был погружен в свои мысли.

* * *

Натягивая рабочие перчатки, поднимая тяжелые пластины алюминия и запихивая их в машину резки металла, Стелла ругала себя: «А я ведь тоже не умею разговаривать. Мне надо, чтобы все сами догадывались, что конкретно я имею в виду. Я беспорядочно роняю слова, как камни, в лицо другому человеку».

Как неловко, неудачно она давеча поговорила с Жозефиной Кортес. Она сразу взяла быка за рога. «А вы знаете, что Люсьен Плиссонье – мой отец?» Эта фраза вырвалась у нее, словно крик, словно она хотела восстановить справедливость.

– Мне нужно некоторое время, чтобы подумать. Вы ведь понимаете, правда? – спросила Жозефина Кортес.

И потом добавила:

– А у вас есть доказательства?

Она не нападала, нет. Она просто спрашивала. Это совершенно нормально. Что я себе вообразила? Мне так невтерпеж было срочно получить себе отца, что я торопила события и не обращала внимания на то, что другой человек может в этот момент испытывать.

– Нет, – ответила она тогда, – у меня нет других доказательств, кроме рассказов матери.

В какой-то момент она решила, что нужно сказать о Половинке Черешенки. Но она себя одернула. Жозефина Кортес не могла знать, что ее отец подарил Леони плюшевого мишку. Он вряд ли стал бы рассказывать десятилетней дочери: «У меня есть любовница, и я подарил ей плюшевого медведя!»

Нет, только слова матери, никаких других доказательств, чтобы убедить Жозефину Кортес.

– Вы понимаете… Это же так ужасно, что вы мне говорите, – сказала еще Жозефина Кортес.

Стелла не могла с ней не согласиться.

– Я хотела сказать вам это в какой-то более мягкой форме, но запуталась и…

Жозефина тогда повторила:

– Мне нужны доказательства.

Стелла повесила трубку.

* * *

Ей не хватало голоса Жозефины Кортес. Не хватало ее лекций, на которые она ездила в Лион. Она узнавала совершенно бесполезные для жизни вещи, но это ей нравилось. Такие вещи, которыми она почти гордилась. Моя сестра отнюдь не дурочка!

Она наблюдала за студентами, которые сидели в аудитории, и завидовала им. Они были допущены до членства в клубе, из которого она была исключена. Клуб людей знания. Им казалось совершенно нормальным, что они сидят в этой аудитории. А я всегда чувствовала себя там какой-то шпионкой, подпольщицей.

Я не принадлежу никакому клубу.

Ей никогда в жизни не приходило в голову, что она может поступить в какой-нибудь университет.

Эта женщина, Жозефина Кортес, как внезапно показалось Стелле, открыла ей какой-то величественный путь к свету. Она словно увлекала ее вверх с помощью знания, которое распространяла таким понятным, таким живым и дружелюбным образом. И конечно, это было чувство, которое доселе у нее не возникало. Кроме Жюли, подруг у нее не было.

Иногда, когда она возвращалась из Лиона, она хотела кому-то об этом рассказать. Но почему-то не могла. И тогда она врала. Рассказывала, что услышала какие-то вещи по радио.

Например, история с отрицанием. У нее от этой истории как-то мозг сразу развился, она сама себя почувствовала умнее.

В средние века во французском языке не было двойного отрицания, для этого употребляли только одну частицу «не». Этого вполне хватало.

Но в определенных случаях для уточнения и усиления применяли второе отрицание: «Я не пройду ни шагу». «Я не отступлю ни на шаг». «Я не ел ни крошки», «Я не пил ни капли», «Я не пророню ни слова».

И так далее.

И вот, мало-помалу, эти слова стали использовать в хвост и в гриву, сочетая их со всеми глаголами. И единственное словосочетание, которое осталось в языке, было тот самый «шаг». Так и родилось во французском языке двойное отрицание.

Она была счастлива это узнать.

Она с восторгом рассказывала об этом Адриану, Бубу, Морису, Хусину.

– Вы представляете, языки живут собственной жизнью! Они вовсе не представляют собой застывшую конструкцию!

– Да ну? – говорили они, слегка удивленные ее энтузиазмом.

– А теперь во французском второе отрицание даже стало вытеснять первое. Вы обращали внимание? Забавно, да?

Адриан, Бубу, Морис и Хусин улыбались и спрашивали:

– Скажи, пожалуйста, ты принялась за изучение старофранцузского?

– Нет, конечно… Это я недавно услышала по радио, когда ехала на грузовике. Это была игра «Как стать миллионером». Главный вопрос.


– И прежде всего, для начала, в ожидании того, как начнутся съемки фильма и тебе дадут в нем роль, я хочу найти тебе работу, – объявил Рэй как-то вечером, лежа в постели с Виолеттой, – хорошо оплачиваемую работу. Не какую-нибудь ерунду!

– Я хочу заниматься кинематографом, и точка. Остальное меня не интересует.

– Выслушай меня, прежде чем отказываться.

Он обнял ее за плечи и привлек к себе, весьма довольный собой. Он нашел способ, чтобы она зацепилась в Сен-Шалане, чтобы исключить риск, что она уедет, хлопнув дверью, в приступе ярости, чао, крошка, ну ты и мудак! Потому что с ней никогда ни в чем нельзя быть уверенным. Один раз она жмется к нему, постанывает и ласкает его до потери сознания, в другой раз выставляет за дверь. Никогда не знаешь, чего ожидать. Она мгновенно находит повод для свары. Но те, другие вечера держат его как на поводке. Когда она не выкидывает его на улицу, осыпая оскорблениями. Ну девка, чисто ураган! Темперамент – не приведи Господь!

Он почувствовал необходимость выкурить сигарету, чтобы почувствовать себя уверенней. Свободной рукой схватил пачку и бросил:

– Принесешь мне пепельницу, котенок?

– Сам сходи за ней! Я тебе не служанка. И кончай называть меня котенок. Тошнит просто от этого.

Он очумело уставился на нее. Но предпочел помолчать. Не допускать конфликта. Ни за что! Он встал, нашел пепельницу, лег назад, закурил сигарету, затянулся. Почувствовал, как тело расслабляется, и вновь пошел на приступ.

– Я разговаривал с мэром. Он хочет стать депутатом, но для этого ему надо поработать над своим имиджем.

– Я хочу сниматься в фильмах, а не заниматься имиджем престарелого мужлана!

– Ты будешь сниматься, обещаю тебе. Но прежде выслушай меня. Здесь, в Сен-Шалане, он может оставаться деревенщиной, но в Париже ему нужно выглядеть по-другому. Надо соответствовать. Поэтому нужно ему помочь. И я подумал о тебе. Я добавил еще, что ты знакома с представителями парижского высшего света, что ты общалась с журналистами, со звездами шоу-бизнеса, с кинозвездами, теми самыми, которых они видят по телевизору, пуская слюни от восторга.

– Но ты и не солгал вовсе! – взвилась Виолетта. – Я полно народу в Париже знаю. А ты что себе подумал?

– Знаю, котенок, знаю. Но он-то не знает, ты ж понимаешь. Поэтому нужно было, чтобы я представил тебя, чтобы я тебя расписал в цветах и красках, а он тогда откроет свой бумажник и выделит бюджет.

– А мэр – твой приятель?

– Все они здесь мои приятели.

– А как ты с ним познакомился?

Рэй обожал рассказывать о своих подвигах, орденах, наградах, обо всех интервью, которые когда-либо давал газетам и журналам. Поэтому он привлек Виолетту к себе, выпятил грудь, пригладил одеяло, словно становился во фрунт, чтобы рассказать свою историю.

– Меня принимал во дворце на Елисейских полях сам Ширак, и я многократно был награжден, ты ведь знаешь. В присутствии префекта, заместителя префекта, жандармерии в полном составе, глав всех окрестных предприятий, то есть важных деятелей, отцов города, как их называют. В моем лице был награжден весь наш район. Во Франции говорили о Сен-Шалане, о Сансе, о всей Бургундии. Всем это, понятное дело, льстило. Мэр тогда еще не был мэром, но он уже сидел в муниципальном совете. Мы и до этого были знакомы, мы ценили друг друга, но когда он увидел меня в вечерних новостях, увидел, что мной гордится вся Республика, это его еще подстегнуло. Он захотел любой ценой стать моим другом. Когда меня показывали по телевизору, он пристраивался ко мне, чтобы тоже попасть в картинку. Меня это забавляло, но я двигался и предоставлял ему место: я думал, что потом это может пригодиться. И вот, мало-помалу, он сделал карьеру и стал мэром. И тогда он стал весьма полезным для меня. Он уже тогда был не слишком-то привлекателен – низенький, кругленький, с маленькими, близко посаженными глазками, толстыми щеками в красных прожилках.

– Да, это уж точно! Он явно не Брэд Питт!

– А я был его героем. Он приглашал меня домой, спрашивал у меня совета, делал всяческие поблажки в обход закона для моих друзей, у которых были свои предприятия, короче, это долго объяснять, но в любом случае мы с ним хорошо ладим и отлично обстряпываем вместе разные дела.

– А чем ты занимаешься, кстати? Это не какие-нибудь противозаконные дела?

– Пограничные дела, так говорят.

– В каком смысле пограничные?

– Ну, «левые» разрешения на ввод объекта в эксплуатацию для друзей, поддельные победы в конкурсном размещении заказов, это называется тендер, всякие подобные истории, в которых я выступаю посредником и получаю в итоге с этого свою прибыль. Благодаря ему я имею влияние во всех областях жизни. И набиваю свои карманы.

– А что взамен?

Рэй заколебался. Он посмотрел на Виолетту и спросил:

– Ну ведь ты не будешь возмущаться из-за этого?

– Нет… Я просто хочу узнать, твоя жизнь мне интересна.

– Ладно. Но ты уверена?

– Да, говорю же!

– Ну хорошо. Я поставляю ему девчонок или вожу его на всякие вечеринки с клубничкой. Мы много раз делили с ним любовниц, и на него было просто умилительно смотреть! Он наблюдал, как я принимаюсь за дело, пытался во всем меня копировать. Или же еще… Мы встречались на организованной для него охоте. На роскошных ужинах, которые были организованы потом. У всех этих типов есть дипломы и бабло, но они неспособны снять хоть сколько-нибудь занятную девчонку. Довольствуются дурнушками, девками второго сорта. Эти типы неуклюжи и неловки, а у меня к девкам подход. Я всех их имел, и они без ума от меня. Ну, я и собирал мед, и плел паутину. Я, безродный бастард из Сен-Шалана. Я их держу в ежовых рукавицах, они все у меня вот здесь, в кулаке, представляешь?

Он произнес это так, словно до сих пор не мог поверить. Виолетта услышала в его голосе восхищение и удивленно воскликнула:

– Ну знаешь! Это же нормально в общем-то. Ты и правда на голову выше всех местных.

– Спасибо, котенок, – Рэй напыжился от важности. – Тем более что я поднимался с самого низу! Вовсе не было очевидно, что я их всех сделаю. Но это получилось и получается до сих пор, так вот что мы с тобой сейчас сделаем…


И вот таким образом Виолетта Мопюи получила работу при особе самого господина мэра. Ее наняли, чтобы она потрудилась над общим обликом народного избранника. Стала, так сказать, советницей в вопросах пиара и общения со средствами массовой информации. Эта должность была создана специально для нее, оклад был весьма высок, три с половиной тысячи евро в месяц, плюс неограниченный бюджет на покупку одежды, ресторанные расходы, билеты на поезд и самолет, аренду машины.

После своей первой встречи с мэром, на которой был подписан договор, она нашла Рэя в кафе у Лансенни. Она мотала головой и отдувалась, словно уже утомилось от той работы, которую ей предстоит проделать.

– Но ты ведь училась актерскому мастерству, умеешь играть на сцене, представь, что ты всего лишь играешь роль.

– Какая там роль! Его надо переделывать целиком! Это тебе не увеселительная прогулка!

– Да, работы там немало! – усмехнулся Рэй. – Ну так ты подписала договор-то?

– Подписала, но исключительно для того, чтобы сделать тебе приятное, потому что там не то чтобы синекура, адский труд.

– Правда, подписала? Клянешься?

– Да! Я ведь уже сказала, неужели неясно?

«Превосходно, – подумал он. – Она теперь так быстро не отделается, а значит, мэр у меня под колпаком. Злоупотребление служебным положением. Таким образом я поймал их обоих».

«Три с половиной тысячи евро в месяц, – подумала она, – больше не надо скрупулезно подсчитывать расходы, и я даже смогу что-то откладывать. Поскольку в общем-то не намерена гнить здесь всю жизнь. No way!»

Да, Виолетта Мопюи еще и по-английски умела разговаривать.


У нее была первая встреча с мэром.

Она происходила в его большом кабинете, украшенном портретом президента Республики, несколькими дешевыми литографиями и головой оленя с рогами.

Он сидел, и она увидела под столом его короткие белые носочки. Она сморщилась. Хорошее начало.

Она сперва решила произвести разведку боем.

– Сейчас мы составим первоначальный план, – предложила она Эрве Линьону. – Вы позволите, я буду называть вас Эрве?

– Да, да, не будем разводить церемонии. Смело говорите, что думаете, Виолетта. Я готов.

– Ладно. Итак. Первый и основной пункт: всегда улыбайтесь, словно на вас направлена камера.

Он повернулся к ней, слащаво улыбнулся и замер, ожидая ее вердикта.

– Нет! Только, ради бога, не так!

– Да ну? – переспросил он, привставая со стула. – Я что, плохо улыбаюсь?

Она сделала паузу, чтобы окончательно выбить его из колеи, и объяснила:

– Улыбайтесь широко, уверенно, плечи расслаблены, но при этом развернуты. У вас должна быть смелая, открытая, многообещающая манера подать себя. Вы отец, муж, любящий сын, вы участвуете в жизни своих подчиненных и заботитесь о них. Ну-ка давайте еще раз!

Мэр попробовал улыбнуться снова. Честной, открытой улыбкой, обнажающей неровные, пожелтевшие от табака и кофе зубы.

– Да, но… так совсем не годится!

– Почему? – удивленно переспросил он.

– Обязательно нужно заняться зубами, они ужасно выглядят. У вас есть хороший дантист?

– Да. В Сансе.

– Сходите к нему как можно раньше.

– Договорились.

Он снял телефонную трубку и попросил секретаршу записать его к доктору Жаке чем раньше, тем лучше.

– Почему улыбка, спросите вы меня, – продолжала свою речь Виолетта.

Он кивнул, ожидая объяснений.

– Вы улыбаетесь, потому что это позволяет вам не отвечать на вопросы. НИКОГДА не следует отвечать на вопросы. Это может закрыть перед вами все двери. Улыбаясь, вы оставляете все вопросы, повисшими в воздухе. Вы вроде бы могли бы много сказать по интересующим всех вопросам, но не станете делать это сейчас. Вы скажете это, когда придет подходящее время. The right time

Мэр попытался лицом изобразить решимость и твердость.

– Теперь вы слегка раздвинете руки, словно намек на объятие. Таким образом вас будут воспринимать внимательным, чутким, отечески заботливым руководителем.

Он развел руки, и его костюм натянулся на проймах.

Виолетта поморщилась.

– Надо бы сменить костюмчик, рубашку, галстук, обувку, часы и причесон. Иначе эффект от улыбки будет нулевой.

– Все сменить? – вздохнул растерянно мэр.

– Да. Абсолютно все. Никто не западает на плохо сшитый костюм и всклокоченные волосы. Вы должны внушать желание. А не жалость.

– Но что же мне делать? У меня нет никаких мыслей на этот счет. Все это ново и совершенно неожиданно для меня. Мне жена покупает костюмы.

– Вот оно как… Ну, это еще более тяжелый случай, чем я предполагала.

Она отвернулась, словно вся история вдруг утратила для нее всякий интерес.

– Но вы ведь можете мне помочь? Посоветовать что-то?

Поскольку она не отвечала, он взмолился:

– Ну пожалуйста, Виолетта… Мы поедем в Париж. Вы наверняка знаете, где что можно купить. Это так важно для меня, поймите.

– Мне нужно подумать, это ведь не записано в моем контракте. Я полагала, что у вас есть некий гардероб, из которого я могла бы выбрать что-то подходящее. У вас все-таки такая высокая должность!

– Я вам прибавочку организую… Ну согласитесь, скажите да, ну пожалуйста!

Она сделала вид, что колеблется, и уступила.

– Ладно. Договорились. Я поеду с вами в Париж, и мы совершим набег на магазины. Модная стрижка, маникюр, визит к косметологу – у вас полно черных точек на лице, нужно сделать чистку!

Он почесал нарост на носу и внезапно практически на ощупь понял, что это его, правда, плохо характеризует.

– Я согласен, – сказал он, выдавив жалкую улыбку. – Но вы же проявите немного терпения, правда? Я не могу измениться в мгновение ока…

– Да, но вы тоже должны приложить усилия. Немного похудеть. Пить поменьше, от алкоголя полнеют и он способствует появлению красных прожилок на лице. А вы зарядку делаете?

Он отвел глаза.

– Это совершенно необходимо. Час бегать трусцой каждое утро. Это и для здоровья полезно, и для вашего имиджа политика. Даже Обама это делает.

У него отпала нижняя челюсть. Обама! Трусцой!

Виолетта начала раздражаться. Ну и деревенщина! Если бы она знала, попросила бы зарплату повыше.

Мэр слушал, записывал. Видно было, что он очень старается.

Ей захотелось сделать ему больно. Как-то унизить его.

– А ваша жена? – спросила она безжалостно. – Как она выглядит?

– Она моя жена, – ответил он, пожав плечами.

– Я понимаю, но как она выглядит?

Он задумался. Она склонилась над его столом и спросила:

– А это она на фотографии?

– Да. Она и двое наших детей, Тьерри и Себастьян.

– На детей мне наплевать, но она… С ней тоже надо поработать, и серьезно!

Она озабоченно присвистнула, и он устремился в ловушку.

– Я могу заключить с вами второй контракт. Ну то есть на то, что вы ей займетесь тоже.

– Но мы так не договаривались! – возразила она.

– Я знаю. Но ведь это необходимо, да?

– Да. Она будет жутко смотреться на вашем фоне. Вы же не можете полностью преобразиться и появляться рядом с клушей.

Она выделила голосом слово «преобразиться». Выдержала театральную паузу. Он не стал с ней спорить. Только твердым и уверенным голосом повторил про второй контракт. Тогда Виолетта величественно обронила:

– Она не может оставаться такой, как сейчас. Вялая, невыразительная, незаметная! Ей тоже необходимо похудеть, высветлить волосы, пусть будет воздушной блондинкой. Пусть тоже выглядит победительницей! Как Мишель Обама. Своим успехом ее муж во многом обязан ей. Она даже более популярна, чем он. А жена ваша готова измениться?

– Я думаю, да. Если я попрошу ее об этом…

– А иначе придется спрятать ее в шкаф на то время, которое будет длиться ваша предвыборная кампания…

– О нет! Она хотела бы участвовать. И потом у народа как-то больше доверия вызывает семейная пара.

– Ну, посмотрим. Но пусть для начала она уже сейчас начнет худеть и сходит к парикмахеру. Это необходимый минимум.

– Вы очень любезны, – ответил он. – Можете без колебаний спрашивать меня о чем угодно, я предоставляю вам карт-бланш.

– Уж надеюсь. Я занимаюсь всем этим, чтобы помочь вам и потому, что меня попросил Рэй. Он в вас верит.

– Правда? – спросил мэр, выпрямившись. – Ну, он в этом прав: вы увидите, я вас не разочарую. У меня большие планы по поводу Сен-Шалана, и если вы поможете донести их до моих подопечных, вы тоже будете вознаграждены.

Он попытался было восстановить преимущество с помощью обещаний, но Виолетта уже давно знала, что обещания связывают лишь тех, которым они даются. Она быстро заткнула мэру рот:

– Я посмотрю, что я могу сделать, но не требуйте от меня слишком многого. Потому что, честно говоря, я не знала, какое обширное поле деятельности меня ожидает!

Он скривился, но возражать не решился.

– А, ну да, забыла: с вашей женой я начну заниматься не раньше, чем будет подписан контракт.

– Ну конечно, я же дал вам слово…

Она одарила его снисходительной улыбкой. Он с облегчением вздохнул, и она ушла, мысленно воскликнув: «Снято!» Ей хотелось обернуться и спросить у режиссера: «Ну как я сыграла, неплохо ведь, да?»


С этого момента она работала на него и на его кулему-жену. Она учила мэра держаться перед микрофоном, правильно и четко выговаривать слова, не отвечать на вопросы, вплетать в речь кое-какие цитаты, исторические параллели, учила, как брать дыхание, куда девать руки, как улыбаться. Он был старательным и послушным учеником.

– Надо же, вы меня еще и на зиму одели! – как-то воскликнул он, провожая Виолетту после сеанса, на котором она основательно его раскритиковала.

Он произнес эти слова, хлопнув себя по ляжке. Она пронзила его ледяным взглядом.

– Никогда больше так не делайте! Это так вульгарно!

Он смутился, начал извиняться. Вытер руку о ляжку.

«Ну деревня!» – подумала она.

Но деньги исправно поступают ей на счет, по крайней мере.


В тот вечер к ней пришел Рэй и спросил: «Ну как все прошло?»

Она рассказывала ему обо всем, а параллельно смывала косметику и накладывала маску на ночь, похлопывая пальцами вокруг глаз. Ее лицо блестело от жирного крема. Рэй ждал ее, улегшись в кровать.

– Тебе цены нет! – радовался он, гладя себя по шерсти на груди. – Ты потрясающая актриса! Мир нуждается в таких людях, как мы. Сильных, уверенных в себе. Людях со стальными яйцами. В жизни есть те, у кого есть бабло, и те, у кого его нет. Те, у кого длинные руки, и те, у кого руки коротки. Короче, есть хитрецы и лохи. Ты не лохушка, ты моя женщина.

Он откинул одеяло, убедительно демонстрируя Виолетте, в какое состояние она его привела, и умоляя ее лечь к нему.

Она перестала массировать себе лицо, шею, верхнюю часть груди, втирала жирный крем в кожу, прихлопывала, пытаясь унять гнев, который поднимался в ней. Вот дерьмо! Она – актриса, а сама вынуждена строить из себя шута горохового и потешать деревенских дурачков. Дыши глубже и не волнуйся, девочка моя! Она подумала о своем счете в банке, закрыла глаза, чтобы успокоить накативший приступ бешенства, вдохнула еще глубже и медленно подошла к кровати.

– Ты не будешь стирать крем? – спросил Рэй.

– Нет. Ты бы знал, сколько он стоит!

Он повернулся на бок, оперся на локоть, скорчил гримасу.

– Если тебе не нравится, иди домой, к своей матери!

– Нет, котенок, нет же!

Она легла рядом с ним, сдерживая отвращение, стала гладить, нежно массировать его член.

– О, ты была права, – сказал он, – жирными-то руками еще лучше получается.

В тот вечер, когда она ласкала его жирными руками, она придумала еще одну новую сексуальную игру: схватила его за яички, то поглаживая жирными руками, то вонзая в них острые ноготки, нежность-нежность, а потом немного боли, он аж скорчился от удовольствия.

И вот под конец, не имея сил больше длить эту сладкую муку, он навалился на нее и захотел внезапным движением войти в нее. Она его резко остановила и прошептала: «А презерватив?» – «О нет, – простонал он, – не сейчас!» – «Презерватив! – повелела она, повысив голос. – Мне совершенно неохота обнаружить у себя в животе ребеночка! Ты же это прекрасно знаешь, к чему опять все это повторять?»

– К чертям презервативы, я хочу чувствовать тебя, ох, мне так хорошо внутри тебя, это чудо!

– Да плевать мне! Презерватив надень!

И тогда, дрожа от вожделения, он прорычал:

– Но ты ведь ничем не рискуешь, котенок, я же бесплоден.

– Чего?

Она внезапно высвободилась из его объятий.

– Ты что сказал?

– Я сказал, бесплоден! Вот дерьмо! Ну не могу я зачать ребенка!

– Как это?

– Вот так, когда я был маленький, перенес операцию на яичках, и…

Она позволила ему войти в нее. Легко, автоматически выполнила захват боа-констриктор.

«Ну надо же! Ну надо же», – думала она, пока он суетился, лежа на ней. Так те слухи, которые до нее доходили в детстве, были правдой. Сплетни, клубящиеся за закрытыми ставнями, которые попадают к вам в уши в тот момент, когда родители разговаривают на кухне, думая, что дети уже уснули. Рэй Валенти был бесплоден, он вполне заслуживал свое прозвище!

Но тогда…

Но тогда…

Тогда Стелла – не его дочь!


Эта идея пришла в голову Тому. Однажды утром он пил свой горячий шоколад и отдавал остатки намазанного маслом хлеба Силачу и Полкану.

– А я бы мог приехать и повидать Леони, – сказал он. – Завтра среда. У меня не будет дзюдо, преподаватель болеет.

Стелла заходила и выходила, раскладывала кусочки сала на краю окна, наполняла ведро водой, хватала пакеты с кормом. Она остановилась, посмотрела на него, сказала: «А почему бы и нет? Она наверняка будет рада тебя видеть».

Она позвонила Амине, которая тоже сказала: «А почему бы и нет? Неплохая идея. Все, что сможет привязать ее к жизни, для нее неплохо».

И все было решено.

Иногда мы делаем из мухи слона, а оказывается, что нужно было только спросить. Он был очень удивлен, что все сразу пошло как по маслу.

В среду он надел чистые штаны, белую рубашку, причесал светлую прядь, попытался пригладить ее, на что извел целый тюбик геля для волос, тщательно вымыл руки и объявил: «Я готов, можем ехать».


Стелла высадила его перед больницей.

– Твой мячик тебе ни к чему, оставь его в машине.

– Нет. Я хочу взять его с собой.

– Но ты же не будешь играть с ней в футбол! – улыбнулась она.

– Знаю…

Он пожал плечами. Он просто любил ходить со своим мячиком на бедре. Это его как-то наполняло духом. Он чувствовал себя сильнее. И потом, он не будет знать, куда девать руки. У него будет кретинский вид.

Стелла не стала настаивать.

– Амина выйдет за тобой, подожди ее у входа.

– Договорились. А у нее палата № 144? На первом этаже?

– Да, но ты подождешь, пока Амина за тобой выйдет. Договорились?

– Договорились.

Но за спиной он скрестил пальцы.

Не будет он никого ждать.

Он хотел войти к ней в палату один. Как взрослый.

Леони ни к чему маленький мальчик, которого берут за ручку и ведут, ей нужен мужчина. Он говорил об этом с Джимми, и Джимми с ним согласился. Взрослые наделали столько глупостей во всей этой истории, теперь твой ход. Они с Джимми почти всегда согласны. У него есть план по спасению Леони. И он совершенно очевидно не будет об этом говорить при Амине. Если он что-то в этой жизни и усвоил, это вот что: никогда нельзя все рассказывать первому встречному. Потому что у него миссия. Миссия Леони.


На самом деле это первый раз, когда они по-настоящему увидятся. Он много раз ее целовал мельком, когда вскарабкивался на балкон, но это было так быстро, что он ее и не узнал бы, если бы встретил в другом месте. Она была очень худая. Еле держалась на ногах. Он обнимал ее за талию и боялся случайно уронить. Это был единственный раз в жизни, когда он почувствовал себя сильнее, чем взрослый человек. Она была словно старенькая младшая сестричка.

«Как же мне ее называть?» – спрашивал он себя, шагая к входу к больницу. Джимми Ган предлагал ему варианты «бабушка», «бабуля», просто «ба». Но все это ей как-то не подходило. Она слишком хрупкая, чтобы быть бабушкой. «Нет-нет, я буду называть ее Леони. Это мне как-то больше подходит».

Он шагал вперед, прижимая мяч к бедру. Прошел отделение «Скорой помощи», санитарскую, увидел, как везли ужасно искалеченную даму на каталке. У нее были трубочки в носу, и она постанывала от боли.

Он отошел к стене, пропустил санитаров с каталкой, прижал к себе мяч покрепче.

Толкнул дверь в отделение, вошел. Огляделся, обнаружил лестницу и множество стрелок, на которых были номера палат. Поискал глазами Амину. Ее нигде не было видно. «Ну что ж, тем лучше», – подумал он.

Вышел на лестницу. Сердце его колотилось изо всех сил. Он почувствовал очень странный запах. Так пахло из аптечки у Сюзон, когда она открывала ее, чтобы обработать ему рану или перебинтовать коленку. На него нахлынули неприятные воспоминания. Захотелось заткнуть нос, но это было бы невежливо.

Он сморщился, поднялся по лестнице на первый этаж.

Стал смотреть на номера палат на дверях. Заметил вытянутые белые силуэты, которые поворачивали к нему головы. Да, невеселая штука больница.

Он шел, опустив голову. Искоса взглядывал на двери, определяя номера. Шел по стеночке, чтобы не привлекать внимания, встречал медсестер, каталки с пациентами, которые толкали санитары, скользил незаметно, боялся, что его спросят: «А почему ты один, где твоя мама, а зачем здесь этот мячик, что ты собираешься с ним делать?»

Он пытался проскользнуть незамеченным, и вот последний раз поднял на мгновение голову, прочитал надпись… 143.

«Мне нужна следующая дверь».

И вдруг он столкнулся с ним лицом к лицу.

Рыжий дядька, обмякший, весь в поту, который, отдуваясь, катил свою инвалидную коляску. Ноги его были забинтованы все целиком. С носа свисала капля пота.

Тюрке!

Рука Тома вцепилась в мяч.

Он пошел на него. Встал перед коляской. Взглянул ему прямо в глаза.

– Сукин сын! – прошипел Тюрке сквозь зубы.

Том обернулся, проверяя, не видит ли его кто, набрал в грудь воздуха и стукнул изо всех сил ногой по забинтованному колену.

Тюрке согнулся пополам от боли, издавая какой-то сухой треск, словно расползался по всем швам.

Он так и сидел, скрючившись, и пытался отдышаться.

– Это – за Леони, – сухо произнес Том.

– Маленький ублюдок! – закричал Тюрке перекошенным от боли ртом.

Том обернулся еще раз. По-прежнему в коридоре никого не было. Он сконцентрировался, наметил второе колено и, как Златан Ибрагимович[19], нанес удар.

– А это – за Медка.

Тюрке взвыл и окончательно обмяк.

Том ушел, скрылся. Прошел мимо палаты № 144.

Это не важно, он подождет, все рассеется, и он спокойно вернется. Как ни в чем не бывало.


Прежде всего ему показалось, что она стала какая-то вся белая. Белые волосы, белая кожа, голубые глаза тоже как-то побелели. Она была такого цвета, как майки, которые мама передерживала в отбеливателе. Сколько времени она уже не была на воздухе? В ее комнате пахло так, как дома, когда он болел и мама заставляла его принимать микстуры и натирала ему грудь виксом с ментолом и эвкалиптом.

Он встал возле кровати.

Она смотрела на него. И вот ее рука, сухая, как рука мумии, сделала ему знак приблизиться. Он немного заколебался из-за запаха. Его одноклассники в школе всегда говорили, что их бабушки плохо пахнут. Ему не очень-то хотелось проверять их слова.

– Ты ведь Том? – спросила она. – Том?

Он кивнул. Сел на край кровати.

– Я могу тут сесть? Тебе не будет от этого неудобно?

– Нет. Я не из сахара сделана, знаешь ли. Я могу двигать головой и руками. И даже могу ходить!

Она протянула к нему руку, погладила по волосам.

– Я намазал их гелем, – сказал он, – они немного липкие.

– У тебя прическа, как у Стеллы. Очень красиво.

Она провела рукой по его ушам, носу, ресницам, щекам. Он подумал: «Она что, слепая, почему она меня так трогает?»

– Ну тебе лучше уже?

– Да. Я скоро смогу выйти из больницы.

Он чуть не спросил: «А куда ты пойдешь?», но вовремя сдержался. Положил мячик на колени.

– Вчера я прошла несколько шагов по коридору, а сегодня утром дошла до выхода. Я даже оделась. Не хотела, чтобы меня видели в халате!

А она кокетка… Ему это показалось очень милым. И от нее совсем не пахло ничем противным. Если ей добавить немного красок, красного там, голубого, она будет даже очень красивая. Немного измученная, но красивая. Она выглядела какой-то крупной. Мяса на костях маловато, это точно. Но ей никогда и не давали возможности нарастить мясо на костях, вот в чем дело.

– Нужно быть внимательной, они могут тебя похитить!

– Меня хорошо стерегут, знаешь… И с тех пор, как это произошло с Тюрке… Он был из всех самым ужасным.

– Да, но Рэй…

– Рэй? Рей сюда не придет. Рэй только раздает приказания, а сам не осмеливается нарушать закон, она насмешливо улыбнулась.

– Вот забавно, – сказал Том, – похоже, ты больше не боишься.

– Я стала меньше бояться. И скоро у меня вообще не будет страха ни перед чем.

– Может быть, мы немного пройдемся? Я могу отвести тебя во двор, если хочешь.

Во взгляде Леони он прочитал: НЕ СЛАБО, написанное большими буквами. Она немного заколебалось, но «НЕ СЛАБО» победило.

– Только при одном условии…

– Да?

– Ты отвернешься, когда я встану, чтобы пойти помыться и одеться.

– Я не буду подсматривать. Обещаю.

– Тебе надо запастись терпением. Это может занять много времени.

– Нет проблем. Я никуда не тороплюсь.

Он услышал, как она пускает воду в ванной. Пригладил прядь, которая опять встала торчком. Завязал развязавшийся шнурок на ботинке. Подбросил мячик в воздух. Толкнул его коленом. Повторил.

– Я готова, – сказала она.

Она оделась в розовое. Это ей очень шло.

И вот они вышли из комнаты. Она немного волновалась. Он держался очень прямо и выглядел решительным. Он протянул ей руку, чтобы она на нее оперлась, и она положила на нее свою, как новобрачная, которую ведут к алтарю.

– У тебя было красивое белое платье, когда ты выходила замуж?

– Да. И я ходила в парикмахерскую.

– И ты ходила в церковь?

– Нет. Бракосочетание проходило только в мэрии.

– А! Значит, музыки не было.

– Да, но у меня было красивое белое платье и пластмассовые цветы в волосах.

Она засмеялась или, вернее, прыснула в кулачок. У нее были такие худые пальцы! Какая она забавная! И она немного подкрасила губы и щеки, кстати.

– Мне нравится, когда ты красишься, – сказал он.

Она сморгнула. Явно от избытка чувств.

Они прошли по коридору. Он должен был признать, что теперь не очень-то понимает, что делать с мячиком. Он как-то стал его стеснять.

Они дошли до выхода. Люди сновали туда-сюда, заходили и выходили, не обращая на них внимания. Он испугался вдруг, что она упадет. Она сказала:

– Боже мой! Вспоминаю день, когда я сюда приехала…

– Не нужно об этом думать.

– Ты прав, Том. Пойдем.

– Дойдем прямо до парковки?

Они вышли на солнышко, она подставила лицо солнцу, зажмурилась.

– Как хорошо, – вздохнула она.

Она сняла руку с его руки и пошла одна. Он старался держаться рядом, чтобы подхватить ее на лету, если она начнет падать.

– Может, удерем отсюда? – сказала она тоненьким хитрым голоском, обводя глазами парковку.

И потом как-то потухла, сгорбилась, словно вспомнила что-то очень неприятное, и произнесла, тихо роняя слова:

– Вот только куда?

И словно пораженная открытием, что идти-то ей некуда, она попросила присесть на парапет, чтобы отдохнуть.

И тогда…

Он внезапно почувствовал себя лишним.

Он ясно видел, что она погрузилась в свои мысли и пытается найти какое-то решение, которое чудесным образом изменило бы ее жизнь.

Он начал гонять мячик вокруг нее.

Повел дриблинг, финт, «сухой лист», удар головой.

И в конце концов ему удалось привлечь ее внимание.

– Ты хочешь стать футболистом, когда вырастешь?

– Уж точно нет. Они какие-то тупые.

– Ну, а что тогда ты собираешься делать?

Он сел рядом с ней.

– Не знаю.

– У тебя еще есть время подумать!

– А вот ты в моем возрасте что собиралась делать?

Она подумала хорошенько и наконец сказала:

– Думаю, я никогда толком не знала, что с собой делать. Идиотски звучит, правда?

Она опять насмешливо улыбнулась. Но на этот раз с какой-то нежностью: она смеялась над собой.

– Я рад, что мы сейчас вместе, – сказал Том.


Вечером он рассказывал Джимми Гану про свой поход в больницу.

– Знаешь, она такая худенькая! Кости просвечивают сквозь кожу. Мы некоторое время сидели под солнышком на паркинге, а потом вернулись. Уходя, я сказал, что я вернусь и сделаю ей сюрприз.

– Сюрприз? – удивился Джимми Ган.

– Да. Мы с папой хотели сделать для нее одну вещь. Еще непонятно, как все это будет происходить, но мы хотели вытащить ее оттуда. Показать ей мир. Она его забыла, понимаешь. Тот человек так долго держал ее взаперти. Она практически превратилась в рабыню.

– Это идея твоего отца?

– Мы вместе с ним придумали. Когда он приходил, мы залезали с ним в убежище на дереве, сплетенное из прутьев. Он смотрел на лес, на поля, на речку и вздыхал: «О, какая же красота! Никогда не будет грустно, если дать себе время посмотреть на все это», а я тогда добавил, «Надо бы, чтобы Леони тоже все это увидела, это придаст ей сил», он подумал и сказал: «Мы что-нибудь придумаем и вытащим ее, обязательно вытащим». И мы ударили по рукам, сидя в плетеном доме на дереве. Это было как клятва.

– Ну и как вы собираетесь это осуществить?

– Я пока не знаю… Но мы обязательно решим. Так это дело не оставим.

– Браво, старик! Ну ты крут! «Если сердце смело, оно не станет ждать, чтоб время подоспело».

Иногда Джимми Ган начинал говорить как Корнель! От него странно было это ожидать, но он откуда-то выкапывал эти фразы! Видимо, вычитывала их в сельскохозяйственном календаре у Жоржа. Там было написано все про все на свете. Про слизней, про шиповник, про салат и даже про Корнеля.


Они втроем сидели в заднем зале кафе Лансенни. Утром, сразу перед сигналом на завтрак. Мартина Лансенни расставляла чашки с орешками, графины с водой, графины с вином, нарезала хлеб, складывала салфетки. Ставила на столы солонки и перечницы, обслуживала постоянных клиентов, обсевших стойку бара, пока муж принимал в задней комнате своих «партнеров».

Рэй составил баланс, вычислил комиссионные, наполнил банкнотами большие желтые конверты, распределил их разным людям. Проверил всех, кто им должен был денег и которые заплатили. Они и сейчас платили.

– Наше дело на мази, – заметил Рэй, выпрямляясь в кресле. Как говорил Аль Капоне: «Большего добиваешься, когда ты вежлив и вооружен, чем когда ты просто вежлив». У нас нашим оружием является их страх. Ты поставишь нам по стаканчику, Жеже?

Лансенни встал, сунул в карман джинсов конверт со своей долей. Просунул голову в дверь, проорал в зал так, чтобы услышала жена:

– Мартина! Все как обычно!

Вернулся на место.

– Сука, ведь мы еще сильны! – воскликнул Рэй.

– Да уж, – сказал Лансенни. – Ты помнишь, что сказал Эдмон когда-то: «Внушим людям страх, и они штабелями сложатся у наших ног». Он был не так уж и неправ!

При упоминании имени Эдмона Куртуа в воздухе повисло тяжелое молчание.

– Он теперь «месье Эдмон». На нас клал с прибором.

– Я бы с удовольствием прибрал к рукам его дельце, – сказал Рэй. – Никогда не удавалось поприжать его как следует.

– Не по нашей вине, ведь сколько раз мы пытались! – возразил Жерсон. – Уж как мы этого Жерома обрабатывали! Пускали ему золотую пыль в глаза! И все бесполезно. Не ведется он на наши предложения, и все тут. А ведь это было бы идеально: он ведет все бумаги их шарашки.

– Он не может, он влюблен в толстуху Жюли! – заржал Рэй. – Это ежу ясно!

– Это потому, что она взяла его на работу, вот и все. Он пал жертвой своей благодарности.

– Нельзя мешать в одну кучу чувства и дела. Это золотое правило, – сказал Рэй. – Ну что, тем хуже для него. А мог бы легко заработать бабла.

– И мы тоже! Там столько можно наварить, на этой «Железке»! И сколько возможностей для всяких левых операций! Можно навариваться втихаря, никто тебя и не зацепит.

– Я уж знаю, – вздохнул Рэй, – уж знаю. Не сыпь мне соль на раны. Но за мной еще остается последнее слово. У нас еще может все получиться. Есть у меня одна маленькая идейка. Ты думаешь, я все забыл? Месть – это блюдо, которое подают холодным.

– Даже, я бы сказал, размороженным, – гоготнул Лансенни.

Он вновь повернулся к двери в зал, проорал жене:

– Мартина, едрить тебя! Что ты там застряла? Нас жажда замучила!

Они услышали голос Мартины, она кричала: «Иду! Иду!»

– Про Тюрке так ничего и не известно? – спросил Рэй.

– Ты хочешь сказать, кто его искалечил? – спросил Жерсон.

– Да. С мерзавцем, который это сделал, необходимо разобраться. Нельзя отпускать его безнаказанным.

– Бедняга Тюрке! Всю жизнь в инвалидной коляске!

– Они не могут никого найти. Никаких следов. Никаких улик. Они даже предполагают, не сам ли он это все придумал.

– Ты хочешь сказать, что он ради удовольствия всадил себе пули в оба колена? Они что, там все с ума посходили?

– Они так говорят, потому что им не за что зацепиться. Они хотят сохранить лицо.

– А ведь такое может и с нами случиться тоже, – заметил Жерсон.

– Ты прав. Какой-нибудь тип, которого достало, что его все время рэкетируют, вдруг соберется и пиф-паф! Стреляет без предупреждения. Остальным тоже есть о чем задуматься.

– Да что ты панику наводишь!

На пороге появилась Мартина Лансенни с подносом, на котором стояли бокалы с пивом. Она не стала входить. Она просто не имела права входить, когда Рэй и Жерсон были в комнате. Жерар Лансенни встал, пошел ей навстречу, не говоря ни слова, забрал поднос.

Телефон Рэя зазвонил. Это была Виолетта. Он поставил на ее номер специальный звонок: песню Брижит Бардо «Обнаженная на солнце». «У меня от этого встает», – говорил он.

– Вот проклятье! – не удержался от комментария Жерсон. – Эта-то тебя не оставляет в покое ни на минуту!

Рэй хотел поставить его на место, но вместо этого потянулся к телефону и ответил. Встал, отошел в сторону, чтобы поговорить без свидетелей.

Лансенни поставил поднос, который принесла его жена, на край стола.

– Она положила нам еще нарезанной колбаски, тосты и несколько паштетов. Она симпатяга, по крайней мере, – отметил Жерсон. – Не то что та сучка, – и мотнул головой в сторону Рэя. – Слышишь, каким он голоском с ней разговаривает! Проклятье, это все мне снится! Пожалуй, сейчас самое время. Ну ладно, вроде все настроены нормально, нам надо с ним поговорить.

– Я на твоем месте не стал бы этого делать.

– Ты ведь то же самое думаешь!

Лансенни растерянно пожал плечами:

– Она меня, ясное дело, достала, и конечно, он изменился с тех пор, как стал с ней общаться, но что мы можем с этим сделать? Он влюблен, влюблен, и все тут!

– Ядрена корень! Он столько баб трахал, но ни одна из них не осмеливалась смотреть на нас свысока. Даже наоборот! А ты заметил, как она с нами разговаривает?

Жерсон замолк на полуслове, поскольку Рэй вернулся к столу.

Он не сразу сел на место. Стоял и смотрел на них с высоты своего немалого роста.

– Что-то не так, парни?

– Послушай, Рэй… – робко начал Жерсон. – Дело только в том, что…

– В чем именно дело?

– Эта телка, она так важна для тебя?

– Ты хочешь сказать, Виолетта? У нее есть имя. И будь любезен уважать ее!

Жерсон шумно вздохнул и с отвращением кивнул:

– Я понял.

– Ты ревнуешь, курочка моя? – шутливо поинтересовался Рэй.

Он расхохотался и провел ладонью по шее Жерсона, словно лаская его.

– Ну сам понимаешь, дело не в этом, – сказал Жерсон, резко высвобождаясь, – но мы уже не так понимаем друг друга, как прежде. Ты прибегаешь и тут же убегаешь, думаешь о своем, мы больше не проводим время вместе.

– Ты хочешь сказать, не устраиваем вместе идиотских вечеринок? Ну да, не устраиваем, парень. Потому что мне нравится эта девка.

– Ну спасибо. А то мы не заметили, – осклабился Жерсон.

– Ладно, проехали, – сказал Лансенни. – А ты видел, Рэй, Мартина принесла нам паштеты и колбаски?

– Виолетта не обсуждается, – отрезал Рэй.

– Ох, ну надо же! – не выдержал Жерсон. – Телка не обсуждается! С каких это пор у нас такие правила? Мы же всегда говорили, что…

– Только мудаки никогда не меняют точку зрения.

– Все, остановитесь, – сказал Лансенни. – Главное, что мы продолжаем наш бизнес, да, Рэй?

– Ну вообще-то хотелось бы… А вам что, уже надоело?

Он с вызовом во взгляде обернулся к Жерсону.

– Ты объявляешь козырь и выходишь из игры. Я никого не принуждаю сотрудничать.

– Нет-нет, – пробормотал Жерсон, – я просто…

– Давай, курочка моя, – сказал Рэй, изображая голливудскую улыбку. – Улыбнись, ты куда симпатичнее, когда улыбаешься. Прямо хочется прогуляться с тобой в душ.

– Черт подери! Хватит нести чушь! – завопил Жерсон, сжав кулаки.

– А ну-ка не смей со мной так разговаривать! – заорал в ответ Рэй, тыкая в него пальцем.

– Эй, парни! – вмешался Лансенни. – Мы что, из-за девки будем ссориться, в конце-то концов?

– Вопрос серьезный, – взвился Жерсон. – Пресмыкайся сколько хочешь, если тебе это нравится. А с меня хватит, я выхожу из игры.

Он взял свою долю, положил в куртку, встал и вышел изо стола, не попрощавшись.

– Что за хрень, Рэй! – взмолился Лансенни. – Ну сделай же что-нибудь!

– Да оставь его в покое, перебесится и опять вернется клевать у меня с руки.

– Не уверен, он и правда всерьез распсиховался. Хочешь еще пива?

– У него нет выбора. Он не сможет жить без тех бабок, которые я даю ему.

– Но он их зарабатывает! Ты забываешь, Рэй, он еще зарабатывает бабки. Они не просто падают ему в руки.

– Да вернется, говорю тебе.

– Ты его сильно унизил…

– Да я хуже делал, и все равно они возвращались, поджав хвост! Ты хочешь научить меня обращаться с людьми? Я их знаю как облупленных. Деньги, деньги и еще раз деньги.

Он ударил себя кулаками в мускулистый живот.

– Ты видел, в какой я форме? Полчаса пресс качаю каждое утро. Тебе бы тоже такое явно не помешало.

Он встал, легонько щелкнул Лансенни по макушке. Подошел к двери, обернулся и сказал:

– И хватит уже паштетиков!


Стелла разбиралась в вещах матери. Собирала грязное белье, вешала чистое в шкаф. Наполнила графин водой. Выставила диски в ряд. Положила черешни из сада в маленькую мисочку. Приход Тома пошел на пользу Леони. Она непрерывно щебетала, рассказывая, какой он милый, славный, заботливый.

– Какой же чудесный мальчик!

– Но, кстати, он при этом меня ослушался, я просила его дождаться Амину при входе…

– Он хотел, чтобы мы побыли с ним наедине. Это ведь первый раз, когда мы по-настоящему увиделись. Я его понимаю.

– Как ты, однако, ринулась на его защиту! – засмеялась Стелла.

– Да. Мне очень понравилась наша небольшая прогулка. А если бы все происходило в присутствии Амины, она могла бы и не состояться.

Леони взяла черешенку из миски, съела ее.

– Как все прекрасно, когда возвращается жизнь… – сказала она. А потом спросила:

– Так Жозефина Кортес в итоге тебе позвонила?

– Нет. Ей надо подумать. Она медлительная, взвешивает каждое слово. Она попросила у меня доказательств, а у меня их и не было. Ну, кроме Половинки Черешенки. И это не такое уж безоговорочное доказательство.

Леони выплюнула косточку в ладонь. Протянула ее Стелле, та выбросила косточку в ведро.

– Я бы, конечно, хотела с ней увидеться… – сказала Леони.

– И тебе совсем не страшно?

– Нет. Столько всего произошло за эти последние месяцы… Мне наконец не страшно… не страшно основную часть времени. Иногда, конечно, накатывает, причем без всяких оснований. Я вдруг чувствую себя опустошенной, испытываю ужас. Я все плохо сделала, не так сказала, вот я дура… съеживаюсь, жду удара. И потом это проходит. Но в любом случае мне гораздо лучше. Мне хочется жить, это главное.

– Но это же замечательно, мама!

– Когда приходил Том, мы выходили, гуляли с ним, ходили, я сидела на парапете. Все было хорошо, и вдруг совершенно неожиданно мне в голову пришла какая-то мысль, и я испугалась. Я не могла больше дышать, чувствовала, что тону. И потом эта волна ушла. Я вновь обрела почву под ногами. И мне больше не было страшно.

«А я, – подумала Стелла, – когда появляется страх, сразу становлюсь в боевую позицию».

«Вот странно, – подумала Леони, – я часами следила глазами за метрономом и чувствовала себя вычищенной и вымытой изнутри. Совсем свеженькой, обновленной. Ну или почти».

Одно только воспоминание не стиралось. Прилипло к памяти намертво. Его невозможно принять. За него стыдно. Из-за него она не решается глядеть в глаза Стелле.


Стелла – прекрасная дочь. Преданная, заботливая. Она бестрепетно выполняет свой долг. Разговаривает с медсестрами, с врачом, занимается ее бельем, подрезает ей волосы, массирует ей руки и ноги, приносит ей домашние компоты и морковное пюре, книги и компакт-диски.

Она безупречна.

Но вот только…

Есть одна тонкость, которую замечает Леони.

Незаметная дистанция, которую Стелла удерживает между матерью и собой, словно…

Словно между ними возведено какое-то препятствие.

И разрушить его сможет только Леони.

Она одна.

И Леони это знает.

* * *

Я позволила произойти ужасной гнусности. Я каждый день видела это в глазах Стеллы. Она пытается отвести глаза, возбуждается, что-то делает, не произносит вслух свой вопрос, но я слышу: «Как же ты могла, мама? Как ты могла?»


Я позволила ему войти в комнату моей маленькой дочки. Я заткнула уши.

Я ничего не знала. Я ничего больше не знала.

У меня больше не было тела, у меня больше не было мозга, я просто была мадам Чокнутая.


Рэй возвращался на улицу Ястребов. Она пыталась читать журнал, который оставила Фернанда. Он устремлялся к ней, оттаскивал ее за волосы и орал:

– Нет, ну ты… Ну подумай же немного, ты, убогая! Ты не можешь читать этот журнал, просто не можешь! Ты думаешь, что ты поймешь, что там написано? Ты, правда, в это веришь? Так я тебе все объясню. Ты не можешь читать этот журнал, потому что ты совершенно безмозглая. Ты, может, и читаешь, но ничего не понимаешь. Вот что означает этот заголовок, к примеру?

Он показывал заголовок: «1 ноября 1993 года: Европейское сообщество становится Евросоюзом с вступлением в силу Маастрикского договора». Она прочитывала заголовок вслух.

– Ты можешь мне объяснить, что ты из этого поняла?

Она ничего не поняла.

Она просто боялась, что он ее ударит.

– Ты видишь? Ты совершенно безмозглая. Но, может быть, ты сама этого еще не поняла. Привести тебе еще один пример? У меня такой найдется. Ну вот, к примеру…

Взгляд его стал хитрым, злым. Он дернул ее за волосы, заставляя смотреть прямо в глаза. И он сказал, тщательно проговаривая каждый слог:

– Ты за-бы-ла, что на-ро-чно су-ну-ла пальцы в дверь машины, чтобы не идти сдавать экзамен на факультет? Ты за-бы-ла?

Она смотрела на него, не понимая, словно застыв в оцепенении. Это было так давно. Действительно ли все происходило так, как он говорит?

Он продолжал тем же тоном:

– Ты ведь могла сказать, что это моя вина, что виноват жестокий Рэй. А я напоминаю тебе, что ты на-роч-но сунула пальцы в дверцу. Потому что знала, что про-ва-лишь-ся на экзамене. А все потому, что ты дура. Жуткая дура. Даже, я бы сказал, идиотка. Это называется невменяемая. Все опять о том же, о крыше мира, о Гималаях. Твой отец не всегда оказывался неправ.

Она не понимала, что он говорит, но в конце концов действительно поверила, что он прав: она на самом деле совершенно безмозглая.

Она не слышала того, что слушала, она не видела того, на что смотрела, она не понимала того, что вообще-то должна была понять.

И вот, когда он вставал ночью, чтобы пойти в комнату к Стелле…

В конце концов, она могла все выдумать, да, она все выдумала, это точно.

Она же чокнутая, мадам Чокнутая.


Голос Рэя затих в ее голове.

Вот то последнее воспоминание, которое она хочет вытеснить из своей памяти.

Скрип двери в их комнате, когда Рэй уходил, и крики дочки: «Нет, папа, нет! Мамочка! Мама!»

Леони кусала себе руки так сильно, что по утрам отпечаток зубов красным полукружьем горел на теле.


День подходил к концу. Стелла поднялась в раздевалку, чтобы повесить каску, рабочий комбинезон и перчатки. Жюли позаботилась, чтобы для Стеллы обустроили отдельную кабинку для переодевания за загородкой из клееной фанеры. Две душевые, одна для мужчин, другая для Стеллы, шкафы, большие корзины, куда они кидают свои рабочие комбинезоны, которые раз в неделю отправляют в прачечную. В соседней комнате – телевизор, микроволновая печь, походная кровать. Жюли умела заботиться о людях.

Мужчины выходят из душа. У них мокрые волосы. Они растираются полотенцами, балагурят, хлопают друг друга по плечам, прячут в шутку футболки и рубашки друг друга.

– Я сегодня проиграл в лотерею, – признался Бубу.

– Ну ты прямо как Сюзон, – отозвалась из-за перегородки Стелла, – она каждую неделю играет в лотерею и никогда не выигрывает! Пробует еще играть в «Так-о Так», но результат не лучше.

– Но мне должно привалить, это я нутром чую, просто обязательно!

Бубу зарезервировал столик на речном трамвайчике в Париже, чтобы отпраздновать тридцать лет со дня свадьбы.

– А потом мы пойдем гулять по самому красивому городу мира.

– Да, Париж – точно очень красивый город. Столько всяких интересных штук, есть на что посмотреть.

– Народу там полно и воняет! – проворчал Морис, застегивая рубашку. – А ко всяким памятникам архитектуры я равнодушен.

– Тебя только армия интересует. Я вот удивляюсь, почему ты не пошел на военную службу? Сделал бы умопомрачительную карьеру!

– Я не хотел уезжать из Сен-Шалана. Мне здесь хорошо. И всегда мне здесь было хорошо. Когда мне хочется отвлечься от повседневности, я читаю рассказы о великих битвах, и мне этого хватает. Я гораздо дальше, чем вы, продвинулся по пути развития мозгов!

– Держу пари, что ты никогда не был в Париже, – поддел его Бубу.

Стелле нравились эти вечера после работы, когда они собирались все вместе в раздевалке. Мужчины галдят, и между всеми какая-то негласная общность, какое-то удивительное взаимопонимание.

– А вот и нет. Я был в Париже! – возразил Морис.

– Вот как? Тебя родители насильно возили?

– Нет. Мне был двадцать один год. Это было в 1977 году. Я ездил на парад 14 июля.

– А у тебя есть свидетели?

Бубу и Хусин хором заржали.

– Ты вот нам это говоришь, но у тебя нет никаких доказательств, – насмешливо объяснил Хусин. – Правда, Бубу? Ты, к примеру, хоть сфотографировался на Елисейских полях?

– Нет.

– А какой-нибудь сувенир оттуда привез?

– Нет. С какой стати я должен это делать?

– Мне так кажется, ты отсюда никогда не выезжал.

– Что вы все на него напали? – крикнула Стелла, высунувшись из-за перегородки. – Я вот уверена, что он ездил в Париж. Морису не свойственно врать.

– Спасибо, Стелла, – с облегчением сказал Морис. – Они постоянно надо мной издеваются за то, что я не люблю путешествовать.

– И мы правы! – хором ответили два приятеля. – У тебя все интересы сводятся к рассказам про битвы и к работе на «Железке»! А больше ты ничего не знаешь!

– А мне и этого хватает.

– Потому что у тебя мало мозгов!

– Уж точно не меньше, чем у вас! Отстаньте от меня уже, а?

– Да не психуй! Пошли, выпьем стаканчик.

– Что-то не хочется. Я из-за вас и так возбужден сверх меры.

– Вот видите, видите, вы его обидели, – сказала Стелла. – Правильно, Морис, не спускай им.

– Но кстати, – гнул свою линию Хусин, – будь у тебя доказательства, мы бы от тебя отстали.

– Сам видишь, опять все по новой начинаешь!

– Ну не знаю, – продолжал Хусин, – опиши нам, к примеру, площадь Звезды или кафешку на Елисейских полях. Это же должно было тебя хоть как-то впечатлить?

– На площадь нельзя было ходить, она была перекрыта. Я бродил вокруг.

– Надо же как! А Триумфальную арку они не перенесли, чтобы не мешала?

Морис в сердцах хлопнул изо всех сил дверцей шкафа.

– А когда ты гулял вокруг Триумфальной арки, случайно не встретил Наполеона, к примеру? Вот это было бы доказательство!

Они расхохотались.

– Нет, но зато я видел нашего начальника.

– Куртуа? – хором воскликнули удивленные шутники. – А он-то что там делал?

– Что делал, не знаю, но видеть его видел. Вот так-то! Теперь вы перестанете меня донимать?

– Ты уверен?

– Ну конечно! – раздраженно ответил Морис. – Я приехал 13 июля, припарковал машину на улице Великой Армии, пошел пешком, чтобы сориентироваться на местности, найти место, откуда будет удобнее всего смотреть… И вот на самом верху Елисейских полей, на углу с улицей Ош, я повстречал Куртуа. Он-то меня не заметил. Но я видел его, как сейчас вижу вас. Я был совсем рядом.

– А что понадобилось Эдмону Куртуа 13 июля в Париже? Он хотел выступить на параде?

Они захихикали, подталкивая друг друга локтями.

– Он запихивал бедолагу, который едва держался на ногах, в такси и приговаривал: «Да, Люсьен, да, Люсьен», причем могу вам сказать, что тип был в ужасном состоянии, Куртуа его почти нес. Потом он посмотрел вслед уезжающему такси, и на лице у него была написана ярость. Я поэтому не стал к нему подходить. Я чувствовал себя лишним в этой ситуации. Понял, что увидел что-то, что не должен был видеть…

Стелла, которая в этот момент сушила волосы перед зеркалом, обернулась и спросила:

– А ты уверен, что того типа звали Люсьен?

– На сто процентов.

– И дело было 13 июля 1977 года?

– Ну я же тебе сказал! Я не решился у него ничего потом спросить, уж больно у него тогда был раздраженный вид. А он все же мой шеф, как-никак!

– Ты тогда еще даже не родилась, Стелла! – воскликнул Бубу. – Какое к тебе-то это все имеет отношение?


Стелла ворвалась в кабинет Жюли.

– Твой отец здесь?

– Да. А что?

– Мне нужно с ним поговорить.

– Но он сейчас не один.

– А мне плевать на это!

– Ну подожди хотя бы, когда посетитель уйдет!

Стелла не стала садиться. Стояла, переминаясь с ноги на ногу. Сжаты кулаки в карманах, глаза мечут громы и молнии.

Жюли, уютно устроившись в кресле, потянулась и тихонько произнесла:

– Стелла… Ну вот и все сложилось… Он признался. И подарил мне шкатулку.

– Ты о ком?

Жюли, разинув рот, уставилась на нее.

– Ну как… О Жероме!

– А, о Жероме…

– Но что с тобой такое?

– Ничего. Ну и что дальше, – спросила она вяло, словно из вежливости.

И пристукнула в нетерпении ногой по краю стола.

– Что случилось?

– Да нет, все хорошо. Ну чего, давай уже, рассказывай!

– Ты, похоже, не расположена слушать… Ты уверена?

– Ядрена корень! Жюли! Да рожай же уже! Я все равно жду в любом случае, так что…

Жюли поправила очки, потянула за рукава свитера, покраснела.

– Ну, он пришел ко мне…

– Кто пришел?

– Да Жером же! Я не знаю, зачем я тебе все это рассказываю, ты меня не слушаешь.

Она вновь погрузилась в бумаги. Изобразила, что занята расчетами.

– Ну извини. Давай. Тебе же страх как хочется рассказать.

– Да, это точно.

Жюли улыбнулась, дернула плечами:

– Он вошел, поставил пакет с подарком на мой стол и сказал: «Держи, это для тебя!» И потом убежал на всех парах.

– И что дальше… – спросила Стелла, которая не сводила глаз с кабинета Эдмона и сходила с ума от волнения.

– Это была подарочная шкатулка «абсолютная красота». Там было все: духи, дневной крем, ночной крем, всякие принадлежности для душа и волос. И даже красивая вышитая салфеточка! Недешевая вещь, скажу я тебе. Стелла, ты была права, это я – его возлюбленная!

– Ну что ж, тем лучше! Я очень рада за тебя.

– А на вид не скажешь.

Стелла посмотрела на Жюли. На ее лице отражалась чистая, неприкрытая радость.

– Да я просто в ярости! Я не могу больше терпеть их вранье, я не выношу больше секретов, нужно, чтобы они все перестали мне лгать!

– Ты поэтому хочешь повидаться с моим отцом?

– Да. Потому что он – король лгунов!


Леони слушала шаги в коридоре. Она уже узнавала почти всех. Вот идет сын дамы из палаты напротив, который пришел после работы, а это отец юной девушки из палаты 145, который каждое утро приносит ей рогалики, а это женщина, которая на обед таскает мужу еду в силиконовых контейнерах. Она различает шарканье их подошв и знает, где какие остановятся.

Но иногда она не узнает, чьи это шаги, и в тревоге съеживается под одеялом.

А что, если это он?


В этот день она не распознала звук шагов. Кто-то неизвестный. Она судорожно сжала пальцы под одеялом.

Шаги приближались. Тяжелые шаги. Подметки слегка прилипали к земле и поскрипывали. Должно быть, это тяжелая обувь, рабочие ботинки.

Она спряталась под одеялом.

Человек остановился перед ее дверью.

Постоял, переминаясь с ноги на ногу.

Он хочет убедиться, что никого нет рядом. Он хочет войти и утащить ее отсюда. Она открыла рот, чтобы закричать, но не смогла издать ни звука. Она разучилась кричать.

В дверь постучали. Она не ответила.

Ручка двери медленно повернулась.

* * *

На пороге стоял Эдмон Куртуа.

– Эдмон! – с облегчением пробормотала она. – Ты меня напугал!

– Прости, пожалуйста. Я не хотел. Я вроде предупредил Стеллу, кажется.

– Да, я просто забыла…

Леони жестом пригласила его присесть. Она выпрямилась, поправила волосы, застегнула верхнюю пуговицу пижамы, куснула губы и наконец посмотрела на Эдмона.

Он сел на кресло возле ее кровати. Расстегнул куртку, которая его стесняла. Провел рукой по волосам. Слегка расслабил галстук. Заломил пальцы, положил руки на живот, опять начал крутить пальцы, опять оставил их в покое.

– Ох, Леони! Как же давно мы не виделись!

– Да. Мы оба изменились, правда?

Он плотный, оплывший, лицо усеяно веснушками, редкие волосы стали какого-то грязновато-блондинистого оттенка. Выглядел он неухоженным. Тем не менее у него красивый дом, он живет с женой и дочерью. Но, похоже, он не предпринимает никаких усилий, чтобы им понравиться. Такой старенький мальчик, судя по виду. Он, впрочем, всегда так и выглядел – немного неряшливый, немного уставший сам от себя. Но при этом решительный, умный, образованный. И неуклюжий, неловкий. Странный человек. Похоже, что он двигался вперед с тормозом, зажатым в кулаке.

Она вспомнила, как он лежал рядом с ней в то время, как Рэй в соседней комнате болел за свою любимую футбольную команду, глотая одно пиво за другим. Это была типичная холостяцкая комната. Электрическая лампочка свисала с потолка и освещала все безжалостным светом. Она закрыла рукой глаза, чтобы не ослепнуть.

– Я приходил сюда как-то раз, чтобы охранять тебя. Но ты тогда спала.

– А, надо же… – ответила она, смутившись. – И ты смотрел, как я спала?

– Да.

– А…

Когда он ложился на нее в этой маленькой комнате, она видела белое плечо Эдмона, поросшее белыми волосами. Он сколько угодно мог быть милым, уважительным, но она не могла отогнать мысль: почему всегда мужчины оказываются сверху? Потому что они весят больше, чем мы? Или они так привыкли уже?

– А ты тут неплохо обустроилась.

– Спасибо доктору Дюре.

– Значит, он вернулся на службу?

– Да. Почему ты спрашиваешь? Он вроде все время был здесь.

– Да были там небольшие неприятности. Нет, ничего серьезного. Я рад, что он вновь вернулся на свое место.

– Он очень замкнутый. Я редко его вижу.

– У него много работы.

– Прямо как у тебя. Ну и как, дела идут?

– Было трудновато, но мы справились. У нас все-таки сырье. Приходится бороться. Я часто езжу за границу.

– Да, я знаю. Стелла мне говорила.

– Стелла – хорошая девочка.

– Я хотела тебе сказать спасибо за все, что ты для нее сделал.

– Жюли ее очень любит. И я тоже. Она мне тоже в каком-то роде как дочь.

И тут он покраснел. Внезапно вспомнил, как Рэй приводил ему Леони, чтобы они зачали ребенка. Каждый потом пошел своей дорогой.

– Тебе надо отрастить новые перышки, – сказал он и улыбнулся, радуясь, что они сменили тему.

– Ну уж я никогда толстой не была. Ты же знаешь.

– Это правда. Я боялся, что ты улетишь, когда ты уезжала на велосипеде.

– Ты всегда был таким добрым со мной.

– Ну, пожалуй, немного скованным.

– Да. Слегка неловким. И это обычно не нравится девушкам. Девушки любят тех, кто управляет машинами и прочими механическими средствами передвижения. Вот дурочки-то!

Она посмотрела на него с такой доверчивой, такой солнечной улыбкой, что он внезапно опять застыдился и выпалил:

– Леони, мне нужно тебе сказать одну вещь…

– Что еще, Эдмон? Все это давно закончено. Не будем об этом больше говорить.

– Стелла все знает. Я ей рассказал.

– Но зачем? – воскликнула Леони. – Не надо было. Что она подумает? Я ведь ее мать, ты отдаешь себе в этом отчет?

Почва ушла у нее из-под ног. Она летела в пустоту. Ее поглотила бездна теплой воды. Она тонула. Но пыталась барахтаться.

– А она ни о чем мне не рассказала! Почему ты сделал это, Эдмон? Ей совершенно ни к чему было это знать!

– Она знает все, Леони. Она знает даже такие вещи, о которых ты представления не имеешь…

– Что ты мне рассказываешь? Ты с ума сошел!

– Дай мне сказать, а? Я схожу с ума. Ты будешь ненавидеть меня. Это очевидно. Но что поделаешь…


Он рассказал о своей встрече с Люсьеном Плиссонье в баре «Великие люди», на улице Ош 13 июля 1977 года.

Она, вцепившись пальцами в одеяло и побледнев до синевы, ловила каждое его слово. Слезы катились по ее щекам, но она не моргала. Она слушала.

И понимала.

– Так он умер из-за тебя!

– Не говори так, я тебя умоляю!

– Да. Умер из-за тебя. Ты всегда был влюблен в меня, ты ревновал. Ты лишил меня моей любви. Ох, как же я любила его! Как я любила его. А из-за тебя он умер!

– Леони… – взмолился он, протягивая ей руку, чтобы они могли помириться.

Она оттолкнула его руку.

– Нет, эта история никогда не закончится! Что же вам всем надо от меня, что вы все на меня ополчились? Что я вам такого сделала?

– Я не хотел, честное слово…

– Да ты был такой же, как Рэей, хотел надеть на меня ошейник, обладать мной, но, конечно, ты меня не бил, ты просто убил человека, которого я любила, ты убил его, Эдмон!

– Я знаешь как на себя злюсь из-за этого. Если бы ты знала, как я на себя злюсь. Но я был безумно влюблен в тебя, я не хотел, чтобы он тебя увез.

– Но я же не вещь! – со слезами на глазах вскричала она.

– Я нашел для тебя квартиру и думал…

– Но ты спросил меня, что я об этом думаю? Что мне самой хочется?

Он помотал головой, с отчаянием посмотрел на нее.

– Я ждала его всю мою жизнь, – сказала она. – Письмецо хотя бы, телефонный звонок, записочку… меня бы все устроило. Я бы вновь почувствовала себя сильной. Только Бог знает, как сильно мне это было надо! Вместо этого ты позволил мне погрузиться в бездну. И я стала мадам Чокнутая. А ты начал жить своей жизнью. Женился и стер меня из памяти.

– Я никогда не стирал тебя из памяти, Леони. Никогда.

– Но очень похоже было! Я тонула в бездне отчаяния, терпела адские муки, я думала, что он забыл меня… Все удары, нанесенные Рэем, все оскорбления от Фернанды были пустяками в сравнении с тем, что я не получала от него ни весточки.

– Леони… – прошептал он, попытавшись коснуться ее руки.

– Я перебирала в голове разные варианты, представляла себе всякое, и в конце концов решила, что все вполне естественно, что я ничтожество. Что ни один мужчина не может любить меня. Что Рэй имеет право меня колотить, он даже прав, когда это делает! – Она вытерла глаза, посмотрела прямо на него. – Тебе нет прощения, Эдмон!

Он не решался посмотреть ей в глаза. Руки его дрожали.

– Ты не имел права так поступить. А я ничего не знала, ничего. Нет ничего хуже, чем не знать, как оно есть на самом деле.

Он покачал головой, уронил ее на грудь. Она увидела, как он сник, и яростно закричала:

– Никогда я не прощу тебя! Никогда!

Он выпрямился, достал конверт из-под куртки, протянул ей.

– Он дал мне для тебя это письмо.

Она, дрожа, взяла конверт. Прочитала слова: «Для тебя, Леони, от твоего Люсьена». Коснулась бумаги, словно это была реликвия. Поцеловала пожелтевший от времени конверт. Спрятала письмо в ладонях. Она прочтет его, когда он уйдет.

Эдмон сказал еще:

– Я для тебя все что хочешь сделаю. Когда ты отсюда выйдешь, ты не в чем не будешь нуждаться, я тебе обещаю. Я найду тебе квартиру там, где тебе заблагорассудится. В Париже, в Сансе и даже в Вальпараисо, если тебе это придет в голову.

Он улыбнулся жалкой улыбкой человека, который не знает, что еще сделать, чтобы его простили.

– А знаешь, чего бы мне на самом деле хотелось, Эдмон? – пробормотала она.

Он глядел на нее, ловя каждое слово.

– Что могло бы сделать меня счастливой, несмотря на все?

– Ну скажи же скорей…

– Чтобы больше никто не занимался моими делами. Чтобы все оставили меня в покое. Чтобы я сама решала, как я буду жить дальше. Вот этого мне хочется больше всего на свете. Я думаю об этом каждый вечер. Жить самой, одной… Я никогда в жизни этого не знала.

Она положила конверт на грудь. Погладила его кончиками пальцев.

И спросила одними губами:

– Это ты сдал нас Фернанде?

Эдмон возмутился:

– Ох, нет, конечно! Нет, Леони, нет!

– А как она тогда узнала?

– Я не знаю.

– Потому что она знала о Люсьене все. Имя, возраст, семейное положение.

– Ты же сама знаешь, что в маленьких городах все все про всех знают. А когда не знают, придумывают. Безумием было думать, что вас никто не заметит.

* * *

В этот июльский вечер 1977 года Фернанда пошла в «Нувель Галери».

Было так жарко, что она вся взмокла. Сложенным вчетверо платочком она промакивала виски, подмышки, шею. Жара стояла такая, что всех как будто поджаривало на медленном огне. Она выругалась, убирая платок за обшлаг рукава. Она никогда не выходила из дома без сумки, без лилового габардинового пиджака. И без фетровой шляпы, бордовой или черной. Это зависело от ее настроения. И от погоды. Этот день на ней была бордовая шляпа.

Ей все труднее стало ходить, она волочила ноги, словно каторжник кандалы.

Выбившись из сил, она прислонилась к застекленной двери у входа в магазин и решила несколько минут отдохнуть, прежде чем идти дальше. Ох, она к тому же забыла принять лекарство перед выходом!

И вообще она постоянно о них забывает! Отказывается признать себя больной. Она нужна Рэю, нужны ее кулинарные изыски, ее постоянное внимание. Это ведь она ему покупает трусы, носки, рубашки. Никому другому не позволяет заботиться о нем. Она знает его размеры, знает. Какие цвета ему идут, какая ткань помягче, какой крем для бритья не раздражает ему кожу. Когда Рэй дома, он настаивает, чтобы она соблюдала предписания врача, но он уехал, он помчался в Испанию, чтобы поддержать тамошних пожарных. В ее сыночке нуждаются даже в далекой Валенсии!


Она зашла в магазин, краем глаза заглянула в список. Услышала песню молодого исполнителя, который был в ту пору в моде: «Алло, мама, мне больно, мама, зачем ты родила меня таким некрасивым», и подумала: «А вот я-то родила красивого мальчика! Чудо, что за сынок! Все женщины мечтают о нем, все валятся к его ногам! Ему даже удалось заполучить буррашаровскую девчонку. Это было неплохое приобретение. Реванш в чистом виде. Малышка расплачивается и не устанет расплачиваться. Я по три раза в день посылаю ее в “Карфур”, чтобы таскала килограммы всяких товаров, а потом требую, чтобы она отнесла их обратно! У нее башка от этого трещит, руки отваливаются, плечи горбятся, в общем, все, как надо, получается!»

Но вот покупки в «Нувель Галери» она оставляет для себя. Она любит этот магазин. Здесь такой приятный свет и товары хорошего качества, вежливые продавщицы, здороваются с ней, когда она заходит.

Фернанда направилась в отдел нижнего белья. Нашла секцию трусов. Выбрала широкие хлопковые трусы, чтобы Леони не возомнила о себе и не стала изображать кокетку. Она смеялась над этим вместе со своим сыном. Он не жаловался. Утром во время завтрака он обронил:

– Ну а что тут сделаешь! Трахаю ее, как коновал!

И принялся уплетать рогалики, один за другим.


Она разглядывала разные трусы и тут услышала разговор: две женщины болтали с другой стороны стойки с товарами. Она навострила уши. Всегда услышишь что-нибудь интересное в этих магазинах. Или пикантный анекдот, или сплетню, циркулирующую по городу, или чье-то скандальное откровение.

– Не слишком-то мне понравился фильм, который мы тут посмотрели, сказала одна.

– Какой из фильмов?

– Помнишь, тот фильм, который мы ездили смотреть в «Осер», историю про мужчину и женщину и все такое.

– Ну ты объяснила!

– А как сказать… история мужчины, который непрерывно охмуряет женщин.

Вторая женщина, видимо, задумалась. Некоторое время ничего не было слышно. И вдруг она воскликнула:

– А! «Мужчина, который любил женщин!» А мне так очень понравился.

– Тебе больше понравилось наблюдать за всем залом. Ты, как флюгер, крутила головой, кого уж там приметила, не знаю…

– Да, приметила… Все тайные парочки там скрываются. Думают, никто их не увидит. Вот кретины-то. А помнишь, две недели назад, Леони? Тогда-то я все и поняла. Надо же быть такой идиоткой!

– Ох, от нее точно никто такого не ожидал. Ты представляешь, что будет, если Рэй узнает? Слушай, а что ты думаешь об этой модельке: наверно, маловато кружев, да?

Фернанда замерла, перестала перебирать вешалки.

– Хочешь возбудить Анри?

– Да я уж не знаю, что надо сделать, чтобы его возбудить! Залезает на меня, а слезает такой же сухой, черт подери. О каком оргазме может идти речь, я еще только в раж вхожу, а он уже все, тю-тю.

– Мне нравятся трусики фирмы «Дим» из-за их рекламы. Та-ра-ра-ра-ра-ра! И манекенщики такие лапочки!

– Да, и модельки тоже прелесть!

– Ну короче, я не ожидала увидеть там Леони.

– И в хорошей компании!

– Никогда бы не могла себе этого представить.

– Чего?

– Как можно обманывать Рэя. Он такой секси!

– Да, он так и сочится сексуальностью… Ух, какой мачо, я бы с ним, конечно…

– Ну ты дурища!

Они обе прыснули.

– И к тому же тот тип, с которым она была, в подметки не годится Рэю.

– Да и старый к тому же. Ему лет сорок, не меньше. Ну правда, улыбка у него хорошая и глаза красивые…

– Она называла его Люсьен, ты слышала? Когда они вошли, он пошел в туалет, а она села на место. И потом, когда он вернулся в зал, она крикнула ему: «Люсьен, я здесь! Я здесь» и махала при этом рукой изо всех сил. Вот идиотка-то!

– Я его не знаю. Он не местный.

– Из Парижа приехал. Я спросила у Анри. Как ты думаешь, могла я после такого не навести справки? Это же надо, изменять Рэю! А она не робкого десятка!

– Так что Анри-то сказал?

– Что это парижанин, который работает на новой стройке в Сансе. Ну ты знаешь, они строят многоэтажку для фирмы по продаже оптики. На улице Жана Жореса.

– Ты права! Она говорила о стройке. Сказала, что хотела бы, чтобы эта стройка длилась всю жизнь. Что она готова к подъемному крану прицепиться. А мы прямо сзади сидели, и она даже нас не заметила!

– А Анри сказал еще, что тип этот женат и у него двое детей. Две девочки.

– Ничего себе! Как он все это узнал?

– Этот парижанин все время обедает в «Золотом петушке». И Анри тоже. Ну и, само собой, они разговорились. Анри порасспросил его, разумеется, очень аккуратно, гм… Анри – человек скрупулезный. Он знает, как к кому подойти. Ну парень ему все и выложил. Люсьен Плиссонье его звать. Странный тип, странное имя!

– Надеюсь, Рэй об этом не узнает! Это разобьет ему сердце.

– Я, пожалуй, возьму этот лифчик с этими трусиками: свежо, необычно, ты что об этом думаешь?

– Да, пожалуй… а возьми, может, вырез побольше, это раззадорит твоего Анри…

– И тогда все произойдет еще быстрее, чем всегда! Ну уж нет!

Фернанда сделала вид, что внимательно вчитывается в этикетки, сложила модели по размеру и цвету и дождалась, пока две кумушки вышли из отдела и устремились к кассам.


На старой мощеной улице Санса, напротив мастерской мастера по изготовлению струнных инструментов, неподалеку от крытого рынка располагался бутик, который был украшен и подсвечен, как новогодняя елка. Это был Дом рукоделия, или, по-модному, Дом пэчворка. Мастерские в нем открывались после ужина по вторникам и четвергам, когда дети уложены и с ними могут посидеть отцы или бабушки.

Этими вечерами женщины стайками шагали по улице, обмениваясь советами и идеями, показывая на ходу новые работы, обсуждая и оценивая их. Чувствовалось, что им не терпится скорее прийти и заняться творчеством.

Работы участниц на деревянных дощечках были выставлены в витрине. Марионетки, клоуны, гномы и домовые соседствовали с рулонами ткани, разноцветные бусы обвивали хрустальные бокалы. А за всем этим внутри можно было увидеть этажерки, где были сложены другие рулоны, картонные коробки, стеклянные банки с бусами, бисером, пайетками, стразами, ленты, кружево, пуговицы, шкатулки с нитками, а еще дальше – швейные машинки, столы для кройки, ножницы и линейки.

Каждый четверг по вечерам Жюли и Стелла встречались в Доме пэчворка.

Стелла сочиняла целый цветной рассказ о своей жизни. Она пошла показать, как продвигается ее работа, хозяйке бутика Валери. В четверг вечером занятие было бесплатным. Стелла ничего не покупала у Валери, она была слишком бедна для этого, она находила вещи на рождественских распродажах и в «отдам даром». Покупала за несколько сантимов маечку со стразами, платье, вышитое бисером, старое задрипанное пальто с хорошим меховым воротником. Распускала, вырезала, добывая нужные детали. Разрезала на бусинки дешевые бусы, вырезала куски вельвета из старых штанов Жоржа, куски шелка из старых занавесок Сюзон, пускала в ход старые кофты в цветочек, которые та больше не носила.

Ей нравились эти вечерние часы, когда она вместе с другими девушками сидела в мастерской за работой. Она ничего не рассказывала, больше слушала. Занималась при этом делом. Яркие полосы и пятна кружились по полотну, изображающему историю ее жизни. У каждого персонажа был свой цвет. Голубой – для Леони, красный – для Адриана, желтый, как солнышко, – для Тома, зеленый – для нее самой, фиолетовый – для Жоржа, белый – для Сюзон, черный – для Рэя Валенти. Рэй Валенти состоял из углов, клякс, когтей и зубов, воплощал угрозу. Она изображала руки, пальцы, орущие рты, стоящие дыбом волосы. Или, наоборот, красные и золотые шары – объятия Адриана. Длинная желтая прядь на голове у Тома.

Накладывала, пришивала, закрепляла стежки.

Тут она услышала, как говорят о Рэе и Виолетте. Их везде видят вместе, они и не скрываются.

Одна женщина стала рассказывать про вечера у префекта, у мэра, у начальника пожарной части. Рэй держит Виолетту за ручку. Мэр аж весь трепещет, когда ее видит. У префекта какие-то планы на ее счет. «Она далеко пойдет, это точно», – сказала она, напыжившись от сознания собственной осведомленности.

– Кризис среднего возраста, – пробормотала одна из женщин, откладывая в сторону иголку.

– Или, скорее, седина в бороду – бес в ребро! – уточнила третья, пришивая разноцветные пуговицы к пиджачку клоуна.

– Да она его за нос водит, – вставила четвертая. – Мужчины охочи до молодого мясца.

– Если бы Виолетта полезла на моего мужа, я бы ей сразу показала, что почем!

Они совершенно не стеснялись обсуждать все это в присутствии Стеллы.

«Как будто мамы и не существует вовсе, – подумала Стелла. – Ее за человека не считают».

Она откусила зубами нитку и взяла новый кусочек ткани.

Тут еще одна девушка, словно смерч, ворвалась в мастерскую и рухнула на стул рядом с Жюли и Стеллой. Она была в очках, с лошадиным хвостом, завязанном высоко, почти на макушке. Ее сумка распахнулась и упала, вещи рассыпались, она нагнулась, чтобы их собрать.

– Как дела, все нормально? Я не слишком опоздала? – поспешно спросила она. – Бежала сломя голову.

– Нет, мы сами только пришли.

Мари Дельмонт. Одна из четырех мучачас месье Толедо. Она работала секретарем редакции в газете «Свободная Республика». Верстала первую полосу газеты.

– Тебе удалось вырваться? – обрадовалась Жюли.

– У меня сегодня не присутственный день.

– Надо же, ну ты вкалываешь! Тебя здесь и не видно, – удивилась Стелла.

– А что ты хочешь, такой уж странный график работы: шесть ночей подряд в газете, а потом три выходных.

– И тебе это нравится?

– Увлекательно! Просматриваешь сводки, смотришь телевизор в поисках сюжета, слушаешь новости, вечно начеку, даже здесь я высматриваю, не происходит ли чего-нибудь интересного.

– Ты подхватила вирус трудоголизма, ясное дело, – сказала Жюли. – Прямо как я с «Железкой».

– Как-нибудь придете ко мне в журнал и поймете.

– Придем в любое время, только позови, – отозвалась Стелла, затягивая шов на узел.

В мастерской создавались новые компании, вновь возникали и распадались старые, порой кто-то мог проронить фразу, способную ранить, но никто не отказывался от этих четверговых вечеров под зорким присмотром мадам Валери.

Жюли показала Стелле аппликацию, которую только что закончила.

– Как она тебе?

– Великолепно! – одобрила Стелла, и Жюли радостно принялась шить дальше.

«Нам всегда нужен доброжелательный взгляд со стороны, чтобы двигаться вперед, – думает Стелла. – Это разогревает нам кровь и придает ускорение».

И вот Стелла роется в куче лоскутков, чтобы найти красный стеганый кусочек и сделать своего мужчину еще выше, еще сильнее. Будь ее воля, она везде бы нашила один красный…

– Ты мне так и не отдала мою книгу, – бормочет Жюли, не отрываясь от работы.

– Упс! Опять забыла принести.

– Ты понимаешь, это первый подарок Жерома и…

– Ты собираешься открыть музей?

– Перестань надо мной смеяться.

– При одном условии…

– Ну?

– …что ты ее прочитаешь. Иначе я выдам тебя Жерому.

Они обе прыснули в рукав.

– А ты видела мой свитер?

Жюли выпятила грудь с надписью: I am a candy girl[20].

– Я специально его надела. Я такая счастливая. Уже села на диету, между прочим.

– Это-то зачем? Ты ему нравишься какая есть.

– Нет, я хочу быть для него красивой.

– О-ля-ля! – сказала Стелла. – Ты становишься полной идиоткой!

Жюли склонилась к ней и предупредила:

– Говори потише. Валентина Леньель слушает все, что мы говорим. Она жуткая сплетница.

Валентина стояла рядом возле стола для кройки и резала фетр.

– Ее муж – полицейский, – еще тише сказала Жюли. – Он кореш Рэя. Они вместе обтяпывают делишки. Ну ты же видела ее, как сыр в масле катается. Коллекционирует марки и строит из себя бог знает что. – Потом она повернулась к Мари и прошептала: – Ты должна разобраться с этой парочкой. Наверняка там что-то подозрительное. Я думаю, что про них можно сделать сюжет.

– Ну не надо же преувеличивать и везде видеть преступников, – ответила Мари, располагая квадратные лоскутки в ряд.

Стелла бросила взгляд на Валентину. Золотые браслеты до локтя, бриллиантовые серьги, сумка «Луи Виттон» и огромные часы «Ролекс».

– Точь-в-точь, как Виолетта, – шепнула она Жюли. – Рэй и Леньель, должно быть, вместе покупали и получили за это скидку.

– Я тебе говорю, Рэй тут в каждой бочке затычка.

– Ничего у нас не получится, – вздохнула Стелла.

– Неправда! Не нужно так говорить. Иногда достаточно поймать краешек ниточки, и все вязание легко будет распустить… Вот, смотри!

Жюли для наглядности подняла с пола лоскуток шерстяной ткани и потянула за нитку, распуская его.

– Видишь, как легко! – сказала Жюли.

Валентина Леньель заинтригованно смотрела на них.


Выйдя из комиссариата, Бернар Дюре вернулся домой и принял таблетку транквилизатора. Потом уселся перед телевизором, посмотрел документальный фильм о льве, царе зверей, свернулся калачиком на диване и сказал себе: «А вздремну-ка я».

Он очень нуждался в передышке после того нелегкого решения, которое принял в камере вытрезвителя.

Ух как он перетрусил.

Рэй Валенти разнесет по городу, все вокруг узнают, что он алкоголик, что он был причиной смерти многих пациентов, что он неудачно провел несколько операций. У него будут проблемы с законом, какие-то, возможно, суды, его будут обвинять. Его даже могут исключить из коллегии медиков.

Вот только хватит у него смелости пойти до конца?

Он был дома один. Жена и дочери решили еще погостить в Париже.

Собственная гостиная вдруг показалась ему очень большой, потолок очень высоким, диваны очень белыми, телевизионный экран – просто огромным. Он почувствовал себя таким маленьким!

Он посмотрел на картины, висящие на стенах, и удивился: он их увидел впервые, никогда до этого не всматривался. Зазвонил телефон, включился автоответчик, женский голос забубнил: «К сожалению, меня нет дома…»

Он налил себе полный стакан виски, почесал трехдневную щетину, спросил себя, как бы он объяснил всю глубину своего падения отцу. С самого детства ученость Поля Дюре, его требовательность, перфекционизм, его очевидное превосходство давили на Бернара и внушали ему ужас.

Ему всегда хотелось встать на цыпочки, когда он разговаривал с отцом. Он пытался говорить мужественным голосом низким и серьезным, пытался изобразить уверенного в себе человека, но избегал отцовского взгляда из страха, что тот его разоблачит.

Сейчас он должен встретиться с отцом в своем воображении лицом к лицу.

Выдержит ли он?

Врать себе самому бесполезно, он уже начинает сдавать позиции.

Он долго стоял под душем. Побрился. Оделся. Посмотрел в зеркало, чтобы удивиться, что это действительно он.

Он осмелился бросить вызов Рэю. И никак не мог это осознать. Это был самый важный поступок в его жизни. Но интуиция подсказывала ему, что, если он будет медлить, его отвага испарится и он в ужасе забьется под кровать.

«Отвага – это такое летучее состояние, – сказал он себе, проводя расческой по волосам, – порыв ветра, и ее сдует. После опьянения наступит тяжелое похмелье».

Так что лучше не тянуть.

Он взял ключи от машины. Нашел очки. Бросил последний взгляд на свою коллекцию кремневых наконечников, рубил и каменных топоров. Эти орудия труда и оружие каменного века он нашел, когда проводил раскопки в Нормандии, Бретани и Пиренеях в студенческие годы. Каждое лето в течение трех лет он ездил на стажировку в археологическую экспедицию. Это была его страсть. Он ложился на помост с ромбовидной лопаткой, кисточкой и набором игл, расчищал поверхности находок, аккуратно процарапывал, потом рыл землю, откапывая новый культурный слой с новыми находками.

Эта работа изумляла и восхищала его.

Каждый раз, когда что-то находил, он зарисовывал артефакт, записывал его в тетрадь и относил начальнику раскопок на анализ в лаборатории.

Его заливала горячая волна радости. Он знал, что становится мастером своего дела даже не нужно было слышать об этом от других, он и так это знал.

Все каникулы он проводил в экспедициях. Спал под открытым небом, питался сардинками с хлебом, засыпал, глядя на луну и облака, брился холодной водой и утром первый приходил на место раскопок.

Он умудрялся совмещать археологию и занятия медициной. Но по истечении семи лет ему нужно было выбирать.

Бровь отца изогнулась безупречной дугой, взгляд его выражал недоумение и недовольство. Он проронил: «Надеюсь, это шутка? Ведь на самом деле не сомневаешься, что выбрать?»

Он пролепетал: «Нет, нет, конечно же, я шутил».

Убрал в шкаф ромбовидную лопатку, кисть и набор игл.

Отец сказал: «Я был в тебе уверен. Ты же все-таки мой сын». Подарил ему линеечку с его именем, выгравированным на ней, и поэму Киплинга в рамке.

Он поблагодарил отца.

Поль Дюре вновь погрузился в свой журнал и не сказал ему больше ни единого слова.

В тот же вечер Бернар Дюре впервые в жизни напился.


Он поехал в больницу. Возможно, там нужна его помощь.

На письменном столе он заметил белую бумажку, сложенную пополам. «Держитесь. Стелла». Он опустил голову, сложил бумажку, положил в карман.

Он решил повидаться с отцом.

Потом он отправился в палату к Леони Валенти.


– Леони, я хотел бы с вами поговорить и даже прошу вас оказать мне такую любезность: не прерывайте меня.

Леони кивнула и скрестила руки на груди.

– Леони, вы будете моей последней пациенткой. Когда вы будете в состоянии ходить, выходить из больницы, а это время уже не за горами, я подпишу вашу историю болезни, выйду в отставку и уйду из медицины навсегда. Я слишком давно не думал о себе самом.

– Вы хорошо меня лечили, доктор. Я уже начала ходить.

Она хотела поговорить с ним по душам, спросить, не будет ли у нее осложнений, но не осмелилась. Она подумала, что может ему доверять, но до конца не была в этом уверена.

– Я посмотрел ваши последние рентгеновские снимки, у вас все в порядке. Вы отлично реагировали на все виды лечения. Мой отец сказал бы о вашем высоком коэффициенте сопротивляемости организма и поставил бы вам высший балл.

– Я вспоминаю его. Он удалял мне аппендицит. Он постоянно цитировал классику и читал стихи во время осмотров… Он не изменился. Любит слова. Боготворит их.

– Он произвел на меня очень сильное впечатление.

– Он давал нам рыбий жир, чтобы укрепить наши тела…

– Тогда это было модно, – улыбнулась Леони.

– И заставлял нас читать стихи наизусть, чтобы укрепить наш разум! Я очень хорошо помню определение души, которое он заставлял нас заучивать, меня и сестру: «Душа – то, что неподвластно телу. То, что отказывается бежать, когда тело дрожит от страха, что отказывается ударить, когда тело сердится, что отказывается от питья, когда тело испытывает жажду, что отказывается хватать, когда тело этого желает, то, что отказывается замирать, когда человек пребывает в ужасе»[21]. Неплохо, да?

– Да.

– Ну вот я и развивался. Отказывался от питья и от пищи. Но у меня все время было ощущение, что я играю какую-то роль. Роль образцового сына. Мне так хотелось, чтобы он гордился мной!

– Ну у него были все основания гордиться вами!

– Это вы так считаете…

Он взял руку Леони в свою. Потряс ее слегка.

– Все было ровно наоборот, Леони. Чем мой отец делался более великим, безупречным, тем я становился все мельче. Пока наконец не пал до того, что позволил Рэю Валенти собой манипулировать.

Его взгляд заскользил по сторонам, он оглядел палату Леони так, словно никогда в жизни не видел больничную палату.

– Я потерял свою душу.

Он на секунду остановился, уставив глаза в пустоту, потом встряхнулся и сказал:

– Но я очень хотел бы получить ее назад! Я еще не сказал нет Рэю, который хотел, чтобы я отдал вас ему.

– Я знаю… Я знаю, что он вам угрожал. Люди тут все обсуждают в коридорах.

Она виновато улыбнулась, словно извиняясь, что знает то, что он предпочел бы скрыть. Он посмотрел на нее, взгляд его был открытым и честным.

– Я внутренне осознал тот факт, что у меня проблемы с алкоголем, я собираюсь пойти лечиться. Я ходил к отцу, я не сдрейфил, уверяю вас. Я попросил его простить меня. Меня, несомненно, предадут суду, и его имя будет запятнано. Отец протянул мне руку, я пожал ее. Он воинственно вздернул подбородок и улыбнулся мне. Это было краткое, но мужественное объяснение.

Леони с нежностью смотрела на него. Он не надел медицинскую робу и был похож на какого-то посетителя, которых полно в коридорах больницы.

– Вы были такой мужественной, Леони. Скоро вы выйдете отсюда. Будьте осторожны, берегите себя. И… хочу еще вам сказать… То, что вы вытерпели за эти годы… ну все это… короче, я должен был…

Он так и не смог закончить фразу.

– Я был, как все здесь, в Сен-Шалане, трусом. И более того, сообщником.

Он облизал губы, сглотнул. И продолжал:

– Я собираюсь способствовать тому, чтобы правление Рэя закончилось. Я еще не знаю, как это буду осуществлять, но… он заставил страдать слишком много людей. Я не буду молчать, обещаю вам это.

Леони с расстроенным видом покачала головой:

– Не надо бы этого начинать… Рэй вам никогда не простит.

– Я готов на этот риск.

– Он заставит вас умолкнуть. У него есть очень высокопоставленные друзья.

– Не беспокойтесь. У меня тоже есть связи.

– Но ведь это означает войну!

– Я научусь воевать. И потом, Леони, мне больше нечего терять! Я зато потом смогу дышать полной грудью.

– Даже если он отправит вас в тюрьму?

– Даже если он отправит меня в тюрьму.


«Какая странная эта женщина, – говорит себе Калипсо каждый раз, когда видит Эмили за столом в кухне. А Эмили приходит и приходит. – Можно подумать, она ждет чего-то от мистера Г., чего-то, что он не хочет ей отдать. И когда она видит меня, она следит за мной взглядом, разглядывает меня, как будто я привидение».

Однажды, когда мистер Г. вел в коридоре переговоры с нижним соседом, утверждающим, что тот его опять затопил и так дальше не может продолжаться, Калипсо, не вмешиваясь в перепалку, пошла на кухню. Эмили рылась в своей сумке, она вынула позолоченную пудреницу и принялась пудрить нос пуховкой. А потом кокетливо спросила:

– А хочешь, я тебя накрашу?

Мистер Г. на лестничной клетке явно начал нервничать: разговор пошел на повышенных тонах.

Эмили открыла косметичку, наполненную румянами, тенями и карандашами.

Калипсо приняла игру, закрыла глаза, подняла лицо, и Эмили принялась за нее. Когда Калипсо вновь их открыла, она ахнула от восторга. Подбородок, конечно, подкачал, что сделаешь, но зато все остальное! Глаза лучились дивным светом, ресницы, как пушистые зонтики, кидали легкую загадочную тень на порозовевшие щеки, пополневшие губы слегка блестели, а волосы… О, волосы! Как изящно они падали на плечи!

Она порывисто вскочила, захлопала в ладоши.

– А мы опять так сделаем? Опять так сделаем еще разок?

Она встала, обняла Эмили и вдохнула запах ее духов. Нежный, летучий запах тех самых духов. Она потерлась носом о воротник ее платья, чтобы запечатлеть этот запах и потом вспомнить, откуда же он ей знаком. Она точно раньше встречала его, никаких сомнений.

А потом она спросила:

– А вы давно знаете мистера Г.?


Мистер Г. утверждал, что Эмили была влюблена в него. «Она меня преследует уже много лет! Начала, когда я играл с Улиссом в одном из ночных клубов в Майами, она по пятам за нами ходила. А была тогда совсем девчонкой. Восемнадцати лет ей еще даже не было! Я почти уверен, что она и права-то не имела находиться ночью в клубе. Мы после концерта отдыхали, выпивали, болтали, а она таскалась за нами».

Калипсо с трудом верила в эту историю.

Мистер Г. обладал множеством достоинств, но не был похож на героя романа. Слишком он был мрачный, брутальный. Когда ему порой хотелось погладить Калипсо по голове, он быстро выбрасывал руку, но потом, словно одумавшись, останавливал ее в воздухе и бурчал: «Ну вот, ну ты поняла, давай вали уже!»

* * *

Эмили не успела ей ответить. Вернулся мистер Г. Обе женщины тут же насторожились. Пытались сделать вид, что его не замечают, но он в ярости завопил:

– Что ты сюда приперлась!

Он пыхтел, разбрасывая по кухне пепел от дешевой сигары, Калипсо съежилась и пробормотала:

– Да я перепутала расписание, у меня сегодня нет занятий…

– МАРШ В СВОЮ КОМНАТУ! – рявкнул он.

«До чего же его нервирует эта женщина», – подумала Калипсо.


Улисс же отделывался туманными, неразборчивыми фразами, когда речь заходила об Эмили.

Она даже в конце концов спросила его:

– А что ты начинаешь сразу бурчать что-то непонятное, когда о ней заходит речь?

Он возмущенно выпалил:

– Неправда! Неправда!

– Правда! Правда! – ответила она ему в тон. И потом добавила:

– Abuelo… Ты ведь знаешь что-то такое, но не хочешь, чтобы я это знала, да?

Он не ответил.

– Abuelo… А у Эмили те самые духи, которыми пахло голубое платье, вышитое жемчугом.

– И что из этого?

– Это странно, тебе не кажется?

– Что ты там себе напридумывала? Это французские духи, очень известные и очень дорогие. «Ивуар» называются. Они продаются во всех магазинах, во всех парфюмерных лавках.

– Но все равно как-то странно…

Поскольку Калипсо почувствовала, что он закипает, она решила сменить тему.


В любом случае это ее не касается.

Она любит. Она вся – эфир и пар, дымка и рябь на воде. Она парит в воздухе, а рядом проплывают деревья и машины. Она дует на рогатую фиалку, и та воскресает, поднимает руку, и светофор переключается на зеленый, морщит нос, и послушно прикатывает автобус, проводит смычком по струнам, и все завороженно идут за ней гуськом. Никто больше не смеется ей в спину, не толкает в столовой.

«Ну это же нормально, – думает она, – у меня любовь с Гэри Уордом. Меня несет неведомая сила».

И это волшебное состояние длится и длится.

Но, однако, счастье познается только в сравнении, оно должно на время замирать и возникать опять, создавать безвоздушные впадины в пространстве, когда весь дрожишь и сомневаешься, и терзаешь себя вопросами, грызешь пальцы и прислушиваешься, бьется ли сердце, дышишь ли ты еще, от ужаса кружится голова и подступает тошнота. Но это не ее случай. Она перепрыгивает через все пропасти и ямы, легко преодолевает все препятствия и разбивает лагерь на обетованном берегу.

С Гэри Уордом.

Всегда.

Год подходил к концу. Они устраивали пикники в парке. Завтракали на траве. Иногда к ним присоединялся Рико. Каждый приносил что-то: кусок пирога, курицу, миску с тертой морковкой, мороженое с карамелью. Они доставали ноты, обсуждали ноктюрн Форе, его удивительную, чистую и грустную мелодию – словно сердце плачет в ночи. Размечали паузы.

– Так как мы будем играть? – спросил как-то Рико. – Делать акцент на аккомпанемент или на саму мелодию, которая будет складываться из всего и звучать все громче?

– На мелодию. Нужно усилить правую руку, чтобы заглушить аккомпанемент, – заявила Калипсо. – Если ты этого не сделаешь, получится что-то расплывчатое и смутное, так не должно быть.

– Но если ты с самого начала будешь играть медленно, – ответил Гэри, – получится очень тягуче, очень прямолинейно, и так тоже не должно быть.

Они настраивались, напевали, считали размер, отбивали такт, догрызали курочку, вытирали о траву жирные руки и быстрей бежали в зал, чтобы отрепетировать все, что здесь придумали.

Она не хотела бы оказаться нигде, кроме как здесь и сейчас.

Вот оно какое, счастье. Когда все на своих местах и твое место уже зарезервировано.

И все проникнуто жизнью. Вот она выскакивает из музыки, из окрестного пейзажа, из запаха травы, из обыденных забот.

Им не нужно было даже разговаривать. Они порой перебрасывались фразами, очень короткими, словно рикошетом отлетающими от одного к другому. И такими же взглядами.

Вчера, когда он провожал ее…

Какая-то девушка шла навстречу. Вся колыхалась, поводила бедрами. Она могла быть красивой, но предприняла для этого слишком много усилий, так что все вышло насмарку. Они в один голос сказали:

– Резиновая!

Резиновая.

Ну разве ж это не счастье?

У нее были еще подобные примеры.

Она играла на скрипке в парке. Гэри слушал ее, лежа на траве. Улыбался широко и радостно, подперев голову рукой, а вторую руку с крошками протягивая белкам.

Мимо прошел странный человек в длинном плаще. Он слегка кивнул им на ходу. Потом виновато развел руки: извините, не буду беспокоить, и удалился.

Гэри рассмеялся.

– Можно подумать, что он вышел из романа начала XX века, он как будто бумажный, ты видела, как он одет!

– Не издевайся над моим воздыхателем!

– Это я твой воздыхатель! – заявил он безапелляционно, хватая ее за лодыжку и сжимая пальцы в кольцо.

Она покраснела так сильно, что вынуждена была отвернуться.

И вновь миллионы муравьев зашевелились у нее в носу. Они наступали колоннами, устроили пробку, смог, машины гудят, ужас! Она готова была взорваться.

На следующий день Гэри спросил незнакомца:

– Вот мы все с моей подругой думаем, почему вы за нами ходите?

– Понимаю вас, – ответил незнакомец. (Он был в шарфе, хотя стоял июнь.) – Можно я присяду рядом с вами?

Он опустился на траву изящным движением опытного гимнаста. Одну ногу вытянул, другую подогнул. Сорвал травинку, прикусил зубами.

Он объяснил им, что прежде был довольно известным скрипачом, есть даже табличка с его именем в концертном зале в Филадельфии, а потом… Он разбился на мотоцикле, сломал левую руку, да так, что никогда больше не смог играть.

Глаза у него были очень грустные. Он вынул из кармана изуродованную руку в белой перчатке без пальцев. Она была похожа на высушенную закутанную в тряпочку ящерицу. Калипсо в ужасе отпрянула. Спрятала руки в карманы платья, словно замаскировала их под легкой тканью цвета хаки.

Незнакомец увидел ее движение и грустно улыбнулся.

Калипсо закусила губу. Тогда незнакомец поглядел на нее ласково, успокаивающе, и произнес:

– Я хожу за вами, мадемуазель, потому что, когда вы играете, я слышу мою скрипку давних времен. У вас же Гварнери, правда? У меня тоже такая была. Вы так прекрасно играете…

Он пригласил их посидеть в кафе «Сабарски».

Гэри положил руку на плечо Калипсо, немного надавил, что означало: я здесь, я с тобой, ничего не бойся, я сверну голову ящерице, если она захочет тебя напугать.

Это ощущение показалось ей чудесным.


В кафе «Сабарски» они заказали два чая, один горячий шоколад, пирожные, взбитые сливки и засахаренные вишни.

Незнакомец сказал, что хотел бы помочь Калипсо. В смысле оказать финансовую помощь. Он прекрасно знает, что начинающий скрипач не очень-то много зарабатывает. А у него большое состояние и нет детей.

Он повернулся к Гэри, добавил, что ему кажется, что тот не нуждается в помощи. На его лице читается достаток. Он прав или нет?

Гэри молча кивнул.

Незнакомец прав. Он не нуждается в деньгах.

Но он при этом был не прав.

Гэри очень нуждался в помощи.


Он проводил все свое время с Калипсо и ее скрипкой, со своим фортепиано. Ел, сидя по-турецки на газоне, разговаривал с белками, наблюдал за плывущими в небе облаками. Закрывал глаза. Клялся себе, что никогда не был так счастлив.

Он провожал ее до 110-й улицы, целовал у стены из красного кирпича, одними губами выдувал беззвучные слова, сжимал ее пальцы, слышал, как дрожит ее голос, как зажигается в ее глазах таинственный свет, говорил: «Уже четверть шестого, уже двадцать пять мину шестого», стискивал ее в объятиях, слушал, как бьется ее сердце, но всегда останавливался на пороге.

И всегда уходил. Оборачиваясь, размахивая руками на прощание.

Спускался по улице Мэдисон. Проходил перед многоэтажным гаражом, где одни машины стояли над другими, удивлялся, как же люди могут быстро получить свою машину, если куда-то торопятся.

Он пересек парк. Пошел на запад. Посмотрел на солнце, зависшее над зданием «Дакота», где Чепмен застрелил Джона Леннона. Вышел из парка. Пошел по 66-й улице. А ведь Габриэль Форе был вовсе не старым, когда сочинил свой ноктюрн. Ему было не больше тридцати. Я не должен терять ни минуты. О, какая чистая, какая прекрасная мелодия…


Он открыл дверь квартиры.

Гортензия испустила радостный крик. Обвила его руками за шею. Он хлопнул ее по попе, назвал своей курочкой, она захохотала, поцеловала его в губы крепко-крепко.

Склонила голову набок, взяла его за руку, воскликнула: «Иди сюда, посмотри!»

В волосах у нее вместо шпилек торчали карандаши. Пальцы были испачканы тушью. Нос измазан голубой и красной краской. От этого казалось, что она слегка косит. Она воскликнула: «А ты что думаешь? У меня столько идей, нужно как-то привести это в порядок».

Она показала свои рисунки, обняла его за шею, еще раз поцеловала.

– Я так счастлива! Столько всего происходит! Жизнь невероятно прекрасна! Я хочу тебя! Ты большой, сильный, красивый, ты мой герой!

И он стоял в столовой и смотрел на нее, смотрел на нее молча больше трех минут, и думал, как она прекрасна, как она ослепительна, как ее глаза, ее талия, ее кожа, ее волосы… «О, как она наполняет меня красотой. Это моя половинка, половина моей жизни! Сколько уже времени я дышу в унисон с ней? И при мысли, что… о, нет!» У него перехватило горло. Он прижал ее к себе, понес на кровать. Он так боялся потерять ее.

И Гортензия, нежная и пленительная, прижалась к нему, прильнула страстно и яростно, посмотрела ему в самую глубину глаз, укусила его за верхнюю губу, произнесла отчетливо и громко, словно выпуская в воздух зажженный дротик: «Еще, еще!»

И он тотчас же забыл Форе, репетиции, Рико, Калипсо, парк, 110-ю улицу и бьющую по ногам скрипку Гварнери.

Он смотрел на нее, ошеломленный: «Как же ты прекрасна!»

Он ведь совсем забыл об этом. Гортензия Кортес, Гортензия Кортес! Как я осмелился забыть тебя? Какой же я бестолковый и несуразный человек! Забыл твои тайфуны и туманы, твои бури и ветра… Забыл твои ловкие нежные руки, твои танцующие бедра, твои стопы, тайком пробирающиеся по моей ноге…

И они повалились в кровать, впившись губами друг в друга. Они гладили друг друга, ласкали, срывали друг с друга одежду. И… она изогнулась изящной спиралью, а он вдруг остановился, выдержал паузу. Покачал головой, прошептал: «Нет, нет. Это слишком легко, моя маленькая, слишком легко. Что ты себе возомнила? Что меня так просто соблазнить?» Она выгнулась дугой, но он отодвинулся.

Он хотел прийти в себя, сохранить самообладание, не дать страсти унести себя. Хотел скрыть волнение, смягчить жестокость столь неизбежного, столь фатального объятия, заставить ее подождать, засомневаться, хотел спустить ее с пьедестала, на который она себя возвела, заставить забыть роль девушки, которая приказывает, девушки, которая красива настолько, что больно глазам. Он прищелкнул языком, тцц, тцц, красавица, ну-ка помучайся немного. И она знала это, она это знала, но тоже забыла и стала умолять, умолять его, и их объятия возобновились, словно никогда и не прерывались, она хитро улыбалась, обвивала его, скользила, а он направлял ее, стараясь остаться при этом холодным, грубоватым, пока, наконец, не терял голову окончательно и не сливался с ней в водовороте страсти, завершающимся последним ослепительным фейерверком. И потом, изнемогшие, удовлетворенные, они лежали, обнимая друг друга, и она спросила его с тем же хитрым видом, чтобы заставить его поверить, что она послушная маленькая женушка, которая прождала его весь день, сидя у очага с вязанием в руках, она спросила его, как только успокоилось дыхание:

– Ну как сегодня день прошел?

Да наплевать ей на его день по большому счету! Ей нужен его взгляд, его руки, тяжесть его тела, его губы и его стоны, она хочет проглотить его, сожрать его. У нее от него слюнки текут. Но она помнила, что нужно учитывать его предпочтения, его фантазии, его музыку: Форе, Шопена, Моцарта, Бетховена и всю компанию.

И он ответил, перебирая ее длинные пряди медового цвета:

– Я работал над первым ноктюрном Форе, и выглядело это так.

Он напел мелодию, отбивая ритм рукой.

– Я еще не знаю, буду играть со счетом на шесть или на восемь…

– А правая рука или левая ведет? – спросила она, потому что у нее еще осталась капелька внимания, которую она могла бы ему уделить.

– Вот именно этим вопросом я задаюсь, и…

В голове его пронеслись доводы Рико и Калипсо, но это были всего лишь доводы. Уже не было ни красок, ни чувств, ни даже звуков, которые нахлынули на него только что в парке.

Все стерла Гортензия своими гибкими руками, поцелуями, танцующими бедрами.

И тогда он, еще немного задыхаясь от недавней схватки, он приник к ней и спросил: «А ты-то? Ты-то что делала?»

Она не знала, с чего начать, сбивчиво рассказывала про Людовика Четырнадцатого, Антуанетту, Елену, Младшенького, фотографию для своего блога, предложение от журнала – целую колонку ей одной, да, да, клянусь тебе! Книгу иллюстраций, которую она нашла в «Корнер Букстор» на углу Мэдисон и 93-й улицы. «Ну ты знаешь, это такой прекрасный магазин, я ходила туда с Астрид, она искала книгу о Диане Вриланд.

Он побледнел.

Угол Мэдисон и 93-й улицы.

Она чуть не попала в его другое царство.

То, в котором королевой была Калипсо.

Он боялся столкновения двух королев.

Не хотел потерять ни одну, ни вторую.

– Поднявший меч – от меча и погибнет! – с пафосом воскликнула Гортензия.

Он дернулся и спросил: «А к чему ты это сказала?» Видимо, он что-то пропустил по ходу дела.

– Первый же, кто решится мне подражать, мешать, ставить палки в колеса, будет стерт с лица земли!

И она объяснила, что эта противная девка, Мэнди Мариотта, попыталась скопировать ее блог.

– Ну, я ринулась в атаку! Я пошла к ней и обещала отправить ей смертоносный вирус. Я ходила туда с Марком. Он играл роль хакера-фаната, увлеченного идеей создания смертоносных вирусов. Он сделал себе на лице поддельную татуировку. Желтый дракон в зеленых клешнях скорпиона. Она была в шоке! Больше не будет вредить, точно.

Она сдвинула брови, изобразила крутую женщину-воина. Ему опять захотелось ее схватить и начать все сначала.

Он одновременно любит двух женщин. Обеими восторгается.

Возможно ли это?

Некоторые утверждают, что так не бывает. Он мог точно сказать, что это возможно.

Скоро он уедет в Европу.

Может быть, все встанет на свои места, когда он будет далеко от парка, от школы, от стены красного кирпича на 110-й улице?

Или наоборот.

Ну, в общем, у него будет время подумать.

Ведь понимаешь, что теряешь, только после того, как уже потерял.


Эмили по-прежнему настойчиво появлялась у двери мистера Г. Она выслеживала его на улице, ждала под дождем, повисала на его руке, когда он появлялся. От отпихивал ее, она цеплялась, он поднимался по лестнице, она тащилась за ним.

– Я нуждаюсь в том, чтобы ты дал мне свое согласие! Иначе она подумает, что я сумасшедшая! Что я рассказываю какую-то ерунду!

– И я не премину ей это подтвердить! Можешь на меня рассчитывать!

– Ты не имеешь права!

– Упорствовать бесполезно. Я не позволю тебе к ней даже приблизиться.

– Тогда я поговорю с Улиссом. Я смогу его отыскать, и он разрешит мне поговорить с ней.

– Даже речи об этом не может быть! Ты знаешь, в каком он состоянии?

Он стукнул кулаком по столу в кухне, очки его соскочили на кончик носа.

– Он ходит с помощью двух тростей, а моет его Росита. И к тому же… ну, сейчас стало лучше, он может говорить. Но еще совсем недавно он не мог ни слова произнести.

– А что с ним случилось?

– В этом тоже есть твоя вина! Во всем есть твоя вина! Это ты превратила это семейство в бордель!

– Ну знаешь, слишком просто во всем обвинять меня! Я уже двадцать пять лет не видела Улисса Муньеса и вроде как я его не изнасиловала, насколько помню!

Глаза мистера Г. метали искры. Он поднял руку, замахнулся для пощечины, потом опустился на стул и выдохнул:

– Ладно. Я объясню тебе, раз ты не понимаешь. Попробую сохранять спокойствие…

В глубине его души раздался какой-то рык, но он сумел совладать с собой.

Сел, вытянул руки на столе, пристукнул, как будто хотел обозначить начало первого акта.

– Оскар регулярно жаловался отцу, что скрипка Гварнери досталась Калипсо, а не ему. Все эти деньги прошли мимо его носа, он сходил от этого с ума. Почему Калипсо? Почему? Это я должен был получить эту скрипку! Ну и в конце концов некоторое время назад терпение Улисса лопнуло, и он выставил его за дверь. Это была последняя ссора. А до этого их было немало! Оскар ушел утешаться в бар, где был завсегдатаем. И там, поскольку он начал ныть, человек у стойки бросил: «Во что ты вляпался, chiquito[22]?» Оскар посмотрел на типа, который говорил, и узнал Игнасио Очоа. Из знаменитой семьи Очоа.

– Я должна знать, кто такие Очоа?

– Улисс наверняка говорил тебе об Очоа!

– Нет. Никогда.

– Муньесы и Очоа на Кубе – все равно, что Монтекки и Капулетти в Вероне. Они враждуют на протяжении веков! Ненависть передается от отца к сыну, так сказать. В 1978 году, когда они жили еще на Кубе, Оскар и Игнасио погрызлись как псы из-за истории со спекуляцией долларами, прибывшими от кубинской диаспоры в Майами. Игнасио присвоил часть, полагающуюся Оскару, те деньги, на которые должна была жить семья Муньес. Оба в результате попали в тюрьму. В 1980 году, когда Фидель позволил кубинцам беспрепятственно уезжать в Майами, он объявил амнистию, чтобы под этим предлогом разгрузить тюрьмы. Игнасио отправился с другими marielitos[23] на корабле, который двигался в направлении Ки-Уэст. Оскар же уехал со всем семейством: Роситой, братьями и сестрами. Они обосновались в Хайалиа. Оскар и Игнасио несколько раз встречались в компаниях, но избегали друг друга. Но в этот вечер в баре, бог знает почему, когда они пересеклись, старая вражда кланов вспыхнула в их сердцах, и Игнасио не удержался и поведал Оскару то, что все знали, но молчали из уважения к семейству Муньесов. Потому что для кубинцев семья – это святое. Это Святое причастие, маленький Иисус в крестильных пеленках. И Игнасио бросил ему: «Что ты разнылся, asshole[24]! Отец Калипсо – Улисс, а не ты. И если ему хочется подарить ей скрипку, это его дело. Она в такой же степени его дочь, как и ты – его сын». Он это бросил ему прямо в лицо! И к тому же при всем народе.

– Он так сказал? – в ужасе воскликнула Эмили.

У нее зазвонил телефон, она не стала отвечать.

Мистер Г. кивнул и опять стукнул кончиками пальцев об стол. Акт второй.

И Оскар пришел в ярость. Его злейший враг открыто заявил ему о том, что он всегда знал, и это сводило его с ума: он не отец Калипсо. Он никто и звать никак. И самое смешное, обдурил его собственный отец.

– Так он знал?

– Он придурок, конечно, но не дурак. Он, несомненно, понимал, что его использовали. И чувствовал себя глубоко уязвленным. Он негодовал, понимая, что явился для тебя пешкой, это он-то! Раз попытался выместить злость на Калипсо, избил ее, искалечил. Но на этот раз в баре все было еще хуже. Оскорбление нанесли на людях. Тем более что на этом Очоа не успокоился и окунул его в грязь еще глубже. «Да как Оскар, – посмеиваясь, добавил он, – мог поверить даже на минуту, что на него польстится американка, да еще такая красотка-блондинка, уж такая соблазнительная, что от нее и мертвый заведется!» Короче, он с ног до головы его обделал, у Оскара даже голова закружилась, ему пришлось схватиться за стойку, чтобы не упасть.

– Странно, что эту тайну хранили так долго.

– …Даже Росита знала. Но она это скрывала. Она не могла допустить, чтобы разрушилась ее семья.

И он стукнул, обозначая начало третьего акта.

– Эта история нанесла очередной удар по репутации Оскара. Его и так-то соседи недолюбливали, а уж с этого момента вовсе никто уже в грош не ставил. Стали над ним издеваться, показывать пальцами рожки, когда он заходил в бар, его стали называть «этот рогоносец». El cornudo! И тогда он решил проучить своего отца.

– Улисса? Он осмелился?

– Да. Он нашел одного своего кореша, который работал на радио Майами, ну это радио кубинской диаспоры в Майами. Этот тип по имени Нино был членом «Группы 04–17».

– Что это еще за группа?

– Некоторое антифиделевское формирование в Майами. Очень таинственная и закрытая группировка. Имя ее – намек на высадку противников режима Кастро 17 апреля 1961 года в заливе Свиней.

– Пфф, это когда было-то!

– Давно, но кубинцы из Майами до сих пор об этом думают. Ну а дальше – все просто. Оскар звонит Нино, они встречаются в «Макдоналдсе» на улице Ночи, на углу с 14-й авеню. И Оскар сообщает ему в качестве государственной тайны, что Улисс, его отец, шпионит на Фиделя.

– Но это же чушь собачья!

– Совершенно верно. Но эти типы, повторяю, просто опасные психи. У них сложные отношения любви-ненависти по отношению к исторической родине, и они вспыхивают как порох. Оскар предоставил несколько поддельных доказательств и попросил, чтобы Улисса наказали. Не убили, нет, просто отколотили, дабы наставить на правильный путь. Нино связался с двумя головорезами-колумбийцами, здоровенными ребятами, и дал им задание отколотить Улисса.

Пальцы стукнули по столу, оповещая о начале нового акта.

– Эти колумбийцы назначили встречу Улиссу в ресторане «Морро Касл» в Хайалиа. Я уж не знаю, под каким предлогом. Улисс согласился, он пришел первым. Заказал café con leche[25]. Колумбийцы вышли из ресторана, Улисс догнал их на парковке.

– И…

– Они заталкивают Улисса в свой микроавтобус и уезжают на всех парах. Спустя полчаса они останавливаются возле посадочной полосы аэропорта, вытаскивают Улисса, дают ему выслушать послание (будешь тише воды ниже травы, не то быстро на Кубу отправим) и бьют его, как следует.

– О! My God…

– Это было, конечно, ужасно, но на самом деле не так уж плохо – худшее ожидало впереди.

И он последний раз стукнул по столу, объявляя финал трагедии.

– Улисс, уже достаточно избитый, упал на одну из бетонных опор, которые поддерживают решетку, огораживающую аэропорт. Сильно ударился головой. У него начались судороги, и два головореза, перепугавшись, убежали со всех ног. На следующий день его нашел служащий аэропорта. Он был в ужасном состоянии.

– Это невозможно! – простонала Эмили, в ужасе зажав рот рукой.

– Диагноз: перелом позвоночника, гемиплегия, паралич… Он до сих пор ходит с помощью двух тростей!

– И Оскару ничего не было?

– Ну это опять святое семейство, сор из избы не выносить! Улисс знает, что в этом виноват Оскар. Но он его покрывает. Росита тоже знает. Но и она молчит.

– Ну вот, опять тайна, – пробормотала Эмили.

– И Улисс начал выкарабкиваться из болезни только благодаря тому, что Калипсо разговаривает с ним каждый день и играет ему по телефону на скрипке. Она не только вернула его к жизни, она развила его речь, и постепенно он начинает ходить. Он бьется, как безумный, лишь бы вновь вернуться к нормальной жизни.

– Какая же она замечательная…

– Ты знаешь, что такое семья, Эмили?

– Нет. Мама завела меня для развлечения. Она вскоре после моего рождения сделала операцию, чтобы такое больше не повторялось!

– Семья – это обманы, недоговоренность, предательство, которые прячут под одной большой ложью: иллюзией счастливой семьи. Клан прежде всего должен выстоять. Муньесам удалось сохранить свой клан, не смей все пустить на ветер своими разоблачениями!

– Однако тогда восторжествует справедливость…

– Все объединятся против тебя. Я скажу, что ты лжешь, Улисс скажет, что ты безумная бесстыдница, американка с детским психозом двадцатипятилетней давности, которая хочет устроить из своей жизни телешоу и навязывает это всем вокруг.

– Но ведь Калипсо моя дочь, это же правда!

– Всем вокруг наплевать на правду! Fuck the truth! И потом вот что я тебе скажу: если ты поговоришь с Калипсо, Оскар должен будет вступиться за честь своей матери. Он способен приехать и убить вас обеих, тебя и Калипсо. Так что ты ее подведешь под монастырь.

– Но это же невероятно, что я не могу…


– Невероятно, Эмили, то, что ты сделала двадцать пять лет назад. Вот и все. Расплата за первородный грех, совершенный в палате больницы Джексон Мемориал. И нигде больше.

Он хлопнул ладонью по столу и объявил:

– Конец дискуссии. Дело закрыто. Хочешь кофе?


В большой гостиной Елены, алой и золотой, Робер Систерон ходил взад-вперед, взад-вперед. Он снимал и надевал колпачок ручки, подносил ее ко рту, покусывал, спохватывался, вытирал лоб, поворачивался, шел в обратную сторону и в конце концов театральным жестом развел руки и объявил:

– Не стоит ставить на эту девчонку, Елена. У меня с ней, честно говоря, контакт не сложился. Она мне не понравилась. Слишком нестабильная, слишком самоуверенная, слишком непредсказуемая…

Елена, запустив руку в коробку с рахат-лукумом и набив полный рот сладостей, похлопала себя по уголкам рта, повернула к нему голову и сказала:

– Она не непредсказуемая, просто у нее есть характер. Это разные вещи.

– Я повторяю: это рискованно.

Елена проводила глазами солнечный луч, который гулял по ковру, купленному много лет назад вместе с графом на базаре в Стамбуле, протянула руку, чтобы его погладить. Это был славный день, граф был счастлив и хотел, чтобы его счастье было видно всем. И он тратил, тратил, тратил деньги, осыпая ее подарками.

Она оставила в покое солнечный лучик, вернулась к разговору, ухватив между делом квадратик лукума с ароматом розы. Именно в Стамбуле она научилась любить лукум.

– Вы прекрасно знаете, почему я хочу это сделать, Робер, и этого вам должно быть достаточно. Прекратите спорить! Мы заставим ее подписать драконовский контракт, вот и все!

Лукум посверкивал в солнечном луче, просвечивая до прозрачности. Елена широко открыла рот и проглотила кусочек. Робер слегка поморщился.

– Я внушаю вам отвращение? – весело спросила она.

– Нет. Вовсе нет.

– Вы совершенно не умеете врать.

Ей хотелось встряхнуть этого человека, который боялся тени маленькой девчонки.

– Всего лишь договор? Этого будет недостаточно, – упрямо заявил он.

Она взяла себя в руки, чтобы не сорваться, и, светски ему улыбнувшись, сказала с фальшивым воодушевлением:

– Все будет хорошо, Робер, все будет хорошо! И мы как следует позабавимся!

– Она слишком молода. Вам не следует…

Елена наконец потеряла самообладание. Нервы не выдержали, и она взорвалась.

– Мы уже сто раз об этом говорили, Робер! Вы просто несносны! Вы как какой-то старик, который постоянно повторяет одно и то! Нужно жить полной жизнью, пока она не закончится. Неужели вам не надоело быть мумией?

Робер Систерон остановился – ее слова задели его за живое.

– Ну, спасибо вам за мумию!

Елена вздохнула.

– Ну что мне еще вам сказать? Посмотрите, что делают сейчас крупные компании! LVMH, «Керинг». Они ставят на молодых. Николас Кирквуд, Джей Дабл-ю Андерсон, Джозеф Альтузарра, Кристофер Кейн. Все молодые, сплошь молодые. В начале 2000-х годов на кого ставили? Стелла Маккартни и Александр Маккуин. Они едва вышли из школы. Из той самой школы, которую закончила Гортензия, между прочим!

– Она вскорости сделается неуправляемой…

– Угомоним, умаслим. У девочки есть упорство. Она наделена индивидуальностью. Она работает двадцать часов в день! Создать свой почерк – это задача, требующая характера, честолюбия, смелости, упорства. У Гортензии все это есть.

– А если мы сядем в лужу?

– Ну, продадим одного или двух Зутрилло. Это же не конец света! Ох! Как вы меня нервируете этим вашим шарканьем туда-сюда!

Елена вновь опустилась в кресло. Прислушалась, как кипит кровь в кончиках ее пальцев. Ей хотелось что-нибудь порвать. Разбить вазу. Хлопнуть дверью. Завопить во все горло. Позвать пожарных. Главное – действие! Он так и не понял, что я не хочу умирать! «Мне семнадцать лет! Меня корчит от бедности, на мне рабочая блуза и черные чулки. Я словно вошь, застрявшая в коричневой патоке нужды. Я сидела у окна и высматривала графа, он придет к родителям просить моей руки, он прошептал мне это вчера, щекоча белокурыми усами, и я подарила ему поцелуй, я молюсь за то, чтобы отец сказал ему «да», я уже собрала вещи, мне так хотелось скорей зажить другой жизнью! Умчаться от родителей, от нищеты, уехать из меблированных комнат на площади Клиши. И наплевать мне, что его настоящее имя Жан-Клод Пенгуин и что он мошенник из мошенников. Мне плевать, что он гораздо старше и не всегда очень шикарно выглядит. Если он хочет быть русским, графом и богачом, мне это подходит. Глаза у него горят, губы полные и алые, а еще у него белокурые бакенбарды, которые пахнут пряниками. Его глаза шарят под моей блузкой, ласкают мою грудь, я хочу этого! Очень хочу этого! И главное, главное, он жаден до жизни. Он хочет управлять миром. Сорить золотыми монетами, заказывать шампанское и трюфели, давать балы, нанимать целые оркестры музыкантов, покупать замки, фонтаны, заводы, пароходы, автомобили, поворачивать в обратную сторону поезда, хочет, чтобы звучали фанфары и честь отдавали гусары. «Я хочу ВСЕГО! – ревет он, нервно перебирая золотую цепь своих часов. – Я хочу ВСЕГО и я хочу тебя, ТЕБЯ. Кошечка моя, моя пантера, моя малышка, моя ненаглядная!» Да! Да! Я буду его женой! И жизнь моя совершенно изменится».

И все это она проделала. С большим успехом. А когда графа заносила, когда он увлекался погоней за какой-нибудь юбкой, она мстила. Уезжала далеко от Парижа и графа. Он отыскивал ее на водах, на вокзалах, на пляжах, в горах. Везде, куда бы она ни поехала. Она разбивала сердца, нанизывала их на вертел. Оглядывалась назад, чтобы проверить, следует ли он за ней. «Поймай меня, если сможешь! Но потом я предъявлю тебе такой счет!» Он настигал ее, ловил, кипел от ярости. Она не обращала на него внимания. Он наслаждался своим гневом, как драгоценным вином. Метал на стол реки жемчугов и горы рубинов. Она отдавала их в качестве чаевых официантам. И тогда, опьяневший от любви, он бросался на нее, словно одержимый, хватал за локти, валил на стол…

– Ведь я люблю только тебя одну! – восклицал он. – Почему ты так сердишься, моя дорогая?

– А может, мне самой нравится убегать от тебя и заводить любовников!

Он подносил руку к сердцу и бледнел:

– ЛЮБОВНИКОВ? Много?

– Да-да. Я возвращаю сторицей то, что ты мне сделал. Это ведь нормально, как ты думаешь?

Тогда он становился на одно колено и целовал ей ноги, нежно, поднимаясь от стоп к щиколоткам, потом падал ниц и говорил: «Возьми все, что у меня есть, без тебя я умру».

Жан-Клод Пенгуин стал настоящим русским.


Они выходили под ручку, последний раз бились в комнате, прежде чем отдаться постельным радостям.

Она любила эти бурные семейные ссоры. После них всегда полагались бриллианты, золото, визиты в казино, покупки конных заводов, трехмачтовых парусников и вилл в Нормандии.

И все до того дня, когда эта бесстыдница буквально вонзила ей нож в спину! Унизила ее, унизила! А обессилевший Жан-Клод Пенгуин позволил ей это сделать.


Елена тряхнула головой и выругалась – ужасное воспоминание. Но сразу успокоилась, она еще возьмет реванш! И вдруг этот перестраховщик, который ничего не понимает! Который говорит мне о рисках и экономии. Вот тупица!

– Ведь я пытаюсь распорядиться вашим состоянием наиболее разумно и рационально…

«Старикашка! Старикашка!» Елену буквально трясло, она вцепилась пальцами в кресло. Хотелось закричать: «Хватит», но она сдержалась. Она нуждается в нем, в его великолепном умении разбираться с цифрами.

И она очень мягко ответила ему:

– И я вам за это благодарна, Робер, еще как благодарна. Но позвольте мне жить полной жизнью, гореть, упиваться битвой! А эта девчушка, возможно, принесет мне все это. Мочи уже нет поедать лукум, сидя в квартире. Достало меня это, достало!

Он неодобрительно покачал головой. Медленно приподнял занавеску на окне. Посмотрел на улицу, там кипела жизнь. Все эти люди носятся как угорелые. Было так спокойно в Париже – сидишь себе, распределяешь бюджет, складываешь, вычитаешь, принимаешь вовремя лекарства. Вечером смотришь новости по телевизору.

– Все будет, как вы скажете, Елена, – сказал он, обернувшись к ней.

Она прочла на его расстроенном лице решение о капитуляции.

– Я хочу получить реванш, и я сделаю это. Я решила не умирать, прежде чем отомщу. И вы прекрасно знаете, что за мной всегда остается последнее слово!

О да, это он знает, как никто!

Он посмотрел на Елену, взгляд его говорил: да, я побежден в этой схватке. Она показалась ему как-то меньше, чем раньше, похудела, похоже, но взгляд ее горел былым неукротимым огнем, словно у той прежней прожигательницы жизни, отказывающейся быть грустной и бедной, толстой и некрасивой, которая рычала от восторга по утрам, смотря в небо, затыкала уши, чтобы не слышать плохих новостей и отказывалась болеть и стареть.

Вчера она сходила к парикмахеру. Попросила покрасить волосы в огненно-красный цвет. Красный – цвет крови, цвет революции, цвета горящих штор времен Парижской коммуны!

Он просто забыл, что никому на свете никогда не удавалось ее переубедить.


Антуанетта стояла прямо, округлив руки, расправив плечи, выставив грудь. Все это вкупе с копной густых жестких волос придавало ей воинственный вид.

– Я надеюсь, по крайней мере, что я тебя вдохновляю… – заметила она, крутя затекшими запястьями.

Гортензия не ответила – она в этот момент по-другому закалывала ткань.

– Внимание! Десять секунд скуки! Я сейчас достану песочные часы!

– Я работаю, Антуанетта, ты что, не видишь?

– Так на чем мы остановились? Ах ну да… На моменте, когда китайцы атаковали французскую торговлю и стали угрожать, что опустошат сундуки Людовика и Кольбера…

Гортензия пробубнила (рот у нее был полон булавок):

– Подожди секунду! Дай мне подумать… А если я здесь сделаю вот такую внутреннюю складку?

– Вот уже два часа, как я стою стоймя, а на мне закрепляют булавками ткань. Поговори со мной! Я жажду новостей о всемогущем и светлейшем короле-Солнце!

– А если я буду говорить, ты оставишь меня в покое?

– Да, конечно.

Антуанетта заделалась страшной почитательницей Людовика XIV и Кольбера. Она считала, что они потрясающие ребята. Хватка, живой ум, сметливость и здравый смысл – что еще нужно? «Знаешь, что мне нравится в мужчинах? Когда они такие же умные, как женщины».

Она хотела узнать как можно больше об их долгом правлении.

– Женщины в Версале ходили исключительно в одежде из очень дорогих тканей, – начала Гортензия, опуская край ткани. – Их аристократическая нежная кожа не переносила грубых тканей. К тому же они поняли, что роскошная одежда является показателем социального статуса и власти, и поэтому они не ограничивали себя в расходах. Именно тогда был заложен базовый принцип: чем одежда дороже, тем она лучше.

– А «дороже» – это сколько? – поинтересовалась Антуанетта.

– Ну, средней руки позолоченная парча стоила порядка пяти тысяч евро за метр…

– А если в долларах?

– Тогда семь тысяч долларов!

– За метр! – задохнулась Антуанетта. – А были ли ткани подешевле?

– Ну конечно. Бархат или дамасский шелк. Тысяча долларов за метр.

– А народ тем временем помирал с голоду! Стыд и позор!

– Но для благородных природных дам ничто не казалось слишком дорогим. Все должно было подчеркнуть их титул и состояние.

– И пополнить заодно кассы Кольбера!

– Ты хорошо выучила урок. И вот однажды…

Антуанетта больше не ерзала, она затаила дыхание, превратилась в восковой манекен. Гортензия воспользовалась этим, чтобы потуже затянуть вытачки на бедрах.

– Так вот, в один прекрасный день в 1683 году глава французской полиции проинформировал Его Величество, что рабочие в парижских предместьях одеваются в одежду из тканей, привезенных из Китая, гораздо более дешевых, чем французские ткани. Это могло сильно повредить отечественной торговле. Король и Кольбер немедленно запретили импортировать ткани с Востока. И чтобы рабочие не соблазнились и не воспользовались контрабандными источниками, они опубликовали декрет, предписывающий фабрикантам текстиля копировать восточные ткани, чтобы все прибыли от текстильной промышленности попадали в карманы государства. Имитировать, чтобы уничтожить. Неглупо, да?

– Ты уверена, что это правда?

– Это было в книге, которую мне дала почитать Елена. Я ничего не придумываю.

Едва она произнесла имя Елены, как та сама вплыла в комнату с коробкой лукума в руке.

Она поприветствовала Антуанетту, поцеловала Гортензию.

– Я не мешаю? – из вежливости поинтересовалась она.

Ее лицо лучилось лукавством, словно у нашкодившего балованного ребенка. «Хоть вроде сегодня и не среда, вроде Грансир не ожидался», – подумала Гортензия.

– Как тебе мой новый цвет? – спросила Елена, тряхнув волосами.

– Вам очень идет, – ответила Гортензия. – Я вот смотрю, что-то изменилось…

– Потому что мне надоела моя прическа!

Она сморщила нос и покосилась на алую прядь.

– И Робер мне тоже надоел. Он слишком старый. Он талдычит одно и то же. У него в голове одни цифры. Не человек, а калькулятор!

– Каждому – свое, – рассудила Гортензия, отступив на три шага и оглядывая задрапированную ткань. «Великолепно», – одними губами произнесла она.

– А ты не спрашиваешь, что он о тебе сказал?

– Нет. Мне наплевать на его мнение. Я сама знаю, чего я стою. Если он не оценил меня по достоинству, это его проблема, а не моя.

– А можно я пойду? – спросила Антуанетта, уставшая стоять в одной позе. – Я вам вовсе не нужна для этого разговора. Стою и теряю время.

– Да. Спасибо. Завтра тебе позвоню.

Гортензия сняла с нее ткань. Обнаженная Антуанетта предстала перед Еленой, которая внимательно оглядела ее. Ее явно впечатлило это зрелище.

– Вы поразительно красивы, мадемуазель! Все нужные изгибы и формы на месте, золотистая кожа, высокая и стройная, просто совершенство. Мои поздравления.

– А вы в свое время, видимо, тоже были весьма ничего себе. Вы даже сейчас привлекательны, несмотря на ваши морщины и впалые щеки. Держу пари, вы до сих пор нравитесь мужчинам…

Елена покраснела. Она закивала, прибавив: «Не так уж далеко от истины!»

– Вы такая тоненькая, – сказала Елена. – Сидите на диете?

– Да вы с ума сошли! Мне есть чем заняться, кроме того, что следить за своим весом.

Она пожала плечами, закатила глаза и принялась натягивать узкие джинсы на длинные стройные ноги.

– Столько девушек разрушают себя этими идиотскими диетами! – заметила Елена.

– Только не я! Мне совершенно не улыбается тратить девяносто пять процентов своего времени на то, чтобы потерять пять килограммов. Чао, чао, красавица моя, – бросила она Гортензии, – а вы, старушка, постарайтесь не меняться! Вы супер!

Елена ошеломленно поглядела ей вслед.

– Где ты выкопала это чудо? Такие девушки – большая редкость.

– Это сестра моей подруги. Будет моей тайной советницей и музой.

– Нашей музой, Гортензия!

Гортензия нахмурила брови, сморщила нос, ей вовсе не нравилось это обобществление всего и вся. Елена прочла у нее на лице молчаливое неодобрение.

– Ну вот так как-то. Надо смириться с этой мыслью, малышка.

– Я как-то иначе все себе представляла…

– Ты занимаешься творчеством, я занимаюсь деньгами. Фифти-фифти. Если тебя это не устраивает, сразу скажи.

– Но торговый дом будет называться моим именем? Вы мне это обещали.

– Да, но мы обе на борту корабля. Не забывай об этом никогда!

– Я не забываю… – слабо запротестовала Гортензия.

– Мы обе в случае триумфа – и я одна в случае провала. Я потеряю мои деньги. И целую кучу денег.

Елена взяла кусочек рахат-лукума, отправила в рот, помолчала.

– Это в случае, если нас ожидает провал, но, уверяю, я в это не верю. Более того, я убеждена в обратном.

Гортензия посмотрела Елене в глаза.

– Но я буду одна на сцене, да? – упрямо спросила она. – Это ведь мои модели, мои идеи, моя работа. Вы только даете деньги…

– Но они и есть ударная сила взрыва. Без моих денег ты ничего бы не сделала. Так что, улыбнись. Не хватало еще, чтобы мы ссорились из-за полной бессмыслицы.

Гортензия изобразила подобие бледной улыбки. Елена кивнула, благодаря ее за понимание.

– Ты будешь на сцене на первом плане и на фотографиях тоже. Но я хочу при этом, чтобы все знали, что за тобой стою я. С моей бронебойной силой. Мы с тобой не первые, кто создал пару деньги – талант. Так что усмири свои мечты о величии, твои девчачьи рыдания, научись делиться славой и продолжай работать!

– Ну, это я и без вас знаю, только этим и занимаюсь с утра до вечера! – вспылила Гортензия.

– Вот и замечательно. Я просто хочу знать, во что я вкладываю деньги. И на каком ты сейчас этапе?

– Я жду звонка от Младшенького.

– А это кто?

– Мой знакомый в Париже. Очень умненький мальчик, который возглавляет предприятие по продаже изделий для дома и быта. Что-то вроде «Икеи». Он в курсе всей ситуации, знает фабрикантов, производства, рынки. Он должен мне позвонить, чтобы подтвердить, что нашел предприятие, которое было бы способно воспроизвести эластик необходимой фактуры.

– Он уже нашел варианты?

– Да. Скоро можно начать производство. У меня в записях есть как минимум две полные коллекции.

– Ты что, отправила ему образец ткани моего корсета?

– Да. Вы мне разрешили.

– Что-то я этого не помню.

– Так сосредоточьтесь! Если мы работаем вместе, нужно хотя бы память иметь!

– Гортензия, ну-ка полтона ниже!

– Мне не нравится, как вы со мной разговариваете. Не надо свистеть мне, как собачке, ладно?

– Я прошу только, чтобы ты помнила свое место.

– А вы помните ваше!

– Гортензия! – воскликнула Елена.

– Да? – спросила Гортензия ненатурально покорным тоном.

– Я хочу, чтобы ты встретилась с Жан-Жаком Пикаром, прежде чем начать все дело. Его мнение – самое важное. Его мнение и его комментарии. Без него ничего не начинай делать.

– Я поняла. Я жду звонка от Младшенького и отправляюсь в Париж.

– Договорились. Я предупрежу его, что ты позвонишь. Договорись о встрече. И скажи… сколько лет парнишке, которого ты называешь Младшеньким?

Гортензия сделала вид, что занята измерением глубины выреза, склонилась над тканью, измерила пройму и мысленно обратилась к Младшенькому, умоляя: «Младшенький, пожалуйста, позвони мне поскорей! Иначе мне придется соврать, сколько тебе лет! Ты можешь себе представить ее лицо, если я скажу, что тебе шесть? Она подавится своим рахат-лукумом. Поспеши же!»

– Гортензия! – сказала Елена громко и отчетливо. – Я задала тебе вопрос…

– Я вот думаю, сделать здесь покороче или подлиннее? Вы что об этом думаете?

Елена склонилась над тканью, прижала ее к деревянному манекену, вычислила длину. Руки ее летали, радуясь вновь обретенному умению. Она вспоминала былые навыки. Находила талию, ощупывала ткань своими морщинистыми руками с красными ногтями, и золотые браслеты, звеня, собирались к запястьям. Взгляд ее стал острым, в нем поселились былая пристальность и цепкость. Это больше не была сумасшедшая старуха, которая ест рахат-лукум и совокупляется по средам с массажистом, это была ловкая, умелая, вдохновенная женщина, которая раньше знала толк в деле и руки ее вспомнили былое мастерство.

Гортензия с удивлением смотрела на нее. «Она явно от меня что-то скрывает. Она умеет резать, кроить, складывать, рисовать модели. Вы явно не все рассказали мне, дорогая графиня! Ответ таится в ваших пальцах, в проницательном блеске глаз, вам хочется схватить ножницы и скорее отрезать тот лишний сантиметр, о котором я не подумала. И вы правы. Так гораздо лучше. Но вот вы взяли ножницы! Вы решились на это… Так как же! Я же вам не позволяла! Это мое платье! Не ваше!»

Она хотела выхватить ножницы из рук Елены, но та высвободилась, гневно посмотрев на нее.

– Не трогай меня! – воскликнула она.

В ее взгляде мелькнуло властное желание быть главной, единолично править. Жестокий порыв оттеснить ту, которая хотела ее заменить.

Женщины смерили друг друга взглядами. Старая, кажется, очнулась от чудесного сна, молодой словно только что привиделся кошмар.

– Никогда так больше не делайте! – сказала Гортензия, хватая Елену за запястье. – Никогда больше!

Она вынула ножницы из ее руки и положила на стол.

Именно этот момент и выбрал Младшенький для своего вмешательства. У Гортензии заверещал телефон, она отошла в сторону, чтобы ответить, и услышала:

– Привет, моя прекрасная лань!

– Ты очень кстати!

– Знаю, знаю.

– Еще бы минута и…

– Я все знаю, встревоженная лань. Позволь сообщить тебе замечательную новость! Я нашел нашего фабриканта. Я начал с «Шехерезады» и обнаружил целую сеть ткачей, портных, квалифицированных рабочих. Как же богата талантами наша измученная Франция!

Он с грустью вздохнул.

– Но не время огорчаться! Лучше сохраним бодрость духа. Я нашел редкий бриллиант, моя прекрасная лань. Мастерскую, где тщательно работают над качеством, красотой и функциональностью тканей, где производят материалы, которые не только радуют глаз, но и просты в работе, легко драпируются, греют, впитывают влагу. Я заказал рулон белого пике, как ты просила, чтобы продемонстрировать, как работают эти люди. Они смогут воспроизвести ткань, подобную ткани корсета, но применимую в высокой моде. Делу дан почин… но нужны деньги.

– Вот как! – сказала Гортензия. – Скажи, прозорливый человек, а ты слышал наш разговор до того, как позвонил.

– Да. Я подключился ненадолго, прежде чем набрать твой номер. Хотелось знать, во что я вмешиваюсь. Да, характер у прародительницы неважный. Ну, дай мне ее к телефону, я ее умаслю.

– Ох, Младшенький! Я и не знала, что могу так по тебе соскучиться! Ничего, я скоро приеду, будем пировать и болтать напропалую!

«Почему я начинаю говорить так же, как он», – подумала Гортензия, с удивлением ловя себя на устаревших оборотах.

– Ох, моя прекрасная лань. Как же я тебя люблю! Ну, дай мне старушку. Надо ее нейтрализовать как можно скорее. Я сделаю ее мягче ее лукума.


Елена громко, отчетливо произнесла: «Здравствуйте, молодой человек», схватила валяющийся клочок ткани, обмахнулась им, как веером, мягко стекла в кресло, сделавшись мягкой и податливой, опустила отяжелевшие веки. И потом слышно было только: да, да, да, она всплескивала руками, кивала, пристукивала ногой по полу, радуясь пониманию и согласию с собеседником.

Последний кивок – и она вешает трубку, потрясенная до глубины души.

– Какой необыкновенный мальчик! Тонкий, четкий, здравомыслящий, прозорливый! Он все видит наперед! Наши интересы в надежных руках. Я завтра переведу деньги на белое пике. Он пришлет мне координаты этой мастерской. Мне хочется поскорее увидеть их работу!

Она подняла голову и посмотрела на Гортензию, которая опять обрела вдохновение. Первый чек! Это уже почти залог успеха! О, как это будоражит воображение! Она наделает кучу прекрасных и великих вещей. О, она объестся модой!

– Младшенький невероятный, да.

– Я вот только забыла спросить, сколько ему лет, – вспомнила вдруг Елена.


– У Младшенького нет возраста! – воскликнул Гэри, появляясь в дверях. – Младшенький – это Младшенький. Когда вы с ним познакомитесь, вы сразу будете очарованы. Все вокруг любят его и ценят. Он единственный в мире!

Он стоял перед ними. Нос его немного обгорел на солнце. Глаза казались темнее, чем обычно, на губах играла лихая флибустьерская улыбка. В волосах и на вороте застряли травинки.

– Где это ты валялся? – спросила Елена.

– В парке.

– Один?

– Нет, мы были всей командой.

– Всей командой? О Господи! Гэри, ты ли это, ты же не любишь быть в компании.

– Ну приходится! Мы повторяли отрывок ноктюрна.

– В парке? Вот странное дело.

Гэри пожал плечами и попытался перевести разговор в другое русло.

– Погода была хорошая, мы вышли из школы и расположились на лужайке. У нас с собой были ноты. Вот и все. Нужен один интервал! Один интервал! Это потрясающе!

Елена посмотрела на него. В его воодушевлении словно слышалась какая-то лишняя нота. Фальшивая нота. Нота фальшивого энтузиазма, которая заинтриговала Елену. Она вновь начала гнуть свою линию:

– А почему ты не катаешь свою команду на моей красивой машине? Ее надо выгуливать, иначе она сломается, а ты уже сколько времени не садился за руль?

– Потому что я как-то не люблю выставляться. Вы же знаете, это не моя стихия. Я вывожу ее только потому, что вы меня просите об этом…

– И потом вас слишком много, чтобы вы все туда поместились, правильно, Гэри?

Гэри покраснел, это не смог скрыть даже загар. Он попытался встретиться взглядом с Еленой.

А может быть, с ней можно обо всем поговорить?

Может быть, ей когда-нибудь случалось любить двух человек одновременно?


Рэй уже представлял ее себе: белокурую, очаровательную, улыбающуюся на большой афише с надписью: «Салон “Тиф-Тиф”: высокое качество, низкие цены! Стрижка за пятнадцать евро». Она будет висеть в Сен-Шалане на каждом углу. На улицах, на перекрестках, на боках автобусов. Они все будут пускать слюни и хотеть ее, а он будет говорить себя: «Это ведь я ее трахаю! Это ведь я тот счастливчик, который наваливается на нее сверху!»

Еще буквально вчера вечером она обвилась вокруг него, вобрала в себя его член, о сладкое безумие! Он умолял ее не спешить, чтобы длилось, длилось счастье… Но долго не выдержал. И кончил. Вот сучка! Вот божественная сучка!

А, ерунда.

На афише она будет выглядеть как сама невинность, совершеннейшая недотрога. Светленькая, чистенькая, хорошенькая. Мисс Тиф-Тиф. Эмблема парикмахерского салона.

Они не будут стеснены в средствах. Мэрия поддержит и дотацию выдаст, нет сомнения. Надо же поддерживать бизнес, да? Рекламная кампания и… и… обложка рекламного журнала «Тиф-Тиф», который будет издаваться каждый месяц тиражом тысяча экземпляров и бесплатно распространяться по округе.

«Тиф-Тиф» – единственный парикмахерский салон в городе и окрестных деревнях. Мадам Робер, хозяйка, была одной из его многочисленных любовниц. Но она платит оброк, как и остальные! Не хватало еще кумовство разводить! У нее три сотрудницы, все весьма аппетитные особы. Он всех попробовал. Ему даже не пришлось их принуждать, сами попрыгали в постель, как миленькие! «Ты хорошо их воспитала», – сказал он мадам Робер, потрепав ее за подбородок. Она очень даже ничего еще в свои шестьдесят. Высокие скулы, плоский живот, крепкие ягодицы. При каждом визите он запускает ей руку между ног и проверяет: пока все в порядке! Она краснеет. Он туда заходит время от времени проветриться с ней. Хорошая случка создает хороших друзей, ведь так?

– Ты берешь у меня Виолетту как лицо фирмы, так сказать «набалдашник на носу гондолы», и я на полгода избавляю тебя от уплаты отступных, договорились?

Она согласилась. Но добавила:

– Вряд ли ей понравится быть набалдашником на носу гондолы.

– Ну как, гондолы как в Венеции, я Ринго, она Шейла!

Он счел свою шутку очень удачной.


Можно себе представить, с каким воодушевлением он позвонил в дверь Виолетты тем же вечером.

Она открыла ему дверь с сигаретой во рту.

Он недовольно воскликнул:

– Сколько раз я просил тебя не курить, котенок!

Он возмущенно хлопнул себя по бокам, огорчившись, что приходится все время повторять одно и то же.

– За собой следи, – сказала она. – Давай уже заходи, пошевеливайся, сквозняк же.

Он прошел в прихожую, снял кожаную куртку, аккуратно повесил ее на спинку кресла, распустил пояс, снял носки, он любил чувствовать себя комфортно. Ухватил Виолетту за запястье, привлек к себе, прижал крепко-крепко. Она скривилась, высвободилась, потирая затылок.

– Ну ты даешь! Полегче, полегче! Я же не резиновая!

– Ох, котенок! Ну почему ты такая строптивая!

Это она научила его вчера новому слову. Должна радоваться, что он его запомнил и употребил к месту. Но она даже не заметила.

– У меня для тебя сюрприз. Тебе точно понравится. Ты бросишься мне на шею…

Тут он похотливо улыбнулся:

– …и еще кое-куда!

Виолетта затянулась сигаретой и пристально, без всякого снисхождения во взоре посмотрела на него. Она уже столько времени гниет в этой дыре, уже давно пора чему-то произойти. На настоящий момент она получает одни обещания. Она ждет настоящий фильм, главную роль, знаменитого режиссера.

Рэй уселся в кресло, взял ее на колени, запустил руку ей под рубашку и торжественно объявил хорошую новость: она будет позировать для рекламной кампании салона «Тиф-Тиф». Ее портрет будет на стенах всех улиц и площадей Сен-Шалана и всех его окрестностей. И она будет на обложке рекламных изданий салона.

– И еще такой лозунг: «“Тиф-Тиф” – высокое качество, низкие цены». У меня все схвачено! Они здесь все идеями небогаты. Ты представляешь, мой котенок? Ты будешь звездой! Я видел Фабриса, редактора «Свободной Республики», он готов сделать с тобой интервью. Он уверяет меня, что эту статью перепечатают все издания. И местное радио, и вся компания! Ты будешь знаменитой, котенок!

– А что с фильмом? – ледяным тоном спросила она, выпуская ему дым в лицо.

Он моргнул, скривился от отвращения.

– Какой фильм?

– Фильм. В центральном районе. Префект. Моя роль. Ты что, все забыл?

– Все в свое время. Не нервничай. Начнем с «Тиф-Тифа», а потом затем большой проект.

Она соскочила с колен и принялась расхаживать туда-сюда по комнате.

– Ничего никогда не будет, если я буду заниматься всякой чепухой! Я актриса, а не клуша, рекламирующая второразрядную парикмахерскую.

– Но это в качестве трамплина для дальнейшего успеха, котенок!

Виолетта взорвалась.

– Трамплин? Сгнившая доска, это да. Я просто рухну с нее в грязь! Продавать стрижки за пятнадцать евро в «Тиф-Тифе», о каком успехе ты говоришь? «Оскара» мне за это, да немедленно! Как я об этом не подумала? Вот гнусность-то, а! Все эти годы я занималась актерским мастерством, учила роли, ходила на кастинги, умоляла моего агента, чтобы он повыше написал меня на афише, и даже не подумала, что, оказывается, для славы нужно всего только стать мисс Тиф-Тиф! Какая гадость!

Она вопила, даже ударилась пару раз лбом об стенку, потом в ярости уставилась на него.

– Но ведь многие начинают в рекламе, в этом нет ничего постыдного! – виновато произнес он.

– Да, если они никому неизвестны и им двадцать лет! И если реклама национального масштаба. Это еще могут простить!

– О тебе заговорят…

– В бесплатном журнальчике и на грязных стенах этого прогнившего насквозь городка! Анджелина Джоли глаз не сомкнет от зависти, как это узнает!

– Ну ты все преувеличиваешь, котенок!

– И перестань называть меня котенок! Ты нарочно, что ли, это делаешь? Мне тридцать пять лет, мне нужно торопиться! У меня нет времени ошиваться среди деревенщин! И жить с главой всех деревенщин по имени Раймон Валенти. Так ведь тебя мама называет, да? Раймон. Красиво! Шикарно! Заметь, она ведь права, ты и есть это самое: Раймон.

Рэй потемнел лицом от гнева. Напрягся, сидя в кресле.

Виолетта же развязно продолжала:

– А знаешь почему, Сухостой?

Рэй аж подскочил. Он правильно расслышал? Она только что назвала его Сухостоем.

– Потому что я актриса. Ак-три-са.

Вот дерьмо! Она назвала его Сухостоем.

Он потер щеку, чтобы убедиться, что он действительно здесь, что он проглотил это и даже не пикнул. В голове у него сверкнула молния. Белая ярость залила глаза. Ему невыносимо захотелось ударить ее. Ему часто хотелось ударить ее. Но воспоминание о боа-констрикторе его удерживало. Сухостой… Он слишком добр к ней, спускает ей с рук все ее выходки. Надо положить этому конец. Станет половой тряпкой, как и остальные. Сухостой! В его глазах появился нехороший блеск. Ух, как он отколотит ее, сломает челюсть, она будет ползать у него в ногах, молить простить ее, а он отпихнет ее ногой. Вот так с девками надо обращаться! И когда его яйца запросят пощады, он выплеснется в другую девку, уж кандидаток-то пруд пруди. Только пальцами щелкни, в очередь выстроятся… и тут он внезапно подумал: «Да, но ни одна из них не умеет делать боа-констриктор».

Он опустил поднятую для удара руку, до крови укусил кулак. Злобно ухмыльнулся:

– Только ты одна и считаешь, что ты актриса!

Бить он ее не будет, но спуску тоже не даст. Он расставит все по своим местам.

– Что ты сказал? Повтори? – завизжала она ему в лицо.

– Ну что делать, так оно и есть. То, что ты актриса, веришь только ты сама. А где это можно увидеть? Ни в журналах, ни кино не видать. Я вот тебя почему-то ни разу на экране не видел. И никогда не слышал, чтобы о твоих ролях говорили. И я не один такой. Даже префект сомневается, стоит ли тебя рекомендовать на фильм. Он говорит, что никто тебя не знает. Так что артистка – по-моему, слишком громкое слово для безвестной блондиночки.

– Потому что ты никогда не выезжал из своей дыры. Деревня ты деревня, Раймон!

Он опять дернулся. Она продолжает оскорблять его А он ее даже не стукнет. Что это на него нашло? У него закружилась голова. Он вдруг почувствовал себя старым. Кровь не сворачивалась, рука не поднималась, навалилась какая-то слабость. Его проглотил боа.

В последнем приступе гордости он бросил раздраженно:

– Хочешь, правду скажу? Единственный раз, когда я видел тебя по телику, это были региональные новости. Открытие фирмы «Софитель» в Маконе. Я уж не знаю, как тебя туда занесло. Силуэт рядом с комнатным растением в горшке. Под ручку с каким-то старичком-пузаном в орденах! Я решил, что это старый друг. Ты у него сосала или не сосала?

– Пошел на хрен отсюда, Раймон! – завопила Виолетта. – Не хочу тебя больше видеть! Понял? Никогда больше!

Она замахнулась, чтобы дать ему пощечину, он остановил ее руку.

– Да вали уже отсюда, старый хрен, провинциал! Вали!

– Не надо это мне повторять, Виолетта! Я возьму и действительно уйду.

– Так уходи же, уходи! Ни в чем себе не отказывай. Ты старик, ты храпишь, ты воняешь, у тебя маленький член, совсем маленький член! Тебе никто этого еще не говорил? Ну вот, я первая сообщаю тебе об этом! Ты можешь ездить на крутых тачках, но он у тебя маленький и ты смешон!

Она расхохоталась. И изобразила маленький членчик большим и указательным пальцем.

Он сглотнул, попробовал унять свою гордыню. Вагина-боа отдалялась и отдалялась. Он уже оплакивал разлуку. И готов был смириться и вымолить прощение.

– Я пошутил, котенок. Мы что, больше и пошутить не можем…

– Ладно. А я не шучу тем не менее. Уходи, давай уже, уходи.

– Но, котенок…

Она взяла его куртку, его ремень, его ботинки, кинула ему в лицо и вытолкала его за дверь.

Дождалась, пока его шаги затихнут на лестнице, высунулась в окно и прокричала так, чтобы все вокруг слышали:

– Пустоцвет! Сухостой! У Пустоцвета крохотный член!


На следующий день с утра Виолетта позвонила Стелле.

Всю ночь она кипела от ярости. Ворочалась в кровати, как пропеллер. Зажигала свет, гасила свет, зажигала, гасила. Стакан воды, стакан молока, то с медом, то без меда. Упражнения для пресса, маникюр, выщипывание бровей. И потом уже переход к снотворным и виски.

– Стелла? Нам надо увидеться, – объявила она томным голосом. – Это срочно.

– Неужели? – сказала Стелла. – Ты опять хочешь, чтобы я попила чайку с Рэем?

– Нет, – прошипела Виолетта, – я хочу его уничтожить, стереть с лица земли, чтоб ему пусто было. Он за все заплатит. И дорого заплатит!

Стелла остолбенела, так и стояла с телефоном в руке и с открытым ртом. Она не могла поверить в то, что только что услышала. Она протянула руку к Жюли, прошептала: «Ущипни меня». Жюли ее вяло ущипнула, и Стелла сказала: «Нет, мне это не снится!»

– Ты меня слушаешь? – спросила Виолетта.

– Да. Я просто пытаюсь осознать.

На самом деле она просто сомневалась, не было ли все услышанное плодом ее воображения.

– Так ты думаешь, у вас с Рэем все кончено?

– Да. Я выставила его и так красиво! Ты была права, он ничтожество! Он мудак. Король мудаков.

Стелла повернулась к Жюли и показала ей поднятый вверх большой палец. И прошептала тихо-тихо: «Yes! Yes! Yes!»

– И где ты предлагаешь нам встретиться? – спросила Стелла.

– У Лансенни.

– И речи быть не может! Я к этому типу ни ногой!

– Я тебе сказала, у Лансенни! И только там. Обедаем вместе. Расслабься, детка. Я сто раз предлагать не буду. И ты не пожалеешь, что пришла, ты увидишь, ты…

Она не договорила. Стелла навострила уши.

– Я приду не с пустыми руками, обещаю, ему мало не покажется! Ну мудак! Какой же мудак!

И она резко повесила трубку.

Стелла почесала царапину на пальце. Призадумалась. Лансенни, еще не хватало, какая помойка! Она положила руки на письменный стол Жюли. Склонилась на них головой.

Жюли смотрела на нее молча. Должно быть, у нее был трудный разговор. Стелла подняла голову, выпрямилась и объявила:

– Жюли, грымзочка моя, судя по всему, мы поймали крупную рыбу!

– Не может быть!

– Виолетта взбунтовалась и сдает нам Рэя с потрохами.

– Думаешь, он ее ударил?

– Не исключено. В любом случае она в ярости. И, я думаю, она готова выложить всё как на духу.


Стелла толкнула входную дверь в ресторан, набрала воздуху в легкие… Расправила плечи, чтобы выглядеть как дровосек на отдыхе. Выдвинула вперед подбородок. Сунула руки в карманы и направилась к столику в самой середине зала. Там перед графином с красным вином сидела Виолетта.

Она бросила на Стеллу недобрый взгляд из-под еще склеенных от вчерашней туши ресниц, сглотнула слюну, как утопленница, которой только что сделали дыхание рот в рот, и обронила:

– Ты пришла.

– Да.

– Ты права. Ты останешься довольной!

Она расхохоталась и налила себе стакан красного вина.

«Она явно слишком много выпила», – подумала Стелла. Глаза у нее опухли, щеки горели, под глазами темнели полукружья. Волосы свисали сальной массой. Вид у нее был весьма помятый.

– Хорошо бы твоя информация оказалась важной, а то я оставила сына в школьной столовой, а он этого терпеть не может.


– Вы знаете, что скоро вам предстоит нас покинуть, мадам Валенти, – сказала Амина. – Теперь вы выздоровели. Вы как новенькая.

– А можно я еще немного останусь? – спросила Леони слабым голоском, в котором звучало: «Ну и куда мне теперь пойти?»

– Доктор Дюре не выпустит вас неизвестно куда… Он договорится со Стеллой. Но до этого момента он вас пока оставит.

– Это так чудесно… Вы все так добры ко мне…

И ровно в этом интервале, между двумя обрывками фразы, она вновь ощутила страх. Тот страх, который охватывал ее, когда она думала о том, что же будет после больницы.

Она вцепилась в одеяло, словно хотела вжаться в кровать, впечататься в нее навеки.

Куда же мне идти? Куда же мне идти?


Она подождала, пока Амина выйдет, пока она унесет блюдо с завтраком, обернется на пороге, проговорив с нажимом: «Столько времени, сколько потребуется», улыбнется ей на прощание, и только тогда села в кровати. Просунула руку под подушку, достала оттуда пожелтевший конверт, на котором мужской рукой было написано: «Тебе, Леони, от твоего Люсьена».

Каждое утро она кончиками пальцев проверяла конверт, ощупывала его, потом нюхала, но пока не открывала. Она не могла понять почему. Может быть, потому, что уже очень много счастья ей приносили простые слова в подписи: «Твой Люсьен».

Сегодня утром она взяла письмо, погладила пальцами бумагу. Она была немного шероховатая, на ощупь напоминала ткань. На конверте была пометка: «Отель “Великие люди”, и она улыбнулась, растрогавшись. Провела пальцем по строчкам, она знала, что такие высокие буквы, такое чередование жирных и тонких штрихов характерны для его почерка. Это он, это точно он.

Он не забыл ее.

Он не выбросил память о ней в придорожную канаву, как только выехал из Сен-Шалана.

Она вспомнила, как первый раз увидела его в булочной. Хорошо выбритый затылок над воротником рубашки. И плоскостопие! Она, как наяву, услышала его смех в машине, когда они целовались, поедая нугу и соленые орешки. Она вспомнила его рассказы про работу, про недалекие путешествия. «Я ведь никогда не выезжал из Франции, я локальный путешественник».

У него в уголках губ пряталась счастливая улыбка. Поэтому вид у него постоянно был какой-то обалдевший, словно зачарованный. Он спрашивал: «А ты знаешь, что такое мидинетка? Это выражение, характерное для конца девятнадцатого века, обозначающее женщину, которая довольствовалась перекусом в полдень. Так еще называли работниц швейных мастерских, которые работали до вечера и не имели возможности нормально поесть».

А потом он целовал ее, целовал ее долго-долго, и она начинала таять в его руках. Непонятно, чем объяснить, непонятно, отчего происходит, что люди начинают таять…

Она последний раз поцеловала конверт, взяла карандаш из прикроватной тумбочки. Аккуратно надорвала верх конверта. Достала белый сложенный вчетверо листок. Развернула. Чернила выцвели, но текст еще вполне можно было разобрать.


Родная моя,

Как я счастлив, что этот человек приехал, чтобы повидаться со мной! Он говорит, что давно тебя знает. Он говорит, что ты очень рискуешь в случае, если я даже приближусь к тебе. И в конце концов он сказал, что вполне готов служить посредником в переписке.

Родная моя, я подумаю, и мы найдем решение. Нужно это сделать обязательно, ведь ты моя любовь, такая великая моя любовь, что сердце мое выпрыгивает из груди, когда я пишу это.

Ты знаешь, что я не свободен. Не делай поспешных выводов. Я вполне волен покинуть жену. Но я не могу оставить мою маленькую Жозефину. Я ей нужен и потому должен остаться, чтобы присматривать за ней, оберегать ее.

Я не могу позволить себе выбрать собственное счастье и пожертвовать для него счастьем своей дочери. Она такая замечательная, такая чувствительная, она не оправится после моего ухода. И тебе самой не понравилось бы, если бы я так сделал, ведь так, любимая? Знаю это, я прочел это в твоих глазах. Столько доброты и любви в твоих глазах.

Но обещаю тебе, что скоро мы снова встретимся и будем жить вместе, в свободе и любви.

Надо мне хорошенько привести в порядок мысли сегодня вечером, а то у меня каша в голове. Не получается собраться.

Я целую тебя так же сильно, как люблю тебя.

Твой Люсьен


P. S. Хорошенько заботься о Половинке Черешенки!

P. S. Прикладываю к письму мое любимое стихотворение. Это Рильке. Прочитай его и перечитай несколько раз, оно расскажет тебе о моей любви. Оно даст тебе силы и надежду.

Люсьен Рильке


Из конверта выпала квадратная карточка. Текст был напечатан на машинке с круглым шрифтом, клавиши слегка западают на «о» и на «у».


…И если мы хотим устроить нашу жизнь согласно тому правилу, которое всегда требует от нас стремиться к трудному, тогда то, что теперь кажется нам самым чуждым, станет для нас самым близким и самым верным. Можно ли нам забыть те древние мифы, которые стоят у истока всех народов, мифы о драконах, которые в минуту крайней опасности могут стать неожиданно принцессами. Быть может, все драконы нашей жизни – это принцессы, которые ждут лишь той минуты, когда они увидят нас прекрасными и мужественными. Быть может, все страшное в конце концов есть лишь беспомощное, которое ожидает нашей помощи.

И Вы (…) не должны бояться, если на Вашем пути встает печаль, такая большая, какой Вы еще никогда не видали; если тревога, как свет или тень облака, набегает на Ваши руки и на все Ваши дела, Вы должны помнить, что в Вас что-то происходит, что жизнь не забыла Вас, что Вы в ее руке и она Вас не покинет. Почему же Вы хотите исключить любую тревогу, любое горе, любую грусть из Вашей жизни, если Вы не знаете, как они все изменяют Вас?[26]


В конце Люсьен добавил от руки: «Жизнь, жизнь, жизнь. Нужно доверять ей, любимая моя, и целовать драконов».


Вот сука! Он уже неделю ее не видел. Ох, как он изголодался, как изголодался. Он онанировал как безумный, но это не помогало. Ему даже не удавалось кончить, все оставалось при нем.

Уже неделя, как она выставила его за дверь со всеми его пожитками. И она оскорбила его! Не на шутку оскорбила! И реакция последовала незамедлительно, уже на следующий день люди косо на него поглядывали. Такие сальные, липкие взгляды. Все шептались за его спиной: «Пустоцвет. Пустоцвет». Он слышал их. Или ему казалось, что слышит. В любом случае, это началось. Опять затянули старую песню! И не надоело им? На этот раз в песню включен новый куплет: маленький член, маленький член! Вот стерва! Надо было все-таки ее треснуть. Как всех остальных. Но, вот сука, до чего же хороша!

– Я и сам виноват, – сказал он себе, прерывая сеанс и застегивая ширинку. – Не слишком-то умно было предлагать человеку роль мисс Тиф-Тиф, когда она мечтает о Голливуде. Действительно, небо и земля!


Бардак, кругом бардак.

Он больше не выходит из дома. Или выходит ненадолго выгулять «Мазерати», прокатиться под ее окнами, искоса глянуть, не курит ли она на балконе, а вдруг на ней открытое платье с бретельками, бретелька падает, открывая грудь…

Ох, черт, какие у нее сиськи!

«А если у нее горит свет, – тут он слегка притормозил, – зайти или не зайти?»

Он, расстроенно шаркая ногами, вернулся в квартиру, включил телевизор. Смотрел все подряд: телешопинг, прогноз погоды, «Двенадцать ударов в полдень», выпуск новостей, «Огни любви», «Золотое семейство», «Эксперты». Когда он не пялился в телик, то считал деньги. Денег было много. Такая милая маленькая кучка. Мама умеет ими распоряжаться.

А все равно…

Этого недостаточно. Ему не хватает самого соку, униженно склоненных затылков, раболепных улыбок, девушек, легко раздвигающих ноги, новых поступлений капитала. Надо же, удивился он: как быстро привыкаешь к хорошему.

Он вновь отправился кружить по городу. Зашел к Жерару. Как в добрые старые времена. Когда гудели каждый вечер.

Эта девка приносит ему несчастье.

Жерсон-то был прав.

Он уселся у стойки бара. Поставил ноги на поперечину. Обвел глазами зал. Народу не слишком много. Скоро час аперитива, людей придет побольше. Он заказал виски.

– Со льдом. Но без содовой! – уточнил он, уставив взгляд на Мартину Лансенни.

Она еще растолстела. Как этот Жеже вообще может на нее вскарабкиваться? И не противно ему! Ну они долгие годы этим занимаются, может, он приноровился, попривык.

Мартина Лансенни поставила перед ним стакан с виски и бокал с кубиками льда.

– А Жеже нету, что ли? – спросил он, наклоняясь над баром и захватывая горсть арахиса.

– Нет. Дела у него.

– А когда вернется?

– Не знаю. Дела есть дела.

– Надо же, ты не слишком-то разговорчива!

– Времени нет. Я-то работаю.

– Это ты в том смысле, что я не работаю?

– Я этого не говорила.

– Может, ты не будешь так со мной разговаривать?

Она открыла посудомоечную машину, достала дымящиеся стаканы. Отошла на шаг. Уперла руки в мощные бока.

– Он тебе не сказал, вернется ли поесть?

– Нет.

Она как-то странно на него посмотрела. Более того, у нее в глазах мелькнул недобрый огонек. Она подняла локоть. Можно было представить, что он запачкал ее и она его вытирает как грязное пятно.

И она сделала движение, словно вытирает его.

«Мне это снится или что? Она отмахнулась от меня краешком салфетки, словно я грязное пятно, которое загораживает ей вид! Нет, ну… Это сильно! Ну-ка повтори это, гадина, и я тебе покажу!»

Он остался сидеть у стойки, следил за ней. Она подавала пиво, содовую, бокалы белого вина, аперитивы, писала дежурные блюда на большой черной доске, висящей на стене.

Он не спускал с нее глаз. Похоже было, что она знает что-то, чего не знает он.

«А тот гад, который все не идет! Куда он мог свалить? Может, он взял на себя мои дела? Ходит по местам и срубает бабло, а потом кладет его к себе в карман? Меня это не удивило бы! Жерсон ему голову заморочил… нужно навести здесь порядок, это точно.

А эта Мартина, которая расхаживает по залу! Буквально расцвела. Летает, как на крыльях. С одним пошутит, с другим посмеется… Может, они меня обсуждают?

Похоже, она совершенно меня не боится».

Обычно, когда он заходил, она опускала глаза и забивалась в угол. Ему это нравилось. У него даже щекотало внизу живота от удовольствия.

А сегодня… такое впечатление, что она его в грош не ставит!

Она вернулась за стойку бара. Стоит, красуется. И опять у нее такой вид, что она что-то знает. Что ты там знаешь, сволочь? Что ты знаешь?

И хоп, она опять вытерла себе угол глаза! Глядя прямо на него. Даже не скрываясь.

Ну это уже слишком!

Он зашел за стойку. Прижал Мартину Лансенни к кофемашине.

– Что ты на меня так смотришь? У меня дерьмо во лбу?

– Ну нет…

– Ну да! Ты постоянно на меня поглядываешь. Какие-то проблемы?

Он просунул ногу между ее ног. Она попыталась высвободиться, но он схватил ее за грудь и сжал.

– Хватит, Рэй! Ты мне больно делаешь, – сказала она, толкая его плечом.

– Ты знаешь что-то, чего не знаю я?

– Нет же! Что ты себе напридумывал?

– Это Жеже? Он что-то тебе сказал? Он жаловался? Чего он хочет, этот Жеже?

– А я знаю? Это ваши с ним дела, слушай! И вообще, ничего я на тебя не посматривала! Ты больной или как?

– Почему его здесь нет? Ты видела, сколько времени? Он теперь не дома ест?

Она резко оттолкнула его.

– А я знаю, что ли? Если ты считаешь, что он говорит мне, куда ходит, это ты пальцем в небо попал.

– Не смей со мной так разговаривать, поняла?

Она пожала плечами, застегнула пуговицу блузки. Вновь взяла тряпку и стала протирать бар.

– Иди лучше сядь, Рэй. Что ты тут спектакль устраиваешь.

Он обернулся, посмотрел на зал.

Четверо мужчин играли в карты за столом. Все они глазели на него.

– Вы хотите мою фотографию? – ухмыльнулся он.

Четверо мужчин вновь уткнулись в свои карты.

Он перешел на другую сторону стойки.

– Тебе повезло, ты дешево отделалась. Я сегодня не в форме. Подожди до завтра, я тебе устрою праздничек.

Она беззаботно улыбнулась и пододвинула к нему счет.

– Счет! Я теперь еще и платить должен! – прошипел он. – Какая-то беда случилась, это факт.

Ничего больше не получается, как раньше.

Везде сплошной бардак.

Ну, во-первых, Тюрке. Легавые ничего не нашли. Они пошарили вокруг фермы, взяли образцы – никаких улик, никаких доказательств существования агрессора. Может, он сам себя покалечил? Чтобы больше не участвовать в деятельности их команды? Может, он испугался? А может, ему взбредет в голову все выложить кому-нибудь? Почему в воздухе носится слух хуже всего то, что Тюрке в больнице… И каждый день видится с Дюре. А кто его знает, может, тот его сманил на свою сторону! Он теперь воспользуется амплуа нового героя на белом коне и навербует себе союзников. И потом, жалобе не дали ходу. Центральный совет лиги медиков переквалифицировал дело. Солидарность лепил, понимаете ли.

Он дал маху.

И к тому же Жерсон, который его в упор не видит после той давешней стычки. Когда Рэй его о чем-нибудь просит, он всегда занят. Какие-то у него другие дела. Работа, он говорит. Ну что может быть за работа? Это я его основной работодатель. Ведь явно же не с доходов, которые приносит его крохотный гаражик и заправочка, не на дизеле, бензине и смене масла он смог оплатить домину в Сен-Шалане и шалеет в Арке, ясное дело? И свой «Мерседес»? Может, они ему в качестве бонуса за покупку в супермаркете прилагались? У них какая-то короткая память, у обоих этих типов. Наоборот, надо всем собраться, сплотиться, пока Тюрке обездвижен. И самое меньшее, что можно сказать, это что они вовсе не торопятся это сделать.

Они стали какими-то «несловоохотливыми». Вот еще слово, которому она его научила…

О, как ему ее не хватает! Сука! Вот ведь подставила, а! Он ведь с тех пор, как она его выставила, не осмеливается ни к префекту пойти на ужин, ни к мэру. Стыдно потому, что Рэя Валенти выкинули, как старую тряпку. Выкинули! Надо было лупить ее, колотить, вот что надо было с ней сделать! Он был слишком добр к ней. И теперь он сидит дома и ухаживает за мамашей. Долбаная жизнь, долбаное будущее!

А мамаша-то тонкая штучка. Ей не надо все два раза растолковывать. В прошлый раз, когда он ее мыл, она сказала, что была права, что предусмотрительно вкладывала деньги, а то вдруг кто-то расхочет вносить свою долю! Его просто расплющило, когда она это сказала! Откуда она знала? Она никогда не выходит из дома, и он не рассказывает ей ничего такого, чтобы ее не расстроить. Когда она засыпает, то улыбается, как младенец в гробу. Он смотрит на нее и успокаивается.

Вот единственное, что на его душу как бальзам.

А Леони там прохлаждается в больнице, с ней тетешкаются Дюре и весь персонал. Как в пятизвездочном отеле, понимаешь! Годами валяется на койке из-за незначащей болячки! Он даже не осмеливается пойти побродить по коридорам, чтобы вытащить ее оттуда. Страшно, что его оттуда выставят как злоумышленника. Дюре явно не расположен поить его чаем, это факт.

Он заплатил за виски и вышел.

Сел в «Мазерати».

Последний раз проехал под окнами Виолетты.

Набрал ее номер. Она сняла трубку, он сказал: «Это я!» Она ответила: «Ну и иди к черту».

Бардак, сплошной бардак.


Мартина Лансенни посмотрела, как закрывается дверь за Рэем. Ну слава богу, обошлось! Скатертью дорога! Она еще легко отделалась, но вообще-то все равно он так больно сжал ей грудь, он совершенно сумасшедший, этот тип! Она закладывала салфетки в вазочки для вечернего ужина. Укладывала их заячьими ушками. Это была ее любимая фигура. Постояла, подумала. Явно складывается ощущение, что он не в себе. Вид у него очень нервный. Да и есть отчего нервничать. Виолетта полила его грязью. Да так, что всех вокруг забрызгало.

Виолетта была здесь совсем недавно.


Было это в пятницу в полдень.

Она очень хорошо помнит, что тогда произошло. Она принимала поставку солений. Подписала накладную от папаши Жермена, считала колбасы, паштеты и ветчину, убирала их в холодильник, и в этот момент пришла Виолетта Мопюи.

Внимание, она не из тех девушек, которые заходят в кафе так же, как и все остальные люди. Виолетта Мопюи буквально ворвалась в кафе. Отработано было все: руки, ноги, походка. Грудь воинственно торчала вперед. Все было в едином стиле. Просто балет сирен в мультике Уолта Диснея.


– Мне нужен столик. Для двоих. На обед.

– Посадить вас в уголок, чтобы вы чувствовали себя спокойно?

– Нет, наоборот. Я хочу место в самом центре зала.

– Ну не знаю. Рэй вообще-то любит интимные уголки.

– А кто тебе сказал, что я обедаю с Рэем?

– Я этого не говорила.

– Значит, ты предполагала. Ну и ошиблась. Я обедаю с подругой.

Она обращалась к ней на «ты». Разговаривала свысока. Такая же манера, как у Рэя.

Она выбрала столик.

Села, скрестила ноги. На ней была черная кожаная юбка, леопардовый верх, обтягивающий внушительную грудь, широкий пояс, туго перетягивающий талию, туфли с каблуками сантиметров десять, не меньше, и сетчатые черные чулки. Ну шлюха-шлюхой, чего говорить!

Она достала телефон. Новенький «Самсунг». Положила его на стол на видное место. Сумка у нее была, понятное дело, «Луи Виттон». Тоже новехонькая. Ну и очки, само собой, «Рэй-Бан». Она явно не на папенькино с маменькиным наследство все эти шмотки приобрела! Вот родители Виолетты были славными людьми. Она – учительница, он – чиновник на почте. У них была маленькая пенсия, и поэтому для них поход в ресторан был праздником. Готовились, наряжались в лучшее. Она всегда предлагала им в конце обеда ликер, они смаковали его, тихонько переговариваясь: «Щипет горло, но так вкусно!» Они никогда ничего не рассказывали о своей дочери. Очевидно, они никак не могли осознать, что породили такой ураган.

Ну вот, сидела эта Виолетта на стуле – то одну ногу на ногу, то другую, смотрела на часы, вздыхала.

И тут пришла Стелла.

А эта вечно в своем комбинезоне! А какие у нее башмаки! Говнодавы, измазанные до верху грязью! А ее этот ирокез! Ну разве ж это прическа для девушки? Мы же не дикие индейцы! И совсем не накрашена. Ну, нужно отметить, что с ее нежной кожей, как у ребенка, и огромными голубыми глазами это, может, и не обязательно. Вот зараза! А выглядит при всем при этом неплохо, а? Одень меня в такие тряпки, мне только в поле ворон пугать!

Стелла уселась на стул. Сняла шляпу, положила на колени. Ни одного ласкового слова. Только необходимые формы вежливости. Видно, ей не сильно-то хочется здесь находиться, видно невооруженным взглядом.

Она закатала рукава, положила локти на стол.


И тогда я к ним подошла.

Стала принимать заказ за соседним столиком. Встала к ним спиной, но уши навострила. Ни слова не упустила из разговора. Дала возможность клиентам выбирать, сколько заблагорассудится. Это были голландцы, которые путешествовали по Бургундии и хотели попробовать местные блюда.

Я неторопливо записывала один заказ за другим. Никуда не спешила.

Виолетта сразу ринулась в атаку:

– Почему ты мне не сказала, что Рэй не твой отец? – поинтересовалась она очень громко, чтобы все услышали ее вопрос.

Ну и ну! У меня чуть блокнот с ручкой не выпал.

Стелла Валенти не ответила.

Она, видимо, была не готова к такому началу разговора.

– Он не может быть твоим отцом, потому что он бесплоден!

Стелла по-прежнему молчала. Видимо, пыталась разобраться, что к чему. Она привыкла никому не доверять. Я ее не видела, но спиной чувствовала, что она рта не раскрывает.

– А откуда, думаешь, я это знаю? – продолжала Виолетта.

Тут она специально выдержала несколько секунд, чтобы усилить эффект, и бросила, ударив кулаком по столу:

– Он мне сам сказал! Представляешь себе, а? Вот так тип!

Я услышала, как заскрипел стул под Стеллой. «Туше», – подумала я. Но она все равно молчала. А та, другая, продолжала разглагольствовать:

– Вот так, старушка моя, Рэй Валенти бесплоден. Бесплоден. Значит, он не может быть твоим отцом. Может, ты этого не знала?

Я застыла в ожидании ответа. Голландцы колебались между говядиной по-бургундски, фрикасе из лягушачьих лапок и петухом в белом вине. Я сказала им, не торопитесь, выбирайте, я подожду.

– Рэй Валенти – Сухостой. Пустоцвет!

Она громко проскандировала это слово, пристукнув ладонью об стол.

Я подняла глаза от моего альбома, посмотрела на зал и увидела завсегдатаев, вытянувших шеи над тарелками, словно черепахи, высовывающие голову из панциря. Слово «Пустоцвет» им явно что-то напомнило. Оно отослало их в прошлое. И они сразу как-то развеселились.

– Он мне сказал это… ну ладно, расскажу, что толку скрывать! У нас был этот самый процесс, он совершенно потерял голову, я ему сжала член, всосала его, потом отпустила, это у меня такой секрет есть…

Она очень громко это сказала, никого не стесняясь.

Старикашки за соседними столиками пришли в возбуждение. У них аж языки высунулись и слюни потекли, они поминутно утирали подбородки. Они переглядывались с похотливым огоньком во взгляде и молодели на глазах.

– Я попросила его надеть презерватив, потому что не принимаю таблеток, я не переношу противозачаточных средств. И знаешь, что он мне ответил? Он сказал: «Да нет смысла предохраняться, я бесплоден». «Я бесплоден». Ты слышала, Стелла?

А Стелла все не отвечала.

– Ну я же не с глухонемой разговариваю, – сказала Виолетта. – Ну так что? Что ты на это скажешь?

Стелла Валенти, должно быть, спрашивала себя: «В какую ловушку я могу попасть?» Она повернула голову. Повсюду уши, все насторожились и вслушиваются в их разговор.

– Почему ты все время молчишь? – спросила ее Виолетта.

Голландцы наконец определились с выбором, и мне надо было отваливать от их столика.

Я вернулась к стойке бара, положила их заказ, громко прокричала: «Петух в белом вине, мясо по-бургундски и две порции устриц на закуску». Майкл, ирландец, удержал меня за локоть и спросил:

– Ты слышала то, что я слышал?

Я сказала, что нет, что занималась в этот момент клиентами.

– Не может быть! Она орала на весь зал!

– Говорю тебе, не слышала!

– Ну, значит, ты упустила кое-что важное. Правда глаголет устами красоток! Рэй – бесплоден. Значит, эта старая история не вранье. Ну а чья же дочь тогда Стелла?

– Да эта сплетня стара как мир! И все вокруг знают, что это ложь, – возразила я.

Я не хотела, чтобы Жеже сказали, что я предала его. Я хотела бы осудить Рэя, но со всеми хором, когда все скопом на него набросятся. А сейчас это было слишком рискованно. Я вовсе не хотела бы выглядеть бой-бабой, возглавившей толпу недовольных, и потом оказаться носом в дерьме! С этим Жеже никогда не понятно. Сегодня у него Рэй плохой, а завтра – первый друг! И тогда я попаду впросак!

– Никогда не слышал ложь, которая звучала бы так правдиво! Девке-то с ее позиции виднее! – ответил ирландец.

– Да уж, позиция у нее выгодная, ей снизу все видно, – гоготнул один из посетителей.

Я ускользнула на кухню.

Я тоже боялась Рэя.

При нем Жеже обращался со мной как со служанкой.

Вообще-то не сказать, чтобы мне было неприятно все услышанное, я бы даже за это бесплатную выпивку Виолетте поставила.

А она все не унималась. Все талдычила про Пустоцвета, про бесплодие, про отсутствие спермы.

И вот наконец Стелла, которая все время так и молчала, наконец спросила:

– Так ты за этим меня звала?

– Но ведь это весьма интересная новость, разве нет? Есть смысл поговорить об этом со старой подругой. Герой, которым восхищается весь город, оказывается бесплодным. И еще, уж могу поделиться, у него очень маленькая пиписька. Нужен пинцет, чтобы ее зацепить.

Ох, это точно все услышали, кто-то закрылся локтем. Кто-то схватил стакан, чтобы скрыть смех. Маленькая пиписька! Пустоцвет! Рэя Валенти полили грязью с головы до пят.

Стелла что-то тихо ответила ей, что – я не расслышала.

Виолетта возразила:

– Да зря ты волнуешься! Я точно все знаю. Я бы не стала так просто трепаться! Не вчера родилась, спасибо за заботу!

Стелла опять ей что-то сказала, а вернее, прошептала.

А потом она встала и вышла на улицу.

Виолетта положила банкноту в двадцать евро на стол и вышла за ней.

О чем потом они разговаривали? А кто ж его знает.

Я, понятное дело, подняла занавеску и посмотрела на улицу. Они некоторое время шли рядом, а потом я потеряла их из виду.

Они, видимо, пошли разговаривать в другое место.

Я опустила занавеску. Прикусила зубами прядь волос. Вынула губную помаду. Нарисовала себе улыбку. Вот я чудачка! Ведь все идет как нельзя лучше!

Достало меня, что этот здоровяк Рэй обращается с моим мужем как с половой тряпкой. Даже если нам от этого капают бабки, и неплохие… Но у нас же есть собственная гордость, в конце концов!


После этого ужина с Виолеттой Стелла практически лишилась сна. Она кормила Тома ужином, проверяла уроки, укладывала его спать и садилась на подоконник в своей комнате.

Спускала ноги из окна, болтала ими, чтобы почувствовать движение воздуха. Ночь была теплой, почти душной, ни дуновения ветерка, ветки деревьев оставались недвижимы. Она уперлась лбом в камень, ощутила отставший кусок штукатурки, потерлась, пока штукатурка не осела пылью на ее плечи и ноги. Она слушала звуки ночи, отслеживала в них квохтанье диких кур, кряканье уток, крики павлинов.

Виолетта всё ей рассказала.

ВСЁ.

У меня в руках бомба замедленного действия.

Даже в мечтах я не могла себе представить, что злость женщины, которую осмеяли, может достигнуть таких масштабов!


После того как они вышли из кафе Лансенни, они отправились к Виолетте.

Прошло много времени с тех пор, когда Стелла последний раз заходила к старикам Мопюи. Ей в детстве ужасно нравились эти визиты. Мадам Мопюи намазывала ей кусок хлеба маслом и сверху густо терла шоколад. Она ласково смотрела на нее через очки, на ее плечи спускались две косицы, круглый воротничок всегда был белым-белым. По воскресеньям от ее одежды всегда пахло ладаном. Стелла думала: неужели эта женщина тоже занимается любовью? А она так же занимается любовью, как мама? Муж тоже бьет ее, тоже больно кусает ее за шею, она тоже плачет?

Она узнала коридор, ведущий на второй этаж, где располагались спальни, гостиная, кухня. На первом этаже была мастерская месье Мопюи, у него было три гоночных велосипеда, и он пылинки с них сдувал.

Все эти воспоминания волной нахлынули на нее.

А все из-за запаха крашеной бумаги на лестнице.

Запах миндаля и зеленого яблока. Месье Мопюи использовал, наклеивая бумагу, специальный клей с растительными компонентами. «И поэтому будет пахнуть, как в цветущем саду!» – провозглашал он, имитируя человека, который вдыхает природные запахи полной грудью. Он был такой забавный, разговаривал любезно, уважительно. Вряд ли он больно кусал за шею госпожу Мопюи.

Они прошли мимо комнаты Виолетты. Стелла заметила незаправленную кровать, смятые простыни. Подушки, валяющиеся на полу, нежно-голубой пеньюар, брошенный на кровать, и неубранный поднос с остатками завтрака.

Они уселись в гостиной. Виолетта пошла за папкой. Бросила ее на стол, подняв облако пыли.

– Вот вся работа! – с довольным видом объявила она. – Конец парню настал!

Она все ей рассказала. Все объяснила. И подтвердила вещественными доказательствами.

Стелла, сидя на краю стула со шляпой в руке, не верила своим глазам и ушам.

Виолетта показала свой контракт с мэром.

Три тысячи пятьсот евро в месяц за то, что она займется с месье, две тысячи евро за мадам. То есть пять тысяч пятьсот евро за бла-бла-бла.

– Ну не типичный пример фиктивной деятельности, а? Смотри, я даю тебе фотокопию контракта, таким образом у тебя будут доказательства.

Она сунула бумаги в большой коричневый конверт. Стелла узнала конверт, такие использовал Рэй, чтобы собирать в одно место свои барыши, в детстве она часто такие видела на столе в кухне.

– И это еще не все! – продолжала Виолетта. Глаза ее горели. – Новые зубы мэра, новый костюмчик, рубашечки, галстучки и носочки между тем тоже за счет бюджета. Некие фокусы с административными расходами. Человек из принципа не платит ни за что из своего кармана. Просто из принципа этого не делает.

– Для него нормально, что он на иждивении общества.

– И даже это еще не все! – воскликнула Виолетта, стукая об стол картонной папкой. – В этом досье все махинации Рэя и мэра. Поддельные договоры о страховке, попустительские соглашения, список бизнесменов, подвергшихся рэкету, счета, я уж не говорю о счетах за их попойки и оргии. Они заказывают алкоголь и еду, проводя счета через мэрию. Вот мошенники! Хочешь еще пример? Есть такой парикмахерский салон, «Тиф-Тиф», его хозяйка – мадам Робер. Знаешь ее?

Стелла молча кивнула. Мадам Робер-то она знала, но никогда в жизни носа не казала в ее салон.

– Она каждый месяц платит побор, который попадает прямиком в карман к Рэю. Вроде как на развитие Общества друзей пожарных. Мэр получает с этого процент и закрывает глаза на такой обман. Рэй так устроился, что к нему не подкопаешься, и он беспрепятственно много лет плетет свою паутину. Более того, у него есть таблица, по которой он выявляет злостных неплательщиков. Все имена и все суммы в ней отмечены. Опоздания, кредиты, штрафы…

– Но как тебе удалось все это достать?

– Он хотел произвести на меня впечатление и потому сидел у меня и работал. Делал вид, что важная птица.

– И он называл это «работать»?

– Да. Он очень гордился своими махинациями. Объяснял мне, до какой степени он хитрый и оборотистый. Мрачный он тип! Просто тягостный! Ну, естественно, я скорей все пересняла. Это же настоящая бомба! Подумала, что это наверняка мне может послужить в случае, если…

Стелла не могла опомнится. Она выпучила глаза, задыхалась от волнения.

– И что, Рэй так тебе доверял? Он же подставился по полной программе!

– Ну, допустим, ему хотелось доказать мне, до какой степени он влиятельная личность. Настоящая важная шишка. Хотел меня ошеломить. А я решила подготовить тылы на случай, если он меня кинет. Не хотелось просто уйти, несолоно хлебавши.

– Ты хотела его шантажировать?

– А почему бы нет? Я знаю достаточно, чтобы отправить его в места, не столь отдаленные.

– Думаешь, он бы пошел на это?

– Пошел? – она картинно расхохоталась. – Да он побежал бы, как подмазанный! Ты отдаешь себе отчет, что у него там в этих папках! Это колоссально! Просто колоссально! И притом, что это еще не все!

Она в двух словах объяснила ей аферу с фальшивыми правонарушениями. Мошенничество, затеянное Рэем и осуществляемое полицейским главой Леньелем.

– Рэй сам никогда не пачкает ручки. Он чужими руками жар загребает. Не слишком-то смелый человек. Но тут он засветился. Я хотела сказать, в деле Леньеля.

– Леньель – это муж Валентины?

– Он самый. Сейчас я тебе объясню. Леньель стоял в своей форме национальной полиции на дороге и останавливал водителей, которые превышали скорость. Он требовал, чтобы они заплатили «чистым налом». Эта мера могла показаться гуманной, думаю, только иностранцам, которые не имели вида на жительство или работы во Франции. Он фальсифицировал копию протокола, который нужно было подать в администрацию, и менял сумму штрафа, который варьировался от тридцати двух евро до шестисот, восьмисот и даже тысячи евро. Он давал понять водителям, что, если они заплатят немедленно и наличными, он оставит им машину, в противном случае он вынужден будет отвезти ее на штрафстоянку. В основном выбирал владельцев «Мерседесов» и БМВ. Неглупая мысль! Он клал деньги в карман и делился с Рэем. Переводил их сразу на его счет. Это была грубая ошибка! Это все лежит вот в этой папочке с зеленой обложкой, я все пересняла!

– Но зачем ты говоришь мне все это? Почему ты теперь его обличаешь? Ведь совсем недавно ты мне расписывала, какой он чудесный парень! И хотела, чтобы мы примирились!

Виолетта поджала губы, скрестила руки на груди и сухо обронила:

– Он меня унизил.

– Он тебя ударил? – в ужасе спросила Стелла.

– Хуже! Много хуже!

Виолетта порывисто вскочила, словно не могла усидеть на месте.

– Много хуже? – воскликнула Стелла, которая не представляла себе, что может быть хуже, чем когда тебя лупят с утра до вечера.

– Он оскорбил во мне актрису, – со значением проронила Виолетта, драпируясь в свое оскорбленное достоинство, как в тогу.

Стелла буквально онемела на несколько секунд.

– Я не понимаю, Виолетта. Он же без ума от тебя. Он осыпает тебя подарками. Ты хоть примерно представляешь, сколько стоит «Мерседес».

Виолетта отмела рукой этот аргумент и продолжала:

– Я же тебе объясняю: он в какой-то момент стал совершенно доставучим. Зависал у меня дома подолгу, опекал меня, за каждым шагом следил, хотел лично заняться моей карьерой…

Она воздела указательный палец, чтобы показать, что это была претензия номер один.

– Да он, похоже, любит тебя, старушка!

Она пожала плечами. Аргумент не принят.

– Далее…

Она подняла средний палец – вторая претензия, и ее лицо исказилось от гнева.

– Он дает обещания, которые потом не держит. Фильм, роль, префект, пссст! Все забыто. И наконец…

В воздух поднялся безымянный палец, дрожащий от возмущения.

– И наконец такое оскорбление, такое унижение, он, видите ли, не считает, что я актриса. Ему наплевать на меня и на мою карьеру. Если бы ты слышала, как он со мной разговаривал! Сейчас все объясню.

И она рассказала Стелле всю историю.

– Я его ненавижу, – закончила она и даже зарычала от злости.

И тут Стелла поняла: Рэй Валенти разрушил самое дорогое, что было у Виолетты: ее иллюзии. Он развалил их одним раскатом смеха.

Виолетта оказалась лицом к лицу с реальностью. Прощай главная роль в фильме. Мечта о Голливуде тонула, как «Титаник», а Рэй не умел играть на скрипке.

Стелла сразу поняла, какую пользу она может извлечь из ссоры любовников.

– Ну какой же он мудак! – взорвалась она. – Какой же мудак!

– Ах! Ты видишь! И тебя это тоже возмутило!

– Очевидно, что ты настоящая актриса. Прирожденная актриса. В тебе за километр виден талант, ты можешь изображать боль и смех, слезы, отчаянье, величие духа… даже когда ты просто идешь по улице, можно снимать полнометражный фильм!

– Вот ты это поняла, да!

– Я всегда это понимала… Артистизм у тебя в натуре. Нужно только дать возможность, и ты прославишься! Появишься на всех экранах мира!

– А он ничего этого не заметил! Ничего!

Она едва удерживала слезы. Закусывала верхнюю губу и яростно глядела в пол.

– Ты знаешь, что он хотел? Ох, мне стыдно тебе сказать! Это ужасно, ужасно!

Стелла шепнула: «Ну скажи мне, Виолетта. Скажи мне, ты же знаешь, что мне можно сказать все что угодно, я же твоя подруга!»

– Стоит только об этом подумать, уже блевать хочется! Ох, какая же я несчастная…

– Расскажи… легче будет, вот увидишь.

Виолетта набрала в легкие воздуха и резко выдохнула:

– Он хотел, чтобы я стала мисс Тиф-Тиф, лицом салона красоты мадам Робер.

– Нет! Не может этого быть! – воскликнула Стелла, изображая возмущение.

– Да! И он считал, что меня облагодетельствовал этой мисс Тиф-Тиф! Считал себя великим Маниту! Типа он таким образом начнет мою карьеру, восхождение к «Оскару»!

– Надо же… Надо же… – повторяла Стелла. – Поверить не могу. Ну ты только это не рассказывай своему агенту, ладно? Не нужно, чтобы он знал. Иначе твоя планка опустится…

– Ох да! Точно! Я об этом даже не подумала. Ты права. Это было бы ужасно!

– Да. Кошмарно.

– Я так заблуждалась на его счет. Я считала, что он может мне помочь. Я верила в его чувства. В его благие намерения… Я сейчас тебе объясню…

Но Стелла ее больше не слушала.


Она взяла папки и ушла, расцеловавшись с Виолеттой. На прощание посоветовала ей пораньше лечь, положить на глаза компрессы с липовым цветом и подольше поспать. Завтра ей нужно хорошо выглядеть.

– Иначе он поймет, что задел тебя за живое, что ты ослабела, он перестанет тебя бояться, придет и разобьет тебе физиономию, как это у него принято. Уж такой он на самом деле. Ты теперь не можешь чувствовать себя в безопасности, раз так повернулась ситуация.

Рэй не должен ничего заподозрить. Ей необходимо некоторое время, чтобы разработать стратегию. Чтобы он не почувствовал, как вокруг него затягивается сеть, чтобы он по-прежнему вертелся вокруг Виолетты и думал только об одном: как бы заполучить ее назад.

Виолетта с ужасом посмотрела на нее:

– Ты, правда, так думаешь?

– Уж можешь мне поверить. Я знаю, о чем говорю. Он жестокий человек и способен на все.

Она выждала несколько секунд и спросила:

– А почему ты сама не отнесла эти папки полицейским, судье или журналисту? Ты же помнишь эту девчонку из нашего класса, Мари Дельмонт?

– Нет. Не помню такую.

– Да вспомни! Она всегда на перемене слушала радио в наушниках. Одна, в уголочке. Неужели не помнишь?

– Нет.

– Ну неважно. Она стала журналисткой. Работает в газете «Свободная Республика». Ты все можешь ей рассказать. Она проведет журналистское расследование и сделает из этого колоссальную сенсацию. Это будет более эффективно. Почему ты обратилась именно ко мне?

Виолетта опустила глаза.

– Потому что тебе поверят, а мне – нет. Потому что люди тебя уважают, а меня – нет. Потому что ты смелая, а я – нет.

– Спасибо. Я чувствую, что ты сказала честно. Если у меня были какие-то сомнения по поводу твоей искренности, они рассеялись.

Она чуть было не добавила: «Ты выросла в моих глазах», но вовремя осеклась. Это уже было бы как-то чересчур!


Стелла сбежала по лестнице, прошла мимо мастерской, заметила три гоночных велосипеда, перевернутых вверх колесами, выбежала на улицу, вдохнула воздуху. Впервые в жизни ей захотелось пройтись по Сен-Шалану. Неторопливо прогуляться, глядя встречным прохожим в лицо, останавливаясь перед витринами магазинов. Она услышала, как Виолетта запирается на все засовы.

Теперь ее очередь бояться!


Силач и Полкан зашли в комнату. Они положили лапы на подоконник, вдохнули воздух. Иногда Стелла уходит с собаками гулять в лес, когда полнолуние и она не может уснуть. И вот они тыкались носами ей в ногу, виляли хвостами, им очень хотелось выйти.

Она погладила их и прошептала: «Нет, нет, мне сейчас не до этого, я должна подумать, сосредоточиться. Нужно выбрать правильную линию поведения. У меня в руках бомба, я в этом уверена. Но я должна определить, куда ее подложить. Рэй, Лансенни, Жерсон, мэр, префект не должны уйти безнаказанными. Все должны ответить за свои поступки».

Она посмотрела на небо, и луна улыбнулась ей. Собаки заскулили и вернулись на место.

– Цыц, – приказала она им, – мне нужно подумать.


Она сидела на подоконнике. Шли часы. Ночь сверкала, трепетала, вздымалась, наполнялась тьмой и светом. Деревья скрипели, точно разговаривали со Стеллой. Она знала их язык, как часто она молила их о помощи, когда искала спасения в их ветвях. Они всегда отвечали ей, шумели, кряхтели, казалось, что они вышептывают какие-то слова. Она внимательно прислушивалась, дышала в унисон с ветром и расшифровывала речь деревьев.

Она прищурила глаза, сконцентрировалась на сумрачной серо-синей полосе, пронизанной лунными лучами, заключила с ночью негласный договор: «Скажи мне, куда пойти, к кому обратиться, кому передать те бесценные свидетельства, которые передала мне Виолетта? Я в одиночку не смогу с этим справиться. Они выкрутят мне руки, не дадут произнести ни слова. Мне нужно опереться на кого-то могущественного и влиятельного, чтобы мои доказательства попали на стол к судье. Так уж устроена жизнь, я ничего не могу с этим поделать.

Эдмон Куртуа? Доктор Дюре? Мари Дельмонт?»


Ранним утром сад озарился оранжевым теплым светом, в котором зажигались алые и фиолетовые огни. Она поскребла штукатурку и вздохнула с облегчением.

Она нашла решение.


Нужно сделать фотокопии документов, которые дала ей Виолетта. Отнести их доктору Дюре. Они послужат мощным оружием в борьбе с Рэем. У доктора куча влиятельных знакомых, и он, кажется, искренне хочет помочь. Он принадлежит к старинной уважаемой семье, у него большие связи.

Он расчистит ей дорогу.

И тогда она скажет свое последнее слово в лицо Рэю Валенти.

Вобьет последний гвоздь.


– Почему ты поднял воротник? Ведь сейчас не холодно? – спросил Том.

Адриан не ответил, он следил за дорогой.

– Направо или налево?

– Прямо до развилки и там поворот направо, – ответил Том.

Он поскреб ногтем металл губной гармошки. Отец выгравировал на ней надпись: «Тому, моему сыну».

– А почему на тебе черные очки?

– А это, чтобы ты задавал мне вопросы. А то я боюсь, что у нас не будет тем для беседы…

Адриан иронично улыбнулся.

– Ты боишься, что они тебя сцапают? – спросил Том, в упор уставившись на него.

Адриан понял, что Том боится, и решил не замечать этого.

– Мне нравится играть в детектива. Я представляю, что гонюсь за угонщиком машин или преследую драгдилера.

– И арестовываешь их?

– Да. Всегда. Я очень крутой детектив.

Том успокоился, улыбнулся. Приложил губы к гармонике, извлек пару аккордов.

– Например, – продолжал Адриан, – мне представляется возможным похитить твою бабушку и увезти на пикник в лес, к речке.

– Но это не игра, это взаправду так.

– Подожди, будет продолжение. Мы увозим ее, вывозим на большую дорогу, входим в лес, проходим в сторону реки и именно там прячется опасный преступник, который бежал из тюрьмы. Все спецслужбы Франции ищут его, а мы натыкаемся на него лицом к лицу. Совершенно случайно… Сначала он кажется таким милым, задает нам вопросы, пытается угадать, знаем ли мы, кто он такой на самом деле. На самом деле он нас проверяет.

– А мы-то знаем или не знаем? – спросил Том, которому стало любопытно, что же будет дальше.

Адриан припарковался неподалеку от входа в больницу.

– Продолжение я тебе расскажу чуть позже. Иди за своей бабушкой, я тут подожду.

– Ты не пойдешь со мной?

– Нет. Я плохо припарковался. Лучше подождать в машине.

– Мне нравится твоя история. Она страшная… А все хорошо закончится?

– Ну дуй уже, сколько можно!

* * *

Адриан прислонился к стеклу и приготовился ждать.

Наконец-то он познакомится с Леони. Стелла позвонила доктору Дюре, чтобы он разрешил ее матери выйти из больницы на несколько часов. Он ответил: «Да, конечно, только постарайтесь, чтобы при транспортировке ваша машина ни с кем не сталкивалась». «Вот наконец я познакомлюсь с тещей, – сказал он Стелле со своей обычно острой, как бритва, улыбкой. Ну а потом, возможно, я наконец получу разрешение разбить физиономию Рэю Валенти?»

Стелла с удивлением посмотрела на него:

– Разбить физиономию Рэю Валенти?

– Да. Ты меня правильно поняла.

– Это должна сделать я.

– Но ведь я твой мужчина, я должен оберегать тебя.

Она не ответила, и они больше не касались этой темы.

Им не нужно было говорить, чтобы понять друг друга.

Он понял, что Стелла хочет сама свести счеты с Рэем Валенти. Он понял, что Рэй Валенти – не ее отец. Он знал, что тот надругался над ней, поскольку увидел у нее следы давних ожогов от сигареты на пояснице, на ягодицах. Бледные шрамики в форме розочек. Мертвые цветы. В Арамиле парни прижигали девчонок сигаретами, чтобы поразвлечься. Девчонки орали, отбивались, тогда они били их и смеялись. Чемпионом был тот, которому удавалось сделать больше всего шрамов. Они называли это «составлять букеты». Так они проводили время. Он кидался в драку, чтобы защитить девчонок, и в конце концов оказывался в канаве. Или его колотили всем скопом. А девчонки при этом смеялись!

Все, что Адриан знает о Стелле, он выяснил, когда она спала. Он склонялся над ней, изучал ее тело. Он пробегал по нему пальцами и губами, обдувал дыханием, гладил старые шрамы. Вспоминал огонек сигареты в темноте, крики девушек из Арамиля. Сжимал челюсти, скрипел зубами. Обнимал Стеллу, укачивал ее во сне, утешал. Она отбивалась: «Нет! Нет! Папа, нет!» Била кулаком воздух, дралась с невидимым врагом, бормотала обрывки страшных признаний.

Ночью она рассказывала вещи, которые ей стыдно было бы произнести днем.

Вчера вечером, после того как его уволили, он взял машину, уехал из Парижа и отправился в Сен-Шалан. Он хотел отлупить Рэя Валенти, отлупить его жестоко, шепнув в ухо угрозу: «Это было первое предупреждение. Отстань от нас, или после второго ты уже не оправишься». Он узнал от Хусина, что в пятницу вечером Рэй собирался к своему приятелю Тюрке, чтобы уладить какие-то их темные делишки. Те, которые они обстряпывали втихую за спиной у подельников Лансенни и Жерсона.

Он бросил мобильник в Париже, чтобы его невозможно было засечь, надел на ноги пластиковые мешки, на руки перчатки, надвинул на глаза капюшон. Он знал, как сделать так, чтобы не оставить следов. Спрятавшись под дерево, проследил за тем, как Тюрке вернулся домой, стал ждать Рэя, и тут…

Тут появилась Стелла, одетая астронавтом. Он слышал их разговор, потом выстрелы. Стелла не дрогнула, не промахнулась. Тюрке упал и пополз к себе.

В этот вечер он понял, что ему не следует вмешиваться. В этой истории он – лишний.


Наконец в дверях больницы показался Том. Он вел под руку высокую женщину с длинными седыми волосами, худую… очень худую. Она подставила лицо солнечным лучам и улыбалась.

– Открой глаза, бабушка! Смотри под ноги! Ты же сейчас упадешь!

Он называл ее бабушкой.

Высокая женщина открыла глаза, и Адриан вздрогнул. Стелла! Те же голубые ясные глаза, те же светлые брови до самых висков, та же прозрачная кожа, та же изящная линия губ, высокие скулы. Очень красивая женщина, хоть и полупрозрачная, и выглядит какой-то надломленной. Казалось, ей нравится просто ходить, и она длит каждый шаг, словно утверждая свою власть над землей. Она опускала стопу, закрывала глаза, вновь открывала их и Том подхватывал ее, вцепляясь в ее руку.

Они были похожи на пару фигуристов на льду.

* * *

Адриан вылез из машины и пошел им навстречу. Плевать ему было, что его увидят. Просто он был почему-то уверен, что должен выйти к ней. Поприветствовать ее, поклониться.

– Папа, вот это Леони, – торжественно представил их Том. – Леони, это Адриан, мой отец.

Адриан слегка покраснел от волнения, Леони улыбнулась.

Она протянула ему худую дрожащую ладошку, которая утонула в его ладони.

– Счастлива с вами познакомиться, месье.

– Не называй его месье, – прыснул Том.

На ней была белая блузка, длинная розовая хлопчатобумажная юбка, тонкий свитер. Тонкая, как срезанный цветок. Худыми пальцами она поминутно заправляла прядь седых волос за ухо.

– Прошу простить за мой вид. Я уже очень давно не была у парикмахера.

– Бабушка, да нам совершенно все равно! Мы же повезем тебя на пикник к озеру. Садись вперед, так ты сможешь любоваться пейзажем.


Леони замолчала и принялась смотреть в окно на дорогу.

Они остановились на красный свет, и она вся сжалась от страха.

– Не бойся, – сказал Том, положив ей руку на плечо.

– Я так давно никуда не выезжала.

– Там, куда мы едем, никого не будет. Только мы.

– Ты уверен?

– Это наш с папой секретный уголок, да, пап?

Адриан улыбнулся и кивнул.

– Мы туда ходим рыбу ловить. Я покажу тебе мою скалу. Я там сижу с удочкой…

– И у него потрясающе получается! – добавил Адриан.

– Хорошо, – сказала она отстраненно, словно не сидела с ними рядом в машине.

Отец и сын замолчали.

Она была такой напряженной, зажатой, что они не знали, что сказать.

Том положил руку на плечо Леони. Она схватила ее и сжала.

– Ты не должна бояться. Ты с нами.

Леони закрыла глаза и вздохнула.

– Это была идея Тома, знаете, про этот пикник, – подчеркнул Адриан. – Он уже давно об этом говорил. Мы ждали, когда будет хорошая погода…

– Он такой молодец. Мне очень повезло.

Она говорила, глядя немного в сторону. Такая уж у нее была привычка. Она боялась, что ей дадут пощечину, если она будет смотреть прямо в глаза. Адриану захотелось шепнуть ей: «Все пройдет, не переживайте, мы здесь, с вами, ничего не бойтесь».

Он положил руку на спинку сиденья, чтобы оградить ее, успокоить, и она вздрогнула. На этот раз попыталась взглянуть ему в глаза. Он прочел в них напряженное ожидание удара, который должен непременно последовать. И смирения перед ударом. Она инстинктивно вжала голову в плечи, это было сильнее ее.

– Вы не должны так думать! – воскликнул он вне себя. – Я никогда не причиню вам зла. Никогда.

Он дрожал от ярости. Крепко сжимал руль. В его ушах звенели крики девушек из Арамиля: «Оставь нас в покое! Не трогай нас! Свали отсюда!» Он убегал, срывал ярость на попавшемся под ноги футбольном мяче.

Леони сжала руки, пробормотала: «Прошу прощения». Посмотрела виновато.

– Не волнуйся, бабушка, с нами ничего не случится. И мы тебе приготовили вкуснейший обед!

– Это ты сам сделал?

– Нет. Это все Сюзон. Специально для тебя.

– Сюзон, Сюзон… – повторила Леони.

– У нас будет настоящий пикник с белой скатертью, теплой колбасой в тесте, жареной курицей с грибами и салатом с клубникой. Еще есть кока-кола и бутылка отличного вина. А я еще собрал букет, чтобы поставить на скатерть.

Леони прикрыла глаза. Внезапно обрушившееся на нее счастье оглушило ее, по щекам неудержимо покатились слезы.

* * *

Леони села, прислонилась к дереву, вытянула ноги и обвела взглядом луг, реку, опушку леса. Это поле раньше принадлежало ее отцу. Она играла возле этой речки. Строила плотины на разливах, где вода текла медленно и лениво. Она находила камни, сортировала их по размеру, складывала в кучки, строила из них стену, башенки, а потом рассказывала Сюзон, что у нее есть собственный бассейн.

Белая скатерть была усеяна остатками завтрака. Бутылка вина была практически пуста. Том играл на губной гармошке. Адриан перевернул кастрюльку и сопровождал его игру перкуссией. Они пели песню на английском языке.

– Ты знаешь английский, Том? – удивилась Леони.

Ее щеки разрумянились от солнца, ноги согрелись. От запаха трав, цветов и растений перехватывало горло, кружилась голова. Можно было подумать, что она пьяна!

– Да. Я учу по песням. Ну, и папа меня учит. Searching for a heart of gold… Ты знаешь, как это переводится?

Она улыбнулась и покачала головой. Она очень захотела узнать. У нее еще осталось место в голове. Или она его освободит, если надо.

Она залюбовалась рекой. Ей захотелось приподнять юбку, побежать сквозь высокую траву, спуститься к самой воде, окунуть ноги в холодную чистую воду, шевелить пальцами ног в воде, смотреть на них с улыбкой – такие они бледные, скрюченные… Захотелось трогать ногой камушки, тут острые камушки, а тут обкатанные, округлые, захотелось даже потерять на миг равновесие и выпрямиться, расставив руки и балансируя, она в детстве научилась балансировать.

Все как раньше. Все как раньше.

Адриан заметил мелькнувшее на ее лице выражение тихой, запретной радости. Прочел желание сбежать к реке, побыть наедине с прохладной водой, ласкающей щиколотки.

И он протянул ей руку, сказав:

– Хотите помочить ноги?

– А вы думаете, можно?

– Не только можно, а рекомендовано Министерством здравоохранения!

Он помог ей встать, и они пошли к реке. Том вскочил и пошел за ними.

– А я умею ловить рыбу даже голыми руками, – похвастался Том. – Хочешь, покажу тебе?

Он снял кроссовки, джинсы, вошел в воду, мощно загребая ногами, с шумом и плеском.

Леони приподняла юбку и осторожно попробовала ногой воду. Вопросительно посмотрела на Адриана, он улыбнулся, подбадривая ее взглядом. Она погрузила стопу в воду. Потом вошла. Почувствовала, как вода лижет ноги. Приподняла юбку повыше. Как же приятно, прохладно, нежно стоять в воде босыми ногами! Ее пальцы расслабились. Она почувствовала под пяткой гладкий камушек. Адриан осторожно провел ее до скалы Тома.

– Это вообще-то его скала, но думаю, он будет не против, если вы ее ненадолго займете…

В ее глазах мелькнул озорной огонек, она с достоинством поклонилась.

– Садитесь, пожалуйста, – сказал Адриан, – располагайтесь поудобнее.

– Как вы хорошо говорите по-французски, – удивленно заметила она. – Там, на родине, учили его в школе?

Адриан грустно усмехнулся.

– В школе? В Арамиле? Нет, учитель у нас, кстати сказать, был потрясающий, но ребята целыми часами орали, ссорились, дергали девочек за волосы, воровали и прятали вещи друг друга! Как он работал в такой обстановке, не пойму! Хорошо, что все как-то выучились читать и писать.

Он улыбнулся, покачал головой:

– Все, что я знаю, я выучил уже во Франции. С Бубу и Хусином на «Железке». И со Стеллой, само собой.

– А вы с ней на «Железке» познакомились?

– Да.

Он не стал вдаваться в подробности. Это было сильнее его.

Веселый огонек в голубых глазах Леони потух.

– Не переживайте, у нас все хорошо. Я очень счастлив со Стеллой.

– Должно быть, ужасно, когда ты вынужден оставить свою страну.

– А когда страна сама тебя оставила? Когда ты больше не узнаешь ее?

Их разговор прервал Том: он держал в руках рыбу, воздевая ее вверх, как знамя:

– Папа! Папа! Смотри!

Адриан захлопал в ладоши.

– Куда мне ее девать? – крикнул Том.

Адриан оставил Леони на скале и пошел искать пустую кастрюльку. Том бегом вылетел из воды и положил в нее рыбу.

– Ух я крутой! Я наклонился и замер, ждал, ждал, наконец увидел рыбу, не шелохнулся, она подплыла поближе и я ее – хоп! – схватил! Приготовим ее сегодня вечером, ладно?


Сидя на скале, Леони медленно массировала себе руки, колени, стопы. Какая у нее бледная, мертвенно-белая кожа! Словно картон. Она набрала в ладонь воды, смочила виски, затылок. Капельки щекотно покатились по спине. Она тихонько хихикнула. Прикрыла глаза и представила себе замок, лес, деревню, все родные места своего детства. Она забегала в лес, прислонялась лбом к дереву, обнимала толстый ствол, шептала ему свои девические секреты, загадывала желания: «Хочу, чтобы Рэй был моим мужем, он такой красивый, такой сильный, такой нежный, он говорит, что я красивая, что он не может без меня жить, что у меня все достоинства и ноль недостатков. Ноль недостатков! А потом он оговаривается: «Нет, нет, у тебя все-таки есть серьезный недостаток… и грубым голосом провозглашает: – Ты сестра своего брата, но с этим ведь ты ничего не можешь поделать, да? Но тем не менее… это недостаток, серьезный недостаток!» И тогда я дрожу, мне страшно, мне стыдно… И он тогда обнимает меня, говорит: «Дурочка, ты что подумала? Что я на тебя накинусь?» Я говорю: «Ох, нет, совсем нет!» И он целует меня.

Каким все это кажется далеким, нереальным!

И вся обстановка ее детства изменилась, и ее саму унесло ураганом.

В парке и во дворце теперь был детский лагерь для немецких детей. Это Рэй так устроил. Отомстил таким образом Буррашарам.

Она тихо заплакала, вспоминая, как продавали замок. Иногда поплакать на пользу, слезы смывают мучительные воспоминания.

Том подошел, взял ее за руку.

– Тебе совсем не обязательно прятаться, чтобы поплакать, – сказал он.

– Эта поездка вызвала у меня целую кучу эмоций. Понимаешь, Том? Я чувствую себя потерянной. Не осталось больше ориентиров.

– Ты хочешь сказать, что это была плохая идея?

– Ну что ты! Идея-то прекрасная. Но… А какое у тебя любимое блюдо?

– Макароны с кучей томатного соуса и тертого сыра. Я умею их готовить, знаешь?

– Ну вот… представь, что ты дал огромную тарелку макарон с томатным соусом и тертым сыром человеку, который только что вышел из пустыни и лет двадцать почти ничего не ел! Как, ты думаешь, он будет себя чувствовать?

– Он будет сбит с толку… И будет есть макаронины по одной, может быть. Он будет бояться, что подавится, до того это вкусно и непривычно.

– Вот такое же и со мной… Я сбита с толку. Столько света, столько зелени, столько пространства за один раз…

– Но ведь в один прекрасный день ты выздоровеешь?

– Да, мой малыш.

– Мне кажется, маме бы очень этого хотелось…

Он подумал немного и прибавил, словно про себя:

– Да и мне тоже. Уже пора закончиться всем этим бедам.


Недавно Том забыл свою шариковую ручку с четырьмя цветами в школе. Стелла, когда покупала ее в отделе писчебумажных товаров в «Карфуре», предупредила его заранее: «Ладно, куплю, если ты просишь, но предупреждаю, если ты ее потеряешь, новой у тебя уже не будет. Ты должен быть ответственен за свои вещи».

Он вернулся за ручкой в кабинет. Остановился у приоткрытой двери.

Его учительница разговаривала с коллегой. Она говорила: «Надо же, в Сен-Шалане зреет восстание, ты слышала, какие слухи ходят?» А другая отвечала: «Ты знаешь, я здесь совсем недавно, но я и представить себе не могла, что в таком мирном на вид городке творится подобное! Страсти кипят». «Да, и не говори, – подхватила учительница Тома, – но теперь Рэй Валенти уже пожизненно будет Пустоцветом. Надо же, как всплывают старые слухи и получают новую жизнь! Пустоцвет, вот меткая кликуха, как говорят бандиты! Не позавидуешь Рэю».

Он постучал в дверь, и они замолчали. Он взял со стола свою четырехцветную ручку.

Дома он залез в словарь и стал искать слово «кликуха». Сначала он наткнулся на слово «кликуша» и не мог понять, в чем дело, но потом все-таки обнаружил нужное слово с пометкой «жаргонное» в большом подробном словаре, который был у Стеллы, и выяснилось, что это всего-навсего кличка. «Ему дали кликуху Таракан, и вся жизнь его пошла под откос. Вскоре он умер».

Значит, кличка может убить.

И тут у него возникла одна идея.


Они сложили скатерть, собрали стаканы, салфетки и тарелки, сели в машину и вернулись в больницу.

Том проводил Леони в ее палату. Она молча вытянулась на кровати. «Она не в том состоянии, чтобы показывать свои чувства», – подумала он.

Теперь он начал как-то беспокоиться. Почему – и сам не знал.

Он вернулся к машине, заметил отца – воротник куртки поднят, на носу темные очки.

Как же обидно, что ему постоянно приходится скрываться.

Он сел, пристегнул ремень и обронил:

– Она никогда от этого не оправится. Никогда!

– Почему это? Что ты себе напридумывал?

– Не знаю. У меня какое-то нехорошее предчувствие.

– А хочешь, я расскажу тебе продолжение той истории? Ну, про опасного преступника, который бежал и…

Том улыбнулся и вмиг забыл о своих тревогах.

– О да! Я обожаю бояться!

* * *

Слух распространялся по городу с невероятной скоростью:

Пустоцвет – мошенник! Пустоцвет – жулик! Пустоцвет – жулик и мошенник!

Слух рос и креп, обрастал новыми подробностями, воскрешал старые страхи, обиды и унижения, город гудел. А значит, не он ее отец? А тогда кто? А вы-то сами знаете? А знаете к тому же, захлебывались в восторге злые языки, что он вовсе не чист перед законом! За ним след тянется – ого-го! Да! Не далее как вчера мой зять, который служит в полиции, говорил…

Обсуждали в кафе и магазинчиках, в парикмахерской и у касс «Карфура»: слышали последнюю новость? Рэй Валенти… А я всегда говорила, что он что-то мутит! На какие шиши он «Мазерати» купил?

С имени Рэя начинались разговоры и им же заканчивались. Люди упивались сплетней, передавали ее из уст в уста, в душе осуждая себя за долгие годы униженного молчания.

Аптекарь месье Сеттен уверял, что с ним больше все это не пройдет, что если Лансенни или Жерсон явятся за контрибуцией для общества пожарных, он их спустит с лестницы прямо на клумбу с розами, а у моих роз знаете какие шипы? «И это еще будет вежливо», – добавлял он, мужественно скрестив руки на груди.

С ума сойти можно, как все осмелели, когда враг ослабел!

Виолетта, выруливая на своем «Мерседесе», подливала масла в огонь. Она рассказала про мэра, про зарплату. «Мне, конечно, стыдно, но он заставил меня это сделать! Он угрожал мне расправой, если я не соглашусь!» И она добавляла пикантные подробности, которые легко было проверить. «Скажи пожалуйста, а она не врет, жена мэра действительно осветлила волосы! Она теперь у нас платиновая блондинка! И впрямь она похудела. А у мэра зубы стали белые, костюмчики теперь носит тройки, фирменные очки. А на какие средства? Это же мы все платим, это наши налоги! Ну не стыдно ли? А он еще каждое утро бегает трусцой, а за ним бежит телохранитель! Эти люди считают, что им все позволено! Что они стоят над законом. Если они думают, что мы и дальше позволим обдирать нас, как липку, они явно просчитались!

А Венсан Леньель? Ты в курсе? Он тоже замешан в злоупотреблениях. Это одна из махинаций Рэя! Леньеля выдал коллега. Муж домработницы в доме Дюре… Все рассказал, все. Он был возмущен, вот так служишь честно и вдруг узнаешь такое! Вроде как он накрутил больше девяноста тысяч евро, этот Леньель! Да уж, они не бедно жили, Леньель и его жена. И даже не скрывались! Все они одним миром мазаны, говорю тебе. Закон, это не про них. Они обтяпывают свои делишки и сидят у нас на шее. Уже начато расследование, и вскрывается такое, такое! В полиции проверили банковский счет Леньеля и обнаружили там вклады, внесение наличных денег – нажитых нечестным путем! И переводы на счет Рэя Валенти. Огромные суммы! Не какие-нибудь деньги на мелкие расходы. Попал он, этот Леньель! И Рэй Валенти тоже попал! Не хотелось бы мне оказаться на их месте, уверяю тебя! А ведь есть еще куча всего, помимо этого!»

Виолетта ткала свою паутину, когда ходила в булочную за хлебом, когда припарковывала машину, когда стояла в очереди на почте, когда заходила в химчистку и в кафе на чашечку кофе. Она уточняла: да, мы действительно были близки, но ведь каждый имеет право на ошибку. И она вновь и вновь рассказывала об удивительных вещах: да-да, хитрейшие махинации, да-да, многоступенчатые жульничества, да-да, личный самолет для встреч с Путиным!

Люди чувствовали облегчение: им можно было больше не бояться. Они рассказывали друг другу о гнусностях Рэя, добавляли детали, точили ножи. Зверь был подранен. Скоро можно будет его завалить.

Все-таки, говорили некоторые, он пошел по плохой дорожке, и это жаль. Раньше он был другим, он был смелым, отважным. Но деньги, вы же понимаете, они разрушают человека так же неизбежно, как алкоголь. А Рэй ведь тоже человек, как все другие. И потом он ведь рос без отца, это нельзя забывать. Когда у человека есть и отец и мать, ничего лучше для ребенка не придумаешь, кто же будет с этим спорить. Его последнее время что-то не видно. Он чувствует, что его авторитет разбился вдребезги, вот и прячется. Не строит больше из себя гордеца.

* * *

Рэй и правда почти не выходил из дома.

Он едва осмеливался спуститься за почтой.

Руки его дрожали, когда он вскрывал конверты. Анонимные послания: Пустоцвет – мошенник! Пустоцвет – жулик! Буквы, вырезанные из газет. Словно белье, которое сушится на веревке. Они всем скопом это пишут или кто-то один старается? Рэй не знал.

Нервы его были на пределе. Иногда он плакал.

Утром он вставал и открывал ставни, чтобы посмотреть, какая погода на улице. А толку-то? Он все равно не выйдет гулять.

«Странно, как опустел дом с тех пор, как здесь больше нет Леони», – сказал он себе, переходя из кухни в спальню.

Он насыпал себе в чашку растворимый кофе, добавлял кипятка. Нарезал бутерброды, намазывал их маслом, нес завтрак в комнату матери. У нее был хороший аппетит, она требовала добавки бутербродов.

И каждый раз происходил один и тот же разговор.

Когда он заходил в комнату, Фернанда занималась гимнастикой, поднимала гантели, чтобы укрепить руки. Она тяжело дышала, потела, на висках надувались вены. Она ловила его взгляд и начинался допрос.

– Это все твоя вина тоже! Ты их слишком избаловал. Они пресытились, им больше не нужно денег. Не надо было сразу давать им так много! Нельзя портить людей излишней добротой.

Рэй слушал ее, почесывался. У него все ноги, шея, руки были в экземе. Он применял цинковую мазь, простое средство, которое посоветовала его мать. В аптеку Сеттена за советом он пойти не осмелился.

– Ты видел, вчера я сходила в туалет сама, передвигаясь на руках! Ты гордишься мной, а? Вскоре я смогу готовить шикарные обеды дома!

Он растроганно покачал головой: она все-таки потрясающая.

– Ох мама… – только и сказал он.

– Ты увидишь, сынок, ты увидишь! Мы еще повоюем, ведь мы еще живы, пока не сыграли в ящик!

Она подняла руку, напрягла мускулы, пощупала – они увеличились за последнее время раза в два, потом стукнула кулаком по животу – пресс крепче стал!

А он много ел и толстел. На животе уже образовались такие складки, что их едва удавалось ухватить рукой. Можно было на стол выкладывать!

Он смотрел телевизор. Пересматривал видеозаписи тех времен, когда был героем. Вновь переживал свой триумф. Ставил фоном аплодисменты. Слезы подступали к глазам, он удерживал их. «Ты ведь мужчина, старик, мужчины не плачут», – словно убеждал себя в этом. Хватит конфетки жевать! Пора начать бегать! Но нет… это было сильнее его. Он смотрел картинки на экране и думал, как вдруг все могло развалиться, он не понимает. «Кто же мне подосрал… Все у меня было хорошо, и вдруг…»

Все началось с того происшествия с Тюрке. Это был первый случай, когда выбили из строя одного из членов банды! И, видимо, раз и навсегда: он, кажется, уже не сможет ходить.

И потом…

В зловещий танец бед вступили легавые. Они разворошили все помойки. Языки у людей развязались, люди испугались: ах, полиция, ох, полиция! Начали болтать: нехорошо, нехорошо…

Потом Жерсон вышел из-под контроля.

Потом Виолетта…

Потом Дюре…

Как он мог узнать про Леньеля? Ведь все давно закрутилось, и никто ничего не подозревал. Это Дюре собрал досье. И послал его прокурору Республики. Фотокопии документов! Копии с моего счета в банке! И неглупая идея, он использовал в качестве свидетеля мужа своей домработницы. Это типа «глас народа», как у Лафонтена, Горшок и Котел… И прокурор не смог замять дело, потому что это выглядело бы подозрительно. Каждый заботится о своей карьере, о своих интересах.

Он открывает компьютер, заходит в свой «Банк-онлайн». Проверяет, считает. Начинает сначала, потому что боится ошибиться.

Появилась Фернанда. Она надела на руки роликовые коньки. Она была вся в поту, задыхалась. Пряди волос прилипли ко лбу, фиолетовый тренировочный костюм промок под мышками. Мисс Никита могла бы быть более привлекательной!

– Вот видишь! – сказала она. – Видишь, я хорошо занималась твоими деньгами. Мы теперь богаты. Ни в чем никогда не будем нуждаться. Я сделала правильные вложения, все железно! И все при этом на твое имя! Пусть люди болтают, им просто больше делать нечего! Все пройдет, тучи над нашей головой обязательно рассеются. Не вечно же грому грохотать!


Вечером у Лансенни Жерсон, прислонившись к стойке бара, объявил: «Я был прав, эта девчонка сплошная подстава. Она принесла нам несчастье. За всем, что происходит, стоит она, она и никто другой. Ты слышал, как она все выкладывает всем встречным-поперечным?»

Лансенни задумчиво провел губкой по дереву стойки. У него была изжога от солянки и пива за обедом. И отрыжка сосисками… Похоже, Мартина пустила в дело просроченные сосиски… А может, капуста забродила…

– А ты сказал Рэю? – спросил он, рыгнув.

– А толку-то? Держу пари, если она опять придет к нему и станцует танец живота, он примет ее с распростертыми объятиями. От этой истории одни неприятности! Я ухожу в тень. У меня отложены кое-какие денежки, я не собираюсь искушать судьбу и дразнить полицейских. Я уж о них достаточно много знаю, старина!

– А… – сказал Лансенни, роняя губку и обнюхивая свои пальцы, пахнущие хлоркой.

– Рэй с Тюрке вели делишки за нашей спиной. Надували нас, как лохов.

– Не может быть!

– Точно-точно. Это сам Тюрке сказал малышке Марго. Она работает в больнице санитаркой. А ему надо было кому-то выговориться. Никто его не приходит навестить. Ну вот он ей и доверился. Представляешь, какие гады, старина! Ну какие гады!

– Черт! Я и подумать не мог! Мы же были кореша, все делили поровну, так круто это было! Настоящая мужская дружба, ведь точно!

– Ну вот так, ты был лохом. И я тоже. И потому мне вовсе не хочется за него вписываться… Обидно мне стало, понимаешь.

– Да, ты прав. Посмотрим, как повернется дело, но хорошо бы ураган пролетел мимо.

Лансенни потер нос пахнущими хлоркой пальцами. С тех пор как они перестали прокручивать разные делишки, время стало идти медленно. Он все время торчал в своем бистро. Прислушивался, едет ли фургон водопроводчика, тупил в телевизор, прибирался. Мартина пользовалась передышкой. Уезжала за покупками, оставляя ему длинный список дел, как Золушке. Он потерял весь свой авторитет. Превратился в мальчика на побегушках. Он скучал и тупел на глазах. И неустанно жирел при этом.

– Нельзя, чтобы они зацапали Рэя, – сказал Жерсон. – Он может выдать нас.

– Ты тут уж преувеличиваешь! Он стойкий парень.

– Наносная у него крутость, вот что.

– Ну ладно тебе!

– Помнишь, он запретил нам трогать Эдмона и его дочку. Он их боялся. Потому что в конечном итоге Эдмон был единственным человеком, который ему сопротивлялся и в конечном итоге не подчинился.

– Ну посмотрим. Я вот пока устранился. Не снимаю трубку, когда он звонит, а дома к телефону жена подходит…


– Ну что, понравилась тебе эта поездка с Адрианом и Томом?

Стелла наводила порядок в палате у матери. Разбирала диски, которые должна отнести в прокат, складывала коробки с лекарствами, собирала в стопку ноты, мыла стаканы, поправляла кровать. Ей хотелось уйти, закрыть за собой дверь но почему-то она не уходила, что-то, казалось ей, не закончено, что-то висело в воздухе, что-то мучило ее, не давало покоя рукам, давило на затылок, сжимало голову, словно стальным обручем. Ей надо было крутиться-вертеться, как-то действовать, как-то гасить крик, рвущийся изнутри.

– Да, – сказала Леони. – Мне она пошла на пользу. Я словно снова почувствовала себя двадцатилетней…

– Странно, мам. У тебя больше не щелкает эта косточка в горле, когда ты говоришь…

– Надо же, – сказала Леони. – Я и не заметила. У меня уже так один раз было в детстве. Сюзон очень волновалась по этому поводу. И что, сейчас опять так было?

– Как будто у тебя там что-то треснуло и перекатываются маленькие косточки. Я думала, что это потому, что тебе было страшно…

– Мне больше уже не страшно, – с некоторым сомнением в голосе произнесла Леони.

Она задумалась. Закрыла глаза, вновь открыла.

– Нет, все-таки страшно… Немного.

– Ну все же не может пройти так сразу! Будешь восстанавливаться потихонечку, полегонечку.

– В тот день, когда Том и Адриан отвезли меня на пикник, я вновь обрела жизнь и это так прекрасно, Стелла!

– А вот этот можно уже вернуть? – спросила Стелла, показывая ей компакт-диск. – Ты его уже наизусть знаешь.

Леони явно засомневалась.

– Мама! Ты не можешь хранить их все у себя! Ты должна что-то выбрать. Нет, ну ты удивительный человек. Ни с чем не можешь расстаться!

– Не смейся надо мной, детка!

– Я не смеюсь, но ведь правда…

«Что происходит? – лихорадочно спрашивала себя Стелла. – Она меня раздражает. И уже не в первый раз». Привычная ярость время от времени поднималась в ней.

Она глубоко вдохнула, задержала воздух. Села на кровать, сложила ночную рубашку.

– Скоро ты выйдешь отсюда. Доктор говорит, что это вопрос нескольких дней. Тебе надо приготовиться.

– Но я же не вернусь к ним… – умоляющим тоном сказала Леони.

– Нет. Конечно нет. Ты можешь поехать к Жоржу и Сюзон. Тебе там будет хорошо. И ты будешь в безопасности.

– Такое впечатление, что я пакет, который передают из рук в руки, – вздохнула Леони, пожав плечами. – Туда передадут, сюда передадут. И моего мнения даже не спрашивают.

– У тебя есть другие варианты?

Должно быть, она ответила слишком резко, отреагировала слишком живо. Лицо Леони сморщилось, подбородок задрожал. Она закрыла лицо руками.

– О Господи! Ну я тебя прошу, мам, не надо! Это ведь не наказание – поехать к Жоржу и Сюзон.

– Ты такая же, как Эдмон. Он вот тоже хотел снять мне квартиру. Спрятать меня куда-нибудь, чтобы больше обо мне не слышали! Я не хочу, чтобы моей жизнью занимались другие, хочу сама разбираться со своей жизнью.

– Эдмон приходил к тебе? Почему ты мне не сказала? Он говорил с тобой? Он рассказал тебе про свою встречу в баре «Великие люди» и показал письмо?

– Так ты знаешь про письмо?

– Да. Я ждала просто, когда ты захочешь со мной о нем поговорить.

Леони отвернулась, закусила губу. Как же давно у нее не было ничего своего. Ничего, принадлежащего только ей.

– Но оно твое, мама, я же не прошу, чтобы ты мне его прочла! Я просто спрашиваю, как прошел ваш разговор с Эдмоном.

– Он дал мне письмо Люсьена и…

Она пошарила рукой под матрасом, нашла письмо и протянула его Стелле, но та оттолкнула ее руку:

– Нет, мама!

Но Леони стояла на своем:

– Прочти его, оно такое прекрасное!

– Мне бы не хотелось, оно слишком личное… Он все-таки был твоим любовником, в конце концов.

– И твоим отцом!

– Я не нуждаюсь в отце. Я, конечно, рада была узнать, что не имею ничего общего с Рэем, но вовсе не собираюсь рыдать на могиле неизвестного человека. Я хорошо подумала и…

– Мне бы так хотелось познакомиться с его дочерью, Жозефиной Кортес! Хорошо бы ты ее нашла, мы бы с ней познакомились, она рассказала бы мне о нем.

– Не уверена, что хочу это делать, – сказала Стелла.

Леони ошеломленно уставилась на нее.

– Нет, – повторила Стелла, – я не уверена, что мне охота с ней встречаться. Я поеду, увижусь, конечно, раз ты просишь… теперь, когда у нас есть доказательства… Но я сделаю это для тебя, исключительно для тебя!

– Но ведь она твоя сестра!

Губы Леони дрожали, краска схлынула со щек, она непонимающе качала головой. Вид у нее был ужасно растерянный.

Стелла невидяще посмотрела на нее и произнесла монотонным, бесцветным голосом женщины, которой надоело лелеять несбыточные мечты и надежды, которой надоели волшебные истории, которыми ее пичкают:

– Я не уверена, что мне хочется иметь сестру, я не знаю, хочу ли войти в новую семью, но почти уверена, что не хочу, вообще-то семья – это такая гадость!

Она произнесла это без всяких эмоций, просто констатируя факт.

– Какая ты злая, Стелла! Зачем ты так говоришь?

«Нет, я не злая, – внутренне напряглась Стелла, задетая за живое. – НЕТ! Я НЕ ЗЛАЯ! Я просто не могу больше выносить всю эту галиматью, эти сплетения лживых слов. Слова, которые внешне так прекрасны, папа любит тебя, мама любит тебя, какой красивый у тебя папа и как замечательно он любит твою маму, а она тоже такая красивая, эти слова только травят душу, вместо того, чтобы придать сил. Один папаша смылся, другой насиловал меня в детстве, избивал мою мать и при всем при этом бабушка, которая управляла всей этой каруселью, помахивала тростью, как дирижерской палочкой! И раз-два-три-четыре, раз-два-три-четыре! И ты хочешь, чтобы мне нравилась идея семьи? Да ты шутишь! Крики по ночам, кровь на простынях, ты помнишь все это? Ты это помнишь? Я хочу, чтобы по отношению ко мне была восстановлена справедливость. Я ТРЕБУЮ ИЗВИНЕНИЙ! Я хочу, чтобы извинились перед той маленькой девочкой, которая дрожала от страха в своей кроватке. Я хочу, чтобы ты, потупив глаза, призналась ровно в следующем: «Да, Стелла, я была ничтожеством, я была трусихой, я не защитила тебя, можешь ли ты простить меня, Стелла?» И тогда я скажу тебе: «О да, о да!» Я скажу тебе это от всего сердца, вложу в эти слова всю свою любовь, все свои силы, я прокричу: «Спасибо, мама, спасибо, я так люблю, так люблю тебя, мама!» И мне захочется смеяться, танцевать, бегать и прыгать, полететь, протянув руки к небу! Но ты обязательно должна это сказать, понимаешь? И после этого я прощу тебя, мы будем любить друг друга до безумия, станем чемпионами мира, но сперва скажи мне… Скажи мне, почему ты ничего не сделала, почему ты ни разу не встала ночью, почему не вмешалась? Не попыталась оторвать его от меня. Почему ты закрывала глаза и затыкала уши. Я хочу знать. В тот день, когда я узнаю это, я почувствую, как кровь вновь потекла по моим жилам, горячая кровь, несущая жизнь, я почувствую твои руки, обвившиеся вокруг моей шеи, твои губы у себя на щеке, почувствую, как ты обнимаешь меня, и скажу: «Мамочка, дорогая моя мамочка, мамулечка!» И я вновь буду чувствовать вкус пищи, вновь буду прыгать по дорожке, и небо над головой вновь станет голубым. Я вновь смогу ощутить себя женщиной, буду пахнуть, как женщина, кокетничать и улыбаться, как женщина, моя кожа вновь станет нежной, женской. ПОПРОСИ У МЕНЯ ПРОЩЕНИЯ! За то, что я была тогда такая маленькая, такая беззащитная. За то, что я никогда не видела мужской член, не касалась мужского члена, ничего не понимала в этом… Ты видишь, я с трудом подбираю слова, я тоже боюсь, как ты, так что, пожалуйста, прошу тебя, СКАЖИ ЭТИ СЛОВА, МАМА, СКАЖИ ЭТИ СЛОВА!»

Слова звенели в ее голове, как удары колокола, она чувствовала, что сходит с ума, она закрыла глаза, заткнула уши, лицо ее исказила ужасная гримаса.

– Что с тобой, деточка моя дорогая? – с беспокойством воскликнула Леони.

Стелла не ответила. Она хотела, чтобы колокола успокоились, перестали звенеть в ее голове. Но они не унимались, бились все чаще, все громче, все тоньше, ПРО-ЩЕ-НИЯ, ПРО-ЩЕ-НИЯ.

– Почему ты сжимаешь кулаки? Ты сердишься? Ты в ярости?

– Это не ярость, мам, – измученно проронила она, схватившись руками за голову.

– Ты все-таки скажешь мне, что происходит, детка моя?

– Больно, это так больно!

– Стелла, не играй со мной!

Стелла злобно расхохоталась. Кривляясь, передразнила: «Стелла, не играй со мной!» И перезвон возобновился.

– Я никогда в жизни не играла! – взорвалась она. – Никогда!

– О чем ты тогда говоришь?

– Я не умею играть. Я не настолько гибкий человек. Недостаточно у меня грации, чувства юмора. Ты никогда не замечала, что у меня маловато чувства юмора? Как я серьезно все воспринимаю? И я не люблю смеяться. Не люблю лукавить. Не люблю притворяться. Не умею я ни с кем играть! А вот он хотел со мной играть. А я – никогда! Слышишь, никогда!

Две женщины с ужасом переглянулись.

Теперь они никогда не смогут сделать вид, что ничего не произошло.

Теперь уже стало невозможным дальше замалчивать то, что стояло между ними.

Эффект от слов Стеллы был подобен взрыву бомбы.

Леони опустила голову. Пробормотала: «Я знала, я понимала, я так боялась этого момента…»

Стелла не слушала. Она подошла ближе и смотрела на нее в упор.

– Мы теперь говорим на равных, мама. Ты должна найти в себе смелость рассказать об этом. Ты теперь уже не та несчастная женщина, над которой издеваются, ты женщина, которую по-настоящему любили, и у тебя есть дочь…

Леони смотрела в пол. Она не могла смотреть в глаза Стелле. Она тщетно пыталась перевести дух, вот и все.

– И эта дочь, пока ты с ней не поговоришь, пока не попросишь у нее прощения, пока не объяснишь ей, почему ты позволяла, чтобы творился этот ужас, почему закрывала глаза и затыкала уши, эта дочь всегда будет пятнадцатилетней девочкой, у нее всегда будет болеть живот, болеть все тело, болеть душа. Она не сможет повзрослеть. Нужно, чтобы ты ее освободила…

Леони пробормотала, опустив глаза:

– Не…

Стелла обняла себя руками, покачала, убаюкивая ту маленькую девочку.

– Не кричи, пожалуйста, – попросила Леони.

– Я не кричу.

– Кричишь.

– Я имею право кричать. Имею право! Но, с другой стороны, зачем я трачу силы на крик? Ты меня все равно не слышишь. Ты никогда не слышала, когда я кричала!

– Ох, нет… нет, – выдохнула Леони, заламывая руки.

В уголке ее губ морщиной прорезалась давняя боль, привычное страдание.

– И ты сидела в комнате, ничего не делала и зарывалась в подушки на кровати, чтобы ничего не слышать, но почему? Ты что, не понимала, что я из-за этого не могу жить, просто не могу жить? Что у меня вся судьба из-за этого наперекосяк?

Леони часто дышала, всхлипывая, как маленький ребенок.

– Ты понимаешь, что из-за этого теперь невозможно нормально жить? Что все чувства, эмоции, радость и смех опадают на землю, как сухие листья?

– Он был сильнее меня, Стелла.

– Это не оправдание.

– За него был весь город. А я была мадам Чокнутая.

– Ничто не может быть сильнее, чем любовь, которую человек испытывает к своему ребенку. Ничто и никто!

– Мне было страшно… У меня не было сил…

– А я? Ты думаешь, я была сильная? Я была никакая. Я была мертвая. Мертвая. Неодушевленное существо. Я страдала от твоего молчания не меньше, чем от его ударов. Даже не знаю, какую боль из этих двух я предпочла бы! Я не понимала, я говорила себе: «Это же моя мама, она сейчас откроет дверь, ворвется в комнату, схватит его за волосы, вонзит ему ногти в спину, а ты не приходила и не приходила». И утром, когда я вставала, когда чувствовала холодный воздух на обнаженной коже, я думала: «Ах, смотри-ка, я еще жива!» И я смотрела на свой живот и удивлялась, не обнаружив на нем ран от ножа, я выходила на кухню, где ты вертелась вокруг стола, не осмеливаясь даже взглянуть на меня, как какой-то призрак матери… Ох, какой одинокой, какой покинутой я себя чувствовала. Но никогда, слышишь, никогда я не чувствовала себя в чем-то виноватой! Бессильной, да. Но не виноватой.

– Ты все-все помнишь…

– А разве такое можно забыть?

– Доченька моя!

Леони умоляюще посмотрела на Стеллу, протянула к ней руку.

– Оставь меня! Не прикасайся ко мне! – завопила Стелла.

– Доченька, девочка моя…

– Ох! Как же я жалела, что родилась девочкой!

– Ты такая красивая!

– Как же я жалела, что он смотрит на меня такую и хочет меня!

– Ты ненавидишь меня!

– Сама знаешь, что нет. Я каждый раз тебе прощала! Это сводило меня с ума, я бесилась и чувствовала себя еще более одинокой.

– Ну и что теперь?

– Одно слово, мама, одно-единственное слово. Умоляю тебя! Одно лишь слово…

Леони кусала руку, пытаясь удержать рыдания. Она подняла голову, посмотрела на дочь и пролепетала:

– Прости, деточка моя. Я прошу у тебя прощения.

Стелла упала на кровать. Она откинула голову назад, словно получила удар в подбородок. Лицо горело, она вся дрожала. Все стало теплым, живым, кровь текла по венам, на лице, обесцвеченном гневом, вновь проступили краски, губы заалели, ресницы захлопали, она услышала смех санитарки, плач ребенка в соседней палате.

Она взяла мать за руку, закрыла глаза, улыбнулась.

Перезвон колоколов в голове наконец прекратился.

– Спасибо, мама.

* * *

– Я лично очень хотела бы верить в жизнь, верить в себя, но я должна признаться, что у меня все плоховато складывается, – со вздохом сказала Соланж Куртуа, хватая пирожное безе и несколько «Русских сигарет». – Скорее бы уже этот год кончился! И звезды нисколько мне не помогают. Для Весов прогноз очень неважный.

– А вы верите в астрологию? – спросила какая-то женщина. Эдмону Куртуа ее лицо было знакомо: муж ее перекупил стоматологический кабинет на углу улиц Пре и Гран-Паве. Говорили, что у него проблемы с клиентурой. Рука тяжелая, удаляет болезненно.

– Я верю в нее так, просто чтобы приятно время провести, – опять вздохнула Соланж Куртуа, – меня это занимает и иногда оказывается правдой… Поскольку Бога больше не существует, надо же найти смысл в жизни. Почему бы не астрология? Иногда звезды очень даже правильно предсказывают…

– Один раз из десяти, совершенно случайно! Чистой воды русская рулетка, только не такая опасная, – усмехнулся Рауль Пети, нотариус.

Про него говорили, что у него был рак простаты, и он ездил лечиться в Париж, чтобы в Сен-Шалане ничего не узнали. Опасная болезнь не вызывает у людей доверия, а нотариус должен быть надежным. Еще поговаривали, что он участвовал в сомнительных вечеринках, собирал коллекцию тонкого женского белья, обожал, когда ему делают больно и привязывают. «Каким из этих слухов следует верить?» – подумал Эдмон, жестом отказываясь от предложенных служанкой безе.

Соланж Куртуа пожала плечами и сказала, что один раз из десяти, – это уже неплохое совпадение. Бывают вот люди, с которыми ты живешь бок о бок, а совпадений никаких. Они не резонируют в ответ. Ab amicis honesta petamus[27].

– А вы, оказывается, из гуманитариев! – иронично улыбнулся Рауль Пети. – Любите древние языки?

– Я запросила солнечный гороскоп на следующий год, похоже, для меня он будет лучше, чем этот. Меня уверили, что начинается новый цикл. Моя жизнь изменится к лучшему. При условии, что я останусь в Сен-Шалане на свой день рождения, естественно!

– Соланж! – воскликнул Дюре. – Что ты будешь делать с этой новой энергией? На твоем месте, Эдмон, я бы забеспокоился!

Эдмон Куртуа улыбнулся. Он в этот момент как раз думал: «Я женился на глупой гусыне. Как я мог тридцать пять лет своей жизни провести в компании глупой гусыни? Она была в юности красива, и мне льстило, что я смог затащить ее в постель? Или я просто был благодарен ей, что с ее помощью мне удается забыть Леони? Мы никогда с ней не разговаривали по душам. Мы вообще разговаривали на разных языках. Однажды, помнится, я спросил ее: «А может, мы ошиблись…», имея в виду, что выбрали белый цвет для диванчиков в гостиной. Вместо ответа она начала рыдать и убежала в коридор. Бросилась на кровать в спальне, закрыв дверь на ключ. Я слышал, как она сбросила туфли, слышал, как скрипнули рессоры матраса. Потом, за столом, я попытался объясниться: «Я имел в виду диваны в гостиной! Она ответила: «Я не хочу больше об этом говорить». И передала мне салат из цикория, начав беседу о том, что «Хьюман Райтс Вотч» осуществляет титанические усилия по защите прав человека».

Элиза Дюре встала из-за стола. Остальные потянулись за ней. У нового дантиста зубы были желтые, но жена нотариуса все равно стала спрашивать его, сколько раз в день необходимо чистить зубы.

Мужчины расположились в углу гостиной, а женщины расселись на диваны, налив себе кофе или заварив пакетик с чаем.

– Эдмон, – сказал Бернар Дюре, – у меня есть бутылка старого Бургундского, отличного цвета и аромата, оно щиплет горло и оставляет волшебное послевкусие, хочешь попробовать?

Он протянул ему бокал, глаза его были довольные и лукавые.

– Ты, похоже, как-то даже повеселел, Бернар?

– Да, дела идут получше, прямо скажем, получше…

Эдмон торжественно приложился губами к заслуженному напитку.

Бернар Дюре с напряжением ожидал его вердикта.

Эдмон Куртуа прикрыл глаза и пробормотал: «Волшебно, волшебно!»

И тут на гребне волны Бернар Дюре не выдержал, и у него вырвалось:

– Порядок! У меня все получается, Эдмон! Все получается! Я разрулил всю историю! Стелла тут ко мне приходила. Она принесла мне огромное досье компромата на Рэя Валенти. Я уничтожу его! Я уже организовал первую утечку информации, и началась буча! Я действовал через мужа моей домработницы! А у меня еще в запасе много подобного!

Эдмон Куртуа вымученно улыбнулся:

– Даю тебе свое благословение и можешь рассчитывать на мою поддержку.

– Ты правильно сделал, что тряханул меня тогда в больнице?

– Тебе нужны союзники. Если я тебе понадоблюсь, дай знать…

– Я знаю, что могу на тебя рассчитывать.

– У тебя может быть поддержка в прессе. У Жюли, моей дочки, есть подруга, которая работает в «Свободной Республике». Ее зовут Мари Дельмонт. Я дам тебе ее координаты.

– Ох, давай, конечно!

Эдмон Куртуа сделал вид, что сосредоточен на напитке и полузакрыл глаза, скрывая свое разочарование. Стелла предпочла довериться Дюре. Она по-прежнему мне не доверяет? Дюре показался ей более шикарным? Добрый доктор посимпатичней, чем грубый торговец железом? Эти мысли возникали помимо его воли. Старый комплекс некрасивого толстого подростка, опекаемого матерью, теткой и бабушкой, вновь возник в его душе. Он медленно, как старый крокодил, открыл глаза, посмотрел на Дюре, возбужденного, трепещущего от собственной неожиданной отваги. Спросил себя: «А не сдастся ли он при первых признаках опасности? Смелыми так просто в один день не становятся, для этого нужно тренироваться. Когда у тебя есть оружие – это еще не все, нужно еще уметь им пользоваться».


П.Р.О.С.Т.И.

Эти буквы расцветут на последнем полотне ее лоскутной картины.

«Прости» в виде языков пламени.

Просить прощения, – это означает уступать свое место другому человеку. Давать ему право на существование.

Рэй тоже должен попросить прощения. Иначе она его прихлопнет, как муху.

П.Р.О.С.Т.И.

И она изобразит это еще на многих картинах.

На них будет маленькая Стелла, скорчившаяся на кровати в комнате.

Будет стол на кухне и мать с опущенными долу глазами.

Будет взрослая Стелла с пальцем на спусковом крючке карабина.

Venga, muchacha, venga! Eres la major! Eres fantastica![28]

На картинах будет мужчина, который по ночам кидает ножи в живот лежащим маленьким девочкам. Он будет обезглавлен. А голова его будет лежать на блюде, как голова Иоанна Крестителя на полотне Караваджо. В детстве она наслаждалась, разглядывая репродукцию этой картины в своем иллюстрированном словаре. Целовала глянцевую бумагу. Лизала ее, чувствуя вкус крови на губах.

П.Р.О.С.Т.И.

Это было прекрасно, потрясающе, мощно. В этом была вся программа действий. Это зажгло в ней огонь.


А новая сестра?

Нет, ее не будет на картине.

Не нужна Стелле ни сестра, ни семья.

Но она должна встретиться с ней, чтобы предъявить доказательства. Теперь есть бумаги, доказывающие ее правоту. Подпись под письмом – кстати, это здорово! – Люсьен Рильке. И Половинка Черешенки тоже отправится в путь.

Они отправятся в Париж втроем в грузовике, Половинка Черешенки, Люсьен Рильке и она за рулем. Поедут посмотреть на Эйфелеву башню.

И на Жозефину Кортес.

Она не собиралась воровать у нее отца.

Она вообще не нуждалась в отце. Не нуждалась в картинке, которую можно прикнопить к стене в комнате. Она не верила в картинки. В замечательных отцов, которых смерть делает героями, покрывая ореолом славы.

Она сама себя покроет ореолом славы.

Как короной.

Сама, без посторонней помощи.


В четверг вечером в мастерской Стелла показала свою работу Мари Дельмонт, которая поправила очки и долго, внимательно рассматривала историю в цветных квадратиках. Высокий хвост подрагивал, щекоча ей щеку. Наконец она выпрямилась и сказала:

– Впечатляет. А ты давно над ней работаешь?

– Да, это долгая история, – загадочно ответила Стелла.

Мари кинула взгляд на свое лоскутное покрывало, работа над которым что-то не двигалась, и вздохнула. Время течет сквозь пальцы. Газета! Только газета! Она пожирает меня, словно людоед.

И потом вдруг она сообщила, повернувшись к Жюли:

– Твой отец приходил ко мне в редакцию. С Дюре. Они принесли мне здоровенное досье на Рэя Валенти…

Она повернулась к Стелле:

– Похоже, он больше не твой отец! Такие вот слухи ходят по городу.

– Он никогда им и не был!

– И что у него рыльце в пушку!

– Да там целая пуховая подушка! А вы сможете в газете что-то с этим сделать?

– Я показала ее главному редактору. Он не то чтобы самый смелый человек в мире, но я думаю, что Дюре с Куртуа его разогрели, они сказали, что, если он с этим ничего не сделает, они пойдут в другую газету. Посолидней. В парижскую, к примеру. И тогда взаправду поднимется шум!

– Так что скорее всего он решится…

– Я надеюсь.

– Ты будешь держать нас в курсе дела? – спросила Жюли.

– Ну конечно!

– Я бы с удовольствием зашла к тебе и посмотрела, как ты работаешь. Это меня действительно интересует. – сказала Стелла.

– Я выберу спокойный вечерок и позвоню тебе, и тогда ты подойдешь, ладно?


Жозефина и Стелла договорились встретиться у подножия Эйфелевой башни. У северной стороны. А хотите знать почему? Может быть, потому, что Стелла никогда не была в Париже.

А вот и нет, была.


Два раза, вместе с классом.

Первый раз они приехали, чтобы посетить парижский музыкоград. Скукотища. В другой раз, чтобы поглазеть на витрины шикарных магазинов на Елисейских полях. Тоже скукотища. Слишком много народу, слишком шумно, слишком много Пер-Ноэлей в красных тулупах. Наталкиваешься на них каждые десять метров. Бороды у них засаленные, тулупчики с чужого плеча. Прохожие их толкали, наступали на ноги. От них пахло потом и дешевым одеколоном.

Но Эйфелевой башни в программе не было. Ей это ужасно не понравилось. А на следующую поездку ей не удалось записаться. Рэй не дал денег, разозлившись, что она его укусила. Откусила ему кусок уха. Естественно, в планы этого путешествия Эйфелева башня входила.


В Париже Эйфелеву башню издалека видно, не обязательно смотреть на карту города, чтобы ее найти. Достаточно пройтись – руки в карманы, нос по ветру.

Стелла приехала рано утром, припарковала грузовик на проспекте Сюффрен. Перед итальянским ресторанчиком. Заказала пиццу «Четыре сезона», отдала двадцать евро, ужасно возмутилась таким ценам. Официант поглядел на нее свысока: «А что вы хотели, дамочка, вы платите за место, за солнце, за Эйфелеву башню: «Если вы хотели сэкономить, то выбрали не тот район! Это надо на бульвар Барбес ехать». – «А где это? – спросила она, чтобы его уколоть. Потому что я скорее помчусь туда обедать!» – «Это на другом конце города отсюда. Игра не стоит свеч!» Она расплатилась и попросила, чтобы он отдал ей сдачи.

На чаевые он может не рассчитывать!

– Гроши, сущие гроши! – рассмеялся он, отсчитывая ей монетки.

– У себя дома я живу три дня на стоимость вашей пиццы. И кормлю на эту сумму собак, ослов, кур, уток…

Он искренне рассмеялся.

– …сына, поросенка и попугая!

– А вы впервые приехали в Париж? Вы были на Монмартре? Видели Сакре-Кер? Это того стоит, уверяю вас.

– Нет. Я не знаю и пока не готова узнать. Или тогда мне надо приезжать со своими бутербродами, термосом и спать в грузовике.

– Ох, вы смешная такая, сил нет!

Он хлопнул себя по ляжкам, помотал головой.

– Слушайте, давайте я вас кофе угощу! – сказал он вдруг.

– Серьезно? – недоверчиво спросила она.

– Да-да, совершенно бесплатно.

– Ох, ну спасибо… А так он сколько стоит?

– Четыре евро двадцать…

Она издала сдавленный крик, и он ушел, повторяя: «Уморительная особа! Просто неподражаема!»


Когда она позвонила, Жозефина Кортес сказала:

– Здравствуйте… это кто говорит? Алло? Алло?

А Стелла не могла произнести ни слова.

У нее перехватило горло. Она услышала нежный, чистый голос Жозефины Кортес, подождала несколько секунд и прошептала едва слышно: «Это я, это…»

Ей даже не надо было говорить ничего, кроме этого. Жозефина Кортес тут же подхватила:

– Как хорошо, что вы позвонили. А то я потеряла ваш телефон…

– Вы имеете в виду, что вы стерли его?

Жозефина Кортес растерянно кашлянула.

– Я думаю, что так же поступила бы, будь я на вашем месте, – сказала Стелла.

– Новость была для меня уж больно неожиданная. Я не была к ней готова. Мне понадобилось время.

– Я вас понимаю, я слишком резко обрушилась на вас.

Они обе рассмеялись, это как-то разрядило атмосферу.

– Вы знаете, – сказала Стелла, – теперь у меня есть все доказательства, о которых вы спрашивали…

– О, я не должна была…

– Нет, вы были правы. Мало ли кто что станет утверждать…

– Да, но…

– Вы были совершенно правы.

Они договорились о дне и часе, о месте – возле Эйфелевой башни на северной стороне. Они уже собирались прощаться, как вдруг Жозефина воскликнула:

– А как мы узнаем друг друга?

Стелла засмеялась:

– Я ходила на ваши лекции, вы разве не помните? И кроме этого, на задней обложке каждой книги есть ваша фотография.

– Ах ну да, точно…

– А меня просто узнать. Я – высокая блондинка с ирокезом на голове, в больших мужских ботинках и оранжевом комбинезоне.


Она шагала к северной стороне Эйфелевой башни. И вот заметила возле продавца, торгующего пластмассовыми флуоресцентными макетами Эйфелевой башни, ту самую женщину, которая читала лекции в большой аудитории Лионского университета. Ту, которая рассказывала про двойное отрицание, про первопечатников, про стилусы. Она смотрела на нее, изучала ее лицо: тонкий нос, четкие линии губ, каштановые волосы, густая челка. Тонкие, длинные ноги. Вид какой-то одновременно серьезный и легкомысленный. Вид ее предвещал хорошее. Она подошла, спросила: «Это вы, очевидно?»

Жозефина Кортес удивленно раскрыла глаза:

– Вы сразу меня узнали! Не сомневались ни секунды.

– Это все из-за вашего носа. У нас похожие носы. Прямой-прямой, тонкий-тонкий, простой, без претензий, и ноздри небольшие, скромные. И еще такая загогулина на правой ноздре. Как будто ямочка. Издали он похож на все носы в мире, а вблизи оказывается, что он уникален.

– Может быть, пойдем прогуляемся? Здесь очень много народу.

– Я никогда так близко не видела Эйфелеву башню! – воскликнула Стелла.

– А вы какой ее представляли?

– Ну, я думала она поменьше, не такая высокая. Она, конечно, внушительно выглядит!

– Мы могли бы пойти погулять на Марсово поле… А вы как приехали?

– На своем грузовике. Это мой рабочий инструмент. Я работаю на фабрике по приему металлолома…

– А…

Она произнесла это «а» с вопросительной интонацией, с любопытством в голосе. Словно подначивала ее: расскажите, мне интересно.

– Мне нравится моя работа. Много двигаешься, работаешь на свежем воздухе, видишь самых разных людей. Я бы не могла работать в офисе. Не выношу сидеть в закрытом пространстве.

Жозефина сжала руки и произнесла мечтательно:

– А я люблю книги, библиотеки, спокойствие, которое там царит. Слышно, как переворачиваются страницы. – Потом она осеклась и спросила, покраснев: – Ваша мама рассказывала вам о моем отце?

– Да. Немного. И, кстати, благодаря вашей книге…

– А..?

– Там в конце благодарности. Вы написали о нем, о дне его смерти. Если бы не это, вряд ли она мне когда-нибудь рассказала…

– Да, непросто в таком признаться… и особенно дочери!

Навстречу им шла группа китайцев. Они следовали за женщиной, которая высоко вздымала красный зонтик и тараторила какую-то ерунду, предназначенную для туристов.

– Он сумел сделать ее счастливой. Я думаю, что это были единственные моменты счастья, которые были у нее в жизни. Два месяца настоящего счастья, это не так уж много.

– Вы не обязаны мне рассказывать…

– То есть вы считаете, что для меня странно говорить о любовнике моей матери.

– А для меня – о любовнице моего отца!

Они растерянно переглянулись, одновременно усмехнулись, и стало как-то легче. Стелла стояла при этом так, чтобы не выпускать из обозрения Эйфелеву башню.

– А хотите, присядем? – предложила Жозефина. – Так вы сможете разговаривать со мной и смотреть на нее одновременно…

– Это вас раздражает?

– Ни в коем случае!

Стелла плюхнулась на траву, вытянула длинные ноги, выгнула спину. Жозефина последовала за ней, вытянула ноги рядом.

– Ну тем не менее они великие люди, конечно, – сказала Стелла. – Они знали, на что шли…

– Отцу было сорок лет…

– А моей матери двадцать семь. Но она немного видела за эти годы… Ну я имею в виду, у нее было мало опыта.

Стелла достала из сумки Половинку Черешенки, письмо Люсьена Плиссонье, карточку с текстом, подписанную Люсьен Рильке. Протянула их Жозефине.

– Письмо… Я вообще-то не хотела его читать. Он, похоже, говорит в нем о вас.

– Папа был такой хороший… – всхлипнула Жозефина. – Видите… У меня уже глаза на мокром месте.

– Я пойду посмотрю